Борис Вадимович Соколов

Атаманщина

© Соколов Б.В., 2017

© ООО «Издательство «Вече», 2017

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2020

Сайт издательства www.veche.ru

Что такое атаманщина? Как отмечает украинский исследователь Виктор Савченко, в годы Гражданской войны на территории бывшей Российской империи «Атаманщина трактовалась как подмена старой законодательной системы самовластием милитаристского местного управления. Крестьяне самовластно захватывали земли и усадьбы, не обращая внимания на устаревший закон. Они считали, что закон ушел вместе с его носителями – дворянско-интеллигентской «кастой», и им требовалось новое право». Атаманы олицетворяли для крестьян это новое право – право силы.

Атаманы порой присоединялись к тем или иным правительствам – большевистскому, различным белым правительствам или правительству Украинской Народной Республики, но выполняли их приказы только тогда, когда считали это для себя выгодным. И, как правило, такое подчинение длилось считаные недели или месяцы, после чего атаманы или меняли фронт, или действовали сами по себе.

Атаман пользовался безоговорочным доверием своего войска, будь то банда в 20–30 сабель (как правило, атаманы возглавляли конные отряды) или повстанческая армия в несколько десятков тысяч человек. Особенностью российской Гражданской войны, как и многих других гражданских войн, показывает, что в них особую роль играют военные вожди, которые нередко становятся вождями политическими. Так, например, «начальник польского государства» Юзеф Пилсудский лично возглавил Срединный фронт, наносивший главный удар в битве за Варшаву. А в Красной Армии на тот фронт, который наносил в данный момент решающий удар, обычно прибывал поезд председателя Реввоенсовета Льва Троцкого, наркома по военным и морским делам и фактического главнокомандующего. Атаманы в чем-то копировали эти образцы революционных вождей, но, в отличие от них, либо вовсе не имели политических программ, либо имели такие программы, которые в конкретных условиях 1917–1922 годов являлись утопическими и не могли быть претворены в жизнь.

Следует подчеркнуть, что в казачьих войсках Российской империи предводители войска тоже назывались атаманами, равно как и начальники станиц, поселков и т. п. Однако это были чисто административные должности, ничего общего с атаманщиной как таковой не имевшие. До Февральской революции войсковых атаманов назначали, потом стали выбирать. В годы Гражданской войны, в частности, атаманами Донского казачьего войска побывали генералы А.М. Каледин, П.Н. Краснов, А.М. Богаевский, Кубанского войска – генералы А.П. Филимонов, Н.М. Успенский, Н.А. Букретов, Оренбургского – генерал А.И. Дутов и т. д. Но, за редким исключением, казачьи атаманы никакого отношения к атаманщине не имели, а подчинялись тем белым правительствам, которые распространяли свою власть на территории соответствующих казачьих войск. Кроме того, войсковые атаманы осуществляли административную власть на территории своего войска, но, как правило, не командовали соответствующими казачьими армиями. А объединение в одних руках военной и гражданской власти – одна из важнейших черт атаманщины. Здесь заметным исключением был войсковой атаман Забайкальского казачьего войска генерал Григорий Михайлович Семенов, который лишь очень условно признавал (или не признавал вовсе) верховенство над собой тех или иных белых правительств и проводил самостоятельную политическую и военную линию. Поэтому он является одним из героев нашей книги.

Семенов, Унгерн, Калмыков, Анненков и другие белые атаманы чувствовали себя удельными князьками на подконтрольных им территориях, самочинно творили суд и расправу на подвластных территориях, только восстанавливая население против белых. На фронт же, проходивший в Поволжье и на Урале, атаманы войск не давали, нерасчетливо живя одним днем и наивно надеясь, что Красная Армия до их мест не доберется. Как выразился один посетитель одного интернет-форума по военной истории, «фронт проходил несколько западнее Перми и Уфы, и далее на юг к Оренбургу и Уральску. Тыл находился в Чите, где Семенов с Унгерном груши околачивали, а своему главкому, то есть Колчаку, ни одного штыка не послали. Посему Романа Федоровича (Унгерна. – Б. С.) следует считать не лидером белого движения, а его откровенным саботажником и вредителем».

Также в Украинской Народной Республике (УНР) существовала должность «головного атамана» (главного атамана), объединявшая верховную военную и гражданскую власть. Эта должность является аналогом «начальника государства» в тогдашней Польше. «Головным атаманом» был только один человек – С.В. Петлюра. Точно так же «начальник государства» был только один – Юзеф Пилсудский. Однако поскольку в данном случае речь идет не об атаманах, а о лидерах национальных государств, поэтому к атаманщине они не относятся, несмотря на соединение в одних руках гражданской и военной власти. Тем более что власть того же Пилсудского была сильно ограничена польским парламентом (сеймом), а Петлюра так и не создал дееспособного государственного аппарата.

На стороне большевиков в ходе революции и Гражданской войны выступали неквалифицированные рабочие, рабочие низкой и средней квалификации, городские низы и радикальная часть интеллигенции, в общей сложности – не менее 30 % населения Российской империи. Не говоря уже об интернационалистах, выступавших на стороне большевиков, – латышах, венграх, немцах, китайцах и др. Все эти группы, в отличие от основной массы крестьянства, не были привязаны к земле и вообще к регионам своего рождения и обитания. Их без особого труда можно было перебрасывать в любую губернию как для того, чтобы сражаться с белыми, так и для того, чтобы драться с отрядами «зеленых» и подавлять крестьянские восстания. Крестьянскую массу также пытались использовать в своих интересах анархисты, наиболее ярким представителем которых был Нестор Махно. Однако по природе анархистской идеологии анархистские крестьянские движения могли иметь только локальный характер и, хотя наносили чувствительные поражения и красным, и белым, но не могли выступать в качестве реальной альтернативы и тем и другим. А политика военного коммунизма, стержнем которой была продразверстка, люто ненавидимая крестьянами и провоцировавшая основную массу крестьянских восстаний, не кажется такой уж иррациональной, каковой ее считают многие исследователи. Ведь она создавала перераспределение продовольственных ресурсов в пользу тех социальных групп, которые поддерживали большевиков, и тем обеспечила им победу в Гражданской войне. Другое дело, что после завершения Гражданской войны отмена военного коммунизма стала неизбежной, и крестьянские восстания ускорили этот процесс. Однако нэп выбил почву из-под крестьянского недовольства Советской властью и лишил социальной базы многочисленных крестьянских вождей.

Атаманы встречались не только среди «вольного крестьянства», не желавшего признавать ничьей власти, кроме своей собственной. Атаманы были и у белых, и у красных. Мы попытаемся исследовать явление атаманщины на примерах биографий нескольких видных атаманов Гражданской войны.

Красные атаманы

Борис Мокеевич Думенко

Борис Мокеевич Думенко, иногородний, как и Буденный, в Первую мировую служил в конно-артиллерийском полку, дослужился до чина вахмистра, имел полный бант – четыре солдатских Георгия. Потом, уже в Гражданскую, Думенко сам себя произвел в есаулы и ходил в мундире с золотыми погонами, пока партизаны не потребовали их снять. С тех пор Думенко выдавал себя за ротмистра, что было чистой ложью, зато делало его еще более подозрительным в глазах большевистских комиссаров, которых Борис Мокеевич, как и евреев, не жаловал.

В октябре 1918-го из партизанских отрядов на Дону была сформирована 1-я Донская Советская стрелковая дивизия. 1-м социалистическим кавалерийским полком в ней командовал Думенко, а Буденный оставался у него заместителем. Полк был развернут в Сводную кавдивизию, где Буденный стал начальником штаба при начдиве Думенко. 10 января 1919 года, когда Думенко заболел тифом, Буденный повел Особую кавалерийскую дивизию по вражеским тылам. Это рейд послужил началом буденновской славе. За этот рейд Думенко и Буденный были удостоены орденов Красного Знамени. А Думенко 25 мая 1919 г. был тяжело ранен в грудь в бою у реки Сал и на несколько месяцев попал в госпиталь. Командование вместо него принял Буденный.

У Думенко было пробито легкое. Комдив в тяжелом состоянии эвакуирован в Саратов, где профессор Сергей Иванович Спасокукоцкий сделал ему несколько операций. В июле, после выписки из госпиталя, Думенко поспешил вернуться на фронт, хотя Спасокукоцкий думал, что для реабилитации потребуется два года.

14 сентября Думенко был назначен командиром вновь сформированного Конно-сводного корпуса (в составе 1-й партизанской, 2-й Горской и 3-й Донской кавалерийских бригад), в который были сведены части армейской конницы. Корпус Думенко сыграл важную роль при занятии Донской области и захватил Новочеркасск 7 января 1920 года.

Сводка штаба белой Донской армии от 7/20 марта сообщала, что в дивизии Думенко «Настроение… отличное. Думенковцы рассказывают, что казаки моментально им сдаются. Это действительно так. Думенко отпускает сдавшихся казаков с пропуском впредь до мобилизации. Думенковцев волнует вопрос, есть ли среди белых кубанские казаки? Вот их очень боятся. Победы дают боевой настрой, но, тем не менее, все устали и хотят мира. В некоторых частях говорят, что дерутся «за жидов», надо объединиться с казаками и выгнать из России «жидов» и коммунистов. Дойдя до родных мест, красные, как правило, разбегаются, но у Думенко этого нет». А в одной из следующих сводок говорилось, что Думенко прямо говорит, что никому не подчиняется, и делает, что хочет».

Белоказачий офицер И. Савченко в мемуарах, написанных в эмиграции в 1921 году, по горячим следам событий, утверждал, что Думенко действительно собирался перейти к белым, ссылаясь на разговоры среди красных командиров и комиссаров, которые он слышал во время своей короткой службы в Красной Армии: «Думенко определенно мечтал о переходе на сторону белых. Целый ряд свидетельских показаний устанавливают, что Думенко вел секретные переговоры с генералом Сидориным. На суде фигурировали телеграфные ленты разговоров между Думенко и Сидориным. Думенко хотел сразу же сдаться со своим корпусом на Маныче, Сидорин же предлагал повременить и говорил, что надо эту сдачу обставить так, чтобы одним ударом разгромить его и Буденного. В феврале они должны были как раз сомкнуться на Маныче, и Сидорину хотелось, чтобы Думенко не просто сдался, но поставил бы и Буденного в безвыходное положение. Если бы план Сидорина удался, вся картина на фронте была бы совершенно иной… Все наше спасение было в коннице. Разгром конницы был бы нашим разгромом… – говорил комиссар кавалерии фронта».

Савченко: «О думенковском «предательстве» я знал кое-что. Моя дивизия все время дралась с ним зимою 1919 года на Маныче. Уже тогда у нас были слухи, что Думенко не прочь сдаться нам со своим лихим конным корпусом. В хуторе Веселом я видел записку, написанную рукою Думенки. Адресовалась она на имя начальника 4-й Донской дивизии, генерала Калинина. Думенко под напором наших частей оставил хутор Веселый, и в доме, где он квартировал, он оставил записку, приказав казаку, хозяину дома, передать записку генералу Калинину. Казак исполнил поручение Думенки. Записка гласила: «Ухожу. Не хочу драться с казаками. Может, скоро свидимся». Подписи не было. Но казак, передававший записку, говорил, что писал ее сам Думенко, и писал при нем. Подписи же не поставил, видимо, из предосторожности… На хуторе Жеребковом мы узнали от местных казаков, что Думенко расстрелял, здесь же на хуторе, своего комиссара за то, что тот стал вмешиваться в оперативные распоряжения Думенки. Казаки говорили, что комиссар требовал контратаки против нас, Думенко не соглашался, говоря, что он будет отступать, пока не соединится с конницей Буденного, который идет к нему, якобы на подмогу. Через несколько дней в бою он расстрелял другого своего комиссара… Вероятнее всего, что план сдачи, если он и был у Думенки, был его личной затеей. В думенковские полки эта идея не проникла…»

По утверждению бывшего начальника штаба Донской армии генерала Анатолия Киприановича Кельчевского, по показаниям пленных, в отношении дисциплины и внутреннего порядка в частях Думенко действовало правило: «Все возможно, но за неисполнение приказаний Думенко – смертная казнь». Думенко также очень не любил комиссаров, которые, по его выражению, «только сидят в тылу и пишут приказы», и требовал от комиссаров быть на линии фронта. Тем не менее в январе 1920 года Думенко вступил в партию большевиков.

Белые отзывались о Думенко весьма уважительно. Так, генерал Анатолий Леонидович Носович, прежде служивший у красных, писал: «Думенко – бывший вахмистр эскадрона, состоявший всю кампанию (Первой мировой войны. – Б. С.) на этой должности в одном из кавалерийских полков. Резкий, требовательный в своих отношениях к солдатам в старое время, он остался таковым и теперь. Но как человеку своей среды, красноармейцы, весьма требовательные в манере обращаться с ними к своему начальству из бывших офицеров, совершенно легко и безобидно для своего самолюбия сносили грубости, резкости и, зачастую, привычные для Думенко – старого вахмистра – основательные зуботычины, которыми Думенко не только преисправно наделял простых рядовых бойцов, но отечески благословлял и свой командный состав (в этом он ничем не отличался от того же Буденного. – Б. С.).

Приходилось «красному Стюарду» (имеется в виду знаменитый кавалерийский генерал «южан» во время гражданской войны в США. – Б. С.) выступать и на митингах, а также на различных совещаниях, тут его положение было не из блестящих, ибо даром слова природа его более, чем обездолила…

«Так что, товарищи, я теперь полагаю, что если защита, то пусть значит, будем защищаться. А потому, что прикажут, надо сделать…»

Вот, кстати, образец его красноречия. Но в этом же образце есть резкое указание на старую привычку к повиновению, к сознанию того, что в военном деле необходимо идти к одной общей цели, которую кто-то намечает, которую кто-то приказывает выполнять. Этот конец его короткой безыскусственной речи: «ежели прикажут, надо сделать» как нельзя лучше объясняет секрет его успехов.

Без сомнения, надо принять за правило, что только тот умеет повелевать, кто сам умеет или умел повиноваться. А это в старой службе Думенко было. Были у него, очевидно, настойчивость и характер, а кроме того было и вахмистерское знание лошади. Все это, вместе взятое, дало ему такой плюс, что при наличности у большевиков хорошего конского запаса, ибо будущие планы большевиков, конечно не могут обращать внимания на вопросы сохранения государственного коннозаводства, в его часть попадали очень хорошие лошади и притом, тем же путем, как и в полки дивизии Киквидзе, т. е. просто путем разграбления ценного заводского материала.

Кроме того, насколько мне известно, Думенко всегда умел настоять на необходимом для его части отдыхе, отнюдь им не злоупотребляя.

Думенко в среде большевистских вождей – далеко не заурядная личность, один из немногих самородных талантов, вышедших из среды простого народа, но, к глубокому сожалению, приложивших свои силы не к созиданию народного величия, а к его разрушению».

Пока Конармия Буденного не слишком успешно сражалась с белыми на Дону и Маныче, рядом с ней развертывались драматические события, связанные с судьбой бывшего начальника Буденного Бориса Думенко. В ночь с 23-го на 24 февраля 1920 года по приказу члена РВС Кавказского фронта И.Т. Смилги его арестовали вместе со штабом Сводного кавалерийского корпуса. Поводом послужило недавнее (2 февраля) убийство комиссара корпуса Микеладзе и других коммунистов, а также утверждения, будто Думенко склонял Буденного к совместному выступлению против большевиков. Думенко был судим трибуналом и расстрелян в Ростове 11 мая 1920 г. В основу приговора легли, как тогда говорили, «совесть судьи и революционное правосознание». 27 августа 1964 года приговор Ревтрибунала Республики от 5–6 мая 1920 года по делу Думенко и его товарищей был отменен, и дело было прекращено за отсутствием в действиях осужденных состава преступления. Но еще в 1967 году А.И. Микоян признавался писателю Юрию Трифонову: «Знаю, что два человека – Ворошилов и Буденный – против реабилитации. Это была вражда между военными… Это бывает часто… Они до сих пор не могут примириться».

Какие же улики были предъявлены Думенко на суде? Его обвиняли в том, что он публично надевал офицерские погоны. На этом настаивал Буденный, хотя отмечал при этом, что Борис Мокеевич, скорее всего, самозванец и офицером никогда не был. В белых газетах печатали: «Думенко в среде большевистских вождей – далеко не заурядная личность, один из немногих самородных талантов». Такая похвала со стороны врага могла быть при желании расценена трибуналом как попытка переманить комкора на сторону белых. Что касается самого убийства Микеладзе, то вначале было заявлено, что его застрелил сам Думенко, когда комиссар попытался пресечь дикую пьянку в штабе корпуса. Эта версия быстро рассыпалась – свидетелей не нашлось, к тому же убитый был другом Думенко и совсем недавно торжественно вручал ему партбилет. В итоге следствие пришло к выводу, что «военком Микеладзе был убит неизвестным ординарцем штаба конного корпуса, но подстрекателями и прямыми укрывателями убийцы являются комкор Думенко и его штаб». Еще до этого присланная РВС комиссия подвела итог: «Думенко и его штабные чины своей деятельностью спекулируют на животных инстинктах массы, пытаясь завоевать себе популярность и поддержку тем, что дают полную волю в поощрение грабежам, пьянству и насилию. Злейшими их врагами является каждый политработник, пытающийся превратить разнузданную и дикую массу в регулярную дисциплинированную и сознательную боевую единицу».

После суда над Думенко его адвокат Исай Израилевич Шик говорил одному своему знакомому, тоже адвокату: «Процесс я проиграл. Мне очень мешали Буденный и Ворошилов. Но еще неясно, чем все обернется: на тюремном дворе выступали красноармейцы за Думенко». Так что Семен Михайлович сыграл определенную роль в падении Думенко, хотя роль Смилги, Белобородова и Ворошилова в этом деле неизмеримо больше. По преданию, один из бывших бойцов-думенковцев сказал Буденному, когда он после ареста Думенко объезжал строй: «Ты, Сенька, не п…ди, а играй барыню!»

В газете «Советский Дон» 9 марта 1920 года было впервые сообщено об аресте Думенко и его товарищей. Там, в частности, говорилось: «Следственная комиссия, назначенная РВС армии для расследования обстоятельств, при которых произошло убийство и розыск виновников, пришла к заключению, что убийцы Микеладзе находятся в штабе Думенко. Помимо этого о деятельности Думенко и его штаба имелись сведения, которые требовали скорейшего вмешательства РВС армии, дабы предотвратить творившиеся в штабе безобразия. Пьянство и бандитизм были явлениями обычными и действовали разлагающе на весь корпус. Политическая работа в Корпусе почти не велась, так как тов. Думенко и его приближенные не признавали никаких комиссаров и представителей Советской власти, терроризировали различными угрозами. Во время нахождения корпуса в Новочеркасске пьянство и дебоши достигли небывалых размеров. Чины штаба устраивали оргии с женщинами, производили незаконные реквизиции и конфискации. Сам Думенко поощрял все эти безобразия и преступления, громко заявляя о своих симпатиях к батьке Махно. Все эти преступления и вызвали своевременное энергичное распоряжение РВС об аресте Думенко и его приспешников. Следствие по делу Думенко впредь до приезда представителя Ревтрибунала ведет член Реввоенсовета армии т. Белобородов».

С комкором разобрались быстро и жестоко. Дело Думенко стало первым компромиссом Буденного со своей совестью – ведь совсем недавно они вместе сражались с казаками Краснова в Сальском округе и под Царицыным. Здесь сыграли свою роль соперничество с Думенко, который когда-то был командиром Буденного, а главное – опасение, что попытка выгородить боевого товарища может и его самого подвести под трибунал. Недавно появились и более экзотические версии – например, статья полковника С. Коломнина в «Независимой газете» о том, как Думенко в бытность начальником Буденного велел прилюдно выпороть его в наказание за бесчинства его бойцов. В статье говорится: «Когда двое дюжих «думенковцев» срывали с Буденного рубаху и укладывали его для порки на лавку, он в ярости протестовал: «Да у меня полный Георгиевский бант, меня даже офицер при царе пальцем не мог тронуть, а ты меня, красного конника, плеткой?!» На что стоявший рядом Думенко, посмеявшись, ответил: «Да какой ты Георгиевский кавалер, Семен, фантиков себе на базаре навесил, а так настоящие казаки не делают». Хотя автор ссылается на воспоминания каких-то «ветеранов-первоконников», его история кажется вымышленной. Телесные наказания в Красной Армии были запрещены, а уж порка одного командира другим на глазах подчиненных выглядит и вовсе нереальной.

К слову сказать, сравнение Буденного и Думенко в целом говорит в пользу Семена Михайловича. Буденный смог до некоторой степени подчинить себе стихию масс и готов был подчиниться коммунистам, а Думенко не хотел подчиняться коммунистам и так и не смог обуздать стихию своих частей, практически не применял репрессий против насильников и мародеров. Семен Михайлович, быть может, в душе комиссаров и не жаловал, но на людях, даже в сильном подпитии, никогда не допускал брани в их адрес, а также антисемитских высказываний. От природы хитрый, Буденный давно уже понял, что с новой властью можно и нужно ладить. Власть же, в свою очередь, ценила его как единственного предводителя конной народной массы, на которого более или менее можно положиться.

Причина подобной толерантности лежит в том, что Буденный был стихийным государственником, а Миронов и Думенко – анархистами-народниками, шедшими на поводу у массы и пытавшимися стать «третьей силой» между красными и белыми. Потому Буденный и обрел потом важный статус символа государственного начала для крестьянских масс, еще при жизни превратившись в живую легенду. Он олицетворял собой крестьянство, принявшее Советскую власть. Позднее, когда по стране прокатилась насильственная коллективизация, которую Буденный не рискнул осудить, а наоборот, всецело поддержал, власть оценила, сколь удобную пропагандистскую фигуру она имеет. Буденновский имидж успешно эксплуатировался вплоть до первых месяцев Великой Отечественной войны. Затем, после перерыва, вызванного не слишком успешными действиями Семена Михайловича на фронте, наступило некоторое затишье, но в конце 1950-х годов, при Хрущеве, Буденный был торжественно возвращен в пантеон героев. Ему наконец присвоили звание Героя Советского Союза, массовым тиражом издали его мемуары. На старости лет бывший командарм Первой Конной, похоже, искренне уверовал, что является главным героем Гражданской войны. И старался устранить конкурентов, теперь уже – из памяти народа.

Таких конкурентов он видел прежде всего в лице Миронова и Думенко. Даже после реабилитации Думенко Ворошилов и Буденный сохранили прежнее мнение о нем, равно как и о реабилитированном еще раньше Миронове. 10 января 1966 года Буденный направил Ворошилову информационный материал в 90 машинописных страниц, озаглавленный «О реабилитации и восхвалении в периодической печати Миронова Ф.К. и Думенко». О Миронове в этом примечательном документе, подготовленном буденновскими порученцами, говорилось, в частности, следующее: «На организованном им 22 августа митинге в Саранске Миронов заявил, что «коммунисты губят Россию, разложили армию и потому нужно нам, казакам, идти сейчас на фронт, разбить Деникина, а потом повернуть штыки на Москву, чтобы сбросить долой Совет Народных Комиссаров и установить настоящую Советскую власть». В приказе по Донскому корпусу, подписанному Мироновым, говорилось, что причины поражения Красной Армии объясняются «сплошными злостными деяниями господствующей партии, партии коммунистов, восстановивших против себя общее негодование и недовольство трудящихся масс», и, «чтобы спасти революционные завоевания, остается один-единственный путь: свалить партию коммунистов. Долой единоличное самодержавие и бюрократизм комиссаров и коммунистов» (РГВА. Ф. 103с/246. Оп. 1. Д. 1. Л. 7—17).

В информационном материале также утверждалось, что в процессе подготовки реабилитации «в архивах копировались все документы, которые хотя бы в какой-то мере характеризовали Миронова положительно, и обходили материалы, характеризующие его с отрицательной стороны». Далее говорилось: «В своем ультимативном письме В.И. Ленину Миронов назвал «всю деятельность Коммунистической партии направленной на истребление казачества вообще» и требовал соглашения с эсерами и меньшевиками. Владимир Ильич дал тогда указание о непременной поимке Миронова и привлечении его к ответственности. При этом Ленин подчеркивал, что «наряду с полным уничтожением банд Мамонтова поимка Миронова имеет большое, громадное (подчеркнуто В.И. Лениным) значение» (Ленинский сборник, XXXIV. С. 209).

О Борисе Думенко в той же справке говорилось: «Однако в архивных материалах имеются свидетельства того, что Думенко потворствовал грабежам и казачьим реквизициям, а также много присваивал себе конфискованные ценности. На этой почве у него возникли конфликты с политработниками, которых Думенко ругал при бойцах, настраивая бойцов против политкомов. Так, в донесении ВРИД военкома Сводной кавдивизии С. Питашко от 29.12.1918 г. говорится, что «разъяренные поджигательской речью Думенко бойцы готовы были расправиться с политкомами, но это насилие предупредил пом. комдива т. Буденный» (ЦГАОР. Ф. 192. Оп. 2. Д. 101. Л. 30).

14 марта 1919 года политический комиссар отдельной кавалерийской дивизии В. Новицкий докладывал Реввоенсовету 10-й армии:

«За несколько дней, когда Думенко вступил в исполнение своих обязанностей начдива, дивизия стала неузнаваемой, начались грабежи по всему пути следования. Причина их – начдив: он дал право чеченцам забирать все ценное, как то: золото, серебро и другие более ценные вещи. Об этом, конечно, весь состав дивизии знает, начиная от начштаба и кончая красноармейцами включительно. И такой поступок разлагающе действует на окружающих. У начдива 5 подвод, в том числе 2 экипажа, груженных разными вещами, конечно, реквизированными… В последнее объяснение, которое было между мной и начдивом, он заявил, что всех политкомов дивизии арестует и расстреляет. На заданный мною вопрос: «желает ли он признавать за политкомами те директивы, которые даны Реввоенсоветом армии?», начдив самым категорическим образом заявил, что «не признает» (ЦГАСА. Ф. 193. Оп. 1. Д. 34. Л. 21, 22).

В условиях отсутствия регулярного централизованного снабжения и постоянных материальных недостатков, бойцы легко поддавались соблазну пограбить и почитали тех, кто этого не пресекал. Против грабежей и мародерства боролись политработники, ущемляя партизанское своеволие Думенко, поэтому он их и невзлюбил.

Показательно, что, когда 24 марта Думенко был назначен помощником начальника штаба 10-й армии по кавалерийской части, он, опасаясь наказания за потворство грабежам и унижение политических комиссаров, около месяца отсиживался в Большой Мартыновке и на станции Куберле. Сообщая, что в Царицыне его могут арестовать, Думенко обращался за защитой к С.М. Буденному, Г.К. Шевкоплясову и Д.П. Жлобе (Протокол собрания командиров и бойцов 4-й кав. дивизии от 18 апреля 1919 г.; из личного архива С.М. Буденного) … Недовольный коммунистами, он ругал и Советскую власть, которую, как он выражался, «захватили коммунисты и жиды»…

Военком Ермаков в докладной записке сообщает, что 15–20 сентября 1919 года он и помощник политкома Тубольцев были приглашены в штакор (штаб корпуса – Б. С.):

«С нашим прибытием т. Думенко попросил всех присутствовавших удалиться, мотивируя, что состоится секретное заседание по всем делам. Оставшись втроем наедине, Думенко сказал, что мы известны ему с 1918 года как старые опытные террористы и наше присутствие при нем он считает необходимым.

«Я много сделал для революции, – продолжал Думенко, – но все-таки не получил еще должного мне доверия от Центра и созданного мною корпуса. Я вижу себя приниженным всякой сволочью, подразумевая представителей поарма 10 и др., и необходимо эту сволочь уничтожить, так как она стоит на моем пути».

Считаю нужным заметить, что Думенко не знал, что я коммунист, а на тов. Тубольцева он не обращал внимания, считая его анархистом. «Ко мне, – говорил Думенко, – прибыли два типа, следят за моими действиями, и были случаи аннулировали некоторые мои распоряжения».

Думенко приказал терроризировать этих двух представителей, но фамилий их не назвал, поскольку я заявил ему протест».

Далее тов. Ермаков пишет:

«От Думенко всегда можно было слышать, что Советская власть скоро погибнет, что Россия продана подлым жидам, которые продали исстрадавшуюся Россию.

В октябре месяце 1919 г. при движении корпуса в районе Серебряково частями корпуса усилились бесчинства, а когда политкомы об этом доносили, Думенко устраивал им разнос и приказывал их убрать» (ЦГАОР. Ф. 1005. Оп. 6. Д. 486-б. Л. 183–184).

Военком 2-го Донполка 3-й бригады Сводного конного корпуса Веремеенко Тимофей Лаврентьевич доносил: «В селе старая Криуша Калачевского уезда, я с комбригом Трехсвятковым зашел в 10.00 в штаб корпуса и остановился у двери. В штабе корпуса сидели Думенко, Абрамов, Блехерт, начальник штаба 2-й горской бригады Дронов и другие. Думенко высмеивал жидов, т. е. евреев, говорил, что жиды-комиссары забрали страну в руки и готовят красных офицеров-жидов. От этой дряни, – говорил он, – ничего доброго не получишь. Я этих офицеров-торговцев знаю, пусть их выстроят хоть 200 человек, всех перебью» (ЦГАОР. Ф. 1005. Оп. 6. Д. 486-б. Л. 187).

Бывший комиссар корпуса Думенко Сергей Петрович Ананьев, раненный в бою выстрелом в спину, писал во время следствия по делу Думенко: «Думенко – мелкобуржуазный выродок с большим самолюбием и мелким тщеславием. Политически не воспитан, правильного понятия о советской власти не имеет и больше склонен к идеологии народничества (эсерства). Политические учреждения и коммунистическую партию не признавал и всячески их поносил. Мелкое тщеславие составило у него представление о самом себе как о необычайно великом герое и полководце, что давало ему возможность выражаться: «Захочу – сниму весь фронт до самой Москвы». Наши последние успехи в Донской области его окрылили, он стал себя мнить чуть ли не Наполеоном. Говорил, что он не признает коммунистов, поносил их и признает только РВСР (Реввоенсовет Республики. – Б. С.)» (Там же. Л. 416).

Действительно, к январю 1920 года поведение Думенко было вызывающим и дерзким. Вот как описывает встречу с Думенко не политработник Конкорпуса, а комиссар 2-й бригады 23-й стрелковой дивизии т. Фролов, который писал: «12 декабря 1919 г. в 4 часа дня в штаб бригады ворвался кавказец в бурке лет двадцати и крикнул: «Выметайтесь вон!» Командир бригады спросил его, кто он такой. Кавказец ответил: «Мы кто такой? Мы думенковцы! Очистите квартиру немедленно или мы вас выбросим». Я позвал своего ординарца и приказал ему сходить за комендантской командой. Тогда кавказец выхватил кинжал и с криком «мы будем вас резать!» бросился на меня, угрожая убить.

Когда я узнал, что Думенко стоит у ворот, я попросил его войти. Он вошел, вытаращил глаза и крикнул на командира бригады, не знавшего в лицо Думенко: «Встань, сволочь, с тобой разговаривает командир корпуса!» Последовала площадная брань. Бушуя все больше, Думенко выхватил револьвер и закричал: «Ишь сволочи, коммунисты, бандиты, руби их!»

На командира бригады бросились двое и сорвали с него револьвер. Меня моментально схватили тоже двое за руки, а третий схватил стул и замахнулся им. Я рванулся в сторону, и стул попал только по руке. Я пытался выскочить из комнаты, но меня опять схватили и потребовали оружие. Револьвер лежал на угольнике, и я молча указал на него. Мой и комбрига револьверы схватили и, сквернословя, вся компания удалилась. Думенко, садясь на коня, обращаясь к появившимся Шевкоплясову и Блехерту, говорил: «Всех этих сволочей коммунистов перевешают» (ЦГАОР. Ф. 1005. Оп. 6. Д. 486-б. Л. 185–186).

Представляя этот рапорт политкома Фролова вместе с донесением комбрига, начдив 23-й стрелковой дивизии докладывал командарму 9, что от жителей поступают жалобы на безобразное поведение частей Думенко. Политком Фролов указывает, что по пути из Балашова он слышал стон и плач жителей сел, через которые проходили части конкорпуса Думенко. В селе Тростянском они забрали 700 лошадей, много имущества, изнасиловали много женщин и девушек-подростков. Это повторилось и в других селах (ЦГАОР. Ф. 1005. Оп. 6. Д. 486-б).

Заявление в политотдел конкорпуса политкома 2-й Горской бригады Г.С. Пескарева: «За три месяца нахождения во 2-й Горской кавбригаде, живя вместе с полевым штабригом, я имел возможность при частых посещениях комкора Думенко, Абрамовым и Блехертом нашего штабрига вести с ними споры на политические темы и очень скоро хорошо узнал политические физиономии как членов нашего штабрига, так и полевого штакора. Все они, за исключением Абрамова, который слишком осторожен в выражениях, ярые противники коммунистического строя и коммунистической партии и большой руки антисемиты. Думенко и Блехерт однажды заявили, что коммунисты ничего не могут дать рабочим и крестьянам, а что в скором времени народится партия (ясно намекая на себя), которая будет бить и Деникина, и коммунистов.

После того, как Думенко получил выговор по приказу Юго-Восточного фронта за невыполнение приказа, он, по словам начснабрига Кравченко, и рвал с себя орден Красного Знамени, и с ругательством бросая его в угол, сказал, что «от жида Троцкого получил, с которым мне все равно придется воевать». Ненависть и клевета на коммунистов и комиссаров – вот отличительная черта этой компании, которая к тому же не прочь и пограбить и понасиловать.

За время стоянки в с. Дегтево были взяты в плен две сестры милосердия противника, которые на следующее утро оказались расстрелянными и которых, по словам бывшего командира взвода ординарцев Жорникова, всю ночь насиловала вся эта компания из корпуса. Кроме этого, Жорников выгнан из корпуса за то, что не мог угодить их развратным требованиям, передает, что кроме сестер в этом селе искали 15-летнюю дочь хозяйки, где стояли на квартире, с целью насилия, но, не найдя ее, изнасиловали сестру хозяйки». Это заявление Г.С. Пескарева было опубликовано в книге И. Смилги «Воспоминания. Очерки», 1923 г. Там же указывается, что все факты, изложенные в заявлении, проверила и подтвердила следственная комиссия (ЦГАОР. Ф. 1005. Оп. 6. Д. 486-б. Л. 131).

Положение в Сводном конном корпусе резко осложнилось после занятия Новочеркасска и разразившихся грабежей в городе, для ликвидации которых Реввоенсовет 9-й армии вынужден был привлечь стрелковые части. В то время, как шли грабежи, руководители штаба корпуса занимались пьянством, в чем на следствии признали себя виновными Шевкоплясов, Блехерт, Колпаков. Вот что показал по этому поводу (состоящий. – Б. С.) для особых поручений командира корпуса Г.К. Шевкоплясов:

«В штабе корпуса во время его стоянки в Новочеркасске происходили выпивки. Вино доставлялось Носовым по распоряжению комкора. Раза четыре или пять на этих гулянках присутствовали проститутки. Их доставлял Кравченко – специалист по этой части. Я несколько раз возражал против пьянок и проституток, но меня не слушали. Кравченко однажды чуть было не пристрелил меня» (Там же. Л. 346–348).

Для наведения порядка в Новочеркасск выехал член РВС 9-й армии, коммунист с 1913 г. Н.А. Анисимов (умер в Новочеркасске от тифа). Ознакомившись с положением, он послал в Реввоенсовет армии следующее донесение:

«Думенко определенный Махно. Не сегодня, так завтра он постарается повернуть штыки. Если этого не делается сейчас, то только потому, что не совсем чувствует твердую почву под ногами. Посылает своих красноармейцев громить винные лавки, насилует женщин и всюду откровенно агитирует против Советов. Назначенный мною исполком чуть было не был разогнан. Потом убедился я сам, но кроме того, подтверждает Жлоба и другие, а также и предубеждает. Считаю необходимым немедленно арестовать его при помощи Жлобы. Надо пользоваться стоянкой в городе и присутствием дивизии (стрелковой). Через некоторое время будет поздно, он наверняка выступит. Поговаривают соединение с Буденным. Отвечайте, если согласны немедленно произвести арест» (Там же).

Меры, предлагаемые Н.А. Анисимовым, не были осуществлены. Он заболел тифом…

Из показаний Д.П. Жлобы:

«…С начала присоединения бригады к корпусу… Думенко относился ко мне дружелюбно и после некоторого знакомства задал мне вопрос: почему я не выгоняю своих коммунистов, предложив это сделать. Я ответил, что мне коммунисты много помогают, особенно в борьбе с грабителями. После такого ответа отношение Думенко ко мне изменилось, бригаде всегда давали наихудшие участки и места ночевок… Одним словом, начались гонения на меня с бригадой».

Сам Думенко на следствии показал: «Никогда не препятствовал политработе и не стремился оградить себя от политического контроля. Никто из коммунистов и политработников не выгонял из корпуса. Откомандировал только беспартийного начальника штаба, совершенно не способного к работе… На вопрос – почему я был недоволен некоторыми комиссарами – отвечаю: «комиссары приезжали и говорили, что они посланы контролировать. Я считал, что контролировать нужно тех начальников, которые мобилизованы, я же пошел воевать за Советскую власть добровольно».

Ни я, никто из моего штаба не называл коммунистов «жидами, засевшими в тылу», не вели антисемитской работы. Орден Красного Знамени я носил до тех пор, пока не испортилась красная лента и не потерлась резьба на винте. Я не срывал с себя ордена и не говорил никогда таких слов, что орден дал мне жид Троцкий, и носить я его не желаю. «Жид» было для меня ругательным словом, я и русских называл жидами. Евреев я считаю негодными для кавалерии, они только испортят лошадей.

Никогда я лично не пьянствовал и вообще после ранения в легкие был непьющим. Никаких грабежей и бандитизма не было. Дважды я отдавал приказы о борьбе с насилием и реквизициями, призывая к этой борьбе и политработников.

Мне кажется, что все это поднял политком Пескарев, которого я поймал пьяным с чайником вина (спирта).

Насчет туч в разговоре с Буденным – подразумевал противника».

О каких тучах идет речь, говорят показания Ворошилова и Буденного, данные ими следователю Тегелешкину 29 марта 1920 года. Буденный показал: «Января 10 дня с/г. приезжал ко мне на квартиру Думенко и сидя в комнате при разговоре, насколько мне помнится, шел вопрос о знамени для четвертой кавдивизии, но откуда взял его, мне не пришлось выяснить. После чего мы перешли к разбору операций, где он сказал, что перед нами налегает туча, которую нужно разбить, но что за туча, я не уяснил себе и сказал, что бояться нечего, в данное время противник парализован и мы объединимся, его разобьем, но здесь мне не пришлось детально узнать о налегающих тучах, как кто-то вошел в нашу комнату и разговор наш был прерван…»

Ворошилов в свою очередь утверждал: «Дня через 4 после отъезда Думенко и др. я узнал от т. Сокольникова, что есть приказ об аресте Думенко за невыполнение боевых приказов и подозрительное поведение. Я об этом сообщил т. Буденному и спросил, что ему говорил в свой приезд Думенко и как объяснял причины своего посещения нас. Т. Буденный мне передал, что Думенко все время говорил о нависших над нами тучах, о том, что надо держать тесную связь и прочее в этом роде. Т. Буденный понимал это как опасение белогвардейских наступлений и успокаивал Думенко, говоря, что у нас теперь сила большая, мы стоим близко друг с другом и бояться нечего. И только после того, как узнал, что Думенко арестовывается, он стал толковать слова Думенко «о черных тучах» как желание подбить его, т. Буденного, на какую-то авантюру».

Дальше всех конармейцев в своих показаниях против Думенко пошел член РВС Первой Конной Ефим Афанасьевич Щаденко: «Когда на Рождество армией Буденного был взят Ростов, а корпусом Думенко Новочеркасск, то Думенко, его начальник штаба Абрамов и Шевкопляс приезжали в Ростов к Буденному, но, встретив здесь меня и Ворошилова и хорошо зная нас еще по 10-й армии, они не могли открыто говорить с Буденным… После обеда, когда я и товарищ Ворошилов отделились от Буденного, то Думенко и Шевкопляс прошли к Буденному и о чем-то с ним говорили. Из всего этого мы с Ворошиловым заключили, что Думенко, Шевкопляс и Абрамов приезжали зондировать почву в армии Буденного. Мы только не могли, конечно, ясно разгадать их намерения. Из разговоров Буденного мы узнали, что Думенко говорил Буденному о старой дружбе и каких-то о черных тучах, которые на них надвигаются. Когда мы Буденного старались навести на мысль, что Думенко затевает авантюру против Советской власти, то Буденный сказал, что, может быть, он не понял Думенко, и сказал ему, что теперь никакие черные тучи не страшны. Вскоре наши предположения стали оправдываться. Был убит политком Микеладзе. Политические комиссары подняли тревогу и стали усиленно следить за действиями штаба Думенко… На поставленный мне вопрос, не предлагал ли Думенко Буденному совместно предъявить ультиматум центральной Советской власти, я отвечаю, что этого я не слышал ни лично, ни от других. Более ничего по делу Думенко добавить не имею».

Бросается в глаза, что Буденный высказывался о Думенко на допросах гораздо более уклончиво и осторожно, чем Ворошилов и Щаденко. Видно, у него в душе была еще жива память о том, как они плечом к плечу сражались с белыми. Да и серьезным соперником Думенко он, вероятно, в тот момент уже не считал. Только под влиянием членов Реввоенсовета он стал склоняться к мысли, что под «черными тучами» действительно могли иметься в виду комиссары. Щаденко и Ворошилов прямо утверждали, что такую трактовку слов Думенко Буденный стал давать только после ареста последнего. В этом можно было усмотреть намек на политическую неблагонадежность Буденного. Война с белыми заканчивалась, и в Кремле всерьез опасались появления «третьей силы», которая могла бы повести крестьянскую вольницу против «комиссародержавия». В качестве одного из потенциальных ее вождей рассматривался Думенко, как прежде Миронов, чем во многом и объясняются репрессии против них. Сыграли свою роль и систематические антисемитские выпады комкора, которые весьма негативно воспринимались партийным и военным руководством, где евреи играли заметную роль. Вот цитата из приговора: «Думенко вел систематическую юдофобскую и антисоветскую политику, ругая центральную Советскую власть и обзывая в форме оскорбительного ругательства ответственных руководителей Красной Армии жидами».

Справедливости ради отметим, что спасти Думенко от расстрела тоже пытались евреи. Помимо адвоката Шика, это был один из партийных руководителей Донской области А.Я. Розенберг, который разговаривал по прямому проводу с заместителем председателя Ревтрибунала Республики А. Анскиным. Розенберг пытался убедить собеседника, что осужденных надо помиловать. Он утверждал: «Свидетелей по делу не было. Пришлось оглашать показания на предварительном следствии. Я лично полагаю, что следовало бы поговорить с Президиумом ВЦИК и в порядке помилования расстрелы заменить 15 или 20 годами принудительных работ ввиду революционных заслуг корпуса и в связи с первомайской амнистией…»

Однако Анскин это предложение отверг. Он заявил: «Тов. Розенберг, для меня странно, что трибунал сам как будто бы возбуждает ходатайство о помиловании. Указанные соображения вы должны были принять во внимание при вынесении приговора. Со стороны же Ревтрибунала Республики не встречается препятствий в приведение приговора в исполнение… Приводите приговор в исполнение немедленно…»

Розенберг явно пытался применить к делу Думенко ту же схему, которая ранее была применена к делу Миронова, когда суровый приговор был смягчен ВЦИКом, а затем Миронов и его товарищи и вовсе были освобождены от отбытия наказания. Но на этот раз Москва категорически возражала против помилования Думенко. Время было уже другое. Когда судили Думенко, Деникин шел на Москву, Советская власть сильно шаталась, и Миронов был нужен ей как авторитетный среди казачества противник белых. Думенко же судили совсем в других условиях. Армия Деникина была разбита, ее остатки эвакуировались в Крым, Гражданская война фактически завершилась. Теперь режим всерьез опасался стихийного движения крестьянства, недовольного продразверсткой и красным террором. А Думенко как раз и мог стать вождем крупного крестьянского бунта, поэтому теперь его предпочли расстрелять, руководствуясь «революционной целесообразностью» и древним принципом: «Мавр сделал свое дело, мавр должен уйти», хотя никаких доказательств виновности комкора в наличии не было. Убийцы Микеладзе так и не были найдены. Мы, вероятно, никогда не узнаем ни их имен, ни того, были ли они каким-то образом связаны с Думенко. Также вряд ли когда будет с достоверностью установлено, что именно имел в виду под «черными тучами» Думенко в роковом разговоре с Буденным – белогвардейцев или комиссаров с евреями.

Писатель Юрий Трифонов так характеризовал Думенко в «Отблеске костра»: «Нет, он не был идеальным героем Гражданской войны, он был просто героем Гражданской войны». Те же слова можно применить и к Буденному. Причина, почему Буденный уцелел, а его соперники Миронов и Думенко погибли, состояла в том, что Буденный был в состоянии держать в узде крестьянско-казачью массу, если не искореняя, то хотя бы ограничивая страсть к грабежам и антисемитизм. К тому же Семен Михайлович готов был терпеть у себя в корпусе, а потом в Конармии комиссаров, чего Думенко и Миронов делать не желали.

И еще дело, наверное, было в личности Семена Михайловича. Миронов 31 июля 1919 года писал Ленину: «В практике настоящей борьбы мы имеем возможность видеть и наблюдать подтверждение дикой теории: «Для марксизма настоящее – только средство, и только будущее – цель». И если это так, то я отказываюсь принимать участие в таком строительстве, когда весь народ и все им нажитое рассматривается как средство для целей отдаленного будущего, абстрактного. А разве современное человечество – не цель, не человечество, разве оно не хочет жить, разве оно лишено органов чувств, что ценой его страданий мы хотим построить счастье какому-то отдаленному человечеству. Нет, пора опыты прекратить!»

Буденный же готов был принять большевистский тезис о человеке как средстве построения светлого будущего. И у него были влиятельные покровители – Сталин и Ворошилов.

Филипп Кузьмич Миронов

Филипп Кузьмич Миронов, в отличие от иногороднего Б.М. Думенко, был казаком. Филипп Кузьмич был едва ли не единственным казачьим штаб-офицером (войсковым старшиной, бывшим командиром 32-го Донского казачьего полка), который с самого начала Гражданской войны стал на сторону большевиков и активно боролся против белоказачьих формирований. Миронов был подлинным народным заступником задолго до 1917 года. За то, что он отвез в Петербург наказ от своих земляков, протестовавших против использования казаков в качестве карателей, Миронова после Русско-японской войны изгнали из армии.

В то же время к большевикам он относился критически, считал их угрозой существованию России. Но силы реакции, к которым он относил белогвардейцев, виделись ему еще большей угрозой. Миронов скорее считал себя социалистом, не принадлежащим ни к одной партии. Он утверждал:

«Социализм – это политико-экономическое учение, которое направлено против современного капиталистического строя и проповедует, чтобы средства и орудия производства находились в общем пользовании рабочего класса, а не в руках лишь немногих капиталистов, благодаря чему было бы достигнуто более равномерное распределение продуктов труда между населением. В общих чертах учение социализма заключается в следующем: социализм находит несправедливым, что одни люди обладают богатством, другие же ничего не имеют и должны тяжелым трудом добывать себе средства к жизни. (Не подумайте, что пять пар быков – богатство!.. Это богатство трудовое и не о нем тут речь.) Социализм не допускает совершенно частного владения землей и капиталом, но предоставляет каждому свободное владение и распоряжение жилищем, продуктами и т. п. Социализм считает, что только благодаря частной собственности являются люди, обладающие большими капиталами. Поэтому, чтобы устранить это явление, социализм и требует отмены частной собственности. Вообще социализм стремится к добру, совершенству, прогрессу, равенству; он ищет преобладания правосудия, разума, свободы.

Принимая слово социализм в значении улучшения современного общества, называют социалистами всех, кто думает о счастье человечества.

Граждане казаки!.. Мы все – социалисты, но лишь не понимаем этого, не хочем, по упорству, понять; разве Христос, учение которого мы исповедуем, не думал о счастье человечества? Не за это ли счастье он умер на Кресте?..»

Социализм виделся Миронову неким идеальным обществом, где не будет частной собственности и где все будут равны и счастливы, где будет обеспечено торжество добра и справедливости и где будет обеспечен общественный прогресс. Что характерно, подобно большевикам, не указывал методов и средств, которыми общество могло достичь столь идеального состояния.

Ф.К. Миронов не был связан ни с одной партией, но опирался на казаков-бедняков, которые составляли четверть казачьего населения Дона. Основную массу красных казаков дали северные, Хоперский и Усть-Медведицкий округа, где как раз и был популярен Миронов. Он также готов был защищать права иногородних и «коренных донских крестьян» (последние, в отличие от иногородних, имели право на владение землей, но их пай был в несколько раз меньше казачьего).

Миронов подчеркивал, что большевики, в отличие от других социалистических партий, готовы дать народу землю и волю немедленно. Сам же Филипп Кузьмич лишь полунамеками критиковал большевиков за то, что они «не признают постепенного проведения в жизнь своих требований, сообразно с условиями данного момента» и «во всех своих действиях крайне прямолинейны и не признают даже самых незначительных изменений в своих программах».

В то же время в марте 1918 года Миронов утверждал: «К идее большевизма я подошел осторожными шагами и на протяжении долгих лет, но подошел верно, и отдам свои убеждения только с головою… Когда 25 октября большевики захватили власть, что, откровенно скажу, я встретил не сочувственно, – я начал усиленно изучать программу с-д партии вообще, ибо видел, что так или иначе борьба, в которой я участвую с 1906 г., потребует и моих сил». Он утверждал, что стоит «на защите чистоты идеи социализма»

Миронов был противником проводимой большевиками политики «расказачивания», но в столкновение с советскими отрядами не вступал. 21 декабря 1918 года Миронов телеграфировал командарму 9-й П.Е. Княгницкому:

«Сегодня ко мне явилась делегация от хут. Челышова с постановлением хуторского собрания, подписанным всем населением, из коего приходится усмотреть факты насилия над жителями и захват у них лошадей, одежды и обуви бродячими партиями красноармейцев Тамбовского и Орденского полков. Население просит оградить его от насилия. Полагаю, что это не в интересах революции и прошу ее именем соблюдать чистоту Красного Знамени».

В мае 1918 г. он возглавил советские войска Усть-Медведицкого округа, в августе преобразованные в бригаду, а в октябре – в 23-ю (1-ю Медведицкую) советскую дивизию. В одном из приказов Миронов напоминал «о корректности поведения с населением и строгом внимании к его имуществу. Никаких обысков и реквизиций без мандатов за моею подписью и подписью начальника штаба т. Федорова не делать… Нужно всегда помнить, что излишние жертвы мирного населения людьми и имуществом несут озлобление и ненависть к одной из враждующих сторон. Будьте же, товарищи, такою стороною, какую не будут проклинать, и я глубоко убежден, что такое наше отношение к населению, уже наполовину разбивает контрреволюционные кадетские банды». Правда, далеко не всегда такого рода приказы реально претворялись в жизнь.

Но большевики казакам Миронова не доверяли, как, впрочем, не слишком доверяли тому же Буденному. 4 августа 1918 года Сталин писал Ленину: «Неблагоприятную обстановку следует объяснить… казачьим составом войск Миронова (казачьи части, именующие себя советскими, не могут, не хотят вести решительную борьбу с казачьей контрреволюцией; целыми полками переходили на сторону Миронова казаки для того, чтобы, получив оружие, на месте познакомиться с расположением наших частей и потом увести за собой в сторону Краснова целые полки; Миронов трижды был окружен казаками, ибо они знали всю подноготную мироновского участка и, естественно, разбили его наголову».

Миронов вместе с тем не допускал грабежей и этим отличался в лучшую сторону, например, от того же Буденного. В одном из приказов Филипп Кузьмич писал:

«Громилы и хулиганы несут своим поведением тот вред революции, что на Красную Армию смотрят именно как на шайку людей, которая только и занимается, что грабит…

Нет места в бригаде убийцам, т. е. тем, кто совершает самосуды над захваченным врагом или жителями без приговора революционного суда; нет места грабителям, крупным ворам, забирающим без разрешения у населения деньги, скот и лошадей, и мелким воришкам, таскающим с огородов картофель и т. п., картежникам и пьяницам.

Чтобы достичь этой нравственной высоты, каждый член бригады обязан строго следить за самим собою и своими товарищами. Слабых поддерживать, а злых, упорных нарушителей революционного порядка без сожаления изгонять из своих рядов».

Разумеется, как и другие народные вожди, Миронов с трудом терпел комиссаров. 18 ноября 1918 года он писал военкому дивизии Позднякову: «Ввиду недовольства частей дивизии так называемыми политическими работниками, прибывшими с Вами, и ввиду того, что лично Вами взяты функции, не входящие в программу политического комиссара, и стремления Вашего умалить достоинство начальника дивизии, именем революции предлагаю, собрав Ваших помощников, которых Вы, кстати, без моего ведома и без представления мне, разослали по частям, оставить дивизию, ибо за ее политическую целость и боевую способность не ручаюсь. В дивизии достаточно политических сил, чтобы держать ум товарищей на высоте к стремлению за торжество социальной революции».

В связи с началом политики расказачивания Миронов телеграфировал Троцкому: «Население Дон[ской] области имеет свой бытовой уклад, свои верования, обычаи, духовные запросы и т. п. Желательно было бы при проведении в жизнь в Донской области декретов центральной власти обратить особенное внимание на бытовые и экономические особенности донского населения и для организации власти на Дону посылать людей, хорошо знакомых с этими особенностями, могущих вследствие этого быстро приобрести популярность среди населения, и с хорошими организаторскими способностями, а не таких, которые никогда на Дону не были, жизненного уклада Дона не знают, и такие люди кроме вреда революции ничего не принесут».

Характерно, что эту телеграмму вместе с Мироновым подписал политком дивизии Бураго. Однако никакого эффекта она не возымела, в том числе и потому, что Троцкий непосредственно не отвечал за проведение инициированного Лениным и Свердловым «расказачивания» и не мог убедить вышестоящих товарищей в пагубности такого курса по отношению к казачеству.

Единственное, что мог сделать Миронов, это воспрепятствовать проведению расказачивания подчиненными ему частями. 21 января 1919 года он издал приказ-воззвание по своей 23-й дивизии и другим частям 15-й и 16-й дивизий подчиненной ему Сводной группы:

«Именем революции воспрещаю вам чинить самовольные реквизиции скота, лошадей и прочего имущества у населения. Воспрещаю насилие над личностью человека, ибо вы боретесь за права этого человека, а чтобы быть достойным борцом – необходимо научиться уважать человека вообще. Воспрещаю вам пьянство, ибо пьяный человек подобен свинье, соседство с которой так противно, и да пьяный и плохой солдат! Это не борец, а хулиган!

Воспрещаю вам всякого рода грабежи, ибо тогда каждый из вас не только не защитник трудового народа, не только не проводник правопорядка и строитель новой светлой жизни, а разбойник. Разбойникам нет места в рядах Красной Армии!

Население станиц и хуторов по занятии их красными войсками немедленно собирать, организовать местную власть, назначить милицию и совместно с начальниками частей поддерживать порядок и разбирать все недоразумения.

Начальников Красной Армии именем той же революции прошу обратить самое серьезное внимание на борьбу с этим злом, перешедшим в одной из дивизий границы терпимости.

Зло это есть явный союзник Краснова – так не будьте даже невольными союзниками этого всевеликого разбойника «всевеликого» войска Донского».

Миронов также заявлял, что выдвинутые Донбюро на посты комендантов освобожденных станиц коммунисты «не могут быть допущены по тому поведению, которое проявили в тяжкий момент революции. Теперь революция сильна, все слизняки ползут на солнце и делают пятна на нем».

Несомненно, своеволие Миронова в Москве не нравилось, но, пока он был нужен для борьбы с белоказаками, это своеволие приходилось терпеть.

Миронов распускал пленных казаков по домам вместе с лошадьми и всем снаряжением, хотя Донбюро требовало направлять их за пределы Донского округа. Миронов писал: «…Мною целые полки отпущены по домам с лошадьми и конским снаряжением.

Предлагаю и во имя революции, правды и справедливости начальнику 15-й дивизии возвратить просителям лошадей и снаряжение.

Не думаю, что темнота и невежество казаков будут зачтены им за преступление. Люди эти достойны жалости, но не лишения, да месть – штука обоюдоострая и никогда к цели не ведет: трудовому народу это не нужно».

Наконец самоуправство Миронова и его препоны проведению политики расказачивания заставили центр отозвать его с фронта.18 февраля 1919 года Троцкий потребовал от Реввоенсовета 9-й армии немедленной отправки Миронова в Серпухов для получения более высокого назначения, а также «дабы дать возможность Полевому штабу и мне ближе с ним познакомиться».

Тут же в Реввоенсовет пошли жалобы на Миронова местных партийных работников, утверждавших, будто «невероятно губительны политика, поведение и агитация гр. Миронова: устраивает по округу митинги, проливает демагогические крокодиловы слезы по поводу якобы нападок на него со стороны коммунистов, выдает себя за борца и сторонника бедноты, а коммунисты, по его словам, грабители, дезертиры и трусы, избегающие битвы с врагами. По его мнению, идейный коммунист – это только Ковалев, да и тот умер, и теперь наша грешная земля осталась без таковых. Определенный антисемит – это ярко видно из его речи по поводу теперешней власти, во главе которой в большинстве стоят юноши 18–20 лет, не умеющие даже правильно говорить по-русски. Результаты его политики уже налицо – казаки и кулачество уже поднимают голову. Его маневренный батальон настроен определенно, что с победой над Красновым им придется воевать с коммунистами, естественно, во главе с дедушкой Мироновым. Такие же слухи муссируются с разными вариациями его клевретами, мародерами, провокаторами и темными людьми из Красной Армии».

Коммунисты Усть-Медведицкого района сообщали в Донбюро:

«Все шло хорошо, пока не был затронут вопрос о коммунальной обработке земли. Тотчас же закричали: «Долой! Никаких нам коммун не надо!» По мнению крестьян, коммунисты – грабители. Дедушка Миронов им говорил, что сейчас воюем с Красновым за большевиков, а потом будем воевать с коммунистами».

На прощальном митинге в Михайловке Миронов заявил:

«Где появляются большевики, вернее, коммунисты, там прекращаются базары, прикрываются торговые предприятия, жизнь общественная замирает и начинается разгул бесчинств, отбирают продовольствие, налагают всевозможные налоги, и даже на лиц из его дивизии делают обложения, и он вынужден, по его словам, воскликнуть: «Ну и коммуна! Избави нас Бог от такой коммуны!» Причем о своей собственной особе он отзывается как о личности идейного борца за народ, не жалеющего живота своего во имя благ народных. Коммунисты не хотят работать, они оказались в ревкомах, учреждениях, а на фронте их нет, и землю они не обрабатывают». По мнению руководителей донских коммунистов, «это была сплошная демагогия и подыгрывание под настроения масс».

Тем не менее прибывшему в Москву Миронову Троцкий 14 марта 1919 года выдал следующий мандат:

«Тов. Миронов – заслуженный боевой командир, оказавший Советской Республике огромные услуги на Донском фронте. По моему вызову он прибыл сюда и хочет воспользоваться случаем для того, чтобы приобрести для своей обобранной и вконец износившейся семьи некоторое количество мануфактуры. Очень прошу соответственные учреждения оказать ему всяческое содействие в этом направлении».

К тому времени уже началось Вешенское восстание, спровоцированное политикой расказачивания. Миронову тотчас поручили формирование новой казачьей дивизии. Тогда же его попросили составить доклад о путях привлечения казаков на сторону Советской власти. 16 марта Миронов писал:

«Чтобы казачье население Дона удержать сочувствующим Советской власти, необходимо:

1. Считаться с его историческим, бытовым и религиозным укладом жизни. Время и умелые политические работники разрушат темноту и фанатизм казаков, привитье вековым казарменным воспитанием старого полицейского строя, проникшим в весь организм казака.

2. В революционный период борьбы с буржуазией, пока контрреволюция не задушена на Дону, вся обстановка повелительно требует, чтобы идея коммунизма проводилась в умы казачьего и коренного крестьянского населения путем лекций, бесед брошюр и т. п., но ни в коем случае не насаждалась и не прививалась насильственно, как это «обещается» теперь всеми поступками и приемами «случайных коммунистов».

3. В данный момент не нужно бы брать на учет живого и мертвого инвентаря, а лучше объявить твердые цены, по которым и требовать поставки продуктов от населения, предъявляя это требование к целому обществу данного поселения, причем необходимо считаться со степенью зажиточности его.

4. Предоставить населению под руководством опытных политических работников строить жизнь самим, строго следя за тем, чтобы контрреволюционные элементы не проникали к власти, а для этого:

5. Лучше было бы, чтобы были созваны окружные съезды для выбора окружных Советов и вся полнота власти передана была бы исполнительным органам этих съездов, а не случайно назначенных лиц, как это сделано теперь. На съезды должны прибыть крупные политические работники из центра. Нельзя не обращать внимания на невежественную сторону казачества, которое до сих пор еще не видело светлых политических работников и всецело находилось в руках реакционного офицерства, дворянства и духовенства. Съезды созвать экстренно, но в разные дни, чтобы можно было побывать на них и мне. Созыв поручить особой комиссии. С этого шага должна начаться подготовка мобилизации казачества на службу революции.

6. Не останавливаться перед высылкой с Дона в глубь России вредных элементов из числа зажиточных казаков.

7. Донскую буржуазию рассматривать на общем основании.

8. Необходимо центральной власти поощрить революционное казачество, которое стоит в данный момент в рядах советских войск».

В принципе мироновские предложения были разумны, но для большевиков они годились только в качестве пропагандистского материала. Ни Ленин, ни Троцкий не собирались полагаться на волю выборной стихии, не сомневаясь, что тогда к власти на Дону, а то и по всей России придут такие люди, как Миронов, большевиками не являющиеся, а в лучшем случае им сочувствующие.

21 марта Миронов прибыл на Дон для формирования дивизии, но Реввоенсовет Южного фронта и Донбюро добивались его отзыва. В разъяснительное телеграмме Троцкий дал понять, что «программа Миронова» имеет лишь пропагандистское значение, а вся полнота власти остается за Реввоенсоветом Южного фронта:

«Миронов призван командовать армией, а не развивать административно-политическую деятельность. Его программа представляла собой, очевидно, изложение частных мнений, равно как и надписи членов Реввоенсовета на программе. Вся полнота власти сохраняется в руках Реввоенсовета Южфронта, никакие мероприятия отдельных лиц, помимо Реввоенсовета Южфронта, недопустимы. Дополнительные директивы о внутренней политике на Дону (о смягчении политики расказачивания. – Б. С.) Реввоенсовет Южфронта получит через посредство т. Сокольникова. Что касается формирования дивизии для использования на другом фронте, то снова предлагаю место формирования назначить не в Филоново, а значительно севернее или западнее на Украине. Задача Миронова должна строго ограничиваться работой формирования. Мобилизация должна производиться через ревкомы… Сейчас я говорил по кремлевскому телефону с Араловым, который просит передать, что надпись его и Главкома на докладе Миронова была, конечно, не приказанием, а лишь изложением их мнения в интересах формирования. Само собою разумеется, что созывы политических съездов могли бы организовываться и проводиться лишь нашими политическими работниками, а никак не Мироновым. Участие же его было бы полезным, поскольку это касается мобилизационного дела».

Уже 24 марта Реввоенсовет Южного фронта попросил Троцкого удалить Миронова с Дона. 21 апреля в докладной записке члена Донбюро С.И. Сырцова в ЦК РКП(б) о положении на Дону особо отмечалось:

«Миронов, очень популярный среди казаков (и крестьян) казачий офицер, командовал одной из дивизий 9-й армии, пополненной казаками-перебежчиками и мобилизованными им. Такая персонификация, безусловно, опасное явление при наличности демагогических и честолюбивых наклонностей Миронова, это грозит еще большими затруднениями. Теперь Миронов т. Троцким (по нашим представлениям) под благовидным предлогом убран из Донской обл., но не устранена возможность его влияния на расстоянии. И, наконец ничто не препятствует появлению другого Миронова».

Чтобы удержать Миронова за пределами Дона, его, действительно, 28 марта назначили помощником командующего Литовско-Белорусской армией. 25 апреля он просил отправить его на Восточный фронт, где Колчак успешно развивал наступление. Для борьбы с Колчаком он хотел сформировать на Дону специальный отряд. Эта просьба остается без ответа, зато в мае он становится временно-командующим Литовско-Белорусской армией.

По поводу Вешенского восстания Миронов писал:

«Не оправдывая казаков за их восстание против Советской власти, желавшей им в свое время добра, я жестоко бился с этой контрреволюционной заразою и буду биться, но в душе я их глубоко жалел и жалею, как и всякого человека, когда беда сваливается на его голову от причин, в которых он разобраться не может».

В конце мая Миронов подписал несколько воззваний к восставшим казакам, призывая их покориться Советской власти. В июне ему поручается формирование Особого экспедиционного корпуса с последующим выступлением на Южный фронт. 13 июня как командир Особого корпуса он издает обращение к красноармейцам по поводу укрепления дисциплины, где в частности пишет:

«Гражданин красноармеец, я спрашиваю тебя от лица революции:

1. Возможны ли в свободной стране, первой в мире социалистической республике антисемитские и погромные агитации?!

2. Возможно ли, чтобы солдаты Красной Армии, носители и защитники идеи равенства и братства, совершали еврейские погромы?!

3. Допустимо ли, что красноармеец, солдат народной армии, отказался идти на позицию и самовольно ее оставлял?!

4. Допустимо ли, чтобы красноармеец в борьбе за свои интересы, в борьбе за землю и волю, за светлое будущее своего потомства и человечества роптал на недостаток обуви, одежды и т. п. лишения, зная, что страна переживает острый кризис во всем?!

И на все эти вопросы у меня и всякого честного гражданина ответ будет один: нет, нет, тысячу раз нет!!»

Назначение Миронова было вызвано тяжелыми поражениями Южного фронта в боях с А.И. Деникиным. 15 июня 1919 года Миронов направил телеграмму Ленину, Троцкому и Калинину. При назначении ему говорили, что в Особом корпусе насчитывается 15 тыс. штыков, а в действительности оказалось всего 3 тыс. Миронов по этому поводу возмутился, считая, что ему по-прежнему не доверяют: «Я стоял и стою не за келейное строительство социальной жизни, не по узкопартийной программе, а за строительство гласное, за строительство, в котором народ принимал бы живое участие. Я тут буржуазии и кулацких элементов не имею в виду. Только такое строительство вызовет симпатии крестьянской толщи и части истинной интеллигенции». Но как раз такого социализма большевики не хотели, и совсем не потому, что он был утопией. Поэтому Миронов всегда был опасен для них.

Филипп Кузьмич предлагал:

«Первое – усилить Особкор свежей дивизией;

– второе – перебросить в его состав дивизию, как основу будущего могущества новой армии, с которой я и ее начдив Голиков (начдив 23-й мироновской дивизии. – Авт.) лично пойдем захватывать вновь инициативу в свои руки, чтобы другим дивизиям армии и армиям дать размах;

– третье – или же назначить меня командармом 9-й, где боевой авторитет мой стоит высоко;

– четвертое – политическое состояние страны властно требует созыва народного представительства, а не одного партийного, дабы выбить из рук предателей-социалистов почву из-под ног, продолжая упорную борьбу на фронте и создавая мощь Красной Армии. Этот шаг возвратит симпатии народной толщи, и она охотно возьмется за винтовку спасать землю и волю. Не называйте этого представительства ни Земским собором, ни Учредительным собранием. Назовите, как угодно, но созовите. Народ стонет.

Я передал в Реввоенсовет Южфронта много заявлений, и между ними такое: крестьянин 34-го отдела, переименованного в Ленинскую волость. Семья 21 человек, 4 пары быков. Своя коммуна. За отказ идти в коммуну комиссар быков отобрал, а когда крестьянин пожаловался, то его убили. Я туда же передал доклад председателя одного из трибуналов Ермакова, от слов становится жутко. Повторяю, народ готов броситься в объятия помещичьей кабалы, но лишь бы муки не были бы так больны, так очевидны, как теперь;

– пятое – чистка партии должна быть произведена по такому рецепту – все коммунисты после Октябрьской революции должны быть сведены в роты и отправлены на фронт. Вы сами увидите тогда, кто истинный коммунист, кто шкурник, а кто просто провокатор и кто заполнял все ревкомы, особотделы. Пример, Морозовский ревком, зарезавший 67 человек и потом расстрелянный;

– шестое – встреча моя с Вами крайне необходима, где я мог бы доложить свой взгляд на создавшееся положение и меры, какие необходимы к немедленному проведению в жизнь, помимо тех, что рекомендованы в этой телеграмме».

Но ничего из того, что предлагал Миронов, в Москве делать не собирались. Вожди компартии опасались сосредотачивать под его командой лично преданные ему казачьи части и уж тем более не хотели создавать какой-то многопартийный парламент. Ведь не зря же они ликвидировали левых эсеров и установили однопартийную диктатуру. Конечно, они знали о недовольстве народа военным коммунизмом, но до окончания Гражданской войны не думали ослаблять гнет. И не собирались встречаться с Мироновым, а также отправлять на фронт всех коммунистов послереволюционного призыва. Потом эти новообращенные коммунисты станут верной опорой Сталина.

1 июля Миронов опубликовал воззвание к беженцам из Донской области, многие из которых ранее сражались в его отрядах и вынуждены были уйти с родных мест после захвата всей области белыми:

«Наша расхлябанность и разнузданность, [непростительная самоуверенность, а еще больше преступная политическая близорукость] создали генерала Деникина – и вновь пришлось всем вам искать убежища в чужих краях.

Но этот второй раз и будет разом последним.

Если одолеет генерал Деникин – спасения никому нет. Сколько ни катись, сколько ни уходи, а где-нибудь да ждет тебя стена, где и прикончат тебя кадетские банды.

Но если одолеем мы, то я тоже вправе сказать, что сейчас мы ушли тоже последний раз, ибо и мы ведь с генералом Деникиным тоже церемониться не будем, как не будем церемониться с его белогвардейскою сворою, мы тоже прислоним эту милую компанию к стенке.

Ясно для каждого, что требуется понять и что нужно делать. Вывод ясен.

И я в последний раз зову: все, невзирая на свои годы, лишь бы были крепкие руки да меткий, верный глаз, все под ружье, все под красное знамя труда, которое вручает мне сегодня революция».

А закончил он воззвание словами: «Да здравствует социальная революция!

Да здравствует чистая правда!»

Показательно, что корпус Миронов формировал не именем Ленина и Троцкого, а своим именем. И провозглашал себя борцом не за социализм или коммунизм, а за правду.

Тут началось торможение формирования корпуса со стороны донских коммунистов. 20 июля 1919 года член Реввоенсовета Донского корпуса С.И. Скалов докладывал члену Реввоенсовета Республики Г.Я. Сокольникову:

«Когда возникла мысль о создании Донкорпа, я был сторонником этого формирования, хотя и тогда считал эту ставку весьма рискованной, но на этот опасный путь вынуждали сложившиеся тогда неблагоприятные обстоятельства фронта. Главным образом в отчаяние меня приводило беспомощное, непродуманное командование Хвесина. Я готов был тогда войти в союз с самим чертом, лишь бы положить конец тому отчаянию, которое вконец деморализовало наш фронт. Второе обстоятельство было то, что при нашем отступлении с Дона было выведено много казаков (мобилизованных), которых желательно было наилучшим образом использовать, а это можно было сделать, по уверению тогда Миронова, только с помощью его.

На деле получилось обратное: все мобилизованные силы вступили в первые попавшиеся части (если были таковые), ненадежные ушли от него из глубокого тыла, оставшиеся большинством, судя по выясняющемуся настроению, ждут, вероятно, более благоприятного случая. Они теперь же требуют уплаты им полной стоимости лошадей и выдачи свидетельств о том, что они мобилизованы, а не добровольцы, на случай, вероятно, перехода к Деникину. Сам Миронов не только не доверяет им, он их боится, и весьма серьезно. Также смотрят ответственные коммунисты. Это показывает наглядно, что его влияние на общую массу казаков не так велико, как об этом говорилось.

Третье неблагоприятное условие нашего формирования заключается в том, что мы слишком поздно приступили к этой работе, она теперь не нужна. Нам нужно создать корпус, а людей у нас имеется всего на один полк. Сегодня получена телеграмма из Аткарска, что нам высылается первая партия мобилизованных, всего 19 человек. Вот все, что мы получили за все время. То, что произошло в Смоленске, Вам известно, они ушли к полякам. Следовательно, придется брать из других частей, чтоб сформировать корпус, для этого потребуется много времени. В настоящее время нет смысла создавать без нужды то, что может иметь нежелательные для нас последствия. Политическому воспитанию они почти не поддаются. Устойчивости никакой, все зависит от настроения, настроение создается военным успехом. Притом, это весьма стадное племя, и переход из одного лагеря в другой для них ничего не составляет. Тем более при вековом враждебном отношении к коренному русскому мужику и рабочему, особенно к иудейству, которое в нашей Советской Республике и армии пользуется равными правами, чего, конечно, нет у Деникина. Наоборот, там много станичников, братьев, отцов. Все это, вместе взятое, создает среди них враждебное к нам отношение. Поговаривают о том, что когда на Дону была Советская власть, расстреливали казаков, теперь призывают защищать ее. И если часть с нами идет сознательно, то эта часть маленькая, остальные идут для того, чтобы отобрать у Деникина то, что забрал он у них. Заветная мечта каждого из них – Дон для донцев.

Из всего вышеизложенного я прихожу к заключению, что целесообразнее будет приостановить всякое формирование несуществующих сил. То, что имеется, влить в разные действующие части. Комкору поручить командование (на Ваше усмотрение) лучше 9-й армией. Политработников влить туда же, они своей работой будут противодействовать всякому единоличному влиянию. Ненадежных спешить, посадить надежных. И чем скорее сделаете, тем быстрее прекратите нашу бездеятельность».

Собственно, Донской корпус, как и его командир Миронов, нужен был большевикам больше для пропагандистских целей, чтобы разложить ту часть казачества, которая находилась в армии Деникина. Для реальных боевых действий казаки считались ненадежными, а сам комкор – политически подозрительным. Тем более что отправленная на Западный фронт Донская дивизия, которую Миронов начинал формировать, перешла на сторону поляков, о чем Скалов и сообщал Сокольникову. Большинство большевистских руководителей склонялись к тому, что в Донской области ставку надо делать на крестьян и прочих иногородних, составлявших более половины населения, а обещания сохранения казачьей автономии и реальное ослабление политики расказачивания использовать лишь в пропагандистских целях для разложения белоказачьих войск. Как кажется, только Троцкий до определенного момента готов был использовать Донской корпус во главе с Мироновым в качестве мощной кавалерийской силы для прорыва деникинского фронта, но когда из-за саботажа донских коммунистов время для формирования корпуса было упущено, он, похоже, смирился с неизбежным превращением затеи с корпусом в чисто пропагандистское мероприятие.

Но с этим не смирился Миронов, тем более что поручать ему командование 9-й армией тоже никто не торопился. 31 июля он написал письмо Ленину с резкой критикой политики расказачивания и с сообщением, что формирование корпуса фактически остановлено. В этом письме он заявил:

«1. Я – беспартийный.

2. Буду до конца идти с партией большевиков до 25 октября, если они будут вести политику, которая не будет расходиться ни на словах, ни на деле, как шел до сих пор.

3. Всякое вмешательство сомнительных коммунистов в боевую и воспитательную сферу командного состава считаю недопустимым.

4. Требую именем революции и от лица измученного казачества прекратить политику его истребления. Отсюда раз [и] навсегда должна быть объявлена политика по отношению казачества, и все негодяи, что искусственно создавали возбуждение в населении с целью придирки для истребления, должны быть немедленно арестованы, преданы суду и за смерть невинных людей должны понести революционную кару. Без определенной открытой линии поведения к казачеству немыслимо строительство революции вообще, русский народ, по словам Льва Толстого, в опролетаризации не нуждается. Социальная жизнь русского народа, к какому принадлежат и казаки, должна быть построена в согласии с его историческим, бытовым и религиозным мировоззрением, а дальнейшее должно быть предоставлено времени. В практике настоящей борьбы мы имеем возможность видеть и наблюдать подтверждение дикой теории: «Для марксизма настоящее только средство, и только будущее – цель», и если это так, то я отказываюсь принимать участие в таком строительстве, когда весь народ и все им нажитое рассматривается как средство для целей отдаленного будущего, абстрактного.

А разве современное человечество – не цель, не человечество, разве оно не хочет жить, разве оно лишено органов чувств, что ценою его страданий мы хотим построить счастье какому-то отдаленному человечеству. Нет, пора опыты прекратить.

Почти двухгодовой опыт народных страданий должен бы уже убедить коммунистов, что отрицание личности и человека есть безумие.

Будем помнить: «Парижскую коммуну зарезал мужик», – зарезал после того, как в нем не захотели признать личность и человека.

Я борюсь с тем злом, какое чинят отдельные агенты власти, т. е. за то, что высказано Председателем ВЦИК т. Калининым буквально так: «Комиссаров, вносящих разруху и развал в деревне, мы будем самым решительным образом убирать, а крестьянам предложим выбрать тех, кого они найдут нужным и полезным…»

Я не могу быть в силу своих давнишних революционных и социальных убеждений ни сторонником Деникина, Колчака, Петлюры, Григорьева, ни др. контрреволюционеров, но я с одинаковым отвращением смотрю и на насилия лжекоммунистов, какое они чинят над трудовым народом, и в силу этого не могу быть и их сторонником.

Всей душой, страдая за трудовой народ и возможную утрату революционных завоеваний, – я чувствую, что могу оказать реальную помощь в критический момент борьбы, при условии ясной и определенной политики к казачьему вопросу и полного доверия ко мне и моим беспартийным, но жизненно здоровым взглядам, а заслуживаю ли я этого доверия – судите по этому письму».

Не получив ответа на этот крик души, Миронов 1 августа фактически начал подготовку мятежа, заготовив воззвание: «Мой лозунг: «Долой самодержавие комиссаров и бюрократизм коммунистов и да здравствуют Советы рабочих, крестьянских и казачьих депутатов, избранных на основе свободной социалистической агитации!»

Долой беспощадное истребление казачества, объявленное евреем Троцким-Бронштейном!»

Но 8 августа Миронов написал заявление о приеме в РКП(б): «Не имея сведений о бюро эсеров-максималистов, прошу содействия партии коммунистов о зарегистрировании меня членом этой партии.

Лозунг ее: «Вся власть – в лице Советов рабочих, крестьянских, казачьих и др. депутатов от трудящихся, которые должны быть исполнителями воли Народа и его руководителями в созидании новой жизни».

– «Упразднение частной собственности на землю и все средства производства, хозяином которых делается народ».

– «Да здравствует Российская пролетарско-крестьянская трудовая республика!»

Заявление это я делаю в силу создающейся вокруг меня клеветнической атмосферы, дышать в которой становится трудно. Желательно, чтобы Реввоенсовет Южфронта и ВЦИК, его Председатель т. Калинин, Председатель Реввоенсовета республики т. Троцкий и Председатель Совета Обороны т. Ленин были поставлены в известность».

Таким образом Миронов пытался выбить козыри из рук донских коммунистов, обвинявших его в небольшевизме. Но в партию принимать его то же не торопились.

И через несколько дней Миронов составил программу собственной Рабоче-кресгьянско-казацкой партии, целью которой должна была стать «Российская пролетарско-крестьянская трудовая республика». В этой программе большевики порицались за расказачивание: «Нет хутора, где не было бы расстрелянных по 5, 10, 15 и более человек. Расстреливали, резали и жарили людей за все.

– «За то, что не дал спичек комиссару…»

– «За то, что пришел получить от комиссара деньги за 20 пудов забранного ячменя и овса».

Морозовский ревком зарезал 67 человек, причем эти негодяи приводили людей в сарай ночью, и здесь, пьяные, изощрялись – кто ловчее срубит голову шашкою или ударит кинжалом в сердце. И если жертва вследствие плохого удара сразу не умирала, то опыт повторялся. Всех зарезанных нашли под полом сарая, где палачи их казнили.

На пути 8-й армии расстреляно более 8000 человек.

В хут. Сетраковом Мигулинской станицы, собрав казаков на митинг, вандалы-комиссары предательски руками обманутого русского крестьянства убили из 500 человек 400 безоружных людей, только перед этим спасших от восставших казаков своею грудью красного коменданта и 30 красноармейцев. На протест прискакавшего спасенного коменданта палачи-комиссары заявили: «Мы исполняем приказ… об истреблении».

В ст. Качалинской Чрезвычайной комиссией (ЧК) был пытаем перебежавший казак 22-х лет. Пытка заключалась в том, что его босыми ногами поставили на раскаленную сковороду, с которой он упал с обуглившимися конечностями, задыхаясь в смраде сгоревшего собственного тела.

Новые инквизиторы 20-го века человека просто-напросто жарили.

Нет слов описать «коммунистическое строительство» на Дону, описать всех зверств, что чинили коммунисты над беззащитным населением Дона. Нет слов описать всех насилий, реквизиций и конфискаций на Дону – [от] скота, лошадей до серег из ушей женщин и девушек.

Дон застыл в зловещем молчании, не веря своим глазам, что люди способны походить на диких, бешеных зверей.

Коммунисты жестоко и зло надругались на Урале и на Дону над всем, что было освящено веками в казачьей трудовой семье, – над трудом человека, над его религией, над его обычаями и верою отцов, над правдою, над свободою слова, над равенством и братством людей. Вот что подняло общее восстание на Дону в марте и апреле 1919 г.».

Заканчивалась эта программа следующим пассажем:

«Злая русская действительность, какую мы все сейчас переживаем, спрашивает нас:

1. Чего хочет генерал Деникин?

2. Чего хотят коммунисты?

3. На чьей стороне моральная сила?

4. На чьей стороне физическая сила и сила техническая?

5. Каков конец борьбы?

Все эти вопросы страшные, но мы на них отвечаем.

Во-первых. Генерал Деникин стремится восстановить власть капитала, власть помещика, власть буржуазии. Будет ли конституционный царь, будет ли буржуазная республика – это безразлично: русскому рабочему и землеробу-крестьянину в том и другом случае придется распроститься на долгие годы и за себя, и за своих детей с мечтою о свободе, о лучшей доле, с мечтою о земле и воле, с мечтою о фабриках и заводах и снова стать рабом нужды, холода и голода, рабом темноты и невежества. Пролетариату и крестьянству придется восстановить все убытки буржуазии, которые она понесла за время революции, а многим придется заплатить и ценою своей жизни.

Мы видим, что задача у генерала Деникина одна, ясна и определенна.

Во-вторых. Мы не видим, чтобы задача коммунистов, захвативших всю власть в свои руки, была ясна и определенна. Для нас непонятна эта дерзкая монополия над властью народа кучки людей, вообразивших себя в своем фанатизме строителями социальной жизни по не виданному до сих пор способу огнем и мечом.

Они кричат о счастье будущего человечества, о грядущем рае, о свободе, воле, земле, братстве, равенстве, любви, правде.

А на деле:

Свободы – нет.

Земли – нет.

Братства – нет.

Равенства – нет.

Правды – нет.

Любви – нет.

И вдобавок: нет хлеба в городе, нет соли в деревне.

Управление страной, как и при царе, находится не в руках свободно избранных Советов и их исполнительных органов, а в руках либо специально назначенных сверху комиссаров (то же, что бывшие генерал-губернаторы при царе), либо в подтасованных и фальсифицированных учреждениях, именующих себя то Советами, то комбедами, то революционными комитетами, то ревкомами, то особотделами. Под прикрытием социалистических фраз и слов коммунисты ведут политику узкопартийных интересов и надругиваются над классовыми интересами революционных трудящихся масс.

О деревне же коммунисты заботятся постольку, поскольку необходимо из нее выкачать всеми мерами и средствами хлеб, скот, деньги и людей для взаимоистребления. Они не стараются залить пожар гражданской войны, а всеми своими приемами как бы намеренно его разжигают, что, мы в этом глубоко убеждены, подтвердит беспристрастная история.

Коммунисты хотят озолотить род людской (пока же только сами ходят, если не в золоте, золото попрятано по карманам, то в ботиночках на застежку, в галифе и френчах); они хотят построить рай; рай же не выходит, а ад – налицо. Мы полагаем, что коммунисты рай построить могут, и этой способности у них не отнимешь, но для этого им нужно опуститься в ад: черти, завидя их, разбегутся, а грешники, за отсутствием мучителей, перестанут мучаться и обретут покой, райское бытие. Искренне рекомендуем коммунистам это новое поле деятельности и уверяем заранее: радости русского крестьянства не будет конца. Мы же в дальнейшем строительстве социальной жизни обойдемся без них.

Коммунисты зашли в тупик, они сами не знают, что они хотят и где конец их утопических мечтаний. Не имея пред собой ясно поставленной и определенной цели, хватаясь за все, за что хвататься нужно было бы подождать, они, естественно, совершают ошибку за ошибкой, а каждая ошибка укрепляет позицию генерала Деникина и ведет к гибели социальную революцию.

У Деникина пока одна задача: разбить революцию. У коммунистов три задачи: 1) разбить контрреволюцию; 2) разрушить все до основания в буквальном смысле слова; 3) насадить коммуны на развалинах.

А есть мудрая поговорка: «Кто не только за тремя зайцами, а за двумя только погонится – тот ни одного не поймает».

В-третьих. Так как постройка коммунистического рая проводится при помощи насилия и притеснения, озлобляя трудовые массы, то и моральная сила на стороне Деникина. Красная Армия приемами коммунистов деморализуется, и боевая мощь ее слабеет.

Дезертирство – это не что иное, как ответ крестьянства на насильственное строительство коммун.

В-четвертых. Реальная сила на стороне Деникина. Что бы там, обманывая народ и красноармейцев, коммунисты ни расписывали о разложении армии белых, мы можем смело утверждать, что с каждым продвижением вперед Деникин получает новые сотни штыков. Наконец, если трудно было генералу Краснову сдвинуть казаков в 1918 г., то генералу Деникину сами коммунисты помогли сдвинуть не хотевших с трудовым народом войны казаков: казаки теперь охотно идут мстить коммунистам за попранную и поруганную правду на Дону.

Техническая сила тоже на стороне Деникина.

Следовательно, злейшими врагами социальной революции являются: справа – генерал Деникин, слева, как это ни дико, – коммунисты.

Конец борьбы ясен: когда душат и спереди и сзади, то, конечно, тот, кого душат, – будет задушен. В данном случае будет задушена революция, а с нею земля и воля.

Пред русским пролетариатом, еще не ослепленным утопией коммунизма, трудовым крестьянством и казачеством стоит огромная задача: что делать?..

Мы отвечаем: прежде всего остановить Деникина, а затем разбить его. Остановить и разбить Деникина можно только единением народных сил, а единение это будет тогда, когда со сцены сойдут коммунисты, а особенно апфельбаумы, нахамкесы и т. п. компания.

Сойти добровольно со сцены они, вследствие больного своего воображения и злобы, не пожелают. Придется им скомандовать: долой.

И как только донские казаки услышат, что русский народ сбросил коммунистов, – они тотчас же остановятся. И первую остановку Деникину придется сделать помимо воли. На вторую остановку его сдвинет красная винтовка, а там его дело пойдет под гору так же быстро, как и карьера Краснова.

Наша программа такова: вся власть, земля, все фабрики и заводы – трудящимся. «Да здравствует Российская пролетарско-крестьянская трудовая республика!»

В задачу нашу входит:

– устранение всех препятствий и преград и создание благоприятных условий для мирного (эволюционного) развития и достижения высших идеальных форм социалистического строя, лучших форм человеческого бытия. Помня, что социальный (т. е. общественный) и культурный прогресс (т. е. движение вперед) человечества безграничен, т. е. никаких конечных целей не имеет и не может иметь и быть уложен в рамки какой-либо, даже максимальной, программы (а коммунисты решили, что идеальнее формы, ими придуманной, нет, а потому и гонят весь народ в рамки своей программы) и, сознавая невозможность достижения идеального социального строя путем революционного переворота, мы задачею социальной революции ставим не то, что нам желательно устроить, а то, что возможно и что должно быть осуществлено революционным путем;

– пред всем трудовым народом сейчас стоят такие задачи: 1) полное уничтожение власти капитала; 2) упразднение всех учреждений и институтов буржуазного строя; 3) организация общества на новых трудовых началах, но не путем насилия, а путем долгого, терпеливого и любовного показа.

Отсюда политическая программа «Российской пролетарско-крестьянской Республики» такова:

1. Вся власть принадлежит трудовому народу в лице подлинных Советов рабочих, крестьянских и казачьих депутатов от трудящихся, которые должны быть исполнителями воли народа и его руководителями в созидании новой жизни. Следовательно, необходимо немедленное восстановление всеми мерами и средствами в центре и на местах доподлинной власти Советов путем перевыборов на основе свободной социальной агитации всех Советов и созыва Всероссийского Съезда Советов представителей перевыбранных Советов.

2. Упразднение бюрократической власти, создавшей между трудовыми массами и властью непроходимую преграду, переизбрание всех исполнительных органов Советской власти и пересмотр всего личного состава советских сотрудников.

3. Упразднение Совета Народных Комиссаров с передачей всех функций Центральному Исполнительному Комитету.

4. Предоставление Советам широких полномочий на местах в хозяйственном строительстве страны.

5. Упразднение смертной казни.

Долой смертную казнь! Когда Керенский старался восстановить смертную казнь за неисполнение боевых приказов, коммунисты кричали, что Керенский палач, сами же теперь применяют ее на каждом шагу. Дезертиры, т. е. не признающие коммунистов, расстреливаются ими сотнями.

Еще раз: долой смертную казнь!

6. Упразднение чрезвычайных комиссий и ревкомов.

7. Установление для революционных социалистических партий полной свободы слова, печати, собраний, союзов.

8. Неуклонное проведение в жизнь социализации земли и содействие объединению всех средств производства.

9. Социализация фабрично-заводской промышленности.

10. Пересмотр и установление справедливых налоговых ставок на Всероссийском Съезде Советов.

11. В целях борьбы с голодом: упразднение системы реквизиций, восстановившей деревню против города. Упразднение всех бюрократических учреждений по выкачиванию хлеба из деревни. Борьба с мировым империализмом для осуществления продуктообмена внутри Советской Республики чрез потребительно-трудовую крестьянскую и рабочую кооперацию на основе общероссийского плана.

12. Пока враг угрожает революции, существование Красной Армии жизненно необходимо, а потому рабочий и крестьянин должны смотреть на армию как на свое детище, без которого невозможно существование революции, а следовательно, невозможна власть трудящихся над землею.

13. Желательно полное единение всех революционных сил на общей программе для скорейшего проведения в жизнь социального строя.

14. Всеми мерами и средствами остановить начавшееся коммунистами беспощадное истребление казачества, раскрыв трудовому крестьянству, чьих это рук дело и скрытый смысл этого адского плана».

Это была программа настоящей третьей силы, врагами которой провозглашались и Деникин, и большевики. При этом общей с большевиками провозглашалась лишь задача разбить Деникина. Но при этом условием разгрома белых ставилось предварительное лишение большевиков монополии на власть. Партия, которую хотел создать Миронов, замышлялась как общероссийская, хотя и с казачьей сердцевиной. Другое дело, что, собираясь избавиться от ужасов расказачивания, ЧК и прочих большевистских прелестей, Миронов провозглашал те же самые утопические цели, что и большевики, но собирался добиваться их сугубо мирными средствами, без смертной казни. Это было недостижимо, но вполне могло сработать в качестве привлекательного лозунга для крестьянских масс. Миронов был тем и опасен большевикам, что провозглашал тот же самый, что и они, грядущий рай на земле, но без крови и насилия Гражданской войны.

И когда 23 августа он выступил с малочисленным корпусом на деникинский фронт, он наверняка преследовал цель объединить вокруг себя сначала донские части красных, а затем – и всю Красную Армию для разгрома Деникина и последующей реализации программы Рабоче-крестьянско-казацкой партии с собой во главе.

Замысел Миронова был абсолютно нереален и мог лишь ослабить советские войска перед лицом Деникина. Вряд ли можно даже назвать мятеж Миронова бонапартистским выступлением. Все-таки ему еще только надо было одержать победу над Деникиным, а в тогдашней обстановке это было для Филиппа Кузьмича недостижимо. Если бы ему удалось разбить Деникина и объединить Красную Армию вокруг себя вместо Ленина и Троцкого, он бы, наверное, мог стать правителем России и попытаться реализовать там крестьянские чаяния – уравнительное распределение земли. Но этот сценарий был абсолютно нереализуем. И, выступая на фронт борьбы с Деникиным, Миронов не провозглашал лозунга свержения большевиков и захвата государственной власти.

16 августа 1919 года Миронов потребовал от Казачьего отдела ВЦИК удалить из корпуса политработников. Казачий отдел это требование не мог бы исполнить, даже если бы хотел.

В январе 1966 года Буденный направил Ворошилову информационный материал в 90 машинописных страниц, озаглавленный «О реабилитации и восхвалении в периодической печати Миронова Ф.К. и Думенко». О Миронове в этом примечательном документе, подготовленном буденновскими порученцами, говорилось, в частности, следующее:

«На организованном им 22 августа митинге в Саранске Миронов заявил, что «коммунисты губят Россию, разложили армию и потому нужно нам, казакам, идти сейчас на фронт, разбить Деникина, а потом повернуть штыки на Москву, чтобы сбросить долой Совет Народных Комиссаров и установить настоящую Советскую власть». В приказе по Донскому корпусу, подписанному Мироновым, говорилось, что причины поражения Красной Армии объясняются «сплошными злостными деяниями господствующей партии, партии коммунистов, восстановивших против себя общее негодование и недовольство трудящихся масс», и «чтобы спасти революционные завоевания, остается один-единственный путь: свалить партию коммунистов. Долой единоличное самодержавие и бюрократизм комиссаров и коммунистов».

В своем ультимативном письме В.И. Ленину Миронов назвал «всю деятельность Коммунистической партии направленной на истребление казачества вообще» и требовал соглашения с эсерами и меньшевиками.

23 августа, выступая на фронт, Миронов провозгласил: «Для спасения революционных завоеваний да будет лозунгом нашего Донского корпуса:

– «Вся земля – крестьянам!»

– «Все фабрики и заводы – рабочим!»

– «Вся власть – трудовому народу в лице подлинных Советов рабочих, крестьянских и казачьих депутатов!»

– «Долой единоличное самодержавие и бюрократизм комиссаров и коммунистов!»

Граждане казаки и солдаты Донской области!

Написав эти святые слова на своих красных знаменах и гордо подняв их ввысь, пронесем теперь же, несмотря ни на что, к славным борцам на фронте, истекающим кровью в неравной борьбе, и рядом с ними умрем за истинную свободу, за землю и подлинное счастье человечества, которое оно может выковать только само, но не кучка людей, не знающих жизни.

Своим появлением и именем корпус поднимет дух красных борцов.

Помните, вы не одиноки. С вами подлинная душа измученного народа. Если и погибнете в боях, то погибнете за правду. Любить же правду и умирать за нее завешал Христос.

Лучше смерть в открытом поле, чем возмущение на печке при виде народных мук».

У Миронова было не более 4 тыс. человек, из них не более 3 тыс. – казаков, тогда как батальон донских крестьян не мог считаться преданной лично ему частью.

Однако большевики восприняли мятеж Миронова абсолютно серьезно и бросили на его подавление крупные силы.

Приказ РВС Республики от 12 сентября 1919 года № 150 гласил: «Бывший казачий полковник Миронов одно время сражался в красных войсках против Краснова. Миронов руководствовался личной карьерой, стремясь стать Донским атаманом. Когда полковнику Миронову стало ясно, что Красная Армия сражается не ради его, Миронова, честолюбия, а во имя крестьянской бедноты, Миронов поднял знамя восстания. Вступив в сношение с Мамонтовым и Деникиным, Миронов сбил с толку несколько сот казаков и пытается пробраться с ними в ряды дивизии, чтобы внести туда смуту и передать рабочие и крестьянские полки в руки революционных врагов. Как изменник и предатель Миронов объявлен вне закона. Каждый честный гражданин, которому Миронов попадется на пути, обязан пристрелить его, как бешеную собаку. Смерть предателю!.. Председатель РВСР Троцкий».

Председатель Реввоенсовета знал, что ни с каким Деникиным Миронов соединяться не собирается: тот бы его немедленно повесил. Да и мироновские казаки не горели особым желанием переходить к белым. Но, чтобы настроить против Миронова других красноармейцев, в том числе бойцов Буденного, Троцкий сознательно обвинил Миронова в измене.

На следующий день, 13 сентября, Троцкий выпустил специальную листовку, где утверждал:

«Постыдно и жалко заканчивается карьера бывшего полковника Миронова. Он считал себя, и многие другие почитали его, за большого «революционера». Миронов вел борьбу против Краснова и примкнул со своими первыми партизанскими отрядами к красным советским войскам, что явилось причиной временного присоединения Миронова к революции?

Теперь это совершенно ясно: личное честолюбие, карьеризм, стремление подняться вверх на спине трудящихся масс».

Но были ведь и другие причины – боль за казачество и весь русский народ, народные чаянья свободы, справедливости и счастья. Как нам кажется, Филипп Кузьмич был слишком наивен и добр.

Командир 1-й Донской дивизии мироновского корпуса К.Ф. Булаткин, также назначенный Мироновым комиссаром корпуса, 13 сентября направил обращение к Буденному, под началом которого ранее служил, и другим командирам буденновского корпуса: «Товарищи! Вы идете на идейного борца революции т. Миронова, как на врага. Вас обманули, и он идет к вам как ваш боевой товарищ на встречу, где скажет, кто он и за что идет, и докажет, кто враг ваш и кто нет. Соберите все ближайшие части, дабы можно было всем слушать, за что борется Миронов. За ним идет вся исстрадавшаяся, измученная душа народа. Помните, что Миронов – истинный вождь революции и никогда изменником ее не был. Будьте же и вы рыцарями чести и выйдите на встречу, не пропив безвинно капли крови. Да здравствует всемирная революция и ее вожди – Буденный, Миронов, Думенко и др.».

Но Буденный был уверен, что Миронов планирует переметнуться к белым. На самом деле Филипп Кузьмич собирался бороться с Деникиным, но без комиссаров, в которых видел угнетателей и истребителей казачества. Вероятно, он надеялся, что, сплотив вокруг себя революционных казаков, а также другие красноармейские части, которые подчинятся его авторитету, он сумеет разбить Деникина. На самом деле таким образом он мог только вызвать раскол в советском фронте и облегчить реализацию Деникиным его плана похода на Москву. Но, в любом случае, до разгрома Деникина Миронов идти на Москву не собирался, и его выступление нельзя рассматривать как бонапартистское.

Интересно, что ранее бойцы Миронова сами порой участвовали в расказачивании, хотя их командир и выступал против политики компартии в этом вопросе. Так, в хуторе Большом Усть-Хоперской станицы казаки 1-го Донского революционного полка 23-й дивизии, которой командовал Миронов, изрубили, предварительно оттаскав за бороды, 20 стариков «за злостную агитацию» (те пытались их «усовестить и наставить на путь истинный»). В станице Нижнечирской красные казаки разбили лавки и раздавали имущество населению, попутно устроив самосуд над «местной контрой».

14 сентября 1919 года кавкорпус Буденного разоружил Особый казачий корпус Ф.К. Миронова. Часть казаков Миронова были включены в корпус Буденного. Это произошло у хутора Сатаровский станицы Старо-Анненской. Семен Михайлович писал в мемуарах: «Я хотел ехать к Миронову, чтобы арестовать его, но Городовиков подскочил к Миронову, взял его под конвой и привел ко мне.

Миронов страшно возмущался.

– Что это за произвол, товарищ Буденный? – кричал он. – Какой-то калмык, как бандит, хватает меня, командира красного корпуса, тянет к вам и даже не хочет разговаривать. Я построил свой корпус, чтобы совместно с вашим корпусом провести митинг и призвать бойцов к усилиям для спасения демократии.

– Какую вы демократию собрались спасать? Буржуазную! Нет, господин Миронов, поздно, опоздали!.. Вы обезоружены как изменник, объявленный вне закона.

– Вот какой ты, незаконный живешь, а еще ругаешься! – укоризненно покачал головой Городовиков».

Сразу после ареста совещание командного и политического состава мироновского корпуса Буденного утвердило приказ, согласно которому объявленный вне закона Миронов должен был быть расстрелян, а другие командиры мятежного корпуса – преданы суду. Но Миронова спас Троцкий, неожиданно прибывший в расположение буденновцев. У Льва Давыдовича были насчет Миронова свои планы. В период наступления Деникина большевикам требовалось привлечь на свою сторону хотя бы часть казачества. А Миронов был популярен среди казаков. Поэтому после показательного судебного процесса, на котором Филипп Кузьмич и его товарищи были приговорены к смерти, ВЦИК их помиловал. Троцкий был инициатором помилования, что видно из двух его телеграмм в адрес члена Военного Совета Южного фронта: «По прямому проводу. Шифром. Балашов. Смилге. Отчет о мироновском процессе наводит на мысль, что дело идет к мягкому приговору. Ввиду поведения Миронова полагаю, что такое решение было, пожалуй, целесообразно. Медленность нашего наступления на Дон требует усиленного политического воздействия и на казачество в целях его раскола. Для этой миссии, может быть, воспользоваться Мироновым, вызвав его в Москву после приговора к расстрелу и помиловав его через ВЦИК – при его обязательстве направиться в тыл и поднять там восстание. Сообщите ваши соображения по этому поводу. 7 октября 1919 года. № 408. Предреввоенсовета Троцкий».

Во второй телеграмме говорилось: «Я ставлю в Политбюро Цека на обсуждение вопрос об изменении политики к донскому казачеству. Мы даем Дону, Кубани полную «автономию», наши войска очищают Дон. Казаки целиком порывают с Деникиным. Должны быть созданы соответственные гарантии. Посредниками могли бы выступать Миронов и его товарищи, коим надлежало бы отправиться в глубь Дона. Пришлите Ваши письменные соображения одновременно с отправкой сюда Миронова и других. В целях осторожности Миронова сразу не отпускать, а отправить под мягким, но бдительным контролем в Москву. Здесь вопрос о его судьбе сможет быть разрешен. 10 октября 1919 года. № 409. Предреввоенсовета Троцкий».

Миронов был вновь обласкан Советской властью: введен в состав Донского совнаркома, затем командовал 2-й Конной армией в боях в Северной Таврии и при взятии Крыма.

Правда, надежность 2-й Конной армии, состоявшей в значительной мере из бывших бойцов корпуса Думенко, вызывала большие сомнения как у большевиков, так и у представителей «третьей силы» – махновцев. Так, председатель культпросвета махновской армии Петр Аршинов в мемуарах утверждал: «Вел тайную переписку с махновским штабом и командарм 2-й Конной Миронов, чья кавалерия брала Крым бок о бок с Повстармией. Родной брат командарма с 1919 г. был в махновщине начштаба 2-го Азовского корпуса. И, по словам Белаша (начальник штаба махновской повстанческой армии. – Б. С.), 2-я Конная готова была восстать по первому сигналу».

Конечно, в мемуарах один из идеологов махновского движения мог и присочинить насчет переговоров Миронова с Махно. Но некоторая идеологическая близость у двух этих деятелей, безусловно, была. Миронов, как и Махно, был крестьянским вождем и не любил коммунистов и продразверстку, хотя никогда не заявлял открыто о своей приверженности анархизму и не боролся открыто против большевиков, хотя и резко критиковал «лжекоммунистов». Кстати сказать, именно пятитысячный экспедиционный корпус повстанческой армии Нестора Махно под руководством Семена Каретникова нанес основной удар по врангелевскому конному корпусу генерала Барбовича и первым форсировал Сиваш. Между прочим, 2-я Конная лишь ненамного превосходила махновцев по численности, насчитывая всего 6 тысяч человек и далеко уступая в этом отношении 1-й Конной.

В 1921 году Миронов был вновь арестован и расстрелян по приказу Дзержинского. Можно не сомневаться, что вопрос о судьбе Филиппа Кузьмича решался на Политбюро, но соответствующий протокол до сих пор не обнародован.

Из Бутырской тюрьмы Миронов написал главе ВЦИК М.И. Калинину длинное письмо, надеясь на снисхождение. Вот его избранные места:

«Уважаемые товарищи и граждане!

В письме (№ 61, «Правда») Центрально-контрольной комиссии говорится:

«Партия сознает себя единой сплоченной армией, передовым отрядом трудящихся, направляющей борьбу и руководящей ею так, чтобы отстающие умели подойти, а забежавшие вперед не оторвались от тех широких масс, которые должны претворить в жизнь задачи нового строительства»…

За 4 года революционной борьбы я от широких масс не оторвался, но отстал ли или забежал вперед, и сам не знаю, а сидя в Бутырской тюрьме с больным сердцем, чувствую, что сижу и страдаю за этот лозунг…

К Вам обращается тот, кто ценой жизни и остатков нервов вырвал 13–14 октября 1920 года у села Шолохова победу из рук барона Врангеля, но кого «долюшка» сохранила, чтобы дотерзать в Бутырской тюрьме, тот, кто в смертельной схватке свалил опору Врангеля – генерала Бабиева, и от искусных действий которого застрелился начдив Марковской, генерал граф Третьяков.

К Вам обращается тот, кто в Вашем присутствии 25 октября 1920 года на правом берегу Днепра у села Верхне-Тарновское звал красных бойцов 16-й кавдивизии взять в ту же ночь белевший за широкой рекою монастырь, а к Рождеству водрузить Красное знамя труда над Севастополем. Вы пережили эти минуты высокого подъема со 2-й Конной армией, а как она и ее командарм исполнили свой революционный долг, красноречиво свидетельствует приказ по Реввоенсовету республики от 4 декабря 1920 года за № 7078.

К Вам обращается тот, кто вырвал инициативу победы из рук Врангеля 13–14 октября, кто вырвал в эти дни черное знамя генерала Шкуро с изображением головы волка (эмблема хищника-капиталиста) с надписью «За единую и неделимую Россию» и передал Вам в руки как залог верности социальной революции между политическими вождями и с ее вождями Красной Армии.

К Вам обращается за социальной справедливостью именно усталый и истерзанный, и если Вы, Михаил Иванович, останетесь глухи до 15 апреля 1921 года, я покончу жизнь в тюрьме голодной смертью.

Если бы я хоть немного чувствовал себя виноватым, я позором счел бы жить и обращаться с этим письмом. Я слишком горд, чтобы входить в сделку с моей совестью. Вся моя многострадальная жизнь и 18-летняя революционная борьба говорит о неутомимой жажде справедливости, глубокой любви к трудящимся, о моем бескорыстии и честности тех средств борьбы, к которым я прибегал, чтобы увидеть равенство и братство между людьми.

Мне предъявлено чудовищное обвинение «в организации восстания на Дону против Советской власти». Основанием к такой нелепости послужило то, что поднявший восстание в Усть-Медведицком округе бандит Вакулин в своих воззваниях сослался на меня как на пользующегося популярностью на Дону, что я его поддержу со 2-й Конной армией. Он одинаково сослался и на поддержку т. Буденного. Вакулин поднял восстание 18 декабря 1920 года, а я в это время громил на Украине банды Махно, и о его восстании мне стало известно из оперативных сводок. Помимо восстания в означенном округе, таковые почти одновременно вспыхнули в других округах, под влиянием, как можно судить, антоновского восстания в Воронежской губернии. Ссылка Вакулина на поддержку Антонова была естественна, но ссылка на меня и т. Буденного – провокационная ложь…

…Не хочу допускать мысли, чтобы Советская власть по подлому необоснованному доносу гильотинировала одного из лучших своих борцов – «доблестного командира 2-й Конной армии», как сказано в приказе РВС Республики от 4 декабря 1920 года за № 7078. Не хочу верить, чтобы подлая клевета была сильнее очевидности моих политических и боевых заслуг перед социальной революцией и Советской властью, моей честности и искренности перед ней. Не хочу верить, чтобы подлая клевета затмила яркий образ ордена Красного Знамени, этого символа мировой пролетарской революции, который я ношу с нескрываемой гордостью. Не хочу верить, чтобы под ядовитым дыханием клеветы потускнел клинок золотого почетного оружия и чтобы минутная стрелка золотых часов остановила свой ход, когда рука предателя сдавит мое горло под его сатанинский хохот.

Не хочу верить, чтобы старый революционер, ставший на платформу Советской власти с первой минуты ее зарождения – 25 октября 1917 года, – чтобы старый революционер из царских офицеров, гонимых за «красноту», помогший генералу Каледину оставить рабочих в покое, бивший Краснова, Деникина и Врангеля, был томим в тюрьме на радость врагам.

Я хочу верить, что вновь поведу красные полки к победе к Бухаресту, Будапешту и т. д., как я говорил в злополучное 8 февраля злополучной для меня «пятерке», в коей нашлись провокаторы.

Откуда же я черпал такую надежду?

Прежде всего в своей невиновности перед Советской властью. Затем то, что заставляло страдать и неотвязчиво стучало в голову, признано Вами и X съездом партии; «Без сплоченного союза рабочих и крестьян победа невозможна. Что эти основные силы, на которых держится революция, – разлагаются, и наша задача снова сплотить и объединить их, чтобы каждый понял, что усталость грозит не только партии коммунистов, но всему трудовому населению республики» (Газ. «Правда» № 63).

Я ратовал за самостоятельность трудящихся масс – смотрите показание следователю от 26 февраля, а 22 марта появляется статья в газете «Правда» № 61, где говорится, «что нужна самодеятельность земледельца». Отстал ли я или забежал и тут – не знаю.

Все вышеизложенное, в связи «с новым поворотом в хозяйственной политике Советской власти» (газ. «Правда» № 62), в связи со «взятым курсом на решительное сближение с массами» (газ. «Правда» № 58), дает мне веру, что ВЦИК по Вашему докладу ускорит мое освобождение, ибо я не признаю за собою никакой вины.

Режим тюрьмы пагубно действует на мое слабое, расшатанное тяжелою многолетнею борьбою здоровье. Я медленно чахну.

Что помогло мне сделать на протяжении месяца, с 5 сентября по 5 октября 1920 года, 2-ю Конную армию не только боеспособной, но и непобедимою, несмотря на двукратный ее перед этим разгром, несмотря на пестрое пополнение, бросавшееся наспех республикой со всех концов? Только искренний голос души, которым я звал разбить Врангеля. Только таким голосом можно увлечь массу. Эхо его Вы найдете в моих мемуарах «Как начался разгром Врангеля», отобранных у меня при аресте.

«К массам» – главный лозунг X съезда. И если этот лозунг иллюстрировать декретом (газ. «Известия» № 67) о разрешении свободного обмена, продажи и покупки хлебных и зернофуражных продуктов, то, казалось бы, что для Советской власти как раз наступило время через меня как партийного и для партии претворить в жизнь во всей силе брошенный лозунг и решительно сблизиться с массами, – а меня вместо этого бросили в тюрьму. Этот новый декрет перенес мои воспоминания назад и заставляет поделиться с Вами весьма характерным явлением нашего бурного времени.

В числе отобранных у меня при аресте бумаг и документов имеется ряд заявлений на то, как население Усть-Медведицкого округа, гонимое голодом, вынуждалось ехать в соседний Верхне-Донской округ, где еще в отдаленных станицах и хуторах имелись запасы хлеба, чтобы на последнюю рубашку выменять кусок хлеба для пухнущих детей, и как оно там безбожно обиралось.

Приемы агентов власти на местах были просты. Если им нужны были вещи, то, не допуская обмена, они отбирали их; если нужен был хлеб, то они, дав возможность совершиться обмену, выпускали назначенную жертву в путь, а потом, нагнав, отбирали хлеб.

Страдания и слезы голодных, обираемых людей заставили меня поднять этот вопрос на окружной партийной конференции в Михайловке 12 февраля 1921 года и всесторонне его осветить, дабы принять какие-нибудь меры и против надвигающегося голода, и против чинимого над голодными людьми произвола, а также и в целях приобретения на весну посевного материала, чтобы не повторить осеннего опыта, когда из-за отсутствия семян поля остались необсемененными.

Предложение мое вызвало горячие споры близоруких политиканов, не замедливших бросить мне обвинение в тенденции к свободной торговле, то есть чуть ли не контрреволюции, что заставило меня сделать протест против пристрастного освещения моей мысли. Я думаю, что это было зафиксировано протоколом для очередного доноса на крамольные мои мысли.

Отстал ли я тут или забежал вперед, но жизнь нам показала, что и центральная власть 23 марта 1921 года своим декретом о свободном обмене, продаже и покупке стала на ту же точку зрения, что и я.

И вот за эту прозорливость меня собираются судить. Советская власть фронт принуждения заменила фронтом убеждения, на котором я был так силен (разгром Каледина, Краснова, Врангеля), но стоять в ряду бойцов этого жизненного фронта мне пока не суждено…

…Еще раз хочу верить, что, освободив меня от клеветы и тяжкого незаслуженного подозрения, вернув мне вновь доверие, как перед разгромом Врангеля, ВЦИК найдет во мне по-прежнему одного из стойких борцов за Советскую власть. Ведь это испытание для коммунистов не за горами. В своей речи товарищ Ленин говорил: «Оказалось, как оказывается постоянно во всей истории революции, что движение пошло зигзагами…» (газ. «Правда» № 57).

Острые углы этих зигзагов в 1918–1919 годах больно резали мою душу за темное, невежественное, но родное мне донское казачество, жестоко обманутое генералами и помещиками, покинутое революционными силами, заплатившее десятками тысяч жизней и полным разорением за свою политическую отсталость, а в 1920–1921 годах эти углы стали еще больнее резать за судьбы социальной революции при страшной экономической разрухе.

И теперь, когда всеми осознаны эти острые углы, когда сами вожди открыто признались в том, если бы я действительно был виноват, мое оправдание, что мы зашли дальше, «чем теоретически и политически было необходимо», когда произнесено, чтобы отстающие успели подойти, а забежавшие вперед не оторвались от широких масс; когда сказано, что «мы должны помогать везде и всюду усталым и истерзанным людям», неужели клевета восторжествует над тем, кто искренне и честно, может быть, спотыкался и ошибался, отставая и забегая, но шел все к той же, одной для коммунистов цели – для укрепления социальной революции.

Неужели светлая страница крымской борьбы, какую вписала 2-я Конная армия в историю революции, должна омрачиться несколькими словами: «Командарм 2-й Конной Миронов погиб голодной смертью в Бутырской тюрьме, оклеветанный провокацией».

Да не будет сей позорной страницы на радость битым мною генералам Краснову и Врангелю и председателю Войскового круга Харламову.

1921 год. 30 марта. Бутырская тюрьма.

Остаюсь с глубокой верой в правду – бывший командарм 2-й Конной армии, коммунист Ф.К. Миронов».

Советская власть только в одном пошла навстречу просьбам Миронова: не дала ему умереть в тюрьме вследствие голодовки, а, не дожидаясь 15 апреля, расстреляла его уже 2-го числа. Скорее всего, в Политбюро решили, что второй раз судить ранее судимого, но помилованного Миронова нецелесообразно: народ подумает, что власть слова не держит и казнит уже помилованного. Наоборот, открытый процесс вызовет недовольство среди тех казаков, которые сражались вместе с Мироновым. Так же нехорошо будет, если он умрет в тюрьме в результате голодовки – революционерам полагалось умирать от голодовок в царских, а не в советских тюрьмах. Поэтому предпочли Миронова тихо расстрелять, никак об этом не оповещая общественность.

Скорее всего, на трагической судьбе Миронова сказалось соперничество Троцкого и Дзержинского. Председатель Реввоенсовета как будто готов был использовать бывшего командарма 2-й Конной и дальше, только назначив его на достаточно декоративный пост начальника кавалерии, где Миронов не смог бы непосредственно командовать войсками. Характерно, что впоследствии на этот пост, переименованный в инспектора кавалерии, назначили Буденного, также подозревавшегося в бонапартизме. Но Дзержинский решил на всякий случай ликвидировать Миронова, заодно сделав неприятность Троцкому.

Обвинение было сформулировано задним числом, уже после того, как Миронов был расстрелян в тюрьме часовым по постановлению Президиума ВЧК от 2 апреля 1921 года. Текст этого постановления столь секретен, что не найден до сих пор. Можно предположить, что он хранится в Президентском архиве (бывшем архиве Политбюро ЦК), так как все многолетние поиски в архивах ФСБ так и не увенчались успехом. Этому постановлению Президиума ВЧК наверняка предшествовало решение Политбюро, которое, скорее всего, хранится в том же недоступном для простых смертных Президентском архиве.

В годы Гражданской войны часто сперва расстреливали, а потом задним числом оформляли обвинительное заключение. Вот этот поразительный документ – посмертное обвинительное заключение на Ф.К. Миронова, причем следователь, его составивший, искренне верил, что подследственный все еще жив:

«Заключение. 1921 года, августа 13 дня, я, сотрудник по поручению 16 спец. отдела ООВЧК Копылов, рассмотрел настоящее дело по обвинению в организации контрреволюционных ячеек с целью свержения коммунистической партии бывш. командиром 2-го конкорпуса (к тому времени Вторую Конную спешно переформировали во Второй конкорпус. – Б. С.) Миронова Филиппа Козьмича, 48 лет, происходящего из казаков станицы Усть-Медведицкой.

На произведенном по сему поводу следствии выяснилось, что направлявшийся в распоряжение Главнокомандующего Всеми Вооруженными Силами Республики на основании приказа по войскам Кавфронта от 20.1. с. г. за № 160 § 1 и телеграммы заместителя Председателя Рев. Совета Республики от 4.ХII – п. г. за № 7078 и имевший 10-дневный отпуск от Рев. Воен. Совета Кавфронта бывш. командующий 2-м конкорпусом Миронов 6 февраля проезжал в станицу У.-Медведицкую через слободу Михайловку, не явился ни в Нарком, ни в Ревком, ни в штаб командующего У.-Медведицкого Военного округа, а остановился ночевать у кулака станицы Арчадинской, наказав в Исполкоме лошадей на утро следующего дня для дальнейшего передвижения. Утром 7.II, явившись в Арчадинский Исполком, Миронов в присутствии граждан избил предисполкома тов. Барышникова за неприготовление лошадей к просимому времени, избиение тов. Барышникова Мироновым сопровождалось словами: «Неудивительно, что такие старые революционеры, как Вакулин, восстают против такой сволочи из коммунистической партии, где сапожники не делают дела, а управляют государством».

2. 8.II вечером на квартире Миронова после состоявшегося митинга в станице У.-Медведицкой, на котором выступал Миронов, восхваляя бандита Вакулина, состоялось собрание, на котором Миронов коснулся формы правления РСФСР и подчеркнул, что в данное время правит государством не народ, а маленькая кучка людей: Ленин, Троцкий и др., которые бесконтрольно распоряжаются достоянием и честью народа. Попутно Миронов останавливал внимание участников собрания на инородническом происхождении лидеров партии и наталкивал их мысль на то, что такое положение неустойчиво и ненормально. Для большей вескости и авторитетности своего мнения Миронов сослался на беседу с председателем ВЦИК Калининым, который якобы также не уверен в прочности существующего строя. Коснувшись международного положения Советской Республики, Миронов подчеркнул то обстоятельство, что блокада Республики не прорвана, рабочие Запада отвернулись от Российского пролетариата, и Антанта не отказалась от интервенции, и весною Врангель по главе 60 тысяч армии при поддержке иностранцев предпримет поход против Советской власти. Развивая дальше мысль свою, Миронов указал, что Ленин и Троцкий, разочаровавшись в революционности западно-европейского пролетариата, направляют свою агитацию на Восток, с целью зажечь его огнем революции. Миронов остановился на политике Советской власти в казачьих областях, стремящихся к тому, чтобы казаков из положения хозяев и господ обитаемых ими земель поставить в положение подневольное. Такая политика Советской власти в целом, по мнению Миронова, приведет Республику к краху, который произойдет весной или осенью этого года. Подготовив в умах участников собрания антисоветское настроение, Миронов предложил организовать ячейки и рекомендовал на первых порах не отходить от Советов, а работать в них. Задача этих ячеек – бороться с коммунистами и развивать в массах идею необходимости учредительного собрания. Для технической связи и конспирации Миронов ознакомил участников собрания с шифром, причем раздал каждому слепок сургучной печати и схему организаций контрреволюционных ячеек. На заседании Миронов доложил об антисоветских настроениях кубанских казаков, делегация которых жаловалась ему на свою судьбу, на что Миронов ответил, что если они будут восставать, то он их будет усмирять. Миронов тут же разъяснил, что кубанцы поняли его не в буквальном смысле слова, а иносказательно, т. к. он их никогда не будет подавлять. По окончании заседания Миронов рекомендовал всем держаться конспиративно и не болтать о данном соседям.

3. На телефонограмму члена Донисполкома, председателя Тройки по восстановлению Советской власти в У.-Медведицком округе с сообщением, что именем Миронова злоупотребляют банды Вакулина, определенно утверждает, что в своих действиях против Советской власти встретят поддержку его, Миронова, и что демобилизованные из 2-й Конной упорно твердят о том, что с приездом Миронова начнется чистка, а посему просил написать воззвание к населению с опровержением этой клеветы, связанной с его именем, и указать преступность, провокационность подобных слухов и на митингах проводить эту линию. Миронов ответил, что к подобному роду слухов он относится безразлично, ибо его имя треплется повсюду.

4. 10 февраля Миронов явился на партийную конференцию в сел. Михайловка, на вопрос присутствующего на конференции члена Донисполкома, поручившего Миронову от имени Окрпарткома выпустить воззвание к населению с опровержением гнусных наветов в связи с его именем, выполнил ли он это поручение, Миронов ответил уклончиво: «Голова болит». В приветствии 2-й Конной Миронов на конференции подчеркнул свои персональные заслуги и высказал так: «Мы выполнили свой долг, а коммунисты на местах окопались и ничего не делают, и необходимо произвести чистку партии». Два раза Миронов пытался сорвать конференцию, но безуспешно. В посевной кампании Миронов выступил с предложением разрешения покупки семян на вольном рынке в соседних губерниях. Касаясь госразверстки, Миронов возмущался тем, что у крестьян силою оружия отнимают хлеб. По мнению Миронова, коммунисты должны честно признать, что из создавшегося положения они страну не выведут, и потому должны отойти от власти. По докладу хозяйственного строительства Миронов в своей речи заявил, что необходимо объявить свободную торговлю хлебом. Коснувшись на конференции Вакулина, Миронов не счел нужным заклеймить его, как изменника, а, наоборот, обозвал его честным революционером и коммунистом, вынужденным восстать благодаря безыдейным коммунистам и ненадежности Советского аппарата. Характерно, что на конференции всех возражающих ему и инакомыслящих Миронов называл господами, Миронов противопоставил себя, пользующегося доверием населения, – коммунистической партии и органам Советской власти, к каковым население относится враждебно.

11 февраля начали прибывать на станцию Арчада части конкорпуса. Высланною разведкою установлено, что красноармейцы определенно ждали Миронова, который должен сделать чистку их тыла и примазавшихся коммунистов и вообще установить новый порядок. Положение создавалось серьезное – запахло антисоветским душком среди местного населения. Достоверно подтверждается, что Миронов имел тайную связь с темными и подозрительными элементами.

На основании вышеизложенного и принимая во внимание, что организация авантюристов с целью свержения коммунистической партии является не первой авантюрой Миронова, полагал бы о применении высшей меры наказания обвиняемому Миронову… Что же касается арестованной Мироновой Н. В., жены обвиняемого Миронова, за отсутствием улик обвинения полагал бы о необходимости изолирования в пределы Архангельской губернии, ввиду возможности со стороны ея зловредной агитации, могущей пагубно отразиться на казачестве Донской области, среди коего имя Миронова популярно.

Справка: Миронов Ф.К. содержится во внутренней тюрьме ВЧК.

Сотрудник поручений 16 Спец. отд. В. Копылов. 13.8.21 г.»

И тут же резолюция: «Тов. Копылов. 1) Миронов расстрелян. 23.8.21 г.»

То, что даже следователь не знал, что Миронова казнили еще несколько месяцев назад, говорит о сугубой секретности его казни.

Ни в последнем письме Миронова, ни даже в весьма пристрастной чекистской сводке нет никаких доказательств, что, прибыв в Михайловку по пути в Москву, Миронов действительно замышлял мятеж. Фактически поводом для его расстрела послужили разговоры – критика продразверстки, которую все равно вот-вот должны были отменить.

Надо признать, что при большевиках Миронов был обречен. Он, как и Думенко, мечтал о воплощении в жизнь крестьянской утопии: чтобы ни кадетов, ни большевиков, а власть народная, то есть крестьянская. А себя и Думенко, и Миронов видели в качестве вождей.

Главная крестьянская партия, эсеры, к взглядам которых были близки и Думенко, и Миронов, за месяцы, прошедшие с момента Февральской до Октябрьской революции, показала свою полную неспособность к управлению. То же самое произошло и с левым крылом эсеров, оформившимся в отдельную партию и еще восемь месяцев остававшимся у власти в блоке с большевиками – утопия всегда остается утопией. Шансов победить большевиков у Миронова не было, а то, что он любил их ничуть не больше, чем белых, несмотря на свое членство в РКП(б), в Кремле хорошо знали от многочисленных осведомителей в мироновском окружении.

Вероятно, прав был белый генерал А.Л. Носович, осенью 1918 г. служивший в штабе красных в Царицыне, когда следующим образом характеризовал роль Миронова:

«Миронов со своим военным талантом и политическим значением совершенно не может играть большой роли, иметь какого-либо значения либо влияния.

Из всего вышесказанного можно заключить, что Миронов – дутая величина, и потому невольно являются следующие вопросы:

– Велика ли территория, на которой Миронов пользовался влиянием?

Нет, всего лишь неполный Усть-Медведицкий округ.

– Велики ли силы примкнувшего к нему красного казачества?

Силы эти исчислялись в самые лучшие моменты удач Миронова едва лишь 5-ю тыс. человек.

– Мог ли Миронов, обладая такими ничтожными силами, поднять казачество?

Нет, тем более что разложение и перемены в настроении казачьих масс были вне района влияния Миронова.

– Мог ли Миронов иметь какое-либо влияние на ход наступления красных сил на Дон вообще?

Нет и нет, потому что сам Миронов никогда никаким значением и влиянием среди всемогущих комиссаров не пользовался и по своему властному и крайне неровному и вспыльчивому характеру пользоваться таковым никогда не будет».

Что ж, предсказания Носовича, сделанные в 1919 году, оказались весьма точны.

Тем не менее, несмотря на свою ограниченную популярность лишь среди казаков Верхнего Дона, Миронов рассматривался большевиками как очень опасный потенциальный враг, в том числе и потому, что он ориентировался на все российское крестьянство.

Пока победа в Гражданской войне оставалась под вопросом, Думенко и Миронов были нужны и даже необходимы Ленину и его соратникам. А вот когда основные силы белых были разгромлены, большевики тотчас казнили Думенко. К тому времени в Красную Армию уже вовсю вступали казаки, и конкурент Буденного из иногородних больше не был нужен. Миронова продержали на воле чуть дольше – он был еще нужен, чтобы агитировать тех донских казаков, которые остались у Врангеля (иногородний Думенко для такой агитации подходил гораздо хуже). А вот после разгрома Врангеля Миронов стал для Советской власти опасен. Полыхало антоновское восстание на Тамбовщине, восстал Кронштадт. Ленин, Троцкий, Сталин, другие вожди боялись, что Миронов станет новым Антоновым и поднимет казачество против Советов. Поэтому спокойнее было его расстрелять – пусть даже безо всякой вины, при явно сфабрикованных обвинениях.

Думенко и Миронова сгубило то, что они порой достаточно откровенно высказывались и по поводу новой власти, и по поводу комиссаров, а также подчеркивали, что главное для них – интересы крестьянства. Тем самым они навлекли на себя подозрение в намерении оттеснить большевиков от власти и по сути обрекли себя на гибель. Кроме того, оба значительно переоценивали собственную популярность в Красной Армии за пределами ими же сформированных соединений. В то же время, как и все красные атаманы, и Думенко, и Миронов в ходе Гражданской войны воевали только в составе Красной Армии, никогда не переходя, даже на короткое время, на сторону белых, зеленых или каких-либо антибольшевистских национальных формирований. Ни Думенко, ни Миронов против большевиков по-настоящему не восставали, хотя их постоянно подозревали в намерении восстать. И тот и другой имели территориальную базу своих бойцов на Верхнем Дону, но претендовали, особенно Миронов, на то, чтобы быть выразителями чаяний всего российского крестьянства, хотя их известность за пределами Донской области была ничтожной. И Думенко, и Миронов в своих частях поддерживали своего рода «атаманскую дисциплину», основанную на личной преданности вождю, но приказы вышестоящих советских штабов выполняли достаточно избирательно, только тогда, когда они совпадали с их собственными целями и намерениями. Для Думенко также был свойственен антисемитизм. И Думенко, и Миронов крайне негативно относились и к политике расказачивания, к продразверстке, и к комиссарам, что в конечном счете погубило обоих.

Белые атаманы

Григорий Михайлович Семенов

Вот что писал в мемуарах о Семенове и Унгерне, чьи имена навеки связала вместе Гражданская война в Забайкалье, их полковой командир в годы Первой мировой войны барон П.Н. Врангель, будущий главнокомандующий Русской армией. Эта характеристика представляется достаточно объективной: «Большинство офицеров Уссурийской дивизии и в частности Нерчинского полка во время гражданской войны оказались в рядах армии адмирала Колчака, собравшись вокруг атамана Семенова и генерала Унгерна. В описываемое мною время оба генерала, коим суждено было впоследствии играть видную роль в гражданской войне, были в рядах Нерчинского полка, командуя 6-ой и 5-ой сотнями; оба в чине подъесаула.

Семенов, природный забайкальский казак, плотный коренастый брюнет, с несколько бурятским типом лица, ко времени принятия мною полка состоял полковым адьютантом и в этой должности прослужил при мне месяца четыре, после чего был назначен командиром сотни. Бойкий, толковый, с характерной казацкой сметкой, отличный строевик, храбрый, особенно на глазах начальства, он умел быть весьма популярным среди казаков и офицеров.

Отрицательными свойствами его были значительная склонность к интриге и неразборчивость в средствах для достижения цели.

Неглупому и ловкому Семенову не хватало ни образования (он окончил с трудом военное училище), ни широкого кругозора, и я никогда не мог понять, каким образом мог он выдвинуться впоследствии на первый план гражданской войны.

Подъесаул барон Унгерн-Штернберг, или подъесаул «барон», как звали его казаки, был тип несравненно более интересный.

Такие типы, созданные для войны и эпохи потрясений, с трудом могли ужиться в обстановке мирной полковой жизни. Обыкновенно, потерпев крушение, они переводились в пограничную стражу или забрасывались судьбою в какие-либо полки на Дальневосточную окраину или Закавказье, где обстановка давала удовлетворение их беспокойной натуре».

Изгнанный, после очередной пьяной выходки в Каменец-Подольском, из 1-го Нерчинского полка, с которым успел за два года совместной боевой работы сродниться, Унгерн отправился на Кавказский фронт. Здесь он оказался вместе со своим другом по 1-му Нерчинскому полку Григорием Михайловичем Семеновым, будущим атаманом забайкальских казаков, переведенным в стоявший Персии в районе города Урмии 3-й Верхнеудинский полк. Семенов прибыл в Персию уже в январе 1917 года, вероятно, в одно время с Унгерном. Вот что вспоминал Семенов: «Полк был расположен в местечке Гюльпашан, почти на берегу Урмийского озера. В библейский период это озеро носило название Генисаретского, столь знакомого каждому школьнику по Священной истории.

Полком в это время командовал полковник Прокопий Петрович Оглоблин, бывший мой сослуживец по 1-му Нерчинскому полку, доблестный боевой офицер и георгиевский кавалер. Ныне П.П. Оглоблин является войсковым атаманом Иркутского казачьего войска и генерал-майором и проживает в Шанхае.

3-й Забайкальской отдельной казачьей бригадой, в состав которой входил полк, командовал мой троюродный брат, в то время генерал-майор, Дмитрий Фролович Семенов. Его штаб находился в гор. Урмия.

Предполагавшееся в то время наступление на Кавказском фронте, из-за которого я перевелся на этот фронт, не развивалось, но я не сожалел о своем приезде в Персию, ибо все же лучше было нести службу на передовых позициях, чем, имея дело с предателями родины, заниматься уловлением дезертиров в тылу армии…

Вообще, надо сказать, что Персидский фронт, как второстепенный, привлекал к себе внимание большевиков в меньшей степени, чем другие фронты, поэтому там было значительно спокойнее; не было особенно бурных выступлений, и фронт держался крепче, чем где-либо в другом месте. Дезертирство не получило столь широкого распространения, вследствие дикости природы и отсутствия удобных путей сообщения в тыл. Поэтому на Персидском фронте офицерам было сравнительно легче держать в порядке свои части и вести борьбу с разлагающим влиянием правительственных мероприятий, с одной стороны, и большевистской агитацией – с другой.

Приказ № 1 (изданный после Февральской революции приказ Петросовета по столичному гарнизону, введший в частях солдатские комитеты и фактически отменивший единоначалие, что сыграло важную роль в разложении русской армии. – Б. С.), покончивший с дисциплиной и дисциплинарной властью начальников, и последующая «декларация прав солдата», освободившая его от всяких обязанностей по отношению к родине, окончательно разложили армию и лишили ее последней боеспособности.

К сожалению, старшие войсковые начальники, в видах собственной карьеры и установления хороших отношений с новым начальством, весьма часто держали себя не на высоте и даже подыгрывались под новые направления в правительстве и стране. Генерал от кавалерии Брусилов является образцом такой приспособляемости и оппортунизма, которые лишили его всякого уважения со стороны порядочных людей и свели на нет все прежние заслуги перед Родиной. Я припоминаю то отвратительное впечатление, которое произвел на нас устроенный в Урмии, по распоряжению командира 2-го Кавказского корпуса, праздник революции, в котором сам корпусной командир принял непосредственное и очень деятельное участие…

Первые же дни революции показали невозможность для офицерского состава справиться с развалом в армии, который еще усугублялся выделением из полков лучших элементов для формирования так называемых ударных частей при штабах дивизий, корпусов и армий. В полках оставались солдаты, вовсе не желавшие воевать и постепенно расходившиеся по домам, и офицерский состав, который чувство долга заставляло оставаться на своем посту до конца. Видя полный развал, охвативший армию, я вместе с бароном Р.Ф. Унгерн-Штернбергом решил испробовать добровольческие формирования из инородцев с тем, чтобы оказать воздействие на русских солдат, если не моральным примером несения службы в боевой линии, то действуя на психику наличием боеспособных, не поддавшихся разложению частей, которые всегда могли быть употреблены как мера воздействия на части, отказывающиеся нести боевую службу в окопах.

Получив разрешение Штаба корпуса, мы принялись за осуществление своего проекта. Барон Унгерн взял на себя организацию добровольческой дружины из местных жителей – айсаров (айсоров, ассирийцев. – Б. С.), в то время как я написал в Забайкалье знакомым мне по мирному времени бурятам (Семенов сам по матери был бурятом. – Б. С.), пользующимся известным влиянием среди своего народа, предлагая им предложить бурятам создать свой национальный отряд для действующей армии и этим подчеркнуть сознание бурятским народом своего долга перед революционным отечеством. Слова «революция», «революционный» и пр. в то сумбурное время оказывали магическое действие на публику, и игнорирование их всякое начинание обрекало на провал, так как почиталось за революционную отсталость и приверженность к старому режиму. Правда, не исключалась возможность под флагом «революционности» вести работу явно контрреволюционную. Среди широкой публики мало кто в этом разбирался; важно было уметь во всех случаях и во всех падежах склонять слово «революция», и успех всякого выступления с самыми фантастическим проектами был обеспечен.

В апреле месяце 1917 года к формированию айсарских дружин было приступлено. Дружины эти, под началом беззаветно храброго войскового старшины барона Р.Ф. Унгерн-Штернберга, показали себя блестяще; но для русского солдата, ошалевшего от революционного угара, пример инородцев, сражавшихся против общего врага, в то время как русские солдаты митинговали, оказался недостаточным, и потому особого влияния появление на фронте айсаров на практике не оказало. Фронт продолжал митинговать и разваливаться». По всей вероятности, за успешные действия айсорских дружин Унгерн был произведен Временным правительством в войсковые старшины и в чинах даже обогнал своего друга Семенова, который все еще оставался подъесаулом.

Семенов некоторое время спустя, в конце мая – начале июня 1917 года, направил военному министру А.Ф. Керенскому план, как атаман писал в мемуарах, «использования кочевников Восточной Сибири для образования из них частей «естественной» (прирожденной) иррегулярной конницы, кладя в основу формирования их принципы исторической конницы времен Чингисхана, внеся в них необходимые коррективы, в соответствии с духом усовершенствования современной техники».

План был одобрен, и уже 26 июля 1917 года Семенов выехал из Петрограда в Забайкалье. 1 августа он прибыл в Иркутск. Семенов был назначен комиссаром Временного правительства на Дальнем Востоке по формированию национальных частей. В Березовке он формировал монголо-бурятский полк. Туда охотно принимали не только инородцев, но и русских добровольцев, единственное требование к которым было – не питать никаких симпатий к революции. Фактически в Забайкалье Семенов и Унгерн готовились к будущей Гражданской войне с большевиками, неизбежность которой осознавали. Местное инородческое население, как они надеялись, будет достаточно устойчивым к большевистской пропаганде, что позволит сформировать надежные воинские части как для продолжения войны против Центральных держав, так и для подавления внутренних беспорядков. Однако масштаб и скорость формирования бурят-монгольских частей оказались совсем не такими внушительными, как рассчитывали друзья-офицеры, и в общероссийском масштабе их инициатива так и не была замечена. До Октябрьской революции в формируемый монголо-бурятский полк удалось привлечь всего несколько десятков добровольцев.

После Октябрьской революции 1917 года центр формирования монголо-бурятского полка был перемещен на станцию Даурия. Читинский совдеп, зная о контрреволюционных настроениях Семенова, пытался его арестовать. Но Григорий Михайлович с помощью своего ординарца, младшего урядника Евгения Бурдуковского, будущего прославленного палача Азиатской дивизии, и горстки казаков-добровольцев, сам арестовал Читинский Совет, заявив, что здание окружено преданной ему сотней казаков. Члены Совета арест Семенова отменили, а пока они приходили в себя, Семенов скрылся вместе с соратниками в Даурию. Вскоре туда прибыли из Березовки Унгерн и еще несколько казаков.

На китайской пограничной станции Маньчжурия Семенов оказался всего с семью казаками, среди которых были Унгерн и Бурдуковский. Последний, по определению Семенова, «был предан мне и весьма пунктуален и свиреп в исполнении изложенных на него обязанностей». Свою деятельность горстка семеновцев начала с того, что разоружила пробольшевистски настроенный русский гарнизон. Семенов потребовал от начальника станции предоставить свободный эшелон в 30 теплушек для своего еще не существующего монголо-бурятского полка, чем изрядно напугал и его, и солдат гарнизона, сдавших оружие без сопротивления.

19 декабря в 4 утра «полк» прибыл на станцию Маньчжурия. Семенов с одним казаком разоружил 720-ю ополченческую дружину, а Унгерн с другим казаком – железнодорожную роту и команду конского запаса. Еще три казака прочесали станцию, отлавливая большевистских агентов. Полторы тысячи солдат и несколько десятков агитаторов были посажены в эшелон из 37 вагонов и в 10 часов утра отправлены в глубь России. По утверждению Семенова, большевистские агитаторы были, по примеру Ленина со товарищи, посажены в запломбированный вагон и благополучно доставлены в Россию. Позднее распространился слух, что агитаторы, включая членов Маньчжурского Совета, предварительно зарубили, и в Россию прибыли только трупы. Кто здесь прав, Семенов или народная молва, сказать трудно.

Но скорее права все-таки молва. Ибо вот рассказ семеновского офицера О.Л. Тамарова о деятельности семеновского подчиненного Унгерна в первый же день нового, 1918 года: «Сибирский экспресс, идущий на восток, подходил к Чите. В вагоне 1-го класса два купе занимала кампания на четырех человек – матроса Кудряшева, одного подполковника, интендантского чиновника и харбинского еврея. Ежедневные кутежи советского сановника и его компании, вызывающее и оскорбительное отношение к пассажирам вагона и, особенно, к женщинам, возмущало всех – но ничего нельзя было сделать, так как железная дорога находилась уже во власти большевиков, и сановный матрос чувствовал себя как дома.

31-го декабря вечером поезд был в Чите. Здесь веселая компания уже начала встречу нового, 1918-го, года. Шампанское лилось рекой, и пассажиры вагона пережили немало неприятных минут. Пьянство продолжалось до станции Карымской, и перепившийся Кудряшев забыл здесь пересесть в поезд, идущий по Сретенской ветке, чтобы ехать во Владивосток по Амурской железной дороге, так как Семеновской заставы в Даурии боялись, как смерти.

После обильного возлияния, крепко спал «помощник министра» в своем купе, а быстро идущий поезд уносил его все ближе к Даурии. Радовались этому все пассажиры поезда. Уж очень им насолила эта компания в пути, и пассажиры, вместе с одним иностранцем, послали в Даурию атаману Семенову телеграмму о следовании в поезде важной советской персоны. Поезд с грохотом подкатил к Даурскому вокзалу и остановился. Все пассажиры с нетерпением ждали развязки. Через четверть часа после прихода поезда, в вагон комиссара вошел стройный офицер, блондин, с породистым строгим лицом, в сопровождении группы других офицеров. Это был барон Унгерн-Штернберг.

– Это ты помощник комиссара по морским делам? – грозно спросил он «товарища» матроса, и стальной, пристальный взгляд больших серых глаз впился в Кудряшева.

И куда только девались спесь и важность вчерашнего хама! Все исчезло – и перед железным бароном стоял жалкий, раболепствующий трус.

– Так точно, я, – смертельно побледнев, ответил Кудряшев.

В его документах значилось, что он ехал во Владивосток за покупкой технических материалов для Балтийского флота. Барон Унгерн, посмотрев документы, сделал так знакомый его приближенным характерный резкий жест рукой, круто повернулся и пошел из вагона…

– А эту сволочь, – проходя мимо, указал он на остальную компанию Кудряшева, – выпороть и выгнать вон!

Офицеры приказали комиссару идти с ним. Вся группа во главе с бароном Унгерном двинулась по снегу, в сторону от линии железной дороги. Кудряшев сразу понял, в чем дело, и, обезумев от страха, ползая на коленях, стал умолять барона о пощаде, целовал офицерам ноги, обещая подданной службой рядовым у Семенова загладить свою вину.

Но матросам уже никто не верил. У всех еще свежи были в памяти матросские зверства над офицерами, а Кудряшев, хваставшийся в вагоне перед пассажирами тем, что он подписал и лично привел в исполнение 400 смертных приговоров над офицерами в Гельсингфорсе, каковые будто бы были утоплены в проруби, – менее чем кто-либо другой мог рассчитывать на пощаду.

Подойдя к ближайшей от станции Даурия горке, вся группа остановилась. Семь казаков отделились и отошли от «помощника морского министра» на несколько шагов. Раздалась команда, и семь винтовок одновременно взглянули своим единственным страшным взглядом на Кудрявцева.

– Пли! – и треск ружейных выстрелов слился с криками о пощаде. Все было кончено.

Свыше двухсот тысяч рублей, конфискованных у Кудряшева, пошли на выплату жалованья чинам отряда. Еще был отобран и чек на четыре миллиона рублей, переведенных на его имя во Владивостокское отделение Государственного банка, но так как чек был именной, то он остался неиспользованным для отряда».

Это свидетельство тем более ценно, что принадлежит оно человеку, относящемуся к Унгерну с нескрываемым восторгом. Но при мало-мальски критическом анализе с точки зрения здравого смысла оно оборачивается против барона.

Начнем с того, что в рассказе Тамарова, слишком уж литературном, есть бросающаяся в глаза неточность.

В действительности всего во время Февральской революции русский морской офицерский корпус на Балтике понес следующие потери: к 15 марта в Гельсингфорсе были убиты 45 флотских офицеров, в Кронштадте – 24, в Ревеле – 5 и в Петрограде – 2. Кроме того, в Кронштадте были убиты 12 офицеров сухопутного гарнизона. Еще четверо офицеров Балтийского флота покончили жизнь самоубийством и 11 пропали без вести. Всего, таким образом, жертвами разгула матросской стихии стали 103 человека, из них в Гельсингфорсе – 45. Таким образом, Кудряшев при всем желании не мог утопить в проруби в десять раз больше офицеров, чем их было убито на самом деле. Скорее всего, эту цифру и весь эпизод с пьяным признанием Кудряшева придумал Тамаров, чтобы оправдать убийство «комиссара» Унгерном.

Но был ли Кудряшев (если Тамаров правильно называет его фамилию) «комиссаром» и вообще важным советским сановником? Помощник наркома по морским делам, по тогдашней терминологии, – это заместитель министра. Такого ранга большевистские чиновники без охраны по железным дорогам в принципе не ездили, тем более – в первые послереволюционные месяцы «триумфального шествия Советской власти». Комиссара посылали с отрядом – чтобы эту самую власть установить, если местные жители не проявят к ней сочувствия. И уж, понятно, такого ранга «комиссара» не послали бы во Владивосток принимать какие-то материалы или технику, закупленные для флота и, по всей видимости, доставленные во Владивосток морем. Для этой цели не годился и простой матрос, а нужен был специалист. Так что несчастный Кудряшев, скорее всего, был либо морским офицером, либо чиновником, либо инженером, и компанию водил соответствующую – с подполковником, интендантским чиновником и харбинским коммерсантом. Единственным же его преступлением, за которое он и был расстрелян, было наличие крупной суммы денег, которой он должен был расплатиться во Владивостоке за полученные грузы. Эти деньги понадобились Семенову и Унгерну для формирования отряда. Попутчики же Кудряшева отделались поркой – в сущности, только за то, что вместе с ним пили шампанское.

Если уж Унгерн без всякого разбирательства расстрелял такого сомнительного большевика, как Кудряшев, то уж Семенов вряд ли оставил в живых пойманных им большевистских агитаторов на станции Маньчжурия.

В Маньчжурии Семенов стал формировать Особый маньчжурский отряд. Унгерна он назначил комендантом станции Хайлар, приказав привести в порядок расквартированные там пехотные части Железнодорожной бригады и конные части корпуса Пограничной стражи. По мнению Семенова, большевистская агитация разложила не только солдат, но и большинство офицеров хайларского гарнизона. Атаман вспоминал: «Назначение барона Унгерна комендантом города было встречено упорным сопротивлением, чуть ли не полным бойкотом со стороны офицерского состава, не желавшего подчиниться вновь назначенному коменданту города. Небольшая часть офицеров, понимавшая обстановку и готовая помочь барону, встретила противодействие со стороны старой комендатуры, подыгрывавшейся под настроения распущенной солдатской массы. Одним из выдающихся офицеров местного гарнизона являлся штабс-ротмистр Межак; он не только не поддался разлагающему влиянию большевизма, но сумел сохранить свою сотню, единственную часть в Хайларе, имевшую в то время воинский облик. Штабс-ротмистр Межак со своей сотней добровольно подчинился барону и предоставл себя в полное его распоряжение.

В середине января 1918 года я получил от барона Унгерна донесение о необходимости принятия решительных мер в отношении преступного поведения некоторых офицеров гарнизона. В связи с этим я вынужден был поехать в Хайлар, чтобы согласовать вопрос с монгольскими властями. Вопрос был быстро разрешен, и ночью я решил произвести разоружение старого хайларского гарнизона, несмотря на то, что в нашем распоряжении находился только наскоро сформированный дивизион Монголо-бурятского полка, укомплектованный баргутами. Мы имели основание также рассчитывать на содействие конной сотни штабс-ротмистра Межака.

Было установлено, что в день предположенного разоружения комитет гарнизона должен был иметь заседание около 11 часов вечера. Это время мы и решили использовать для разоружения казарм. Численность гарнизона достигала 800 штыков, мы имели 250 конных баргут и одну сотню штабс-ротмистра Межака. Здесь уже наша уверенность в успехе была полной, не то, что было 19 декабря на ст. Маньчжурия, когда мы в числе 7 человек разоружили 1500 человек.

Разоружение было произведено бароном Унгерном в течение не более двух часов времени настолько безболезненно, что гарнизонный комитет, заседавший в это время, даже не подозревал о случившемся. Разоруженные наутро следующего дня были эвакуированы через станцию Маньчжурия в глубь России».

Эти операции по разоружению пробольшевистски настроенных частей русской армии в то время большой сложности не представляли. Солдатам надоела война, они хотели быстрее вернуться домой, и им в принципе было все равно, кому сдавать оружие. Они были только рады тому, что их отправляют домой. Тем не менее в энергии и сообразительности Семенову с Унгерном в данном случае не откажешь, причем, если верить мемуарам Семенова, главную роль в успехе всех операций по разоружению играл именно он, Семенов, а Унгерн был, так сказать, рядом, на подхвате. Впрочем, всем мемуаристам свойственно преувеличивать собственное значение для истории, а Унгерн мемуаров не оставил.

Семенов вскоре отправил Унгерна занять еще одну станцию КВЖД, Бухэду, где стоял китайский гарнизон. Начальник гарнизона позвал Унгерна на обед, и, пока барон обедал, 150 бывших с ним баргутов китайцы разоружили, а самого Унгерна арестовали. Для их освобождения Семенов применил не раз уже удававшийся трюк с пустым эшелоном, где будто бы располагается его до зубов вооруженный монголо-бурятский полк. На этот раз он взял два товарных вагона и платформу, которую с помощью бревна и обозной двуколки закамуфлировал под артиллерийскую площадку бронепоезда. Начальнику китайского гарнизона Семенов послал телеграмму, где потребовал немедленно освободить Унгерна и его людей и вернуть им оружие, грозя в противном случае разнести станцию артиллерийским огнем. Два часа спустя, увидев подходящий к Бухэду «броневик», китайцы освободили семеновцев и вернули им оружие. Инцидент решено было считать недоразумением. Но Унгерн решил, что китайский гарнизон слишком велик, и оставаться в Бухэду опасно. Поэтому он вернулся в Хайлар.

Вот еще одна зарисовка деятельности Особого маньчжурского отряда на ранней стадии его формирования. Вольноопределяющийся 1-го разряда и бывший земгусар Борис Николаевич Волков, участвовавший в антибольшевистском восстании юнкеров и казаков в Иркутске в начале 1918 года вместе с уцелевшими участниками восстания с эшелоном сербского корпуса прибыл в Маньчжурию, где Семенов формировал Особый маньчжурский отряд. В своих неопубликованных мемуарах «Призванный в рай» Волков, в эмиграции ставший известным поэтом, писал: «Тяжелое впечатление произвела на меня станция Маньчжурия, находящаяся в 20 милях от русско-китайской границы, на китайской стороне. Нестерпимо холодный ветер, заметая ее пустынный перрон, бил в лицо колючим снегом и песком. Говорили, что этот песок принесен ветром, через монгольские степи, из гобийских пустынь.

Еще более тяжелое впечатление произвел формировавшийся здесь отряд Атамана. Противу всем слухам, отряд насчитывал не более двухсот человек, и оказалось, что влил в него значительные силы наш поезд. Присоединилось немало сербов-солдат, на дезертирство которых их прямое начальство смотрело сквозь пальцы. И немало русских юнкеров и офицеров, скрывавшихся, как и я, в сербских вагонах, и внезапно появившихся в «атаманской зоне» на Божий свет… Несомненно, в отряде имелись идейные люди, и излишне подчеркнутая «театральная» дисциплина: вытягивание, козыряние, звон шпор. Но чувствовалось, что царит дух беззакония и насилия, нет настоящей внутренней дисциплины… Объемистые шаровары, громадные, лохматые папахи, нагайки… Скорее на банду походил отряд.

В станционном зале я встретил юнкера, знакомого по иркутским боям. Это был высокий, стройный юноша. Дубленый полушубок, раскрытый меховыми отворотами на груди, туго стянутый в талии ремнями. На ремне в кобуре кольт. На кисти руки нагайка. Шаровары, сапоги. Папаха пушистым мехом окаймляет молодое, безусое, розовое от натурального румянца и мороза лицо. Как другие, он молодцевато вытягивался, щелкал шпорами, козырял… Мы решили напиться вместе чаю. Мой приятель рассказал мне о знаменитом «ответе» Атамана Семенова. На предложение большевиков сложить оружие Атаман велел отправить в подарок в Забайкалье запломбированный вагон. Когда в Чите вагон открыли, в нем оказались обмерзлые трупы расстрелянных членов Маньчжурского Совета.

По мнению юнкера, этим «ответом» Атаман окончательно сжигал за собой корабли. Ответ являлся доказательством решительности и намерения драться против большевиков до конца… Мне почему-то припомнилась картина Репина… Запорожцы пишут письмо турецкому султану… Это был «ответ», достойный тех далеких, средневековых времен.

– Кормят на «ять». Вещевое довольствие, как полагается, – продолжал юнкер. – Кроме того, уклоняющиеся все равно попадут под суд… Являлись ли вы к коменданту?

– Нет еще, – ответил я.

– Советую поторопиться. Объявлено следить за теми, кто не явится и не запишется добровольно.

– Мне говорили, – осторожно заметил я, – что в Полосе Отчуждения Китайской железной дороги формируются другие отряды.

– Да, несколько, но больше дрянь… Расхлябанность… Нет настоящих людей.

– Что вы делаете с теми, – спросил я, – кто не поступает добровольно?

– Пока что порем, – ответил юнкер (слово «порем» он выговорил с расстановкой, с особым молодцеватым ударением), и добавил: – Хотя уже многие говорят: «Таких шкурников лучше выводить в сопки на расстрел»…

Из разговора я понял, что большинство присоединилось к отряду Семенова добровольно, часть потому что, оставшись без денег, друзей и крова, – некуда было деться, были и такие, которых загнал в отряд страх. Я поблагодарил судьбу, что был счастливее других: в моей бобриковой куртке было зашито свыше десяти тысяч Керенских рублей.

Прощаясь, юнкер указал мне, где на станции я могу найти коменданта, и я обещал, что «немедленно явлюсь», но в тот же день, не говоря никому ни слова, занял место в поезде, уходящем далее – «на Восток».

Конечно, мемуары Волкова заранее писались как литературное произведение, и к степени достоверности сообщаемых им сведений надо подходить очень осторожно. Но эпизод с казнью членов Маньчжурского Совета и отправкой их тел в запломбированном вагоне выглядит правдоподобно. Семенов действительно мог таким образом объявить войну большевикам. Вероятно, близка к действительности и картина атаманского произвола в ОМО.

Тогда, в Маньчжурии, зарождалась белая «атаманщина», сыгравшая столь пагубную для антибольшевистских сил и мирного населения роль в Гражданской войне. Семенов и Унгерн были ее ярчайшими представителями. Самовластье полевых командиров, чаще всего из казаков, творивших полный произвол на подконтрольных территориях, изобретая самые дикие пытки и казни, и не подчинявшихся никаким властям, – вот что такое атаманщина. Это явление было особенно характерно на востоке России, куда попадали служить чаще всего не самые достойные представители русского офицерства. Среди населения за Уральским хребтом добрую половину составляли либо ссыльные, либо их потомки, причем большинство были сосланы отнюдь не по политическим статьям. Немало было здесь и искателей легкого богатства. Привлеченные в Сибирь золотом, алмазами и пушниной, они не останавливались ни перед чем в достижении своих целей. Многие из них впоследствии записывались в ряды новых восточных казачьих войск – Сибирского, Амурского, Забайкальского, Уссурийского, Семиреченского, которые и стали основной базой «атаманщины». В отличие от них старые казачьи войска, Уральское и Оренбургское, имели давнюю историю и традиции, в рядах уральских и оренбургских казаков было немало староверов. Именно Оренбургское и Уральское казачьи войска до конца оставались верными, сначала Комучу, затем адмиралу Колчаку, и с самых первых дней Гражданской войны несли всю тяжесть борьбы с большевиками на фронте. В это время остальные казаки восточных войск предпочитали отсиживаться в тылу, отвлекаясь лишь на борьбу с красными партизанами, которые и существовали во многом благодаря эксцессам атаманщины. Семенов так и не дал ни одного казачьего полка на Восточный фронт. А в борьбу с регулярной Красной Армией вступил только тогда, когда она вторглась на территорию Забайкалья.

В обзоре деятельности атамана Семенова, написанном в эмиграции генерал-майором Леонидом Витальевичем Вериго, бывшим начальником штаба семеновской Восточно-Сибирской отдельной армии, в частности, говорилось: «В Забайкалье первой своей штаб-квартирой Семенов избрал г. Верхнеудинск, как центр расположения бурят и ближайшие и удобные пути в Монголию… Надвигающиеся и разыгравшиеся события заставляют его перенести центр своей деятельности ближе к русской границе – в Даурию, куда прибывает с Кавказского фронта есаул барон Унгерн и урядник Бурдуковский… Формирование… так называемого Монголо-бурятского полка шло очень медленными темпами, и со дня объявления набора в полк до начала января 1918 года прибыло не более 20 человек монголов, племени харачин, бурят же было человек пять, не более.

В это самое же время Унгерн отправился в Хайлар, где начал вести работу по привлечению некоторых монгольских племен в формируемый на ст. Маньчжурия отряд. Работа по привлечению монголов сводилась, главным образом, к трате денег – разным проходимцам давались крупные суммы, но монголов отряд не видел. Заведя собственное интендантство, Унгерн начал продавать все, что было казенного в Хайларе, и, само собой разумеется, совершенно не подчиняясь Семенову…

Унгерн из Хайлара, ведя совершенно самостоятельно работу, переходит в Даурию, где и начинает совершенно самостоятельную деятельность, абсолютно не считаясь и не признавая Семенова. У Унгерна появляется Жуковский, впоследствии сыгравший у безвольного Семенова значительную роль».

Монголо-бурятский полк постепенно пополнялся людьми. К 9 января 1918 года в нем числились уже 51 офицер (почти все – русские), 3 чиновника, 300 баргутов, 80 монголов и 125 казаков, солдат и гражданских русских добровольцев. Кроме того, имелось некоторое число китайцев и военнопленных, находившихся на нестроевых должностях. В середине января в Харбин прибыл эшелон с сербской бригадой, сформированной из бывших военнопленных и военнослужащих сербской армии. Из ее состава более 300 человек во главе с подполковником Драговичем присоединились к Семенову. Удалось раздобыть два орудия, а также винтовки и боеприпасы у управляющего КВЖД генерал-лейтенанта Дмитрия Леонидовича Хорвата, летом 1918 года объявившего себя «временным Верховным правителем России», но позднее признавшего власть адмирала Александра Васильевича Колчака. Семенов также стал формировать пехотный полк, названный Семеновским, а все части под своим командованием стал называть Особым маньчжурскими отрядом. Но вскоре в Забайкалье появились эшелоны пробольшевистски настроенных солдат, возвращавшихся с развалившегося германского фронта. Эти люди были из местных и издавна враждовали с казаками и инородцами из-за земли. Разоружить их было совсем не просто. Большевики также начали вооружать рабочих Забайкалья и формировать там Красную гвардию. 11 января 1918 года Семенов поручил Унгерну с отрядом в 25 человек сделать налет на забайкальскую станцию Оловянная, чтобы разоружить тамошних красногвардейцев. Унгерн благополучно справился с задачей, изъяв 175 винтовок и 4 ящика патронов, и вернулся в Маньчжурию. Но с фронта шли и шли новые эшелоны. Оловянная опять была занята сильным отрядом большевиков с тремя орудиями. Тут на помощь Семенову пришел антибольшевистски настроенный 1-й Читинский казачий полк, занявший Читу и разоруживший красногвардейские отряды. Однако другая часть казаков, в частности, из состава 1-го Аргунского и 2-го Читинского полков, напротив, приняла сторону большевиков. Подошли новые эшелоны, и к концу февраля семеновский отряд вынужден был оставить Даурию и другие станции и отступить в Маньчжурию, удержав лишь небольшой плацдарм на российской стороне границы, в районе реки Онон. В апреле 1918 года ОМО насчитывал 5–6 тыс. человек и состоял из пяти полков. Монголо-бурятский полк был сформирован в основном из забайкальских казаков и офицеров-добровольцев, а также небольшого числа бурят. Два других конных полка состояли из монголов-харачинов. Были и два пехотных полка – 1-й Семеновский и 2-й Маньчжурский. В пехотных частях преобладали китайцы.

Семенов особо отмечает, что китайцы его отряда порой выказывали хорошие боевые качества. Так, при атаке станции Борзя один китайский батальон, следуя за выдвинутой вперед батареей из двух французских пушек, открывших огонь с расстояния не более 1000 шагов от противника, воодушевленный успешной артподготовкой, выбил со станции превосходящие силы неприятеля и захватил богатые трофеи. По поводу же монгольских частей Григорий Михайлович заметил: «Что касается монгол, то боевые качества их имеют своеобразные свойства. Порыв их должен быть всегда использован немедленно, пассивность приводит к дезорганизации и к параличу на долгое время их боевого воодушевления». С этим позднее пришлось столкнуться Унгерну во время похода в Монголию, когда после изгнания из страны китайских войск в боевых действиях, перед походом на север, возникла долгая пауза, которая, среди прочего, негативно сказалась на боеспособности монгольских частей.

Обратил внимание Семенов и на напряженные, мягко говоря, отношения между китайцами и монголами. По этому поводу он писал в мемуарах: «В период развертывания Монголо-бурятского полка и дальнейшего формирования частей отряда я до конца придерживался принципа национализации частей своей армии и всегда находил и нахожу теперь, что это наиболее правильное решение, принимая во внимание разноплеменность состава бойцов, их различное воспитание и понимание дисциплины, вытекающие из того обстоятельства, что они принадлежали к разным народам и даже государствам. Я считал, что к такой разноплеменной армии совершенно невозможно подходить с общей меркой психологической и политической оценки частей, ее составляющих, и последующие события доказали полную мою правоту. В обстановке гражданской войны однородные по племенному составу воинские части имели более крепкую воинскую спайку; крупные же войсковые соединения из частей разных национальностей давали гарантию безопасности от политического развала одновременно всех вооруженных сил.

Такая организация давала возможность использовать национальный антагонизм, существовавший издавна между монголами и китайцами; также соревнование между казаками-добровольцами, с одной стороны, и кадетами и гимназистами, с другой; в то же время соревнование между русскими и татарами и пр. … В ОМО же, в состав которого входили добровольцы не менее десяти национальностей, роль начальника усложнялась отсутствием единого языка.

Солдаты-китайцы понимали только по-китайски, монголы – по-монгольски, сербы и японцы имели своих доблестных офицеров, и с ними вопрос управления был легок (к тому же подавляющее большинство сербов в той или иной степени знали русский язык. – Б. С.). Также легко разрешен был вопрос и с корейцами, которые составляли рабочую роту под командой своего офицера. Другое дело было с китайцами и монголами, у которых не было своих офицеров, в подлинном значении этого слова. Поставить же русских офицеров было невозможно из-за отсутствия общего языка. Из этого положения я вышел путем назначения двойного командного состава. Этим сохранялся авторитет китайских офицеров и получалась гарантия боеспособности части. При двойном командном составе монгольских и китайских частей пришлось особо регламентировать права и обязанности такого командного состава; русские офицеры были начальниками только в бою; в казарме же их роль сводилась к положению инструкторов по строевой и тактической подготовке частей. Местный же командный состав этих инородческих частей ведал внутренним порядком в обстановке казарменно-барачной жизни, но под инструктажем русских офицеров. На практике подобная комбинация дала прекрасные результаты.

Под командой русских офицеров китайские части в бою были неузнаваемы: доблесть их временами поражала очевидцев; но при своем национальном командном составе китайцы были плохими бойцами – причины крылись в отсутствии доверия к боевым качествам своих родичей-руководителей».

Проще говоря, национальный принцип Семенов использовал таким образом, что бунт одних национальных частей он подавлял с помощью других. Китайцев можно было использовать против монголов, монголов – против русских и т. д. Тот же принцип применял и Унгерн в Монголии, когда его войско стало особенно пестрым. Для уничтожения взбунтовавшейся Офицерской сотни он использовал монголов, против японцев – тибетцев, против китайцев – русских и т. д. В письме Семенову от 27 июня 1918 года Унгерн вообще предлагал Семенову, что «надо стремиться, чтобы китайские войска на твоей службе воевали с большевиками, а маньчжуры, и харачины, и торгоуты – с Китаем. Комбинация эта должна выгодна быть и для Японии». Однако вплоть до похода Унгерна в Монголию до прямых столкновений семеновских частей с китайцами не доходило. Атаман понимал свою зависимость от снабжения по КВЖД и стремился ладить с китайцами. Ситуация изменилась лишь тогда, когда Семенов и Унгерн решили отступить с войсками в Монголию. Теперь уже можно было позволить себе воевать против китайцев в расчете утвердить в Пекине маньчжурскую династию. Тем более что снабжение из Маньчжурии все-таки можно было получать, используя вражду различных группировок китайских милитаристов.

Ситуация изменилась в лучшую для семеновцев сторону после восстания по всей трассе Транссиба эвакуировавшегося во Владивосток Чехословацкого корпуса, формировавшегося царским и Временным правительством из военнопленных. Это восстание вспыхнуло 25 мая 1918 года. Чехословацкие легионы сравнительно легко разбили хотя и многочисленные, но плохо организованные красногвардейские отряды в Поволжье, Сибири и на Урале. С помощью чехов семеновцы смогли занять Забайкалье и в начале октября освободить от красных столицу Забайкальского казачьего войска Читу.

Осенью 1918 года Семенов стал походным атаманом Забайкальского, Уссурийского и Амурского казачьих войск. ОМО был развернут в Особую маньчжурскую дивизию. Как командующий самостоятельного фронта борьбы против большевиков, Семенов присвоил себе права командующего отдельной армией, а также высшую гражданскую власть в Забайкалье. Хотя он и издавал распоряжения с оговоркой: «Условно, впредь до утверждения законной Всероссийской властью», но реально считаться с этой властью, будь то Сибирское правительство, правительсиво Директории в Омске или правительство Верховного правителя России адмирала Колчака, не собирался. Признав формально, после длительного конфликта, который чуть было не вылился в вооруженное противостояние колчаковцев и семеновцев, власть Верховного правителя России, Семенов фактически остался самовластным хозяином Забайкалья, не дав ни одной сотни казаков на главный, Поволжско-Уральский фронт и ограничиваясь борьбой с ушедшими в тайгу остатками красногвардейских отрядов, вплоть до 1920 года не представлявших собой серьезной боевой силы. В Забайкалье Семенов был царь, Бог и воинский начальник. На двери его штаба висело объявление: «Без доклада не входить – выпорю».

Тут стоит оговориться, что вице-адмирал Российского императорского флота Александр Васильевич Колчак, уже в Омске произведенный в полные адмиралы, был прекрасным военно-морским специалистом, одним из лучших в мире знатоков минного дела, известным полярным исследователем и просто благородным и приятным в общении человеком. Но вот беда: он был никаким политиком и ни черта не понимал в сухопутной войне, в принципах формирования армии. К тому же Колчак не был сколько-нибудь известен в Сибири и на Дальнем Востоке, имел весьма смутное представление об основных проблемах этих регионов. Положение усугублялось тем, что Александр Васильевич был человеком рефлексивным, долго колебался в выборе того или иного решения и легко поддавался влиянию своего окружения. Все эти личные качества Верховного правителя, наряду с общими политическими причинами, способствовали краху белого движения на востоке России. Вдохновить народ грядущей передачей власти Учредительному собранию, которое только и займется решением аграрного, национального и иных наболевших вопросов, не было никаких шансов. Поэтому белым нечего было противопоставить и популистской пропаганде большевиков.

Л.В. Вериго, хорошо знавший Семенова, так его характеризует: «По натуре – человек в высшей степени добрый и отзывчивый, но абсолютно бесхарактеный и безвольный. Как и все забайкальские казаки, правды никогда не скажет. Склонен к суеверию, и говорить не надо – к авантюрам, и честолюбив.

Случайно вынесенный на ту высоту, о которой не мог и мечтать, никогда не мог и не умел разбираться в людях, его окружающих, а как человек безвольный, всегда и во всем было мнение последнего, и, таким образом, иногда по одному и тому же вопросу бывало пять и больше распоряжений, совершенно противоположных между собой. Способен был отдать распоряжение, даже написать его письменно от его имени, но потом совершенно отказаться от своих слов, отрицая, что никогда подобного распоряжения не отдавал. Так, в 1919 году Семенов ездил в Мукден, к Чжан-Цзо-Лину, для переговоров по поводу выступления его со своими войсками против Советской власти, и по поводу восстановления в Китае монархии. План этот был Семенову предложен ненормальным Унгерном.

Склонность к суеверию заставляла его всегда возиться с разными гадалками, ворожеями и ламами (буддистские священники) и в этом сказалось влияние Унгерна, с которым он дружил еще будучи в полку.

Крайне женолюбивый, Семенов всегда сходился с какой-либо женщиной, а при своем безволии всегда был под ее влиянием. Особенно это ярко сказалось при его совместной жизни с так называемой Машей-цыганкой. Неизвестно, кто такая Маша; обладая незаурядной наружностью, произвела на Семенова неизгладимое впечатление, и как человека, не обладавшего качествами мужчины, могущего нравиться женщинам, заставляла его относиться к ней с большим подозрением в верности, что порождало иногда дикие выходки и угодливость перед ней. Впрочем, такое недоверие к Маше было вполне естественным по ее прошлому. Естественно, боясь потерять ее, он исполнял ее малейшие капризы, а окружавшие его почти всегда случайные люди пользовались этим влиянием, в свою очередь угождая Маше.

Маша терпеть не могла только двух людей около Семенова – это Афанасьева и Вериго, которые, между прочим, многим обязаны ей, что были удалены от должностей. Маша всегда говорила, что Вериго и Афанасьев держат в руках атамана. Однако угодливое и пресмыкающееся отношение перед Машей не останавливало Семенова перед случайными связями в ее отсутствие. Так произошел и окончательный разрыв Семенова с Машей. Во время ее последнего, довольно продолжительного отсутствия Семенов хотел сойтись с одной машинисткой из его личной канцелярии, но девушка оказалась неглупой и на связь не пошла, зная хорошо, что если вернется Маша, то она останется не при чем, а потому предложила Семенову жениться. Влюбчивый и женолюбивый Семенов женился на ней, и теперь это его законная жена. Девушка с характером, всецело забрала его в руки и вертит им как угодно, что чрезвычайно легко при полном безволии Семенова.

Разница между Машей и теперешней женой Семенова заключается в том, что Маша, при всем своем беспокойстве, взбалмошном характере, своей нравственной испорченности, была добрым человеком, тогда как новая жена Семенова, гордая, самолюбивая, чрезвычайно мстительная и злая. Таким образом, окруженный, с одной стороны – женщинами, случайными людьми, иногда гадалками и просто всевозможными авантюристами, а иногда – просто жуликами, Семенов, при своем безволии, был игрушкой в руках всех этих господ. Все более сильное, с характером, волевое убиралось с дороги, если не путем простого наговора, то какими-либо другими путями».

Другой мемуарист, священник отец Филофей, сообщает, что Машка в действительности была иркутская еврейка Розенфельд, позднее крестившаяся в православие под именем Марии Михайловны. В молодости она якобы сбежала из дома, занялась проституцией, а затем стала певицей в кафе-шантане. Она выдавала себя за дочь тамбовского крестьянина и жену вице-губернатора Тамбова. Достоверность сообщаемых Филофеем сведений проверить невозможно.

Неспособность семеновских войск подавить восстание в Иркутске, где 7 февраля 1920 года был расстрелян адмирал Колчак, еще более осложнила положение войск Семенова. В декабре 1919 года он был назначен «Верховным Главнокомандующим всеми вооруженными силами и походным атаманом Дальневосточных казачьих войск Российской восточной окраины». 2 марта 1920 года части Красной Армии при поддержке красных партизан взяли Верхнеудинск. Семенов, лишенный японской поддержки, отступил к Чите.

В конце февраля 1920 года в Забайкалье появились остатки колчаковских войск, проделавших сибирский Ледяной поход. Их вождь генерал-лейтенант В.О. Каппель умер во время похода. Сменивший его генерал-майор С.Н. Войцеховский предпочел перейти на службу в чехословацкую армию, так как рассорился с атаманом Семеновым, и покинул Россию вместе с Чехословацким корпусом. Сменивший Войцеховского во главе каппелевцев генерал-лейтенант Н.А. Лохвицкий предложил влить новоприбывших в семеновские части. Семенов согласился и включил все казачьи части каппелевцев в состав 1-го корпуса своей армии, а остатки 1-й кавалерийской дивизии Сибирской армии влил в состав Особой маньчжурской дивизии, назначив начальником дивизии пришедшего с капеллевцами генерал-лейтенанта В.А. Кислицына. Пехотные же части каппелевцев образовали 3-й стрелковый корпус под командованием В.М. Молчанова, произведенного Семеновым в генерал-лейтенанты. Но Лохвицкий также не ужился с атаманом, причем одной из причин конфликта стал Унгерн. Семенов вспоминал: «…Генерал Лохвицкий потребовал от меня удаления из армии генерала барона Унгерна, поставив вопрос так: или он, Лохвицкий, или барон. Я предложил Лохвицкому поехать в отпуск и сдать армию командиру 2-го корпуса генерал-лейтенанту Вержбицкому. Генерал Вержбицкий не принял решительных мер против интриганов, и искусственно раздуваемая в армии рознь между «каппелевцами» и «семеновцами» не прекратилась при нем».

3 августа 1920 года военный министр Японии Г. Танака секретной телеграммой официально известил Семенова: «Японское правительство не считает Вас достаточно сильным для того, чтобы Вы могли достичь великой цели, которая обеспечит японскому народу великую будущность. Ваше влияние на русский народ с каждым днем слабеет, и все сильнее ощущается ненависть к Вам народа, который нашу политику не поддерживает». Под «великой целью» подразумевалось создание Великомонгольского государства, в котором Семенов фактически был бы военным диктатором. Японцы всегда были крайне скептически настроены относительно жизнеспособности такого государства. В связи с этим заверения Танаки о стремлении сохранить «дружественные отношения» между Семеновым и Японией остались пустым звуком. Японское правительство не верило, что Семенов сможет противостоять Красной Армии без непосредственного участия японских войск. А ввязываться в военный конфликт с Советской Россией Япония в том момент не собиралась.

Атаман Семенов вспоминал: «Фактическая обстановка после падения Омска и разгрома сибирской армии, как внешняя, лишившая меня возможности иметь необходимое для борьбы снабжение, так и внутренняя, не оставляли никаких иллюзий в отношении возможности продолжения борьбы в Забайкалье. Необходимо было решить, что делать: или продолжать сопротивление наступавшим красным в Забайкалье, или искать новую базу.

Все наличные данные и обстоятельства были мною тщательно взвешены и привели меня к решению уйти в Монголию, в Ургу, где я имел уже достигнутое взаимопонимание с правительством Богдо-хутухты, несмотря на все препятствия, которые чинились мне при этом представителями старой дипломатии, оставшимися на местах прежней своей службы и пользовавшимися еще некоторым влиянием в силу прежнего своего служебного положения…

Мое решение перенести борьбу с большевиками на территорию Монголии подкреплялось еще тем обстоятельством, что с эвакуацией чехов из Сибири материальная помощь национальному движению была полностью прекращена, а передача чехами российского золотого запаса большевикам ставила это движение в совершенно безвыходное в смысле его финансирования положение. Кроме того, у себя в тылу я имел опасного врага в лице китайского империализма, возросшего в Маньчжурии под эгидой маршала Чжан Цзо-лина. Для противодействия его политике в Маньчжурии, мне пришлось вступить в особые отношения с некоторыми из подчиненных ему генералов, среди которых я нашел горячих сторонников моей идеологии в вопросах борьбы с коммунизмом и реставрации монархии в Китае. Уже тогда, в 1919–1920 гг., многие из передовых маньчжур понимали, что восстановление императорской власти в Китае является единственной возможностью благополучно ликвидировать тот хаос, который когда-то заварил д-р Сунь Ят-сен и с которым китайцы до сего времени не могут ничего поделать (Семенов писал свои мемуары в 1936–1938 годах. – Б. С.)…

Итак, невозможность продолжать борьбу на родине, вследствие отсутствия поддержки со стороны уставшего от войны населения, вследствие прекращения возможности иметь нужные для борьбы ресурсы, наконец, вследствие необеспеченности коммуникации по КВЖД, поставила меня перед необходимостью перемещения базы борьбы с Коминтерном с российской территории в Монголию.

Кадр монгольской армии в Забайкалье мною уже был создан и состоял из Азиатского корпуса под командой генерал-лейтенанта барона Унгерна (возможно, Семенов произвел Унгерна в генерал-лейтенанты после взятия Урги, так как в приказе от 2 марта 1921 года сам барон еще подписывается как генерал-майор. – Б. С.). Был также заготовлен некоторый запас вооружения для развертывания новых формирований в Монголии. Все работы по подготовке Азиатского корпуса к походу в Монголию пришлось держать в строгой тайне, и о задуманном мною плане знал ограниченный и особо доверенный круг лиц.

Идею этого движения полностью разделял духовный глава Внутренней Монголии Богдо Наинчи-хутухта, который агитировал среди монголов за поддержку моего плана. Впоследствии китайцы жестоко отплатили ему за эту поддержку: будучи обманным образом завлечен китайцами к себе, он был расстрелян ими без всякого суда. В осуществлении моего плана близкое участие принимал и представитель княжества Хамба, который одновременно являлся и посланцем ко мне Далай-ламы, а со многими прочими представителями теократической власти в Монголии, Тибете и Синьцзяне было достигнуто взаимное понимание.

Самое трудное было обеспечение финансовой базы похода и существования корпуса в Монголии в первое время, до занятия им Калгана. С занятием этого пункта монголами мы включили в наше движение крупные китайские группировки, имевшие своей целью реставрацию монархического строя в Китае. Монголия же должна была приобрести полную политическую самостоятельность и искать союза с Китайской империей для совместной с нами борьбы с Коминтерном. В финансовом отношении Азиатский корпус был снабжен, конечно, недостаточно, но я не мог отпустить в распоряжение барона Унгерна более семи миллионов золотых рублей.

Обстановка последних дней моего пребывания в Забайкалье была настолько тяжела, что предполагаемое движение Азиатского корпуса необходимо было скрывать не только от красных, но и от штаба армии (где, кстати сказать, после объединения армии преобладали колчаковцы, панмонгольскую идею никогда не поддерживавшие. – Б. С.). Тем не менее удалось сделать все, что было возможно, при ограниченных наших ресурсах и при тех труднопреодолимых пространствах, которые отделяли нас от руководящих центров ламаистских владык, с сохранением полной тайны. В интересах той же маскировки истинных целей движения после выхода последних частей корпуса из пограничного района Акша-Кыра я объявил о бунте Азиатского конного корпуса, командир которого барон Унгерн вышел из подчинения командованию армии и самовольно увел корпус в неизвестном направлении…

После выступления Азиатского корпуса и занятия им Урги (на самом деле речь идет о первых, неудачных атаках города. – Б. С.) я стал подготовляться к походу вслед за ним. Для этого необходимо было по возможности безболезненно вывести из боя части 1-го корпуса генерала Мациевского, которые составляли казачьи полки и полки моего старого особого Маньчжурского отряда. Постепенно я начал стягивать их к границам Маньчжурии, чтобы впоследствии их можно было легко перебросить в район Хайлара, где к ним должны были присоединиться китайские части генерала Чжан Кун Ю для того, чтобы совместно двинуться на Ургу. Одновременно части Сибирской Армии должны были эвакуироваться в Приморье. К 20 ноября я должен был вывести армию на маньчжурскую территорию и надолго проститься с родным мне Забайкальем.

Однако в последний момент обстановка сложилась так, что мне внезапно пришлось изменить свой план. Я вынужден был отказаться от намерения идти в Монголию и принял решение перебросить свою ставку и всю армию целиком в Приморье. В Приморье, как я точно знал, находились на складах свыше шестидесяти тысяч винтовок с большим количеством патронов к ним, а также предметы воинского снаряжения и обмундирования. Все это могло быть использовано для нужд Дальневосточной армии.

Приняв это решение, я должен был немедленно известить барона Унгерна и генерала Чжан Куню об изменении принятого нами плана и о внесении вытекающих из этого корректив в выполнение намеченных операций. Кроме того, я инструктировал барона, каким образом ему следовало поддерживать добрые отношения с монголами, чтобы не оттолкнуть их от себя и тем самым не провалить всей намеченной кампании».

Атаман Семенов в мемуарах писал, что около 20 ноября 1920 года отправил к Унгерну посланца с донесением, что он, Семенов, отказывается от первоначального плана идти со своими войсками в Монголию вслед за Азиатской дивизией, а будет отступать в Маньчжурию, чтобы затем перебраться в Приморье.

На допросе у красных Унгерн как будто опроверг эту версию Семенова. Барон утверждал, что, «начав свои действия под Даурией… отошел от нее под давлением партизанских частей Лебедева. После отхода от Даурии имел намерение через Акшу пройти в район Хингана, где и вести борьбу против партизан. Узнав же, что Семенов из Читы «вылетел», решил по этому плану не действовать, тем более что имевшиеся в его отряде пушки вследствие гористой местности в этом районе пройти не могли».

Получалось, что весь поход в Монголию был чистой импровизацией, а не следствием заранее подготовленного плана. Дескать, Азиатская дивизия сначала двинулась на Акшу, чтобы ударить в тыл красным, наступающим на Читу, но, узнав, что Чита Семеновым уже оставлена, решил пойти в Монголию.

В мемуарах Семенов не объясняет толком, почему он не смог последовать за Унгерном в Монголию. Можно только предположить, что дело тут было в позиции Японии. Создавать Великую Монголию без помощи какой-либо из великих держав Унгерн и Семенов не могли. Единственной державой, поддерживающей панмонгольскую идею в тот момент, была Япония. Очевидно, тут и кроется разгадка, почему Семенов вдруг решил идти не в Монголию, а в Приморье, где еще оставались японские войска. По всей вероятности, в Токио решили, что сейчас не время втягиваться в монгольскую авантюру, которая вызовет противодействие других великих держав и для которой сейчас у Японии нет достаточно сил и средств (нескольких тысяч семеновско-унгерновских казаков и бурят для этого было явно недостаточно). Поэтому японцы предложили Унгерну идти в Приморье, где пытались создать последний буфер между Советской Россией и Японией. И от этого предложения атаман не смог отказаться.

А может быть, все объясняется тем, что с силой воли у атамана Семенова, в отличие от Унгерна, были большие проблемы? Атаман мог в последний момент просто испугаться идти в Монголию, навстречу неизвестности, и предпочел более спокойную Маньчжурию с перспективой поставить под свой контроль Приморье с его богатыми складами вооружения и снабжения.

По утверждению бывшего агента правительства Колчака в Монголии Бориса Николаевича Волкова, в дальнейшем – известного в кругах русской эмиграции в Америке поэта, «атаман Семенов и его бурятские сторонники хотели образовать Великое Монгольское государство, в которое должны были войти все те области Китая и России, где население говорило на монгольских наречиях. Предполагалось, что в это государство могут войти Монголия, Внешняя и Внутренняя, Барга и часть русского Забайкалья. На станции Даурия Забайкальской железной дороги, где была резиденция барона Унгерна, было образовано временное правительство будущего Монгольского государства. Правительство возглавлял некто Нейсэ-гэгэн, живой бог одного из монастырей Внутренней Монголии; в состав его входило и несколько выдающихся русских бурят. В качестве вооруженной силы правительство это могло располагать так называемой Азиатской конной дивизией атамана Семенова, состоявшей из конных полков, сформированных – один из внутренних монголов (харачинов), и два – из баргутов и бурят».

Волков достаточно скептически оценивал как боевые качества монголов, так и возможность создания ими действительно самостоятельного государства, которому все равно суждено было бы быть в зависимости от кого-либо из соседей-гигантов, России или Китая. Но зависимость от России, пусть даже от советской, он считал все же предпочтительной, поскольку она спасала страну от массовой иноземной (в данном случае – китайской) колонизации. Здесь он был прав. В дальнейшем во Внутреннюю Монголию, оставшуюся в составе Китая, началась массовая иммиграция китайцев из внутренних районов Китая. Одновременно представителям немногочисленной монгольской интеллигенции уже в коммунистическом Китае предлагались выгодные места работы в собственно китайских провинциях. В результате сейчас монголы во Внутренней Монголии составляют меньшинство населения. Наверняка такая же судьба ждала бы и Внешнюю Монголию, останься она в составе Китая.

В монгольских делах Бориса Волкова можно было считать экспертом. В конце мая 1919 года он отправился в качестве агента (представителя) Омского правительства в Ургу для сбора информации о поддерживаемом Японией панмонгольском движении. Перед отъездом в Монголию 25 апреля 1919 года он получил в Иркутске освобождение от воинской службы по состоянию здоровья. Волков также неоднократно бывал в 1918 и в начале 1919 года в Урге, где, очевидно, и познакомился с семейством Витте. А уже 29 апреля 1919 года в Иркутске Волков женился на Елене Петровне Витте, дочери российского императорского советника при монгольском правительстве барона Петра Александровича Витте, двоюродного брата знаменитого царского премьера, творца Октябрьского манифеста и Портсмутского мира, графа Сергея Юльевича Витте.

По своим политическим взглядам Волков, согласно его собственному признанию, был близок к кадетам, да и барон Петр Александрович Витте слыл либералом. Кстати сказать, выбраться из Монголии барону не удалось. Осенью 1921 года он попал в плен к красным, которые, однако, репрессировать его не стали, а, оставив некоторое время поработать при красномонгольском правительстве, отправили в его бывшее имение в Ростовской области заниматься агрономией, причем барону удалось создать образцовое хозяйство. Ведь по образованию Петр Александрович был агроном. 20 июля 1922 года он писал И.М. Майскому, бывшему колчаковскому министру, ставшему председателем Сибирского Госплана, а затем – заведующим отделом печати НКИД: «В конце концов я, за отсутствием обвинительного материала, 19/VI был освобожден Сиб[ирским] п[редствительст] вом ГПУ. Немедленно вслед за тем я возбудил перед ГПУ вопрос о моем возращении в Монголию, куда меня влечет перспектива восстановить часть утраченных материалов экспедиции обследования Монголии и продолжить мои работы по исследованию лошадного скотоводства, пастбищ Монголии и намечению наиболее легкого эволюционного перехода к более продуктивному скотоводству и использованию пастбищ Монголии». Однако в Москве не рискнули оставлять барона в Монголии: вероятно, опасаясь, что оттуда он легко может сбежать в Китай.

Брак с Е.П. Витте, заключенный не без явного политического расчета, открыл Волкову в Урге доступ к самым значительным монгольским чиновникам и самым видным представителям русской колонии, так как Витте в Урге был чрезвычайно популярен. Он в 1915–1916 годах возглавлял первую русско-монгольскую экспедицию по обследованию Монголии, а также был первым управляющим государственными имуществами Внешней Монголии. Он предложил план реформ, призванный способствовать созданию в Монголии современного государства.

В Урге Волков должен был противодействовать японской интриге по поощрению панмонгольского движения, поддерживавшегося также атаманом Семеновым. Целью этого движения, как мы помним, было создание обширного Монгольского государства в составе Забайкалья, Внешней и Внутренней Монголии, а также, если обстоятельства позволят, Маньчжурии и Тибета. Это – «Центральноазиатское королевство всех монгол» мыслилось под протекторатом Японии. Впоследствии, в начале 30-х годов, этот проект был частично реализован Японией с созданием из Маньчжурии и Внутренней Монголии марионеточного государства Маньчжоу-Го во главе с последним представителем династии Цин императором Пу И. Правительство Колчака, боровшееся за «единую и неделимую Россию», видело в этом проекте безусловное нарушение этого принципа, так как предполагалось отторгнуть от России Забайкалье.

Барон Унгерн, выступая в поход на север, направил к атаману Семенову полковника Ивановского с просьбой, чтобы атаман поддержал наступление Азиатской дивизии действиями своих сил. Тогда появлялись хоть какие-то шансы на то, что удастся установить на какое-то время контроль пусть над частью Дальнего Востока. Но Семенову, из-за того, что командиры бывшей Сибирской армии (колчаковцы) отказались ему подчиняться, не удалось открыть новый фронт против красных в Приморье ни до конца 1920 года, как он это планировал первоначально, ни позднее. Атаман прибыл в Порт-Артур, где начал готовиться к перевороту в Приморье. Он вспоминал: «Этим актом открытого неповиновения мне генералы Сибирской армии заставили меня отказаться от попытки произвести немедленный переворот во Владивостоке и воссоздать противокоммунистический фронт в Приморье… Таким образом, план образования национальной государственности в Приморье был сорван. Мало того, было затруднено мое дальнейшее пребывание на Приморской территории, так как я получил определенный совет покинуть Приморскую область, дабы не служить причиной возможных столкновений между частями армии, причем мне было дано понять довольно ясно, что в случае отказа моего выехать из Приморья верные мне части Дальневосточной армии и их семьи не будут впущены туда из Пограничной, что обрекло бы их на голод и распыление. Хуже всего было то, что я не мог вернуться и к реализации моего первоначального плана Монгольского похода, ибо части 1-го корпуса, предназначенные к участию в экспедиции, находились уже на станции Пограничная и вернуть их обратно в Хайлар не представлялось возможным из-за отсутствия средств (все перевозки по КВЖД совершались за наличный расчет в золоте) и невозможности вновь их вооружить, так как при переходе границы все наше оружие было сдано китайцам…

Я со своим штабом 5 декабря оставил Владивосток и выехал на Гензан-Сеул. 9 декабря прибыл в Порт-Артур. Немедленно же были восстановлены нити связи моей с оставленной территории России и Монголии, и я возобновил свою организационную работу по подготовке выступления предстоящей весной 1921 года».

В январе 1921 года в Дайрене Семенов разработал «План мировой войны с большевизмом», который, вполне возможно, успел довести и до Унгерна. Главными врагами объявлялись Советская Россия и созданный ей Коминтерн как главные агенты мировой революции. План предполагал признание белым движением независимости государств, выделившихся из состава бывшей Российской империи, поскольку «по существу своему советская власть должна постоянно находиться в состоянии войны с кем-либо из соседей, и обстановка в этих войнах не всегда бывала и, очевидно, не всегда будет благоприятна ей». Очевидно, атамана вдохновил разгром Красной Армии под Варшавой. Крах советского режима, как думал Семенов, мог бы наступить в результате неудачной войны с коалицией стран и организаций «Белого Интернационала», который Семенов предлагал создать, и при активном участии отошедших за пределы России белых армий. Очевидно, Монголию и Синьцзян он стремился захватить, рассчитывая создать там, под охраной японцев, плацдармы для своих войск у российских границ.

Семенов в мемуарах следующим образом излагал свой замысел совместных с Унгерном действий в мае – июне 1921 года: «План этого движения был основан на одновременном выступлении на востоке и на западе. Под моим личным руководством должно было осуществиться занятие Владивостока и вообще Приморья; а генерал-лейтенант барон Унгерн должен был начать движение из Урги на запад, если первая и основная его задача – диверсия на Калган – по каким-либо причинам не была бы поддержана теми китайскими кругами, с коими нами был установлен контакт. Но барон Унгерн получил сведения о том, что красная конница, сосредоточенная у Троицкосавска, готова якобы перейти на сторону белых, и потому, отказавшись от диверсии на Калган и вопреки полученным от меня инструкциям, со всем своим корпусом выступил на запад (здесь, очевидно, опечатка в тексте семеновских мемуаров. По смыслу должно быть: на север. – Б. С.), полагая, что переворот во Владивостоке и восстановление национального фронта в Приморье отвлекут внимание красных от монгольского направления и дадут ему возможность выйти на коммуникационную линию красных в самом чувствительном, Байкальском ее районе».

Л.Н. Вериго описывает эти события следующим образом: «Сидя уже в Порт-Артуре, совместно с японцами был опять-таки разработан план, по которому Семенов, заняв Приморскую область, направляет свою деятельность на КВЖД, развивая там хунхузнические шайки в широких размерах, дабы занять возможно большее количество войск Чжан-Цзо-Лина и одновременно с этим дать сообщение Унгерну в Монголию – открыть военные действия против китайцев же, захватив Ургу, Уде и Калган. Так как сообщение с Унгерном было крайне затруднено, то ему заранее назначили время действия, и послано было со специальным курьером-японцем (возможно, с этим курьером было послано и сообщение о производстве Унгерна в генерал-лейтенанты. – Б. С.). События же разыгрались иначе, и Меркуловы, получив от Семенова деньги на устройство переворота во Владивостоке, предпочли деньги взять, а самим остаться у власти. Не принятый во Владивостоке Семенов, даже сидя в Гродеково, ничего не мог сделать, так как японцы не могли его поддержать и дать средства, и вся эта затея кончилась гибелью Унгерна».

Семенова преследовали сплошные неудачи. С 7 декабря 1920 года по 26 мая 1921 года атаман находился в Дайрене (рядом с Порт-Артуром). Вместе с местными купцами братьями Меркуловами он готовил переворот во Владивостоке, намеченный на конец мая 1921 года. 27 мая атаман, еще не зная, что переворот при поддержке каппелевцев уже свершился, зафрахтовал судно «Киодо Мару», несмотря на противодействие японских властей, полагавших, что во Владивостоке он неприемлем ни для армии, ни для общественности, и отправился на владивостокский рейд, куда и прибыл 30 мая.

Семенов писал в мемуарах: «Я решил остановиться на рейде и, обдумав создавшееся положение, поискать путей к выполнению моего плана, связанного с намеченными шагами барона Унгерна в Халхе». К 30 мая он еще не имел сведений, что барон отправился в поход на север. Поэтому, как вспоминал Семенов, он «срочно отправил к генералу барону Унгерну монгольского князя Цебена с указанием о прекращении движения на запад и о необходимости связаться с генералом Чжан Кун Ю и монголами Внутренней Монголии, имея в виду выработанный нами план совместных с китайскими монархистами действий. К несчастью, к этому времени Азиатский корпус уже начал операции в направлении Байкала, на Мысовск, и вернуть его не представлялось возможным. Не имея еще донесений об этом движении барона Унгерна, я, обдумав положение, пришел к выводу, что при создавшихся условиях наилучшим выходом будет попытка моя уговорить Меркуловых остаться, если они так этого хотят, заниматься домашними приморскими делами, а мне не мешать идти в Хабаровск». Однако переговоры с С.Д. и Н.Д. Меркуловыми на борту «Киодо Мару» 4 июня провалились. Братья наивно надеялись, что, возглавив приморское правительство, они смогут договориться с большевиками о том, чтобы Приморье было признано в качестве некого буферного государства при условии, что оттуда не будет совершаться никаких враждебных действий против Советской России. По словам Семенова, старший из братьев, Спиридон Дионисович, бывший капитан речного флота, заявил, что «перст Божий указал на него как на избранника, и Он Всемогущий поможет ему выйти из создавшегося положения». Этот «мистический» ответ и тупое упорство, с которым мой собеседник шел против логики и фактов, вывели меня из терпения настолько, что я не сдержался и сказал Меркулову, что сильно сомневаюсь, чтобы у Господа Бога нашлось время и желание заниматься братьями Меркуловыми». Семенову удалось 9 июня все-таки пробраться к своим войскам под Владивосток, в Гродеково. Он рассчитывал либо идти на Хабаровск, занятый красными, либо, используя свои связи в окружении маршала Чжан Цзо Лина, добиться пропуска своих войск по КВЖД в Монголию. Семенов вспоминал: «В мои планы… не входили никакие перевороты, так как я стремился поскорее начать движение на Амур или добиться пропуска через полосу отчуждения КВЖД в Монголию, чтобы оказать своевременную помощь барону Унгерну». Очевидно, к 9 июня Семенов уже знал, что Унгерн выступил против Советской России. По всей вероятности, начальник штаба Унгерна Ивановский принес Семенову известие о северном походе Унгерна только в начале июня. Атаман отправил его обратно к барону с обещанием в скором времени выступить к нему на помощь в Монголию или отвлечь на себя силы красных наступлением на Хабаровск. Скорее всего, Ивановский прибыл в Ургу только во второй половине июня, уже после поражения Азиатской дивизии под Троицкосавском, и с Унгерном они так никогда больше и не увиделись. Не исключено, правда, что он все-таки нашел барона, а потом по его приказанию отбыл в Ургу, чтобы позаботиться о ее обороне. В этом случае Унгерн должен был быть воодушевлен на продолжение борьбы ожиданием скорой семеновской поддержки.

Однако 12 июля произошло столкновение семеновцев с каппелевцами у села Раздольное. Бой остановило только вмешательство японцев, причем войска Гродековской группы семеновцев потеряли четверых убитыми и семерых ранеными. К тому же Меркуловы прекратили снабжение семеновцев и обещали возобновить его только после того, как Семенов покинет Приморье. В Японии же пришло к власти новое правительство, которое стремилось к миру с Москвой.

В середине июля 1920 года Семенов собрал совещание командиров своей армии. По словам атамана, «мнение почти всех начальников частей сходилось на том, что политика правительства, раздольненские события и недоедание последнего времени ослабили в людях бодрость и стремление к продолжению борьбы. Все хотят отдыха прежде всего, и потому надежность частей должна быть взята под сомнение. Предположенный мною поход на Запад в Халху, по предстоящим трудностям его, совершенно не давал шансов на благополучный исход, так как неразумно было вести всю эту массу плохо одетых и почти не вооруженных людей: первое же сопротивление китайцев на нашем пути привело бы к сдаче наиболее слабых духом и дезорганизации остальных. Таково было единодушное мнение командиров частей. Не теряя еще надежды найти какой-нибудь выход, я предложил начальникам частей обсудить вопрос, нельзя ли привлечь к выполнению плана только добровольцев, вызвав таковых из всех частей. Результаты были до поразительности неутешительны. По докладу начальников частей, не было надежды на то, что в частях найдется достаточное число людей, готовых пойти на полную неизвестность и риск вооруженных столкновений не только с красными, но, возможно, и с китайцами.

Принимая во внимание, что к этому времени я получил сведения, что движение барона Унгерна к Мысовску потерпело неудачу и положение в Халхе складывается не в нашу пользу, я решил, что дальнейшее мое упорство не может привести ни к чему, и потому вступил в переговоры с меркуловским правительством и японским командованием о ликвидации создавшегося положения и о готовности моей обсудить всякое предложение, которое будет мне сделано».

Да, если Семенов уже не надеялся, что его бойцы выдержат столкновение даже с китайцами, ни о каком походе в Монголию больше думать не приходилось. О неудачах Унгерна и взятии красными Урги Семенов, скорее всего, узнал уже из газет. Он покинул Приморье и отправился в эмиграцию в Китай 14 сентября 1921 года, за два дня до казни Унгерна.

После Второй мировой войны, на допросе в Смерше 23 октября 1945 года атаман Семенов показал: «В 1921 году, поселившись в Порт-Артуре, я договорился с князьями Внутренней Монголии – ургинским хутухтой и баргутским князем Шин-Фу – организовать независимое монгольское государство. Тогда же я выехал на станцию Гродеково, имея намерение увести остатки своих частей в Монголию, но эта операция мне также не удалась, так как японцы запретили мне уводить белогвардейцев и захватили приобретенное мною оружие». После этого Семенову ничего не оставалось, кроме как договориться с Чжан Цзо Лином о расселении своего войска в Маньчжурии. Всего у него было 12 тыс. боеспособных солдат и офицеров и около 14 тыс. больных – в основном участников Ледяного похода из армии Колчака.

Когда в марте Унгерн изгнал китайцев из Монголии, он узнал, что на помощь Семенова можно рассчитывать не ранее мая 1921 года, когда планировались переворот во Владивостоке и свержение тамошнего просоветского правительства, представлявшего «буфер» – Дальневосточную республику. После того, как от генерала Чжан Кунь Ю не удалось получить обещания поднять свои войска против республиканского правительства в Пекине, Унгерн предпочел ударить на север, чтобы попытаться перерезать Транссиб на самом уязвимом его прибайкальском участке. Здесь взрыв тоннелей надолго прервал бы сообщение Дальнего Востока с остальной Россией. Это могло облегчить положение белых войск в Приморье. Идти же на запад, как того требовал семеновский план, Унгерн отнюдь не торопился. Семенов предполагал тем самым вовлечь в единый антибольшевистский фронт корпус генерала Бакича, интернированный с Синьцзяне и все еще насчитывающий до 5 тысяч бойцов. Кроме того, предполагалось занять Синьцзян, используя, как и в Монголии, антикитайские настроения местного населения, и сделать его еще одной базой для продолжения борьбы в России. Однако Унгерн, вероятно, не хотел делить власть с Бакичем. Генерал-лейтенант Андрей Степанович Бакич, черногорец по рождению, произведенный в полковники еще в 1916 году, кавалер ордена Св. Георгия 4-й степени и Георгиевского оружия, был личностью популярной в белом движении. Он вряд ли бы подчинился Унгерну, а сам барон тоже не пошел бы под начало Бакича.

Не исключено, что, когда после неудачи похода в Забайкалье Унгерн собирался идти на запад, в Урянхай, он пытался с запозданием вернуться к первоначальному семеновскому плану, рассчитывая, что рано или поздно Семенов овладеет ситуацией в Приморье и поможет ему.

Австралийский офицер капитан Лэтчфорд так характеризовал семеновцев: «Главой области был атаман Семенов – типичный пират в окружении крепких диковатых парней. Большинство его солдат выглядели полумонголами, и мы не завидовали капитану Марриотту, который был представителем союзников у Семенова. Последний считался наместником Колчака, но было очевидно, что он и его банда просто охотились за всем, что плохо лежит. Со временем он дал японцам возможность оценить его силу… Во время войны некоторые чересчур чувствительные люди считали военнослужащих австралийской армии грубой и агрессивной толпой. Интересно, что бы они сказали при виде этих «хищников»? Австралийцы выглядели по сравнению с ними как контуженые резервисты».

Семенов попытался высадиться во Владивостоке в сентябре 1921 года, чтобы возглавить войска Приамурского земского края, но казаки узнали его, припомнили ему бегство из Читы и не позволили высадиться на берег. Так завершилось участие Семенова в Гражданской войне. В эмиграции он с 1934 года участвовал в Бюро по делам российских эмигрантов в Маньчжурской империи (БРЭМ). 24 августа 1945 года, после вторжения советских войск в Маньчжурию и капитуляции Японии, Семенов был арестован органами Смерша на своей вилле в Дайрене (Даляне). Военной коллегией Верховного суда СССР 30 августа 1946 года Семенов был приговорен к смертной казни через повешение как «враг советского народа и активный пособник японских агрессоров». Его повесили в тот же день.

Григорий Михайлович Семенов и подчиненные ему войска все время числились в составе белых армий. Атаман даже стал формальным преемником адмирала Колчака по руководству белым Восточным фронтом, но это произошло тогда, когда белые удерживали здесь лишь его родное Забайкалье. Однако за пределы Забайкалья деятельность Семенова фактически не распространялась. Там он творил полный произвол и не выполнял приказы Колчака. Также ни один полк забайкальских казаков не был послан на фронт против большевиков, несмотря на требования Колчака. План Семенова по созданию фактически независимого государственного образования в составе Забайкалья, Монголии и Маньчжурии был мертворожденной авантюрой, поскольку острые противоречия существовали между монголами и китайцами и между китайцами и забайкальскими казаками. Немногочисленное Забайкальское казачье войско никогда не могло бы контролировать столь обширные территории. Фактически атаман Семенов жил одним днем, не задумываясь о последствиях и о возможном проигрыше белыми Гражданской войны. Его деятельность дезорганизовывала тыл Колчака, так как семеновские отряды нередко захватывали эшелоны с боеприпасами, фуражом и продовольствием, направлявшиеся на фронт. Жестокость же подчиненных Семенова, наряду с бесчисленными реквизициями, только настраивала население против белых и вела к росту краснопартизанского движения.

Роман Федорович Унгерн

Биография барона Романа Федоровича Унгерна в период до революции 1917 года и Гражданской войны достаточно хорошо известна, и здесь мы ее излагать не будем. Отметим только, что в период Первой мировой войны, когда барон получил свой первый боевой опыт, он выделялся как отчаянной храбростью, так и несдержанностью характера. Можно вполне согласиться с его характеристикой в годы Первой мировой войны, данной петербургским историком Ольгой Хорошиловой: «В конце февраля (1916 года. – Б. С.) партизаны за неимением боевой работы отсиживались в Старом Кеммерне. Безделье всегда пагубно влияло на барона. Он начинал много и беспробудно пить, из скромного сдержанного офицера-аристократа превращался в зверя. Его биография пестрит «выходками, порочащими офицерский мундир». В алкогольном похмелье (а некоторые утверждают, что и в наркотическом дурмане) Унгерн мог накричать, обругать, избить любого попавшегося ему под руку офицера. Может быть, это и произошло в Кеммерне. Унгерн с кем-то повздорил или просто напился до бесчувствия. Понятно, что такой факт не должен и не мог быть отражен в отрядных документах – слишком много было недоброжелателей, и любой внутренний конфликт автоматически мог стать поводом для расформирования части».

Атаман Семенов дает в мемуарах самую лестную характеристику Унгерну: «Успех самых фантастических наших выступлений в первые дни моей деятельности был возможен лишь при той взаимной вере друг в друга и тесной спайке в идеологическом отношении, которые соединяли меня с бароном Унгерном. Доблесть Романа Федоровича была из ряда вон выходящей. Легендарные рассказы о его подвигах на германском и гражданском фронтах поистине неисчерпаемы. Наряду с этим он обладал острым умом, способным проникновенно углубляться в область философских суждений по вопросам религии, литературы и военных наук. В то же время он был большой мистик по натуре; верил в закон возмездия и был религиозен без ханжества. Это последнее в религии он ненавидел, как всякую ложь, с которой боролся всю жизнь». Боролся, надо сказать, довольно оригинально – либо поколачивая тех, кто, по его мнению, ему врал, либо сразу казня их смертью.

Это вынужден был признать и Семенов, отметивший, что «в области своей военно-административной деятельности барон зачастую пользовался методами, которые часто осуждаются. Надо, однако, иметь в виду, что ненормальность условий, в которых протекала наша деятельность, вызывала в некоторых случаях неизбежность мероприятий, в нормальных условиях совершенно невозможных (дескать, нельзя нам без сирот! – Б. С.). К тому же все странности барона всегда имели в основе своей глубокое стремление к правде и справедливости.

Помню случай: в хайларском гарнизоне был некий доктор Григорьев, который с самого прибытия барона в Хайлар поставил себя в резко враждебные отношения к нему и не останавливался перед чисто провокационными выступлениями с целью дискредитировать барона. Мною было отдано распоряжение о беспощадной борьбе с большевиками и провокаторами, на основании которого, после одного особенно возмутительного выступления доктора Григорьева, барон его арестовал, предал военно-полевому суду, сам утвердил приговор и сам распорядился о приведении его в исполнение, после чего Григорьев был расстрелян. Когда все было кончено, барон поставил меня в известность о случившемся. Я потребовал, чтобы в будущем барон не допускал подобных вопиющих нарушений судопроизводства и без моей санкции не производил никаких расстрелов, но Роман Федорович, который специально приехал из Хайлара, чтобы выяснить этот вопрос, упорно доказывал мне, что в данных условиях не всегда возможно придерживаться буквы закона; обстановка требовала решительности и быстроты в действиях, и в этом отношении, в условиях зарождавшейся гражданской войны, всякая мягкотелость и гуманность должны быть отброшены в интересах общего дела.

Наряду с тем Роман Федорович был искренне верующим человеком, хотя взгляды его на религию и на обязанности человека в отношении ее были достаточно своеобразны.

Барон был твердо убежден, что Бог есть источник чистого разума, высших познаний и Начало всех начал. Не во вражде и спорах мы должны познавать Его, а в гармонии наших стремлений к Его светоносному источнику. Спор между людьми, как служителями религий, так и сторонниками того или иного культа, не имеет ни смысла, ни оправданий, ибо велика была бы дерзновенность тех, кто осмелился бы утверждать, что только ему открыто точное представление о Боге. Бог – вне доступности познаний и представлений о Нем человеческого разума.

Споры и столкновения последователей той или иной религии между собой неизбежно должны порождать в массах, по мнению барона, сомнения в самой сути существования Бога. Божественное начало во вселенной одно, но различность представлений о Нем породила и различные религиозные учения. Руководители этих учений, во имя утверждения веры в Бога, должны создавать умиротворяющее начало в сердцах верующих в Бога людей на основе этически корректных отношений и взаимного уважения религий.

Вероотступничество особенно порицалось покойным Романом Федоровичем, но не потому, однако, что с переходом в другую религию человек отрекается от истинного Бога, ибо каждая религия по своему разумению служит и прославляет истинного Бога. Понимание Божественной Сути разумом человеческим невозможно. Бога нужно чувствовать сердцем, – всегда говорил он».

Что ж, когда людей убивают сотнями, тысячами, миллионами, это, как правило, делается во имя правды и справедливости. Унгерн и Семенов – не исключение. В своих мемуарах Семенов, похоже, хотел создать у читателей впечатление, будто бессудными казнями грешил только Унгерн, человек со странностями, а он сам, Семенов, в этом не повинен. На самом деле и атаман, и барон снискали мрачную славу в Забайкалье своими репрессиями против мирного населения, часто не причастного к большевикам, и тем самым только провоцировали рост партизанского движения.

Что же до религиозных взглядов Унгерна, то, в семеновском изложении, он предстает сторонником единой истинной веры на земле, находящей свое выражение в различных религиях, причем ни одна из них не имеет никаких преимуществ перед другими. Потому-то, в частности, барон легко воспринял буддизм в Монголии, не отрекаясь от лютеранства. Он даже готов был исполнять буддийские обряды, оставаясь в то же время приверженным вере предков, о чем говорил и на допросах у красных: «Унгерн заявляет себя человеком, верующим в Бога и Евангелие и практикующим молитву. Предсказания Священного писания, приведенные Унгерном в приказе № 15… он считает своими убеждениями». Предсказания же, содержащиеся в знаменитом приказе, звучали следующим образом: «Народами завладел социализм, лживо проповедующий мир, злейший и вечный враг мира на земле, так как смысл социализма – борьба.

Нужен мир – высший дар неба. Ждет от нас подвигов в борьбе за мир и Тот, о ком говорит Св. Пророк Даниил (гл. XI) (на самом деле – XII. – Б. С.), предсказавший жестокое время гибели носителей разврата и нечестия и пришествия дней мира: «И восстанет в то время Михаил, Князь Великий, стоящий за сынов народа Твоего, и наступит время тяжкое, какого не бывало с тех пор, как существуют люди, до сего времени, но спасутся в это время из народа Твоего все, которые найдены будут записанными в книге. Многие очистятся, убедятся и переплавлены будут в искушении, нечестивые же будут поступать нечестиво, и не уразумеет сего никто из нечестивых, а мудрые уразумеют. Со времени прекращения ежедневной жертвы и поставления мерзости запустения пройдет 1290 дней. Блажен, кто ожидает и достигнет 1330 дней» (160 – Дан., XII, 1, 10 – Последняя цифра ошибочна: должно быть 1335. – Б. С.).

Твердо уповая на помощь Божию, отдаю настоящий приказ и призываю вас, офицеры и солдаты, к стойкости и подвигу».

На том же допросе Унгерн заявил, что приказ № 15 был написан полковником Ивановским и журналистом Оссендовским. Но, как можно предположить, то место, где речь идет о пророчестве Даниила, было написано самим Унгерном.

Только одну религию не признавал барон и отказывал ее последователям в праве на существование. Это – иудаизм. В данном случае Унгерн готов был даже одобрить переход иудеев в христианство: в Азиатской дивизии служили несколько выкрестов, пользовавшихся доверием Унгерна, в частности, братья Вольфовичи и Жуч. И в приказе № 15 барон призывал: «Комиссаров, коммунистов и евреев уничтожать вместе с семьями. Всё имущество их конфисковывать». В Урге же, а ранее в Даурии, евреев Унгерн истребил практически поголовно.

В монгольских и китайских частях Азиатской дивизии Унгерн применял всю ту же разработанную Семеновым систему двойного командования. К счастью для барона, ему пришлось сражаться против китайских войск под китайским же командованием, а китайцы тогда в таких условиях были никакими вояками. Но беда Унгерна заключалась в том, что своим невыносимым характером он в конце концов восстановил против себя практически все национальности Азиатской дивизии. В результате китайские и японские части дивизии, так и не проявив себя в бою, в большинстве своем дезертировали, русские казаки восстали против него, а монголы сдали его красным из рук в руки.

Вообще же качество унгерновских формирований достаточно адекватно охарактеризовал один из его противников – советских партизан: «Особенно славилась своей наглостью дикая дивизия, набранная с разного сброда: китайцев, калмык, бурят и прочей сволочи». И что интересно – в Забайкалье инородцы по большей части поддерживали белых, тогда как русских поселенцев главным образом защищали красные. Последние порой проявляли не меньшую жестокость, чем Унгерн, равно как и тувинцы (урянхи), ойроты и другие инородцы по отношению к русским поселенцам.

Как отмечает историк А.Г. Тепляков, «в докладе «О политическом состоянии области» 8 октября 1922 г. секретарь Ойротского обкома РКП(б) вынужден был признать, что красные «части отличались такими приемами, как, например, рубка направо и налево всех и вся (кроме бандитов, конечно с последними они драться не способны), не разбираясь со степенью виновности, причем часто погибали и совершенно не винные при огульном истреблении полудиких туземцев (пример: уничтожение цельного поселка Курзун Песчанской волости с населением в 30 душ, причем погибли женщины, дети, старики и пр.). Командиры частей даже лично пристреливали туземцев только за то, что последние не умеют объясниться по-русски (пример: комполка 186… Моговец застрелил женщину-инородку, едущую из Алтайска, только за то, что она не могла с ним по-русски объясниться), полное разграбление целых поселков вплоть до земледельческих принадлежностей».

Демонизация образов атаманов Семенова, Унгерна и Анненкова помогала большевикам замалчивать собственные преступления. Можно вспомнить, что в одном только Семиречье к июню 1919 года, по оценке колчаковской администрации, красные партизаны вырезали до 10 тыс. казахов. А в Приамурье красные уничтожили тысячи оседлых ороченов, поддержавших атамана Семенова. Как отмечает А.Г. Тепляков, в одном из документов правительства ДВР расправа над ороченами элегантно объяснялась тем, что «…семеновская политика вовлечения туземцев в гражданскую войну погубила целые селения оседлых орочен».

А за поддержку белых, по данным того же Теплякова, Хамниган-Бурятский хошун Агинского аймака осенью 1920 года был разгромлен красными партизанами Нестора Каландаришвили: три его сомона полностью опустели, в двух других из 6 тыс. жителей осталось менее 200 чел. Остальные бежали в Монголию, но многие оказались убиты, и их тела валялись непогребенными еще в марте 1921 г. В Бырцинском дацане и вокруг было подобрано более 70 трупов, в основном монахов, женщин и детей.

После занятия семеновцами Забайкалья Унгерн был произведен в полковники и назначен комендантом станции Даурия, где формировал Азиатскую конную дивизию из казаков, бурят и монголов. Он чувствовал себя, в свою очередь, достаточно независимо от Семенова. На допросе в Троицкосавске 27 августа 1921 года Роман Федорович показал, что «себя подчиненным Семенову не считает. Признавал же Семенова официально лишь для того, чтобы оказать этим благоприятное воздействие на свои войска». Унгерн учитывал, что популярность коренного забайкальского казака Семенова в Забайкалье не сравнима с его собственной. Никакими особыми военными подвигами время, связанное с пребыванием барона в Даурии, ознаменовано не было. По окрестностям лишь ходили слухи о творившихся там бессудных казнях и о том, что трупы расстрелянных, зарубленных или удавленных выбрасываются в сопки на съедение бродячим собакам. Неслучайно уже с весны 1918 года имя Унгерна исчезает со страниц семеновских мемуаров и появляется вновь только в связи с походом Азиатской дивизии в Монголию.

Л.В. Вериго ставил Унгерна выше Семенова: «Отличаясь выдающейся храбростью, а также безупречной честностью – это в полном смысле бессребреник, Унгерн соединял в себе полное нежелание кому-либо подчиняться и одновременно с этим был чрезвычайно суеверный человек. Не проходило дня, чтобы ему лама (бурятский священник), а таких в забайкальских полках много, не гадал на бараньей лопатке (особый способ гаданья), и, если лама нагадал ему плохо, то никакими приказаниями, ничем Унгерна в бой невозможно было послать, но если лама нагадал хорошо, то Унгерн совершал что угодно и шел на самое рискованное дело.

В полную противоположность Семенову, Унгерн – женоненавистник, и до 1919 года – полный девственник, но в отношении спиртных напитков Унгерн тоже полная противоположность Семенову, насколько Семенов мало пил, настолько Унгерн был алкоголиком. В чем они сходились – это только в полном неумении разбираться в окружающих людях. Сам по себе Унгерн, мрачный и замкнутый, никогда, конечно, никому не льстил, но себе лесть считал за правду. Возражений никогда никаких не терпел, противоречий тоже, и всякого хоть раз ему противоречившего – уже ненавидел. Сам не желая подчиняться, требовал себе полного подчинения, и никогда не разбираясь с обстоятельствами дела, раз ему показалось, что поступили не так, как ему хотелось, он немилосердно избивал палкой, называемой «дашур» (это особая полицейская палка монголов и китайцев), и, зачастую, настолько серьезно, что избитых им относили в лазарет на несколько дней. Он не считался ни с годами, ни с занимаемым местом, а просто или бил, или порол. Все расправы, что особенно нехорошо, производились им только по докладу двух-трех лиц, которым Унгерн верил, хотя и это оказалось до поры до времени, так как одного из них – именно Лауренца – он расстрелял, а двух просто прогнал – братья Еремеевы.

Семенову он не верил, то есть не верил в его способности (в этом отношении он был прав), зачастую в лицо, а зачастую – открытыми телеграммами называл его просто дураком или ругал матерной бранью. О подчинении он не хотел и слышать, и это началось сразу же после его удаления в Хайлар. В общем, что делал Унгерн, никто не знал, как никогда никто не знал, что формирует Унгерн, сколько у него людей, на какие средства, куда он пошел воевать – все это было никому не известно. Столкновения Семенова с Унгерном начались уже после занятия Читы, и особенно после того, как Семенов привез к себе Машу, которую Унгерн не переваривал.

Вначале Унгерн начал нанимать для отряда на службу монголов, но потом сношения с монголами завел самостоятельные, хотя его сношения ограничились только привлечением к себе их на службу, и называемая Монгольская бригада – была детищем Унгерна.

Впоследствии Унгерн отказался от Монгольской бригады, когда он выпорол как-то их князька, и эта бригада, уже под командованием полковника Левицкого, впоследствии убитого этими же монголами, выведена была в Верхнеудинск. С того времени у Унгерна появляется новое увлечение – формирование татарских частей. Но все эти формирования обыкновенно ограничивались тем, что являлись какие-то люди, магометане, брали у Унгерна деньги, где-нибудь торговали, послав ему три-четыре человека татарчуков.

Первое столкновение Унгерна с Семеновым было из-за Маши, следующее – из-за разрыва Семенова с адмиралом Колчаком, когда Унгерн, узнав о посланной Семеновым телеграмме, ответил: «Удивляюсь твоей глупости, что ты – о двух головах, что ли, очевидно, ты только… Машку и ничего не думаешь».

Следующее столкновение было опять-таки из-за Маши. Семенов ехал в Харбин, по дороге остановился в Даурии, и когда туда прибыл, а ехал он вместе с Машей, то Унгерн не пустил Машу никуда со станции. После этого инцидента Унгерн уехал из Даурии и решил уйти совсем, это было в марте 1919 года. Но и в этом Унгерн остался себе верен – он выехал абсолютно без денег, и занимал их у Никитина, Микеладзе и других, несмотря на то, что только что, до этого инцидента, по его распоряжению у проезжавших из Советской России китайцев было отобрано шесть миллионов рублей.

Выехал Унгерн в Пекин, и вот тут-то и произошла с ним сначала никому не понятная вещь. Он женился на китаянке.

Как оказалось впоследствии, Унгерн познакомился с несколькими китайцами, принадлежащими к монархической партии и стремящимися к восстановлению монархии; китайцами, даже отчасти родственными бывшему императорскому дому, и у него зародилась мысль начать с ними переговоры, втянув в это дело Семенова, или, вернее, через него Чжан-Цзо-Лина, так как сам он не мог начинать переговоры с Чжан-Цзо-Лином. Дабы закрепить этот союз, Унгерн и женился на одной из дочерей одного из родственников императорского дома, так сказать, брак был чисто политический. Женившись, он должен был поехать в Забайкалье – к Семенову, втянув его в это дело. Вот поездка Семенова в 1919 году в Мукден и имела главной целью эти переговоры. Японцы были посвящены в эти планы, и план этот ими, конечно, был одобрен, что он не удался – это теперь видно из того, что «Аньфуисты» потерпели поражение, потому что не были своевременно поддержаны Чжан-Цзо-Лином.

Мысль идти в Монголию у Унгерна появилась уже в конце 1919 года, когда он учел прекрасно положение Омского правительства, и то, что японцы все равно покинут Семенова, а потому он и стал усиленно готовиться к этому движению, заранее выслав туда своих агентов».

Здесь сомнения вызывает только тезис Вериго о том, что и план воссоздания Срединной империи, и идея похода в Монголию были подсказаны Семенову Унгерном. Сам атаман в мемуарах настаивает на собственном авторстве этого проекте и здесь он вызывает больше доверия, чем Вериго. Все-таки Семенов гораздо больше и дольше, чем Унгерн, был укоренен в дальневосточных делах, гораздо лучше знал историю, культуру и быт Монголии и Китая, и его гораздо логичнее подозревать в авторстве грандиозного, хотя и совершенно авантюристического плана восстановления империи Чингисхана. Но можно не сомневаться, что Унгерн, с его волей и энергией, загорелся сразу же этой идеей, а впоследствии неоднократно подбивал нерешительного Семенова на реализацию этого грандиозного плана, обещавшего большую войну. Ведь Роман Федорович стремился воевать, а Григорий Михайлович заботился прежде всего о том, чтобы комфортно обустроить собственную власть в Забайкалье, а если повезет – то и на сопредельных территориях.

Семенов и Унгерн пытались попасть на международную мирную конференцию по итогам Первой мировой войны в Версале, чтобы там добиться признания независимости Великой Монголии в составе Внутренней и Внешней Монголии, Барги, Забайкалья, а в перспективе – Тибета. Такое государственное образование целиком зависело бы от семеновских военных формирований и японских денег. Опираясь на подобное «государство», атаман и барон рассчитывали получить независимую от других стран Антанты базу для борьбы с большевиками и щедрую финансовую и материальную помощь из Токио. Однако в «версальские залы», равно как и в любые другие, Семенова не пустили. Да и японцы от подобного проекта были, мягко говоря, не в восторге. В Токио планировали самостоятельно завладеть Маньчжурией. Посредники в лице Семенова и Унгерна японцам в этом деле не требовались.

Вскоре после заключения Компьенского перемирия, 11 ноября 1918 года, Унгерн писал генералу Павлу Петровичу Малиновскому, представителю атамана Семенова в Харбине: «Поинтересуйтесь у Константина Попова подробностями программы международной конференции в Филадельфии, а также выясните, какие имеются возможности для посылки на нее делегатов. Нужно послать туда представителей Тибета, Бурятии и т. д., одним словом – Азии. Я думаю, что мирная конференция уже не будет иметь никакого смысла, если она откроется раньше, чем кончится война. Присутствие наших представителей на конференции может оказаться чрезвычайно плодотворным. Послы от Бурятии в течение месяца, а послы от Тибета в течение двух месяцев будут готовы к отъезду. Об этом деле совершенно забыл, поэтому прошу ответить мне срочно, иначе буду сильно занят. Конечно, таким образом, чтобы никто не узнал, что мы тут и пальцем шевельнули! Далее, попробуйте заинтересовать Вашу супругу лозунгом: женщины всех стран, образовывайтесь! Ей следует написать письмо дуре Панкхурст; поскольку на Западе женщины имеют равные права с мужчинами, они должны прийти на помощь своим сестрам на Востоке. Последние уже созрели для этого, но не имеют вождей. Вожди Новой России, как, например, Семенов, мечтают лишь о том, чтобы своих любовниц уравнять в правах с «евнухами».

В Харбине нужно основать небольшую общину индусок, армянок, японок, китаянок, монголок, русских, полек, американок. Почетной председательницей должна быть госпожа Хорват или супруга посла в Пекине или в Токио. Газета должна объявлять об этом раз в месяц на разных языках. Благодарю за Вашу работу, которая отнимает у Вас день и ночь, боюсь, однако, что не долго еще буду Вам досаждать. Политические дела занимают меня целиком».

Однако активно реализовывать эти планы атаман и барон начали несколько месяцев спустя.

Кстати сказать, в этом письме Унгерн явно иронизирует над старым другом. Можно догадаться, что причиной их размолвки стала женщина. Как отмечает в своих мемуарах Волков, «Унгерн несколько раз требовал резко от атамана Семенова порвать связь с цыганкой Машкой, любовницей атамана, которую, ввиду ее исключительного влияния на дела в Забайкалье, называли «семеновской царицей». Унгерн однажды даже пытался, после скандала, поводом которого послужила Машка, увезти атамана в свою дивизию. Открыл в кафешантане Машку Унгерн, затем свою любовницу он передал атаману. Впоследствии, в пику атаману, Унгерн назвал кобылу свою Машкой».

Однако дружбу Семенова и Унгерна этот инцидент не поколебал. Семенов продолжал ценить Унгерна. На одном из банкетов в Даурии он тепло отозвался о нем в присутствии иностранцев: «Земля держится на трех китах, а народная власть в Сибири – на Забайкальских казаках, на Первой маньчжурской дивизии и на Конно-азиатской дивизии барона Унгерна-Штернберга».

25 февраля 1919 года в Чите открылась «панмонгольская» конференция, провозгласившая создание буддийского государства «Великая Монголия», которое должно было объединить территории Внешней и Внутренней Монголии, Бурятии, Тывы и части Маньчжурии. Главой правительства «Великой Монголии» был избран представитель Внутренней Монголии влиятельный лама Нейсэ-гэгэн. Но представителей Халхи (Внешней Монголии) на конференции вообще не было.

Великая Монголия провозглашалась федеративной монархией во главе с одним из авторитетных духовных лидеров Внутренней Монголии – ламой Нейсэ-гэгэном. В нее должны были войти Внутренняя и Внешняя Монголия, а также Барга (северо-восточная Монголия в составе Китая) и Бурятия (последнее и вызвало недовольство белого Омска). Столицей предполагалось сделать г. Хайлар (центр Барги). Сформировалось Временное правительство монгольского государства. Семенова избрали Верховным Уполномоченным Монголии, преподнеся ему титул Вана – Светлейшего князя Монголии («…и подарили ему белого иноходца и шкуру очень редкого белого бобра – ценные талисманы, которые преподносятся самым высоким лицам», как отмечал один из современников). Таким образом, на съезде наметилась схема устройства политической власти в Монголии – теократическая монархия. Реальная же власть должна была принадлежать атаману Семенову как командующему вооруженными силами нового государства.

В основном монгольские и бурятские части были сконцентрированы в Азиатской дивизии Унгерна, который еще 8 декабря 1918 года был назначен командующим Туземным конным корпусом, преобразованным потом в Азиатскую дивизию. Она и должна была стать армией «Великой Монголии». Семенов выдал великомонгольскому правительству 2 млн рублей японских кредитов и пообещал изыскать кредитов еще на 6 млн долларов. Но это обещание так и осталось обещанием. Самостоятельно воевать с Китаем из-за Монголии Семенов, разумеется, не мог, тем более что его силы все более втягивались в борьбу с красными партизанами. В Даурии же, где находился военный городок и штаб Азиатской дивизии, обосновалось и правительство «Великой Монголии», никаких территорий под своей властью не имевшее. Скорее, оно стало неким пропагандистским органом для служивших в дивизии Унгерна монгол и бурят.

При дивизии была создана военная школа для подготовки офицерских кадров из бурят и монголов. Заведовал ею есаул Баев. Как и заместитель Унгерна, Шадрин, он владел монгольским языком не хуже, чем родным.

Панмонгольский проект, однако, не получил сколько-нибудь значительной поддержки в Монголии, и не только из-за оккупации китайскими войсками Халхи в октябре 1919 года. Монгольские князья и ламы часто не имели никаких интересов за пределами своего хошуна. Да и японцы к проекту охладели. Тем более что создание Великой Монголии могло вызвать жесткою конфронтацию с США и европейскими державами в Китае, а без ввода значительного контингента японских войск существование подобного эфемерного государства вообще было невозможно. Это показал позднейший опыт марионеточной империи Маньчжоу-Го. Семенову так и не удалось добиться признания независимости «Великой Монголии» на Версальской мирной конференции. Европейские державы Антанты подобное государственное образование вообще не рассматривали всерьез.

Унгерн же остался полновластным господином Даурии и прилегающего к этой станции участка Забайкальской железной дороги. Ничьей власти над собой, даже Семенова, барон не признавал, чувствуя себя удельным князем и собирая дань с проходящих поездов. Заодно с поездов ссаживали пассажиров, заподозренных в большевизме. Их участь была незавидна. Обычно несчастных выводили в сопки и расстреливали. Туземный корпус надо было на что-то содержать, а производить полноценное финансирование атаман Семенов не мог. Поэтому реквизированные из поездов товары отправлялись в Харбин, где продавались через торговых агентов. На вырученные средства закупались продукты, фураж, снаряжение, обувь.

Однако надежность монголов как бойцов оставляла желать много лучшего, особенно после того, как определилось поражение белых армий на Востоке России. В начале сентября 1919 года князь харачинов Фушенга, возглавлявший один из полков Азиатской дивизии, поднял восстание на станции Даурия, вырезав русских офицеров своего полка. Тогда русские части смогли разбить восставших. Несколько сот харачинов сложили оружие. А сам Фушенга был убит осколком снаряда.

Следующий эпизод, связанный с теми же харачинами, относится к январю 1920 года. Некто, укрывшийся под псевдонимом Ургинский (скорее всего, это был Б.Н. Волков), писал в статье «К событиям в Монголии», опубликованной в № 1–2 пекинского журнала «Русское обозрение за 1921 год: «Дикая бригада» атамана Семенова (так неофициально называлась Отдельная Монголо-Бурятская конная имени Зорикто-батор бригада. – Б. С.), стоявшая в Верхнеудинске, в январе 1920 года отправила в глубь Селенгинского края карательную экспедицию в составе монгольского конного полка, русской роты и батареи. Монгольский полк состоял преимущественно из внутренних монгол, харачин под командой русских офицеров. При экспедиции находился и… Нейсэ-гэгэн. Эта колонна «Дикой бригады» встретилась около Гусиного озера с отрядом красных и разбила его. Узнав, однако, что в районе Троицкосавска красные сосредоточили значительные силы, колонна повернула назад. На обратном ее пути монголы неожиданно окружили русскую роту и батарею и жестоким огнем уничтожили почти всех русских (был убит и командир бригады генерал-майор П.П. Лохвицкий. Русские ехали на санях и в момент внезапного нападения не могли оказать сопротивления. – Б. С.). Из огневого кольца смогло выбраться только около 50 человек, которые вышли затем к Байкалу, к городу Мысовску, где почти все, за исключением нескольких человек, попали в плен к красным.

Перебив русских, как будто отомстив за смерть Фушенги, харачины двинулись в Монголию. Став лагерем на монгольской территории в 40 верстах от Кяхты, руководитель отряда Нейсэ-гэгэн вступил в переговоры с начальником китайского гарнизона в Кяхте относительно возвращения харачин на родину. Начальник гарнизона, не располагая достаточными силами, чтобы уничтожить харачинский отряд, охотно поддерживал начатые переговоры и предложил, для удобства ведения их, разместить отряд Нейсэ-гэгэна по фанзам в китайском Маймачене, торговом местечке, находящемся против Кяхты.

Около ста харачин не поверили китайцам и двинулись в Монголию в юго-восточном направлении, намереваясь пробраться к себе на родину, а остальные харачины переселились в Маймачен. Там по случаю их приезда начальник гарнизона устроил обед для командного состава и баню для нижних чинов. Во время пиршества помещение, где происходил обед, было окружено китайскими войсками, и все харачины арестованы. Нейсэ-гэгэн и 12 человек из командного состава были расстреляны, а остальные харачины переведены в Ургу, где были направлены на принудительные работы.

Избежавшая возмездия китайцев банда харачин, войдя в долину реки Иро, прошла целый ряд заимок русских колонистов и мелких русских золотых приисков. Все эти заимки и прииски подверглись полному разграблению, а русское и китайское население их не избегло издевательств и пыток. Особенно пострадали русские: Рассохин, Петров и Лизото, которых монгольские бандиты жгли каленым железом и вздергивали на дыбу, сделав калеками на всю жизнь…»

Но подобные инциденты никак не поколебали убеждения Унгерна об исключительных моральных качествах народов Востока, у которых должны учиться погрязшие в грехе разврата и революции европейцы. Он надеялся с их помощью повернуть вспять колесо истории и вернуть монархам их троны.

Летом 1919 года, как мы помним из рассказа Вериго, Унгерн отправился в Пекин для установления контактов с китайскими монархистами. 16 августа в харбинской церкви он венчался с «маньчжурской принцессой». Как отмечает в мемуарах Волков, «перед походом в Монголию… Унгерн неожиданно для всех женился на дочери китайского генерала, «хранителя ключей пекинского дворца». В отряде его много потешались над этим браком, говоря, что брак этот «характера династического исключительно». Торновский уточняет, что, согласно семейной хронике Унгернов-Штернбергов, изданной в Риге в 1940 году, «барон, генерал Р.Ф. Унгерн-Штернберг женат первым браком на принцессе Цзи, рожденной в 1900 г. в Пекине и в браке именовавшейся Еленой Павловной». По словам Торновского, «баронесса Елена Павловна жила на ст. Маньчжурии, в то время как супруг жил на ст. Даурия, когда не был в походах против большевиков. Изредка супруг навещал баронессу. В 1920 г. в мае или июне месяце генерал Унгерн, снабдив жену приличными денежными средствами, отправил в Пекин «в отчий дом». Многое говорит за то, что судьбой своей жены генерал Унгерн не интересовался… Генерал Унгерн был большой враг женщин, и надо полагать, что женитьба его на принцессе Цзи имела чисто политический характер и вытекала из назойливой идеи: «реставрации китайской монархии», и женитьбой он приближался к претендентам на китайский законный императорский трон. Принцесса Цзи была родственницей генерала Чжан Кунь Ю, командовавшего китайскими войсками в Маньчжурии на западном участке КВЖД. С ним Унгерн постоянно переписывался. Существует легенда, что от этого брака у Унгерна родился сын, но достоверных данных о нем нет.

Как полагает Евгений Белов, «спал ли Унгерн хоть одну ночь с этой «принцессой» – неизвестно… Барон не имел никаких связей с женщинами и был жесток с ними: во время своего пребывания в Монголии (1920–1921) он за малейшую провинность приказывал Сипайлову и другим палачам бить их палками, а иногда расстреливать и вешать. Необычайная жестокость! Его женоненавистничество, видимо, было связано с тем, что он физически не мог иметь вести половую жизнь с женщинами. Юзефович выдвинул предположение, что Унгерн был гомосексуалистом. Но едва ли это предположение верно. Ведь барон ежедневно, ежечасно находился в гуще своих солдат и офицеров, скрыть этот порок, если он имел место, было невозможно. В воспоминаниях сослуживцев Унгерна не содержится даже намека на то, что ему были присущи гомосексуальные наклонности. Мы можем только предположить, что в половом отношении он страдал каким-то недостатком».

Скорее, думаю, дело здесь в природном аскетизме барона, его убеждении, что женщина на войне может только мешать воину. Что же касается Сипайло, то тот действовал по приказу и с ведома Унгерна. На допросе у красных барон показал: «Деятельность в Урге полковника Сипайло, выражавшаяся в расстрелах, убийствах, конфискациях, была Унгерну известна, так же, как и его пьянство. О насилиях его над женщинами Унгерн не знает и считает эти слухи вздорными».

Строго говоря, на общий исход войны с большевиками силы Семенова и Унгерна в Забайкалье никак не влияли. Сам Унгерн также в то время самостоятельной роли не играл. Его самостоятельность ограничивалась реквизицией грузов, проходящих через Даурию. Положение изменилось, когда в ноябре 1919 года рухнул Восточный фронт белых. Красные войска вплотную приблизились к Забайкалью, что вызвало подъем там партизанского движения.

По мнению Д.Р. Касаточкина, «Унгерн рассматривал реквизиции, исходя из собственных (порой специфических) представлений о дозволенном. Согласно его пониманию изъятие необходимых средств на борьбу (даже у невиновных) являлось не преступлением или военной добычей. Барон оценивал это как способ борьбы с большевиками и спасения гибнущей России. Видя, как какой-нибудь состав пушнины вывозится за границу из погибающей страны, чтобы наполнить золотом чей-то бездонный карман, Унгерн считал, что он сам использует данный груз более благородно. Таким образом, мнение о том, что Унгерн ненавидел «своих» куда сильнее, чем большевиков, имеет основание». Таким же образом пытались «восстановить справедливость» и другие атаманы Гражданской войны. Но подобная «борьба за справедливость» разлагала колчаковский тыл и фактически помогала красным. Унгерновцы конфисковывали как деньги, золото и драгоценности, так и большие партии товаров, которые потом продавали в Маньчжурии по бросовым ценам. А упрямившиеся пассажиры рисковали лишиться не только имущества, но и жизни.

Видно, Унгерн основательно достал каппелевцев своим своеволием. Бывший начальник 4-й Уфимской дивизии генерал-майор Павел Петрович Петров так передает в мемуарах свои безрадостные впечатления от встречи с семеновцами и унгерновцами: «Вооруженные силы атамана Семенова к моменту прихода каппелевцев ни по количеству, ни по качеству не представляли надежной опоры его власти. Неудачи под Иркутском, крушение фронта на востоке отразились и на них в сильной степени. В штабе у него считали, что на 20 января было около 7200 штыков и 8880 шашек, а за месяц до 20 февраля разбежалось 2700 штыков и 1900 шашек, причем насчитывали в оставшихся надежных только около 2000 штыков и столько же шашек. Из всех оставшихся сил азиатская конная дивизия барона Унгерна, стоявшая в районе ст. Даурия, представляла собой скорее угрозу для власти, чем опору, так как барон был ни с кем не считавшийся, своего рода военный авантюрист. Его в Чите называли соловьем-разбойником на пути в Харбин.

Семеновцы и каппелевцы подчинялись общему командованию в лице ген. Войцеховского, как командующего Дальневосточной армией, и главному командованию в лице атамана Семенова. Предполагалось, что в Чите для управления всеми армейскими вопросами будет один штаб, почему командующий армией считался одновременно начальником Штаба Главнокомандующего. Но все же оставался как бы другой штаб – помощника атамана по военной части – генерал-юрист Афанасьев и, кроме того, начальник личной канцелярии атамана Власьевский. Через этих приближенных атаман развил такую систему назначений, наград и чинопроизводства, что окончательно развратил военнослужащих. Всякий, кто хотел и умел, мог добиться производства за неведомые заслуги. Войцеховский добивался, чтобы всякие награды делались по его представлению, но все это обходилось. Атаман на словах охотно соглашался с доводами Войцеховского, а на деле все шло, как раньше. Были такие недоразумения, что давали повод думать, как будто атаман не понимает пределов своей власти и не считается с военными узаконениями.

В апреле месяце Войцеховский оставил свой пост. Его место занял генерал Лохвицкий. Положение не изменилось. Лохвицкий также не мог закрывать глаза на попустительства со стороны атамана, допускаемые им для прятавшихся за его спину приятелей. На этой почве часто возникали недоразумения. Не мог он допустить и особого положения для барона Унгерна и его контрразведки, когда получались сведения о беззакониях в Даурии и даже о преступлениях…

Серьезной работы для подготовки тыла к сопротивлению не производилось. Ей сначала мешал барон Унгерн, безраздельно властвовавший в районе Даурии, а затем политическая игра атамана. Барон Унгерн в середине октября покинул свое насиженное гнездо на ст. Даурия, возможно, недовольный атаманом, и двинулся походным порядком в пределы Внешней Монголии».

Унгерн продолжал задерживать проходившие через станцию поезда и брал из них все необходимое для дивизии по своему усмотрению. Это вызывало недовольство каппелевцев. Впрочем, подобным «самоснабжением» в Гражданскую войну занимался не он один, тем более что боеприпасы и продовольствие от атамана Семенова поступали в дивизию нерегулярно.

Но кое-кто из каппелевцев сказал об Унгерне и доброе слово. Так, уже упоминавшийся генерал Владимир Александрович Кислицын вспоминал: «Из Борзи моя дивизия перешла на станцию Даурия, где я сменил части барона Унгерна. С бароном Унгерном я близко познакомился еще тогда, когда жил на ст. Борзя. Он часто приезжал ко мне в своем поезде. Мы много дружески беседовали с ним. Это был честный, бескорыстный, неописуемой храбрости офицер и очень интересный собеседник. В Даурии я сдружился с ним еще больше. Бывало, он сидит у меня до тех пор, пока не придет моя жена, или кто-нибудь из дам. При их приходе он тотчас же старается встать и попрощаться: терпеть не мог женщин. Безумно смелый человек, он страшно стеснялся дам.

Неприхотливость и нетребовательность барона Унгерна к личным удобствам были изумительными. В Даурии он отдал в мое распоряжение всю свою квартиру, а сам перебрался в какую-то комнатку. Вообще он был большим оригиналом по натуре. Например, на чердаке своего дома в Даурии он держал почему-то волков (видно, барон чувствовал свое внутреннее родство с этими животными. – Б. С.)…

На службе это был очень строгий и требовательный начальник. Особенно строгим он был по отношению к офицерам. Рыцарь и идеалист по натуре, он требовал рыцарства и от окружающих его офицеров. Всякая бесчестность, трусость или корыстолюбие вызывали в нем взрыв негодования, и тогда он был страшен в своем гневе для провинившегося. Его отношение к солдатам отличалось большой заботливостью об их нуждах. Как человек редкой бескорыстности, он не тратил на себя почти ничего, и все отдавал на свою дивизию. Сам он ходил в рваных, заплатанных шароварах и старой шинели.

Все время барон Унгерн звал меня идти вместе с ним в задуманный им поход в Монголию. Он предлагал мне командование над нашими соединенными силами (Кислицын, напомню, командовал самой боеспособной в семеновском войске Особой маньчжурской дивизией. – Б. С.) и говорил:

– Ты будешь командиром корпуса. Я подчинюсь тебе и буду тебя слушать и все исполнять. Иди только с нами.

Я не верил в успех задуманной операции, да, кроме того, и не считал возможным отрываться от армии атамана Семенова, считая своим долгом разделить то, что пошлет судьба войскам обожаемого нами вождя. По всем этим соображениям я не согласился с предложением барона Унгерна.

Накануне своего похода барон пришел вечером ко мне, отдал обручальное кольцо своей жены-китаянки и золотой портсигар. Все это он просил меня хранить у себя. Я отказался лично брать эти вещи на хранение. При бароне я позвал моего помощника генерал-майора Саблина и начальника штаба дивизии полковника Мельникова и передал им вещи барона для хранения в денежном ящике штаба дивизии.

Кроме того, отправляясь в поход, барон оставил мне передаточную записку на все свое имущество, находившееся в его квартире. Эта записка хранится до настоящего времени. Она гласит так:

«Обстановку моей квартиры, собственность Азиатской конной дивизии, передаю начальнику 1-ой сводной Маньчжурской атамана Семенова дивизии генерал-лейтенанту Кислицыну. Генерал барон Унгерн. 15 августа 1920 г. Даурия».

Эта краткая записка барона Унгерна о передаче мне его собственного имущества является еще одним доказательством бескорыстности и исключительной честности и идеализма барона. Даже на обстановку своей квартиры он смотрел как не на свое имущество, а как на собственность Азиатской конной дивизии.

По мнению этого идеалиста и горячего патриота, все силы и все средства должны были направляться в этот трагический период России только на борьбу с большевикамию Ничего для себя. Все для России. Отсюда становится понятным и нетребовательность барона к удобствам, и почти полный отказ его от собственности, и его жестокость к корыстолюбцам и лицам, небрежно относящимся к обязанностям.

Что бы ни говорили о жестокости барона и его сумасбродствах, надо признать, что это был выдающийся человек. Таких на редкость честных и преданных идее Белого движения людей было слишком мало!

Все имущество, находившееся на квартире генерала Унгерна, мною было передано по описи генералу Саблину и полковнику Мельникову. После в квартиру барона въехал генерал Артамонов.

Прощаясь со мной, генерал барон Унгерн еще раз просил меня принять командование над его отрядом. Он обещал обеспечить мою жену золотом так, чтобы она ни в чем не нуждалась. Я отказался. Простились мы с ним очень сердечно: расцеловались, а барон даже прослезился. Больше я этого честного, бескорыстного воина уже не видел. Он погиб от руки наемных красных убийц.

Незадолго до отправления барона в поход, в церкви его дивизии, а затем на квартире Унгерна, было совершено бракосочетание его помощника – генерала Жуковского. Генерал барон Унгерн был посаженым отцом, а я шафером.

После отъезда генерала барона Унгерна в Монголию, в Даурию прибыл наш дорогой гость, атаман Семенов».

Спору нет, все современники сходятся на том, что Унгерн был аскет, бессребреник, человек по-своему честный. Многие из них полагают, что барон вел образ жизни почти монашеский. Отсюда и отказ от собственности, и отсутствие интереса к женщинам (до 1918–1919 годов, по всеобщему убеждению, барон был девственником). Но Кислицын не упоминает о другом важнейшем обстоятельстве: Унгерн был фанатиком идеи. Причем это была отнюдь не Белая идея, а более чем архаичная идея возрождения Срединной империи Чингисхана и культа средневековых рыцарей-монахов. И фанатизм барона приводил к тому, что в своих подчиненных и просто встречавшихся ему людях он всегда находил изъяны: или корыстолюбие, или пренебрежение к обязанностям. С точки зрения Унгерна идеальные солдаты – это точные машины, отличающиеся пренебрежением к любым материальным благам и одушевленные идеей борьбы с революцией, восстановления монархий во всем мире и создания Великой империи желтой расы. Естественно, у него было очень мало солдат и офицеров, отвечавших этим жестким критериям. Поэтому повод для наказания в виде расстрела, порки или сидения на крыше находился всегда. Подчиненным все это, естественно, не нравилось, так что тот бунт, который и привел к краху унгерновской эпопеи, был неизбежен.

Также очень легко было обвинить в корыстолюбии всех попадавших в руки барона коммерсантов, будь то в Даурии или в Урге, чтобы вывести их в расход или, в лучшем случае, основательно поколотить палками, чтобы присвоить их имущество и обратить его на нужды дивизии. Тем более что Унгерн вообще не терпел буржуазию, считая, что от «спекулянтов» один только вред.

Очевидно, сильнейший комплекс неполноценности, присущий Унгерну, требовал постоянно искать и находить какие-то изъяны в окружающих, иначе он не мог спать спокойно.

Конечно, себе Унгерн ровно ничего не брал. И так же, как он, снабжались, повторю, и атаман Семенов, и многие другие белые атаманы и генералы, особенно на востоке России. Кстати сказать, бессребрениками были и красные атаманы, в том числе Думенко и Миронов, и батька Махно и другие зеленые атаманы.

Разумеется, такая система отпугивала состоятельных людей от таких атаманов и дискредитировала белое движение в глазах населения (от «самоснабжения» страдали нередко не только богатые, но и середняки, и бедные, у которых отнимали последнее). Выход был бы в правильной организации местной власти и сборе налогов по твердо установленной шкале (и частью – в натуральном виде), не допуская безвозмездных реквизиций. Однако ни одной белой армии в Гражданской войне эффективную систему власти и сбора налогов наладить так и не удалось, и в этом была одна из причин поражения белых. Кстати, неспособность организовать тыл и наладить снабжение во многом проистекала из узости социальной базы белых.

Интересно в рассказе Кислицына предложение возглавить монгольский поход, сделанное ему Унгерном. Счастье Владимира Александровича, что он это предложение не принял. Если бы принял, то, скорее всего, разделил бы судьбу полковников Казагранди, Михайлова и многих других, жизнью заплативших за стремление к самостоятельности. Унгерн терпеть не мог подчиняться кому-либо, а от подчиненных, наоборот, не терпел даже малейших возражений. Наверняка в Монголии барон нашел бы способ отстранить Кислицына от командования, а потом – и уничтожить. В лучшем случае тот мог бы пострадать от баронской палки. А еще у него был бы шанс погибнуть в ходе заговора против Унгерна от рук заговорщиков, как это произошло с унгерновским другом генералом Резухиным. А может быть, Владимир Александрович отказался идти с Унгерном в Монголию потому, что, хорошо зная характер барона, он заранее просчитал все возможные последствия и испугался. В мемуарах он, разумеется, об опасных для окружающих чертах характера «даурского барона» писать не стал. В эмиграции в Китае Кислицын твердо держал сторону Семенова, до конца своих дней сохранившего, по крайней мере публично, теплые чувства к Унгерну. Нужно было создавать образ Унгерна как светлого рыцаря белой идеи, и темные пятна с его лика следовало убрать.

А реквизиции, кстати сказать, Унгерн в Даурии проводил широкомасштабные. Например, 1 января 1919 года на станции Даурия по приказу Унгерна, тогда уже – начальника Инородческой дивизии, были задержаны 72 китайца, ехавшие под охраной чешских солдат. Благодаря чехам их отпустили с миром, но перед этим у них было изъято более 6,5 млн рублей. А начальник войскового штаба Забайкальского казачьего войска войсковой старшина Иннокентий Хрисанфович Шароглазов в своих показаниях перед созданной правительством Колчака Чрезвычайной следственной комиссией для расследованию противозаконных действий полковника Семенова и подчиненных ему лиц, данных 20 марта 1919 года, в разгар конфликта между Омском и Читой, утверждал: «В деятельности особого Маньчжурского отряда играли большую роль так называемые реквизиции, которые процветали первое время после ликвидации большевиков и продолжаются и теперь. Приходит какой-нибудь отряд в станицу или село. Кто-либо укажет, что такой-то – большевик. Указанное лицо арестуется, подвергается порке, а его имущество реквизируется… В июле месяце (1918 года. – Б. С.) по инициативе Таскина, когда он был во Временном Забайкальском правительстве, был реквизирован бароном Унгерном по правому берегу Аргуни у жителей скот в количестве 8000 баранов и тысяча лошадей и около 400 рогатого скота. Таскин предполагал, что вырученными от продажи скота деньгами будут удовлетворены пострадавшие от большевизма. Скот этот продавался в Хайларе, но куда пошли деньги, неизвестно».

Точно так же комиссия не выяснила, куда делись свыше 6,5 млн рублей, конфискованных у китайцев, но не приходится сомневаться, что за границы унгерновского удела в Даурии они не вышли.

Сохранился любопытный отчет бывшего начальника гарнизона станции Маньчжурия генерал-майора Владимира Ивановича Казачихина, адресованный особой следственной комиссии по реквизициям и датированный второй половиной 1920 года. По распоряжению Хорвата Казачихин был посажен в тюрьму в Харбине по обвинению в злоупотреблениях в бытность на станции Маньчжурия и теперь пытался оправдаться. Он, в частности, писал, сваливая всю ответственность на Унгерна: «Жалование мы получаем только от барона, да и мне было приказано изыскать источники, откуда брать его, ввиду хронического безденежья у барона Унгерна в дивизии.

Теперь скажу о бароне Унгерне – человеке живого дела, боевом, органически не терпящем никакой канцелярии и бумаг, бросающем их в печь или жгущем, как тормозящие живое дело. Он приказал все бумаги отправлять в Даурию, которые шли из Читы ко мне. Достаточно посмотреть на его канцелярию. Чины от начальника штаба до писарей включительно менялись, как в калейдоскопе. Долго сидеть – надоедает писать. Станешь просить предписание – в ответ: «Вам бумагу – хорошо, Вам пошлют бумаги целый пакет». Такой ответ получил и полковник Шарыстанов – живой свидетель. Барон все на словах приказывает, и всегда мне говорил, что не я главное лицо во всех этих реквизициях, а он, барон, и за все ответит, а я лишь потому подписываю, что живу в Маньчжурии, где находится товар, и что я раз получаю жалованье, то обязан не разговаривать, а исполнять. Именно он приказывал реквизировать товар, принадлежащий бывшему Омскому правительству, как никому не принадлежащий. На мои рапорта я или вовсе не получал ответа, или через офицеров, и вообще писание велел сократить, так как всю ответственность он берет на себя. Затем он велел избавить его от хозяйственных вопросов, а с этими вопросами обращаться к коменданту дивизии, полковнику Краснокутскому, и исполнять его все просьбы, так как у барона очень много дела. Чтобы ближе познакомиться с поручением барона, хотя с одним, я укажу на телеграмму № 2741, где барон просит достать 6 500 000 руб., скорей пойти в день, разрешая мне продать все что угодно и как угодно, но только скорей, и уже приехал офицер за деньгами. Этим он брал ответственность за какой угодно грех.

Впрочем, если войти в положение барона, сознавая по части борьбы с большевиками, нужно было удовлетвориться всем, иначе бунтуют, что было в Даурии, и бегство чуть ли не целых частей, уводили лошадей, как это сделала одна батарея, уводя всех орудийных лошадей, которых за большие деньги собрали по одной, и целая часть исчезла. Все это заставляло барона ни с чем не считаться. Слова барона – что не время теперь канцелярией заниматься, когда отечество погибло. Надо создавать его, помогая атаману, осталась лишь узкая 400-верстая полоса до Читы, да и ту прерывают большевики. А ведь одевать, снарядить, вооружить и прокормить тысячи людей и лошадей в течение почти года при современной дороговизне что-нибудь да стоит. Источником для этого была лишь только реквизиция, ею даже долги платили и покупали на нее. Потом барон кормил рабочих железнодорожных и вдов в Даурии, раздавая им и бурятам-казакам мануфактуру… Барон неоднократно, да и не откажется подтвердить: все реквизиции и все, что я делал, исходило от него. Зная барона 10 лет и веря ему, скажу, что он не из тех, что будет прятаться за чужую спину, и я уверен и теперь – он не откажется. Мне лишь приказывали исполнять, и даже в упрек поставлено, что я, старый командир полка, не знаю, что не тот отвечает, кто исполняет, а кто отдает приказания. В случае неисполнения мне грозил расстрел или арест. Я знаю, барон словами не играет, что и было, когда я позволил не исполнить приказания барона, свидетель сотник Еремеев. Ему приказано меня арестовать, и только я упросил барона не подрывать моего авторитета. Я почти 25 лет офицер и ни разу не сидел под арестом. При аресте барон сказал мне, что «при повторении он меня пошлет в сопки», то есть на расстрел. Легко ли так служить старому офицеру и служить, потому что некуда голову положить? Ограбленный и арестованный большевиками, я не имею средств к жизни…

Реквизированных товаров я почти не видел. Приходил из Даурии паровоз, прицеплял вагон с товарами и увозил его… В июле месяце с. г., когда атаман был в Маньчжурии и сказал, чтобы я был в стороне от реквизиции, я просил его дать мне письменное приказание, чтобы я мог его показать барону, так как атаман знает барона, что он ни на что не смотрит, а для меня было основание. Атаман или не обратил на мои слова внимания, или считает довольным словесное приказание. В моем положении не сделать – барон расстреляет, а сделать – атаман может приказ отдать и расстрелять.

Я получил приказ от барона раздать муку и другой товар родственникам и вдовам убитых солдат и служивших в отрядах…

Исполняя различные приказания барона, я в свою очередь доверял ему. Раз он говорит, так и будет…

Я был в полной уверенности, что все реквизируемое доходит до Даурии. Приезжают из Даурии от полковника Краснокутского и передают благодарность за разный товар. Значит, получено. Я не бежал в Харбин, а приехал по поручению барона и лечиться, правда, барон послал меня в Японию или Китай и хотел дать средства. Если бы я бежал, то не в Харбине надо оставаться. Если меня не арестовали, а просто бы вызвали – я бы приехал. Мне 50 лет (пятьдесят), куда бежать? Все, что мною создано – по распоряжению барона и на нужды дивизии, я себя считал обязанным исполнять всякие поручения, ибо он мне давал кусок хлеба, и благодаря ему я был сыт, да и если бы не исполнил, мне грозило наказание – нелегко служить. Была бы возможность, конечно, ушел бы, а то ни пенсии, ни средств нет, а у меня жена, племянники – надо их содержать».

Это – настоящий крик души пожилого, заслуженного генерала, волею обстоятельств оказавшегося в дивизии Унгерна и бессильного противостоять «сумасшедшему барону». А ведь Владимир Иванович Казачихин был кавалером ордена Св. Георгия 4-й степени еще за русско-японскую войну. Он был награжден «за выдающийся подвиг самоотвержения в мае 1904 года, когда, вызвавшись на чрезвычайно опасную разведку, он проник глубоко в тыл японской армии и, наблюдая движения противника, доставил главнокомандующему два весьма ценных донесения, выяснивших направление движения главных японских сил». А перед Унгерном все равно сробел. В 1907 году Казачихин был подъесаулом 1-го Аргунского полка, там, видно, и познакомился с бароном. Унгерн давал своим подчиненным то же оправдание, что позднее Гитлер: я отвечаю за все, преступление может совершить только тот, кто отдает приказ, но не тот, кто его исполняет, даже если приказ впоследствии признают преступным. Прежде чем родилось знаменитое: «Фюрер думает за нас!» – было: «Унгерн думает за нас!» Гитлер, кстати сказать, здесь существенно отличался от советских вождей, которые очень не любили, особенно публично, брать на себя ответственность за массовые убийства «классово чуждых элементов» и часто в пропагандистских целях представляли это как «народный гнев» или «инициативу с мест». Так было, в частности, с убийствами царской семьи и адмирала Колчака, осуществленными по приказу Ленина, но представленными как самостоятельные решения местных властей. Да и приговор Унгерну, кстати сказать, Ленин предопределил своим письмом еще за несколько дней до начала процесса.

Казачихин в своем письме очень хорошо передает психологическое состояние подчиненных Унгерна, вынужденных проводить расстрелы и реквизиции из боязни не исполнить приказание барона и в то же время пребывавших в постоянном страхе, что за исполнение унгерновских приказаний их может покарать атаман Семенов или какая-нибудь иная власть. Владимир Иванович не скрывает и шкурнического мотива: барон щедро оплачивал верность себе. Его жалованья хватало офицерам и генералам, выплачиваемого, в отличие от других белых частей, регулярно и, как правило, твердой валютой, золотом и серебром или ликвидными товарами, и до поры до времени служба в Азиатской дивизии обеспечивала безбедное существование.

Есть и восторженная зарисовка тех же «даурских будней», принадлежащая перу Владимира Ивановича Шайдицкого, из штабс-капитанов произведенного Унгерном сразу в полковники. Он командовал одним из полков Азиатской дивизии. Шайдицкий так описывал унгерновскую вотчину: «Даурия стала опорным пунктом между Читой и Китаем, и дивизия несла охрану длинного участка железной дороги от ст. Оловянная включительно до ст. Маньчжурия включительно. Состав дивизии: Комендантский эскадрон в 120 шашек, 3 конных полка, Бурятский конный полк, 2 конных батареи и Корейский пеший батальон. Дивизия была весьма дисциплинированная, одета и обута строго по форме (защитные рубахи и синие шаровары), офицеры, всадники и конский состав довольствовались в изобилии, жалованье получали в российской золотой монете, выплачиваемое аккуратно. Всем служащим и рабочим линии железной дороги Оловянная – Маньчжурия жалованье, также золотом, выплачивалось бароном. Ежедневно выдавалось по одной пачке русских папирос и спичек. Если попался пьяный, расстреливался немедленно, не дожидаясь вытрезвления. А кто подавал докладную о разрешении вступить в законный брак, отправлялся на гауптвахту до получения просьбы о возвращении рапорта (тут Шайдицкий преувеличивает, поскольку дальше сам пишет, что, когда он подал барону рапорт с просьбой разрешить вступить в первый законный брак, Унгерн не только разрешил, но и направил местному священнику записку с просьбой венчать молодых в пост, что противоречило церковным канонам. – Б. С.). Питался барон бараниной и пил самый лучший китайский чай и ничего другого не пил и не курил. Женат был на китайской принцессе, европейски образованной (оба владели английским языком), из рода Чжанкуй, родственник которой – генерал, был командиром китайских войск западного участка Китайско-Восточной железной дороги 2 от Забайкалья до Хингана. Он свободно говорил также на монгольском и бурятском языках (степень владения Унгерном этими языками Шайдицкий преувеличивает, тем более что сам он их не знал. – Б. С.)…

На путях стоял длинный эшелон из вагонов 1-го класса и международного общества, задержанный бароном до прохождения своих частей. Наблюдая за жизнью в вагонах, из которых никто не выходил, зная, что барон поблизости, я стоял на перроне. Ко мне подошел барон и спросил: «Шайдицкий, стрихнин есть?» (всех офицеров он называл исключительно по фамилии, никогда не присоединяя чина) – «Никак нет, Ваше превосходительство!» – «Жаль, надо всех их отравить». В эшелоне ехали высокие чины разных ведомств с семьями из Омска прямо за границу…

Отдельная Азиатская конная дивизия, строго говоря, не имела штаба дивизии, ибо нельзя же назвать штабом сумму следующих должностных чинов: барон, казначей – прапорщик, интендант – полковник со своим большим управлением, его два ординарца – офицеры и генерал-майор императорского производства, окончивший военно-юридическую академию, представлявший из себя военно-судебную часть штаба дивизии в единственном числе и существующий специально для оформления расстрелов всех уличенных в симпатии к большевикам, лиц, увозивших казенное имущество и казенные суммы денег под видом своей собственности, драпающих дезертировать, всякого рода «социалистов» – все они покрыли сопки к северу от станции, составив ничтожный процент от той массы, которой удалось благополучно проскочить через Даурию, наводящую ужас уже от Омска на всех тех, кто мыслями и сердцем не воспринимал чистоту Белой идеи. Расстрелы производились исключительно всадниками комендантского эскадрона под командой офицеров по приказанию командира этого эскадрона – подполковника Лауренца (кадрового офицера Приморского драгунского полка), который в свою очередь получал на это личное приказание барона».

Как видим, попасть под расстрел у Унгерна было чрезвычайно легко. Достаточно было, чтобы в тебе заподозрили «социалиста» (а под это широкое определение при желании можно было подвести кого угодно, как минимум, всех тех, кто не поддерживал восстановление монархии). Что же касается утверждения Шайдицкого, что расстрелянные составляли ничтожный процент от числа тех, кому благополучно удалось проскочить Даурию, то уж больно циничная это арифметика. Ведь даже если погибшие составляли всего 1–2 процента от числа проезжающих, пассажирам, прибывающим на станцию Даурия, было не легче – в роковые проценты мог попасть любой из них. Отсюда и слава об Унгерне как о Соловье-разбойнике, сидящем на дороге в Китай.

Шайдицкий, тепло отзывающийся о бароне, рисует и себя как рыцаря без страха и упрека, вполне заслуживающего ускоренного производства в полковничий чин. Однако другие мемуаристы о нем совсем иного мнения. Так, полковник М.Г. Торновский, начальник штаба 1-й бригады Б.П. Резухина, утверждает: «…Генерал Унгерн рассчитывал привлечь добровольцев из полосы отчуждения Китайско-Восточной железной дороги, где болталось немало праздных людей. Столь ответственную задачу генерал Унгерн возложил на штабс-капитана Шайдицкого, поручика Кузнецова и поручика Бернадского, снабдив их деньгами. Перед отъездом из Акши указанных офицеров скептик штабс-капитан Мысяков задал вопрос Шайдицкому: «А вернетесь ли Вы сами в дивизию?» Шайдицкий всей своей высоченной фигурой выразил протест и сказал: «Если я не вернусь, то при встрече можете плюнуть мне в физиономию». Все три офицера не вернулись в дивизию. Ни одного офицера или солдата не завербовали». Похоже, Мысяков так и не встретил Шайдицкого вновь, и тот легко отделался.

Шайдицкий также утверждает, что однажды Унгерн хотел уничтожить поезд, в котором ехал командующий союзными войсками в Сибири генерал Жанен, передавший адмирала Колчака в руки большевиков: «Явившись к нему, я услышал нечто необычное, впервые введшее меня в волнение: «Уничтожить поезд и всех, кто в нем» – это смысл приказа барона, который всегда отдавал очень коротко, предоставляя подчиненным начальником понять приказ и проявить инициативу в действиях, и не терпел, если испрашивали разъяснений, но на этот раз, обдав меня своим острым взглядом, дал и объяснение: «Завтра из Читы будет проходить поезд генерала Жанена в Маньчжурию», а также и детали: «Форт у восточного семафора снабдить максимумом оружия и патронов, от меня две сотни пешими, цепью разместить вдоль железнодорожного полотна, а одну мою сотню в конном строю держать укрыто. Мне быть на форту». Полотно железной дороги у восточного семафора, выходя из выемки, делает крутой поворот влево на насыпь, и в этом месте должны были быть вынуты все гайки из стыков рельс. Выйдя из штаба дивизии, я направился к месту завтрашнего «действия», подробно осмотрел местность, наметил расположение цепей и конного резерва, а главное – избрал район «месива», и соответственно с ним высоту прицела и точку прицеливания. Не знаю, получили ли приказы о сем другие начальники частей дивизии, как никто из них никогда не узнал о полученном мною приказании – в нашей дивизии языком не болтали. На следующий день, перед тем, как я собирался вызвать к себе командиров сотен, начальник дивизии впервые отменил свой приказ – атаман Семенов по прямому проводу умолял барона не совершать этого акта мести».

Понятно, почему Семенов отменил унгерновскую акцию: убийства Жанена вместе с охраной и другими союзными представителями атаману не простила бы ни Япония, ни прочие союзники, и о японской поддержке можно было бы забыть навсегда. Да и личной безопасности ни Семенову, ни Унгерну никто бы уж точно не гарантировал. Но в рассказе Шайдицкого еще интереснее другое: и Унгерн, и Шайдицкий ведут себя точно так же, как гангстеры-ковбои в вестернах, готовящиеся грабить проходящий поезд. Да и взаимоотношения в Азиатской дивизии больше напоминают порядки бандитской шайки: круговая порука, каждый должен держать язык за зубами и беспрекословно подчиняться атаману.

Современники сразу же заметили, что и в Даурии, в Маньчжурии и особенно в Монголии, где настоящих большевиков (не членов компартии, а хотя бы сочувствующих большевистским идеям) вообще было раз-два и обчелся, начальник Азиатской дивизии склонен был объявлять большевиком любого мало-мальски зажиточного крестьянина, купца или иного обывателя, чтобы поживиться его имуществом на «законном», так сказать, основании. В результате даже кулаки нередко уходили в партизанские отряды Сергея Лазо в Забайкалье, а в Монголии большинство русских, сначала встретивших Азиатскую дивизию как своих освободителей от китайского гнета, только и мечтали потом, как бы избавиться от унгерновской власти. Борьба с партизанами шла с переменным успехом, но особых лавров Унгерн здесь не стяжал. С крахом же Омского правительства и приближением регулярных красных частей все больше забайкальцев уходили в партизаны, а из Азиатской дивизии росло дезертирство. Атаман Семенов понимал, что даже с помощью каппелевцев ему Забайкалье не удержать, если оттуда уйдут японские войска. А японцы уже начали уходить в Приморье. Войска 5-й красной армии, даже без учета партизан, превосходили по численности войска Семенова вдвое и были гораздо лучше вооружены и снабжены, в том числе за счет богатых трофеев, захваченных в Омске и Иркутске. Союзники поняли, что, снабжая белых, они, в сущности, снабжают красных, так как большая часть запасов попадает им в качестве трофеев. Многие же колчаковские и семеновские чиновники, сочувствовавшие большевикам, из идейных соображений или за деньги, передавали часть поставок партизанам. В этом подозревали, например, иркутского губернатора, бывшего эсера Павла Яковлева-Дудина.

Итак, Азиатская дивизия – 9 августа, а Унгерн вместе с арьергардом – 15 августа 1920 года неожиданно для всех, за исключением немногих посвященных, покинули станцию Даурия и вскоре перешли границу Монголии. На допросе у красных Унгерн заявил, что в Монголии «действовал вполне самостоятельно». Слухи о том, что он выступал как японский агент, не имеют под собой почвы. О Семенове на допросе Унгерн сказал следующее: «Я признавал Семенова официально только для того, чтобы оказать этим благоприятное воздействие на войска».

Унгерн не был оригинален, когда выдвигал план объединения «желтой расы» – Великой Монголии, Синьцзяна, Тибета и Китая с восстановленной там императорской династией Цин. Он только выполнял план, разработанный и предложенный Семеновым, который гораздо более тесными узами, чем барон, был связан с родным Забайкальем и Монголией. И, по мнению Семенова, не вполне подходил для самостоятельной реализации этого плана. Ведь Григорий Михайлович, коренной забайкальский казак, наполовину бурят, свободно говорил и по-бурятски, и по-монгольски, знал и китайский язык. Главное же, атаман давно был знаком и с самим Богдо-гэгэном, и со многими влиятельными монгольскими ламами и князьями и гораздо лучше барона разбирался в тонкостях монгольской дипломатии. Унгерн же, с его фанатичной приверженностью идее восстановления Срединной империи и обыкновением подгонять реальность под собственные утопии, не мог предложить монгольской верхушке, не говоря уже о широких массах аратов и рядовых лам, сколько-нибудь реалистической программы обустройства страны и уж тем более обеспечения международных гарантий ее независимости или автономии. Правда, вряд ли такой план смог бы предложить и Семенов. Но ему бы, вполне возможно, удалось бы задержаться в Монголии подольше Унгерна, а затем благополучно уйти в Маньчжурию со всем своим войском.

На допросе барон признался: «Численность своей дивизии определить точно не может, штаба у него не было. Всю работу управления исполнял сам и знал свои войска только по числу сотен. Пулеметов действующих имел более 20, орудий горных 8, считая захваченные им в бою у дацана Гусиноозерского. Весь его отряд состоял из четырех полков Азиатской конной дивизии и монгольского дивизиона». Но кое-кто из тех, кто когда-то работал в штабе барона, приводит данные о численности Азиатской дивизии, опираясь на сохранившиеся документы. Так, М.Г. Торновский утверждает, что, когда дивизия покинула Даурию в августе 1920 года, она насчитывала 53 офицера, 1213 бойцов, в том числе до 900 сабель, остальные – артиллерийская и пулеметная прислуга и до 200 стрелков, 165 нестроевых, 6 орудий и 16 пулеметов, позднее к ней присоединились пять аэропланов. Фактически Азиатская конная дивизия по численности не превышала конного полка, который по штатам Первой мировой войны состоял из 6 эскадронов по 220 кавалеристов в каждом. Ее численность уменьшилась из-за измены Монгол-бурятской бригады, о которой я рассказал выше.

В дивизии служили забайкальские казаки, буряты, монголы, харачины, татары, башкиры, китайцы, японцы и представители некоторых других народов. Все они были добровольцами. Молодые казаки, ранее не обучавшиеся военному делу, заключали контракт на 4 месяца. Они должны были иметь коня с седлом, а также шубу, ичиги (теплую монголо-бурятскую обувь), папаху и смену белья. На экипировку новобранцу выплачивалось 75 рублей и еще 50 рублей – семье. В месяц каждому казаку полагалось жалованье в 7 рублей 50 копеек. Казаки, окончившие учебную команду и произведенные в урядники, могли рассчитывать на жалованье в 10 рублей. Кроме того, георгиевские кавалеры за каждый крест получали пятирублевую ежемесячную прибавку к жалованью. За тяжелое ранение, вызывающее инвалидность, доброволец получал единовременное пособие в 1000 рублей. В случае же гибели добровольца семья также получала единовременное пособие в 1000 рублей.

В Монголии после взятия Урги и захвата значительной денежной наличности в местных китайских банках условия найма в дивизию несколько изменились. При поступлении службы выдавались дополнительные подъемные в 60 рублей золотом. Казак стал получать 15 золотых рублей в месяц, офицер, в зависимости от чина и должности, – 25–30 золотых рублей.

Дивизия сосредоточилась у города Акша, куда в конце августа на аэроплане прилетел Унгерн. В обозе дивизии имелись до 300 тыс. рублей золотом. В начале сентября из дивизии дезертировали до 200 человек стрелков из даурских стрелковых сотен. Приток же добровольцев, на который рассчитывал Унгерн в этом казачьем районе, оказался незначительным – всего 30–40 человек. В дивизии оставались два конных полка, 1-й Татарский и 2-й Анненковский, Азиатский конный дивизион из монголов и бурят численностью 150 человек и японская конная сотня капитана Судузуки, насчитывавшая 74 человека.

Чем была вызвана остановка в Акше, историки спорят до сих пор. Можно предположить, что Унгерн пытался тем самым создать у китайского командования в Монголии впечатление, будто Азиатская дивизия собирается ударить в тыл наступающим на Читу советским войскам, а вовсе не стремится вторгнуться на монгольскую территорию. Но, с другой стороны, перекрыть все пути вторжения в Монголию китайские войска, обладавшие низкой маневренностью, все равно бы не успели. Рассчитывать же на большие пополнения в русском приграничье было со стороны Унгерна политической наивностью. Охотников вступать в разбитую армию почти не было. Наоборот, остановка в Акше лишь способствовала росту дезертирства.

Между прочим, если бы Унгерн еще тогда, в августе, вторгся бы в Монголию, он имел шансы захватить Ургу уже к концу сентября. Если бы после этого барон рискнул еще осенью 1920 года вернуться на советскую территорию, он действовал бы совсем в иной военно-политической обстановке, чем та, что сложилась летом 1921 года. Когда в Крыму еще сидел Врангель, и в разгаре было Тамбовское и ряд других крестьянских восстаний, когда Советская власть еще не отказалась от ненавистной крестьянам продразверстки, у Унгерна было бы гораздо больше шансов получить поддержку населения Забайкалья, а быть может, и Сибири. Это, конечно, не привело бы к краху большевиков, но могло бы продлить унгерновскую эпопею на несколько месяцев, а в финале позволило бы ему с выросшей по численности дивизией спокойно отойти в Маньчжурию.

Но все это возможно было бы только в том случае, если бы Унгерн шел на Русь под приемлемыми для крестьян лозунгами, например, под теми, которые на финальной стадии борьбы выдвинул, например, генерал Бакич, возглавивший остатки Оренбургской армии: «Пусть сам народ избирает желательный для него образ правления… Возврата к старому и прошлому не может и не должно быть… Мы хотим, чтобы все национальности Великой России свободной развивались на основе равенства и братства». Он обещал «стоять за широкое наделение трудящихся крестьян и казаков землею за счет помещичьих, кабинетских и прочих земель, в полную собственность», с одновременным восстановлением максимальной нормы землевладения. Унгерн же в своем приказе № 15, подготовленном после занятия Монголии и перед походом в Россию, призывал к восстановлению самодержавия, поголовному истреблению евреев, комиссаров, коммунистов и всех, им сочувствующих, а снабжать дивизию обещал за счет конфискации продовольствия и фураж у тех крестьян, у которых его по какой-либо причине не забрали большевики. О наделении же крестьян и казаков землей Унгерн ничего не говорил. Не могла такая программа вдохновить широкие массы бороться с комиссародержавием!

Но не только в политическом, но и в военном отношении Унгерн отнюдь не был Наполеоном. Он не действовал быстро. Наоборот, даже после достигнутого первоначального успеха, он обычно выдерживал паузу, не организовывал немедленного преследования. И совсем не спешил концентрировать все силы. Наоборот, и по пути к Урге, и позднее Унгерн обычно делил дивизию на два примерно равных по численности отряда, один из которых возглавлял сам, а другой поручал своему другу и заместителю генерал-майору Б.П. Резухину. Между тем сами силы, которые находились в составе Азиатской дивизии, по численности и тяжелому оружию, которое находилось в их распоряжении, соответствовали всего лишь полку. А барон все равно дробил их еще больше. А ведь средств оперативной связи между двумя отрядами, вроде радио, тогда не было, а конные ординарцы часто опаздывали, поскольку отряды действовали на значительном расстоянии друг от друга. Между ними не было никакой реальной координации действий, и это обстоятельство только облегчало неприятелю борьбу с ними.

Думается, главной причиной подобной мании – деления и без того небольших сил дивизии – была неуверенность Унгерна в том, что он успешно сможет управлять на поле боя массой всадников в тысячу человек. В монгольских степях унгерновские «полки» в 200–300 человек оказывались грозной силой, опрокидывая многократно превосходящие их китайские войска, которых не спасали ни артиллерия, ни пулеметы. А вот позднее, во время похода в Забайкалье, на сильно пересеченной местности достичь решающего успеха столь малыми силами удавалось редко.

По пути к монгольской границе унгерновцы отбросили два отряда красных партизан и 2 октября 1920 года вступили на территорию Монголии. В связи с этим в октябре 1920 г. командующий Дальневосточной Русской армией генерал Вержбицкий (сам Семенов, напомню, был главковерхом) издал приказ: «Начальник Партизанского отряда генерал-майор Унгерн, в последнее время не соглашаясь с политикой Главнокомандующего атамана Семенова, самовольно ушел с отрядом к границам Монголии, в район юго-западнее г. Акши, почему генерал-майора Унгерна и его отряд исключить из состава вверенной мне армии». Это было сделано в полном соответствии с семеновским планом до последнего сохранять в тайне намерение перебросить в Монголию всю Дальневосточную армию.

Монгольские князья пограничных хошунов охотно присоединялись к Унгерну. В частности, к Азиатской дивизии сразу же присоединился князь пограничного хошуна Санбэйсе Лувсан Цэвен с отрядом. Хотя конные монгольские отряды большой боевой ценности не представляли, монголы были полезны Унгерну для проведения разведки. Кроме того, сочувствие монгольского населения, видевшего в Азиатской дивизии освободителей от китайского гнета, помогало решать проблемы снабжения, благо мяса, лошадей и фуража в стране было вдоволь.

Главной целью Азиатской дивизии была Урга – религиозный, политический и культурный центр Монголии, резиденция Богдо-гэгэна. Кстати, Ургой (по-монгольски – ставка) называли монгольскую столицу только европейцы. Для самих монголов она называлась Да-Хурэ, что в переводе с монгольского означает «Великий монастырь».

По пути к Урге китайцы почти не оказывали сопротивления. Однако два первых штурма монгольской столицы окончились неудачей.

На бумаге китайский гарнизон Урги насчитывал до 15 тысяч человек, вооруженных современным оружием и даже как-то обученных германскими инструкторами, но этот численный перевес полностью обесценивался качеством командования и личного состава. Л.Д. Першин следующим образом характеризовал противостоявший Унгерну гарнизон Урги: «Китайская солдатня являлась людскими подонками, отбросами, способными на всякое насилие, для которой честь, совесть, жалость были только пустые звуки, и от этой солдатни, если она почувствует в себе силу, или при каком-либо эксцессе, нельзя было ждать чего-либо путного, хорошего, ибо громадное большинство солдат вербуется из людей или бездомных, или лентяев, или тех, которые у себя дома уже не находили ни дела, ни места и стояли на плохой дороге, зачисляясь в разряд отпетых людей, обреченных на хунхузничество». Не напоминает ли это описание некоторых нынешних контрактников в российских вооруженных силах?

В чем же были причины неудач Унгерна? М.Г. Торновский считает, что они заключались в следующем:

«1. Не было выработано плана атаки. Начальники узнавали задания в сфере огня.

2. Горсточка людей вела атаку на разных 2 пункта, отстоящих друг от друга на 4–5 км. Связь между атакующими была плохая. Один другого никак не могли поддержать.

Плохо одеты и обуты, отсутствие правильного продовольствия и воды.

4. Главная же причина – малочисленность атакующих и то, что они уступали в технике обороняющимся».

Из этого перечня видно, что никаких функций настоящего полководца толком не выполнял. Нормальное снабжение войск в походе наладить не смог.

Первый штурм Урги, предпринятый 26 октября 1920 года, целиком рассчитан на внезапность да на страх, который сохранился у китайцев перед русским оружием со времен подавления боксерского восстания в 1900–1901 годах. Однако среди китайцев нашлись несколько решительных офицеров, которые смогли удержать свои части от бегства, а потом уже дало себя знать китайское превосходство в огневой мощи. Бои продолжались до 7 ноября, причем во время второго штурма унгерновцы, по свидетельству Б.Н. Волкова, были близки к тому, чтобы сломить сопротивление врага и ворваться в город. Однако положение спасла храбрость одного китайского офицера, сумевшего увлечь свою отступающую часть в контратаку и выбить русских с гряды господствующих высот. Унгерн, потеряв около 100 человек убитыми, отступил к реке Керулен в 60 километрах от Урги. Китайцы, по оценке советской разведки, потеряли около 500 убитых. Барон послал хорунжего Хоботова с отрядом на калганский тракт, где удалось перехватить несколько китайских караванов, следовавших к Урге. Теперь у Азиатской дивизии было вдоволь продовольствия и фуража.

В конце ноября китайская контрразведка раскрыла в Урге заговор в пользу Унгерна. Были арестованы ряд князей и лам. В китайскую армию были мобилизованы 2 тыс. местных китайцев, не имевших никакого опыта. В тюрьму посадили чуть ли не всех сколько-нибудь состоятельных монголов, русских и бурят, чтобы получить за них выкуп от родственников.

Унгерн, в свою очередь, во время остановки на Керулене суровыми репрессиями восстановил пошатнувшуюся было после поражения под Ургой дисциплину. Именно тогда перед строем дивизии был живьем сожжен прапорщик Чернов и полностью истреблена посланными в погоню чахарами дезертировавшая было Офицерская сотня.

Тогда же, на Керулене, Унгерн приказал выпороть ташурами за разврат жену статского советника Голубева. По свидетельству, приводимому Волковым (в тексте под псевдонимом Пономарев), перед наказанием Голубевой произошел следующий примечательный диалог между одним из казаков, исполнявшим наказание, и Унгерном: «Жену действительного статского советника Голубева пороли сначала за то, что «давала направо и налево». Пороли рядом, в палатке. Порол Терехов, который спросил Унгерна: «А как штанишки – снять?». «Если связанные, – сказал Унгерн, – снять, а если шелковые – оставить». Оказались – шелковые. Терехов привел ее в палатку и крикнул: становись на колени, затем пнул ее ногой. С первого удара показалась кровь. (Бил ташуром.) Выскочил Веселовский и крикнул: «Дай-ка я ее хвачу», ударил. Унгерн, услышав это, заорал на Веселовского: «Кто тебе приказывал… Ты что – палач?», и велел всыпать Веселовскому пятьдесят. Голубевой всыпали пять – десять. Она вернулась в палатку, где находились другие офицеры, в том числе и Пономарев. Не могла сидеть, но скоро начала «пудрить носик» и кокетничать с офицерами…»

По наиболее же распространенной версии, экзекуцию над Голубевой было поручено провести ее собственному мужу под угрозой, что в случае, если он не будет достаточно усерден, то подвергнется такому же наказанию. Но Голубев будто бы порол усердно и потому избежал ташура. По словам А.С. Макеева, Голубева была выпорота главным образом за любовную связь с казненным прапорщиком Черновым, а также за то, что ранее пыталась заступаться за своего мужа, который был наказан за то, что вздумал давать барону советы. После порки Голубеву на ночь отправили на лед реки, но затем Унгерн все же разрешил развести для нее костер. По версии же Пономарева-Волкова, наказание Голубевой осуществлял не муж, а один из казаков. Тем не менее диалог о штанишках вполне может быть и правдой, вне зависимости от того, кто именно порол статскую советницу Голубеву. Если это так, то получается, что Унгерн, хотя лично и не любил присутствовать при экзекуциях, но толк в них знал. Ведь вязаные штанишки могут значительно смягчить удар ташура, а шелковые – нет, что и учел Унгерн.

Когда в середине декабря Унгерн вновь подступил к Урге, в его отряде были монгольские отряды Лувсан Цэвэна, князя из Внутренней Монголии и Батора Гунн Чжамцу. Кроме того, с самого начала у него был отряд бурятского князя (нойона) Жимгита Жамболона (Джамболона), есаула Забайкальского казачьего войска. Кроме того, в дивизию прибыло несколько мелких отрядов из Забайкалья. Общая численность Азиатской дивизии вместе с союзниками составляла около 2 тыс. человек. 20 января 1921 года 2 китайских полка потерпели поражение у поселка Баянгол, что открыло Унгерну дорогу к Урге. По оценке Б.Н. Волкова, при последнем успешном наступлении на Ургу у Унгерна было около 800 русских всадников – казаков и бурят, а также около 1000 союзников-монголов. С учетом численности артиллерийской прислуги и тылов, которые у Унгерна были невелики, всего в Азиатской дивизии в таком случае могло насчитываться 1000–1100 человек.

Торновский определяет численность собственно Азиатской дивизии перед штурмом Урги в 1460 человек. В это число входили монгольский дивизион в 180 человек, тибетско-монгольский дивизион хорунжего Тубанова в 170 человек, японская конная сотня в 40 человек и Чахарский дивизион Найден-гуна в 180 человек. Кроме того, по словам Торновского, формировались и другие монгольские части, но вряд ли они тогда способны были идти в бой.

Китайский гарнизон Урги в тот момент, по оценке Волкова, насчитывал 10 тыс. человек. В 250 верстах к югу от Урги, в Чойрине, находились еще около 3 тыс. китайских солдат и богатые интендантские склады. Еще довольно сильный китайский гарнизон и отступивший из Урги отряд Го Сун Лина с 3000 отборной кавалерии занимали на севере кяхтинский Маймачен. Всего там могло быть до 6 тыс. китайских солдат.

Как подчеркивает Волков, «первые два неудачных наступления на Ургу прошли под личным руководством барона и по его плану. План третьего наступления (занятие Урги) разработали единственным в истории отряда совещанием командиров отдельных частей». Юзефович полагает, что это совещание «состоялось после похищения Богдо-гэгэна или на следующее утро. В нем, не считая монгольских князей, должны были участвовать начальник штаба дивизии Ивановский, возглавлявший бурятскую конницу Джамболон, полковники Лихачев и Хоботов, войсковые старшины Архипов и Тапхаев, подполковник Вольфович и еще какие-то офицеры, в данный момент пользовавшиеся расположением Унгерна».

Перед наступлением аэропланы Унгерна разбросали над Ургой листовки с воззванием, призывавшем китайских солдат сложить оружие. Распускались слухи, которым китайцы верили, будто с Унгерном идет 5000 хорошо вооруженных бойцов. Для подтверждения этого унгерновцы жгли многочисленные бивуачные костры под Ургой. Похищение Богдо-гэгэна, находившегося в своем дворце под сильным китайским караулом, произведенное накануне штурма, также деморализовало китайцев. По наиболее распространенной версии, это похищение было осуществлено тибетской сотней во главе с бурятом, хорунжим Тубановым. По другой версии, изложенной Волковым в рукописи под псевдонимом Пономарев, эта операция была проведена не тибетской сотней, а забайкальскими казаками во главе с войсковым старшиной Архиповым, впоследствии казненным Унгерном, и есаулом Парыгиным. К сожалению, никто из участников похищения Богдо-гэгэна, включая самого хутухту, мемуаров не оставил.

Причины того, почему во время третьего штурма Ургу удалось захватить, Торновский суммирует следующим образом:

«1. Высокий наступательный дух унгерновцев, понимавших, что спасение их в победе, а потому каждый проявлял максимум духовных и физических сил.

2. План взятия Урги, составленный подполковником Дубовиком, был вполне рациональным. Хотя от него частично отступили 3 февраля, но в целом он проводился. Начальники знали предметы, цели атаки, почему было взаимодействие частей войск и не было больших разрывов.

3. Удачные действия сотника Плясунова, вышедшего во фланг и тыл китайскх позиций на юго-восточных склонах Богдо-улы (священной горы, у которой расположен дворец Богдо-гэгэна. – Б. С.) заставили китайцев без боя очистить сильные позиции.

4. Лихие действия тибетцев – увоз Богдо-гэгэна – подействовали удручающе на китайцев и подбодрили дух наступающих, особенно монгол и бурят.

5. Грубая ошибка Унгерна против истины военного искусства – бездействие Азиатской дивизии все 3 февраля (на самом деле – 2 февраля. Будто бы ламы предсказали барону, что 2 февраля – неблагоприятный день для взятия Урги. – Б. С.) – послужила на пользу: скрыла истинное количество наступающих войск, и китайцы, не разгадав эти силы, решили уйти из Урги, не дав решительного боя».

По поводу плана подполковника Дубовика Торновский пишет, что Дубовик присоединился к дивизии во время ее стоянки на Керулене. По его утверждению, этот «ценный офицер», окончивший курсы Генерального штаба в Омске, «прямого назначения по штабной службе не получил, а был причислен к штабу генерала Резухина. Только после взятия Урги он получил назначение заведовать оружием». Получается, что начальником штаба дивизии Дубовик никогда не был. Тем не менее Торновский уверен, что «подполковник Дубовик, от скуки ли, по заданию ли генерала Резухина, составил доклад с приложением «диспозиции» взятия Урги. Генералы, рассмотрев диспозицию, признали ее «отличной». Были собраны старшие войсковые начальники для обсуждения диспозиции, и с некоторыми поправками ее приняли (в другом месте Торновский настаивает, что это совещание носило лишь «характер уяснения уже принятой генералом Унгерном диспозиции». – Б. С.). В основе диспозиция была проста и ясна: произвести диверсию наступления на Ургу в том же направлении, что и в ноябре, то есть атака Урги с севера, тогда как главный удар направить на дефиле у Мадачана (к югу от Урги. – Б. С.). Заняв Мадачан, нанести удар с севера на Маймачен и, взяв его, атаковать Ургу.

Так как писанная диспозиция не давалась на руки начальникам, то немало времени отняло у подполковника Дубовика втолковать малограмотным командирам отдельных частей «их маневр». По мнению Торновского, Унгерн «прекрасный план подполковника Дубовика… чуть-чуть не провалил. Если бы китайцы проявили больше упорства и поспешно не отступили из Урги, без основательных причин, то Урга не была бы взята». Тут можно возразить, что если бы Ургу занимала не китайская, а скажем, Красная Армия, или любые другие более боеспособные войска, то Унгерну Ургу никогда бы взять не удалось, какой бы гениальный план ему ни представили.

Б.Н. Волков, в тексте под псевдонимом Пономарев, отмечает, что «Дубовик при взятии Урги страдал флюсом и был обвязан платком, увидев его в таком виде, Унгерн закричал: «Куда мне такую бабу», и удалил Дубовика с места начальника штаба». Из этого следует, что Дубовик как будто был смещен с поста еще до захвата города.

С.Е. Хитун же утверждает, что конечная судьба Дубовика была печальна: «Начальником Штаба Дивизии был ускоренного выпуска Генерального Штаба (г. Томск) капитан Д. Он долго не пробыл в этой должности. Его выдержка, хладнокровие и медлительность вывели из терпения барона, который сослал капитана рядовым в Чахарскую сотню». Вероятно, Дубовика разжаловали уже с должности начальника оружия, а рядовым он легко мог сгинуть безвестно во время северного похода.

Принимая во внимание низкий моральный дух и боевую выучку китайцев, стоит скорее удивляться тому, что Унгерн захватил Ургу не с первой, а только с третьей попытки. Причем в последнем штурме ему помог ряд важных факторов. Во-первых, Ургу к тому времени покинул наиболее боеспособный отряд китайской кавалерии в три тысячи всадников. Во-вторых, китайские войска, благодаря грабежам русского населения города (у монголов грабить было особо нечего) и развернутой кампании репрессий против монголов и русских еще больше деморализовались. Не исключено, что кавалеристы Гао Си Линя покинули город, поскольку испытывали острую потребность поскорее увезти награбленное в какое-нибудь, как они думали, безопасное место. Гарнизон Урги состоял частью из бывших разбойников-хунхузов, частью из мобилизованных китайских жителей Урги – ополченцев, едва умевших владеть оружием. Кроме того, последний штурм города был гораздо лучше подготовлен с помощью прибывших к Унгерну опытных штабных офицеров.

Урга была занята Азиатской дивизией 3 февраля 1921 года. По утверждению Князева, во время взятия Урги потери унгерновцев составили 28 убитых и 87 раненых, не считая потерь среди монголов. По утверждению Торновского, в плен были взяты более 1000 китайских солдат во главе с майором Ли. В качестве трофеев было захвачено 16 орудий, 50 пулеметов (половина без затворов, 5 тыс. винтовок, более полумиллиона патронов. Казна дивизии пополнилась, по словам Князева и Торновского, 700 000 рублей биллонного серебра, 500 000 рублей банкнот и ямбового серебра, 4 пудами золота и 2000 американских долларов. У других авторов цифры денежных трофеев несколько разнятся, но порядок их примерно тот же. Захваченные средства позволили увеличить денежное довольствие Азиатской дивизии и увеличить ее численность.

А вот – китайская версия падения Урги. В феврале 1921 года в беседе с представителем РСФСР Ф.И. Гапоном в Троицкосавске китайский губернатор Внешней Монголии генерал Чэнь И так объяснял, в изложении советского представителя, причины поражения китайцев в Урге: «…В плен к Унгерну попало лишь небольшое количество китсолдат и, как он полагает, не более 200 человек. Но, кроме этих пленных, в больницах Урги находится значительное количество раненых и больных китайских солдат, которых унгерновцы вывели и беспощадно расстреливали из пулеметов…

С не меньшей откровенностью Чэнь И сообщил о том, что быстро развившиеся события явились причиной многих прискорбных явлений. Так, например, более 3000 китсолдат побросали при своем отступлении свои винтовки и патроны… Артиллерия потеряла 4 легких орудия и несколько тяжелых, затворы у каковых удалось забрать с собой. Единственно, чем не удалось воспользоваться неприятелю – это арсенал, каковой удалось сжечь со всем содержимым…

Мне жаль, продолжал Чэнь И, что Унгерну удалось захватить часть золота и серебра в слитках в Ургинском банке, стоимость какового определяется приблизительно в 400 тыс. долларов. Бумажные же деньги, захваченные Унгерном, не имеют ценности, ибо они еще при первом его нападении были испорчены путем особой машины, при посредстве каковой обрезаны №№ серий кредитных билетов, и эти обрезанные №№ серий доставлены в Маймачен. Кроме указанных сумм, в руки унгернцев попало также имущество частных лиц и в виде разных товаров на сумму приблизительно в 30 тыс. долларов…

Предельно верный и вместе с тем оригинальный ответ дал Чэнь И на мой вопрос, почему киткомандование не приняло решительных мер к ликвидации Унгерна непосредственно после октябрьских боев. Чэнь И указал, что между киткомандованием была такая же согласованность в действиях, какую Вы знаете в басне Крылова «Лебедь, рак да щука». Для иллюстрации неподчинения частей командному составу Чэнь И привел случай с одним отрядом в 2000 человек, стоявших вблизи Урги, и который, получив боевой приказ, не только его не исполнил, но, прибыв в Ургу и забрав имущество отряда, удалился, не выпустив ни одного патрона в сторону Унгерна… В таких условиях, конечно, не могло быть и речи об отступлении в порядке, и вся армия направилась в хаотическом состоянии, в зависимости от случайных обстоятельств, в трех различных направлениях. Первый отряд направился на северо-восток, второй на юго-запад и третий на север…

Конечно, заявил почтенный старец Чэнь И, наша борьба с Унгерном последними неудачами не закончена и, несомненно, она будет возобновлена предстоящим летом и будет продолжаться до окончательной ликвидации монгольско-унгернской ориентации…

В настоящее время, заявил Чэнь И, наши войска находятся на южном берегу реки Хары, некоторые же части находятся по реке Иро, тыловые же части направляются северо-западнее Урги. Кроме того, имеются также отдельные отряды между реками Орхоном и Селенгой…

Он довольно дипломатично уклонился от ответа на поставленный в определенной форме вопрос о том, какие меры надлежит принять Совроссии для ликвидации белых банд. Чэнь И не считает для себя возможным рекомендовать Совроссии какие-либо мероприятия в целях ликвидации белых банд в Монголии в пределах 25-верстной полосы, либо этот вопрос должен быть разрешен разрешен в Пекине после его личного доклада, для каковой цели он, Чэнь И, предполагает спешно выехать из Маймачена… Официально же киткомандование не будет препятствовать продвижению советских войск по Монголии и вне пределов 25-верстной полосы для уничтожения белогвардейских банд, действующих в Монголии. Несмотря на свое заявление, что киткомандование будет смотреть на ввод войск в Монголию сквозь пальцы, Чэнь И все же на конкретное мое заявление, что нам необходимо ввести наши войска в северо-западную часть Монголии для ликвидации отряда Комаровского, хозяйничающего в районе Ван-хурэ, Чэнь И дал отрицательный ответ… Только после моего указания, что в таком случае Совроссия будет рассматривать такое отношение со стороны китвластей, как укрывательство белых, Чэнь И, после совещания с начальником штаба, сановником Лу Паньтао, согласился на ввод русских войск в Монголию для ликвидации отряда Комаровского…

В заключение беседы Чэнь И указал, что главной причиной ургинской катастрофы является оппозиционное настроение лам, имеющих значительное влияние на монгольское население, сыгравшее решающую роль под Ургой. Теперь, конечно, он постарается использовать их влияние на монгольские массы, точно так же как и свое влияние на монгольского бога Богдо-хутухту».

И.И. Серебренников так оценивает роль Унгерна при взятии Урги: «Знавшие барона Унгерна отмечали его большую личную храбрость и неустрашимость. Он не побоялся, например, побывать в осажденной Урге, где китайцы дорого бы заплатили за его голову. Произошло это следующим образом.

В один из ярких, солнечных зимних дней барон, одетый в свое обычное монгольское одеяние – в красно-вишневый жалат, в белой папахе, с ташуром (плетью) (все же не плетью, а палкой, которой монголы погоняют лошадей и скот, а барон колотил нерадивых подчиненных. – Б. С.) в руках, просто въехал в Ургу по главной дороге, средним аллюром. Он побывал во дворце главного китайского сановника в Урге, Чен-И, затем, мимо консульского городка, вернулся в свой стан. На обратном пути, проезжая мимо тюрьмы, он заметил, что китайский часовой здесь мирно спал на своем посту. Это нарушение дисциплины возмутило барона. Он слез с коня и наградил спавшего часового несколькими ударами плети (ташура. – Б. С.). Проснувшемуся и страшно испуганному солдату Унгерн пояснил по-китайски, что часовому на карауле спать нельзя, и что он, барон Унгерн, наказал его за это. Затем сел снова на лошадь и спокойно поехал дальше.

Это появление барона Унгерна в Урге произвело колоссальную сенсацию среди населения города, а китайских солдат повергло в страх и уныние, внушив им уверенность, что за бароном стоят и помогают ему какие-то сверхъестественные силы.

Барон вообще умел как-то подавляюще действовать на психику китайских солдат – благодаря этому ему и удалось в конце концов изгнать из Урги 15-тысячный китайский гарнизон, имея при себе небольшие воинские силы и весьма скудное количество боевых припасов. Этих сил было совершенно недостаточно для полной военной осады города, разбросавшегося на довольно большом пространстве; но, когда Унгерн приблизился к Урге, страх и психическая подавленность перед его именем вызывли смятение в рядах китайских солдат. По ночам они с ужасом смотрели на огни костров, которые раскладывали казаки Унгерна на священной горе Богдо-Ула, против Урги: кто там, у этих костров? Одни ли унгерновские казаки или среди них присутствуют злые демоны, готовящие беды и несчастья китайским солдатам?

И эта осада Урги Унгерном, замечательная в своем роде тем, что существовала не фактически из-за слишком малого количества осаждавших, а только «психически», – кончилась победоносно для него, обратив в бегство подавленных и растерянных китайцев – защитников Урги. «Злые демоны» действительно помогли ему и тут. Но они не спасли его в дальнейшем, когда пробил для него его последний, двенадцатый, час…»

Я склонен доверять легенде о тайном визите Унгерна в Ургу. Только ничего сверхъестественного в этом нет. Все объясняется предельно рационально и просто. Во-первых, у китайцев было очень скверное боевое охранение, особенно ночью (если вообще – было). Во-вторых, Унгерн в Первую мировую войну, будучи в партизанском отряде, как раз и занимался вот такими вылазками в неприятельский тыл, так что посещение Урги вполне соответствовало и его характеру, и опыту. Китайцы вообще были плохие вояки, в чем и Унгерн, и Семенов убеждались не раз и не два. Семенов, например, в 1918 году в Харбине вместе с подъесаулом А.И. Тирбахом легко справились с десятком китайских полицейских, пришедших их арестовывать. Казачьи офицеры просто основательно начистили физиономию одному из них, после чего полицейские без сопротивления сдали оружие и позволили себя арестовать.

В своей рукописи «Призванный в рай» Волков приводит следующие сведения о Монголии: «Внешняя автономная Монголия, или Халха – 6 аймаков (княжеств), 125 духовных и светских хошунов (удельных княжеств). По переписи 1918 года ее населяло 542 тысячи монгол, 100 000 китайцев и 5000 русских. Средняя плотность населения – один человек на две квадратные мили. 2,5 Франции, почти 6 Англий». При этом 44,6 % мужского населения составляли ламы (буддийские монахи). Главным стимулом для монгола стать ламой было, помимо чисто религиозных мотивов, вполне прозаическое желание избавиться от налогов, от которых ламы освобождались. Основное податное сословие, харахуны, находившиеся на положении полукрепостных, полурабов. Одна шестая часть населения являлась собственностью Богдо-гэгэна, а на содержание его и его двора шла четверть государственного бюджета. В стране существовал колоссальный разрыв между богатством и бедностью. Было множество нищих, собиравших милостыню при дацанах.

Такая структура монгольского населения делала абсолютно оторванными от жизни планы Унгерна по созданию массовой и боеспособной монгольской армии и его мечты начать из Монголии поход за установление гегемонии «желтой расы», призванной стать образцом для погрязшей в разврате, сребролюбии и социалистических учениях Европе.

Да, «желтая», монголоидная раса, действительно, – самая молодая раса на земле. Монголоиды отделились от европеоидов где-то в горах Северо-Восточной Азии всего 15–20 тысяч лет тому назад. В соответствии с большинством расистских учений, самая молодая раса является наиболее агрессивной и сильной и призвана отвоевать свое место под солнцем и утвердить свое господство в мире. Разница была только в том, какую расу считать самой молодой и достойной. Унгерн, увидев крушение европейских монархий и проигрыш белых в Гражданской войне, свои надежды с возрождением в мире принципа легитимности и возвращение престолов свергнутым монархам связывал с подъемом «желтой расы». Однако Монголия в качестве плацдарма для такого реставрационного движения годилась, наверное, меньше любой другой страны. С начала XIII века в рамках империи Чингисхана монголы расселились чуть ли не по всему миру. При этом из Монголии уходили наиболее воинственные, активные, волевые элементы, те, кто хотели и умели воевать. В собственно же Монголии оставались люди по преимуществу мирные, которым куда сподручнее было пасти скот, чем жечь чужие города. Неудивительно, что их потомки в XVI веке, уже после того, как монгольское владычество пало во всех прежде завоеванных странах, приняли буддизм в его ламаистской форме – самую мирную религию на свете, а в XVII веке Монголия была легко завоевана Китаем. Так что к началу XX века в Монголии осталось очень мало людей, стремившихся воевать. Не даром почти половину мужского населения составляли ламы – монахи (монахинь в Монголии не было). А наиболее воинственные пребывали в разбойничьих шайках, которые впоследствии и Унгерну доставили немало хлопот.

Для пополнения своей дивизии в Монголии Унгерн мог рассчитывать только на русскую общину, численность которой за счет беженцев, по некоторым оценкам, возросла к 1921 году, по некоторым оценкам, до 15 тысяч человек. Однако большинство беженцев, способных носить оружие, составляли бывшие офицеры и солдаты армии Колчака, не питавшие симпатий к атаману и барону и сыгравшие впоследствии важную роль в организации заговора против Унгерна.

При Унгерне Волков служил чем-то вроде советника в монгольских министерствах финансов и внутренних дел и, как кажется, отвечал за связь этих министерств с Унгерном и за снабжение Азиатской дивизии. Он явно имел и какие-то дела с начальником контрразведки Сипайловым, о чем в мемуарах, по понятным причинам, писал довольно туманно. В то же время Сипайлову в мемуарах уделено довольно много места, особенно в тех фрагментах, которые подписаны псевдонимами Пономарев и Голубев, причем речь там прямо идет о том, что Пономарев (Волков) поступил в распоряжение Сипайлова.

Также и об обстоятельствах своего отъезда из Урги в разных статьях и автобиографиях Волков в разное время писал по-разному. Первоначально он утверждал, что Унгерн, после того, как отправился в поход в Россию, прислал в Ургу распоряжение убить нескольких человек, в том числе и Волкова, но ему с помощью монгольских чиновников удалось бежать на запад, в район озера Буир-нор, а оттуда – в маньчжурский Хайлар. Тогда он установил рекорд, преодолев на лошади за пять с небольшим дней более 1200 миль. Однако в своих «Записках», равно как и в позднейших автобиографиях Волков признал, что приказ о его расстреле был принят по телеграфу одним из тех, кто был в списке подлежащих расстрелу, и барон в результате все обратил в шутку. Покинул же Ургу и совершил свой знаменитый конный переход, заметку о котором удалось опубликовать даже в американских газетах, Волков только в конце июля, т. е. через несколько недель после занятия города красными.

И.И. Серебренников летом 1922 года встречал Волкова в Калгане в доме семьи Витте. Иван Иннокентьевич оставил следующую зарисовку: «В Калгане все приехавшие, в том числе и я, остановились в доме баронессы Витте, где вместе с нами оказалось довольно многочисленное общество. Его составляли: сама гостеприимная и хлебосольная хозяйка, ее две дочери, два сына, зять – Б.Н. Волков, знакомый мне по Иркутску, жена старшего сына (урожденная Лаврова, дочь бывшего премьера Временного правительства автономной Сибири во Владивостоке), домашний учитель В.В. Левицкий, брат Б.Н. Волкова и мы, вновь приехавшие гости. Муж баронессы Витте был в это время на службе у монгольского правительства».

Следовательно, Волков находился в свойстве с Иваном Александровичем Лавровым, главой ургинской конторы «Центросоюза», бывшим иркутским губернским комиссаром Временного правительства и бывшим председателем правительства автономной Сибири. Скорее всего, именно жене Лаврова, Софье Орестовне, Волков и адресовал свое письмо от лица вымышленного Пономарева с кратким конспектом своих воспоминаний.

Впоследствии Волков жил в Хайларе, а затем в Калгане, занимался бизнесом, служил в одной английской торговой фирме, а в июле 1923 года приехал в США, поселился в Сан-Франциско и более эту страну не покидал.

Заканчивая в 1936 году «Призванного в рай», Борис Николаевич указывал на намерение написать продолжение своих мемуаров: «В следующей книге, если удастся таковую написать, – я расскажу о «Великом Государстве Всех Монгол», о том, как русские, раздираемые междоусобной войной, боролись против японского коршуна и как в процессе этой борьбы сложил голову горячий и храбрый одноглазый капитан.

В этой новой книге я расскажу также о том, что видел я на монгольском плато в год «Железной птицы», когда столицу «Живого Бога» взял с бою один из наиболее кровожадных адептов «Государства Всех Монгол» барон Унгерн-Штернберг, потомок крестоносцев и пиратов, генерал русской службы, женатый на китайской принцессе. Его русские называют «сумасшедшим» и «кровавым» бароном, а монголы и поныне считают «Возрожденным богом войны». Интересно, что о том, что монголы считали Унгерна «богом войны», знавший монгольский язык Волков писал еще в своих «Записках» 1921 года. Поэтому ошибочно весьма распространенное мнение, будто бы определение «бог войны» по отношению к Унгерну появилось только в 30-е годы, с выходом книги А.С. Макеева «Бог войны барон Унгерн».

Книгу о Монголии Волков так и не написал, хотя вплоть до Второй мировой войны активно собирал материал по этой теме. Но поскольку «Призванного в рай» издать так и не удалось, к написанию оригинальной книги о Монголии, равно как и к превращению своих «Записок об Унгерне» в беллетристическое произведение, Волков так и не приступил. А после Второй мировой войны, когда политическая карта мира претерпела драматические изменения, эпопея Унгерна уже мало кого интересовала, превратившись в сюжет сугубо исторический.

Еще находясь в Урге, Волков начал публиковать материалы о Монголии и Унгерне в русскоязычной прессе Китая. Одну из этих статей, «В осажденной Урге», подписанную псевдонимом Случайный, в виде авторской машинописи я обнаружил в архиве Волкова, что, безусловно, доказывает его авторство. Кроме того, я предполагаю, что перу Волкова принадлежит статья «К событиям в Монголии», опубликованная под псевдонимом Ургинский в том же журнале «Русское обозрение», что и статья «В осажденной Урге». Однако текста статьи «К событиям в Монголии» я в архиве Волкова не нашел. Аргументация принадлежности ему этой статьи строится в основном на том, что здесь большое внимание уделено восстанию отряда Фушенги и резне русских монголами у Гусиного озера в январе 1920 года. К обоим этим сюжетам Борис Николаевич уже в эмиграции проявлял большое внимание, что отразилось в его переписке. Также в упомянутой статье подробно говорится о панмонгольском движении, бороться с которым, собственно, и приехал в Ургу Волков. Зато в архиве Волкова я нашел рукописные черновики его «Записок об Унгерне», публиковавшихся в 1921 году в харбинской печати под всевдонимом Н. Н., равно как и оригиналы газет. Это безоговорочно доказывает как авторство Волкова, так и подлинное время написания «Записок» по самым горячим следам событий. Также в волковском архиве сохранились несколько машинописных фрагментов мемуаров, написанных от лица некого военного инженера Пономарева, будто бы участвовавшего в походе Унгерна в Монголию, а потом остававшегося в Урге и при красных. То, что это написано самим Волковым, также не вызывает никакого сомнения. Сохранилось его письмо к С.О. Лавровой, написанное почти каллиграфически (вероятно, чтобы руку не опознали) от имени инженера Пономарева. В этом письме содержится конспект якобы написанных Пономаревым записок об Унгерне, содержание которых полностью совпадает с содержанием «Записок об Унгерне» самого Волкова. В отличие от конспекта, содержание машинописных фрагментов от лица Пономарева, создававшихся, в отличие от письма С.О. Лавровой, не в 1925 году, а в середине 30-х годов, отличается от волковских «Записок». Причина, очевидно, заключается в том, что еще в начале 30-х годов Волков уже продал Гуверовской библиотеке рукопись своих «Записок об Унгерне» под своим именем, а теперь изучал возможность продать той же библиотеке еще одни мемуары, но под чужим именем. Естественно, они должны были отличаться от собственно волковских мемуаров и, в случае обращения к одним и тем же событиям, описывать их другими словами и с приведением иных деталей. А вот в 1925 году из-за обязательства писать книгу о Монголии совместно с Е.П. Витте, с которой позднее развелся, он не мог издавать «Записки об Унгерне» под своим именем. Поэтому Волков и изобрел тогда инженера Пономарева, чтобы отдать ему свои записки в случае их публикации в Америке. Ведь в харбинской газете «Новости жизни» «Записки» печатались под псевдонимом Н.Н., и было достаточно трудно соотнести их с Волковым.

Вероятно, идея опубликовать книгу об Унгерне под чужим именем укрепилась у Бориса Николаевича после того, как он узнал, что английский перевод книги А.С. Макеева «Бог войны барон Унгерн» вышел в Америке под псевдонимом «поручик Валентин Тихонов». Уж больно горячи были события, связанные с сумасшедшим бароном. Многие их участники были еще живы, и им, как и самому Волкову, было что скрывать о тех бурных днях. Так, даже друг Волкова доктор Николай Михайлович Рябухин (Рибо), бывший личный врач атамана Дутова и страстный обличитель барона, активно участвовавший в заговоре против него, в письме предупреждал Волкова, что не стоит упоминать в будущей книге тот факт, что ему, Рябухину, пришлось подвергнуться аресту и, по милости Унгерна, провести один или несколько дней на крыше в качестве наказания. Поэтому, чтобы не вызывать ничьих нареканий и получить больше свободы в изложении фактов, Волков и решил написать еще несколько вариантов «Унгерниады» под чужими именами. Я не знаю, продал ли Гуверовской библиотеке Волков законченную рукопись под фамилией Пономарев. В архиве Волкова такой законченной рукописи я не нашел, а в архиве Гуверовской библиотеки пока еще не искал. Не исключено, что эту книгу он предполагал представить в виде своей записи рассказа мифического Пономарева. В сохранившихся же фрагментах бросается в глаза, что под фамилией Пономарев Волков объединил, в частности, те факты, касающиеся Унгерна, о которых знал только по слухам и опубликованным мемуарам и в достоверности которых не был уверен. Такого рода сведения порой противоречили тем, которые он заявлял в своих «Записках об Унгерне», например, о золоте барона. С другой стороны, в мемуарных записях под псевдонимом Пономарев Волков сообщал и такую информацию о себе (относя ее к Пономареву), которая могла его компрометировать, в том числе доказательства его близкого общения с начальником контрразведки Унгерна полковником Сипайловым, которого в дивизии ласково прозвали Макаркой-душегубом. Вероятно, вошли сюда и факты, сообщенные ему другими лицами, непосредственное знание которых он никак не мог приписать себе.

Еще одну мемуарную рукопись, под псевдонимом Голубев, Волкову удалось-таки продать Гуверовской библиотеке. В волковском архиве мне ее обнаружить не удалось. Однако сравнение бесспорно волковских текстов об Унгерне, будь то «Записки» или «пономаревские» тексты, с частично опубликованными «Воспоминаниями» Голубева доказывает их близость по целому ряду мотивов. Так, например, только в мемуарах Голубева и Волкова большое внимание уделено начальнику штаба Унгерна полковнику Ивановскому, причем чувствуется, что автор был с ним лично знаком. Лишь Голубев и Волков сообщают некоторые подробности биографии Ивановского – в частности, что он был сыном профессора Казанской Духовной академии. Голубев, как и Волков, всячески подчеркивает, что фактически Ивановский, будучи начальником штаба, выполнял лишь роль писаря. Волков даже спародировал это обстоятельство, заставив Пономарева стать как бы «начальником штаба» в сотне есаула Архипова: «Пономарев был одно время писарем, и его в насмешку звали – «Начальник штаба».

Голубев утверждал, что его единственная цель – «дать глубоко объективный материал, подкрепленный целым рядом официальных документов… Материал обобщен автором, который на протяжении года находился в составе Азиатской конной дивизии генерал-лейтенанта барона Унгерна-Штернберга, почему и изложенные в книге факты не получены от третьих лиц, а являются непосредственным свидетельством очевидца. Предлагаемая книга – не литературно-художественный роман, а историческая летопись за указанный выше период времени. Эта летопись – канва к будущему историческому труду эпохи расцвета стихийной, самобытной, безгранично-властной атаманщины.

В годы испытаний, ниспосланных свыше на Россию, по окраинам ее всплыли лица, именовавшие себя спасителями отечества. В большинстве случаев это были лица с большим характером, носители прекрасных идей, но без всякого сдерживающего начала. При первых успехах они опьянялись властью и во имя законности и правопорядка творили неслыханные злодейства…

Своими безрассудными, ни на чем не основанными убийствами Унгерн за короткий промежуток времени восстановил против себя не только правительство Монголии, забайкальское население, но даже и часть своей дивизии, что и положило конец его походу. Окрыленный успехом в боях с китайцами, Унгерн силами своей дивизии, насчитывавшей в то время уже до пяти тысяч человек различных рас, решил начать освободительное движение против власти Советов. Но, как и нужно было ожидать, бои с территории СССР быстро перекинулись в Монголию, и по прошествии 4–5 месяцев Монголия была уже в полном подчинении СССР и очищена от белых отрядов.

Вывод из этого ясен. Понадеявшись на свои слишком незначительные силы или, вернее, полагаясь на «бараньи лопатки» (гадание монгольских лам) более, чем на здравый смысл, тактику и стратегию, Унгерн явился драгоценным пособником к занятию Монголии красными и укреплению в ней СССР. СССР сделал непоправимую ошибку, расстреляв его в Новониколаевске. Ему должны были при жизни поставить монумент с надписью: «Благодарный СССР – Унгерну за открытие ворот в Монголию».

Казалось бы, что отрицательные результаты разгула атаманщины, видимые с наглядной очевидностью, должны служить в будущем достаточным фактором к полному прекращению подобного явления. Нужны наглядные примеры государственной гуманной власти, а не проявление большевизма справа, который есть кровь от крови и плоть от плоти большевизма слева. Огонь огнем не потушить.

Точно так же Волков в предисловии к своим запискам об Унгерне подчеркивает, что рассматривает Унгерна «как пример того уродливого явления, которое получило в истории название «атаманизма» и которое, несомненно, явилось одной из главных причин поражения белых в Сибири». А в основном тексте «Записок» Борис Николаевич писал: «Нельзя представить себе государство без закона, без правовых учреждений, проводящих этот закон в жизнь. Мне кажется, что в конечном итоге все ныне разрозненные в братоубийственной войне пойдут за тем, кто сможет вернуть страну с пути анархии на путь порядка. В атамановских так называемых «белых» отрядах до бесконечности варьируется слово расстрел: кончить, вывести в расход, ликвидировать, угробить, уконтропупить, сделать кантрами, и т. д.

Ставший на путь беззаконного убийства невольно должен покатиться под гору. Идеология атаманов нашла свое завершение в Унгерне. Убийство доведено здесь, как бы выразиться, пожалуй, до абсурда».

Описывая же убийство бывшего российско-монгольского пограничного комиссара полковника Хитрово, Борис Николаевич утверждал: «С Хитрово свели личные счеты: он был непримиримый противник уродливого течения среди белых, пресловутой «атаманщины». Он умер со словами: «Я старый офицер, и не боюсь смерти, я всегда был монархистом».

Как и Голубев, Волков считает Унгерна пособником большевиков, пусть и невольным. В своих статьях в эмигрантской печати он не раз проводил мысль, что именно благодаря деятельности Унгерна Советский Союз утвердился в Монголии. Борис Николаевич, как и Голубев, уподобляет Унгерна большевикам. Он, как и Голубев, неоднократно подчеркивает в своих записках, что Унгерн больше доверял гаданиям лам по бараньим лопаткам, чем соображениям стратегии и здравому смыслу.

А в предисловии к конспекту своих записок, в письме к С.О. Лавровой, Волков, от имени Пономарева, сообщал о себе, что «попал в плен к большевикам, оттуда бежал в Монголию; там я был захвачен отрядом барона Унгерна. В этом отряде я пробыл семь месяцев, до полной его ликвидации большевиками. Мне привелось собственными глазами увидеть весь тот кошмар и ужас, которыми так печально памятна авантюра барона в Монголии».

Замечу, что здесь биография Пономарева, возможно, повторяет детали биографии поручика Николая Николаевича Князева, который тоже попал в плен к большевикам и оттуда бежал в Монголию, и присоединился к Унгерну в начале 1921 года, и, действительно, пробыл у барона около семи месяцев, до самого разгрома отряда. Кстати, Князев в 1915 году окончил тот же юридический факультет Московского университете, где учился и Волков и откуда он в том же 1915 году ушел добровольцем на фронт, так что, скорее всего, они были знакомы. Вероятно, Волков в этом варианте записок собирался сделать Пономарева участником Северного похода. А год спустя, в 1926 году, когда, судя по авторской дате, писались «Воспоминания» Голубева, Волков уже собрал документы о деятельности барона в Даурии и поэтому продлил время пребывания своего героя в Азиатской дивизии до года. Пекин же как место написания «Воспоминаний» автор поставил для маскировки, так как к тому времени Волков три года уже жил в Сан-Франциско. При этом он стремился создать впечатление, что сами мемуары Голубева – это лишь новая редакция записок, создававшихся по горячим следам событий, в 1921–1922 годах. В тексте Голубева есть ссылка на то, что оригинал письма атамана Семенова Богдо-гэгэну «находится у бывшего начальника штаба дивизии Унгерна г. Ивановского в г. Владивостоке». Но письмо это слишком фантастическое, чтобы быть правдой. Вот как передает его содержание по памяти Волков-Голубев: «Ваше Святейшество, мои войска под командой генерал-лейтенанта барона Унгерна освободили Вас от китайского пленения. Урга пала. Вы возведены в прежнее величие. Достойными наградами Вы отблагодарите мои войска, со своей стороны, я отблагодарил их своими наградами. Я же, как начальник всех войск, таковой награды не получил, а потому прошу Ваше Святейшество о награждении меня соответствующим званием и присылке на то грамоты, а кроме того, прошу выслать мне доверительную грамоту на ведение переговоров с иностранными державами. Вечно пребываю к Вам в искренней дружбе, Ваш друг и помощник, походный атаман всех казачьих войск Г. Семенов»…

Когда прочитали это письмо Хутухте, он пришел в бешенство и оставил Семенова без ответа».

Атаман Семенов слишком хорошо знал хутухту и вообще монгольских сановников, чтобы писать им такую наглую и хамскую ахинею. Такое письмо вызвало бы только смех и мнение, что Семенов – человек слабый, и с ним нельзя иметь дела. А как вам понравится такая наглость, когда атаман из простых казаков называет себя «помощником» Живого Бога! Если какое-то письмо Ивановский Волкову и показывал, то оно должно было сильно отличаться от выше приведенного. Данное же письмо автор «Воспоминаний Голубева» наверняка придумал с целью дискредитации атамана Семенова, которого он ненавидел столь же пламенно, как и Унгерна. А документальная отсылка к подлиннику письма, будто бы хранящемуся у Ивановского во Владивостоке, придавало письму солидность и надежность. Искать же это письмо у Ивановского во Владивостоке, естественно, никто и не пытался.

В том же письме Лавровой Волков интересовался: «Все это у меня вкратце изложено, в виде «записок», и лишь бы хотелось знать: имеет ли этот материал какой-то интерес и ценность для американской печати, и если да, то в каком виде и в органе… Считаю долгом добавить, что в моих записках нет ни одного слова неправды и выдумки, и материал вполне безграмотен… правда, фамилии всех лиц, упомянутых в записках, упущены, но это я сделал сознательно, так как многие еще живы…

Есть отдельные случаи, которые по своему характеру не укладываются в рамки записок, а могут скорее выйти, в виде небольших рассказов… Писать мне приходится урывками, так как я вынужден работать по 10 часов в день, да и обстановка не совсем располагает к писанию».

Если же продолжать перечень сходства между мемуарами Волкова и Голубева, то тут и подробное описание еврейского погрома и последующих грабежей в Урге, а также пыток и казней, которые творились по приказанию барона. Вместе с тем в голубевских «Воспоминаниях» бросается в глаза отсутствие среди действующих лиц автора. Он ни разу не выходит на сцену, оставаясь принципиально неопознаваемым, тогда как в волковских «Записках» в их окончательном виде автор отнюдь не скрывается за объективностью повествования. К тому же рукописи «Записок» предпослано обширное вступление, где автор излагает свою биографию. Это наводит на мысль, что «Воспоминания» Голубева изначально предназначались для публикации под псевдонимом, поэтому в них и не сообщается никаких конкретных данных об авторе. Интересно также, что документы, цитируемые Голубевым, относятся к делам Азиатской дивизии еще до начала Монгольского похода. Данное обстоятельство также наводит на мысль о том, что автор «Воспоминаний» присоединился к Унгерну только после взятия последним Урги.

В мемуарах Голубева содержится также немало сомнительной информации. Вероятно, как и в случае с мемуарами Пономарева, Волков, наряду с подлинными документами, включил в их текст и слухи, в подлинности которых он сомневался, но которые были художественно яркими. А вот в «Записки» он включил только то, в истинности чего не сомневался. Поэтому, например, он полностью переписал в окончательном тексте эпизод с казнью прапорщика Чернова, так как в эмиграции узнал многие факты, полностью изменившие картину происходящего.

Мемуары Голубева оставляют стойкое впечатление, что автор во время описываемых событий находился в Урге. Именно происходящее здесь он излагает по собственным впечатлениям, а не по документам и рассказам очевидцев. В частности, здесь описаны те же события, что и у Волкова: неудачная попытка защитить Ургу от красных, а также бегство из Урги Ивановского и Жамболона и убийство по приказанию полковника Циркулинского доктора Клингенберга и его любовницы сестры Шевцовой. При этом только Волков и Голубев называют имена тех, кто прикончил доктора, – войсковой старшина Тысханов и прапорщик Козырев. Совпадают также описания казней прапорщика Чернова и войскового старшины Архипова. Наконец, только Волков и Голубев сообщают, будто Унгерн, отправившись в поход на север, позднее прислал в Ургу распоряжение расстрелять нескольких офицеров своего штаба. По счастью, депешу барона в Урге принял один из офицеров, чья фамилия была в списке, и все дело удалось обратить в недоразумение. У Волкова рассказ об этом выглядит так: «Я был оставлен при штабе и сейчас же откомандирован в распоряжение монгольских министров внутренних дел и финансов.

В конце июля (очевидная описка, следует читать: июня, поскольку к концу июля в Урге уже почти месяц стояли части Красной Армии. – Б. С.) Унгерном, ушедшим в Россию, была прислана в Ургу телефонограмма с приказом немедленно расстрелять четверых человек. В списке была моя фамилия. По счастливой случайности, телефонограмму принял дежурный офицер, фамилия которого была также в числе четырех.

Я бежал по уртонам (монгольский пони-экспресс), на озеро Буир-нор, к Хайлару, сделав в течение пяти с половиной дней около 1200 миль и переменив 44 коня».

Тут автор допускает сознательный анахронизм, пытаясь представить свое бегство из Урги как следствие распоряжения Унгерна о своем расстреле. Но на самом-то деле он покинул Ургу уже после прихода туда красных, выхлопотав командировку в одном из монгольских министерств на восток страны, к китайской границе. Разгадка заключалась в том, что Борис Николаевич не очень хотел светить среди собратьев-эмигрантов тот факт, что покинул Ургу уже при красных. Это дало бы повод заподозрить в нем большевистского агента.

Под псевдонимом же мифического Голубева (в котором различные исследователи подозревали то выпоротого по приказу Унгерна статского советника, то есаула, пробравшегося затем на Дальний Восток, а то санитарного врача, занимавшегося транспортировкой раненых в Китай) Волков описал эпизод с несостоявшимся расстрелом более подробно, хотя свою собственную фамилию в числе кандидатов на расстрел предпочел не называть. Дело будто бы обстояло так: «Перед выходом из Урги для наступления на СССР Унгерн приказал Жамболону умертвить всех оставшихся в Урге русских, не считаясь ни с чином, ни со званием. Но так как среди оставшихся русских был начальник штаба, а также несколько человек, специально оставленных Унгерном для обслуживания нужд дивизии, и госпиталь с ранеными, то распоряжение обращено было в шутку».

Голубев, как и Волков, очень подробно, со знанием дела, описывает деятельность унгерновской контрразведки и ее главы полковника Сипайлова. В остальной эмигрантской литературе, посвященной Унгерну, только поручик Н.Н. Князев, непосредственно работавший в контрразведке, столь подробно затронул этот сюжет. Как уже говорилось, Князев и Волков почти наверняка были знакомы. Не исключено, что один из них рекомендовал другого для службы в контрразведке. Можно не сомневаться, что Волков и Князев общались между собой и в Урге, и позднее в Маньчжурии, и черпали из этих бесед информацию для своих мемуаров. Также иркутянин, полковник Михаил Георгиевич Торновский, был знаком с Волковым. Последний ссылается на него как одного из своих информаторов в описании похода Унгерна на Россию. Он упоминает Торновского как «полковника Т., бывшего начальника штаба генерала Резухина». От него Волков почерпнул многие детали о боевых действиях, а тот, в свою очередь, узнал от Волкова некоторые подробности о действиях контрразведки и о взаимоотношениях Унгерна с монголами в Урге. В частности, сожжение прапорщика Чернова описано Волковым, в том числе, и со слов Торновского, так как многие детали совпадают. Также и гибель купца Носкова описана Торновским и Волковым очень похоже, и здесь первый, скорее всего, черпал информацию у второго.

В целом можно сделать вывод, что мемуары Волкова, написанные под разными именами, правдивы и наиболее достоверны прежде всего в той части, где описывается происходящее в Урге в период осады и взятия ее Унгерном и последующего пребывания барона в Монголии. Близость к П.А. Витте позволила Волкову быть информированным во многих сферах, равно как и его деятельность по обеспечению взаимодействия различных тыловых учреждений Азиатской дивизии с только что созданными монгольскими министерствами. В отношении же боевых действий Азиатской дивизии до взятия Урги, в том числе в Даурии, равно как и похода против Советской России, заговора против Унгерна и его пленения, Волков опирался на показания офицеров Азиатской дивизии, собранные им в 1921–1923 годах в Маньчжурии и в последующие годы в Америке. Здесь сообщаемое им правдиво в тех случаях, когда он имеет дело с собственными впечатлениями информаторов, а не с передаваемыми ими слухами. Наибольшее сомнение вызывает ряд сведений, сообщаемых от имени Пономарева. В частности, к таковым относится информация об огромном золотом обозе Унгерна, в котором была чуть не тонна золота. Также сомнительна информация о будто бы предпринятой Пономаревым по заданию Унгерна глубокой разведке в Тибет. Если бы сам Волков действительно участвовал в такой разведке, он бы не преминул написать об этом очень важном факте в примечаниях к своей «Унгерниаде», которую он представил в Гуверовскую библиотеку под своим именем. Точно так же вряд ли достоверно сообщение о встрече Пономарева и Сипайлова на монгольско-маньчжурской границе. Ведь Сипайлов, по рассказу Пономарева, ушел с группой всадников из Урги перед самым падением города, взятого красными 6 июля 1921 года. Пономарев же будто бы вернулся в Ургу из тибетской поездки уже после вступления в город советских и красномонгольских войск, о котором узнал, когда еще был далеко от Урги. На маньчжурскую границу он мог попасть лишь спустя какое-то время, по заданию красномонгольского правительства. Сипайлов же не мог так долго скитаться в монгольских песках.

Абсолютно не соответствуют истине биографические сведения о Блюхере, сообщаемые от имени Пономарева. На самом деле Василий Константинович родился в России, никогда не служил офицером в австро-венгерской армии и, соответственно, не попадал в русский плен, хотя многие детали его биографии не прояснены до сих пор. Вместе с тем среди белых были распространены слухи, что в действительности Блюхер – германский или австрийский офицер-генштабист.

Столь же недостоверен рассказ Пономарева об унгерновском золоте: «У Унгерна было не менее тонны золота в слитках весом в два пуда. Было тридцать таких плиток. Серебра-биллона даже не считали за деньги, Унгерн обыкновенно раздавал их чашками (монгольские деревянные чашки). Было много другого серебра – четвертаками, полтинниками и рублями. Было много ямбового серебра, которое ввиду веса и плохого качества мало ценилось. Бумажные деньги – не считались за деньги. Романовские пятисотки Центросоюза передавались пачками. У Унгерна было значительное количество драгоценных камней и жемчуга. Золото – привезено из Даурии. Было много золотых пятирублевок, которые Унгерн раздавал пригоршнями. В ночь, когда был сожжен Чернов, Пономарев был командирован перевезти ценности из одной части в другую. Была зима, двуколки были на колесах, везти было тяжело. Унгерн тревожился и ночью нагнал Пономарева, чтоб проверить. В каждой телеге было до 20 пудов. Это было главным образом золото». Здесь Волков, по всей видимости, опирался на книгу Казимежа Гроховского о Монголии, вышедшую в Харбине в 1928 году. Директор польской гимназии в Харбине, сам геолог по профессии, Гроховский, основываясь на слухах, уверял, будто у Унгерна было «золото, упакованное в 24 ящика… В каждом ящике находилось по 3,5 пуда (57,4 кг) золотых монет». А кроме того, «обитый жестью сундук барона, в семь пудов весом»… И все эти сокровища будто бы были захоронены в 160 верстах юго-западнее Хайлара.

Возможно, под именем Пономарева Волков собирался писать роман про Унгерна, замаскированный под беллетризованные мемуары. Вероятно, он рассчитывал на успех этого произведения прежде всего на американском рынке в качестве своеобразного «вестерна» на монгольском материале. Потом все это можно было бы попробовать развернуть в голливудский сценарий, что обогатило бы автора. А для этой цели очень подходили и таинственный клад исчезнувшего золота Азиатской дивизии, и планы похода в далекий, таинственный Тибет (о намерении Унгерна идти туда ходили лишь смутные слухи), и неожиданная встреча с Сипайловым – вполне в рамках законов романного повествования, но маловероятная в реальной жизни. Нужны были не обязательно достоверные, но казавшиеся правдоподобными яркие эпизоды, способные увлечь читателя.

Наиболее ценны мемуары Волкова в той части, где он описывает происходящее в Урге. Здесь он дает, может быть, самые яркие картины зверств унгерновцев и разоблачает миф о рыцарстве барона. Также заслуживают внимания рассуждения Волкова о том, что полководческие способности барона были сильно преувеличены, что подкрепляется анализом проведенных бароном операций. Здесь Волкову, кстати сказать, значительно помог полковник Торновский, сообщивший данные о северном походе.

Вопрос о возможности ввода советских войск в Монголию для борьбы с оказавшимися там белыми отрядами возникал еще задолго до взятия Унгерном Урги. Еще в октябре 1920 года Ленин встретился с монгольскими революционерами и предложил им организоваться «под красным знаменем». Подразумевалось, что организованное таким образом «революционное» монгольское правительство сможет «пригласить» в страну Красную Армии. Взятие Урги Унгерном обеспокоило большевиков и побудило их форсировать усилия по формированию альтернативного монгольского правительства. Уже 1–3 марта 1921 г. в г. Маймачене (переименованном в Алтан-Булак) прошел учредительный съезд Монгольской народной партии и было создано Временное народно-революционное правительство, открыто провозгласившее союз с Советской Россией. Премьер-министром и министром иностранных дел стал Бодо, представитель монгольской интеллигенции (правда, уже на следующий год расстрелянный как враг народа), бывший преподаватиель в школе переводчиков при русском консульстве. Фактическим лидером партии стал командующий Монгольской народной армией Сухэ-Батор (правильнее Сухбаатар) – один из немногочисленных монгольских офицеров, организатор первого марксистского кружка в Урге.

Однако ввод Красной Армии в Монголию последовал не тогда же, а только во второй половине июня, после неудачной попытки вторжения Унгерна в Забайкалье. Дело в том, что Москва заигрывала с китайским правительством, рассчитывая вовлечь его в антиимпериалистическую борьбу. Поэтому ввод советских войск в Монголию желательно было осуществить, с внешней стороны, как некий вынужденный акт в ответ на действия белогвардейцев, чтобы не обидеть центральное китайское правительство, с которым Советы в то время стремились дружить.

В обращении Реввоенсовета 5-й советской армии с вступлением советских войск в Монголию торжественно заявлялось: «…Военные действия на монгольской границе начали не мы, а белогвардейский генерал и бандит барон Унгерн, который в начале июня месяца бросил свои банды на территорию Советской России и дружественной нам Дальневосточной Республики… Красные войска, уничтожая барона Унгерна, вступают в пределы Монголии не врагами монгольского народа, а его друзьями и освободителями… Освобождая Монголию от баронского ига, мы не должны и не будем навязывать ей порядки и государственное устройство, угодные нам. Великое народное собрание всего монгольского народа само установит формы государственного устройства будущей свободной Монголии…» На практике у власти поставили Сухэ-Батора и других вождей Монгольской народно-революционной партии, у которой оказалось немало сторонников и в ближайшем окружении Богдо-гэгэна, например, военный министр Хатан-батор Макчаржав.

Но до этой перемены декораций в Урге оставалось еще пять месяцев. Пока же монгольская столица встречала воинов Азиатской дивизии как своих освободителей. После взятия Урги, по свидетельству Н.Н. Князева, «Унгерн быстро подавил анархию, прекратил грабежи и насилия монголов над мирными китайцами. В первые два дня он неутомимо объезжал город и с присущей ему суровостью развешивал грабителей, захваченных с поличным. Повешены были десятки монголов, которые в сладком упоении грабили и уничтожали богатейший ургинский базар. Той же участи подверглись двое европейцев…

Барон возложил на комендатуру обязанность срочно привести в известность и взять на учет все бесхозное имущество. По беглому подсчету, такого имущества в районе Урги набралось на шесть-семь миллионов серебряных долларов. Самый же город, разделенный на два комендантства – Ургинское и Маймаченское, руками пленных был приведен в 3–4 дня в такой порядок и опрятный вид, какого он еще никогда не знал за все семисотлетнее свое существование.

Первым шагом хозяйственного характера было восстановление подорванной китайцами радиостанции. Но и здесь, верный чувству оригинальности, а может быть, осторожности, он приказал убрать со станции аппаратуру, служащую для отправления радиодепеш. Урга слушала… и молчала».

Дело тут было, однако, не в осторожности или оригинальности. Просто у Семенова после потери Читы радиостанции не было, и Унгерну просто не с кем было связываться по радио. Не посылать же депеши большевикам!

22 февраля 1921 года Богдо-гэгэн был коронован. Он пожаловал Унгерна и его соратников высокими титулами: «Я, Джебцзун-Дамба-Лама, Внешней Монголии, был возведен на трон и моим попечением был установлен самостоятельный строй правления, а затем по тройному соглашению Китая, Монголии и России, Монголия получила автономные права, таким образом, велением Неба Монголия управлялась самостоятельно. Неожиданно, вследствие насилий, неподобающих действий со стороны революционных китайских чиновников, офицеров и солдат, Монголия утратила временно права и подверглась разным стеснениям, но, благодаря молитвам ламы, обладающего Тремя Сокровищами, а равно благочестию народа, объявились знаменитые генералы-военачальники, воодушевленные желанием оказать помощь желтой религии, которые, прибыв, уничтожили коварного врага, взяли под свою охрану Ургу, восстановили порядок и прежнюю государственную власть, почему сии генералы-военачальники, действительно, заслуживают великого почтения и высокой награды.

По высоким заслугам награждаются:

Русский Генерал Барон – титулом потомственного князя Дархан-Хошой Цинн-вана в степени Хана, ему предоставляется право иметь паланкин зеленого цвета, красно-желтую курму, желтые поводья и трехочковое павлинье перо с присвоением звания Дающий Развитие Государству Великий Батор-Генерал Джанджин».

Генерал Резухин был пожалован титулом «потомственного великого князя Цинн-вана и звания Весьма Заслуженный Генерал-Джанджин, а есаул Жигмит Жамболон – таким же княжеским титулом и званием Искренне Старательного Джанджина.

В Урге Унгерн трижды встречался с Богдо-гэгэном-хутухтой (Живым Буддой), но как Живого Бога его точно не воспринимал, а как человека ценил не очень высоко. На допросе в Верхнеудинске барон утверждал, что «хутухта любит выпить, у него еще имеется старое шампанское». За подобное увлечение своих офицеров Унгерн нещадно охаживал ташуром.

Тем временем китайский губернатор Монголии Чэнь И, бежавший из Урги, обратился за помощью к советским представителям для совместной борьбы с Унгерном. Тогда же правительство Монголии обратилось к правительству РСФСР с предложением «установить добрососедские отношения между великим русским и монгольскими народами, тесно соприкасающимися границей на тысячи верст и связанными взаимными торговыми интересами». При этом особо подчеркивалось, что «враждебные Российскому Правительству русские войска не могут мешать дружественным отношениям России и Монголии, тем более что эти войска уходят на запад». Однако Москва ответила, что изгнание с территории Монголии «русских контрреволюционеров» является непременным условием начала каких-либо переговоров с Ургой, причем «если монголы сами не удалят белогвардейцев, мы предпримем военные меры к полному уничтожению этих банд».

Разумеется, самостоятельно справиться с дивизией Унгерна хутухта не мог, но и пускать Красную Армию на монгольскую территорию не хотел. Его больше всего устроил вариант, если бы Унгерн со своим войском ушел воевать в Китай.

После занятия Урги на территории Монголии оставались еще более 10 тыс. китайских солдат. С точки зрения законов военного искусства, Унгерну следовало как можно скорее начать преследовать отступавшую на север деморализованную группировку китайских войск. Вместо этого Унгерн задержался в Урге вплоть до конца февраля. Сначала он отдал город на разграбление Азиатской дивизии, затем жестокими мерами прекратил грабежи, в которых активно участвовало и местное монгольское население. Барон также занялся обустройством города и местной монгольской власти. В частности, по распоряжению Унгерна в Урге была проведена уборка мусора, который в городе не убирался едва ли не со времен Чингисхана. Затем Унгерн присутствовал на коронации Богдо-гэгэна и только потом отправился в поход с главными силами дивизии. Но не на север, а на юг, против трехтысячного китайского гарнизона в Чойрине. Там находились большие интендантские склады, которые и прельстили барона. Правда, Торновский утверждает, что Унгерн будто бы получил сведения, что к Чойрыну через пустыню Гоби идут крупные китайские подкрепления, но эти сведения были явной фантастикой: зимний переход через Гоби для такой плохо организованной армии, как китайская, был равносилен самоубийству. Опасения же, что китайцы уйдут в Китай и увезут с собой все вооружение, были неосновательны. Во-первых, гарнизон Чойрина никуда отступать не собирался и при приближении отряда Унгерна принял оборонительное положение. Во-вторых, даже если бы китайцы решились бежать, они бы все равно не смогли захватить с собой или уничтожить громадные чойринские запасы. Кстати, по мнению Торновского, успех Унгерна под Чойрином в немалой степени произошел из-за одного обстоятельства: «Такой блестящий бой, как под Чойрыном удался благодаря местности и сверхлихости артиллеристов, сумевших втащить пушку на отвесную сопку, а иначе атакой в лоб крутых гор с уступами он уложил бы отряд».

Тем временем китайские войска, отступившие к кяхтинскому Маймачену, рассчитывали, что правительство Дальневосточной Республики пропустит их через свою территорию в Маньчжурию. Однако через границу пропустили только Чэнь И и других генералов с немногочисленной свитой. Оставшиеся около 6 тыс. китайских солдат и офицеров (многие погибли по дороге, не выдержав тягот монгольской зимы), лишенные командования, испытывали острый недостаток продовольствия и находились в состоянии разложения. Тем не менее они попытались прорваться на Калган, чтобы спастись, а для этого надо было пройти вблизи Урги. Под удар попал небольшой отряд Резухина, оставленный к северу от Урги. В этом бою был ранен полковник Торновский. Успех боя с главными силами китайцев 20–21 марта на Улясутайском тракте был обеспечен прежде всего стойкостью Резухина и его отряда, насчитывавшего лишь три с небольшим сотни бойцов.

5—6 тыс. китайцев были окружены примерно 1 тыс. казаков и монгольских всадников. 4 тыс. китайцев сдались в плен, а более тысячи человек прорвались на том участке, где стояли монголы, и попытались уйти в Китай. 10 апреля Унгерн писал Найден-гуну, что монгольские сотни китайцев просто «прозевали». Но барон не растерялся и направил в погоню забайкальских казаков и тибетскую сотню. Практически все беглецы – более тысячи человек – были уничтожены, причем унгерновцы, экономя патроны, основную массу врагов порубали шашками. Советская разведка оценивала потери Унгерна в том бою примерно в 100 монголов и в 30 русских и бурят (не очень понятно, в какую группу включены тибетцы), но эти данные выглядят преувеличенными. Ведь большинство китайцев сдались без боя, а дезорганизованные пешие беглецы, у которых почти не было патронов и которые жестоко страдали от холода, вряд ли могли оказать унгерновцам столь серьезное сопротивление. Всего Унгерн захватил у китайцев почти 20 тыс. винтовок и мог щедро поделиться трофеями с формирующейся монгольской армией. В плен были взяты более четырех тысяч китайцев, из которых 600 человек барон взял к себе на службу, а остальных отпустил в Китай, снабдив продовольствием. Погибли 1,5–2 тыс. китайцев, в основном те, которые нарушили соглашение с Унгерном о капитуляции и пытались уйти с оружием в Китай. Их настигли чахары и всех порубили.

Позднее место этой бойни в районе реки Толы посетил Ф. Оссендовский, который вспоминал: «Мы очутились на поле битвы, где разыгралось третье крупное сражение за независимость Монголии. Здесь войска барона Унгерна сошлись в поединке с шестью тысячами китайцев, пришедших из Кяхты на помощь своим соотечественникам в Урге. Последние потерпели сокрушительное поражение, четыре тысячи из них попали в плен. Однако ночью пленники попытались бежать. Барон Унгерн послал вдогонку части прибайкальских казаков и тибетцев (а также чахар. – Б. С.); то, что мы увидели на этом поле брани, было делом их рук. Около пятнадцати сотен трупов остались непогребенными и еще столько же, согласно свидетельству сопровождавших меня и тоже участвовавших в битве казаков, успели предать земле. Тела убитых были исполосованы саблями, на земле повсюду валялось военное снаряжение. Пастухи-монголы отошли подальше от этого зловещего ристалища, а на их место пришли волки, которых мы видели на всем пути – то притаившихся за скалой, то укрывшихся в канаве. В борьбу за добычу с ними вступали стаи одичавших собак».

Стоит заметить, что перед тем, как двинуться к Урге, китайские войска истребили почти все русской население кяхтинского Маймачена, насчитывавшее около 300 человек. На западе Монголии, в Улясутае, за этот же период были убиты китайцами около 100 русских колонистов.

Семенов полагал, что для руководства самостоятельным походом в Монголию Унгерн не вполне подходит. В мемуарах атаман писал: «В самом начале движения барон Унгерн имел успех и быстро занял столицу Северной Монголии – Ургу. Однако с занятием Урги и установлением непосредственной связи с правительством Хутухты начались недоразумения между монголами и бароном, вызванные диктаторскими тенденциями последнего. Такое явление вполне могло иметь место, так как прибывший в мае 1921 года из Урги князь Цэвэн жаловался мне, что барон Унгерн совершенно не желает придерживаться вековых традиций монгольского правящего класса, игнорируя их со свойственной ему прямолинейностью. С этим надо было серьезно считаться, но особой угрозы факт этот пока не представлял, так как Азиатский корпус фактически был предназначен к роли авангарда моего движения, ибо вслед за ним должен был выступить я с остальными кадровыми частями Дальневосточной армии.

Красная Москва забила тревогу. Подготовляя движение в Азию для революционизации ее путем овладения Монголией и Синьцзяном, красные должны были приложить все старания к полной ликвидации частей барона Унгерна, и потому ими были приняты в этом направлении все меры подкупа и провокации, помимо отправки навстречу барону крупных частей Красной Армии. Движение барона Унгерна не встретило сочувствия также со стороны политических представителей иностранных держав в Китае, Монголии и Синьцзяне, которые не понимали агрессивных планов Коминтерна в отношении материка Азии и рассматривали поход барона Унгерна с точки зрения чистой авантюры…

Конечно, если бы я предполагал, что мне с кадровыми частями 1-го корпуса не удастся последовать в Монголию немедленно вслед за Азиатским корпусом, я учел бы особенности барона Унгерна, прямолинейность и непосредственность которого затрудняли установление надлежащих взаимоотношений с монгольскими вождями. Может быть, пришлось бы выбрать другое лицо для возглавления экспедиции, но, считая корпус Унгерна лишь авангардом своих сил, я не придавал особого значения этим качествам, рассчитывая, что руководство экспедицией и сношения с монголами будут находиться в моих руках и что я сумею надлежащим образом оказывать влияние на Романа Федоровича. Теперь же, с изменением плана, приходилось ограничиться лишь письменными указаниями ему, и я весьма опасался, что всего этого могло оказаться недостаточным. Поэтому я командировал несколько своих офицеров к барону и сам предполагал вернуться к проведению в жизнь своего плана так скоро, как только обстоятельства это позволят. Я был уверен в том, что нам не придется долго задержаться в Приморье, ибо политика Японии в то время была уже ясна и можно было с уверенностью предполагать, что она выведет свои войска из пределов российской восточной окраины прежде, чем нам удастся закрепить свое положение в Приморском крае».

Что ж, Григорий Михайлович, пусть задним числом, но признал, что для сложной дипломатической игры в Монголии, для налаживания отношений с Богдо-гэгэном и монгольскими князьями и ламами Роман Федорович, который запросто мог огреть князя ташуром, не слишком-то годился. Только вот заменить его на посту начальника Азиатской дивизии фактически было некем. Дивизия в тот момент была предана барону, и его смена на посту начальника дивизии наверняка привела бы к разложению дивизии и массовому дезертирству. Подчинить же барона кому-нибудь, назначив отдельного начальника всей монгольской экспедиции, тоже было нереально: Унгерн подчиняться не привык.

После взятия Урги Унгерн говорил монгольским князьям: «Моя цель – восстановление трех монархий: русской, монгольской и маньчжурской. Пока что я изгнал китайцев, незаконно захвативших Ургу. Теперь надо восстановить автономное правительство Монголии. Необходимо выбрать счастливый день для восшествия на трон, пригласить Богдо-хана с его супругой в Ургу и вновь организовать пять министерств».

Вместе с тем барон понимал, что отнюдь не является желанным гостем в Монголии, руководство которой вынуждено было оглядываться на большевиков. Поэтому Унгерн пытался завязать связи с Чжан Цзо Лином и его генералами. Это было необходимо, чтобы попытаться реализовать вторую часть плана – с помощью войск китайских генералов-монархистов попытаться реставрировать династию Цин.

Еще 16 февраля 1921 года Унгерн писал подчиненному Чжан Цзо Лина, генералу Чжан Кунь Ю, военному губернатору провинции Хейлуцзян: «Когда я от Вас уехал, то сначала воевал против большевиков, где впервые встретился с двумя сотнями войск генерала Чу Лицзяна, соединившимися с большевиками и действовавшими против меня. По перехваченной у них переписке видно было, что в случае прохода моего на Кяхту через Яблоновый хребет, все войска генерала Чу Лицзяна должны действовать против меня, о чем в свое время были посланы донесения атаману Семенову.

Из этого Ваше Превосходительство ясно усмотрите, что я вынужден был, дабы избежать двух противников, двинуться на Ургу. Конечно, я сделал это без ведома и разрешения атамана Семенова. После нескольких неудач я взял Ургу, причем взял 12 орудий, 14 пулеметов и забрал богатые склады боевых припасов. Войска генерала Го Сунлина отступили на Кяхту и соединились с большевиками.

Зная меня, Вы, конечно, отлично понимаете, что против китайцев я никогда стал бы воевать, что же касается монгол, почувствовавших свободу, то мною приняты все должные меры для уничтожения их попыток отделиться от Китая.

Произведенные большевиками в Ачитуванском хошуне и городке Ургон грабежи и убийства 200 мирных китайцев, якобы моими солдатами – совершенная неправда. Этот отряд, состоявший из бурят-большевиков, был разбит. Начальники Галипов и Батуев попали в плен и расстреляны, а остатки ушли, часть на север за Байкал, а часть на юг в Узумчин.

Как Вам известно, мое желание разъединить войско Го Сунлина с большевиками мне не удалось, удастся ли теперь в соединении с мобилизованными монголами их разбить, знает одно Небо. Но знаю и никогда не забуду, что в трудные минуты 1918, 1919 и 1920 годов Ваше Превосходительство меня не оставили, смею думать, что и в настоящем 1921 году Вы меня не бросите.

Вспоминая Ваши всегда любезные приглашения и наши беседы о европейцах, я хочу только напомнить Вашему Превосходительству мое всегдашнее убеждение, что ожидать света и спасения можно только с Востока, а не от европейцев, испорченных в самом корне даже до молодого поколения, до молодых девиц включительно…

Не могу не думать с глубоким сожалением о том, что многие китайцы могут винить меня в пролитии китайской крови, но я полагаю, что честный воин обязан уничтожать революционеров, к какой бы нации они ни принадлежали, ибо они не что иное, как нечистые духи в человеческом облике, заставляющие первым делом уничтожать царей, а потом идти брата на брата, сына на отца, внося в жизнь человеческую одно зло.

Сейчас все мои стремления направлены на север, куда я пойду, чтобы скорее выбраться в пределы России. В Халхе мною приняты строгие меры для прекращения грабежей китайских купцов, а главные купцы-жиды уничтожены, от чего может только выиграть торговля Китая».

Кстати сказать, генерал Го Сун Лин, чьи солдаты прославились особо жестокими грабежами и насилиями над русским населением Урги и Кяхтинского Маймачена, благополучно выбрался из Монголии и служил позднее у маршала Чжан Цзо Лина, но поднял восстание против него и был казнен после его подавления.

2 марта 1921 года Унгерн опять писал Чжан Кунь Ю: «Войска Гау Су-линя и Чу Лиджяна ушли сначала на север, к красным, но, по-видимому, с ними не сошлись. Произошли какие-то недоразумения из-за грабежей, и теперь они повернули к западу. По-видимому, они пойдут на Улясутай, а затем на юг, в Синьцзян. В Урге образовалось Монгольское правительство, которое несомненно признает суверенитет Китая.

Из газет мне известно, что в Калгане беспорядки, но, к сожалению, не имею пока никаких подробных сведений оттуда. Во Внутренней Монголии, Синьцзяне и Алтайском округе, по-видимому, также начались беспорядки.

Надо использовать эти беспорядки, не теряя времени, направив их военное выступление не к бесцельной борьбе с китайскими войсками, а к восстановлению маньчжурского хана. В нем они видят великого и беспристрастного судью, защитника и покровителя всех народов Срединного Царства.

Необходимо действовать под общим руководством главы всего дела. Пока его нет, ничего не выйдет. Необходим вождь. Вождями могут быть только популярные лица, каковым в настоящее время является высокий Чжан Цзо Лин. Дать толчок к признанию народами этого вождя не представляет особой трудности. Я, к сожалению, в настоящее время без хозяина. Семенов меня бросил, но у меня есть деньги и оружие. Вашему Превосходительству известна моя ненависть к революционерам, где бы они ни были, и потому понятна моя готовность помогать работе по восстановлению монархии под общим руководством вождя, генерала Чжан Цзо Лина.

Сейчас думать о восстановлении царей в Европе немыслимо из-за испорченности европейской науки и, вследствие этого, народов, обезумевших под идеями социализма. Пока возможно только начать восстановление Срединного Царства и народов, соприкасающихся с ним до Каспийского моря, и тогда только начать восстановление Российской монархии, если народ к тому времени образумится, а если нет, надо и его покорить.

Лично мне ничего не надо. Я рад умереть за восстановление монархии хотя бы и не своего государства, а другого. Я позволяю себе писать все это Вашему Превосходительству так откровенно и прямо, так как глубоко верю Вам и знаю, что Вы всем сердцем сочувствуете мне, искренне преданы нашему общему делу, а с Вашим большим просвещенным умом виднее возможность скорого осуществления великих монархических начал, ведущих народы к спасению и благу.

Еще раз имею смелость повторить, что я предлагаю свое подчинение высокому и почитаемому Чжан Цзо Лину.

Взяв в Урге склад и оружие, прошу Ваше Превосходительство принять все мои запасы и интендантство в Хайларе себе и расходовать их по Вашему усмотрению.

Жду обнадеживающих известий от Вас, свидетельствую Вашему Превосходительству мою преданность и искренне желаю успеха.

Начальник Азиатской Конной Дивизии Генерал-Майор Унгерн.

P. S. Прошу Вас не верить полковнику Лауренсу. Он хотя и ранен, но бежал. Верьте сотникам Малецкому, Еремееву и Никитину из Маньчжурии».

Легко убедиться, что Унгерн представлял своему родственнику два варианта своих действий: либо поход на север, против Советской России, которому китайцы, во всяком случае, не должны мешать, либо, если на то будет воля Чжан Цзо Лина, совместные с ним и его подчиненными действия в Китае, направленные на восстановление династии Цин. Если второй вариант не удастся, первый должен был успокоить Чжан Кунь Ю и Чжан Цзо Лина. Я, Унгерн, дескать, задерживаться в Монголии надолго все равно не намерен. Поэтому, если идея реставрации китайских генералов сейчас не привлекает, то и посылать войска против него, Унгерна, не стоит.

Тут пришло письмо Унгерну от его представителя в Маньчжурии есаула Андрея Погодаева. Он, в частности, сообщал: «…Китайцы страшно обеспокоены вашими успехами. Пекин дал распоряжение немедленно двинуть войска на Ургу и два генерала, как Цзао Куня, так и Чжун Сунна. Несмотря на то, что Пекин уже уговаривался с красными о взаимных действиях против Вас, Чжан Цзолинь заявил, что в дела Монголии просит никого не вмешиваться и отверг всякие предложения красных и Пекина…

В Маньчжурии большевики продают не только двуколки, ружья, патроны, пулеметы, но даже можно купить трехдюймовые пушки, продают это все те из большевиков, которые уже покончили или кончают с красными, и выбираются от них. Если у Вас есть нужда в чем-либо из оружия или патрон, присылайте деньги, я буду Вам постепенно отправлять. Также сообщите, нужны ли люди, какой состав – офицерский или казачий, или оба вместе.

Относительно дел атамана твердо сказать не могу. Я около месяца ничего не получал… В Забайкалье, несмотря на создавшееся Учредительное собрание, царит террор, а после объявления мобилизации вся молодежь бежит в Монголию, старики же записываются в добровольцы в коммунистические полки, чтобы иметь винтовку в руках и вовремя постоять за себя, так как их совершенно раздели и обобрали товарищи коммунисты. Кстати, сегодня пришло известие, что от Тюмени, Акмолинска, Томска и по всему Уралу идут крестьянские восстания и Чита в большой тревоге. Злобой дня у нас – это борьба двух партий: Чжан Цзоиня и противников, первый не соглашается на открытие границы (между Китаем и Монголией. – Б. С.), второй настаивает; чем кончится, пока неизвестно… У меня здесь нет ни копья, и поддержать никого не могу, так как в данный момент еле перебиваюсь сам».

Таким образом, Унгерн понял, что максимум, на что можно надеяться, – это на то, что войска Чжан Цзо Лина не будут сражаться против Азиатской дивизии. Ни о каком совместном походе против республиканского правительства в Пекине и речи быть не могло. А идти в одиночку, без поддержки китайских генералов, восстанавливать маньчжурского императора на троне в Пекине было бы форменным безумием. Горстка бойцов Азиатской дивизии и монголов потонула бы в море враждебного китайского населения и войск. Это даже Унгерн понимал. Зато из письма Погодаева барон, по всей вероятности, вынес преувеличенное представление как о возможности снабжения оружием и боеприпасами из Маньчжурии, так и о степени размаха крестьянских восстаний в Восточной части России. На самом деле проблема была не столько в средствах на закупку вооружений и в его реальном предложении на маньчжурском рынке, сколько в реальной возможности агентов Унгерна создать разветвленную закупочную сеть и организовать доставку оружия и боеприпасов в Монголию. В итоге Погодаев сумел отправить Унгерну только три пулемета и немного патронов. Азиатской дивизии особенно нужны были патроны и снаряды. Положение усугублялось тем, что на вооружении дивизии состояли винтовки разных систем, требовавшие различных патронов. Атаману Амурского казачьего войска генерал-майору И. Шемелину, находящемуся в Хайларе, Унгерн писал: «Покупай трехлинейные патроны (японских не надо), капсулы, пустые гильзы и пороху, а также вещества для производства пороха здесь». Он также нуждался в опытных офицерах, особенно инженерах и артиллеристах. Сотнику Еремееву он писал, чтобы тот незамедлительно направил в Ургу инженера-электротехника, который знает способ изготовления пуль из стекла, и просил пороха и патронов.

А 10 апреля 1921 года Унгерн сообщал Найден-вану: «Ваше Сиятельство, на днях высылаю Вам ружья: 150 русских, 50 китайских, 200 японских и 100 бердан, русских патрон ни одного, по 150 на винтовку китайскую, по 200 на японскую, по 200 на бердану, русские патроны завоюйте сами; кроме того, посылаю два пулемета по 1200 патрон и один пулемет Шоша. Надеюсь, что далее сами сумеете приобрести войною гораздо более». 27 апреля Унгерн направил Найден-вану орудие образца 1877 года вместе со снарядами и с прислугой из монголов-халхасцев, а также пулемет Шоша с 600 патронами и автомобиль вместе с запчастями к уже имевшемуся у Найден-вана автомобилю.

Что же касается антисоветских восстаний, то об их масштабе и степени влияния на политическую ситуацию барон имел явно преувеличенное представление. К тому времени, когда он отправился в поход на север, крупнейшее из крестьянских восстаний, Тамбовское, больше всего беспокоившее большевистское руководство, уже было в основном подавлено. Стихийный и разрозненный характер восстаний также был на руку Советской власти. К тому же ко времени вторжения Азиатской дивизии в РСФСР там уже была отменена продразверстка и началась новая экономическая политика, значительно приглушившая крестьянское недовольство. В результате массовой поддержки Унгерн не получил, а для того, чтобы пробиться в те казачьи районы, где можно было рассчитывать на симпатии значительной части населения к нему и к Семенову, у барона не было ни сил, ни средств. Да и в тех поселках и станицах, которые унгерновцам удавалось на время занять, казаки неохотно вступали в Азиатскую дивизию. Добровольцев почти не было. Казаки понимали: барон уйдет, вернутся красные и наверняка репрессируют семьи тех, кто ушел к Унгерну. Да и не годился барон на роль вождя большого казацко-крестьянского восстания.

Унгерн посылал письма князьям Внутренней Монголии и Синьцзяна и духовному лидеру Внутренней Монголии Югоцзур-хутухте, пытаясь прощупать их позиции по поводу возможности возрождения Срединного Царства. Последнему он, в частности, сообщал: «В данное время, взяв в Урге значительное количество орудий, винтовок и боевых припасов, и с мобилизованными халхасцами я имею твердую надежду с Божьей помощью окончательно разбить отступившие на север революционные китайские войска, соединившиеся с русскими красными. В то время, пока мы заняты уничтожением этих войск, я думаю, что Ваше необходимое содействие должно выразиться во что бы то ни стало, не теряя времени: во-первых войти в сношение с главою монархистов Шэн Юнеем в Тянцзине или с его заместителем, во-вторых, войти в сношение с Ару-Харчийн-Ваном и Найман-ваном как с самыми надежными и влиятельными князьями для поднятия восстания во Внутренней Монголии в пользу маньчжурского хана, и, в-третьих, теперь же установить связь с главарями магометан как с наиболее преданными монархистами, тем более, что князь Шэн Юнь пока действовал нерешительно и вяло.

Ввиду изгнания китайских революционеров из Тибета, Урги, восстановления Богдо в ханских правах и принимая во внимание, что большинство цзянцзюней Северного Китая и Маньчжурии – монархисты, я считаю, что магометане никогда не отстанут и успех в деле установления законного наследника Серединного государства при общем дружном усилии обеспечен». Он призывал Югоцзур-хутухту поднять восстание монголов Внутренней Монголии против Китая, предупреждая при этом: «…Теперь китайские войска уже не те, которые были лет 10 тому назад и умеют сражаться, а многие начальники умеют и хорошо управлять войсками в бою». Эта характеристика китайской армии представляется преувеличенной, призванной оттенить полководческий гений самого Унгерна, разгромившего китайцев под Ургой. Барон также сетовал: «Добывать средства трудно. Думать, что кто-нибудь их предоставит – красивый сон. Никакое государство в действительности не даст. Добывать надо самим. Надо агитировать среди народов и теперь же указывать на то, что только при хане, при старых законах жилось хорошо, что богатеть мирно можно только в благоустроенном государстве, что право на существование имеет только тот, кто проливает кровь свою за родину, за государство или отдает борьбе свое достояние, своих коней, свои стада. Богатые должны помнить, что их дальнейшее благосостояние зависит от помощи, которую они окажут теперь в борьбе с революционерами. Как на один из побочных источников, я могу лишь указать на прикочевавших к Вам бурят Душиангинского аймака, то есть русских революционеров. От них надо брать скот, деньги и все имущество, а их уничтожить. Это самим Провидением посланный дар.

Оружие с Божьей помощью надеюсь достать около Кяхты: там есть патронный завод, а все поселки вокруг вооружены и сдадут охотно оружие, так как не хотят сражаться. Не откажите сообщить мне относительно вооружения; по моим сведениям, имеются во Внутренней Монголии не более 10–15 тысяч винтовок…

Из высказанных мною соображений достаточно ясно видно, что с востока нам нечего опасаться, ибо там китайские генералы-монархисты, которые, если и вынуждены будут действовать против нас, то, во всяком случае, будут действовать медленно и нерешительно. На Западе – Ли Чжанкуй, тоже известный монархист, с которым я уже пытаюсь войти в переговоры. На севере мои войска. Таким образом, для революционных войск получается треугольник, а это большая угроза для них и представляет общую опасность для их положения.

Еще раз настаиваю и усердно прошу Вас возможно быстрее войти в связь с монархистами. Тогда, даже при исполнении хотя бы половины высказанных мною Вам соображений, и принимая во внимание денежное состояние Китая, должно твердо рассчитывать на успех. Дело большое. Временные неудачи всегда возможны, поэтому, когда Вы соберете у себя достаточное количество войск, я мог бы в случае неудачи, отступить с остатками халхасцев (монголов Внешней Монголии. – Б. С.) к Вам, где оправился бы и, соединившись с Вами, стал продолжать начатое святое дело под Вашим руководством».

Однако Югоцзур-хутухта соединяться с Унгерном не торопился, очевидно, не веря в успех. Он ответил барону благожелательно-дипломатично, но никаких обязательств на себя не взял: «Посланное Вами, милостивейшим и ученым генералом, письмо получил.

Ныне Вами занята Урга, религия восстановлена и расширена, и водворено спокойствие монгольского народа. Узнав о такой великой заслуге и славе, я весьма обрадовался… Ваша слава возвысилась, подобно священной горе Сумбур-ула, и сделанное Вами доброе дело будет светить, подобно солнечному лучу, по всему миру.

По слухам, в данное время во Внутренней Монголии находятся китайские солдаты, почему в этот раз не представляется возможным снестись по известному делу. Если же получится известие об отсутствии там солдат, то я постараюсь, согласно указаний, снестись. Если же прибудет представитель для обсуждения больших государственных дел, то я не замедлю отправить его к Вам. Я, хутухта, молюсь только о ниспослании благополучия Богдо-хану, преследуя цель помочь религии и народу, постоянно молюсь Трем Сокровищам и стараюсь исполнять установленные требы. Однако считаю нужным засвидетельствовать, что я обладаю слабыми способностями и образованием».

Письмо такого же содержания, как и Югоцзур-хутухте, Унгерн направил одному из князей Внутренней Монголии Ару-Харчийн-вану: «Имея в виду изгнание китайских революционеров из Тибета и Урги, восстановление в своих законных ханских правах Богодо и принимая во внимание, что большинство цзяньцзюней Северного Китая и Маньчжурии – монархисты, а также что западные магометане не отстанут в деле восстановления законного наследника в Серединном государстве, нельзя упустить время и следует действовать быстро и решительно.

Нельзя также упустить из вида тяжелое денежное положение Китая, которое не даст ему возможности снарядить и послать большое количество войск. Необходимо, тем не менее, всегда помнить, что совершенное отделение от Китая монгол есть пустая мечта, которая в таком важном деле, как восстановление законного императора, недопустима. Народы Азии издавна составляли Серединное государство, и по обычаю и по всему народы ее ближе всех подходят друг другу. Если бы и являлись опасения, что восстановленные императоры будут держать сторону Китая, как это иногда было в старые времена, то этому всегда есть противовес – союз Тибета, Синьцзяна, Халхи, Внутренней Монголии, Барги, Маньчжурии и Шаньдуна.

То громадное значение, какое имеет восстание во Внутренней Монголии, конечно, ясно Вашему Превосходительству, но не только восстание, но даже пущенный о нем слух может остановить присылку революционных войск в Халху».

Ответа барон, на этот раз, как кажется, вообще не получил.

27 апреля 1921 года Унгерн писал монгольскому князю из Внутренней Монголии Цэндэ-гуну, служившему генералом в китайской армии: «Ярче всех стоит вопрос о красной опасности.

Революционное учение начинает проникать в верный своим традициям Восток. Ваше Сиятельство своим глубоким умом понимает всю опасность этого разрушающего устои человечества учения и сознает, что путь к охранению от этого зла один – восстановление царей. Единственно, кто может сохранить правду, добро, честь и обычаи, так жестоко попираемые нечестивыми людьми – революционерами, это цари. Только они могут охранить религию и возвысить веру на земле. Но люди стали корыстны, наглы, лживы, утратили веру и потеряли истину, и не стало царей. А с ними не стало и счастья, и даже люди, ищущие смерти, не могут найти ее. Но истина верна и непреложна, а правда всегда торжествует; и если начальники будут стремиться к истине ради нее, а не ради каких-либо своих личных интересов, то, действуя, они достигнут полного успеха, и Небо ниспошлет на землю царей. Самое наивысшее воплощение идеи царизма, это соединение божества с человеческой властью, как был Богдыхан в Китае, Богдо-хан в Халхе и в старые времена русские цари. За последние годы оставалось во всем мире условно два царя, это в Англии и в Японии. Теперь Небо как будто смилостивилось над грешными людьми, и вновь возродились цари в Греции, Болгарии и Венгрии, и 3-го февраля 1921 года восстановлен Его Святейшество Богдо-хан. Это последнее событие быстро разнеслось во все концы Срединного Царства и заставило радостно затрепетать сердца всех честных его людей и видеть в нем новое проявление Небесной благодати. Начало в Срединном Царстве сделано, не надо останавливаться на полдороге. Нужно трудиться и, путем объединения автономных Внутренней Монголии, Синьцзяна и Тибета в один крепкий федеративный союз, провести великое святое дело до конца и восстановить Цинскую династию.

По некоторым, хотя еще не вполне проверенным сведениям, я знаю, к тому же стремятся все монголы от Тарбагатайского и Илийского краев до Внутренней Монголии и Барги.

Вас не должно удивлять, что я ратую о деле восстановления царя в Срединном Царстве. По моему мнению, каждый честный воин должен стоять за честь и добро, а носители этой чести – цари. Кроме того, ежели у соседних государств не будет царей, то они будут взаимно подтачивать и приносить вред одно другому.

Я уже обо всем этом писал Югадзыр-хутухте, но Вас, опытного и выдающегося дипломата, прошу снестись с Большой Узумчей и внутренними монголами, дав понять им, что теперь нельзя упускать время, а пришла пора действовать, и действовать решительно, ибо начало положено, Богдо-хан восстановлен и надо присоединяться. Я был бы чрезвычайно счастлив, если бы Вы приехали и взяли на себя дипломатическую сторону всего этого дела. Тогда я заранее предчувствую успех.

Китай идет на уступки, ибо он поставлен в такое положение внутренними смутами и затруднениями в деньгах. Нельзя упустить время, так как второго такого случая не будет. Я знаю, что Вы помогаете в этом деле не из-за честолюбия, что такое чувство не может Вами руководить, что Вы – монархист. Я знаю, что Вы стоите и будете стоять за вечную правду, добро и благо людям, и верю, что само Небо с высоты смотрит на Вас, ждет от Вас борьбы за честь и святую религию, дабы ниспослать на Вас и Ваше потомство свои неисчислимые благодеяния на вечные времена».

Письма Унгерна китайским генералам и монгольским и синьцзянским князьям и ламам, по большей части оставшиеся безответными, демонстрируют нам его геополитическую картину мира. Идея фикс барона – это Срединная империя, которая призвана, как при Чингисхане, стать центром мироздания. Вокруг нее должны будут вращаться орбиты других народов, в том числе европейских, а все народы и их руководители, которым предстоит войти в состав Срединного Царства, должны быть счастливы оттого, что барон предлагает им принять участие в священном деле восстановления на троне династии Цин. И, наверное, Роман Федорович был искренне удивлен, когда убедился, что князья и генералы не проявляют никакого энтузиазма по этому поводу.

Не было большого энтузиазма по поводу Азиатской дивизии и в русской колонии в Монголии. Барону удалось мобилизовать в дивизию около 1000 русских, в том числе в Урге – 110 офицеров. Однако большинство из призванных шли в дивизию не потому, что горели желанием воевать с большевиками или с китайцами, а лишь потому, что опасались репрессий в случае уклонения от призыва. Большинство офицеров-беженцев были из числа сторонников Колчака, а не Семенова, и служить под командой Унгерна им совсем не улыбалось. Тем более что многих русских жителей Урги напугал еврейский погром, вылившийся в поголовное истребление евреев. Кажется, это был единственный случай в истории Гражданской войны в России, когда погром, да еще с поголовным истреблением евреев, происходил не просто при попустительстве, но по прямому приказу одного из генералов белой армии.

В Урге Унгерном среди прочих был расстрелян полковник А.Д. Хитрово, бывший императорский комиссар. Поводом к расправе послужило то, что он помог уехать из Монголии бывшему командиру красного интернационалистского отряда в Троицкосавске австрийскому военнопленному Карлу Шуллеру. Б.Н. Волков вспоминал: «Вскоре после захвата Унгерном Урги, полковник посетил меня. В разговоре он сказал о том, что положение его исключительно опасно: унгерновцы его обвиняли… «в китайском и немецком шпионаже», – под последним понималась помощь Карлу Шуллеру бежать от Семенова, прямого начальника барона Унгерна. Об этой помощи, я думаю, полковник Хитрово проговорился сам. Он был пожилым человеком, с седой бородкой «империал». И, по словам унгерновцев, умер «спокойно, героем». Зарубили его, увезя ночью в долину Улятовки, унгерновские казаки. Я ничем не мог помочь полковнику, так как находился не в лучшем, чем он, положении».

Многочисленные аресты и казни русских в Урге, осуществлявшихся начальником контрразведки дивизии полковником Сипайловым по приказанию Унгерна, я здесь подробно описывать не буду. О них много рассказано в многочисленных мемуарах, в том числе и в публикуемых в приложении к данной книге «Записках Б.Н. Волкова. Скажу только, что все мемуаристы сходятся в одном: повышенный шанс подвергнуться репрессиям был у людей состоятельных, обладавших значительными денежными и материальными средствами, которые могли пригодиться в казне дивизии. Таких людей в первую очередь обвиняли в саботаже или в симпатиях к большевикам, а также… в спекуляции, стремлении продать унгерновскому интендантству товары по «завышенным» ценам. Кстати, точно так же работали и большевистские ЧК. Для обвинения в большевизме достаточно было найти у несчастного мандат какого-нибудь советского учреждения. А ведь многие беженцы выбирались в Ургу, за взятки получая командировки в Монголию или на российско-монгольскую границу от различных советских учреждений. Жена полковника М.Г. Торновского, например, вообще прибыла в Ургу по мандату от… иркутской ЧК. К счастью, Михаил Георгиевич этот мандат сразу же уничтожил – от греха подальше. Но некоторые на всякий случай их хранили, не будучи уверенными, что им еще не придется иметь дело с Советской властью. И жестоко за это поплатились.

Волков приводит замечательный эпизод с замученным в ургинском комендантстве купцом Носковым, представителем в Монголии английской фирмы Бидермана: «Носков, бывший фельдфебель Николаевского времени, чуть ли не член союза истинно русских людей, типичный, кряжистый представитель русского кулачества, выжимавший каждую копейку. Монголы называют его «орус черт» – русский черт, и в телефонной книжке Урги значилось «орус-черт», так называемый Носков. Нет уголка в Монголии, где бы его не знали. На восходе солнца его коренастую фигуру можно было ежедневно видеть на монгольском базаре. Он мечется и скупает все, что можно купить за бесценок у монгола. Все было использовано, чтобы придраться к Носкову. К нему поставили шпиона на квартиру, который проделывал всевозможные гнусности. Безрезультатно. Штаб попросил дать взаймы десять тысяч долларов, – он выдал их, и т. д. Наконец, неожиданно Носкова прорвало: он отказался продать интендантству кожу по назначенной цене. Ему предъявили обвинение «в спекуляции и укрывательстве комиссара» – служащего той же фирмы. Многолетнее пребывание этого служащего в Монголии прошло на глазах сотни свидетелей. Никогда не был он комиссаром – вся вина его заключалась в том, что он осмелился просить Торгово-Промышленный Союз похлопотать за арестованного Носкова. У Носкова было отобрано около двух тысяч долларов и все вещи из его квартиры были вывезены. У семилетнего сына его была отнята копилка, в которую мальчик собирал двугривенные. В тот же день к гражданской жене Носкова явился помощник Сипайлова Панков и от имени Сипайлова предложил внести пятьдесят тысяч долларов выкупа, в противном случае будет приступлено к пыткам.

На складах фирмы Бидерман находились всевозможные товары (особенно пушнина), свыше чем на миллион долларов, но наличных денег не было. Жена Носкова не знала, где они спрятаны. Восемь дней пытали Носкова, вскоре он превратился, по заявлению палачей, в «мешок с костями». Его жгли раскаленным железом, пороли, подвешивали за пальцы к потолку, пороли… Сидевшие вместе с ним в подвале рассказывали, что через несколько дней на спине несчастного была каша, – от шеи до пят мясо болталось кусками. После пыток приносили его в бессознательном состоянии, раскачивали за ноги и руки и бросали на дно подвала, в котором были неубранные трупы замученных ранее людей. Вскоре мухи положили личинки в изрубленное мясо несчастного, завелись личинки-черви. Вся спина шевелилась. На восьмой день Носков сошел с ума. Но даже в сумасшествии не сказал, где спрятаны деньги. После смерти Носкова стали распродавать по дешевке пушнину фирмы Бидерман. Шкурку тарбагана продавали за 23 цента. Оставшиеся дома Носкова (добрый десяток) ликвидировались Сипайловым, были «проданы» местным коммерсантам, причем отказаться от покупки означало попасть в подвал комендантства. Говорят, что когда Сипайлов донес барону о своей неудаче с Носковым, барон закричал: «Вешай себе дома на шею. У тебя пятнадцать тысяч отчисления (третья часть, полагавшаяся нашедшему преступника), внеси их, а дома забирай». Тело Носкова было выброшено в мусорную кучу, причем жене, на просьбу о похоронах, было отвечено Сипайловым: «Если хочешь валяться рядом – бери».

Здесь замечательнее всего диалог Унгерна с Сипайловым. Так пахан обыкновенно разговаривает со своей проштрафившейся шестеркой, которой теперь приходится отвечать «по понятиям». Чувствуется, что взаимоотношения между чинами Азиатской дивизии и ее начальником были сродни тем, что существуют в воровской шайке между рядовыми уголовниками и главарем. Недаром тот же Волков подметил, что за Унгерном «идут или уголовные преступники типа Сипайлова, Бурдуковского, Хоботова, которым ни при одном правительстве нельзя ждать пощады, или опустившиеся безвольные субъекты, типа полковника Лихачева, которых пугает, с одной стороны, кровавая расправа в случае неудачной попытки к побегу, – с другой стороны – сотни верст степи, 40-градусный мороз, с риском не встретить ни одной юрты, ибо кочевники забираются зимой в такие пади, куда и ворон костей не заносит».

Еще один характерный пример – судьба фабриканта, старика Гордеева, в короткий срок наладившего работу в Урге кожевенной фабрики, обеспечившей Азиатскую дивизию сапогами и кожаным обмундированием. После того как производство наладилось, Гордеева обвинили в «сокрытии» 2500 долларов и повесили прямо на воротах фабрики!

Замечу, что примерно так же позднее большевики поступали с иностранными концессионерами, пытавшимися пожать плоды нэпа. Концессионеры завозили новое оборудование, налаживали производство, а когда наступало время получать прибыли, то концессию власти расторгали, придравшись к несоблюдению условий. Правда, концессионеров все-таки не казнили, хотя порой и арестовывали.

Многие из беженцев еще в Урге обратили внимание, что у большевиков и Унгерна много общего: нелюбовь к богатым, презрение к собственности, ставка на террор. И это притом, что большевиков барон считал своими главными врагами, и они платили ему той же монетой.

И.И. Серебренников, бывший колчаковский министр, в своей книге «Гражданская война в России: Великий отход» дал развернутую характеристику Унгерну и его деятельности в Монголии: «Один из начальников штаба барона Унгерна (речь может идти об Ивановском или Войцеховиче. – Б. С.) рассказывает о нем:

«Бог его знает, когда он отдыхает и спит. Днем-то за разными делами, то ездит по мастерским, то следит за учением и муштровкой казаков. А ночью объезжает все караулы, норовя приехать невзначай, в самые захолустные и дальние. А то вдруг среди ночи требует доклада по делам, какие и в ум не придут. Вот тут и разворачивайся, как знаешь! Ведь он шалый, и в «раже» теряет голову, ничего не разбирает…»

Окружающие барона имели все основания считать его не совсем нормальным человеком. Его любовь к одиночеству, скрытность, молчаливость, некоторые странности… внезапные вспышки безрассудного гнева говорили о неуравновешенности его натуры. В нем текла кровь его далеких предков – рыцарей-крестоносцев, жила вера в сверхъестественное, потустороннее; он как бы принадлежал минувшим векам; был суеверен, всегда совещался с ламами, ворожеями и гадателями, которые даже сопутствовали ему в его походах во время Гражданской войны. В дружеских беседах он нередко упоминал о своих предках пиратах.

Барон был своеобразным романтиком, жил во власти каких-то отвлеченных идей. Фантастической мечтой его было восстановление павших монархий мира: он хотел вернуть Ургинскому Богдо-Гегену его царственный трон в Монголии, восстановить династию Цин в Китае, Романовых – в России, Гогенцоллернов – в Германии. В этом смысле он безнадежно плыл против течения. Выступи он на много лет позже – он, вероятно, имел бы больше шансов на осуществление своей политической программы.

Унгерн был злейшим врагом коммунистов и социалистов и считал, что Запад – Европа – одержим безумием революции и нравственно глубоко падает, растлеваясь сверху донизу. Слова «большевик» и «комиссар» у Унгерна звучали всегда гневно и сопровождались обычно словом «повесить». В первых двух словах заключалась для него причина всех бед и зол, с уничтожением которой должны наступить на земле мир и благоденствие. Барон мечтал, что народится новый Аттила, который, выкинув лозунг: «Азия – для азиатов», – соберет азиатские полчища и вновь пройдет по Европе, как Божий бич, дав ему вразумление и просветление. Вероятно, барон и готовил себя для роли этого нового Аттилы…

Унгерн был жесток в своей антибольшевистской борьбе: немало людей отправлено им на тот свет. Со слов окружающих его, можно заключить, что у него не было «любимчиков» и с виновными он поступал круто. Он не заботился о материальных благах для себя, имел простые привычки; был до крайности требователен в отношении дисциплины, не допуская ни малейшего отступления от нее. Но был также и чрезмерно доверчив, чем иногда злоупотребляли его сподвижники. Поэтому бывали случаи, что только лишь по оговору кончали людей, совершенно не виновных ни в чем (характернейшая деталь: «доверчивость» Унгерна простиралась лишь на сферу обвинений людей в большевизме и прочих грехах, за которые полагалась смертная казнь. Думаю, на самом здесь речь идет отнюдь не о доверчивости. Просто барон действовал по старому доброму принципу – лучше расстрелять (зарубить, повесить, сжечь живьем и т. д.) на десять человек больше, чем на одного меньше».

Итак, вторгнувшись в Монголию, Унгерн достиг наивысшего успеха в своей военной карьере – захватил Ургу и очистил Монголию от китайских оккупантов. Он получил в свое распоряжение достаточное количество оружия и боеприпасов, а также пополнение из числа русских жителей Монголии, что позволило удвоить численность Азиатской дивизии. Кроме того, были сформированы вспомогательные монгольские отряды. Монголия представляла практически неограниченные возможности по мясному довольствию, конскому составу и фуражу. Она представляла собой удобный плацдарм для вторжения как в российское Забайкалье, так и в китайскую Маньчжурию, предоставляя барону выбор между двумя стратегическими направлениями дальнейших действий. На короткое время Унгерн стал одним из главных героев эмигрантской прессы, еще не осведомленной о том терроре, который он практиковал.

Всем этим Унгерн был обязан успешной операции по захвату Урги и последующему разгрому основных китайских сил в Монголии. Но был ли он главным и единственным архитектором этих громких побед? Все, известное нам, позволяет серьезно усомниться в этом.

Среди лиц, близко стоявших к Унгерну, совершенно не проясненными остаются фигуры различных начальников штаба Азиатской дивизии. Вот что пишет военный врач, оренбургский казак Николай Михайлович Рябухин (Рибо): «…Начальник штаба Унгерна и мой друг, бывший юрист К.И. Ивановский, сказал мне, что как он понял из нескольких касающихся меня замечаний барона, своими прямыми и точными ответами я на время спас себе жизнь». Из этого мимоходом оброненного замечания следует, что Ивановский был человеком, которому Унгерн доверял и с которым делился своим мнением насчет других людей, однако нет никаких данных, что он реально участвовал в планировании военных операций. В мемуарах полковника М.Г. Торновского приведены другие инициалы Ивановского – К.Н. И они-то являются правильными. Как выяснил внучатый племянник Ивановского, казанский исследователь Игорь Маркелов, обнаруживший следственные дела бывшего начальника штаба Азиатской дивизии, Кирилл Николаевич Ивановский родился 11 мая 1886 года в Казани в семье известнейшего богослова девятнадцатого века – профессора Казанской духовной академии Николая Ивановича Ивановского. Как вспоминала его внучка Е. Матяшина, «Кирилл был юристом-адвокатом. Вместе с чехами ушел из Казани в Сибирь. Был адъютантом генерала фон Унгерна, который увел казачью сотню в Маньчжурию. Находился в Китае, вернулся во Владивосток и работал там уже при советской власти. К нему туда приехала жена Юлечка Верещагина вместе с сыном Викентием и дочерью Наташей. После самоубийства жены около 1925 г. (в действительности в 1919 году. – Б. С.) Кирилл переехал в Подмосковье к дяде Вадиму Ливанову, тот помог ему устроиться. Кто-то донес, что Кирилл был в штабе Белой Армии. В 1937 г. его схватили и расстреляли».

В 1919 году при поддержке адмирала Колчака в Томске был открыт Институт исследования Сибири. К.Н. Ивановский работал в этом институте и в начале 1920 года в составе геологической экспедиции отправился в Урянхайский край. Там он получил известие о смерти жены и о том, что его сын потерял правый глаз. Дети оставались во Владивостоке, и Ивановский попробовал пробраться туда через Монголию. Из Урги Ивановский рассчитывал дальше ехать попутным автомобилем, но не смог получить документы от русского консула и застрял в Урге. Так, по крайней мере, Ивановский объяснял ситуацию в 1923 году советским следователям. Он будто бы был задержан на улице унгерновским патрулем и вызван к Унгерну для беседы. Тому нужен был грамотный писарь, умеющий печатать на машинке.

Ивановский заявил Унгерну, что он не военный и болен. Барон прорычал: «Будешь военным, а больному все равно умирать». И добавил: «По глазам вижу – честный, – в штаб работать!»

Вот что вспоминает об Ивановском М.Г. Торновский: «Начальником штаба у генерала Унгерна числился бывший помощник присяжного поверенного К.Н. Ивановский – человек молодой, культурный, общительный и доброжелательный. Откуда и как он попал в Ургу – не помню. Делал ли он какую-нибудь штабную работу или нет – не знаю. Полагаю, что не делал, так как, будучи глубоко штатским человеком, он ее делать не мог. Не был причастен к экзекуциям. Вероятнее всего, он был приятным слушателем и оппонентом Унгерну, когда последнему хотелось пофилософствовать. Ивановский отредактировал наброски приказа № 15. Ивановский оказался одним из счастливых людей, благополучно отошедших от Унгерна. Когда Унгерн уходил в поход на Русь, он, снабдив Ивановского порядочной суммой денег и перевозочными средствами, отправил его с донесением к атаману Семенову».

Поручик Н.Н. Князев так описал обстоятельства назначения Ивановского начальником штаба: «Начальник штаба, Генерального штаба полковник Дубовик получил скромную должность заведующего оружием. Объяснялось это тем, что барон не переносил офицеров Генерального штаба. Дубовика заменил военный чиновник, бывший помощник присяжного поверенного Ивановский, который имел лишь весьма отдаленное знакомство с военной службой. Ивановский возглавил личный штаб барона – полувоенный, полуполитический. В Маймачене создан был штаб генерала Резухина, на которого барон возложил руководство операциями против отошедших к Троицкосавску китайцев. Свой «личный штаб «дедушка» приказал перевести в Хурэ.

Начальник штаба и комендант города реквизировали для этой цели лучший в городе дом и повели барона осматривать его будущее жилище. Не выходя из автомобиля, он окинул взглядом отведенный ему двухэтажный особняк и спросил: «Подумали ли вы о том, что я буду делать в этих палатах? Устраивать, что ли приемы?» И приказал тотчас раскинуть для жилья и для штаба две обыкновенные юрты на окраине города, вблизи Да-Хурэ. По этому поводу барон разразился следующим приказом по дивизии: «Нет людей глупее, чем у меня в штабе. Приказываю чинов штаба и коменданта города лишить всех видов довольствия на три дня. Авось, поумнеют»… И в Урге у барона не было штаба. Сидел там за штабным столом помощник присяжного поверенного Ивановский. Но это лицо могло именоваться начальником штаба лишь в весьма относительном смысле слова… Все начальники его штаба, по справедливости, могли считать себя лишь хорошо грамотными писарями, и, в лучшем случае, офицерами для составления сводки сведений по войсковой разведке, или же для экстраординарных поручений. Все операции барон вел самостоятельно».

Тут надо иметь в виду, что сам Князев со штабом дивизии и лично Унгерном дел практически не имел и об инциденте с подбором здания для штаба знает явно понаслышке. Тем более что текст упоминаемого им приказа так до сих пор не найден. Сама же эта история больше смахивает на легенду, призванную оттенить аскетизм барона и его нетерпимость к тем, кто искал хоть какого-то комфорта. Князев также разделял общее убеждение, что Унгерн использовал начальников штаба только в качестве писарей.

О дальнейшей судьбе Ивановского Князев сообщает следующее: «…Ургинский денежный ящик, поручен был попечению интендантского чиновника Коковина. Когда последний бежал из Урги (к которой подступали красные. – Б. С.) на автомобиле вместе с бутафорским начальником штаба, помощником присяжного поверенного Ивановским, то захватил с собой весь вверенный ему остаток денежных знаков. Этот груз Коковин и Ивановский благополучно доставили к Буру (Буир-нор), где стоял небольшой отряд связи барона с Хайларом. Специально организованная комиссия приняла там по акту от Коковина нижеследующие ценности: 3 пуда 37 ф. золота, 4 пуда биллонного серебра, 18 000 рублей банковским серебром, 2 пуда ямбами и рубленым серебром и 1400 американских долларов. Часть золота роздана была чинам буинарского отряда, а также и прибывшим из Урги раненым (по 50 р. на человека); 20 фунтов золота взяли себе Коковин и Ивановский, 20 фунтов получил комендант Урги подполковник Сипайлов… Коковин и Ивановский ухитрились провезти деньги во Владивосток, но едва ли смогли их там использовать, потому что оба они остались в Приморье после занятия этого края большевиками в 1922 г.».

Это и были остатки казны Азиатской дивизии, которые впоследствии послужили основой для многочисленных легенд о кладах Унгерна и его соратников. А еще после взятия Урги появилась легенда о контрибуции, якобы собранной с монголов китайцами за неуплату долгов купцам и ростовщикам из Поднебесной, в сумме около 15 миллионов рублей в царских золотых, и захваченной Азиатской дивизией. Их Унгерн будто бы считал своим сугубо личным капиталом. Это тоже дало почву для многочисленных легенд о кладах. Но все это только легенды и легендами останутся. Разве такой человек был барон, чтобы думать о сокровищах? Деньги для него были только инструментом для ведения войны, и он тратил их, не задумываясь. И неужели сколько-нибудь солидный клад, хоть сколько-нибудь значительно превышающий по размерам горшок с золотыми монетами (то, что всадник может без труда везти с собой), можно было куда-то спрятать без ведома Унгерна? С утаившими от него золото и ценности барон расправлялся безжалостно. Полковника Архипова он повесил за то, например, что тот присвоил два (по другим данным – три с половиной) пуда золотой монеты, конфискованной им в Китайском банке в ургинском Маймачене. Так что если искать какие-то клады Азиатской дивизии, то это могут быть лишь личные клады отдельных ее чинов, сделанные без ведома Унгерна и сравнительно небольшие по размерам. Некоторые мемуаристы, в частности, утверждают, будто бы Сипайлов имел золотой клад, который под пытками выдал китайцам после ареста. Другие говорят, что он сам, добровольно, передал генералу Чжан Кун Ю обоз с ценностями. Но думаю, что сами клады среди офицеров Азиатской дивизии. Если кому из них и удавалось приобрести, как Ивановскому, какое-то количество золота и ценностей, то они предпочитали держать их при себе в Маньчжурии или в Приморье, а не закапывать в землю в глухих местах Монголии или Забайкалья, куда из них никто уже не предполагал вернуться. Ведь речь не шла о многопудовых обозах золота! А несколько килограммов или даже пуд-два золотых монет или слитков всадник всегда мог увезти без труда. И даже эпизод с сипайловским кладом выглядит подозрительно. Ведь полковник не мог заранее знать, что его арестуют китайцы, а значит, и резона зарывать золото у него не было.

Ивановский так рассказывал в 1924 году следователям о своей роли в составлении печально знаменитого приказа № 15.: «Приказ № 15 был написан профессором Оссендовским, я никакого участия в составлении его не принимал, да и не мог, т. к. Унгерн мне ничего ответственного не поручал. Но я несколько раз относил написанное Оссендовским в типографию. Кроме этого приказа, других приказов в таком же духе не было, за исключением приказов о назначении на должности, но приказа о моем назначении, не только начальника штаба, но даже о зачислении на службу не было».

Летом 1921 года, когда Унгерн отправился в поход на Советскую Россию, Ивановский был оставлен в Урге в распоряжение командующего монгольскими войсками. Отсюда он при помощи Войцеховича бежал из Урги на автомобиле.

Он подробно описал этот побег в 1925 году:

«В мае месяце Унгерн ушел походом на север. Я тоже должен был по его приказанию принять участие в походе. Но как-то ночью… он дважды палкой ударил меня по груди и спине, называя меня фамилией «Павильцев» (очевидно, барон, возможно, под действием наркотиков, перепутал Ивановского со своим ординарцем. – Б. С.). У меня показалась кровь горлом, наутро поднялась температура. Когда он меня увидел, то мое крайне нервное возбуждение и пылающее лицо заставили его предположить, что у меня тиф и он велел остаться в Урге в распоряжении Жамболона. Планы побега много раз мы обсуждали с Вольфовичем. Это был единственный человек, которому я доверял. В начале июня он уехал за 800 верст, получив в интендантстве большую сумму денег по вымышленному докладу о возможности подкупа китайских войск. В случае побега мы должны были заехать за ним. В начале июня, когда уже не было в Урге Унгерна, Войцеховичу удалось отправить из Урги и Сипайлова в отряд к Унгерну. В ту же ночь он вызвал автомобиль (автомобилями кроме Унгерна мог распоряжаться только он). Бензин у нас был спрятан верст на 800. С шофферами Аркадием Ефимовым (с женой) и Дворжаком выехали на восток. Поехали не прямо, а сначала мы должны были заехать за Вольфовичем и взять его с собой. Ехали дня 3–4. У Вольфовича пробыли дня 3, разыскивая керосин, т. к. бензина не хватало. Поехали на север на Буир. Бензина не хватило, запрягли в автомобиль верблюдов. С Буира ехал я с Войцеховичем и Коковиным на лошадях, а из Хайлара с Заплавным. Денег мне на дорогу дал Вольфович 100 долларов».

По прибытии в еще «белый» Владивосток Ивановский службу свою у Унгерна благополучно скрыл и попытался заняться адвокатской деятельностью. 25 мая 1923 года он был арестован советскими властями по обвинению в службе в штабе Унгерна. Вскоре его выпустили под подписку о невыезде, а 21 октября 1925 года дело прекратили. Кстати сказать, при службе у Унгерна, а потом во Владивостоке Ивановский называл себя Кириллом Ивановичем, чтобы его родственники, находившиея в Советской России, не были репрессированы. Но после ареста он назвал свое подлинное отчество. На допросе в ОГПУ Владивостока 25 мая 1923 года Ивановский заявил: «По предъявленному мне обвинению… виновным себя не признаю и объясняю: во всей этой истории я являюсь скорее потерпевшим, чем обвиняемым, так как встретиться с Унгерном и прожить с ним хотя бы несколько дней хуже вечного наказания».

Показания Ивановского подтвердили Арон Михайлович Мариупольских, Василий Александрович Александров, Михаил Яковлевич Кашин, Владимир Константинович Вахмистров и другие свидетели. Они сообщили, что Ивановский прибыл в Ургу осенью 1920 года вместе с Александровым и остался в городе, не получив своевременно документы в консульстве. Они также подтвердили, что Ивановский попал на службу к Унгерну не по своей воле, военной формы не носил, а какой он имел чин, им неизвестно. По словам свидетелей, он работал при штабе в качестве чиновника. Ивановский спас еврейскую семью Мариупольских, достав им в штабе охранное удостоверение. Александров прямо заявил, что благодаря предупреждению и заступничеству Ивановского он не был расстрелян. По его словам, Ивановский был единственным человеком в штабе Унгерна, который помогал всем преследуемым. Свидетели высоко ценили человеческие качества и помощь Ивановского.

Затем Ивановского арестовывали в 1927 и 1941 годах. Последний арест УНКГБ Москвы и Московской области произвело 25 июня 1941 года в поселке Красный Бор под Москвой. Кириллу Николаевичу предъявили обвинение в том, что он во времена правительства Керенского состоял членом Казанского совета рабочих и солдатских депутатов, в 1918–1921 годах служил в контрразведке в Министерстве внутренних дел правительства Колчака, вел активную контрреволюционную деятельность и с оружием в руках боролся против Советской власти. Следствие утверждало, что он в семнадцатом-двадцатом годах был секретным сотрудником Управления Госохраны МВД Колчака в Омске. Постановлением Особого совещания при НКВД СССР от 28 ноября 1941 года за активную борьбу против Советской власти в период Гражданской войны Ивановского осудили к высшей мере наказания – расстрелу. Его перевели из Подмосковья в Омск, в тюрьму № 1. Там 26 августа 1942 года вновь осудили по статье 58—6 к высшей мере наказания – расстрелу. Но расстрелять не успели – через четыре дня после оглашения второго расстрельного приговора, 30 августа, Ивановский умер в тюрьме. В 1989 году его полностью реабилитировали.

В 1923 году на допросе Ивановский показал: «Я сам об этом рассказывал (о службе у Унгерна) жившему на той же даче (во Владивостоке в 1922 году) Николаю Петровичу Пантелееву (19-я верста, 7 ул. дом Пантелеева) и позднее члену Коллегии защитников Е.В. Пашковскому. Пантелеев уговаривал меня написать книгу о своих воспоминаниях, обещал ее издать в типографии «Далекая Окраина». В скором времени я начал писать…. Позже, при участии бывшего в Урге Голубева, была написана книга: «Неотпетые могилы», так ее назвал Голубев. Книга эта (стр. 250) издана не была, во-первых, по соображениям политического характера…, а во-вторых она требовала литературной обработки. Книгу эту видели и читали те же Пантелеев и Пашковский». Зато в 1926 году в Пекине появилась рукопись Голубева «Воспоминания», содержащая сведения об Унгерне. Как отмечает Игорь Михайлович Маркелов, «И здесь выявляются интересные совпадения. Ивановский при допросе в 1923 году рассказывает о своих встречах с Унгерном, и те же самые факты повторяются в рукописи Голубева. Это и первая беседа Унгерна с Ивановским, и разговор барона с Кириллом Николаевичем о загробной жизни, и истории спасения еврейской семьи Мариупольских, отправки Сипайлова из Урги к Унгерну в июне 1921 года, состав группы, бежавшей второго июля двадцать первого года из Урги – Войцехович, Ивановский, Коковин, Жемболон.

Возможно, это именно тот Голубев, о котором сообщал Ивановский. В своих «Воспоминаниях» автор, вероятно, использовал материалы книги «Неотпетые могилы».

Обращает на себя внимание еще одна рукопись, опубликованная в пекинской газете в 1921 году: «Случайный. В осажденной Урге (впечатления очевидца)». Псевдоним автора «Случайный» совпадает с псевдонимом, который имел Ивановский как секретный сотрудник в Омске при ставке Колчака. К сожалению, первоначальный текст статьи напечатан на машинке, рукописного варианта статьи для сравнения почерков найти не удалось. Однако велика вероятность того, что эту статью подготовил Кирилл Николаевич. Вероятно, публикация в пекинской газете об обстановке в Урге 1921 года под псевдонимом «Случайный» – это не что иное, как отчет Ивановского о проделанной работе уже не существовавшему правительству Колчака». На наш взгляд, более вероятной все-таки является версия, что статья под псевдонимом Случайный могла быть написана Б.Н. Волковым. Версия же о службе Ивановского секретным сотрудником Госохраны Колчака, равно как и его псевдоним, вполне могли быть придуманы чекистами в 1941 году для фабрикации дела.

Живший в Урге русский коммерсант Дмитрий Петрович Першин писал в мемуарах, что «у барона в качестве начальника штаба был образованный юрист, некто Ивановский, который «под шумок» говорил, что он задыхается в тяжелой атмосфере, окружающей Унгерна, и что Унгерну в трудную минуту не на кого опереться, и барон чувствует это одиночество. Надо сказать, что многие должны с глубокой признательностью помянуть Ивановского, который очень многим спас жизнь, пользуясь для этого всякими случаями, явно рискованными и лично для него».

Можно сказать, что Ивановский предвидел тот заговор, который офицеры дивизии составили против барона. Он хорошо прочувствовал одиночество Унгерна и понял, что его нетерпимость и жестокость приведут к тому, что все его оставят.

Сравнительно подробно об Ивановском написал Сергей Евгеньевич Хитун, бывший боец Оренбургской армии, освобожденный Унгерном из Ургинской тюрьмы, куда его посадили китайцы вместе с другими русскими колонистами, и служивший в Азиатской дивизии шофером. Ему частенько приходилось возить Ивановского. Хитун вспоминал: «Начальником Штаба Дивизии был ускоренного выпуска Генерального Штаба (г. Томск) капитан Дубовик (возможно, речь идет о георгиевском кавалере, штабс-капитане 240-го Ваврского пехотного полка Григории Кондратьевиче Дубовике, награжденном орденом Св. Георгия 4-й степени Высочайшим приказом от 23 января 1917 года. – Б. С.). Он долго не пробыл в этой должности. Его выдержка, хладнокровие и медлительность вывели из терпения барона, который сослал капитана рядовым в Чахарскую сотню.

Его заместил старик Войцехович (Хитун называет его Войцеховским. – Б. С.) – инженер Путей Сообщения – «лукавый царедворец»; он действовал успокоительно на горячего барона своими льстивыми словами. Это, говорили, он вбил Унгерну в голову идею о его, барона, сходстве с Петром Великим, Войцехович также умело ушел в сторону, упросив Унгерна освободить его от должности начальника штаба, ссылаясь на то, что из-за ишиаса он на своем коне не поспевает за скакуном барона.

Инженера заместил присяжный поверенный из Владивостока Ивановский. Он ладил с бароном, но иногда тоже «посиживал» на крыше – правда на короткие сроки, так как он был нужен в Управлении Штаба».

Хитун был, возможно, отнюдь не в таком восторге от Ивановского, как Першин. Причиной недовольства с его стороны послужил следующий эпизод: «Однажды, перед самой Пасхой, я был назначен вспомогательным шофером для поездки в сторону Кяхты. Шофером автомобиля (Бюик 1918 года) был Николаев, старый колонист города Урги, отец многочисленного семейства… Нашим пассажиром был начальник Штаба Дивизии, бывший присяжный поверенный г. Владивостока, Ивановский…

За ближайшей полуобгорелой юртой лицом вниз лежал труп монголки. Я повернул застывшее мертвое тело на спину. Убитая была молодой и большой. На левой стороне ее лба была небольшая дыра с обожженной кожей вокруг. Очевидно, выстрел убийцей был сделан в упор.

Ивановский сказал нам, что отступавшие китайские солдаты расстреливали монгол беспощадно за поддержку их освободителя «Белого Хана», барона Унгерна…

У деревни Хорал, пока Ивановский совещался с командиром полка, мы наполнили бак бензином, поели горячей пищи в полковой кухне и, подобрав начальника Штаба Ивановского, тронулись в обратный путь, надеясь проделать его до конца дня, все еще засветло. Нам сказали, что у деревни есть мост через реку и что если мы, переехав его, поедем домой по другой стороне реки, то дорога будет лучше и короче. Мы последовали этому совету, и действительно дорога, утоптанная караванами, была настолько хороша, что мы иногда ехали со скоростью 40 верст в час.

Все были в хорошем настроении. Предстоящая ночь – Пасхальная ночь. Ивановский сказал нам, что при русском консульстве есть православная часовня, в которой будет пасхальная заутреня. Там будет вся русская колония и, конечно, добавил он – он надеется, что все мы встретимся там опять.

Темы наших разговоров были разнообразные, но все они были бодрые, веселые и забавные. Ивановский допытывался у Николаева, как это случилось, что только один его нос был весь изрыт оспой, в то время как все его лицо было чисто и гладко и не носило никаких следов этой болезни…

Дорога была ровная и твердая. Мы ехали не останавливаясь со скоростью 35–40 миль в час. Хорошее настроение продолжалось. Всем хотелось говорить. Ивановский рассказал про маловероятный, но действительный случай, как лама-гадальщик и пророк, разглядывая линии, трещины и пятна на обожженной косточке совы, предсказал суеверному Унгерну абсолютную победу во всех его военных начинаниях, но за это барон должен был послать драгоценные подарки хану подземного царства, и что вход в это подземелье известен только ему – ламе одному. И как два казака, по приказанию Унгерна, выпороли бедного ламу ташурами за то, что он не мог найти этого входа в подземное царство…

Около 8 часов мы подкатили к дому Штаба. У освещенного окна стоял маленький, лысый, с усами запорожца, полковник Сипайлов, подергивая щекой, он возбужденно показывал кому-то в комнате на перед нашего автомобиля. Ив-ий, поблагодарив нас за благополучную поездку и поздравив нас с наступающей Пасхой, ушел. Николаев, быстро проехав пустые улицы, вкатил во двор автомобильной команды. После того, как мы доложили вкратце наши дорожные приключения полковнику М. и я стал приготовляться сменить мою сырую одежду на сухую, зазвонил телефон.

Обоих шоферов, привезших начальника Штаба Ивановского, требуют явиться в штаб немедленно, – сказал капитан Л., принявший приказ из штаба. – Очевидно, Ивановский доложил барону о ваших затруднениях в дороге и о том, как в конце концов поездка выполнила свое задание и окончилась благополучно. Я уверен, что вы оба получите хорошие наградные к Пасхе, – добавил он.

Мы, Николаев и я, не имели в этом никакого сомнения. В спешке я даже оставил мою меховую куртку на своей кровати, и мы быстро зашагали к штабу».

Однако вместо награды шоферов ждало наказание – сидение на крыше. Хорунжий Бурдуковский, загоняя несчастных на крышу, объяснил, в чем они провинились: «Сукины сыны! (Он не знал, что я офицер, я был в гимнастерке, без погон). Когда доставить важное донесение от дедушки на фронт – огней в автомобиле нету, а когда домой к Пасхе – они есть… А?»

Дело заключалось в том, что из Урги шоферы выехали с неисправной фарой, а на обратном пути починили ее, использовав одно остроумное приспособление, и смогли ехать с большей скоростью, благодаря чему успели в Ургу к Пасхе. Хитун, вероятно, грешил на Ивановского, полагая, что тот донес об этом Унгерну, высветив все это в неприглядном для шоферов свете. Но вполне возможно, что вины Ивановского тут не было, что он просто рассказал об эпизоде с самодельным фонарем как о забавном происшествии, не предполагая, какие это может иметь последствия.

Основываясь на рассказе Хитуна, можно предположить, что Ивановский непосредственно участвовал в преследовании китайских войск, отступивших от Урги. Скорее всего, он вместе с бароном ходил на Чойрин, а затем участвовал в сражении 18–20 марта на Улясутайском тракте 19–21 марта 1921 года. Рассказ же самого Ивановского о ламе-предсказателе показывает, что полковник к страсти Унгерна к предсказателям относился с большой иронией.

Наиболее подробно об Ивановском написал уже знакомый нам Б.Н. Волков, причем в обеих версиях своих мемуаров – как под своей фамилией, так и под фамилией Голубев. В голубевской версии он утверждал: «Когда прибыли в Ургу, то штаб отвел Унгерну лучшую квартиру, ранее занимаемую евреями… Унгерн, узнав об этом, отправил весь штаб на крышу, а в приказе отдал, «что глупее людей, как у него в штабе, он нигде не встречал»… Жить в квартире не стал, а приказал себе поставить юрту, в которой и жил до выхода из Урги… Разогнав свой штаб за отвод ему бывшей еврейской квартиры, Унгерн нажил себе новую заботу. Ему нужен был начальник штаба. Барон Тизенгаузен, в одной из бесед с Унгерном, узнав, что ему нужен был начальник штаба, сообщил, что знает хорошего человека, и назвал фамилию. Проживавший в Урге беженец, присяжный поверенный К.И. Ивановский, был несказанно удивлен, когда получили из штаба Унгерна бумажку с приказанием явиться в штаб. Вечером того же дня он прибыл в штаб. В помещении штаба был полумрак, холод, единственная свеча слабо освещала присутствовавших…

Услышав фамилию, Унгерн спрашивал его, не «жид» ли он или поляк? Ивановский заверил его, что он настоящий русский, и в подтверждение своих слов, как лучший аргумент для доказательства того, что он был русским, привел тот факт, что его отец был профессором Казанской духовной академии. Успокоившись, что перед собой имел настоящего русского человека, Унгерн спросил Ивановского, какое он получил образование, грамотный ли он и умеет ли писать. По-видимому, ответы Ивановского показались ему удовлетворительными, и он был доволен, но взял свечу и начал ею обводить вокруг лица Ивановского, желая его рассмотреть, а особенно глаза, которым Унгерн придавал громадное значение. Когда он проделал манипуляцию со свечей несколько раз, Ивановский, не выдержав, рассмеялся, улыбнулся и Унгерн. Он поставил свечу обратно и приказал Ивановскому явиться на другой день утром в штаб и захватить с собой бумаги, карандашей, ручку, чернила, так как у него ничего не было закуплено…

Утром на следующий день Ивановский явился в штаб. Как только он вошел, Унгерн попросил у него денег. Растерянный Ивановский достал из кармана последнюю 5-долларовую бумажку и скрепя сердце передал Унгерну. Унгерн, взяв бумажку, потребовал больше. Окончательно растерявшийся и сконфуженный Ивановский пояснил Унгерну, что у него больше не было денег, а достать в незнакомом городе он не мог. Унгерн, поняв, в чем дело, бросил ему 5-долларовую бумажку, выругал его и сказал, чтобы он нашел мешок с золотом и дал ему из него денег. Ивановский нашел мешок с золотом под кроватью Унгерна, пересчитал наличность, составил акт, о чем и доложил Унгерну. Вместо благодарности Унгерн вновь его назвал дураком и сказал, что и без «дурацких актов» будет знать, кто украдет у него.

Вступив в должность начальника штаба, Ивановскому с первых же дней не повезло. Унгерн приказал сформировать ему подобие штаба и быстро сам же его ликвидировал… Да фактически работы в штабе было и не так много, ибо Унгерн вообще не любил бумажной волокиты… Главная работа у него сводилась к гауптвахте, где его неоценимому помощнику, Сипайлову, коменданту Урги, было много работы».

Выходит, что эпизод с предоставлением Унгерну «не той» квартиры под штаб был связан с неподходящей национальностью ее уже убитого к тому времени хозяина, и к Ивановскому никакого отношения не имел. Однако все равно остается неясным, легенда это или достоверный факт. Также непонятно, был ли эпизод с 5-долларовой банкнотой очередной байкой на тему нежелания Унгерна считать деньги, или этот эпизод сам Ивановский рассказал Волкову.

Надо учитывать и то, что в рукописи, написанной под фамилией Голубев, равно как и в материалах под фамилией Пономарев, Волков помещал многие сведения, в правдивости которых он был не вполне уверен. А порой даже забывал отредактировать текст, поскольку у него почти рядом встречаются сведения о том, что Ивановский к моменту прихода Унгерна уже жил в Урге и что он на самом деле никого в этом городе не знал.

По словам Голубева, Ивановский оказался причастен, пусть косвенно, к последнему роману барона: «Унгерн обладал всевозможными странностями, которые указывали на постоянно нарушенное душевное равновесие. Например, он не выносил присутствия женщин и старался совершенно избегать их общества, а если попадал в него случайно, то чувствовал себя крайне принужденно. К женщинам же, служившим у него в дивизионном лазарете, относился как к всадникам, и за их упущения по службе не стеснялся с ними в выражениях. Но в Урге при случайной встрече с гражданской женой барона Тизенгаузена, г-жой Архангельской, Унгерн серьезно заинтересовался ею и, пожалуй, даже увлекся. Почти ежедневно он искал случая заехать к барону, поговорить за чашкой чая, или посоветоваться с ним о делах гражданского управления. Долгое время в присутствии г-жи Архангельской он краснел, молчал и затруднялся в ответах. Со временем его застенчивость прошла, и он уже был веселым собеседником. Но, чтобы его увлечение не послужило достоянием разговоров дивизии, или не заметила г-жа Архангельская, он очень часто вместо себя посылал начальника штаба – Ивановского. Заметив же, что Ивановский с охотой выполняет поездки к Тизенгаузену, подозрительно присматривался к нему и даже ревновал… Г-жа Архангельская же, будучи от природы неглупой, обладавшая хитростью, находчивостью и в достаточной степени разбиравшаяся в людях, быстро сообразила все «за» и «против» увлечения Унгерна, старалась во время разговора с ним незаметно переводить тему на интересовавшие его вопросы, а главным образом на буддизм, который она специально стала изучать. Унгерн был в восторге от подобных разговоров».

Замечу, что история с Архангельской не слишком похожа на обычай поклонения «прекрасной даме», характерный для средневековых рыцарей и русских символистов. По всей вероятности, первая встреча Унгерна с Архангельской произошла сразу после взятия Урги на знаменитом «обеде четырех баронов» (Унгерна, Витте, Тизенгаузена и Фитингофа), на котором, по всей вероятности, присутствовал и Волков, который также хорошо был знаком и с семейством Тизенгаузенов. Здесь ему вполне можно верить, тем более что о романе Унгерна с женой Тизенгаузена пишет и С.Е. Хитун, поминая как раз парадный обед четырех баронов, устроенный в здании русского консульства: «В моих мыслях, неотступно, был барон. Кто он был? Он не был сумасшедшим. Там, где приходилось проявить нормальные человеческие чувства – они у него были! Желание внимания, влюбчивость, ревность. После взятия Урги, в Консульстве был парадный обед, на котором присутствовал барон. Как мне передавали, он сидел рядом с женой бывшего вице-губернатора города Омска.

Не терпевший, по его собственным словам, «баб», он молчал и вел себя конфузливой букой, пока умница, черноокая аристократка, не приручила его своими разговорами о буддизме, его легендах, ритуалах и популярных сказаниях.

Барон оживился, повеселел и, в свою очередь, говорил о переселении душ, о том, как он прислушивался к шуму ветра в лесу и в траве, о том, как он наблюдал полет птиц и вслушивался в их крики и все это вошло в его мышление для самосовершенствования наряду с христианством.

Слева, рядом с бароном, сидел его любимец, есаул Кучутов – сорвиголова, весельчак и обладатель приятного и мощного баса. Когда-то регент Иркутского архиерейского хора уверял, что только отсутствие сценической внешности препятствует Кучутову заменить Шаляпина. У певца-бурята было торсо циркового атлета, длинные, до колен руки и короткие, кривые ноги. Дима не горевал над своей внешностью; из бывшего молодого иркутского дантиста он превратился в лихого наездника-казака. Они, вместе с Тубановым, во время атаки на Ургу, ворвались во дворец и вынесли на руках Хутухту и, поддерживая своими могучими руками живого бога за его талию, между своих скакунов, умчали его на священную гору Богдо-ул…

За этот подвиг Богдохан дал им обоим звание гунов (князей) и по арабскому коню из своих конюшен.

По настойчивым просьбам присутствовавших на обеде, Дима, под мастерски подобранный и также мастерски сыгранный, аккомпанемент на рояле вице-губернаторши, спел застольную. Унгерн был заметно очарован хозяйкой, а она, в свою очередь, своими гостями, в частности, бароном и певцом, Димой.

Говорили, что барон потом часто передавал поклоны, через Диму, баронессе Архангельской, а тот, передавая поклоны, очевидно, не забывал себя, напевая любовные мотивы, и… «переиграл».

Однажды вечером Унгерн, объезжая сторожевые посты, остановился у Консульского дома; вдоль ряда привязанных, оседланных лошадей, он усмотрел буланого, арабского коня, который, переступив повод передней ногой, запутался в нем так, что себя стреножил и стоял с своей мордой низко притянутой к своей передней ноге.

А из окон второго этажа Димин сладкий голос, под аккомпанемент рояля, слал в душную монгольскую ночь призыв: «О милая, доверьтесь мне…»

Взревновавший барон послал наверх сопровождавшего его, дежурного офицера по гарнизону с приказанием – есаулу Кучутову, за небрежность к казенному имуществу (коню), немедленно сесть на крышу.

Напрасно Дима уверял, что его араб находится на подножном корму в табунах и что запутавшийся конь не его, а Тубанова, все же он переночевал на крыше…»

У Хитуна, правда, на роль невольного соперника Унгерна выдвинут не полковник Ивановский, а есаул Дмитрий Кучутов, но одно другому не противоречит. У влюбчивой вице-губернаторши Архангельской могло быть много поклонников.

А вот некоторые другие сведения, сообщаемые Голубевым-Волковым об унгерновском начальнике штаба. Голубев пишет: «Во время одного разговора, когда у Унгерна было хорошее настроение, тема незаметно перешла на загробную жизнь. Унгерн спросил по этому поводу мнения Ивановского. Ивановский, не подумав, ответил, что загробную жизнь считает басней, абсурдом и пережитком отдаленной мифической эпохи… Не успел он договорить, как Унгерн вскочил на ноги, весь загорелся недобрым огнем, назвал Ивановского дураком и сказал, что он слишком плохо думал о таком вопросе, так как жизнь не только в том, чтобы пить, есть, развратничать, пьянствовать и после такой праздной жизни спокойно умереть, не отдавая отчета за свою жизнь. Каждый, по мнению Унгерна, после смерти должен дать ответ за свои поступки царю ада – Яме. Унгерн до того был взбешен, что обещал с Ивановского с живого снять кожу, расстрелять его, повесить и т. д. В конце концов, желая его наставить на путь спасения, он сообщил Ивановскому, как говорил о таком вопросе Будда… Когда Унгерн кончил, то Ивановский сказал ему, что в перерождение он верует и в загробную жизнь также, отвечать за свои поступки, конечно, будет, но он не верил в загробную жизнь, о которой сказано в Писаниях, то есть в библейский рай и ад. И тоном обиды сказал Унгерну, что он никогда не даст высказаться, а уже начинал сразу браниться. Успокоившийся и повеселевший, Унгерн еще раз назвал его дураком и окончательно успокоился.

Воспользовавшись таким обстоятельством, Ивановский решил выяснить вопрос, которым все страшно интересовались, то есть, чем руководствовался Унгерн, когда не считаясь ни с какими законами и войдя в Монголию, обрушился на китайцев. Многие полагали, что им руководили чисто эгоистические цели самосохранения, так как он давал дивизии чинить всяческие беззакония, насилия, бесчинства, грабежи пр. Задав такой вопрос, Ивановский, сначала не получая на него ответа, читал себе уже отходную молитву, как вдруг Унгерн заговорил совершенно спокойно, смотря мимо него.

Он сообщил, что приход его в Монголию не случайный. По его словам, такая мысль возникла у него в 1911 г. Он носил идею восстановления в Китае маньчжурской династии, в глубине своей души выстрадал кровью ее осуществление, и подобная идея стоила ему целого ряда мучительных бессонных ночей. В свою идею он свято верил и думал о ней на протяжении целого ряда лет, что когда-нибудь его мечта, его взлелеянное детище, примет реальную форму. Он полагал, что половина работы им была уже закончена. Китайские мятежники изгнаны из пределов Внешней Монголии и могут считаться окончательно раздавленными, в Китае же должна быть монархия с маньчжурской династией. Кроме того, он намеревался восстановить Монголию и видеть ее правящую, а не униженную Востоком и Западом. По его мнению, страна, давшая несколько веков назад Чингисхана и его непобедимые полчища, не должна сойти с политического горизонта, а должна постепенно приходить к прежнему величию. В такую мечту он верил и вложил цель своей жизни».

Достоверность этого разговора вызывает сомнения. Ивановский, человек, как о том пишет Волков в мемуарах под своим именем, крайне осторожный и предусмотрительный, вряд ли завел бы столь опасный разговор. Как отмечает другой мемуарист, Шайдицкий, в Азиатской дивизии все давно усвоили главное правило: не болтать лишнего, ибо даже у стен и юрт есть уши. И вряд ли полковник рискнул бы открыто продемонстрировать барону собственный атеизм.

Столь же сомнительным выглядит и приводимое Унгерном, в изложении Голубева, обоснование монгольского похода. Вторжение Азиатской дивизии на монгольскую территорию было первой фазой реализации плана Семенова по переброске в Монголию всей Дальневосточной армии, чтобы обрести там новую базу для борьбы с большевиками, а также, если удастся, сговориться с китайскими генералами в северных провинциях, свергнуть республиканское правительство и восстановить династию Цин. Утверждение же, приписанное барону, будто он еще в 1911 году, после китайской революции, мечтал о восстановлении маньчжурской династии и использовании Монголии в качестве центра борьбы за реставрацию, выглядит совершенно невероятным. Хорошо известно, что Унгерн впервые посетил Монголию только в 1913 году, и никакого особого интереса именно к этой стране, равно как и к императорскому Китаю, до этого момента у него не прослеживается. Во всех дошедших до нас письмах и документах барон рассматривает возвращение на трон Богдо-гэгэна и изгнание из Монголии китайских республиканских войск только как первый шаг к восстановлению в Пекине императора из династии Цин. Монголия, по замыслу Унгерна, должна была стать частью возрожденной Китайской империи, вместе с Синьцзяном и Тибетом, но отнюдь не ее центром. Даже такой утопист, как Унгерн, понимал, что один миллион монголов никогда не сможет повелевать многими сотнями миллионов китайцев, тем более что по своим боевым качествам монголы, как барон давно уже убедился, отнюдь не превосходили китайцев.

Голубев также сообщает, будто Ивановский участвовал, вместе с несколькими другими офицерами, оставшимися в Урге после ухода Унгерна, в заговоре против Сипайлова. Начальника контрразведки якобы пытались подставить перед бароном, найдя ящик с награбленными им ценностями и продемонстрировав их Унгерну. Однако ящик найти не удалось, и тогда возник план направить Сипайлова навстречу наступающим на Ургу красным всего с двумя пушками, в расчете, что он или погибнет, или попадет в плен. Однако сообразительный Сипайлов, дескать, вовремя бежал на восток. Весь этот заговор кажется плодом фантазии автора мемуаров.

Последний раз на страницах мемуарах Голубева Ивановский возникает в связи с оставлением Урги унгерновцами. Как пишет мемуарист, «начальник штаба инженер Войцехович, начальник штаба присяжный поверенный Ивановский, поверенный по монгольским делам заместитель Унгерна Жамболон-ван, интендант Коковин бежали на захваченных автомобилях на восток, взяв с собой всю наличность золота и серебра. Никто не был извещен в Урге об отступлении». Далее Голубев сообщает, что часть средств впоследствии была отобрана у Коковина, Войцеховича и Ивановского полковником Рожневым с группой офицеров.

Этот последний эпизод подробнее изложен в «Записках», создававшихся Волковым под своим именем. Там же даны и наиболее подробные из всей мемуарной унгерниаде сведения об Ивановском. Очевидно, из всех мемуаристов Волков имел наиболее тесные личные отношения с начальником штаба Азиатской дивизии. Вот что сообщает об Ивановском Борис Николаевич: «Унгерн не признает штаба. Он враг всякой бумаги. Узнав, что копии приказов и донесений сохраняются, он приказывает, – оставив бумаги за последние 10 дней – все остальное сжечь. Для «мобилизованного порядочного офицера» – сжигание бумаг – оправдательных документов – не пустяк. Они нужны не только для будущего (все уверены, что придет час расплаты за убийства и насилия), но и для самого ближайшего времени, ибо к «экстравагантным» чертам характера барона принадлежит забывчивость (он забывает отданные приказания и карает за исполнение своих же приказаний). Все сосредоточивается в руках начальника дивизии. Начальник штаба и писец – синоним. О своем штабе Унгерн ярко говорит в одном из приказов: «Я не видал ничего глупее своего штаба». Имея под рукой боевых офицеров с академической подготовкой, Унгерн назначает начальником штаба дивизии присяжного поверенного из Казани Ивановского, а затем выдающего себя за инженера Войцеховича. И Войцехович, и Ивановский принадлежат к группе «приближенных», которые сами не давят и не грабят, но, работая в полном контакте с грабителями и душителями, исполняя волю ласкового «дедушки», за свой страх и риск интригуют и приносят подчас больше вреда, чем патентованный душитель.

Представьте себе высокого, лысого, бритого (на голове и на лице как будто нет ни одного волоса) человека, часто потирающего руки. Губы его язвительно улыбаются, бесцветные глаза в патетических случаях наполняются слезами. Он может поплакать и поговорить по душе. Типичный иезуит. Таков начальник штаба дивизии Ивановский. Втесавшись в доверие к барону, он не преминет при встрече со старым знакомым рассказать о своей тяжелой службе, о тех моральных переживаниях, которые в конце концов должны свести его с ума, о пытках, казнях… и в то же самое время, крепко ухватившись за власть, путем интриг, старается сохранить свое место у ног «дедушки». «Дедушка» вначале, «из уважения к его очкам и лысине» (подлинные слова Унгерна), не бьет его, затем начинает «ташурить». Правда, быть может, многие обязаны ему жизнью в начале службы, но вскоре, попав с головой и захлебнувшись в кровавом омуте, – он поплыл по течению.

Начальник штаба дивизии Войцехович – высокий, каторжного типа старик, с плохо выбритой, пробивающейся седой щетиной, снискавший любовь Унгерна готовностью исполнить любую нелепость разгоряченного мозга последнего.

– Мост через Орхон.

– Пустяки – в 18 дней.

– Моторную лодку…

– В пять дней.

– Бензина для автомобилей нет…

– Приготовим скипидар, и скипидарный завод в неделю, и т. д.

Говорят, на душе Войцеховича много жертв, погубленных его наушничеством».

Волков признает и определенный гуманизм Ивановского: «16 человек мужчин (офицеров), их жен и детей (в том числе бывший губернатор Рыбаков), следовавшие из Улясутая, были расстреляны или убиты вблизи Урги посланным навстречу, по приказанию Унгерна, небольшим отрядом. Все это делалось под величайшей тайной, проговорившемуся грозила смерть. Известно только число – 16 и фамилия губернатора. Говорят, что начальник штаба дивизии Ивановский долго уговаривал Унгерна не совершать этого убийства. Показания Ивановского, а также профессора Оссендовского должны пролить свет на эту трагедию».

Показательно также, что, судя по процитированным характеристикам, Волков Ивановского все-таки ставил гораздо выше, чем Войцеховича, который вообще выглядит как записной враль.

Обстоятельства, при которых Ивановский покинул Ургу, Волков описывает так: «В Урге, если не считать личного конвоя Джем Болона, интендантской команды и санитаров, всего человек 40, – остались лишь мирные жители, да проживали «случайно» попавшие сюда два унгерновских начальника штаба: начальник штаба дивизии Ивановский и начальник штаба дивизии Войцехович…

Не веря в успех Унгерна, после поражения его на р. Иро, оба начальника штаба дивизии, Войцехович и Ивановский, как крысы с разбитого корабля, – «случайно» попадают в Ургу и скрывают до последнего момента истинное положение дел. В ночь на 2 июля, захватив весь запас золота и серебра в интендантстве и лучший автомобиль, они скрываются.

Перед тем ими отдаются приказания отдельным офицерам и группам идти на Ван Курен – в руки к красным. С пресловутыми «пушками» Шнейдера отправляют мобилизованного в последний момент полковника Снегодского и обрекают его тем самым на верную смерть. Ранее Снегодского оставили «на воле». Начальнику авточасти, от которого нельзя было скрыть отъезд, отдается приказание идти на Керулен, где начальник штаба дивизии будет его ждать.

Трудно представить себе, какая паника вспыхивает в городе после бегства начальников штаба. Разнесся слух, что красные через два часа войдут в город. Жители, опасаясь расправы Сипайлова, грабежей чахар и вторжения неизвестных красных, – в паническом ужасе, побросав все, бегут в буквальном смысле этого слова «куда глаза глядят». Разорением своим, гибелью близких обязаны многие жители господам Ивановскому и Войцеховичу, которые, желая вовремя уйти, спровоцировали слухи о красных «у ворот Урги»… (за. – Б. С.) четыре дня до фактического занятия ее…

Благодаря им десятки раненых были брошены на произвол судьбы, брошены богатые склады. Офицеры и солдаты, побросав все, выезжали, в чем были.

«Угробив» все машины на Керулене и почувствовав обман, начальник авточасти с русскими офицерами на последней машине выбирается на дорогу и бешено преследует начальников штаба и интенданта. На Буир-Норе разыгрывается последний акт «отступления из-под Урги».

Здесь засел не проехавший к Унгерну, ввиду последних событий, полковник Рожнев с отрядом в 4 человека. Начальники штаба дивизии проскальзывают и скачут на лошадях в Хайлар. Появляются на Буир-Нор автомобилисты, снаряжается погоня, и беглецов привозят обратно. Все имеющиеся ценности, золото и серебро – около 16 000 долларов думает отобрать полковник Рожнев «на формирование новых частей».

Автомобилисты, чувствуя невыгодность подобной комбинации, входят в соглашение с начальниками штаба дивизии. Всю ночь две враждебные группы в двух разных комнатах «под ружьем». Утром обе стороны идут на компромисс. Автомобилисты получают жалованье за два месяца, Ивановский и Войцехович – «единовременное пособие», остальное забирает полковник Рожнев «на формирование». В настоящее время начальник штаба дивизии Ивановский, как говорят, вновь пробирается к кормилу правления во Владивостоке, как начальник штаба дивизии. Войцехович плотно сидит в Цицикаре и предлагает китайским властям всевозможные фантастические проекты, для осуществления которых времени почти не требуется».

Подобно ему, многие другие офицеры, и не только оставшиеся в Советской России, но и ушедшие в эмиграцию, предпочитали скрывать свою службу у Унгерна. Похоже, он был очень умным человеком, этот начальник штаба грозного Унгерна. Ивановский сразу понял характер и цели барона, понял, что тот рано или поздно, но скорее рано, сломит себе шею. Отсюда и пророчество Ивановского о том, что замкнувшийся в своем гордом одиночестве Унгерн скоро будет оставлен всеми своими соратниками. Но Ивановский также понимал, что барон оставит в веках кровавую, недобрую память и что служба под его началом, тем более в его ближайшем окружении, никому не прибавит настоящей ратной славы, доблести и офицерской чести. Особенно ему, Ивановскому, который стал одним из авторов приказа № 15, который призывал к поголовному истреблению всех евреев, большевиков, а также семей всех тех, кто был заподозрен в большевизме. А еще он вынужден был терпеть, что Унгерн расстреливает и лупит ташуром своих же товарищей офицеров, причем молва могла часть вины за это возложить на начальника штаба, так и не сумевшего обуздать «сумасшедшего барона». Хотя кто, по совести говоря, вообще мог унять унгерновский гнев? Конечно, ему, Ивановскому, удалось кого-то спасти от казни и ташура, за что некоторые мемуаристы и помянули его добрым словом. Но наверняка гораздо больше осталось недовольных им.

Если обратиться к мемуарам французского художника русского происхождения Константина Константиновича Клуге «Соль земли», то он со слов своего отца, полковника Генерального штаба Константина Ивановича Клуге, пишет, что тот был начальником штаба Унгерна в Монголии.

Кем же был полковник Клуге? Согласно данным, собранным Андреем Каркотко и Михаилом Российским, Константин Иванович Клуге родился 30 мая 1884 года в Санкт-Петербурге в семье выходца из Пруссии Иоганна-Христиана Клуге, ставшего в России купцом 2-й гильдии и совладельцем фирмы по торговле бессарабскими винами «Шеффер и Фосс». Его мать Ольга Константиновна происходила из купеческой семьи Овчинниковых. Вскоре родились брат Владимир и сестра Наталья. Его сын Константин вспоминал: «Мой дед, Ганс Клуге, выходец из Пруссии, еще студентом переехал во Францию. Там, в Реймсе, в центре Шампани, он овладел искусством виноделия. Оказавшись впоследствии в России, он обнаружил, что земля в Бессарабии на редкость схожа с почвой Шампани. Ему удалось, привезя туда виноградную лозу из Франции, выходить и взрастить ее в новых условиях. Со временем его усилия увенчались полным успехом: его лоза дала в России вино, ничем не отличавшееся от реймсского.

Так дед сделался одним из наиболее известных виноделов России, превратясь из Ганса в Ивана Ивановича. В Санкт-Петербурге он основал престижную виноторговлю и вскоре женился на девице из благородной семьи Овчинниковых».

Клуге окончил гимназию в Кишиневе и в августе 1904 года поступил на военную службу вольноопределяющимся 1-го разряда в звании кондуктора в Варшавское крепостное управление. В январе 1906 года он был уволен в запас в звании кондуктора (унтер-офицера инженерных войск). В июле 1906 года он поступил в Киевское военное училище. В июле 1908 года Клуге был произведен в подпоручики. В 1909 году он служил младшим офицером во 2-м Варшавском крепостном пехотном полку, а в 1910 году – в 116-м пехотном Малоярославском полку, расквартированном в Риге. В 1911 году он стал поручиком и в 1912 году вышел в отставку по семейным обстоятельствам. После этого он поступил в Рижский Политехникум и, по словам его сына Константина, успел его окончить. Константин Константинович вспоминал: «В 1912 году, когда я родился, мой отец кончал курс Рижского Политехнического института, а мать преподавала русскую словесность в местной гимназии.

Мы жили скромно, лишь на заработки матери. Родители отца, люди состоятельные, не помогали нам, считая мою мать провинциалкой, никак не достойной их сына. Они всячески противились их браку, и лишь мое появление на свет как-то восстановило семейные отношения.

Семья матери жила в Архангельске. Ее отец, отставной полковник Игнатьев, еще молодым офицером увез свою возлюбленную, ускакав с ней в Сибирь. Поженившись, они прожили там немало лет…

Моя мать, Любовь, и ее сестра-близнец, Надежда, были до того схожи, что и родители то и дело путали их.

По рассказам старшей сестры мамы, Ольги, мама с детства отличалась особой рассудительностью и склонностью к критике традиционных установлений и порядков. В Московском университете (вероятно, речь идет о Высших женских курсах. – Б. С.) она выделялась исключительным даром красноречия. Профессор, читавший лекции, случалось, просил ее заменить его на кафедре, уверяя студентов, что они от этого только выиграют.

Со временем он порекомендовал ее императорской семье как наиболее блестящую из его слушательниц.

Ей предложили место наставницы детей великого князя Михаила, младшего брата государя, и, так как семья князя жила в Гатчине, то и мои родители, покинув Ригу, поселились в этом городке.

В 1914 году, еще до нашего переезда из Риги, родился мой брат Михаил. С начала войны отец был мобилизован, и с тех пор мы видели его очень редко…

В Гатчине часто появлялся дед, папин отец, с годами полюбивший мою маму.

Помню, какой-то художник писал маслом портрет отца в военной форме. Этот неподписанный этюд сохранился у меня по сей день».

По словам Константина Константиновича Клуге, Любовь Константиновна Игнатьева была сестрой-близнецом Надежды Константиновны, жены соученика и друга Константина Ивановича Клуге по Киевскому военному училищу Павла Германа, сын которого Юрий стал известным советским писателем, а внук Алексей – не менее известным кинорежиссером. По словам Клуге-младшего, «девушка полюбилась отцу, поразила его живостью ума и широтой познаний. Все свершилось скоропалительно, – не прошло и нескольких дней, как они решили пожениться. Бракосочетание произошло у Германов, с которыми они с тех пор постоянно поддерживали связь.

Поддавшись настойчивым уговорам молодой жены, отец оставил военное училище (в действительности – военную службу. – Б. С.) и, перебравшись в Ригу, поступил в Политехнический институт».

С началом Первой мировой войны Константина Ивановича призвали в 304-й Новгород-Северский полк 76-й пехотной дивизии, которая входила в состав XXVII армейского корпуса. По утверждению Клуге-младшего, они с матерью Любовью Константиновной не раз переезжали с места на место, стараясь быть ближе к тем армейским частям, где воевал отец, с которым изредка удавалось видеться. В 1915 или 1916 году прифронтовые скитания привели семейство Клуге в Житомир. Там они в последний раз перед долгой разлукой встретились с Германами. Следующая встреча Клуге-младшего с его двоюродным братом Юрием Германом произошла почти полвека спустя, в 1963 году, в Париже.

В сентябре 1915 года Клуге командовал 3-м батальоном 304-го пехотного Новгород-Северского полка. В ходе операций по ликвидации Свенцянского прорыва он совершил подвиг. Согласно краткому послужному списку, сохранившемуся в делах гарнизона крепости Осовец, 18 июля 1914 года Клуге назначили в состав Осовецкого гарнизона. К 5 декабря 1914 года, дате составления списка, в боях он еще не участвовал. В графе «образование» указано только Кишиневское реальное училище и Киевское военное училище. Рижский Политехникум здесь не упоминается.

Согласно же более позднему послужному списку, приложенному к представлению поручика Клуге к ордену Св. Георгия 4-й степени, составленному в сентябре 1915 года, уже с 18 декабря 1914 года Константин Иванович командовал ротой. Очевидно, столь быстрый карьерный рост был связан с тем, что опытные офицеры были взяты из гарнизона крепости для укомплектования частей, ведущих бои, в результате чего и образовались вакансии. А уже в начале 1915 года Константин Иванович был награжден орденом Св. Станислава 3-й степени с мечами и бантом за отличие в делах против германцев в крепости Осовец. В 1915 году он получил еще орден Св. Анны 3-й степени с мечами и бантом за такое же отличие в округе г. Плонска. Кроме того, 29 мая 1915 года Клуге был представлен к ордену Св. Станислава 2-й степени с мечами за бой у деревни Старожебы, а 3 августа того же года – к ордену Св. Анны 2-й степени с мечами за действия в период отступления с 25 июля по 3 августа.

Описание же подвига, за который Клуге получил Георгия 4-й степени, звучит следующим образом:

«Описание подвига 304-го пехотного Новгород-Северского полка поручика Клуге Константина.

Командуя батальоном и будучи 13.09.1915 г. послан на подкрепление 302-го пехотного Сурожского полка, бесстрашно и умело руководил вверенным ему батальоном. Лично, несмотря на ближний ружейный и пулеметный огонь противника провел рекогносцировку и затем по собственному почину перешел в контратаку, штыковым ударом выбил противника, занявшего уже окопы 302-го полка, и тем спас положение частей 302 и 301 полков, дрогнувших и начавших отход. Удерживал занятую позицию до тех пор, пока не получил извещения, что 302 полк занял и укрепился на новой позиции.

Потери: убито 6, ранено 81 человек.

Предлагаю удостоить поручика Клуге награждением орденом Св. Георгия 4-й степени.

Временно командующий полком подполковник Буткевич».

Сразу же замечу, что потери батальона убитыми в этом представлении, скорее всего, существенно приуменьшены. Очень редко на одного убитого приходится больше 13 раненых. Что ж, занижение безвозвратных потерь – давняя традиция российской армии, да и не ее одной, не в Первую мировую войну родившаяся и до сих пор не кончившаяся. Подполковник Карл-Павел Карлович Буткевич ей свято следовал. Но в целом описание подвига Клуге вызывает доверие. Вряд ли здесь что-то придумано. Ведь ничего невероятного нет в том, что командир батальона сначала сам провел рекогносцировку, а затем возглавил успешную контратаку.

Замечу также, что фактически в тот момент поручик Клуге, командуя батальоном, занимал подполковничью должность. Высочайшим Приказом от 3 ноября 1916 года Константин Иванович Клуге был награжден орденом Св. Георгия 4-й степени «за то, что, будучи в чине поручика, в бою 13-го Сентября 1915 года у д. Уречье, с командуемым им батальоном, будучи под сильным артиллерийским, ружейным и пулеметным огнем противника, по собственному почину перешел в решительную контратаку, штыками выбил его из занятых им окопов и тем восстановил прежнее положение и предотвратил возможность нашего отступления по всему фронту». Он стал первым Георгиевским кавалером в своем полку.

Младший брат Константина, Владимир Иванович Клуге, штабс-капитан 18-го саперного батальона, согласно данным послужного списка, родившийся 5 ноября 1885 года, погиб 7 сентября 1916 года, удостоившись посмертно ордена Св. Георгия 4-й степени.

В конце 1915 года К.И. Клуге был тяжело ранен на фронте и эвакуирован в тыл. Его направили в Дворцовый госпиталь в Царском Селе. Клуге-младший вспоминал: «В конце пятнадцатого года отца опасно ранило в живот. Его выхаживали в знаменитом госпитале в Царском Селе. Позже он шутя вспоминал, как при серьезной операции ему походя, «заодно» удалили и аппендикс… Едва оправившись, отец возвратился в свою часть. Постоянная опасность, которой он подвергался, подтачивала и без того слабое здоровье мамы».

Любовь Константиновна с детьми проживала в Гатчине, где служила наставницей юного графа Георгия Брасова, сына великого князя Михаила Александровича от морганатического брака.

В 1916 году К.И. Клуге был произведен в штабс-капитаны со старшинством в чине с 14 июня 1915 года. Февральская революция 1917 года застала его на службе в 38-м инженерном полку. Он успел прослушать курсы 3-й очереди при Николаевской Военной академии и покомандовать Техническим батальоном.

По словам Константина Константиновича Клуге, летом 1917 года семья жила в келье Троице-Сергиевой лавры. Однажды они отправились в Москву, где Константин Иванович навестил своего дядю генерала Овчинникова, при этом старик-генерал заявил будто бы, что «остается со своим народом, намерен служить до конца и что только трусы бегут». Не исключено, что это был генерал-лейтенант Алексей Константинович Овчинников, в 1911 году возглавлявший инженерную службу Брест-Литовской крепости, затем работавший в Главном инженерном управлении начальником 5-го отделения, а в советское время ставший начальником Электротехнической, а потом Военно-инженерной академии и скончавшийся в 1928 году в возрасте 67 лет.

После Октябрьской революции, по свидетельству Клуге-младшего, события развивались следующим образом: «После падения Временного правительства Керенского отцу удалось раздобыть документы рядового солдата. Исчезли погоны с его гимнастерки, Георгиевский крест запрятан.

Мы покинули Москву в поезде, набитом ехавшими на Волгу демобилизованными солдатами. На полках в три яруса сидели, тесно прижавшись друг к другу, люди и покуривали махорку… У курящих не хватало спичек, и они зажигали друг у друга свои самокрутки, говоря: «Товарищ, прикури!»…

Подражая вагонным спутникам, Миша и я бегали потом по коридору гостиницы в Самаре с бумажкой в руках, крича: «Товарищ, прикури!»

Дальше мы двигались по Волге и по Каме на колесном пароходе, затем снова пересели в поезд, шедший на восток.

Бесконечная русская равнина сменилась изумительными горами. Наш поезд то мчался над обрывами, вдоль круч и пропастей, то исчезал в нескончаемых туннелях, наполняя их дымом.

Меня особенно поражали разноцветные, сверкающие минералы, мелькавшие в окнах вагонов. Мы переезжали через Урал, покидая Европейскую Россию.

Последовали восемнадцатый и девятнадцатый годы. Мама, Миша и я жили в Томске, папа воевал на западе Сибири под командованием Колчака, которому был всецело предан».

Томск тут упомянут совсем не случайно. Именно здесь располагались краткосрочные курсы Академии Генерального штаба, эвакуированные сюда из-за приближения германского фронта к столицам. Клуге-младший особо отмечает, что «отец подчинялся Генеральному штабу армии. В гражданскую войну, несмотря на полную неразбериху в командовании, Генеральный штаб продолжал руководить действиями войск в Сибири. Нарушать распоряжения начальства казалось отцу немыслимым. Его характеру были присущи преданность и беспрекословное повиновение, возможно, унаследованные от прусских предков».

Разумеется, мемуары Клуге-младшего, относящиеся к эпохе Гражданской войны, не могут претендовать на точность. Автору тогда было 6–8 лет, многое ли мог он запомнить и сохранить в памяти несколько десятилетий спустя, даже если потом что-то услышал от родителей о том времени уже в более зрелом возрасте? К тому же Константин Константинович – человек не военный и в описании военных действий и их последовательности легко мог допускать ошибки, да и лет-то сколько прошло…

Скорее всего, слова Клуге-младшего о связи его отца с Генеральным штабом надо интерпретировать в том смысле, что Константин Иванович учился на Томских курсах Генерального штаба, а потом был причислен к Генеральному штабу.

Как писал советский военачальник Генрих Христофорович Эйхе, командовавший 5-й армией и войсками Дальневосточной Республики, «ошибочно мнение, что основную силу армии Колчака составляло офицерство. Всего в его армии числилось около 17 тысяч офицеров и генералов. Более подробное изучение материалов показало, что армия временами ощущала острый недостаток в командном составе. Никаких самостоятельных офицерских полков, батальонов или отрядов в армии Колчака никогда не было. Никакой политической роли офицерство в своей массе при Колчаке не играло. В колчаковской армии было введено деление на офицеров кадровых и офицеров военного времени. К первым относились все офицеры производства до 1915 года включительно, все же остальные – к офицерам военного времени. Из документов видно, что таких кадровых офицеров насчитывалось всего в армии менее тысячи. Таким образом, остальные 15–16 тысяч офицеров колчаковской армии были производства 1916 г. и более позднего времени, то есть это были люди без достаточной теоретической подготовки и почти совершенно без практического опыта допозиционного периода Первой мировой войны. Еще хуже обстояло дело с высшим командным составом белой армии. Дивизиями и корпусами Колчака не командовал ни один из генералов старой армии. Всеми упоминаемыми в нашем труде соединениями командовали офицеры, пришедшие в белую армию в чинах не выше полковника и произведенные в следующие чины, в том числе в генералы, приказами Колчака и его предшественника Болдырева. Из генералов старой армии видную активную роль играли только двое – Дитерихс и Ханжин. Для подготовки офицеров службы генерального штаба начали функционировать ускоренные курсы, организованные при старой русской военной академии, значительная часть профессорско-преподавательского состава которой во главе с ген. Андогским в качестве начальника академии сразу же перешла в лагерь контрреволюции. Следует в этой связи отметить, что из 1600 человек офицеров службы генерального штаба царской армии к концу 1917 г. было взято на учет нашим военным ведомством только около 400 человек, а фактически работало лишь 323 человека, из них только 131 человек в действующей Красной Армии на штабных должностях; все же остальные оказались на стороне наших противников».

Эта статистика многое объясняет. На востоке России к моменту начала Гражданской войны оказалось очень мало кадровых офицеров, и тем более – офицеров с хорошей штабной подготовкой. Почти все они оказались востребованными на фронтах Первой мировой войны. После революции подавляющее большинство кадровых офицеров и генералов осели в белых армиях Деникина и Юденича. Немало их попало также в Петроград, Москву и другие губернии Европейской России, где они были призваны Советской властью сперва для борьбы с немцами, а потом – со своими же товарищами офицерами, оказавшимися в рядах белых армий. До Сибири из опытных офицеров-фронтовиков добрались немногие. Зато там было немало других офицеров: сосланных служить на восточную окраину за различные неблаговидные поступки или отсиживавшихся от фронта в сибирской и дальневосточной глуши. Вот и получилось, что в армии Колчака полки и дивизии нередко формировали бывшие поручики и сотники, а спайка частей держалась лишь на личном авторитете командира, порой не имеющего боевого опыта руководства крупными частями и соединениями. Нередко во главе белых войск Восточного фронта оказывались люди далеко не самых высоких моральных качеств. В таких условиях пышным цветом и расцвела атаманщина, ярчайшими представителями которой были атаман Семенов и барон Унгерн. В вооруженных силах Юга России генерала Деникина, да и у генерала Евгения Карловича Миллера на Севере такого разгула атаманщины никогда не было.

Клуге, произведенный в офицерский чин еще задолго до Первой мировой войны, был из этой опытной офицерской кадровой тысячи в армии Колчака и должен был особо цениться начальством. В 1918 году он исполнял должность начальника штаба 1-й отдельной Забайкальской казачьей бригады на Восточном фронте – в составе Народной армии Директории. 17 марта 1919 года «за боевые заслуги в делах против большевиков» К.И. Клуге был произведен в капитаны со старшинством в чине с 25 октября 1917 года. По данным российского историка Андрея Владиславовича Ганина, Клуге был слушателем старшего курса Академии, затем был помощником начальника оперативного отделения управления генерал-квартирмейстера штаба отдельной Оренбургской армии. Приказом по отдельной Оренбургской армии от 24 марта 1919 года К.И. Клуге был назначен и. д. начальника штаба 4-й Оренбургской казачьей дивизии, а 18 мая 1919 года утвержден в этой должности. В ноябре 1919 года Клуге стал и. д. начальника штаба 1-го Оренбургского казачьего корпуса, а в 1920 году возглавил штаб 1-й отдельной Забайкальской казачьей бригады.

Приказом главнокомандующего всеми вооруженными силами Дальнего Востока и Иркутского военного округа от 23 января 1920 года атамана Семенова Константин Иванович Клуге был причислен к Генеральному штабу, вероятно, в связи с окончанием ускоренного курса Академии Генерального штаба в Томске. Клуге также был произведен в полковники Генерального штаба.

Вот как в мемуарах Константина Константиновича Клуге описаны события, в результате которых его отец оказался у Унгерна: «В ноябре девятнадцатого года управление Генерального штаба объявило о срочной эвакуации Томска ввиду ожидаемого его падения. Семьям офицеров предоставили состав классных вагонов и теплушек, отбывающий на Дальний Восток. Давно не имея вестей о муже, мама решила остаться, но судьба распорядилась по-своему: папа появился у нас в тот же вечер.

Отцу было поручено добраться с нашим поездом до ставки атамана Семенова и разузнать, что представляет из себя эта сомнительная личность. «Во спасение России» Семенов изловчился присвоить остатки казны и ценностей короны.

Семенова насторожили папины расспросы, и, чтобы отделаться от него, атаман уговорил отца свезти барону Унгерну какое-то якобы крайне важное сообщение.

Унгерн действовал южнее, в монгольских степях. С характерной для него беспечностью отец отправился к Унгерну, пренебрегая зловещей молвой об этом остзейском бароне: явиться пред его пьяные очи можно было беспрепятственно, но не так-то просто было живым покинуть его войско. Отцу захотелось попутно пополнить свой рапорт Генеральному штабу сведениями и об Унгерне.

«Не все в жизни зависит от нас», – говорил, бывало, папа, имея в виду участие в ней Судьбы».

Кое-что в рассказе Константина Константиновича с учетом сегодняшних знаний по истории Гражданской войны выглядит наивным. Перед самым своим арестом в Иркутске адмирал А.В. Колчак в январе 1920 года передал Семенову, только что произведенному в генерал-лейтенанты, права главнокомандующего на территории Российской восточной окраины. Пробившиеся в Забайкалье остатки войск Колчака – каппелевцы поступили под команду Семенова, и, конечно, офицеры-колчаковцы никак не могли инспектировать деятельность своего верховного главнокомандующего.

О службе отца у Унгерна Клуге-младший сообщает следующее: «По приезде в Ургу, в расположение ставки Унгерна, отцу стало ясно, что он имеет дело с опаснейшим психопатом, распоряжавшимся фронтом в двести верст. Объявив себя породнившимся чуть ли не с самим Далай Ламой, Унгерн заполучил от буддийской иерархии какое-то важное звание, и сибирские кочевники, духовно связанные с Лхасой, вливались в его войско.

Унгерн фон Штернберг встретил отца с распростертыми объятиями. Барон видел в нем подлинного профессионала, полковника дореволюционного генерального штаба, в то время как иные лейтенанты тех лет сами производили себя в генералы.

Постоянно пьяный, Унгерн был очень хитер, не питал доверия ни к кому, кроме офицера, командовавшего постоянными расстрелами.

Невзирая на отказы отца, Унгерн навязал ему реорганизацию своего дикого воинства. Но ни азбука военной науки, ни личный опыт отца не имели никакого реального влияния на сумасшедшего барона. Болезненно недоверчивый, Унгерн был противником телеграфной связи, уверяя, что для сообщения у него имеются отличные наездники. К тому же он запрещал оставлять пленных в живых…

Малейшее ослушание влекло за собой немедленный расстрел.

Несмотря на угрозы, отец месяцами противился инструкциям Унгерна, вызывая постоянные скандалы. Так продолжалось до того дня, когда отца предупредили о его неминуемом расстреле.

Что делать? Бежать из Урги? Но как и куда?

Бродя в мрачном раздумье по улицам, отец наткнулся на старого друга, командира военной части, проходившей через Ургу. Они обнялись, и отец поведал ему о своей горькой участи. Не теряя ни минуты тот укрыл отца среди солдат своего войска, которое немедленно двинул на восток.

Подружились они в начале германской войны, при весьма необычных обстоятельствах…

Офицерам дивизии отца поступило приглашение на похороны убитого в бою монгольского князя, возглавлявшего кавалерийскую часть его единоверцев. Из всех один отец отозвался на приглашение, другие считали подобные обряды варварскими. Как единственному представителю русской армии, отцу был оказан особый почет братом павшего князя: после погребения он, глубоко тронутый участием отца и тем, что тот также потерял в бою своего брата, предложил ему стать его названным братом. Последовал специальный церемониал, во время которого отцу был вручен широкий кинжал с костяной рукоятью, принадлежавший покойному князю, а до него – поколениям монгольских наездников. С этим кинжалом отец не расставался долгие годы. И вот спустя немало лет, в один из наиболее критических моментов жизни, та же судьба свела отца с его названным братом.

Шли недели. Скитаясь по сибирской тайге, отец набрел на патруль красных. Его самозащита была мгновенной. С помощью кинжала ему удалось отбиться и вновь повернуть на юг, в степи Монголии.

Непостижимо, как человек исключительно добрейшей души, каким был мой отец, может превратиться в убийцу. Что же, воин прежде всего обучен убивать врага. Он не раздумывает, не колеблется, нанося смертельный удар. Но проходят годы, сама его природа, врожденные его черты берут верх над ожесточением и зверствами войны, и он силится забыть ужасное прошлое.

После семи лет непрерывной резни отец утратил способность задавать себе нравственные вопросы. Вопросы за него задавало его начальство. Он стал с недоверием относиться к рассудительности, к логическим выводам.

«Эх, ты, философ!» – смеялся он надо мной. Философы, на его взгляд, были достойны насмешки, не то что настоящие «мужчины».

В течение двух лет, которые мы прожили все вместе в Маньчжурии, до кончины мамы, я замечал несогласия, то и дело вспыхивавшие между родителями. Чтобы прервать спор, мама обычно говорила, что их пререкания непедагогичны, то есть не для моих ушей. Однако смысл спора, равно как и его «непедагогичность», были вполне понятны мне, и всякий раз я убеждался в правоте мамы. Глубина ее мысли, как и разносторонние знания, выраженные с присущим ей исключительным даром слова, неизменно брали верх над категорическими, безапелляционными аргументами полковника генерального штаба…

Летом (1921 года. – Б. С.) мама решила готовить обеды для приезжих… Однажды дверь нашей столовой распахнулась, и перед нами предстал обросший бородой, исхудавший человек в рубашке. На его поясе висел наган и старинный кинжал.

Это был мой отец!

Пройдя пустыни Монголии большей частью пешком, от кочевья к кочевью, он стремился на Дальний Восток, где надеялся разыскать нас. Побритый, переодетый и обутый, он показался еще более привлекательным, чем прежде. Вскоре он получил назначение учителем математики в школе, которой заведовала мама».

Через считанные недели работы в школе Константин Иванович вновь пустил в дело заветный монгольский кинжал. Он приревновал учителя рисования Ширяева к своей жене и тяжело ранил его в горло. Несколько месяцев бедняга провалялся в больнице, к счастью, выжил, но потом примирился с Клуге и в полицию заявлять не стал, уехав в Харбин.

Все то, что сообщает Клуге-младший о деятельности отца у Унгерна, входит в обязанности начальника штаба. Не мог Унгерн просто так поручить семеновскому посланцу реорганизовать свое войско, не назначив его на какую-то должность. Из рассказа видно, что Клуге подчинялся непосредственно Унгерну, однако ни один из мемуаристов, описывающих эпопею Унгерна, не упоминает фамилии Клуге.

Российский историк Денис Романович Касаточкин обнаружил в Российском государственном военном архиве приказы о прибытии К.И. Клуге в Азиатскую конную дивизию и о его назначении начальником штаба дивизии в начале марта 1920 года. Одному из лидеров башкирского национального движения М.Г. Курбангалееву он еще в апреле 1920 года рассказывал о башкирских частях Азиатской дивизии.

Однако во время его похода в Ургу Клуге уже не упоминается в качестве начальника штаба ни одним мемуаристом. Либо Клуге отбыл в Маньчжурию еще до Монгольского похода Унгерна, либо он продолжал службу в Азиатской дивизии под другой фамилией, если верно утверждение его сына, будто он покинул Ургу накануне взятия ее красными.

Из известных лиц унгерновского окружения под описание Клуге больше всего подходит инженер Войцехович, который якобы тоже исполнял должность начальника штаба, как и Ивановский, и, как и Клуге, бежал из Урги на автомобиле вместе с бурятским князем (Джамболоном). Замечу, что окончивший Рижский Политехникум (или, по крайней мере, учившийся в нем) Клуге должен был называться инженером, да и службу в Первую мировую войну по большей части проходил на инженерных должностях. У Унгерна Войцехович числился начальником штаба «по инженерной части». Никаких подробностей биографии Войцеховича источники не сообщают. Некоторые мемуаристы называют его стариком с проседью, но Клуге пережитое могло преждевременно состарить. И на фотографии 1922 года с первой женой волосы у него – с большой проседью.

В то же время вполне возможно, что у Унгерна служил Виктор Андреевич Войцехович (1878–1945), из дворян, в 1900 году окончивший Николаевское инженерное училище по 1-му разряду, в 1907 году направленный в распоряжение Самаркандской инженерной дистанции, а в 1908 году произведенный в капитаны. Он руководил возведением в Самарканде коньячного завода, здания Государственного банка, чайно-рассыпочных складов фирмы Вогау, Алексеевского собора и др. В.А. Войцехович остался в России и умер своей смертью в Ленинграде. Никаких данных о его службе у Унгерна и вообще у белых нет, но это не обязательно значит, что В.А. Войцехович у Унгерна не служил. В СССР такого рода событиями в биографии не принято было хвалиться.

У Виктора Андреевича был брат, Александр Андреевич Войцехович, который в 1909 году имел чин штабс-капитана и служил в полевом саперном батальоне. О его службе у Унгерна никаких сведений нет. Три других Войцеховича, числившиеся в русской армии во время Первой мировой войны, не являлись инженерами. Не исключено, что Клуге мог быть знаком с кем-то из инженеров Войцеховичей.

Можно не сомневаться, что в рассказе Клуге-младшего об унгерновском периоде в биографии отца есть немало неточностей. Так, практически все мемуаристы отмечают, что в Монголии, а до этого последние месяцы пребывания в Монголии Унгерн не прикасался к спиртному, памятуя, что во хмелю он бывает буен. Правда, Б.Н. Волков сообщает, что в Монголии Унгерн перешел на наркотики, при этом даже указывает на конкретного студента-медика Шастина, который рассказывал Волкову, что готовил барону порошки морфия, иногда по 50 штук сразу. Но морфий как будто все же не вводил Унгерна в невменяемое состояние.

Наиболее же удивительный, кажущийся сугубо литературным рассказ о знакомстве Клуге с неким монгольским князем, ставшим его побратимом на войне, кажущийся совсем уж недостоверным, на самом деле соответствует истине. Командующим монгольскими войсками в правительстве Джебцзун-Дамба-хутухты был Д. Жамболон, бурят, в годы Первой мировой войны служивший есаулом в Забайкальском казачьем войске. Его отряд вместе с дивизией Унгерна участвовал в штурме Урги. Он действительно был князем. После взятия Урги Хутухта пожаловал Жамболону, как и Унгерну, титул цин-вана (князя 1-й степени).

С.Е. Хитун сообщает о Жамболоне любопытные подробности: «Раза два по вызову и наряду Штаба Дивизии, я возил Чин-Ван-Джембулвана, который занимал большой пост в монгольском правительстве и в то же время был посредником между живым богом Богдо-Хутухта Геген и бароном. Я слышал, что в прошлом Джембулван (смесь бурята с монголом) был скотопромышленником около русской границы. Он бегло говорил по-русски». Получается, что Жамболон был не только бурятом, но и монголом по крови, так что Клуге-младший не ошибается, когда называет его монголом. И скотопромышленником, конечно же, не мог быть простой пастух, каким именуют Жамболона некоторые мемуаристы. Отряд Жамболона был в конце концов разбит красными, а сам монгольский военный министр попал в плен и был убит «при попытке к бегству».

Клуге-младший в мемуарах сообщает: «Появления отца в Томске были крайне редки. Случалось, что он привозил с собой подарки. Однажды он удивил нас, привезя мне коллекцию уральских минералов – четыре застекленные коробки с красавцами самоцветами в мягких гнездышках. Особенно поразил меня золотоносный кварц, как гласила надпись, – в нем действительно посверкивали вкрапления золота. Отец выменял эту коллекцию на свой армейский паек. Ему хотелось разбудить в семилетнем сыне интерес к наукам, к знанию, к культуре. Легко вообразить, какой заманчивой казалась ему эта полузабытая культура, истерзанная, растоптанная бесконечной бойней».

А вот что пишет Борис Волков: «После очередной казни обыкновенно вызванными из интендантства приемщиками конфискованное привозилось перевозочными средствами комендантства. Склады наполнялись старыми юбками, ботинками, кухонной посудой и т. д. Можно было лицезреть в интендантстве рядом с листами чая – коллекцию камней оптика Тагильцева, стекла и оправы для очков, ворохи ношенного платья, оставшегося после ликвидации евреев, и т. д. …Конечно, все ценное прилипало к рукам Сипайлова, Джинова и Кº…Например, от Тагильцева не было доставлено ни одного отшлифованного камня, ни одной пары часов, а прислан лом и сырой камень. После убитого Вышинского (расстрелян) осталось около 5000 бутылок вина, взятого им незадолго до смерти на комиссию из Китайского банка. Ни одной бутылки не было доставлено в интендантство. Особенно много попало в интенданство от ликвидированных евреев. Из кож, шкур и материй, взятых в большинстве случаев у евреев – приготовляли обувь и одежду. Никакой отчетности, по приказанию Унгерна, не велось. Ввиду «случайности» поступлений воинские части часто недоедали. Так, например, в походе на Чайрон, когда в 30-градусный мороз было сделано более полутора тысяч верст, солдаты голодали, отмораживали руки и ноги».

Может, Клуге как раз и воспользовался коллекцией камней оптика Тагильцева? Хотя, конечно, коллекцию он мог найти и раньше, чем попал к Унгерну. Речь здесь идет о коллекции драгоценных камней замученного контрразведкой известного ургинского оптика и богатого человека Тагильцева, в которой были и ограненные бриллианты, на что прямо указывает Волков. Он также сообщает, что наиболее дорогие камни сделались добычей начальства, а на склад интендантства поступили лишь остатки коллекции.

Атмосфера, которую создавал вокруг себя «черный барон», с его постоянным террором, «ташурением», отсутствием уверенности в том, что тебя сегодня или завтра не расстреляют, не зарубят и не задушат, развращающее действовала на окружающих, в том числе на заслуженных, боевых офицеров. Они не протестовали против бессудных казней, против того, что баронский ташур гулял по их спинам. Все это до тех пор, пока долго копившееся недовольство не достигло критической массы. Тогда-то и случился заговор против барона. Унгерн настолько их запугал, что люди уже перестали бояться, раз все равно смерть – то ли от унгерновского самодурства, то ли за попытку свергнуть его власть. Так уж лучше попробовать второе, чем дожидаться первого.

А уж присвоить имущество жертв или отнять награбленное у грабителей и вовсе не считалось зазорным. Волков пишет, что доктора Клингенберга и его любовницу бежавшие из Урги унгерновцы во главе с полковником Циркулинским убили главным образом потому, что рассчитывали найти у них много золота, бриллиантов и иных ценностей. И были очень разочарованы, когда у жертв ценностей обнаружились какие-то крохи.

Первые четыре года эмиграции Клуге служил в полосе отчуждения Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД) учителем средней школы в поселке при станции Имяньпо близ Харбина. Константин Иванович преподавал математику, географию и графические искусства. Его жена, Любовь Константиновна, урожденная Игнатьева, умерла в Китае в июле 1922 года. Летом 1923 года второй женой Клуге стала княжна Наталья Николаевна Кекуатова. В мае 1924 года СССР и Китай подписали «Соглашение об общих принципах для урегулирования вопросов между Союзом ССР и Китайской Республикой». Между двумя странами восстанавливались дипломатические отношения, а прежние российские концессии ликвидировались. КВЖД перешла под управление советской стороны, которая быстро избавилась от прежней дореволюционной администрации. Клуге был уволен и вместе с семьей переехал в Шанхай, где поселился во французской концессии. Поначалу он работал чертежником в старинной английской архитектурной фирме «Дэвис и Брук», затем в американской компании «Гоббс и Ко», торговавшей автоматическими мельницами. Однако большую часть китайского периода своей жизни, растянувшегося на 22 года, К.И. Клуге проработал на разных должностях во французской трамвайной компании. Одновременно вместе с сыновьями он служил в русской волонтерской роте, охранявшей французскую часть шанхайского сеттльмента. Клуге также был членом Офицерского собрания в Шанхае, выступал там с воспоминаниями о Первой мировой войне.

В 1949 году, незадолго до захвата Шанхая китайским коммунистам, Русская эмигрантская ассоциация назначила К.И. Клуге руководителем первой группы из 900 эмигрантов, отправившейся на Филиппины на пароходе «Хвален». Они высадились на острове Тубабао Филиппинского архипелага.

В 1950 году Клуге переехал в США, где обосновался в Сан-Франциско. Там он и скончался 20 ноября 1960 года после неудачной операции. В 1957 году Клуге записал воспоминания о Первой мировой войне.

Вот как рисует Константин Константинович Клуге финал жизни своего отца: «Дождавшись визы, отец с мачехой уплыли в Сан-Франциско, увозя с собой свои скромные сбережения.

По приезде в Калифорнию они решили, что заработок найти нетрудно, а деньги проедать нечего, и внесли все сбережения в счет покупки, с рассрочкой на двадцать лет, нескольких соединенных друг с другом домиков. Внесенный аванс позволял им, занимая один из домов, сдавать остальные для покрытия очередных взносов.

Отец поступил на завод сварщиком. Прошло несколько лет, и вдруг евреи Сан-Франциско решили строить синагогу неподалеку от этих домиков. А по их обычаю в синагогу полагается ходить исключительно пешком, – благодаря этому стоимость домиков сразу учетверилась. Решительная Наталья Николаевна, моя мачеха, не колеблясь перепродала право на эти домики с весьма значительной прибылью. Она всегда уверяла, что самое пагубное в делах – долгое раздумье».

Старший сын Константина Ивановича Клуге Константин Константинович (1912–2003) стал известным французским художником и архитектором. Своим мемуарам «Соль земли» он дал подзаголовок «Записки русского художника, выросшего в Китае, окончившего Парижскую академию искусств, работавшего в Шанхае, Гонконге, Чикаго, Нью-Йорке и Париже, история его творческого пути и философских исканий». В 1923–1930 годах Константин Константинович учился во французском колледже в Шанхае, а в 1931–1937 годах продолжил обучение в Парижской академии искусств. Затем работал в Шанхае, в строительном отделе муниципалитета. В 1943 году он познакомился с французским католическим философом Пьером Тейяром де Шарденом, который оказал значительное влияние на его мировоззрение. С 1950 года художник постоянно проживал в Париже. Его работы привлекли внимание публики и художественной критики на Парижском салоне 1951 года. В 1959 году вышла в свет книга Клуге-младшего «Коммунизм Христа», ставшая итогом многолетних размышлений Константина Константиновича над Новым Заветом. В 1961 году он был удостоен серебряной, а в 1962 году – золотой медали салона.

Младший сын Константина Ивановича Клуге Михаил Константинович в молодости служил в русской волонтерской роте французской концессии в Шанхае. В конце 1940-х годов он эмигрировал в США, где составил себе состояние, занимаясь развитием туризма на острове Антигуа в Карибском море. С 1971 года М.К. Клуге был совладельцем компании Half Moon Bay Holdings Ltd. Дочь Константина Ивановича Ольга родилась в Шанхае в 1931 году. С 1949 года на Филиппинах она вышла замуж за Алексея Григорьевича Пронина, они эмигрировали в Австралию, где основали семейный книжный бизнес.

20 мая 1921 года, перед тем, как отправиться в северный поход, Унгерн писал своему представителю в Пекине К. Грегори, бывшему сотруднику русского посольства в Китае: «Настоящим извещаю Вас о делах в Монголии. К настоящему моменту на территории, охваченной нашими действиями, не осталось китайских революционных войск. Основная их часть полностью разбита и уничтожена, остальные бродят вдалеке от столицы Монголии. Успешно ведется серьезная кампания по объединению Внутренней и Внешней Монголии и включению в Великую Монголию племен Западной и Восточной Монголии, и я убежден в конечном триумфе Богдо-хана и моих усилий в этом направлении. В настоящее время главное внимание обращено на восточно-монгольские области, которые должны стать надежным оплотом против натиска революционного Китая, а затем будут приняты меры по присоединению Западной Монголии. По одобренному плану присоединяющиеся области не будут подчинены власти Совета Министров в Урге, но сохранят в целости и неприкосновенности самостоятельность аймаков, свои законы и суды, свою административную структуру и обычаи, составляя лишь в военном и финансово-экономическом отношении единый союз, находящийся под благословением Богдо-хана. Цель союза двоякая: с одной стороны, создать ядро, вокруг которого могли бы сплотиться все народы монгольского корня; с другой – оборона военная и моральная от растлевающего влияния Запада, одержимого безумием революции и упадком нравственности во всех ее душевных и телесных проявлениях. Что касается Кобдо и Урянхая, на этот счет я уверен. Обитатели этих районов, древние тубы и сойоты, готовы присоединиться к нам, испытав на себе ярмо Китайской Республики и тяжелую руку китайских революционеров и большевиков.

Следующий этап революционного движения в Азии, движения, идущего под лозунгом «Азия для азиатов», это создание Срединного Монгольского Царства, которое должно объединить все монгольские племена. Я уже установил сношения с киргизами, отправив письмо влиятельному вождю, бывшему члену Государственной Думы, очень образованному киргизскому патриоту и потомку наследственных ханов Букеевской Орды (от Иртыша до Волги) А.М. Букей-хану. Вам необходимо таким же образом из Пекина действовать на Тибет, Китайский Туркестан и, в первую очередь, на Синьцзян. Вам следует найти таких влиятельных лиц в упомянутых областях, к которым Вы могли бы обратиться лично, избегая обращения к неизвестным нам партиям, партийным и государственным органам и лицам сомнительных политических убеждений; еще менее следует искать поддержки масс, так как это не только бесполезно. но даже вредно для нашего дела, ибо сразу раскроет наши планы и цели.

Необходимо во всех сношениях подчеркнуть необходимость спасения Китая от революционной смерти путем восстановления Маньчжурской династии, которая так много сделала для монголов и покрыла себя неувядающей славой. Нужно привлечь к этой работе китайских магометан. Хорошим поводом для переговоров послужат наши связи с киргизами, их единоверцами. Здесь также нужны надежные и влиятельные лица, через которых Вы должны действовать. В этом направлении Вы должны развить энергичную деятельность на месте, находя их слабые места, чтобы влиять на них в смысле присоединения и держать меня в курсе дела.

Я начинаю движение на север и на днях открою военные действия против большевиков. Как только мне удастся дать сильный и решительный толчок всем отрядам и лицам, мечтающим о борьбе с коммунистами, и когда я увижу планомерность поднятого в России выступления, а во главе движения – преданных и честных людей, я перенесу свои действия на Монголию и союзные с ней области для восстановления Цинской династии, которую я рассматриваю как единственное орудие в борьбе с мировой революцией.

Будущее России, разбитой морально, духовно и экономически, ужасно и не поддается никакому прогнозу. Она единодушно восстанет против революционного духа. Этого нельзя теперь ожидать от западных держав. Там заботятся лишь об одном – как можно более простыми способами защитить свои капиталы и собственность от захвата их революционными силами, не вводя в круг действия идей, вопросов морального свойства. Вывод один – революция восторжествует, и культура высшего продукта падет под напором грубой, жадной и невежественной черни, охваченной безумием революции и уничтожения и руководимой международным иудаизмом.

Они проводят в жизнь философию своей религии – око за око, а принципы Талмуда, проповедующего терпимость ко всем и всяческим способам достижения цели, предоставляют евреям план и средство для их деятельности по разрушению наций и государств. Обсудите этот вопрос со старым философом и дайте мне знать его мнение. Обратите пристальное внимание на деятельность еврейских капиталистов, участвующих в нашей работе. Я уверен, что скоро Вы столкнетесь в их лице с вездесущим, хотя очень часто и скрытым врагом. Пожалуйста, заставьте Фушана, участника той вагонной вечеринки с курением опиума, прислать мне опытного монгольского дипломата, который мне жизненно необходим. Впрочем, я пишу ему об этом сам. Я хотел бы воспользоваться услугами Ц.Г. Я также нуждаюсь в способном представителе соединенных китайских магометан. Также необходимо, чтобы вышеупомянутый Фушан повлиял бы на богатых князей, генералов-монархистов и купцов с тем, чтобы приобрести типографию и наладить выпуск хорошей газеты, выступающей за восстановление монархии под скипетром Цинов. Вы, конечно же, понимаете все значение такого предприятия. Если Вам удастся получить доступ к беспроволочному телеграфу, вызывайте нашу станцию в 9 часов пополуночи по харбинскому времени, «Ж.У.Т.», используя код «Восток», который я при сем прилагаю.

Генерал-Лейтенант Унгерн-Штернберг.

P. S. Не спите там, просыпайтесь! Что поделывает мой прорицатель? Все произошло, как он предсказывал. В этих краях они все говорят верно. Чахар, которого я послал к Вам и который остался у Семенова, оказался разбойником и негодяем. Не верьте ни одному его слову». Верьте «профессору» (Ф. Оссендовскому. – Б. С.). Заставьте толстого генерала поработать.

Искренне Ваш барон Унгерн».

Здесь Унгерн изложил цель похода против Советской России в контексте проекта возрождения империи Чингисхана. Унгерн надеялся, что русский народ «единодушно восстанет против революционного духа», воодушевленный его, Унгерна, успехами и вдохновленный идеей союзного ему Срединного царства.

На допросе у красных Унгерн так объяснил причины своей борьбы с Советской властью: «Боролся за восстановление монархии. Восток непременно должен столкнуться с Западом. Белая культура, приведшая европейские народы к революции, сопровождавшаяся веками всеобщей нивелировки, упадком аристократии и прочая, подлежит распаду и замене желтой, восточной культурой. Основы аристократизма, вообще весь уклад восточного быта, чрезвычайно ему во всех подробностях симпатичны. Пресловутая «желтая опасность» – не существует для Унгерна. Он говорит, наоборот, о «белой опасности» европейской культуры с ее спутниками-революциями. Изложить свои идеи в виде сочинения Унгерн никогда не пытался, но считает себя на это способным».

Буддизм Унгерн принял больше для того, чтобы укрепить дружбу с монголами. Он и желто-красный монгольский халат надел, чтобы его лучше видели его конники. Так он, по крайней мере, объяснял в плену у большевиков: «Костюм монгольского князя – шелковый халат – носил, чтобы на далеком расстоянии быть видным войску». И в XX веке он оставался средневековым полководцем, который должен в сражении видеть поле битвы и, в свою очередь, быть видным своим войскам. Унгерн был, что называется, командиром поля боя, или, как теперь принято говорить, полевым командиром. Поэтому успешнее всего он командовал, когда имел дело с отрядом в 100–200 всадников. Разрабатывать на бумаге планы операций, координировать действия различных отрядов, находящихся вне поля его видимости, – это было не для барона.

«Я – сторонник палочной дисциплины Фридриха Великого, Николая I», – заявил Унгерн в 1921 году на допросе. На вопросы о побуждениях его к жестокости со своими подчиненными Унгерн отвечал, что он бывал жесток только с плохими офицерами и солдатами и что такое обращение вызывается требованиями дисциплины, как он ее понимает.

Но ту же дисциплину Унгерн пытался осуществлять и в отношении офицеров своей дивизии, и монгольских князей, что нарушало все сложившиеся нормы и правила и воспринималось крайне негативно. Солдату дать в морду в некоторых частях белой армии (но не в казачьих) было в порядке вещей, но вот офицеров, равно как и вольноопределяющихся, бить было не принято. Монгольские же князья и ламы вообще не знали ташура на своих спинах. Тем сильнее было потрясение.

С.Е. Хитун свидетельствует: «Однажды капитан Ф., закончив свой автомобильный наряд для Унгерна, вернулся на автомобильный двор и, созвав нас, офицеров, в угол, сказал дрожащим шепотом:

– Дерется!

– Кто? Где? Почему? – посыпались вопросы.

– Барон, ташуром (Ташур – 3–4 фута (0,9–1—2 м) длиной и 1 инч (2,54 см) диаметром бамбуковая палка, употребляемая монголами, чтобы погонять скот. Вместо кнутов и нагаек она вошла в употребление в Унгерновской дивизии.). Меня… по голове…

– За что? За что? – повторяли мы в нетерпении.

– Занесло на льду… боком сшиб китайскую двуколку… заставил поднимать… сам помогал.

– Как, бить офицера палкой? Как он смел?

– Да капитанские погоны на тебе были ли?

– Братцы, надо что-то предпринять, это так оставить нельзя!

– Зови Бориса! Он пришел с бароном из Даурии. Он нам даст совет, что сделать, чтобы предотвратить это позорное обращение с офицерством…

Мы все были возмущены до степени восстания. Глаза сверкали, щеки горели; слова под напором летели…

Пришел Борис, высокий, широкоплечий, молчаливый, с лицом белого негра. Выслушав спокойно наши отрывистые, нервные протесты, он, пожевав губами и по очереди обведя нас своими выпуклыми глазами, сказал:

– Напрасно волнуетесь, господа, дедушка… зря не бьет, вспылит и ударит; вас не застрелит, он знает свой характер и поэтому никогда не носит револьвера… – Он помолчал. – Что касается оскорбления… – глаза Бориса сузились и, слегка покачивая головой, он продолжал: – Хуже оскорблений, чем вы и все русское офицерство перенесло от своей же солдатни, которую науськали на вас их комиссары, представить трудно… На вас плевали, погоны срывали, вас били и убивали. Чтобы спастись от этого, вы бегали, прятались, меняли свой облик, свою речь, а иногда и убеждения… Здесь вы под нашей защитой. Здесь вы в безопасности от распущенной солдатни, которая, подстегиваемая выкриками Троцкого: «Ату их!», охотилась за вами, а вы… вы бегали, скитались, прятались на чердаках, в подвалах, сеновалах и в стогах сена…

После некоторой паузы и в спокойном наставительном тоне добавил:

– Свое недовольство спрячьте! Недовольные были… шестьдесят человек из офицерского полка тайком ускакали на Восток… а попали еще дальше – на тот свет… Дедушка послал в погоню тургутов, которые перестреляли беглецов всех… до единого…

На крышу поднялся молодой монгол в мятой шелковой куртке. Он дрожал, всхлипывал и изредка икал. Его лицо было покрыто полосами грязи, в одной руке он зажал свою остроконечную шапку с павлиньим пером, а другая поддерживала его спадающие штаны.

Дав ему немного времени, чтобы успокоиться после порки, Николаев узнал искреннюю исповедь молодого князя. Барон назначил его представителем группы молодых монгольских князей, распространявших его новые идеи о восстановлении независимой, новой, воскресшей Монголии, и его призыв к монголам о помощи людьми и провиантом в борьбе против большевиков.

Князю был дан автомобиль с шофером. Голова вскружилась у обрадованного такой почестью молодого монгола. Не удержавшись от некоторых соблазнов жизни, он напился ханшина и «закуражился». Приказав шоферу целый день ездить по улицам Урги, он сам сидел в обнимку с монголкой, а в другой руке держал древко с желтым флагом с Чингиз-ханской свастикой на нем.

Приказ взбешенного Унгерна был: «всыпать» провинившемуся князю 50 ударов древком этого самого желтого флага и вытрезвить на крыше. Мы, Николаев и я, были глубоко уверены в том, что нам тоже не миновать бы порки ташурами, если бы не было недостатка шоферов в дивизии… После порки наказанный не мог сидеть шесть недель».

Но не только унижение, испытанное князьями от Унгерна, было причиной перемены отношения к нему монголов. У последних всегда были самые добрые чувства по отношению к царской России, в которой видели единственный надежный оплот против китайской экспансии. Китайцев же ненавидели, не без основания опасаясь колонизации Монголии китайскими земледельцами и горожанами и постепенного превращения собственно монгольского населения в национальное меньшинство в родной стране. В белых русских они видели наследников белого царя и продолжали видеть в них защитников Монголии от китайцев. Но в 1921 году в Урге уже понимали, что в России дело белых проиграно, что надо как-то выстраивать отношения с красной Москвой и что три тысяч всадников Азиатской дивизии от Китая в долгосрочной перспективе никак не защитят.

Монгольские отряды готовы были воевать вместе с Унгерном против китайцев, но отнюдь не горели желанием идти в Россию биться против красных русских. Надо отдать ему должное, Унгерн стремился не допускать межконфессиональной розни в своей дивизии, демонстрируя уважение ко всем религиям. Так, 12 апреля 1921 года он приказал «икону Иннокентия Святителя, хранящуюся у меня и найденную вахмистром Алексеем Чистяковым (мой ординарец) при разборке китайского хлама в день коронации Богдо-хана 22 февраля и в день обретения мощей Иннокентия Святителя, передать в батарею, хранить и следовать означенной иконе во всех походах, как совпадение двух великих торжеств монгольского и русского народов». Эта икона была захвачена красными после поражения Азиатской дивизии под Троицкосавском.

Барон поддерживал дисциплину драконовскими средствами. Он полагал, что иную солдаты и офицеры разбитых белых армий просто не воспримут. Например, 14 апреля 1921 года он издал приказ о борьбе с пьянством: «Приказываю принять самые энергичные меры к недопущению появленя всадников, а тем более офицеров на улицах в пьяном виде. Виновные будут арестованы и выпороты, не считаясь со званием».

«За маловажные проступки, – вспоминал живший в Урге при Унгерне журналист и банковский служащий Д.П. Першин, – он лично расправлялся с виновным, не откладывая возмездия в долгий ящик, ташуром, то есть рукояткой монгольской плети, которая представляла из себя камышовую (бамбуковую) палку длиной около аршина с четвертью и даже больше при толщине больше дюйма в диаметре. Сама же плеть была вроде крысиного хвостика, и она, конечно, не могла причинить какую-либо боль, а имела скорее символическое значение и служила украшением для рукояти, которая являлась уже серьезным карательным орудием и могла быть средством устрашения. Часто барон после возмездия ташуром виновного сажал на крышу того дома, где находилась его резиденция и штаб. Это наказание считалось довольно серьезным и страшило очень многих. Довольно покатые крыши китайских фанз (домов) делаются обычно из глины, хорошо сглаженной сверху, а потому скользкой, и сидеть на такой крыше нужно было очень осторожно, иначе соскользнуть с таковой легко, ибо у ней каких-либо закраин нет, да и падать оттуда почти с двухсаженной высоты крайне неприятно и рискованно – можно разбиться… Не раз, проходя мимо штаба, приходилось видеть целые десятки людей, сидящих на крыше, ровно стая голубей… Некоторые незадачливые высиживали по неделе и даже больше – это при холодном ветре монгольской зимы, пронизывающем до костей».

Тем временем большевики принимали энергичные меры для разложения рядов Азиатской дивизии, больше всего опасаясь, что она может вторгнуться на советскую территорию. РВС 5-й армии писал Ленину: «В случае успеха Унгерна, высшие монгольские круги, изменив ориентацию, сформируют с помощью Унгерна правительство автономной Монголии под фактическим протекторатом Японии. Мы будем поставлены перед фактом организации новой белогвардейской базы, открывающей фронт от Маньчжурии до Туркестана, отрезывающей нас от всего Востока».

31 марта ЦК РКП(б) постановил издать воззвание от имени Башкирского и Татарского обкомов к башкирам и татарам Азиатской дивизии с обещанием им полной амнистии и возвращения на родину в случае прекращения борьбы.

Но больше всего разлагала дивизию не большевистская агитация, а вынужденное безделье и отсутствие перспективы на будущее. Да и монголы, поняв, что с китайцами больше воевать Унгерн не собирается, постепенно меняли свое отношение к Азиатской дивизии, не столь охотно, как прежде, снабжая ее продовольствием, фуражом и лошадьми.

После того, как Унгерн убедился, что с реставрацией династии Цин ему придется сильно повременить, он решил обратиться к единственной оставшейся альтернативе – двинуться в советское Забайкалье.

Перед походом Унерн также составил обращение к казахам, которых по принятой в России до революции традиции именовал киргизами. Он надеялся на их поддержку. Барон призывал: «Вожди киргизского народа!

По воле Всевышнего Бога мне было суждено помочь правителю Халхи, Его Святейшеству Богдо-хану, свергнуть власть китайских революционеров-большевиков и довести дело объединения всех областей Внешней и Внутренней Монголии в единую Великую Монголию.

Я ни на один день не прекращал борьбы с разрушителями и осквернителями России и всех народов и государств, с большевиками-коммунистами. Они захватили власть и над значительной частью киргизского народа, и судьба его жизни, его имущества, веры и чести будет такова, как судьба русского народа.

Сражаясь рука об руку с монгольскими племенами и подвергая вместе с ними опасности жизнь свою и моих войск за независимость Монголии, я сблизился с монгольским народом, понял его веру, обычаи и его заветные, горячие, благодарные думы о судьбе их родины. Вот почему я обращаюсь к вам, единоплеменникам моих боевых соратников-монголов, с этим посланием, веря, что вы поймете меня.

Зная хорошо Запад, где родились гибельные учения большевизма и коммунизма, зная западную культуру, оценивая пользу и вред, идущие оттуда, я явно вижу, что монгольским племенам, где бы они ни жили, грозит смертельная опасность, как со стороны русской, так и со стороны китайской революции, для которой уничтожение порядка, истинных законов и обычаев веры, а затем и самых народов, зараженных чумою революции, является главной целью.

Киргизы России уже разорены большевиками. Монголия испытала гнет беззаконий, чинимый китайскими революционерами-большевиками. Надо спасаться и начать борьбу не только одним оружием, пока еще не поздно, пока еще осталось, что спасать, пока есть силы для борьбы.

Я продумал план этой борьбы. Он одобрен Святейшим Богдо-ханом и лучшими людьми Монголии. Борьба эта в объединении всех племен Внешней и Внутренней Монголии, управляемой ныне Богдо-ханом и его правительством в Урге. Дальнейшая задача – соединение всех племен и верований Монгольского корня в одно независимое, могущественное Срединное государство, которое будет, как ветвь огромного дерева, питаться от могучего древнего древа верной прежним заветам Срединной Империи, возглавляемой императором из кочевой Маньчжурской династии, носительницы веры, верности и любви ко всем народам Великого Монгола.

Для этого нужен общий совет и обсуждение великой задачи. Призываю вас к совместной работе. Опасность очень велика. Она быстро идет вперед, медлить нельзя. Вы уже пострадали. Впереди вас ждут еще более тяжелые испытания. Поэтому призываю вас ответить на мое послание немедленно, когда и куда вблизи от границы могут быть посланы доверенные лица для свидания с вашими представителями. Помните, что промедление часто равно смерти.

Призываю на вас благословление великого Бога».

Казахские ханы не испытывали никакого восторга от прихода большевиков. Но и царское правительство добрых чувств у казахов не вызывало. Оно жестоко подавило восстание 1916 года и поддерживало русских колонистов, оседавших на исконных казахских землях после начала столыпинской аграрной реформы. Главные прелести большевистского правления – насильственная коллективизация и страшный голод начала 1930-х годов, бегство сотен тысяч уцелевших казахов в Синьцзян – были еще впереди. Тут Унгерн не ошибся. Но утопией было привлечь на свою сторону казахов и другие соседние народы лозунгом единения монгольской расы. Ведь кроме расовой принадлежности да еще кочевого образа жизни казахов с монголами ничего не связывало. Религия – другая, язык – другой. Да и перспектива оказаться в восстановленной Циньской империи на положении национального и религиозного меньшинства, пусть и пользующегося автономией, вряд ли могла вдохновить казахов на борьбу. Главное же, казахские вожди хорошо помнили, что с большевиками не справился сам адмирал Колчак, армия которого в лучшие времена насчитывала несколько сотен тысяч человек. И глупо было надеяться, что теперь эту задачу сможет решить Унгерн с парой-тройкой тысяч бойцов.

Как кажется, барон, с характерным для него отсутствием политического реализма, почти до самого конца, до взятия Урги красными, не понимал, что монгольское правительство было для него очень ненадежным союзником. И Богдо-хан, и премьер-министр Джалханцза-хутухта неизменно заверяли Унгерна в своих добрых чувствах к нему. Но уже 30 июня 1921 года Джалханцза-хутухта по поручению «живого Будды» писал советскому уполномоченному: «В настоящее время разбойники бандита барона Унгерна деморализованы и для полной ликвидации их посланные Советским правительством войска под главенством Фальского, Цэвэна и прочих, прибывшие к моему местонахождению, были приняты с наилучшим почетом. Кроме того, с ними же прибыли мобилизованные 500 человек монгол. Мобилизацию и вооружение их вполне одобряю, чтобы совместными усилиями ликвидировать белые банды, дабы водворить порядок и благоденствие. Кроме того, если впредь в Монголии будут происходить подобные бедствия, то по каждому такому случаю будем обращаться за помощью к Совроссии для защиты. Мы вошли в соглашение с прибывшим тушмэлом (представителем) о том, что для питания войска выдавать по фунту мяса, собранного у монгол, на бойца, представить им временно палатки, топливо и подводы. Доводя до сведения Вашего, г. уполномоченный Совправительства, о вышеуказанной весьма радостной встрече наших монгол с русскими войсками и взаимопомощи, надеюсь, что и впредь будет оказываться подобная помощь».

Главной причиной перемены курса монгольской власти была отнюдь не личная неприязнь к Унгерну, которому Богдо-гэгэн остался благодарен за освобождение от китайского ига и чью смерть он почтил молитвами по всей Монголии. И дело совсем не в том, что содержание Азиатской дивизии было в тягость монголам. Советский экспедиционный корпус Константина Августовича Неймана, благополучно расстрелянного в 1937 году, обходился дороже, поскольку его численность была в несколько раз больше. Что же касается незаконных реквизиций (или грабежа, что в сущности одно и то же), то здесь ни унгерновцы, ни красноармейцы не были безгрешны, хотя первые все-таки грешили больше. Но Унгерн хотя бы платил за продовольствие, в отличие от красных. А уж красные монголы Сухэ-батора представляли непосредственную угрозу власти хутухты и, действительно, вскоре казнили многих его приближенных. Но Богдо-гэгэн понимал, что сила на стороне большевиков, и только дружба с ними позволит ему хотя бы досидеть на троне до смерти и умереть в своей постели. Это ему в итоге удалось, хотя многим из его приближенных, ставших впоследствии жертвами репрессий, о таком счастье уже не приходилось мечтать.

Азиатская дивизия могла только побеждать, поражение было для нее смерти подобно. Боеприпасов, захваченных в Монголии, могло хватить на две-три недели интенсивных боев, и с самого начала у унгерновцев ощущался острый дефицит артиллерийских снарядов, которых у китайцев было захвачено мало. Приток вооружения из боеприпасов из Маньчжурии был мизерным. Рассчитывать можно было только на трофеи. Поэтому даже неопределенный исход боя, без решительного разгрома красных, был для Унгерна гибельным.

По утверждению И.И. Серебренникова, «уже находясь в походе из Урги в Троицкосавск, барон… одного из приближенных к нему офицеров… отправил с пути в Хайлар для переговоров со своим «названным братом», генералом Чжан Кун Ю.

Я предчувствую, – говорил обуреваемый сомнениями барон своему офицеру, – что мне еще осталось еще немного земных шагов, и я хочу сделать свой последний выстрел. Я сижу в Монголии, как паук… Моя армия простирается отсюда до Алтая (очевидно, под своей армией барон понимал также отряды Казанцева, Кайгородова и Казагранди, оперировавшие на западе. – Б. С.). Она обращена лицом к Сибирской магистрали. По первому моему зову могут подняться двадцать тысяч монгол. На днях я отдал приказ о боевом выступлении в Улясутае и Коблдо. Вы же отправляйтесь в Хайлар и передайте моему брату: пусть он немедленно сообщит старику – Чжан Цзо Лину, чтобы он или сам сел на китайский трон, или посадил на него Пу И (наследника династии Цин, будущего марионеточного императора созданного японцами в 1931 году после оккупации ими Маньчжурии государства Маньчжоу-Го, что в какой-то мере можно рассматривать на планы Семенова и Унгерна по возрождению Срединной империи – но уже под японским контролем. – Б. С.). Если он этого не сделает, я пойду на него войною…»

Посланец ускакал в Хайлар, передал генералу Чжан Кун Ю просьбу барона Унгерна, но был вскоре арестован здесь. Подкуп стражи помог ему, однако, убежать из-под ареста».

Насчет двадцати тысяч монголов Унгерн сказал лишь для красного словца. Даже если бы ему удалось подчинить себе Внутреннюю Монголию (что, кстати сказать, вряд ли бы обрадовало «названного брата» и «старика»), то и тогда бы он не смог поставить под ружье такое количество монгольских всадников. В северный поход барон взял с собой не более 600 монгольских бойцов. В Урге осталось не более сотни монгольских всадников, еще несколько сот всадников находились в монгольских отрядах Жамболона, Хатн-батора и некоторых других, не подчинявшихся непосредственно Унгерну. Даже если добавить сюда несколько сот «красных монголов» Сухэ-батора, до 20 тысяч будет еще очень далеко.

Главное же, посылка офицера к Чжан Кун Ю прямо с похода свидетельствует, что Унгерн испытывал большие сомнения в способности своими ограниченными силами разгромить красных и дойти до Транссиба. Потому и пытался в последний момент реализовать первоначальный семеновский план и вместо России двинуться в Китай, чтобы совместно с китайскими генералами восстанавливать на престоле династию Цин. Очевидно, тогда же, в конце мая, Унгерн отправил к Семенову Ивановского, чтобы наверняка узнать, может ли он рассчитывать на содействие семеновцев. Посланцем же к Чжан Кун Ю, вполне возможно, был другой начальник штаба, по инженерной части, Войцехович. Однако Ивановский уже не застал Семенова в Дайрене, поэтому задержался с возвращением, а если и встретился с Унгерном, то уже после поражения последнего под Троицкосавском, а скорее всего, вообще больше никогда не встретился. Арест же посланника Унгерна в Хайларе, очевидно, стал наиболее ясным ответом «старика» Чжан Цзо Лина на предложение барона. Властитель трех северо-восточных провинций Китая не собирался сажать на престол в Пекине Пу И или садиться туда сам. Его вполне устраивало положение мощного регионального властителя. Отвечать за весь Китай будущий маршал не собирался.

К скорейшему выступлению из Монголии Унгерна подталкивало и то, что средства, захваченные в Урге, быстро таяли. Как утверждает Б.Н. Волков, ведавший, среди прочего, связями монгольских министерств с унгерновским интендантством, «Унгерн предполагал организовать отряд в пять тысяч человек (преимущественно русских), причем указывалось, что содержание всадника с конем, по местным ценам, не менее одного доллара за сутки (обмундирование, довольствие и фураж). Это составляет в месяц сто пятьдесят тысяч долларов, а в год – 1 800 000 долларов. Кто знает бюджет Монголии, кто знает эту полудикую страну, для того приведенная выше цифра – колоссальна…

Во что обходилось монгольскому народу содержание отряда Унгерна, говорит хотя бы тот факт, что ежедневно только в ургинское отделение унгерновского интендантства монгольским министерством финансов доставлялось 60–70 быков, в месяц 1800–2100 голов (всаднику выдавалось 4 фунта мяса в день). К характеристике быстро испорченных отношений приведу следующий случай. Доставленный в интендантство гурт в 300 голов начал болеть (появилась чума) и был отправлен на прививку за 30 верст от Урги. В течение 12 дней (срок прививки, отгон и привод гурта) отряд должен был остаться без мяса. Явившийся в министерство финансов представитель интендантства потребовал новый гурт. Дежурный монгольский чиновник в грубой до неприличности форме отказал в требовании: «До каких пор русские будут сидеть на нашей шее». Это начало конца. Азия говорит грубо и резко только в том случае, если чувствует за собой силу.

Особенно разорительны были для Монголии отряды, находящиеся где-нибудь далеко от центра, вроде отрядов есаула Хоботова на р. Харе или войскового старшины Тапхаева возле Сам-Бейса». Эти отряды попросту грабили монгольское население, творили жуткие насилия. На одном из допросов Унгерна спросили: «Почему вы потеряли авторитет в Урге?» Он ответил без затей: «Кормиться надо было…»

Перед выступлением в северный поход Унгерн несколько дней беседовал с оказавшимся в тот момент в Монголии известным польско-русским журналистом и писателем Фердинандом Оссендовским. В прошлом Оссендовский был революционером, за участие в революции 1905 года сидел в царской тюрьме. Теперь же ему пришлось писать антиреволюционный манифест – приказ № 15. Иначе, как опасался Оссендовский, Унгерн его живым из Монголии не выпустил бы.

Вот как Оссендовский описывает свои первые впечатления от встречи с Унгерном:

«– Расскажите мне о себе. Все вокруг кишит шпионами и агитаторами? – истерично выкрикнул он, не спуская с меня настороженных глаз. За считанные мгновения мне удалось постичь не только внешность, но и характер барона. Маленькая головка на широких плечах, беспорядочно разметанные белокурые волосы, рыжеватая щетина усов, худое, изможденное лицо, вызывающее в памяти лики на старых византийских иконах. Затем все отступило перед проницательным взглядом стальных глаз, сверлящих меня из-под массивного выпуклого лба. Взгляд хищника из клетки. Даже за эти короткие минуты мне стало ясно, что передо мной очень опасный человек, способный на любые непредсказуемые действия. И все же, несмотря на явную опасность, я почувствовал себя оскорбленным. – Садитесь, – буркнул он, указывая на стул и нетерпеливо теребя усы.

Во мне нарастал гнев. Даже не подумав сесть, я сказал:

– Вы позволили себе оскорбить меня, барон. Мое имя достаточно известно, и вам не стоит говорить со мной в таких выражениях. Поступайте, как хотите, – сила на вашей стороне, но оскорблений я не потерплю».

Оссендовский уверяет, что резким тоном своего ответа спас себе жизнь и завоевал доверие барона.

Унгерн признавался Оссендовскому: «Мои дела здесь подходят к концу. Через девять дней я выступлю против большевиков, направившись в Прибайкалье. Прошу вас провести со мной оставшиеся дни. Многие годы я лишен цивилизованного общества и живу наедине со своими мыслями. Мне хотелось бы познакомить вас с ними, чтобы вы увидели во мне не «кровавого свихнувшегося барона», как зовут меня враги, и не «сурового деда», как называют меня мои офицеры и солдаты, а просто человека, который много искал, а страдал и того больше…

Я поведаю вам, кто я и где мои корни… Мое имя окружают такой страх и ненависть, что трудно понять, где правда, а где ложь; где истина, а где миф! Когда-нибудь вы, вспоминая свое путешествие по Монголии, напишете и об этом вечере в юрте «кровавого генерала».

Барон вкратце изложил журналисту свою родословную, а затем продолжал:

«Свою жизнь я провел в сражениях и за изучением буддизма. Дед приобщился к буддизму в Индии, мы с отцом тоже признали учение и исповедали его. В Прибайкалье я пытался учредить орден Военных буддистов, главная цель которого – беспощадная борьба со злом революции…

– Зло революции!… Думал ли кто об этом, кроме французского философа Бергсона и просвещеннейшего тибетского таши-ламы?..

– В буддийской и древней христианской литературе встречаются суровые пророчества о времени, когда разразится битва между добрыми и злыми духами. Тогда в мир придет и завоюет его неведомое Зло; оно уничтожит культуру, разрушит мораль и истребит человечество. Орудием этого Зла станет революция.

Каждая революция сметает стоящих у власти созидателей, заменяя их грубыми и невежественными разрушителями. Те же поощряют разнузданные, низкие инстинкты толпы. Человек все больше отлучается от Божественного, духовного начала. Великая война показала, что человечество может проникнуться высокими идеалами и идти по этому пути, но тут в мир вошло Зло, о приходе которого задолго знали Христос, апостол Иоанн, Будда, первые христианские мученики, Данте, Леонардо да Винчи, Гете и Достоевский. Оно повернуло вспять колесо прогресса и преградило путь к Богу. Революция – заразная болезнь, и вступающая в переговоры с большевиками Европа обманывает не только себя, но и все человечество. Карма с рождения определяет нашу жизнь, ей равно чужды и гнев, и милосердие. Великий Дух безмятежно подводит итог: результатом может оказаться голод, разруха, гибель культуры, славы, чести, духовного начала, падение народов и государств. Я предвижу этот кошмар, мрак, безумные разрушения человеческой природы…»

Затем в беседе произошел перерыв, в ходе которого барон распорядился забить ташурами насмерть двоих комиссаров, которых Унгерн якобы безошибочно вычислил «по глазам» среди шестерых пленных красноармейцев.

На следующий день беседа продолжилась. Барон заявил:

«Моя история подходит к концу, становясь, впрочем, здесь интереснее всего. Я говорил уже, что собирался основать Орден военных буддистов в России. Зачем? Чтобы охранять процессы эволюции, борясь с революцией, ибо я убежден: эволюция приведет нас к Богу, а революция – к скотству. Но я забыл, что живу в России! В России, где крестьяне в массе своей грубы, невежественны, дики и озлоблены – ненавидят всех и вся, сами не понимая почему. Они подозрительны и материалистичны, у них нет святых идеалов. Российские интеллигенты живут в мире иллюзий, они оторваны от жизни. Их сильная сторона – критика, но они только на нее и годятся, в них отсутствует созидательное начало. Они безвольны и способны только на болтовню. Так же, как и крестьяне, они ничего и никого не любят. Все их чувства, в том числе и любовь, надуманны; мысли и переживания проносятся бесследно, как пустые слова. И мои соратники, соответственно, очень скоро начали нарушать правила Ордена. Тогда я предложил сохранить обет безбрачия – вообще никаких отношений с женщинами, – отказ от жизненных благ, роскоши, все в соответствии с учениями «Желтой веры», но, потакая широкой русской натуре, разрешить потребление алкоголя и опиума. Теперь за пьянство в моей армии вешают и солдат, и офицеров, тогда же мы напивались до белой горячки. Идея с Орденом провалилась, но вокруг меня сгруппировалось триста отчаянно храбрых и одновременно беспощадных человек. Позже они показали чудеса героизма в войне с Германией и в единоборстве с большевиками, ныне уже почти никого не осталось в живых».

А когда Оссендовский и Унгерн увидели в ночной степи горящие глаза волков, барон отреагировал на их появление:

«Волчьи глаза, – улыбнувшись, объяснил мне мой спутник. – Досыта накормили их своими мертвецами и трупами врагов, – спокойно откомментировал он и продолжил исповедь: – Во время войны русская армия постепенно разлагалась. Мы предвидели предательство Россией союзников и нарастающую угрозу революции. В целях противодействия было решено объединить все монгольские народы, не забывшие еще древние верования и обычаи, в одно Азиатское государство, состоящее из племенных автономий, под эгидой Китая – страны высокой и древней культуры. В этом государстве жили бы китайцы, монголы, тибетцы, афганцы, монгольские племена Туркестана, татары, буряты, киргизы и калмыки. Предполагалось, что это могучее – физически и духовно – государство должно преградить дорогу революции, ограждать от чужеродных посягательств свое духовное бытие, философию и политику. И если обезумевший, развращенный мир вновь посягнет на Божественное начало в человеке, захочет в очередной раз пролить кровь и затормозить нравственное развитие, Азиатское государство решительно воспрепятствует этому и установит прочный, постоянный мир. Пропаганда этих идей даже во время войны пользовалась большой популярностью у туркменов, киргизов, бурят и монголов…

Подписав Брест-Литовский договор, Россия предала Францию, Англию и Америку, а себя ввергла в хаос. Тогда мы решили столкнуть с Германией Азию. Наши посланцы разъехались во все концы Монголии, Тибета, Туркестана и Китая. В это время большевики начали резать русских офицеров и нам пришлось, оставив на время наши паназиатские планы, вмешаться, объявив им войну. Однако мы надеемся еще вернуться к ним, разбудить Азию и с ее помощью вернуть народам покой и веру. Хочу надеяться, что, освобождая Монголию, я помогаю этой идее. – Он умолк и задумался, но вскоре вновь заговорил: – Некоторые из моих соратников по движению не любят меня из-за так называемых зверств и жестокостей, – печально заметил он. – Никак не могут уразуметь, что наш противник – не политическая партия, а банда уголовников, растлителей современной духовной культуры. Почему итальянцы не церемонятся с членами «Черной руки»? Почему американцы сажают на электрический стул анархистов, взрывающих бомбы? А я что – не могу освободить мир от негодяев, покусившихся на душу человека? Я, тевтонец, потомок крестоносцев и пиратов, караю убийц смертью!..»

В блокнот Оссендовского с записями их бесед Унгерн будто бы вписал: «Только после моей смерти. Барон Унгерн».

На это Оссендовский возразил: «Но я старше вас, и поэтому уйду раньше».

Закрыв глаза и покачивая головой, Унгерн возразил: «О, нет! Еще сто тридцать дней, и все будет кончено, а потом… Нирвана! Если бы знали, как я устал – от горя, скорби и ненависти!»

В буддийском храме, куда зашли собеседники, гадание лам будто бы подтвердило, что, что земной жизни барону осталось ровно сто тридцать дней. Столь же маловероятной, как это предсказание, выглядит якобы устроенная Оссендовскому Унгерном аудиенция у Богдо-гэгэна, на которой барон получил свое предсмертное благословение. Попасть на такую встречу простому смертному, и тем более не буддисту, было практически невозможно. Сам Унгерн хотя бы формально принял буддизма был удостоен от Богдо-гэгэна высокого княжеского титула, но и то, по признанию барона, он беседовал с Живым Буддой за почти четыре месяца пребывания в Урге всего трижды. То, что такую аудиенцию Унгерн выхлопотал для своего собеседника-журналиста, крайне сомнительно. Да и зачем барону нужна была встреча Оссендовского с Богдо-гэгэном!

После этой якобы состоявшейся аудиенции, в ночь прощания Оссендовского с Унгерном, барону, «Богу войны», нагадала все те же 130 дней жизни бурятка-прорицательница, приведенная Жамболоном, которого Оссендовский называет «великим князем Бурятии» и «потомком бурятских владык».

Затем барон будто бы воскликнул: «Я умру! Умру!.. Но это неважно, неважно… Дело начато, и оно не погибнет… Я предвижу, как оно будет продвигаться. Потомки Чингисхана разбужены. Невозможно погасить огонь в сердцах монголов! В Азии возникнет великое государство от берегов Тихого и Индийского океанов до Волги. Мудрая религия Будды распространится на северные и западные территории. Дух победит! Появится новый вождь – сильнее и решительнее Чингисхана и Угедей-хана, умнее и милостивей султана Бабура; он будет держать власть в своих руках до того счастливого дня, когда из подземной столицы поднимется Царь Мира. Почему, ну почему в первых рядах воителей буддизма не будет меня? Почему так угодно Карме? Впрочем, значит, так надо! А России нужно прежде всего смыть с себя грех революции, очиститься кровью и смертью, а все, признавшие коммунизм, должны быть истреблены вместе с их семьями, дабы вырвать грех с корнем».

Попрощался же с Оссендовским Унгерн следующей оптимистической сентенцией: «Мне пора! Я оставляю Ургу. Прощайте навеки! Пусть я умру ужасной смертью, но прежде устрою такую бойню, какую мир еще не видел – прольется море крови».

Многое из сообщаемого Оссендовским о его беседе с Унгерном, выглядит как плод фантазии писателя, рассчитанный на неосведомленную публику. О том, что задолго до войны Унгерн создал Орден военных буддистов в России и что вокруг него сгруппировалось 300 храбрейших русских офицеров, никто, кроме Оссендовского, не сказал ни слова. Неужели никто из трехсот не уцелел в огне Первой мировой и Гражданской войн? Да и как мог Унгерн в короткий срок познакомиться с таким количеством офицеров? За все семь лет обеих войн он близко общался со значительно меньшим числом офицеров, с несколькими десятками, а не с сотнями. К тому же ни в письмах, ни в своих показаниях на следствии и суде об Ордене военных буддистов барон не упомянул ни разу. Можно не сомневаться, что весь этот орден выдумал Оссендовский, чтобы заворожить читателей.

Столь же далеким от настоящих идей Унгерна выглядит представленный Оссендовским от его имени план распространения буддизма по всему миру и обращения в него европейцев. Все-таки Унгерн оставался приверженцем христианства, буддизм принял достаточно формально, чтобы легче было взаимодействовать с монголами, и в тех случаях, когда письменно излагал планы реставрации Срединной империи, ее границы никогда не выходили за пределы Монголии и Китая.

И уж совершенно невероятно признание Унгерна, будто бы сделанное Оссендовскому, о том, что он в Даурии, дабы обуздать сексуальные инстинкты, разрешил своим солдатам неумеренное потребление алкоголя и опиума. Такой факт наверняка достаточно быстро стал бы известен боровшимся с унгерновцами красным, и они непременно использовали бы его в своей пропаганде. Кроме того, воинство, неограниченно пьянствующее и потребляющее наркотики, сразу же стало бы неуправляемым, чего не могли бы не почувствовать как красные партизаны, так и мирные забайкальские обыватели. И наконец, известны приказы Унгерна, относящиеся к 1918–1919 годам и сурово карающие за пьянство. Так что и в данном случае мы имеем дело с чистой воды фантазией польского писателя, равно как и в случае с точным предсказанием времени гибели барона. Другое дело, что, отправляясь в опасный поход против превосходящего по силе противника, Унгерн, действительно, мог предчувствовать свою гибель.

В 20-х числах мая Азиатская дивизия покинула Ургу и направилась к советской границе. В поход на север Унгерн выступил с наибольшими силами, которые когда-либо были под его командой. 1-й и 4-й конные полки есаулов Парыгина и Макова насчитывали около 1000 бойцов. Они вместе с двумя артиллерийскими батареями, пулеметной командой, 1-м монгольским, отдельным тибетским, китайским и чахарским дивизионами составляли 1-ю бригаду, которой командовал лично Унгерн. Она насчитывала 2100 бойцов при 8 орудиях и 20 пулеметах. Эта бригада наносила главный удар на Троицкосавск, Селенгинск и Верхнеудинск. Помимо русских бойцов, преимущественно казаков, в 1-й бригаде насчитывалось до 200 китайцев, около 450 монголов, до 80 тибетцев, до 120 бурят.

2-я бригада, которой командовал генерал Резухин, должна была перейти границу в районе станицы Цежинской и действовать на левом берегу Селенги, тогда как Унгерн вел свои операции на правом берегу этой реки. Цели 2-й бригаде Унгерн ставил достаточно решительные – идти на Мысовск и Татаурово по тылам красных, взрывая мосты и туннели. Бригада Резухина имела в своем составе 2-й и 3-й конные полки полковника Хоботова и сотника Янкова, одну артиллерийскую батарею, пулеметную команду, 2-й монгольский дивизион и японскую роту. Она насчитывала 1510 бойцов, в том числе более 100 монголов и до 60 японцев. Бригада располагала 4 орудиями и 10 пулеметами.

Кроме того, в Урге была оставлена комендантская команда полковника Сипайлова – 150 человек, 50 человек в составе Монгольского военного училища и 160 человек в составе интендантства и дивизионных мастерских. Кроме того, в столице оставался небольшой монгольский отряд Жамболона в несколько десятков человек. Перед Ургой в качестве заслона был еще развернут монголо-бурятский дивизион из 300 всадников (по 150 монголов и бурят) с русской пулеметной командой в 20 человек при 2 пулеметах. Имелось три госпиталя – в обеих бригадах (их возглавляли доктора Клингенберг и Рябухин) и тыловой, на Керулене, во главе с фельдшером Логуновым. Персонал госпиталей насчитывал до 60 человек. Также в каждой из бригад имелись походные интендантства по 10 человек нестроевых чинов, в основном – монголов.

Также Унгерну подчинялись три партизанских отряда. Сильнейшим из них был отряд полковника Н.Н. Казагранди, впоследствии убитого по приказу Унгерна. Он насчитывал 510 бойцов, имел 2 орудия и 4 пулемета. Ему предстояло, по замыслу Унгерна, действовать в направлении – Ван-хурэ – Мондукуль – Хубсугул – Иркутск, хотя вряд ли хоть кто-то в отряде верил, что столь незначительными силами можно взять Иркутск.

Отряд атамана Енисейского казачьего войска есаула И.Г. Казанцева в составе 340 бойцов при 4 пулеметах должен был двинуться в Урянхайский край и далее на Красноярск. Еще один отряд, есаула А.П. Кайгородова, в котором было до 500 бойцов при 4 пулеметах, действовал в Прииртышье.

Все эти три отряда находились на значительном удалении от основных сил Азиатской дивизии и никак не могли оперативно взаимодействовать с ними. Их связь с Унгерном ограничивалась получением из Урги снабжения, продовольствия и боеприпасов, которых, тем не менее, у партизан было далеко не достаточно.

С точки зрения принципов военного искусства следовало бы эти отряды присоединить к Азиатской дивизии и усилить ими две основные группировки, Унгерна и Резухина. Это позволило бы уменьшить превосходство красных, выставивших против Азиатской дивизии свыше 10 тыс. бойцов, на главном направлении, и облегчило бы снабжение отрядов Казагранди, Кайгородова и Казанцева. Однако, во-первых, бойцы этих отрядов не хотели уходить из родных мест, где они партизанили, и, во-вторых, что еще важнее, сам Унгерн не хотел концентрировать все силы в одном месте, опасаясь, что не сможет управлять большой массой войск. В результате три отряда во время похода на Русь продолжали драться против тех же сил красных, в основном – партизан, против которых они сражались и до перехода под команду Унгерна. Никаких дополнительных сил они на себя во время похода Унгерна не отвлекли. После же ухода Азиатской дивизии в Маньчжурии большевики без труда сосредоточили против партизан освободившиеся значительные по численности войска и разбили их в Западной Монголии и прилегающих российских районах.

Н.Н. Князев справедливо отметил, что «Резухин полагал достаточным привлечь на себя возможно больше сил и внести расстройство в глубоком тылу противника, чтобы считать свое задание выполненным на полный балл. При всех своих прекрасных качествах генерал Резухин не мог отрешиться от привычной психологии начальника конно-партизанского отряда, каковым он был на Русско-германском фронте. Партизанскую задачу он, действительно, выполнил блестяще, а армейскую – в весьма слабой форме».

Резухин разбил несколько небольших отрядов красных, но, из-за отсутствия связи и взаимодействия, не смог своевременно ударить в тыл красным, которые действовали против Унгерна под Троицкосавском. Опять пагубную роль сыграло стремление Унгерна дробить силы дивизии. В результате первая унгерновская бригада, в какой-то момент сосредоточившаяся в узком дефиле, была разбита, утратила обоз и основную часть артиллерии. Роковую роль сыграло еще и то, что в самом начале операции барон отказался от немедленного занятия Троицкосавска, занятого тогда еще слабым красным гарнизоном в 400 человек. Причиной стали неблагоприятные предсказания лам. Когда же Унгерн возобновил наступление на город, он уже был занят сильным гарнизоном около 2 тыс. штыков. Ухудшил положение Азиатской дивизии самовольный налет отряда чахар Найден-гуна на кяхтинский Маймачен, занятый отрядом «красных монголов» Сухэ-Батора, первоначально успешный. Однако чахары, ворвавшиеся 3 июня в Маймачен, предались грабежу и убили почти всех китайцев, еще остававшихся в городе. Они были выбиты из Маймачена частями советской Сретенской кавбригады, причем Найден-гун был ранен, а его помощник Баир-гун погиб. В результате в Маймачене, переименованном красными монголами в Алтан-Булак, укрепилась крупная группировка советских войск, угрожавшая Унгерну с фланга. Разложившийся же отряд Найден-гуна, присоединившись к бригаде Унгерна, стал оказывать на нее деморализующее влияние. Поэтому барон счел за благо рассчитаться с чахарами, истратив на это почти весь запас ямбового серебра, и отпустил их в Ургу, якобы на переформирование. Но Унгерн прекрасно понимал, что чахары больше не вернутся. И действительно, Найден-гун с отрядом предпочел вернуться на родину – во Внутреннюю Монголию.

М.Г. Торновский так определяет причины поражения Унгерна под Троицкосавском в сражении 6–9 июня: «Полузамерзший, мало дисциплинированный китайский дивизион не оказал никакого сопротивления красным. Его словно ветром смело с горы, и красные заняли ключ ко всей позиции – гору. Установили орудия, пулеметы и открыли огонь под проснувшемуся от выстрелов лагерю унгерновцев.

Почти одновременно Сретенская конная бригада, точно выполнившая маневр, с восточных гор открыла огонь по тылам унгерновцев. Паника произошла неописуемая. Все бросились бежать на юг. Унгерн сидел около батареи и проклинал все на свете за полученную рану в мягкую заднюю часть – ранение с точки зрения военного не эстетическое. Едва удалось его усадить в седло и вывезти из опасной зоны. Едва удалось его усадить в седло и вывезти из опасной зоны. Вне опасной зоны его сняли с седла, уложили в носилки и отправили в Карнаковку, куда он прибыл лишь вечером 8 июня.

Разбежавшиеся части генерала Унгерна, выйдя из полосы огня, стали группироваться около старших начальников. Все они держали путь на Карнаковку. К вечеру 8 июня в Карнаковке собралась большая часть войска, а войсковой старшина Архипов сумел почти весь 4-й полк провести в обход Троицкосавска – Кяхты – Маймачена с юго-запада, и полк был в хорошем состоянии, немедленно выставил сторожевое охранение, прикрыв лагерь у Карнаковки, и отражал все попытки красных дойти до Иро (за этот подвиг Унгерн щедро отблагодарил Архипова, обвинив его в хищении золота и повесив. – Б. С.).

Генерал Унгерн потерял 6 орудий, 8 пулеметов, весь обоз с денежным ящиком, осталась в плену икона Божьей Матери «Споручница грешных», оставили всех убитых и раненых. Пропали без вести примерно сто всадников, преимущественно монгол, и гурт скота в 450 голов. Надо полагать, они просто сбежали к Сухэ-батору. По поверке в частях войск вечером 10 июня в строю было 1560 всадников.

Причины поражения были следующие.

Отсутствовал работающий штаб (поскольку начальник штаба Ивановский был в это время у атамана Семенова, а его заместитель Войцехович – под арестом в Хайларе. – Б. С.), почему генерал Унгерн не знал ни сил противника, ни обстановки местности. По этой же причине не было разработанного плана атаки Троицкосавского района. Войсковые начальники не знали «своего маневра», а о «меньшей братии» и говорить нечего – она блуждала в потемках. Все ждали «указки» «дедушки», а ее не было, так как он носился по двенадцатикилометровой позиции, и получить вовремя указания не было физической возможности. Двенадцатикилометровая исходная позиция для боя была несоразмерно велика для двухтысячного отряда. Ни в одном пункте Унгерн не имел кулака в 1000 бойцов, которые, вероятно, и решили бы исход боя еще 6 июня. В голове военного человека не укладывается отказ Унгерна развить достигнутый успех Забиякина, который рвался закончить бой победой. Одна-две сотни ему в помощь и огонь артиллерии по центру Троицкосавска – победа. Такому образу действия Унгерна не находится сколько-нибудь удовлетворительного объяснения. Старые унгерновцы говорили, что они «дедушку» видели первый раз таким пассивным в бою, и они же объясняли эту пассивность тем, что «ламы нагадали» генералу Унгерну счастливым днем, днем победы, не 6 июня, а 7 и 8 июня, почему он и отложил взятие Троицкосавска до 7 июня и, не взяв его 7-го, уверен был во взятии 8 июня. От такого объяснения веет средневековьем, но это объяснение имеет под собой основание.

Роковой же ошибкой генерала Унгерна были две причины: он не атаковал троицкосавский населенный плацдарм ночью с 3 на 4 июня, следом за Найден-ваном, и потерял три дорогих дня, за которые красное командование подтянуло до трех, а через 4 дня – до 5 батальонов 30-й пехотной дивизии с артиллерией, и Унгерн оказался со значительно меньшими силами против регулярной, победоносной над белыми дивизией. Но, несмотря на это, войско могло свободно, без потерь отойти, растянуть красные войска и бить их по частям. Но в ночь с 7 на 8 июня генерал Унгерн не вовремя проявил милосердие – увел от холода войско в долину спать, оставив мало боевую китайскую часть, совершенно не учитывая того, что каждый час передышки усиливал красных подходом все новых и новых подкреплений, и, получив их, узнав за два дня боя истинные силы Унгерна, они обязательно перейдут в наступление на его левый фланг, который к тому же остался без прикрытия».

Одной из главных причин поражения Унгерна стало то, что он так и не смог наладить взаимодействие своих частей на поле боя, а красному командованию это удалось.

Тем не менее Унгерн смог уйти из-под Троицкосавска со сравнительно небольшими потерями. Особенно чувствительной стала утрата обоза и казны. Теперь со снабжением Азиатской дивизии неизбежно должны были возникнуть трудности. Потери же в людях были невелики, в том числе и потому, что красные не решились активно преследовать Унгерна, опасаясь подхода к полю боя бригады Резухина, которая, однако, так и не появилась.

Людские потери бригады Унгерна составили около 440 человек. В это число входит дивизион Найден-гуна в 180 человек, отпущенный домой еще до начала основного сражения. Кроме того, около 100 монгольских всадников дезертировали из других частей бригады. Следовательно, потери русских, бурят и китайцев убитыми, ранеными и пленными во время сражения под Троицкосавском составили около 160 человек.

Унгерн решил не оборонять Ургу, на которую двигались советские экспедиционные силы и красные монголы Сухэ-батора общей численностью не менее 7 тыс. человек, не испытывавшие никакого недостатка в боеприпасах. Барон понимал, что в открытом поле, при острой нехватке патронов и снарядов и становившемся все более явным нежелании монголов сражаться с красными, даже соединившись с бригадой Резухина, ему не удержать монгольской столицы. Советские войска легко сбили слабые заслоны на пути к Урге, у которых почти не было снарядов, и 6 июля без боя вошли в город, приветствуемые Богдо-гэгэном, князьями и ламами. Семьи унгерновских офицеров в большинстве своем остались в Урге, и многим так и не удалось оттуда выбраться.

Заместитель уполномоченного Коминтерна в Монголии и одновременно – уполномоченный (резидент) Разведупра Штаба РККА в Северной Маньчжурии Яков Григорьевич Минскер сообщал 12 июля 1921 года из Урги, только что занятой красными: «До входа наших войск в Ургу хутухта через глашатаев на площадях, базарах города призывали народ встретить радостно Красную армию, указывая, что красные идут, как друзья и никому не причинят вреда. Седьмого июля в пяти верстах от города Красное Монгольское правительство, наши части были встречены начальником дворцовой гвардии хутухты (член Нарревпартии), который и приветствовал от имени хутухты. Весь город был наполнен гарцующими всадниками в праздничных халатах. Правительство, начдив, начбриг получили от хутухты шелковые шарфы в знак его дружбы (и пяти месяцев не прошло с тех пор, как хутухта дарил шелковые халаты Унгерну и его соратникам. – Б. С.). Беспрерывно являются представители монастырей. 9 июля старое правительство передало свою власть Нарревправительству».

Монгольские князья и ламы теперь сделали ставку на Советскую Россию как гаранта монгольской независимости. Власть перешла к красным монголам Сухэ-Батора, опиравшимся на советские штыки. Но у красных монголов и их советских союзников хватило ума оставить Богдо-гэгэна в качестве духовного главы всех монголов, хотя никакой реальной властью он больше не обладал.

19 июля, узнав о падении Урги, Унгерн писал Богдо-гэгэну, еще не зная о его предательстве: «В настоящее время, узнав о положении дел вообще и в особенности о Жамболоне, мне чрезвычайно стыдно не только перед Богдо-ханом, но перед последним простым монголом, и было бы лучше, если б поглотила меня земля. О том, что нужно делать в будущем, ведают только особы высокого происхождения. Мне, простому смертному, не ведомо поведение Бога. Думая умом простого человека, полагаю, что занятие Урги русскими красными войсками весьма опасно для Богдо-хана, Маньчжушри и других праведных чиновников. Наконец они всех ограбят и оставят нищими. Так они делают не только в России, но и во многих других государствах. А потому, по моему мнению, будет лучше, если Богдо-хан на время переедет в Улясутай. Таков сон Богдо-хана о передвижении на запад и обратно алтан-вачира (так назывался шарик на шапке Богдо-хана, знак магической силы. – Б. С.). Так как население Тушэтухановского аймака не испытало на себе законы и порядки красных, то мне направляться в г. Ургу опасно. В настоящее время для меня лучше вступить в пределы России и увеличить свои силы надежными войсками, которые не будут поддаваться обману красной партии. Увидев это, красные, боясь быть отрезанными, наверное, вернутся обратно. Правительство Сухэ-Батора и другие будут легко ликвидированы, если не будет помощи красных. Сущность и задачи красной партии знают немногие люди, а также немногие им верят. Эта партия является тайной еврейской партией, возникшей 3000 лет тому назад для захвата власти во всех странах, и цели ее теперь осуществляются (барон явно начитался «Протоколов сионских мудрецов». – Б. С.). Все европейские государства тайно и явно пошли за ней – осталась только Япония. По заветам нашего Бога, Он должен услышать мучения и страдания народа и разбить голову этого ядовитого змея. Это должно случиться в 3-м месяце этой зимы. Этот завет был дан свыше 2000 лет тому назад, а потому монгольскому народу осталось недолго ждать, кроме того, если всякий человек не будет заблуждаться и сумеет сохранить свои веру и обычаи, то Бог смилостивится над ними и не допустит распространения грабежей и насилий красных. Это видно из наблюдений над жизнью других народов, а потому монголов, не отдалившихся от веры и обычаев, Бог не оставит. Настоящим подтверждаю перед Богдо-ханом, что пока я буду жив, всегда буду следовать приказаниям Богдо-хана и, не жалея жизни, буду ему помогать. Если распространяются злые слухи, что я, выгнав гаминов и сопротивляясь красным, вызвал вхождение их в Монголию, то это не правда, потому что красные для распространения своих законов должны были, вне зависимости от этого, войти в религиозную и богатую Монголию. Это было видно из того, что они заняли Кяхту, обманывая гаминов, что хотят разбить меня, Унгерна.

Еще раз повторяю мое личное мнение, что было бы лучше Богдо-хану с надежными людьми передвинуться на запад. Дальнейшее многословие считаю излишним».

Это унгерновское письмо, как кажется, так и не было доставлено адресату. Барон был прав, что без помощи Красной Армии «красные монголы» Сухэ-Батора немногого стоят. Но он ошибался, когда надеялся, что «белые монголы», которые еще оставались с ним, с энтузиазмом пойдут в поход на север, в чужую для них Россию. Тем более когда Богдо-гэгэн оставался в Урге под полным контролем красных. Если живой Будда с ними – как же можно против них воевать?

Думаю, что барон все-таки переоценил боеспособность монгольских войск, оставленных для защиты Урги, а также их возможности использовать кустарным образом произведенные оружие и боеприпасы. Он также недооценил силы красных. Не исключено, что Унгерн все-таки не ожидал столь быстрого падения Урги. Как оказалось, у большевиков достало войск, чтобы одновременно и отправить экспедиционный корпус в Монголию, и успешно отразить вторжение Азиатской дивизии в Сибирь. И слишком уж понадеялся, что русские крестьяне и казаки по горло сыты продразверсткой и потому встретят унгерновцев как своих освободителей и с радостью вольются в их ряды, чтобы бить жидов и большевиков. Действительность не имела ничего общего с этими планами. Крестьяне устали от войны, которая, считая с 1914 года, тянулась уже семь лет. А тут еще большевики заменили ненавистную продразверстку твердым продналогом, дали хоть немного вздохнуть. Поэтому практически никто к Унгерну не присоединился. Военное счастье изменило барону, и подчиненные начали думать о спасении. Русские мечтали уйти в Маньчжурию, монголы – вернуться в Монголию. И тем и другим мешал Унгерн. В Китае вряд ли бы приняли с почестями человека, который совсем недавно истребил тысячи китайцев под Ургой. Для бойцов и командиров Азиатской дивизии он стал обузой, а для монголов – главным препятствием для возвращения на родину, где уже хозяйничали красные. Заговор и восстание против барона становились неизбежными.

Люди Сухэ-Батора распространяли демагогические воззвания к монгольскому населению, печатавшиеся в Иркутске. В них, в частности, утверждалось: «Монгольский народ, не поддавайся хитрому обману твоего злейшего врага, японского прислужника и лакея, выгнанного русскими с родины, разбойника и наглого грабителя – вора Унгерна и всех скотов-тунеядцев, действующих заодно с ним. Настала желанная пора освобождения и объединения монгольского, русского и китайского народов в единый братский союз. Пришло время изгнать всех кровопийц-тунеядцев, сосущих народную кровь, преступных воров-грабителей, и твердо взять власть в народные руки».

Стилистика листовок не отличалась от стилистики унгерновских приказов, только вместо восстановления Срединной империи для последующего восстановления монархий в России и во всем мире предлагался столь же утопичный союз трудящихся России, Китая и Монголии. Правда, в отличие от Унгерна, большевики всерьез подобные лозунги не воспринимали, стремясь лишь к подчинению себе по возможности всех народов под флагом мировой революции.

Некоторые монгольские князья, недавно еще служившие Унгерну, стали в одночасье сторонниками новой власти. Чтобы замолить прежние грехи, Хатан-батор и Хас-батор устроили резню русского населения в Западной Монголии.

М.Г. Торновский так объяснил переход монголов от Унгерна к красным: «Как политик, генерал Унгерн был безнадежно плох и непостоянен. Будучи от природы умным человеком и неплохо образованным, он вбил в свою голову бредовую идею возродить какой-то век феодалов-рыцарей с цеховым устройством населения при помощи полудиких монгол. С реальной же обстановкой считаться не хотел. Ламаист, возведенный на высшую степень бога войны, генерал Унгерн, уходя из-под Троицкосавска на запад, не думал о защите очага ламаизма – Урги, а преследуемый бредовыми идеями ушел с пути защиты в неизвестность. Большевики поспешили захватить Ургу, разрушили очаг ламаистов, поспособствовали скорее Богдо-гэгэну переселиться на седьмое небо (впрочем, хутухта, скорее всего, отправился в новое перерождение вследствие природного алкоголизма, без всякого вмешательства красных монгол или их советских друзей. – Б. С.), а Шабинское ведомство (ведавшее духовными делами. – Б. С.) впоследствии свели на нет. Во всяком случае, мир ламаистов не помянет генерала Унгерна добрым словом. Он не был предан монгольскому национальному делу, ведя переписку с китайскими генералами и сановниками, ища каких-то сговоров. Этого монголы не простили Унгерну и предали его…

Монголы уяснили, что для генерала Унгерна Монголия – не цель, а средство для проведения каких-то своих идей, чуждых для монгол. Вместо того, чтобы защищать Ургу и Богдо-гэгэна от красных – он уходит от главной задачи монгольских частей куда-то в неизвестность. Генерал Унгерн не есть подлинный бог войны, так как убегает от красных, не победив их».

К этому можно добавить, что монголы убедились, что после вторжения Унгерна в Забайкалье никакого восстания в пользу белых там не произошло, так что рассчитывать, что барон хотя бы на время получит контроль над значительной российской территорией и таким образом сможет послужить гарантом монгольской независимости, не приходилось.

Отдохнув в лагере на реке Иро и приведя в порядок свои части, Унгерн пошел на соединение с бригадой Резухина, с которой и встретился на берегах Селенги 8 июля. Через несколько дней бригада Унгерна переправилась на левый берег, к Резухину. Во время стояния на Селенге, за неимением крыш, Унгерн стал сажать наказанных офицеров на деревья, что было еще мучтельней, так как нелегко было держаться сутки за ветку дерева, особенно под ветром и дождем. Заодно для взбодрения личного состава Унгерн сжег студента-медика Энгельгардта-Езерского, обвиненного в том, что он выдавал себя за доктора, не имея докторского звания, и заподозренного в симпатиях к большевикам.

Из лагеря на Селенге Унгерн 18 июля двинулся в свой последний поход на Русь. Барон все еще надеялся на широкое восстание в Забайкалье. Стратегическими же целями похода были на этот Мысовск и Верхнеудинск, что позволяло перерезать Транссибирскую магистраль. В дивизии остались 3250 бойцов при 6 орудиях и 36 пулеметов. Из них больше половины приходилось на бойцов бригады Резухина, которая во время первого похода почти не понесла потерь и даже получила около 100 человек пополнения за счет пленных красноармейцев. В состав дивизии входили монгольский дивизион Сундуй-гуна в 320 всадников, китайский дивизион в 210 всадников и японская конная полурота в 40 всадников.

В ходе последнего вторжения на советскую территорию Унгерн одержал 1 августа крупную победу у дацана Гусинооозерский, где были взяты 300 пленных, 2 орудия, 6 пулеметов и 500 винтовок. Он имел еще несколько боев с красными, в целом закончившихся вничью. Во время второго боя у Ново-Дмитриевки 4 августа первоначальный успех унгерновцев был сведен на нет подошедшим к красным отрядом бронеавтомобилей. Последний бой произошел 12 августа у станицы Атаман-Никольской, когда красные понесли большие потери от артиллерийского и пулеметного огня унгерновцев. По оценке М.Г. Торновского, из 2000 красных ушло невредимыми не больше 500–600 человек.

Успехи унгерновцев в боях с красными во многом объяснялись тем, что бойцы Азиатской дивизии были в своем большинстве старыми, опытными, хорошо обученными солдатами, тогда как им нередко противостояли недавно мобилизованные крестьяне. Например, в бою у дацана Гусиноозерский со стороны красных сражались два территориальных батальона 232-го стрелкового полка, практически не имевших опыта настоящих боев (перед этим они усмиряли крестьянское восстание в Тобольской губернии). Однако, несмотря на относительный военный успех, в политическом отношении второй поход Унгерна в Забайкалье был столь же провальным, как и первый. Никаких антисоветских восстаний в поддержку Унгера не вспыхнуло. Казаки занятых унгерновцами станиц не собирались присоединяться к Азиатской дивизии, а красноармейцы – переходить на ее сторону. Да и немудрено, раз Унгерн практиковал расстрел пленных. Так, в дацане Гусиноозерском он расстрелял 108 человек – примерно треть из более чем 300 захваченных в плен красноармейцев. При этом выбор жертв производился случайно. Барон стремился «по глазам» определить, кто из пленных сочувствует большевикам, а кому можно доверить с оружием в руках бороться за возрождение Срединной империи. Более 70 раненых, захваченных в том бою, были оставлены на попечение медиков. А за грабеж обоза Унгерн выпорол всех гусиноозерских лам. Практиковал барон и репрессии против семей тех, кого подозревал в большевизме. В плену Унгерн показал, что расстрел в Ново-Дмитриевке двух семей, 9 человек с детьми, был совершен с его ведома и по его личному приказанию. О побуждениях к расстрелу детей Унгерн ответил буквально: «Чтобы не оставлять хвостов».

Но не столько жестокость отпугивала людей от вступления в войско Унгерна, сколько осознание безнадежности борьбы против Советской власти, с которой не смогли справиться ни Колчак, ни Семенов. И барон решил отступить, вернуться в Монголию, чтобы затем попытать счастья в Урянхайском крае.

М.Г. Торновский, подводя итоги июльско-августовских боев, пишет: «Потери Азиатской конной дивизии с 20 июля по 14 августа… весьма незначительны сравнительно с потерями красных… Потери Азиатской конной дивизии нужно считать примерно такими: убитыми 200 человек, бежавшими 120 человек (в основном бурят, так как дивизия проходила через населенные бурятами районы. – Б. С.), а всего 320 человек + 50 тяжело раненых. Но за это время дивизия получила пополнение из красноармейцев 100–120 человек. Следовательно, дивизия в своем составе почти не уменьшилась и была в полной мере боеспособной. Но горе было в том, что моральный дух в ней был убит, оставалось мало патрон, еще меньше артиллерийских снарядов и почти не оставалось перевязочных материалов.

Азиатская конная дивизия нанесла красным весьма чувствительные потери. Подсчитывая на память, во всех вместе взятых боях они потеряли убитыми не меньше 2000–2500 человек (вероятно, сюда включены и потери во время первого похода, в конце мая – начале июня. – Б. С.), а сколько ранеными – «Ты, Господи ведаешь». Особенно тяжелые потери красные понесли на реке Хайке и у Гусиноозерского дацана».

Унгерн хотел везти дивизию в Урянхай, чтобы там перезимовать. У чинов дивизии эта мысль энтузиазма не вызвала. «…Примерно 8 или 9 августа стало точно известно, что дивизия идет в Урянхайский край. Такая весть была принята чинами дивизии с большой тревогой. Все понимали, что, уходя в Урянхай, все будут обречены на гибель». Кроме того, по дивизии поползли слухи, что перед походом Унгерн приказал уничтожить «неблагонадежных» офицеров-колчаковцев. К тому же барон окончательно достал подчиненных постоянным «ташурением», причем жертвами его «ташура» стали даже такие близкие ему люди, как доктор Клингенберг (после поражения под Троицкосавском) и Резухин (во время августовского похода). При этом барон забыл заповедь своего любимого Чингис-хана о том, что командиров бить нельзя, а можно только казнить смертью, чтобы не лишать их уважения подчиненных.

В результате в обеих бригадах дивизии (а они, как водится, отступали порознь) сложился заговор против Унгерна, в котором участвовали и колчаковцы, и семеновцы, и даже старые унгерновцы вроде полковников Хоботова и Очирова. И что характерно, никто из офицеров или казаков не выступил в защиту Унгерна.

Вечером 16 августа заговорщики убили Резухина после того, как он отказался вести бригаду в Маньчжурию. Черед Унгерна настал несколькими днями позднее. В ночь с 18-го на 19 августа заговорщики обстреляли палатку Унгерна, но его там не оказалось. Полагая, что на лагерь напали красные, барон выбежал из соседней палатки и скрылся в расположении монгольского дивизиона князя Сундуй-гуна. Офицеры-заговорщики подняли бригаду и повели ее на восток, чтобы через монгольскую территорию добраться до Маньчжурии, а оттуда отправиться в Приморье к атаману Семенову. Унгерн пытался вернуть беглецов, грозился казнить заговорщиков, но его отогнали выстрелами. Заговорщики также расправились с несколькими палачами, близкими к Унгерну, в том числе с Бурдуковским. Капитану Безродному, главному подручному Сипайлова, удалось бежать к командиру красного партизанского отряда Щетинкину, но тот его расстрелял. Барон после неудачной попытки вернуть бригаду вернулся к монголам, которые в конце концов арестовали его и выдали красным.

М.Г. Торновский так оценивает причины краха Унгерна: «Генерал Унгерн совершенно не знал и не чувствовал сущности человеческой натуры… Он… оставался одинок, отдавая себя в руки монгол. Он верил им, монголам, и хотел с ними связать свою судьбу, но они в течение нескольких последующих часов предрешили его печальный конец».

Обе взбунтовавшиеся против Унгерна бригады сравнительно благополучно дошли до Хайлара, разбив встретившиеся на пути заслоны советских войск и красных монголов и сохранив большую часть орудий и пулеметов. В пути были отпущены буряты (около 300 человек) и те русские, которые, не пожелали идти в Маньчжурию, а предпочли уйти в родные места. Самовольно дезертировали китайцы, предварительно перебившие почти всех русских офицеров своего дивизиона. 18 сентября в Хайлар прибыла 1-я бригада в составе 550 человек при нескольких пулеметов. В конце сентября в Хайлар прибыла 2-я бригада в количестве 628 человек (в том числе 17 китайцев, 24 японца и 2 бурята) при 5 орудиях и 12 пулеметах. Основная часть унгерновцев была переправлена генералом Чжан Кун Ю в Приморье, некоторые осели в Приморье. За сданное оружие и коней китайцы выдали каждому офицеру 55 долларов, а солдату – 45 долларов, удержав из этой суммы 1 доллар 50 центов за паспорт. Еще около сотни унгерновцев пробрались в Маньчжурию в одиночку или мелкими группами.

В октябре в Хайлар прибыл полковник Сипайлов с сотрудниками тыловых учреждений Азиатской дивизии. Китайцы его арестовали и дали десять лет тюрьмы за убийство в Урге датского коммерсанта Олуфсена. Сипайлов был одним из немногих унгерновцев, которых китайские власти подвергли репрессиям. Это было сделано по требованию датского посольства.

Можно примерно подсчитать потери Азиатской дивизии в Монголии и во время северного похода. К моменту последнего, удачного штурма Урги русские и бурятские части дивизии (в том числе и тибетцы) насчитывали около 1060 человек, включая нестроевых. С учетом русских офицеров и инструкторов, служивших в монгольских частях, это число можно увеличить до 1100 человек. В ходе дальнейших боевых действий дивизия пополнилась примерно 1000 русских и бурят, мобилизованных в Монголии, и примерно 200 пленными красноармейцами. К моменту сдачи оружия в Монголии в двух бригадах дивизии насчитывалось примерно 1235 русских. Если добавить к этому 37 человек, пришедших с Сипайловым, и примерно 100 человек, пробравшихся в Маньчжурию мелкими группами с полковником Циркулинским и другими офицерами или в одиночку, то общее число спасшихся русских составит около1370 человек. Из убыли в 930 человек надо вычесть около 420 дезертировавших или отпущенных бурят и до 70 человек тибетцев, дезертировавших после взятия Урги красными. Тогда боевые потери, главным образом убитыми, составят около 440 человек убитыми. Сюда, возможно, входят несколько десятков русских, которые предпочли остаться на родине после восстания против Унгерна. К этому надо добавить примерно 100 убитых во время первых двух неудачных атак на Ургу. Таким образом, 540 человек – это максимально возможные безвозвратные потери собственно русских и бурятских частей Азиатской дивизии. Сюда, кстати сказать, входят несколько десятков человек, казненных по приказу Унгерна. Потери монголов точно не установлены, но они могли тоже достигать несколько десятков, а может быть, и сотен человек убитыми. Потери китайцев, японцев и тибетцев были очень незначительны, соответствующие части редели в основном за счет дезертирства. Китайцы же и большевики потеряли в борьбе с Азиатской дивизией в Монголии и во время последующего похода в Забайкалье по несколько тысяч убитыми. Разумеется, все эти подсчеты приблизительны, поскольку точной статистики в унгерновском штабе, равно как в китайских и советских штабах, не велось.

Об обстоятельствах пленения Унгерна существует несколько версий. Командир Красного добровольческого партизанского отряда Петр Ефимович Щетинкин в донесении в штаб 5-й армии так описывал обстоятельства пленения Унгерна: «По сведениям, полученным от захваченного разведкой пленного, банда Унгерна всеми силами, кроме банды Резухина в количестве 1000 сабель, имеет дневку в 10–15 верстах юго-западнее перекрестка хошуной границы с трактом-перевозом у горы Багд-ула на Куре Чулгын-Сумэ. Как видно из приказания Унгерна Резухину, захваченного у пленного ординарца, Унгерн об участи Резухина не знал, а также связи с его бандой не имел. В приказании говорилось следующее: «1 эк. Резухину. С получением всего немедленно со всеми войсками присоединяйтесь ко мне, я имею дневку и полагаю, что завтра буду стоять в пади, что в 1-й версте юго-западнее кумирни Бурулджин (на карте нет), скота больше не берите, я поимел связь с Батор-ваном. Генерал-лейтенант барон Унгерн». Ввиду неясности обстановки, не зная точного месторасположения банды Резухина, я вынужден был остановиться в 10–15 верстах от расположения банды Унгерна и ограничиться высылкой усиленной разведки во всех направлениях. С рассветом 19 августа противник повел усиленную разведку в направлении моего движения, при столкновении разведки противника с моим сторожевым охранением был взят в плен офицер-завхоз одного из полков Унгерна (который ехал навстречу отряду), вероятно, будучи посланным из группы Унгерна к Резухину, оставленной Унгерном на реке Эгийн-гол, не знал, что последняя после расправы с Резухиным проследовала другой падью.

Из подробного опроса пленного выяснилось, что в ночь на 19 августа в лагере Унгерна было совершено нападение на последнего с целью его уничтожения, но вследствие темноты ночи по ошибке обстреляли палатку его личного адъютанта, какового и убили и с ним 3-х солдат. В этом деле пленный участия не принимал, так как во время обстрела он двигался в группу Резухина. О недовольстве среди банды Унгерна он знал и даже состоял участником в организации по уничтожению Унгерна и Резухина. Подробности покушения на Унгерна, а также и результатов его он также не знал, как не знал и об убийстве Резухина. Повод недовольства среди бандитов к своим вождям вырос на почве не осуществившихся обещаний Унгерна, как он говорил. Что, по выходе на Совтерриторию, население и войска красных будут переходить на его сторону и что они пойдут занимать Иркутск и соединяться с японцами, наступавшими якобы на Верхнеудинск.

Выяснив опросом точное расположение Унгерна, я всем отрядом двинулся к месту его дневки, имея целью, воспользовавшись в его банде разложением, захватить его. Двигаясь по дороге к месту его расположения, были захвачены 12 бандитов-монгол, от которых новых сведений получить не удалось. Двинулись дальше, захватили еще одного пленного – унтер-офицера бурята, который показал, что Унгерн связан и отправлен с его Монголодивизионом в штаб Резухинской банды, тем временем разведгруппа отряда в числе 17 человек, двигающаяся вперед, заметила беспорядочную группу конных, человек до 80, которые, стоя на месте, были чем-то заняты. Разведчики лихим налетом атаковали группу и, захватив, таковых обезоружили. В числе захваченных пленных в этой группе оказался сам барон Унгерн, при подходе наших разведчиков последний, будучи связанным и узнав красных, подавал команду рассыпаться в цепь и отражать атаку, крича во весь голос: «Красные идут, в цепь!» Растерявшиеся монголы от неожиданности парализовались, что и способствовало захвату всех без потерь. К этому моменту подоспел и я с отрядом. Кратко опросив Унгерна, я тотчас же снарядил конвой в числе 20 человек и отправил с ними пленных и Унгерна в Штабриг 104, сам же продолжал движение за группой Унгерна на расстоянии 10 верст, где еще были захвачены 14 человек, при них были 2 двуколки, несколько десятков винтовок, пулеметные ленты и около 2000 патрон.

Пройдя затем немного далее, остановился на кормежку лошадей, здесь принял решение пойти вслед за Резухинской группой, которая, как выяснилось разведкой, не пошла вслед за Унгерном, а взяла направление по другой пади на перевоз Ямани и кумирни Монты. Допуская возможность движения банды по следам Унгерна, в случае удара на нее имевшего подойти к тому времени к кумирне Монты 312 полка и Красномонгольского отряда тов. Давыдова и учитывая опасность своего движения за группой Унгерна, возможность быть окруженным обеими группами и учитывая малочисленность своего отряда, я решил изменить направление, чтобы (прекратить. – Б. С.) преследовать банду Унгерна, сосредоточив внимание за бандой Резухина. Пройдя в новом направлении до 30 верст, в ночь на 20 августа обнаружил разведкой засаду противника на высотах у реки Селенги. Обстрелянная залповым огнем разведка без выстрела отошла на 5 верст назад, оставив противника в полном неведении о значении своего появления. В 8 часов 20 августа я всем отрядом повел наступление на занятые противником высоты. По занятии части высот выяснил, что обоз противника, гурт скота, табун лошадей с тремя орудиями переправился за Селенгу на правый ее берег. Высланный мной в расположение противника сводный эскадрон 104 бригады был допущен до 50 шагов противником, который, очевидно, принял их за своих, как конвоирующих Унгерна…

В Модонкуле получил приказ немедленно расформировать отряд, влить таковой в кавполк 35, самому же немедленно в V Штакор экспедиционный. Вернувшись 24 августа к отряду, сдал таковой согласно приказу Комкавполка 35, сам же 26 августа отправился в с. Торей к месту нахождения базы и Штабрига 104 и далее, согласно предписания Штабрига 104, в Троицкосавск в распоряжение Комкора экспедиционного».

Любопытно, что тот же Щетинкин, бывший в 1919 году руководителем партизанского движения в Енисейской губернии, совсем как Унгерн в своем приказе № 15, собирал крестьян для борьбы с Колчаком прокламациями приблизительно следующего содержания: «В Москве Великий князь Михаил Александрович торжественно венчался на царствование. Да здравствует Государь Император Михаил Александрович! Председателем Правительства Государь Император назначил Владимира Ильича Ленина. Вся Россия признала Государя Императора Михаила Александровича и Председателя Правительства Владимира Ленина, только один Колчак не хочет его признавать. Все на борьбу с Колчаком!» Теперь бывший штабс-капитан, кавалер полного банта солдатских «Георгиев», и генерал-лейтенант, барон, кавалер ордена Св. Георгия, наконец встретились лицом к лицу.

Такую ценную добычу, как барон Унгерн, каждый из военачальников старался приписать себе. Командир экспедиционного корпуса К.А. Нейман хотел, чтобы эта честь досталась регулярным войскам. Он возмущался: «В материалах представляется, что это сделал Щетинкин; правильнее сказать – что основная группа, которая шла за Унгерном, разведчики 104 бригады и 35 кавдивизии (в действительности – кавполка. – Б. С.), они нагнали Унгерна, когда его бойцы уже его связали и они не могли даже очухаться, когда наши пришли и забрали его в плен. Если бы мы не пленили Унгерна, его войска его наверное бы убили, как и Резухина».

Разумеется, Щетинкин в оперативном отношении подчинялся командиру 35-го кавполка, а в составе отряда Щетинкина были подразделения 104-й и 105-й бригад. Однако именно бойцы Щетинкина забрали Унгерна у монголов (было ли это сделано насильственно, или монголы сами привезли свою добычу, чтобы сдать красным, – другой вопрос, и ниже мы постараемся на него ответить).

Начальник штаба экспедиционного корпуса Григорий Михайлович Черемисинов, в отличие от своего начальника, так излагал обстоятельства пленения барона: «После того, как он прошел 2 и 3 проход, возник вопрос – куда идти. Вот как рассказывал об этом на суде Унгерн: он хотел вести войска к басмачам и сказал об этом офицерам. Вечером же они убили Резухина. Когда настала ночь, ночлег располагался так: от одной бригады до другой на расстоянии 1–2 верст. Когда поднялась стрельба в бригаде Резухина, Унгерн встал, накинул халат и пошел на выстрелы. Когда он пришел туда, все уже было кончено. Когда он пришел назад к своей палатке, раздался выстрел. Он не пошел в свою палатку, а ушел в расположение Монгольского дивизиона, а рано утром эта бригада поднялась и ушла, а монголы его связали. Тут явился монгольский князь, с которым Унгерн разговаривал и назвал его дураком. Он шел в направлении на север, а Унгерн знал это направление и говорил, что это было неправильно.

Примерно через сутки, около полудня, произошла встреча с разведкой кавалерии, причем Унгерн не знал, кто это был. Встреча носила боевой характер. В это время он лежал связанный в повозке, а по окончании схватки услыхал, что кто-то подошел и шарит в повозке, думая, что там лежат кули. Он окликнул его, а тот, в свою очередь, спросил его: «Кто ты?» Унгерн отвечал: «Генерал-лейтенант барон Унгерн». Тогда пришедший отскочил и зарядил винтовку, а потом побежал сказать своим. После этого прибыла целая группа, и Унгерн был взят в плен».

В этой версии слишком много явных неточностей. В частности, 1-я и 2-я бригада в момент убийства Резухина находились на расстоянии, значительно превышавшем 2 версты, и никаких выстрелов барон слышать не мог. Да и убийство Резухина произошло больше чем за сутки до покушения заговорщиков на Унгерна.

Официально же версия пленения Унгерна, опубликованная в газете «Прибайкалье», звучала так: «Преследующая противника кавалерийская группа Щетинкина, настигнув после ряда боев в районе горы Урт ядро унгерновских банд, 21 августа в 5 часов утра захватила в плен барона Унгерна со всей его свитой и тремя знаменами, с охраной в 90 монгол, находящегося под командой монгольского князя Айдриньей… 24 августа из Мологуля Унгерн направлен под конвоем в Троицкосавск… 27-го августа из Троицкосавска в Верхнеудинск на пароходе привезена личная охрана Унгерна в 90 человек, в том числе поп. Бандитов перевозят в Совроссию… На днях ожидается привоз в Верхнеудинск под усиленным конвоем бандита Унгерна для отправки в Совроссию».

Журналисты, ничтоже сумняшеся, связавших Унгерна монголов записали в его свиту, а о том, что он был передан монголами бойцам Щетинкина из рук в руки, не говорилось ни слова.

Однако сохранились свидетельства о поимке Унгерна с монгольской стороны, и они, как кажется, существенно проясняют это дело. Князь Сундуй-гун как раз командовал монгольским отрядом, пленившим Унгерна. Он благополучно прожил в Монголии до 1937 года. В конце 20-х годов он вознамерился получить льготы, которые были введены для участников партизанской борьбы против белых, и составил описание того, как захватил в плен Унгерна: «Я, Бишерельту Сундуй-гун, вместе со многими монгольскими солдатами из Тушэтуханского и Сайнойонханского аймаков был захвачен бароном из жестокой, бандитской белой партии и был под мучительным гнетом. Мне, Сундую, в феврале 1921 г. был приказ от Военного министерства и главнокомандующего о том, чтобы я произвел мобилизацию 2000 солдат в обеих частях Тушэтуханского аймака и командовал ими в районе местности Тосон при русском бароне – главнокомандующем. В это время приехал главнокомандующий – русский барон и показал мне тот приказ министерства и главнокомандующего, и ругался, почему я не мобилизовал солдат и, если я их не мобилизую, то он вместо солдат мобилизует самих нойонов и лиц, облеченных властью – поэтому солдат надо собрать; на этом барон уехал. В то время, когда я собирался провести мобилизацию, временно исполняющий обязанности председателя правительства Монголии, главнокомандующий Сухэ-Батор распространил манифест о том, что наша Монголия должна освободиться от иностранного гнета, потому в районе города Кяхты уничтожены китайские гамины, но часть их разбежалась, и наши монгольские солдаты должны их уничтожать, где только встретят, и я, узнав это, подумал, что у нас в Монголии должна быть одна власть, а не две. В связи с тем, что барон собирает так много солдат, я стал подозревать, что он хочет захватить всю Халху, и я стал подумывать, не лучше ли мне оставить затею мобилизовать солдат, но, по неоднократному требованию министра обороны и охраны границ Балжиням-бэйсэ и главнокомандующего, я вынужден был следовать этому приказу, не задумываясь о его сути, под угрозой строгого наказания, и отослал мобилизационный приказ в хошун цин-ва Жамбалдоржа, но при этом тайно послал сопроводительную бумагу о том, чтобы не собирали солдат. С уже собранными 400 солдатами я направился на юг за гаминами и догнал солдат министра Балжиняма. Тут министр Балжиням-бэйсэ приказал мне со всеми монгольскими солдатами идти на запад, чтобы по пути присоединиться к русско-монгольскому отряду генерала Резухина. Следуя приказа через хурэ Дайчин-вана соединиться с ним, Сундуй-гун подумывал, не податься ли назад, и приказал солдатам отдохнуть, а сам несколько раз ночевал в хурэ. Однажды пришел человек от русского командира Казагранди, разузнавал, что да как, и я на следующий ночь ускакал с солдатами по дороге на запад, в хошун Ахай-гуна Лувсан-Хайдава, в местности Духнарс встретил генерала Резухина, он расформировал наших монгольских солдат по нескольким русским отрядам, а меня лично поставил под команду русского командира-бурята, мы пошли в сторону границы через Хавтгай-харул, чтобы воевать. Я, Сундуй, был во главе многих монгольских солдат, мы не хотели воевать за пределами своей страны, и мы написали разрешительное письмо правительству и тайно отправили через человека, который приносил нам молоко. Когда мы это письмо отправили, нас заставили воевать за границей, но мы сопротивлялись, тогда белые нас окружили и убили 4 человека; генерал Резухин, ругаясь, сказал, что ваша жизнь в моих руках, и заставил нас воевать. Он сказал, что если кто-то будет сопротивляться, он будет их обстреливать из пулемета, после этого мы вынуждены были под гнетом белых идти за пределы русской границы, воевать и убивать, и участвовали много раз в боевых действиях. Но вскоре, когда мы были на стоянке на западном берегу Селенги, пришло письмо из Военного министерства, в котором был приказ мне и Резухину о том, что я, Сундуй-гун, и монгольские солдаты должны вести в Духнарсе караульную службу. Узнав об этом, Резухин очень сердился и сказал, что, если кто-то еще раз тайно напишет подобное письмо – того сразу расстреляют. Когда пришел барон Унгерн, он не разбирался, кто виноват, а кто нет, он утопил, сжег и повесил многих монгольских солдат. Вернувшись после нескольких вылазок на русскую территорию, не достигнув успеха, занимался мародерством среди бедных слоев населения монголов и бурятов. Барон с 1800 солдатами 15 сентября отделился и ушел в район р. Бурджут отдохнуть на два дня. Я, Сундуй-гун и бурят Авид, примерно с тремя сотнями монгольских и бурятских солдат, не выдержав унижений и деспотизма барона, который ненавистен как у нас в стране, так и за рубежом, решили его физически уничтожить или схватить, чтобы отдать в руки властям Советской России и этим выразить дружбу двух народов.

Когда наступила ночь, в 10 час. поставили солдат на местах в полном вооружении с лошадьми, и я, Сундуй, и бурят Авид, а также другие 8 человек тихо подошли к палатке барона. Он сидел, согнув колени, в глубокой задумчивости. Как раз в то время, когда дали сигнал, чтобы его схватить, он вдруг его услышал и убежал, рукой откинув задний полог палатки, вскочил на своего коня, которого держал наготове в кустах, и бежал на северо-восток. Несколько солдат бросились вдогонку, но не имели успеха. После этого русские солдаты из партии барона стреляли из пушки, и мы, монголы, потеряли 2 человека. Хотя в ту ночь погнались за бароном, но не поймали, и решили дождаться рассвета. Утром на стоянке была такая картина: с вечера все разбросано, солдаты баронской партии все покинули место стоянки, бросили там телеги и артиллерию и дезертировали на юго-восток. Все белые и даже бурят Авид разбежались, кто куда, осталось несколько монгольских солдат; мы с ними решили присоединиться к солдатам Хатан-Батор-вана и держать путь на юго-запад. Во время этого перехода кто-то из солдат сказал, что там, вдали, на склоне горы, увидел всадника – может быть, это барон? Мы с Дэмидом и Лувсан-Очиром, остановив остальных солдат, стали звать всадника, но, сколько ни звали, он не реагировал. Тогда я, Сундуй, один ускакал в сторону всадника и догнал его – это был барон; барон встретил меня недружелюбно и держал наготове оружие. Тогда я, Сундуй, решил схитрить, сказав: «Великий главнокомандующий, Ваши русские солдаты хотели меня и вас убить, мы с ними сражались за Ваше спасение и стали Вас искать вместе с оставшимися несколькими монгольскими солдатами, вот я Вас нашел, и прикажите присоединиться к главнокомандующему».

После таких слов, он стал мне немного верить, и мы ускакали к остальным солдатам. Подъехав к нам, он уговаривал и убеждал тотчас идти вместе с солдатами во владения Джалхандза-ламы на запад, и спрашивал, кто знает, как идти дальше на запад? Мы с солдатами, Дэмидом и Лувсан-Очиром указали дорогу неверно, и двинулись втроем. В это время барон держал оружие наготове, поэтому я размышлял, какую хитрость применить, чтобы он убрал свое оружие. Я вдруг попросил спички, чтобы закурить. Когда он полез в карман за спичками, я с солдатами заломил руки барона, внезапно много солдат навалились на него и связали руки и ноги. Когда барон спросил меня, почему я его арестовал, я, Сундуй-гун, сказал ему, что ты, барон, командовав многими монгольскими солдатами, вынудил их воевать вне Халхи и они погибали в сражениях из-за таких русских, как ты с твоим Резухиным, которые провозгласили для халхасской земли мирную жизнь и процветание буддийской религии, но на самом деле внесли вражду между государствами и они стали враждебны друг другу, как огонь и вода, разделили братьев, родителей с детьми, а солдат, которые в мыслях и действиях были с вами, вы так угнетали, что пришел конец их терпению, и поэтому мы отдадим тебя в руки властей Советской России, и будем открывать дружбу между двумя народами, и мы, незначительный народ монголов, будем бороться за свое освобождение.

Услышав, что поблизости красные, мы отправили к караульным эвенка Гомбожава, который говорит по-русски, чтобы он предложил приехать за бароном. Двое караульных солдат ему не очень поверили, но сказали, что если это правда, то хорошо, а если нет – то расстреляем на месте. И 30 красных русских солдат с посланцем приехали на встречу с монголами. Когда они помахали белым флагом, я, Сундуй, вышел вперед, рассказал о ситуации и передал барона господину командиру, и они нас поблагодарили, отобрали все оружие, а потом накормили. После этого нас с бароном перевезли в местность Модонкуль, под охраной 10 солдат перевезли в Кяхту, после допроса 16 дней держали в тюрьме. После этого меня отправили к правительству Хурэ. Где и когда конфисковали солдатских лошадей, повозки и оружие, каждый солдат сам доложит».

Конечно, что-то Сундуй-гун наверняка присочинил в свою пользу. Вряд ли, например, так уж он распинался перед связанным бароном насчет необходимости восстанавливать дружбу русского и монгольского народов. Но вот насчет того, что именно стремление вернуться домой побудило монголов арестовать Унгерна, он наверняка не соврал. Монголы без всякой охоты воевали за пределами своей территории, тем более, не против ненавистных китайцев-гаминов, а против русских, с которыми прежде всегда жили в дружбе и которые никакого зла монголам еще не успели сделать. О зверствах «красных русских» им было пока что известно только понаслышке, а в том, что творили «белые русские» барона Унгерна, они наглядно убедились в Урге, да и в других городах. Так что идти в Россию их можно было заставить только путем угроз и репрессий. А также посулами богатой добычи. Но поход Унгерна в Россию обернулся явной неудачей, а оставаться на стороне проигравшего монголам никак не хотелось. Князь Сундуй-гун, разумеется, к «красным монголам», равно как и к «красным русским», больших симпатий не питал. Но не считаться с тем, кто оказался победителем, он никак не мог. Версии насчет того, что Сундуй-гун и его люди везли связанного Унгерна, чтобы сдать его мятежным полкам Азиатской дивизии, отступавшим к маньчжурской границе (ее выдвигали как некоторые современники событий, так и позднейшие исследователи), не выдерживает критики. Что было делать монголам в Маньчжурии, среди враждебно настроенных китайцев? Что стоила бы их жизнь там? Русских белогвардейцев, также причастных к разгрому китайского экспедиционного корпуса в Монголии, по крайней мере, защищал в Маньчжурии высокий статус европейцев. И, что характерно, никто из соратников Унгерна, оказавшихся в Маньчжурии, не был казнен китайскими властями, и лишь немногие, наиболее одиозные, вроде полковника Сипайлова, оказались в тюрьме. Кроме того, в полосе отчуждения КВЖД существовала многочисленная русская колония, пользовавшаяся правами экстерриториальности и располагавшая кое-какой вооруженной силой. Ссориться с ней властям Монголии было совсем не с руки. За монголов же в Китае заступаться было некому.

И конечно же монгольский отряд вез барона для того, чтобы сдать его не его изменившим соратникам, а отряду красных преследователей. Здесь Сундуй-гун сказал чистую правду. В данном случае он действовал по старому доброму принципу, примененному еще соратниками Пугачева: выкупить свою шею головой атамана. Но прежде надо было установить контакт с отрядом Щетинкина, предупредить, что монгольский отряд идет к ним не просто с добрыми намерениями, но еще и с ценным презентом в виде живого Унгерна. Вряд ли Сундуй-гун выдумал такие живые и достоверные подробности, как эпизод с эвенком Гомбожавом, знавшим русский язык и посланным к красным, которого советские часовые пообещали пристрелить на месте, если он соврет и заведет красный отряд в засаду.

Другое дело – донесение Щетинкина. Бывшему штабс-капитану и крестьянскому вожаку было выгодно приписать честь захвата «даурского барона» всецело бойцам своего отряда. Поэтому он и написал в донесении, будто его разведка лихим налетом захватила отряд Сундуй-гуна и обезоружила его, а заодно захватила и связанного Унгерна. Но тогда, спрашивается, почему все монголы вдруг сразу сдали оружие, причем никто из них не только не оказал сопротивления, но даже и не пытался убежать? Скорее всего, будто бы захваченный в плен щетинкинцами унтер-офицер бурят и был в действительности эвенком Гомбожавом, посланным Сундуй-гуном предупредить красных, что монголы везут им связанного барона. Поскольку Гомбожав говорил по-русски, разведчики приняли его за бурята, не очень вдаваясь в тонкости различий между двумя народами.

Вот насчет конкретных обстоятельств, при которых был связан Унгерн, монгольский князь мог что-то и присочинить. Хотя при этом присутствовали монгольские воины, многие из которых, очевидно, были еще живы в конце 20-х, когда Сундуй-гун писал свое письмо, пытаясь добиться льгот, положенных красным партизанам, и легко могли бы опровергнуть утверждения князя.

Рассказ Сундуй-гуна об обстоятельствах ареста Унгерна монголами как будто противоречит показаниям самого барона на следствии. Он был потрясен всем происшедшим, и признался на допросе: «Разложения своих войск и заговора против себя и Резухина совершенно не ожидал». Историю же со своим пленением он изложил следующим образом: «Раз войско мне изменило, могу теперь отвечать вполне откровенно. В плен попал совершенно неожиданно, подозревает заговор на себя одного из командиров полков, полковника Хоботова, следствием какового заговора на него было произведено покушение. Вечером 21 августа, лежа в своей палатке, вдруг услыхал стрельбу. Подумал, что какой-нибудь разъезд красных. Выйдя из палатки, отдал распоряжение выслать разъезд, затем поехал возле расположения своих войск. Проезжая мимо пулеметной команды, вновь услыхал выстрелы и по ним узнал, что это стреляют по нем, после чего поехал к своему монголдивизиону. Проехав с последним версты 3–4, был внезапно схвачен монголами и связан, монголы повезли его к отряду (т. е., получается, к восставшей против него бригаде Азиатской дивизии. – Б. С.) по старым видным следам. Дорогой Унгерн заметил, что они взяли неверное направление, и сказал монголам, что они могут наткнуться на красных. Монголы не верили. Встретившийся затем разъезд в 20 всадников-красноармейцев бросился на них лавой с криками: «Ура» и требованием бросить оружие. Оружие было брошено, и весь отряд монголов со связанным Унгерном попал в плен. Узнав красных, монголы растерялись. Разъезд повел пленных с каким-то обозом. Один из красноармейцев спросил Унгерна, кто он такой, и, услышав ответ, растерялся от неожиданности. Придя в себя, бросился к остальным конвоирам, и все они сосредоточили все свое внимание на пленном Унгерне.

Живым в плен попал вследствие того, что не успел лишить себя жизни. Пытался повеситься на поводе, но последний оказался слишком широким, бывший с ним всегда яд за несколько дней перед тем был вытряхнут денщиком, пришивавшим к халату пуговицы. В минуту пленения сунул руку за пазуху халата, где был яд, но такового не оказалось».

При ближайшем рассмотрении выясняется, что рассказ Унгерна в ряде пунктов принципиально не противоречит свидетельству Сундуй-гуна. Барону монголы могли сказать, что везут обратно в отряд, чтобы передать своим казакам и офицерам, – это все-таки оставляло ему какие-то шансы на жизнь, если бы удалось переубедить вчерашних соратников, тогда как у красных его ждала неминуемая смерть. Говорить, что везет его к красным, Сундуй-гун точно бы не стал. Но, скорее всего, монголы вообще ничего не сказали Унгерну о том, куда лежит их путь. Барон сам пришел к умозаключению, что они должны везти его обратно в отряд, и решил, что монголы сбились с дороги. А в действительности они с самого начала везли его к красным.

Немало очевидных фантазий есть в рассказе Унгерна о том, как он пытался совершить самоубийство, чтобы не попасть в плен к красным. Он никак не мог со связанными руками пытаться повеситься на поводе. Равным образом он никак не мог сунуть руку за пазуху при аресте, так как первое, что сделали монголы, это схватили его за руки. Скорее всего, этим рассказом Унгерн хотел несколько облагородить эпизод со своим пленением, в котором он, в общем-то, выглядел довольно жалко. А уж сказочка про денщика, будто бы случайно вытряхнувшего яд из халата, понадобилась только для того, чтобы объяснить, почему при аресте красноармейцы не нашли у него яда. И, конечно, красноармейцы не могли не обратить сразу же внимания на Унгерна – и не только потому, что он был связан. Ведь на халате у барона были русские генеральские погоны, а на груди – Георгиевский крест, и это не могло не броситься в глаза. Но все эти детали и нестыковки допрашивавших Унгерна следователей, как кажется, не заинтересовали. Он же придумал историю с неудавшимся самоубийством для того, чтобы лучше вписаться в свою последнюю роль: плененного рыцаря, презирающего смерть и своих противников.

Но все эти фантастические подробности присутствовали только на первом допросе барона, 27 августа в Троицкосавске, в штабе экспедиционных сил. Возможно, Унгерну хотелось сделать приятное захватившим его красным, подчеркнув их решающую роль. Кроме того, ему, очевидно, было бы комфортнее сознавать, что он попал в плен к красным в результате случайности, а не был прямо сдан им столь милыми его сердцу монголами, в которых он видел чуть ли не свою личную гвардию. Однако на позднейших допросах 1 и 2 сентября, в Иркутске, в штабе 5-й армии, барон дал гораздо более правдоподобную картину своего пленения, и здесь его показания практически совпадают с рассказом Сундуй-гуна. В отчете слова Унгерна были изложены следующим образом: «Взят в плен был утром 22 августа с. г. в местности Дацан-Бурулджи. Свое пленение считает результатом офицерского заговора в его войсках. 21 ночью в его палатку было сделано несколько выстрелов, которые он принял за стрельбу разъезда красных. По выявлении оказалось, что красных не было, а вторая бригада, во главе которой он находился, без его приказания ушла в восточном направлении, в то время как он намеревался двигаться в западном. Чтобы выявить причины ухода войск, он поехал вслед за ними, догнал их, но определенного объяснения не получил. Проезжая в это время мимо пулеметной команды, услышал несколько выстрелов, сделанных по нем. Он догадался, что против него заговор, и быстро поехал обратно к своей монгольской сотне (в дивизионе Сундуй-гуна тогда уже, действительно, насчитывалось не более сотни всадников. – Б. С.) и с ней пошел на запад. Пройдя несколько верст, монголы неожиданно бросились на него, связали ему руки, посадили обратно на коня и повернули на восток. Пройдя несколько верст, отряд встретился с разъездом красных человек в 12, после коротких разговоров монголы, побросав винтовки, повели Унгерна к Щетинкину. Унгерн предполагал, что монгольская сотня неожиданно встретилась с красными. Намерение монголов сознательно привести Унгерна красным не допускает, предполагая, что против него были только офицеры, солдаты были на его стороне. Заговор против него офицеров объясняет тем, что большинство из них – жители Дальнего Востока и не хотели идти в Западную Монголию». Унгерн также считал одной из причин заговора интриги Хоботова, которого он «хотя и признает храбрым, но считает недалеким и выскочкой – «урядник и останется урядником».

Бросается в глаза детальное совпадение показаний Унгерна и рассказа монгольского князя. Что же касается мнения барона, будто у монголов не было намерения сдавать его красным, и все вышло случайно, то Сундуй-гун специально подчеркивает, что посланца к красным отправили в тайне. Разумеется, барона никто не собирался осчастливить вестью, что его везут к его злейшим врагам. К тому же Унгерн должен был задаться вопросом, чего это вдруг его везут связанным. Если бы Сундуй-гун и русские офицеры монгольского дивизиона собирались бы избавиться от Унгерна, им проще было бы пристрелить его на месте. Вести его, чтобы выдать офицерам Азиатской дивизии, не было никакого смысла. Те бы тоже прикончили барона, но не заплатили бы за него ни единой серебряной монеты. Один был путь у монголов с Унгерном – к красным, чтобы заслужить от них прощение. Кстати, рассказ Унгерна о своем пленении в этой редакции противоречит рапорту Щетинкина об обстоятельствах захвата барона. Никаких мешков на голове или подвод, где красные случайно находят Унгерна, здесь нет. Нет и лихой атаки красных партизан с криками «ура». А есть спокойные переговоры щетинкинцев с монголами, после чего Унгерна передают из рук в руки и отводят к Щетинкину. Правда, в окончательную версию отчета о допросах Унгерна командование 5-й армии предпочло включить более лестный для красных первый рассказ Унгерна, будто «вскоре встретили разъезд красных в 20 человек, который с криками «ура» лавой бросился на монгольскую сотню, монголы побросали оружие и вместе с Унгерном были взяты в плен. Разъезд был из отряда Щетинкина». Но от этого данная версия отнюдь не становится самой правдоподобной.

Во всяком случае, Сундуй-гун и его люди добились того, чего хотели. Их благополучно вернули в Монголию. Правда, льгот, положенных партизану, князь так и не получил. Монгольские коммунисты справедливо посчитали, что он не был активным борцом против белых, а лишь спасал собственную шкуру. Тем не менее бывший князь благополучно прожил на родине до 1937 года, когда и умер – официально – от осложнения после перелома ноги. Нельзя также исключить, что он был расстрелян, потому что в тот год в Монголии проходила не менее кровавая чистка, чем в СССР, а принимая во внимание численность населения Монголии – даже более кровавая. Но, во всяком случае, князь, успевший даже побывать в МНРП, но вычищенный оттуда за дворянское происхождение, пережил барона на целых шестнадцать лет.

Интересно, что с рассказом Сундуй-гуна в основном совпадает рассказ о пленении Унгерна, приведенный в книге Д.П. Першина «Барон Унгерн, Урга и Алтан-Булак». Очевидно, он опирался на монгольские источники, может быть, на того же Сундуй-гуна. Першин писал: «Утром, чуть свет, заговорщики, убежденные, что Унгерн ночью убит, спешно выстроили свой отряд, об этом оповещенный, чтобы идти на соединение с отрядом Резухина, где полковник Хоботов Резухина прикончил, о чем и дал немедленно знать своим соучастникам, как вдруг перед фронтом казаков нежданно-негаданно появляется верхом на своем коне Унгерн и повелительно командует: «Смирно!»

От неожиданности общая растерянность и молчание. Казаки, вышколенные железной дисциплиной, замирают на местах. «За мной!» – продолжает командовать Унгерн и скачет вперед. За ним послушно следуют казаки. Проскакав немного, барон опять командует: «Смирно!» Отряд останавливается в ожидании дальнейшей команды. Тут перед недвижно стоящим фронтом начинается нещадное избиение бароном офицеров отряда, которые под ударами его желтого «ташура» (камышовой рукояти монгольского кнута), облитые кровью, падают один за другим со своих седел. Барон неистовствует. Вот он подскакивает к капитану Макееву, замахивается на него «ташуром», но еще не успевает ему нанести удара, как Макеев делает несколько револьверных выстрелов в барона. Происходит момент замешательства. В отряде происходит движение: избитые и другие офицеры начинают оправляться и приходить в себя. Барон, хоть и остался невредимым, но видит, что им момент упущен, быстро поворачивает коня и ускакивает прочь от отряда.

На другой день, когда отряд начинает строиться в боевой походный порядок, перед отрядом вдруг появляется опять барон Унгерн. Ему даже удается выстроить во фронт часть казаков, но тут стоявшая на одном из флангов фронта пулеметная команда внезапно открывает по Унгерну огонь, и ему опять приходится спасаться вскачь от направленного на него огня… Он мчится к невдалеке стоящему соседнему отряду монгольского князя Бишерельту Сундуй-гуна, тот самый отряд, с которым он вышел из Урги и на поддержку которого он рассчитывал, не зная того, что этот князь Сундуй-гун уже связался с революционным Временным правительством Алтан-Булака и большевиками и обещал им предать барона.

Прискакав в ставку Сундуй-гуна, Унгерн требует, чтобы этот последний отправился вместе с ним в сопровождении отряда солдат на усмирение взбунтовавшихся в отряде его дивизии офицеров, ручаясь при этом за повиновение рядовых казаков отряда. Сундуй-гун, по-видимому, соглашается помочь барону и приказывает своим цирикам ехать вместе с ним в отряд барона, находившийся всего в нескольких верстах от его ставки, но вместе с этим Сундуй-гун предупреждает цириков, чтобы они были наготове и, по его зову, помогли бы ему справиться с бароном и связать его. И вот барон, эскортируемый князем Сундуй-гуном и цириками, едут в отряд дивизии на усмирение взбунтовавшихся офицеров. Впереди эскорта барон едет рядом с монгольским князем. Князь Сундуй просит у барона спичек, чтобы закурить папиросу, и когда барон полез в карман за спичками, в этот момент Сундуй-гун обхватывает барона сзади выше локтей поперек туловища и валится вместе с бароном на землю. Подскакавшие на зов Сундуй-гуна цирики схватывают барона и связывают его по рукам и ногам и в таком виде передают Щетинкину, находящемуся где-то неподалеку и, видимо, поджидавшему пленения барона. Под строгой охраной барон доставляется Щетинкиным в Алтан-Булак, где и передается большевистским властям.

Рассказывают очевидцы, что во время доставления барона в Алтан-Булак Щетинкин берег его «пуще глаза» и во время переправ через реки перетаскивал барона на своих плечах, причем с боков монголы поддерживали за туловище этого оригинального всадника. В Иркутске с бароном большевики носились как с «писаной торбой»: и повсюду на автомобиле его возили, и, точно хвастаясь, показывали ему ряд присутственных мест, где их бюрократическая машина шла полным ходом. Барон на все с любопытством смотрел и часто, выходя из учреждений, резко и громко замечал: «Чесноком сильно пахнет, зачем у вас столько жидов?»…

Много неправдоподобного рассказывали про него во время суда, но все говорили, что он во время суда и следствия держал себя с большим достоинством и все время подчеркивал свое отрицательное отношение к большевизму и большевикам, в особенности к большевикам-евреям.

Так закончил свою эпопею барон Унгерн – фигура во всяком случае незаурядная, от которой веяло каким-то средневековьем. Он, как рыцарь, стойко и бесстрашно стремился к преследуемой им цели.

Спустя долгое время после его расстрела в Новониколаевске, по Сибири упорно циркулировала легенда, дошедшая и до Урги, о том, что барону каким-то образом удалось в ночь перед расстрелом при помощи преданных ему лиц убежать из тюрьмы, а большевики, чтобы избежать этого афронта, вместо барона будто бы расстреляли очередного смертника, каковых у них всегда в запасе было довольно, барон же скрылся куда-то в укромное место, где и формирует конспиративно белый отряд, чтобы поднять против большевиков знамя восстания для спасения России. Верящие в эту легенду говорят, что барон опростился и примкнул к тайной дружине «Сынов России», и только тогда хочет поднять «белое знамя», когда для этого наступит удобный момент, а именно: когда народ успокоится и поймет, что большевизм был напущен на народ тайными врагами России, работавшими под эгидой масонства, ибо масоны боялись России как оплота православия и монархизма, как символа единения и силы. Масоны боялись развивавшейся мощи России, которая объединяла все немасонские народности, сжившиеся с Россией и жившие в ней в тесном содружестве между собой. Над разрухой России работала одна народность, которая проникала всюду и сеяла плевелы раздора по указаниям из-за рубежа из главного центра масонства. Масонство боялось, что его раздавит достигнувшая полной мощи Россия, ибо Россия и масонство несовместимы. «Недаром же, – говорил барон, – большевизм как контрабанда и зараза привезен в Россию в запломбированных вагонах, и первым делом большевизма было создать похабный Брестский мир».

В рассказе Першина много малодостоверных и явно фантастических деталей. Начнем с того, что «ташурить» взбунтовавшихся офицеров барон никак не мог. Никто бы не подпустил его так близко к строю дивизии, ведь бунтовщики знали, что пощады им не будет. Очевидно, Першин читал мемуары А.С. Макеева и оттуда почерпнул всю эту сцену, в том числе и с выстрелами Макеева в Унгерна, которые будто бы и переломили ситуацию. А уж от себя добавил, что барон успел побить ташуром нескольких мятежных офицеров. Решил, раз Унгерн угрожал Макееву ташуром, то других уже наверняка успел им обработать.

Однако Унгерн никак не мог быть вплотную к своим офицерам, иначе бы если не Макеев, то кто-то другой в упор бы его точно пристрелил. Макеев вообще в своих мемуарах склонен был приписывать себе исключительную роль как в успехе заговора и последующем марше 2-й бригады в Маньчжурию (он будто бы даже возглавил бригаду), так и в спасении от гнева Унгерна многих невинных. Другие же мемуаристы отзываются о Макееве как об одном из ближайших к Унгерну людей и личном палаче барона. К заговору же он примкнул тогда, когда понял, что унгерновская карта бита.

В описании же пленения Унгерна с версией Сундуй-гуна у Першина совпадают мельчайшие детали, вроде того, что князь скрутил барона, предварительно попросив у того закурить. Единственное существенное различие – это мнение Першина, будто Сундуй-гун заранее, еще до пленения Унгерна, договорился с красными монголами и советским командованием о том, что он доставит им барона. Если бы это было так, Сундуй-гун не преминул бы сообщить об этом благоприятном для себя факте в обращении к красномонгольским властям. Но там бывший князь прямо указывал, что только после того, как Унгерн был связан, монголы послали человека навстречу отряду Щетинкина.

Открытый процесс состоялся в здании Новониколаевского театра 15 сентября 1921 года. Общественным обвинителем был видный публицист Емельян Ярославский. Весь процесс занял 5 часов 20 минут. На суде Унгерн своей вины не признал и не высказал ни малейшего раскаяния. Он также категорически отверг обвинения в том, будто действовал как агент Японии.

Барона спросили: «Вы часто избивали людей?»

«Мало, но бывало», – признался барон.

Унгерна приговорили к расстрелу и на следующий день расстреляли.

Что же касается легенд о чудесном спасении Унгерна, то они еще долго были распространены в Сибири, Монголии и особенно среди русской эмиграции в Китае. Нелюбовь барона к евреям и большевикам, а также его склонность к мистике были хорошо известны. Поэтому воскресшего Унгерна очень удобно было представить будущим борцом с «жидо-масонским» заговором. Барон, дескать, где-то в Сибири, Китае или Тибете готовит ударный отряд для борьбы с проклятыми масонами и выступит в подходящий момент, когда Россия и мир пробудятся от сна и осознают наконец подлинный размер «жидо-масонской» угрозы.

Говорили также, будто сына барона от китайской «принцессы» воспитывают в одном из буддийских монастырей в Китае. А в 70-е годы XX века буряты рассказывали, что Унгерн жив и живет в Америке, а его братом является Мао Цзэдун.

Кто-то будто бы даже видел фотографию воскресшего барона. Торновский уверял, что в 1937 году «в Шанхае пришлось видеть фотографию, на которой были сняты трое лам. Один старый лама благообразный, почтенный. Это, как мне объяснили, настоятель одного из наиболее почитаемых монастырей где-то в Бирме. Другой – противоположность – маленький ламенок, так лет 15–17. Посередине высокий, худой лама лет 42–45 и до поразительности похож на Р.Ф. Унгерн-Штернберга. Молодой ламенок… якобы является сыном генерала Унгерна от брака его с китайской принцессой.

Легенда говорит, что высшие ламы Монголии не остались безучастными к судьбе бога войны. Они следили за его жизнью и, когда его привезли в Новосибирск, то, зная заранее, что его там расстреляют, они купили алтайских шаманов, чтобы они теплое, еще не подвергнутое разрушению тело бога войны вывезли в горы, где их ожидали искуснейшие да-ламы. Они ожидали его, залечили раны и через Тибет доставили в один из почитаемых и стариннейших монастырей в Бирме, куда был перевезен и сын генерала Унгерна и Пекина».

Эти и подобные им красивые легенды опровергаются всего лишь одним коротким документом – телеграммой в Москву секретарю ЦК РКП(б) В.М. Молотову от секретаря Сиббюро ЦК И.И. Ходоровского: «15 сентября в Новониколаевске в присутствии нескольких тысяч рабочих и красноармейцев состоялся суд над Унгерном, приговоренным к расстрелу, приговор приведен в исполнение. Новониколаевск. 16 сентября». Замечу, что приговоры приводили в исполнение, как правило в тюремных подвалах. И никто бы туда ни за какие деньги шаманов не допустил. Говорят, что председатель Сибирской ЧК Иван Петрович Павлуновский собственноручно привел приговор в исполнение. Павлуновского расстреляли 30 октября 1937 года. Иосиф Исаевич Ходоровский пережил Павлуновского ненадолго. Его расстреляли 3 мая 1938 года.

Место захоронения Унгерна неизвестно до сих пор. Если могилу все-таки найдут, она рискует стать местом паломничества наиболее радикальных приверженцев евразийской идеи.

Главную причину разложения своего войска барон, судя по показаниям на допросе, видел в следующем: «Последним намерением… было уйти на запад, но большинство… отряда, состоявшее из жителей востока, выражало недовольство предстоящим им походом: их влекло на восток. В этом… главная причина разложения войска».

Эти слова требуют расшифровки. Унгерн хотел уйти на запад – на Алтай и в Урянхайский край (нынешнюю Тыву), чтобы там продолжить борьбу, опираясь на местные народы. Офицеры же и казаки его дивизии не верили, что там борьба будет успешнее, чем в Монголии, и что там можно будет получить сколько-нибудь серьезное пополнение. Тем более что эти места издавна служили базой для партизанских отрядов Щетинкина и Кравченко. Кстати сказать, рейд в Урянхай отряда Казанцева в июне – июле 1921 года окончился полной неудачей. Ему удалось завербовать в свой отряд около 400 урянхов (тувинцев), но этого оказалось явно недостаточно, чтобы противостоять местным красным партизанам, даже без поддержки регулярных войск вытеснивших бойцов Казанцева из Урянхая, причем мобилизованные урянхи частично разбежались. Видимо, этой мобилизацией потенциал местного населения, сочувствующего белым, был исчерпан, и Унгерну, приди он сюда со всей Азиатской дивизией, рассчитывать на пополнение даже в несколько сот человек уже не приходилось.

Нет, почти все соратники барона понимали, что борьба кончена, и мечтали только о том, как спасти собственную жизнь и воссоединиться с семьями, которые у многих находились в Маньчжурии или в Приморье, т. е. на востоке. Монголы же, естественно, стремились в Монголию, т. е. тоже восточнее того района, куда собирался двигаться Унгерн.

В протоколе допроса барона также отмечалось: «На вопрос, что побуждало его вести борьбу с Советской Россией, Унгерн отвечал, что боролся за восстановление монархии. Идея монархизма – главное, что толкало его на путь борьбы. Он верит, что приходит время возвращения монархий. До сих пор все шло на убыль, а теперь должно идти на прибыль, и повсюду будут монархии, монархии, монархии. Источник этой веры – Священное Писание, в котором, по его мнению, есть указания на то, что это время наступает именно теперь. Восток неизменно должен столкнуться с Западом. «Белая» культура, приведшая европейские народы к революции, сопровождавшаяся веками всеобщей нивелировки, упадком аристократии и прочая, подлежит распаду и замене «желтой» (восточной) культурой, образовавшейся 3000 лет тому назад и до сих пор сохранившей в неприкосновенности основы аристократизма вообще. Весь уклад восточного быта чрезвычайно симпатичен ему во всех подробностях, вплоть до еды. Пресловутая «желтая опасность» не существует для Унгерна. Он говорит, наоборот, о «белой опасности» – европейской культуры с ее спутниками-революциями. Изложить свои идеи в виде сочинения Унгерн никогда не пытался, но считает себя на это способным».

26 августа 1921 года Ленин передал по телефону Политбюро свое мнение по делу барона, которое и стало руководством к проведению процесса: «Советую обратить на это дело побольше внимания, добиться проверки солидности обвинения и в случае, если доказанность полнейшая, в чем, по-видимому, нельзя сомневаться, то устроить публичный суд, провести его с максимальной скоростью, и расстрелять».

10 сентября 1921 года уполномоченный НКИД на Дальнем Востоке Б.З. Шумяцкий писал Г.В. Чичерину: «Быстрота и дешевизна (вернее, почти даром) ликвидации вооруженных сил Унгерна – вот что приобретет Совроссии симпатии со стороны не только широких масс Китая, но, главным образом, со стороны его деловых кругов. А при их поддержке, при поддержке этой широкой национальной буржуазии, курс внешней политики Китая волей-неволей должен будет выровняться и, как никогда более, приблизиться к активной ориентации на Совроссию. Надо только не упустить этот момент и постараться путем широчайшей политической и дипломатической кампании в Китае, используя для этой цели больше всего доступную для нашего воздействия радикальную и либеральную прессу, интеллигенцию Китая, зафиксировать внимание этой страны на роли Совроссии как избавительницы Китая от ужасов нового военного иноземного нашествия, не предвещающего ничего лучшего, кроме оккупации и реставрации проклятой Цинской династии».

Уже поверженного барона хотели еще раз использовать в качестве пугала для китайцев, хотя к ликвидации Азиатской дивизии, пленению Унгерна советские войска и агитпроп имели лишь косвенное отношение. Дивизия перестала существовать в результате офицерского заговора против Унгерна, но на этот заговор офицеры пошли отнюдь не под влиянием советских листовок или военного поражения, которого в тот момент не было. А самого Унгерна выдали большевикам монголы, когда поняли, что его игра сыграна.

Унгерн, свято веривший в средневековые рыцарские идеалы в сочетании с идеями его кумира Чингисхана, опоздал родиться как минимум лет на пятьсот. Но в чем же его значение для истории XX века? Торновский, скептически относившийся к военным талантам барона, утверждал: «…Там, где Унгерн действовал как партизан, он имел успех, а где встречался с красными регулярными частями и его появление не было для них неожиданным – он уходил от красных… Во всех боях, кои я наблюдал и коим был свидетелем, не было продуманности боя и отсутствовало руководство лично генерала Унгерна. При совместных действиях распоряжался большею частью генерал Резухин, а Унгерн как метеор носился по фронту, подбадривая ташуром идти вперед. Частные начальники знали, что указаний ожидать нельзя, и действовали самостоятельно и очень хорошо…

Генерал Унгерн – типичный партизан: огромная сила воли, храбрость, выносливость, умение ориентироваться ночью. Возможно, что он годился бы на роль начальника для крупного кавалерийского рейда в тыл противника… Неоспоримо – генерал Унгерн не был создан для роли военачальника.

В деле организации тыла, забот о нем и прочего, генерал Унгерн не проявлял никаких административных дарований. Тыл и тыловых презирал и старался унизить их… Тылы Унгерн бросал на произвол судьбы, подвергая нападению, и сами начальники тыловых учреждений маневрировали и приближались к дивизии, а когда было опасно, то уходили от нее. Что же касается семей офицеров и мирных жителей в тылу, то о них он просто забыл…

Сердце, милосердие в нем отсутствовало. Сирых и убогих он не терпел. К женщинам относился жестоко и с презрением… К азиатам он не приобщился, а до самой смерти оставался бароном, гордился своим родом, предками и титулом. Оставался один невыясненный вопрос: ненависть к женщинам происходила из сущности его аскетической натуры или это явление патологическое? Не раз наблюдал генерала Унгерна, когда он избивал ташуром людей. Глаза его выражали больше эротическую страсть, чем гнев. Отсутствовали самокритика, анализ и дар предвидения. Походы в Нерчинском районе, около Акши, в Кударинском районе, кажется, должны были убедить генерала Унгерна, что население Забайкалья не пойдет не только с семеновцами, но и вообще с белыми против красных, и, тем не менее, наперекор судьбе и стихии он шел искать союзников в 1-м отделе того же войска и не нашел их.

Не найдя их в Забайкалье, он решил уйти в Урянхай, перезимовать и по весне поискать в Енисейской области, забывая, что власть большевиков за зиму еще более окрепнет и ему с ней не справиться. Но самое удивительное – он возлагал абсолютную уверенность на то, что Урянхайская котловина даст ему возможность спокойно прозимовать. Он лично знал Урянхайский край и должен был знать, что это настоящая, совершеннейшая мышеловка, из которой он не выйдет, так как она плотно захлопывалась несколькими проходами и, конечно, большевики эти выходы крепко закрыли бы до момента, пока в дивизии не произошел бы бунт…

Он был уверен в том, что всадники пойдут за ним и в огонь и в воду, но он в этом глубоко ошибся. Ничьего авторитета он не признавал».

Наверное, почти все в этой характеристике правда. Унгерн не был ни полководцем, ни администратором, ни философом. Не был он и политиком, поскольку жил в собственном, придуманном мире. Он был не буддистом с мечом, а рыцарем-крестоносцем, вобравшем в себя черты сверхчеловека Ницше – отсюда ненависть к убогим. Барон, оставаясь человеком Запада, пробовал примерить на себя одежды Востока. Но тот же буддизм оставался для него лишь случайно подвернувшимся средством для реализации средневекового рыцарского идеала и Срединной империи Чингисхана, ничего общего с буддизмом не имевшие.

И для белого дела Унгерн, как и другие белые атаманы, принес только вред, в сильной степени дискредитировав его идеалы своей жестокостью. Как пишет Волков, «если принять во внимание, что в течение двух месяцев было уничтожено в Урге свыше 15 % всего русского беженского населения, если принять во внимание сотни расстрелянных офицеров и солдат, жен которых отдавали на поругание монголам, а девятимесячным ребятам разбивали головы, – конец Унгерна не представляет из себя ничего удивительного». В Урге в 1921 году было 3 тыс. русских, так что число жертв можно определить в 450 человек (правда, три четверти из них составляли евреи). Если добавить сюда казненных офицеров Азиатской дивизии, то общее число жертв за семь месяцев, начиная со взятия Урги, перевалит за пять сотен. Примерно столько же «контрреволюционеров» могла уничтожить в России за такой же период времени средняя губернская ЧК, причем социальный состав был примерно тот же – представители бизнеса, интеллигенции, офицерства.

Барон Унгерн даже на фоне белой атаманщины был уникальным явлением. Если угодно, он был «атаманом в атаманщине». Формально подчиняясь атаману Семенову, с которым он был тесно связан по совместной службе в царской армии и по начальному периоду Гражданской войны в Забайкалье, Унгерн в дальнейшем подчинялся своему другу Семенову лишь формально, во многом проводя самостоятельную политику и военные операции. В частности, во время самого знаменитого своего похода в Монголию и последующего похода в советское Забайкалье барон практически никакой связи с Семеновым не имел и действовал самостоятельно. Отличало Унгерна от других атаманов и то, что основу его Азиатской дивизии не составляли жители территории, наиболее длительное время контролировавшейся атаманом и обычно являющейся его родиной. Даурия, являвшаяся центром Азиатской дивизии до Монгольского похода, была выбрана Унгерном как важная железнодорожная станция на пути в Китай, к тому же имевшая благоустроенный военный городок. Никаких родственных связей с Забайкальем у Унгерна не было, и до 1913 года он в этом крае вообще не бывал. Бойцами же дивизии были отнюдь не выходцы из Даурии и ее окрестностей, а люди, пришедшие со всего Забайкалья и пограничных с ним территорий, а также из Монголии, Китая и Европейской России. Для барона были свойственны все проявления атаманщины – полный произвол, неподчинение законным властям, крайняя жестокость, снабжение путем реквизиций и т. п. В то же время Азиатская дивизия Унгерна являлась регулярной частью белой армии и внешне не отличалась от других регулярных частей, обладая также довольно высокой боеспособностью, которую она продемонстрировала в боях с китайцами и красными. Но по своему внутреннему состоянию дивизия не отличалась от «дивизий» и «армий», где дисциплина держалась только на личной преданности атаману и под угрозой самых жестоких репрессий. А вот когда Унгерн ушел в Монгольский, а потом в Забайкальский поход, Унгерн превратился в атамана – странствующего рыцаря. Подобно другим атаманам, барон мечтал о собственном эфемерном государстве. В его случае это была некая Панмонгольская держава во главе с представителем Маньчжурской династии, при котором Унгерн должен был быть кем-то вроде главнокомандующего. Но даже подобия такого государства Унгерн так и не создал. Зато своей жестокостью Унгерн настолько озлобил своих подчиненных, что они восстали против него и сдали его красным. Атаманов Гражданской войны нередко оставляла их армия. Но она почти никогда не восставала против него. Унгерн здесь был одним из немногих исключений.

Зелёные атаманы

Нестор Иванович Махно

Наиболее известный из зеленых атаманов, Нестор Иванович Махно, родился 26 октября (7 ноября) 1888 года в большом селе Гуляйполе Александровского уезда Екатеринославской губернии. Отец, Иван Родионович Махно, умер через год после рождения Нестора. Он и мать Нестора, Евдокия Матвеевна Махно (в девичестве Передерий), происходили из государственных крестьян. У будущего народного атамана было четверо старших братьев (Поликарп, Савелий, Емельян, Григорий) и сестра Елена. Нестор окончил Гуляйпольское двухклассное начальное училище. С ранних лет он батрачил на помещиков и зажиточных крестьян. С 1903 года Нестор трудился подсобным рабочим в малярной мастерской, в купеческой лавке, на чугунолитейном заводе М. Кернера в Гуляйполе.

В августе 1906 года Нестор вступил в Крестьянскую группу анархо-коммунистов, иначе называвшуюся Союзом вольных хлеборобов, действовавшую в Гуляйполе. Уже в октябре 1906 года Махно участвовал в первых экспроприациях. В конце 1906 года его арестовали за незаконное хранение оружия, но вскоре отпустили. А вот 5 октября 1907 года последовал арест по более серьезному обвинению в покушении на жизнь гуляйпольских стражников Захарова и Быкова. На этот раз Нестору пришлось провести несколько месяцев в Александровской уездной тюрьме, откуда его выпустили за недостатком улик. Но вскоре, 26 августа 1908 года, Махно снова был арестован, на этот раз – за убийство чиновника военной управы. Теперь преступление удалось доказать, и 22 марта 1910 года Одесский военно-окружной суд приговорил его к смертной казни через повешение, которая была заменена бессрочной каторгой. В 1911 году Махно был переведен в каторжное отделение Бутырской тюрьмы. Там он познакомился с видным анархистом, активистом Петром Аршиновым. Под его руководством Махно не только постиг основы анархизма, но и изучил историю, математику и литературу. Нестор неоднократно протестовал против тюремного режима, 6 раз заключался в карцер и заразился в тюрьме туберкулезом.

После Февральской революции Махно был досрочно выпущен из тюрьмы и через 3 недели вернулся в Гуляйполе. Его сразу же избрали товарищем председателя волостного земства, а 29 марта 1917 года он стал председателем Гуляйпольского крестьянского союза, преобразованного позднее в Совет рабочих и крестьянских депутатов. Махно сформировал отряд «Черная гвардия», который нападал на поезда, убивал помещиков, промышленников и офицеров. Он требовал немедленных радикальных перемен и прежде всего раздела помещичьих земель. 1 мая 1917 года Махно подписал обращение в Петроград с требованием изгнать из Временного правительства «10 министров-капиталистов». В июне 1917 года по инициативе Махно на предприятиях Гуляйполя установлен рабочий контроль. В июле Нестор разогнал прежний состав земства, провел новые выборы. Его избрали председателем земства, и одновременно Махно объявил себя комиссаром Гуляйпольского района. В августе 1917 года при Гуляйпольском Совете рабочих и крестьянских депутатов создан комитет батраков, боровшийся против местных помещиков. Эту борьбу Махно всячески поддерживал. Тогда же Нестор был избран делегатом губернского съезда Крестьянского союза в Екатеринославе. Летом он возглавил «комитет по спасению революции» и разоружил помещиков и буржуазию. В середине августа 1917 года на районном съезде Советов Махно был избран председателем и призвал крестьян не выполнять распоряжения Временного правительства и Центральной Рады, а также «немедленно отобрать церковную и помещичью землю и организовать по усадьбам свободную сельскохозяйственную коммуну, по возможности с участием в этих коммунах самих помещиков и кулаков». Эти предложения крестьяне охотно приняли. И 25 сентября 1917 года Махно подписал декрет уездного Совета о национализации земли и разделил ее между крестьянами.

Октябрьская революция первоначально больших перемен в жизнь Гуляйполя не внесла. В начале декабря в Екатеринославе Махно участвовал в работе губернского съезда Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов в качестве делегата от Гуляйпольского Совета. Он поддержал требование большинства делегатов о созыве Всеукраинского съезда Советов и был избран в состав судебной комиссии Александровского ревкома. Она занималась рассмотрением дел лиц, арестованных Советской властью. Но когда начались аресты меньшевиков и эсеров, Махно возмутился действиями судебной комиссии и предложил радикальным образом ее поправить: взорвать городскую тюрьму и освободить арестованных. Выборы же в Учредительное собрание Нестор Иванович считал пустой забавой и напрасной тратой сил и средств. Ревком Гуляйполя его не поддержал, и Нестор вышел из состава ревкома. После захвата Екатеринослава силами Центральной Рады в декабре 1917 года Махно провел чрезвычайный съезд Советов Гуляйпольского района, вынесшего резолюцию с требованием «смерти Центральной Раде» и высказался за вооруженную борьбу с ней. 4 января 1918 года отказался от поста председателя Совета и возглавил Гуляйпольский Ревком, созданный из представителей анархистов, левых эсеров и украинских социалистов-революционеров и выступивший против Центральной Рады.

В начале апреля 1918 года Махно создал партизанский отряд, успешно воевавший как против австро-германских оккупантов, так и против полиции гетмана Скоропадского – державной варты. Он успел также поучаствовать в конференции анархистов в еще советском Таганроге в конце апреля 1918 года, а затем отправился по маршруту Ростов-на-Дону – Саратов – Тамбов – Москва. В советской столице он встретился со старым другом Аршиновым, а также с Петром Кропоткиным, Львом Черным, Иудой Гроссманом, Алексеем Боровым и другими вождями и теоретиками анархистов, а также с Лениным, Свердловым, Троцким и Зиновьевым. Помощь большевиков, особенно оружием и боеприпасами, требовалась Махно для борьбы с австро-германскими войсками и с гетманом. Махно присутствовал на заседаниях Всероссийского съезда профсоюза текстильщиков, в июне участвовал в работе Московской конференции анархистов, которые в тот момент на Украине выступали союзниками большевиков. 29 июня 1918 года он покинул Москву для организации вооруженной борьбы на Украине против немцев, австро-венгров и гетманцев. 21 июля 1918 года с паспортом на имя И.Я. Шепеля прибыл в Гуляйполе. Подпольно организовал небольшой партизанский отряд, вскоре соединившийся с партизанским отрядом Федора Щуся. Ряд успешных нападений на вражеские гарнизоны укрепили славу Махно как удачливого атамана. Вокруг Махно объединялись другие отряды самой разной политической ориентации или вообще без таковой. В октябре 1918 года Нестор Иванович стал предводителем повстанческого движения в Екатеринославской губернии. Начальник штаба Махно Виктор Белаш вспоминал, как однажды Махно спас свой отряд из окружения: «Нас было тридцать шесть человек, и, находясь в центре леса, мы не знали, как выйти из кольца в поле. Что делать? Оставаться тут или поставить карту на прорыв? Мы колебались.

Щусь, сторонник умереть в лесу, пал духом. Противоположность ему был Махно. Он выступил с речью и призвал щусевцев последовать за гуляйпольцами, которые были сторонниками прорыва. Щусевцы поддались его влиянию и заявили:

– Отныне будь нашим батьком, веди, куда знаешь. И Махно начал готовить прорыв…»

Махновцы действовали по принципу: ударил – убежал. Нередко его хлопцы переодевались в мундиры державной варты. После капитуляции Центральных держав Махно 27 ноября 1918 года занял Гуляйполе, объявил село столицей своего войска, ввел в нем осадное положение и создал и возглавил Гуляйпольский революционный штаб. После свержения Скоропадского и захвата власти в Киеве Директорией УНР Нестор принял предложение Екатеринославского комитета КП(б) У о совместных военных действиях против Директории и 27–29 декабря 1918 года вместе с красногвардейцами занял Екатеринослав. 30 декабря Махно – главнокомандующий так называемой Советской революционной рабоче-крестьянской армией Екатеринославского района. Однако уже 31 декабря 1918 года, будучи разбиты отрядом петлюровского полковника Самокиша, возглавлявшего Екаиеринославский полк сечевых стрельцов, махновцы и красные с большими потерями оставили Екатеринослав, и 5 января 1919 года Махно с отрядом всего в 200 человек вернулся в Гуляйполе.

В январе – феврале 1919 года в районе Гуляйполя Махно вел бои против вооруженных формирований немцев-колонистов. Но он также не допускал на Гуляйпольщину советские продотряды, пытавшиеся реквизировать хлеб. Махно призывал крестьян явочным порядком устанавливать «уравнительное землепользование на основе собственного труда». Он говорил: «Если товарищи большевики идут из Великороссии на Украину помочь нам в тяжелой борьбе с контрреволюцией, мы должны сказать им: «Добро пожаловать, дорогие друзья!» Если они идут сюда с целью монополизировать Украину, мы скажем им: «Руки прочь!»

Тем не менее в условиях наступления войск генерала А.И. Деникина на Донбасс Махно в середине февраля 1919 года заключил соглашение с командованием Красной Армии, согласно которому их повстанческая армия численностью до 50 тысяч человек, сохраняя внутреннюю автономию, с 21 февраля вошла в состав 1-й Заднепровской украинской советской дивизии Украинского (позднее Южного) фронта, составив ее 3-ю Заднепровскую бригаду. Реальная численность бригады, разумеется, была значительно меньше, так как большинство махновцев предпочитали не удаляться от своих сел. Бригада Махно воевала против белых на линии Мариуполь – Волноваха. За успешный рейд на Мариуполь 27 марта 1919 года Махно, по некоторым данным, был награжден орденом Красного Знамени. 10 апреля 1919 года на 3-м районном съезде Советов Гуляйпольского района Махно заявил, что Советская власть изменила «октябрьским принципам», а Коммунистическая партия узурпировала власть и «оградила себя чрезвычайками». Съезд принял резолюцию с неодобрением решений 3-го Всеукраинского съезда Советов, состоявшегося 6—10 марта 1919 года в Харькове, о национализации земли. Махновцы протестовали против ЧК и политики продразверстки, требовали удаления всех назначенных большевиками лиц с военных и гражданских постов.

Программа Махно предусматривала: «социализацию» (обобществление) земли, фабрик и заводов; отмену продразверстки; свободу слова, печати и собраний, но только всем «левым партиям и группам»; неприкосновенность личности; отказ от диктатуры коммунистической партии; свободу выборов в Советы трудящихся крестьян и рабочих. С 15 апреля 1919 года бригада Махно входила в состав 7-й Украинской советской дивизии. После начала восстания бывшего советского начдива Ничипора Григорьева 7 мая 1919 года Махно сначала занял выжидательную позицию, затем решил остаться на стороне большевиков. Но одновременно он на собрании командиров повстанческих отрядов в Мариуполе поддержал идею создания отдельной повстанческой армии.

В начале июня 1919 года бригада Махно, не получая от командования Красной Армии боеприпасов и снаряжения, в боях с частями Кавказской дивизии Андрея Шкуро понесла большие потери и вынуждена была отступить. 6 июня 1919 года за самовольное оставление фронта Махно был объявлен вне закона. Ему инкриминировали «развал фронта и неподчинение командованию». 8 июня командиром бригады на место Махно был назначен большевик прапорщик Александр Круссер, но уже в ночь с 9 на 10 июня он был убит то ли махновцами, то ли белыми. 9 июня 1919 года Махно разорвал соглашение с Советским правительством и направил телеграмму Ленину, Каменеву, Зиновьеву, Троцкому, Ворошилову и Раковскому, в которой сообщил о своей преданности революционному делу и объяснил принятие решения о разрыве с Красной Армией постоянными нападками на него со стороны «представителей центральной власти» и «прессы коммунистов-большевиков». Одновременно в телеграмме Махно просил освободить его от командования дивизией (в начале июня был издан приказ о переформировании повстанческой бригады махновцев в стрелковую дивизию) «ввиду создавшегося невыносимо-нелепого положения». C остатками бригады Махно отступил в Херсонскую губернию. Здесь он совместно с Григорьевым продолжил вооруженное сопротивление как войскам Деникина, так и Красной Армии, одновременно принимая мелкие отряды повстанцев и красноармейцев-окруженцев и формируя боеспособные части повстанческой армии. В середине июля 1919 года Махно возглавил Реввоенсовет объединенной Революционно-повстанческой армии Украины (РПАУ). А вскоре после этого Махно лично застрелил другого знаменитого атамана, Никифора Александровича Григорьева, обвинив его в сговоре с Деникиным и еврейских погромах. Двум медведям было слишком тесно в одной берлоге Революционно-повстанческой армии. Два белых офицера, посланных от Деникина с письмом к Григорьеву, были перехвачены махновцами и повешены. На допросе в ОГПУ адъютант Махно Алексей Чубенко вспоминал: «При входе Григорьева его первыми словами были: «А у вас тут жидов нет?» Кто-то ему ответил, что есть. Он заявил: «Так будем бить!» В это время подошел Махно и спросил: «Это ваш универсал?» Григорьев ответил: «Да, мой!» Махно ничего не сказал, а только покачал головой и сказал, что он немного с ним не согласен. Григорьев ничего не ответил. Махно велел созвать членов штаба. На повестке было соглашение махновцев с Григорьевым. Разговоры продолжались целые сутки… Григорьев в какой-то момент заявил, что если он говорил «будем бить коммунистов и петлюровцев», то потому, что он уже видел, кто они такие, а Деникина еще не видел, а потому бить его не собирается.

Когда сказал это Григорьев, то мы вышли совещаться. За то, чтобы соединиться с Григорьевым, было 4 голоса, а за то, чтобы Григорьева тут же расстрелять или же не соединяться – 7 голосов. Махно стал говорить, что во что бы то ни стало нужно соединиться и что расстрелять Григорьева мы всегда успеем. Нужно забрать его людей: те – невинные жертвы, так что во что бы то ни стало нужно соединиться. После такой речи Махно было за соединение 9 голосов и два воздержавшихся…»

И демонизировать махновское войско не стоит. И грабежи, и пьянство, и бессудные казни были ему присущи в такой же мере, как и другим повстанческим армиям. Да и белые и красные в этом отношении от махновцев недалеко ушли. Сам Махно неоднократно издавал приказы по борьбе с пьянством, грабежами и бессудными убийствами и порой лично расстреливал мародеров. Но помогало это мало.

27 июля 1919 года в селе Сентове, близ Александрии, Херсонской губернии, по инициативе Махно был созван съезд повстанцев Екатеринославщины, Херсонщины и Таврии, на котором должно было состояться формальное объединение армий Махно и Григорьева. Первым на съезде выступил Григорьев, призвавший отдать все силы на изгнание большевиков из Украины, не пренебрегая в борьбе с ними никакими союзниками. Затем выступили Чубенко и Махно, указавшие, что борьба с большевиками может быть только революционной, и союз с белыми генералами повстанцам ни к чему, поскольку они – злейшие враги народа. Если Григорьев призывает к такому союзу, то он – враг народа.

Дальнейшее описал Чубенко: «…В то время, когда я говорил, Григорьев прошел ко мне, но сзади меня сидел Махно. Тогда он обратился к Махно и сказал, что я ответственен за то, что говорю. Махно же ему ответил: «Пусть кончает, мы его спросим». Я, увидев такое дело, кончил говорить… пошел в помещение сельского совета, а за мной пошел Григорьев, а за Григорьевым пошли Махно, Каретников, Чалый, Колесник, Троян, Лепетченко и телохранитель Григорьева.

Зайдя в помещение сельсовета, я зашел за стол, вынул из кармана револьвер «Библей» и поставил его на боевой взвод. Это я сделал так, чтобы Григорьев заметил.

Когда зашли все остальные, то Григорьев встал около стола против меня, а Махно рядом с ним с правой стороны, Каретников сзади Махно, с левой стороны Григорьева стали Чалый, Троян, Лепетченко и телохранитель Григорьева. Григорьев был вооружен двумя револьверами системы «Парабеллум», один у него был в кобуре около пояса, а другой привязан ремешком к поясу и заткнут за голенище.

Григорьев, обращаясь ко мне, сказал: «Ну, сударь, дайте объяснения, на основании чего вы говорили это крестьянам». Я ему стал по порядку рассказывать. Сначала я ему сказал, что он поощряет буржуазию: когда брал сено у кулаков, то платили за это деньги, а когда брал у бедняков и те приходили просить, так как у них это последнее, то их он выгнал… Я еще напомнил несколько человек, которым он бил морды, потом я ему еще сказал, что он действительно союзник Деникина… Григорьев стал отрицать, а я ему в ответ: «Так вы еще отрицаете, что вы не союзник Деникина, а кто же посылал делегацию к Деникину и к кому приезжали офицеры, которых Махно расстрелял?»

Как только я это сказал, то Григорьев схватился за револьвер, но я, будучи наготове, выстрелил в упор в него и попал выше левой брови. Григорьев крикнул: «Ой батько, батько!» Махно крикнул: «Бей атамана!»

Григорьев выбежал из помещения, а я за ним и все время стрелял ему в спину. Он выскочил на двор и упал. Я тогда его добил.

Телохранитель Григорьева выхватил маузер и хотел убить Махно, но Колесник стоял около него и схватил его за маузер и попал пальцем под курок, так что он не мог выстрелить. Махно в это время забежал сзади телохранителя и начал стрелять в него. Он выстрелил пять раз… Когда оба (Григорьев и телохранитель) были убиты, то их вытащили за ворота в канаву… Махно приказал, чтобы я взял у кавалериста лошадь и быстро сообщил своим войскам, чтобы они оцепили село и разоружили григорьевцев, что и было сделано… Так была ликвидирована григорьевщина, и многие григорьевцы у нас остались…

Махно распорядился, чтобы мы заняли одну из железнодорожных станций и сообщили по телеграфу, что нами убит атаман Григорьев и что григорьевщина ликвидирована. Телеграмма была следующего содержания: «Всем, всем, всем. Копия – Москва, Кремль. Нами убит известный атаман Григорьев. Подпись: Махно…»

Аршинов же описывает убийство Григорьева иначе: «Григорьев, увидев скверный оборот, схватился за оружие. Но было уже поздно. Каретник, ближайший помощник Махно, несколькими выстрелами из кольта сбил его с ног, а подбежавший Махно с возгласом «Смерть атаману!» тут же застрелил его. Приближенные и члены штаба Григорьева бросились было к нему на помощь, но на месте были расстреляны группой махновцев, заранее поставленных на страже. Все это произошло в течение двух-трех минут перед глазами съезда…»

Как именно был убит Григорьев, мы, вероятно, точно никогда не узнаем. Но не вызывает сомнения, что убийство было заранее и тщательно подготовлено. И невозможно точно установить, действительно ли Григорьев имел связи с Деникиным, или эта версия была выдумана Махно, чтобы получить предлог для расправы с Григорьевым. Ведь все свидетельства о последних минутах жизни Григорьева принадлежат махновцам и, естественно, отражают именно версию с Деникиным.

Командование Красной Армии надеялось, что убийством Григорьева Махно хотел реабилитироваться в глазах Советской власти. Троцкий писал: «…Убийством Григорьева Махно, может быть, успокоил свою совесть, но своих преступлений перед Рабочей и Крестьянской Украиной Махно этим еще не искупил…» Но батька и не торопился их искупать.

С началом наступления Вооруженных сил Юга России на Москву летом 1919 года Махно начал широкомасштабную партизанскую войну в тылу белых. Он выдвинул лозунг: «Главный наш враг, товарищи крестьяне, – Деникин. Коммунисты – все же революционеры… С ними мы сможем рассчитаться потом. Сейчас все должно быть направлено против Деникина».

Теснимый регулярными частями белых, Махно отвел свои отряды на запад, к Умани, где его окружили: с севера и запада – петлюровцы, а с юга и востока – белые. Деникин вспоминал: «Махно вступил в переговоры с петлюровским штабом, и стороны заключили соглашение: взаимный нейтралитет, передача раненых махновцев на попечение Петлюры и снабжение Махно боевыми припасами. Для выхода из окружения Махно решился на смелый шаг: 12 сентября он неожиданно поднял свои отряды и, разбив и отбросив два полка генерала Слащева, двинулся на восток, обратно к Днепру. Движение это совершалось на сменных подводах и лошадях с быстротой необыкновенной: 13-го – Умань, 22-го – Днепр, где, сбив слабые наши части, наскоро брошенные для прикрытия переправ, Махно перешел через Кичкасский мост, и 24-го он появился в Гуляйполе, пройдя за 11 дней около 600 верст».

В боях под Перегоновкой Махно разбил белых в ночном бою, лично поведя конницу в атаку. Потом повстанческая армия совершила рейд по тылам белых. По данным начальника штаба Махно Виктора Белаша, армия Махно осенью 1919 г., находясь в тылу Вооруженных сил Юга России, состояла из четырех корпусов. 1-й Донецкий имел 15 500 штыков, 3650 сабель, 16 орудий и 144 пулемета; 2-й Азовский – 21 000 штыков, 385 сабель, 16 орудий и 176 пулеметов; 3-й Екатеринославский – 29 000 штыков, 5100 сабель, 34 орудия и 266 пулеметов; 4-й Крымский – 17 500 штыков, 7500 сабель, 18 орудий и 154 пулемета. В резерве штаба армии находились: пулеметный полк (700 пулеметов), бригада кавалерии (3000 сабель), обозные войска, трудовые полки, комендантские роты и эскадроны общей численностью 20 000 человек. Всего армия имела 103 тыс. штыков, 20 тыс. сабель, 1435 пулеметов, 84 орудия. Махновские формирования состояли из пехотных и конных полков, большинство из частей были сформированы в соответствии с красноармейскими штатами и реорганизации не подвергались. Новые полки создавались по их образцу. Деникин признавал: «…в результате в начале октября в руках повстанцев оказались Мелитополь, Бердянск, где они взорвали артиллерийские склады, и Мариуполь – в 100 верстах от Ставки (Таганрога). Повстанцы подходили к Синельниково и угрожали Волновахе – нашей артиллерийской базе… Случайные части – местные гарнизоны, запасные батальоны, отряды Государственной стражи, выставленные первоначально против Махно, легко разбивались крупными его бандами. Положение становилось грозным и требовало мер исключительных. Для подавления восстания пришлось, невзирая на серьезное положение фронта, снимать с него части и использовать все резервы. …Это восстание, принявшее такие широкие размеры, расстроило наш тыл и ослабило фронт в наиболее трудное для него время».

15 сентября 1919 года махновцы в очередной раз заняли Екатеринослав. 20 октября 1919 года на заседании Реввоенсовета армии и съезда крестьянских, рабочих и повстанческих депутатов в Александровске Махно выдвинул программу действий, сводящуюся к созданию самостоятельной крестьянской республики с центром в Екатеринославе. Программа Махно предусматривала отмену диктатуры пролетариата и руководящей роли партии большевиков и развитие самоуправления на основе беспартийных «вольных Советов», организацию «третьей социальной революции» для свержения большевиков и установления народной власти, ликвидацию эксплуатации крестьянства, защиту деревни от голода и политики военного коммунизма, передачу земли в свободное пользование крестьянских масс с периодическим ее перераспределением по числу едоков.

После разгрома Деникина у большевиков пропала надобность союза с Махно.

Аршинов вспоминал: «В двадцатых числах декабря (по старому стилю) в район Екатеринослава и Александровска пришло несколько дивизий красных войск. Встреча между махновцами и красноармейцами произошла теплая, товарищеская. Был организован общий митинг, на котором бойцы обеих армий протянули друг другу руки, заявив, что у них общие враги – капитал и контрреволюция. Такое согласие длилось с неделю. Несколько красноармейских частей намеревались перейти в ряды махновской армии.

Но вот на имя командующего махновской армией пришел приказ реввоенсовета 14-й красной армии, предписывающий направить повстанческую армию на польский фронт. Всем стало ясно, что это – первый шаг большевиков к новому нападению на махновцев. Направить повстанческую армию на польский фронт – это значит перерезать революционному повстанчеству его главную артерию. К этому стремились большевики, чтобы иметь возможность беспрепятственно хозяйничать в непокорном районе, и это же прекрасно видели махновцы. Кроме того, само это обращение возмутило махновцев: ни 14-я армия, ни какая-либо другая красноармейская единица не находилась ни в какой связи с махновской армией; меньше всего они могли давать приказы повстанческой армии, вынесшей единственно на своих плечах всю тяжесть борьбы с контрреволюцией на Украине». Естественно, такой приказ Махно исполнять отказался. Ведь вся сила повстанцев заключалась в тесной связи с крестьянами Екатеринославщины. Уход с основной базы обрекал махновскую армию на распад. С батькой остались бы, наверное, несколько сот наиболее преданных соратников. К тому же вся армия стала жертвой эпидемии сыпного тифа, которым переболел и Махно.

Уже 11 января 1920 года приказом Троцкого Махно и его армия были объявлены вне закона за отказ двинуться на польский фронт. Но Махно оставался неуловим для красноармейцев. Крестьяне укрывали своего вожака, предупреждали его об опасности. Аршинов так описывал методы борьбы красных с Махно: «Приход красных дивизий в любое село неизменно сопровождался захватом местных крестьян, которых затем расстреливали или как махновцев, или как заложников. Командиры различных красных частей, избегая воевать с самим Махно, особенно полюбили этот дикий, позорный способ борьбы с махновщиной. Части 42-й и 46-й стрелковых красноармейских дивизии этим способом главным образом и пользовались. Село Гуляй-Поле, десятки раз переходившее из рук красных в руки махновцев и обратно, больше всего пострадало от него. При вхождении в село или при отступлении из него командиры красных частей неизменно захватывали несколько десятков крестьян, большею частью просто с улиц, и расстреливали их. Любой житель Гуляй-Поля может рассказать потрясающие истории из этой практики большевиков. По самому скромному подсчету, за время этой практики большевистской властью в разных местах Украины было расстреляно и искалечено до 200 тыс. крестьян и рабочих. Такое же количество было сослано в отдаленные места России и Сибири». В ответ махновцы вырезали коммунистов, комсомольцев и весь командный и политический состав Красной Армии, который попадал им в руки.

Правительство преемника Деникина генерала Врангеля предложило Махно союз против большевиков, обещая в случае победы провести широкую земельную реформу. В письме Махно из врангелевского штаба говорилось: «Русская армия идет исключительно против коммуны и комиссаров и закрепить за трудовым крестьянством земли государственные, помещичьи и другие частновладельческие. Последнее уже проводится в жизнь.

Русские солдаты и офицеры борются за народ и его благополучие. Каждый, кто идет за народ, должен идти рука об руку с нами. Поэтому теперь усильте работу по борьбе с коммунистами, нападая на их тыл, разрушая транспорт и всемерно содействуя нам в окончательном разгроме войск Троцкого. Главное командование будет посильно помогать Вам вооружением, снаряжением, а также специалистами. Пришлите своего доверенного в штаб со сведениями, что Вам особенно необходимо и для согласования боевых действий».

Однако Махно от щедрого врангелевского предложения отказался. По словам Аршинова, он так заявил своим соратникам: «Единственный ответ, который мы можем дать на подобные гнусные письма, это постановить одно: какой бы делегат ни был прислан от Врангеля и вообще справа, должен быть казнен нами и никаких ответов не может быть дано». Посланник Врангеля, по единодушному решению махновских командиров, был публично казнен в Гуляй-Поле, о чем было сообщено в печати.

Осенью 1920 года правительство большевиков вновь предложило Махно военный союз, чтобы использовать махновцев против Врангеля. 2 ноября 1920 года Махно в очередной раз подписал в Старобельске соглашение с правительством Советской Украины. В результате 2,5-тысячный отряд Семена Каретника принял участие в штурме Перекопа и в сражении с кавкорпусом генерала Ивана Барбовича под Ишунью и Карповой Балкой. Сразу после эвакуации врангелевских войск красное командование решило ликвидировать отряд Каретника. Он был окружен, но смог вырваться из Крыма. Но позднее, уже в степях Северной Таврии, каретниковцев вновь окружили и почти полностью уничтожили. Немногие уцелевшие добрались до Махно и сообщили о вероломстве большевиков. Вскоре после падения белого Крыма командование Красной Армии издало приказ о передислокации махновцев в Закавказье. Махно ожидаемо приказ отверг. В ответ началась масштабная военная операция Красной Армии по ликвидации махновского движения. Отряды Махно прорвались из Гуляйполя и несколько месяцев рейдировали по Украине. Некоторые части Красной Армии переходили на сторону махновцев.

Но нередко махновцы творили насилия над мирными жителями. Так, 12 декабря 1920 года рано утром они, согласно советскому отчету, захватили город Бердянск, а уже в 14 часов они начали отход и к 16 часам оставили город, чтобы избежать встречи с превосходящими частями Красной Армии. За десять часов пребывания в этом небольшом городе махновцы убили 86 человек, в том числе председателя ревкома Михеловича. Были изнасилованы десятки девушек и женщин. Советские историки утверждали, что Бердянск был разрушен артиллерией Махно. Но нельзя исключить, что в действительности город обстреляла Красная Армия. Тем не менее среди жертв махновцев оказались как советские активисты и коммунисты, так и мирные обыватели.

Наиболее успешным оказался бой 3 января 1921 года у села Бузовка Жашковского района Черкасской области, когда махновцам удалось уничтожить штаб 14-й кавалерийской дивизии во главе с легендарным начдивом Александром Пархоменко и штаб Особой группы войск, действовавшей против армии Махно, во главе с Александром Богенгардом. Перед этим, 2 января, армия Махно попала в окружение. Против нее действовали пять кавдивизий: 8-я червоных казаков Виталия Примакова, 17-я Григория Котовского, 14-я Александра Пархоменко, 6-я Оки Городовикова, 11-я Василия Коробкова, а также пехотные части 12-й армии. Но махновцы 3 января прорвались из окружения и отыгрались на штабах Пархоменко и Богенгарда. По свидетельству начальника штаба Махно Виктора Белаша, «в районе сс. Стадница, Лукашовка Киевской губ. были получены агентурные сведения, что в районе Ольховца махновцев ожидают повстанческие отряды. Было решено идти на соединение. Для этого надо было спуститься на юго-восток через село Бучки, которое накануне проходили.

Червоные казаки, получив подкрепление, шли за нами на расстоянии видимости в село Бучки, изредка обстреливая из артиллерии. Но всякий раз как мы переходили в наступление, свертывали фронт и уходили в степь, изматывая себя и противника. Наконец игра надоела. Махновцы дали повод, но казаки не отставали. Подъезжая к с. Бучки, мы заметили стрелковую цепь, раскинувшуюся правее на возвышенном берегу реки. Вдруг навстречу из села выходит кавалькада верховых с красным знаменем. За ней в глубине улицы появилась огромная масса всадников. Махновцы оторопели.

– Какой части? – спросил Марченко.

– А вы кто такие будете? – вопросом на вопрос ответил здоровый детина.

– Мы 8-я червоноказачья дивизия, – ответил Марченко.

– А мы 14-я. Я комдив Пархоменко.

По сигналу Марченко конники, находящиеся во главе красной колонны, были мгновенно обезоружены. Это были красные командиры, на которых возлагался разгром повстанчества: командующий группой войск А. Богенгард, военком Г. Беляков, военкомдив Д. Сушкин, комдив 14-й А. Пархоменко, начштаба 14-й В. Мурзин, начсвязи дивизии Сергеев и другие.

Оказывается, махновцы попали в кольцо. С Екатеринославщины их преследовали кавчасти 1-й Конармии: 6-я, 11-я и 14-я кавдивизии и особая бригада штарма. Подкормив лошадей, они выходили из села Бучки в погоню за махновцами, которые сами пришли к ним на изморенных лошадях. Был скоротечный бой.

Пулеметный полк, рассыпавшись цепью, ураганным огнем обстреливал улицы, и красные конники растерялись, смешались и частью застыли на месте, поднимая руки, а частью бросились из села к востоку. Успевшие выбежать в степь соединились с червоными казаками, перестроились, заняли позиции, блокировали все выходы из села и перешли в атаку. Установив на возвышенностях пулеметы и орудия, они открыли ураганный огонь. Дорога, ведущая из села на юг через единственный дрянной мостик, также была под охраной красной конницы. Но, видя перед собой опасность, карлик делается великаном. Махновцы бросились на мост, смяли части красной 6-й дивизии и вышли из села. Однако, пройдя две версты, нарвались на пехполк. В результате боя махновцы, отбросив пехоту, вышли на простор.

Так ознаменовалось боевое крещение лихой буденновской конницы третьего января 1921 г. в селе Бучки.

Бой выиграли буденновцы и казаки, ибо мостик, под тяжестью скопившихся подвод, рухнул, преградив махновским обозам дорогу. Махновцы потеряли 6 орудий, 40 пулеметов, лазарет и весь обоз…

Начдив 14-й Пархоменко, поняв, что встретился с махновцами, кроме того, что дал сведения о красных частях, просил Марченка и Махно сохранить ему жизнь. Он говорил, что имеет тесную связь с антоновшиной. Извлекая из кармана письмо, он рассказал, что его брат Пархоменко – анархист и находится в рядах антоновщины, что он и себя считает последователем анархии. Но в сложной обстановке боя, А. Пархоменко и командиры штаба 14-й дивизии второпях, при отступлении были расстреляны. И после Махно жалел, говоря: «Пархоменку можно было бы и простить убийство дедушки Максюты» (вождя анархистов, убитого Пархоменко в Екатеринославе во время григорьевского мятежа. – Б. С.). Действительно, Пархоменко (наш командир и набатовец, дезертировавший с частью от нас в октябре 20-го года, не желая союза с Совправительством), являлся братом начдива 14-й. Он письменно упрашивал его перейти на сторону повстанцев-махновцев или антоновцев. Но начдив, будучи коммунистом, конечно, не слушал брата, да и не верится, чтобы он мог когда-либо изменить компартии. Он геройски руководил Екатеринославским участком по подавлению Григорьева и также, не будь захвачен махновцами врасплох, самоотверженно дрался бы с ними в с. Бучки».

Однако рейд на Правобережье Махно ничего не дал. Петлюровские атаманы Холодного Яра к нему не присоединились, так как нуждались в оружии, которого у Махно не было, а местные крестьяне не собирались удаляться от своих сел. 13 февраля махновцы вернулись к Александровску, пройдя 2500 км и проведя 40 больших боев. Однако им постоянно приходилось уходить от преследования и прорываться из очередного окружения. Местные повстанцы лишь ненадолго пополняли его армию, не следуя с ней далее границ своего уезда.

В марте 1921 года из-за проблем с боеприпасами, продовольствием и фуражом Махно вынужден был временно распустить свою армию, издав следующий приказ: «В данное время при известных боевых операциях Красной Армии наша революционная повстанческая армия Украины для сохранения живой силы распускается. Общая задача боевых групп: 1) разрушать тыл Красной Армии; 2) разрушать линии железных дорог во время летнего сезона; 3) разоружать красные части, причем хорошее оружие в удобных местах должно быть сохранено и т. д.».

В конце мая, после завершения посевной кампании, Махно вновь собрал свои части, но смог противостоять советским частям только три месяца. Крестьяне, получившие наконец возможность работать на себя, отдавая государству лишь фиксированный налог, не слишком охотно шли в повстанцы. Да и разбить или привлечь на свою сторону Красную Армию махновцы уже не надеялись.

В конце лета 1921 года, после многочисленных столкновений с превосходящими силами Красной Армии, остатки отрядов Махно были прижаты к румынской границе. 28 августа Нестор Иванович, раненный в 12-й раз, теперь в голову, с отрядом из 78 человек перешел границу в районе Ямполя и был интернирован. Он вспоминал, что последние дни перед переправой через Днестр «лежал без чувств на тачанке, охраняемый Львом Зеньковским». Его жизнь как зеленого атамана закончилась. Дальше была эмиграция: Румыния, потом Польша, затем вольный город Данциг, где его захватили чекисты, но по дороге в Берлин батьке удалось бежать. И наконец с 1925 года Махно оказался во Франции, в Париже. Здесь он жил очень бедно и умер от туберкулеза 6 июля 1934 года.

Необходимо отметить, что Нестор Махно был единственным из крупных зеленых атаманов, который в своей практике пытался применять теорию анархизма, создавая безгосударственную республику вольных Советов на юге Украины. Однако справиться с Красной Армией он не мог. И его поражение определилось, кстати сказать, еще до отмены продразверстки. Победить Красную Армию атаманы не могли, уступая ей в численности, вооружении, организации. Наверное, Махно был самым талантливым из атаманов российской Гражданской войны. Он создал мобильное ядро своей армии из кавалерии со сменными лошадьми и тачанок (тавричанок) – конных повозок, на которых пехоту и пулеметы можно было перебросить на значительное расстояние. Из-за своей высокой мобильности махновцам удавалось уходить от ударов регулярных армий, как красной, так и белой. Но когда красные разобрались с белыми и выбросили остатки их армий за пределы страны, у них появилось достаточных сил для разгрома разного рода атаманов, которые прежде рассматривались также как полезные временные союзники против белых.

Даниил Ильич Зеленый (Терпило)

Атаман Зеленый в миру был известен как Даниил Ильич Терпило. Он родился в селе Триполье Киевской губернии 16 (28) декабря 1886 года и происходил из крестьян Киевщины. Отец Даниила Илько (Илья) Лаврович Терпило происходил из крепостных крестьян и работал плотником в большом волостном центре с населением 6 тысяч жителей. Здесь были расположены небольшие заводики – металлургический и механический, лесопилка, 30 водяных и ветряных мельниц. Родители Варвары Павловны, матери Зеленого, были из казацкого рода. В семье воспитывались десять детей. Отец обучал пятерых сыновей плотницкому мастерству. Два сына Ильи – Афанасий и Григорий стали столярами. Старший сын Савва умер молодым, еще до 1917 года, сын Гордей служил почтальоном. А младший сын Данило стал атаманом. Даниил окончил начальную церковно-приходскую школу, а в 1905 году – двухклассное земское училище, готовившее учителей для начальных сельских школ. Но неизвестно, успел ли Терпило поработать учителем. В революцию 1905 года юноша стал членом партии социалистов-революционеров. 26 июля 1906 года жандармский ротмистр доносил начальнику Киевского губернского жандармского управления генерал-майору Леонтьеву: «По агентурным данным, учитель, который живет в городке Триполье Киевского уезда, Иван Андреевич Гавриш является членом городской организации партии социалистов-революционеров, входит в фракцию последней – крестьянского союза. Усиленно ведет пропаганду среди крестьян, призывает их к бунту и аграрным беспорядкам, причем пользуется среди них огромным влиянием, которое не промедлит показать свои губительные следствия». В группе Ивана Гавриша Данило Терпило был активным участником. Вскоре Ивана Гавриша арестовали и сослали в Сибирь.

10 июня 1908 года жандармский ротмистр писал приставу Киевского уезда: «В связи с тем, что на Данило Терпило, который живет в городке Триполье, вверенного вам состояния, падает основательное подозрение в отношении к государственному преступлению, прошу распоряжения о проведении у него обыска, а также об аресте его». Но Даниил, чтобы избежать ареста, переехал в Киев и устроился работать в железнодорожное депо. Там он возобновил связи с украинскими эсерами. Лучший друг Данилы, Мирон Зеленый (в честь которого будущий атаман взял псевдоним), погиб в революцию. В эсерах Даниила привлекала их склонность к действию, героизму и самопожертвованию, а также их аграрная программа. Социалисты-революционеры настаивали, что земля должна быть разделена поровну между теми, кто ее обрабатывает. Он много читал, брал книжки у местных молодых евреев, поддерживавших революцию. Осенью 1908 года за революционную деятельность Терпило был арестован и сослан в Архангельскую губернию. За принадлежность к «преступной организации» он был выслан на три года под гласный надзор полиции сначала в Мезень, а с сентября 1909 г. – в Усть-Цильму. В июне 1910 года у Терпило прошел обыск по делу Архангельского комитета Красного Креста, большинство членов которого составляли украинцы. Главной задачей Красного Креста было помогать политическим ссыльным. У него были изъяты следующие издания, часть из которых числилась в списке запрещенной политической литературы: «Подпольная Россия» Степняка-Кравчинского, «История революционного движения в России» А. Туна, работа Ленина «Пересмотр аграрной программы рабочей партии», брошюра «Как добыть землю трудовому народу?», книги «Женщина и политика», «Интеллигенция и народ», «На военной службе», «Гроза Министров», «Батько Милон» Ги де Мопассана, «Чому нам треба чиновник», «Серед темной ночи», «Про Евгена Гребенку» и двухтомник «Драми и комедии» Б. Гринченко, «Про народно-правду», «Социализация земли» Новоторжского, «История французской революции» И. Карно, «Выборец» Н. Кобрынсока, «Где любовь там и Бог» Льва Толстого, роман «Великий Молох» Владимира Винниченко и сборник статей «Против течения» Александра Амфитеатрова, изданную герценовским «Колоколом» книгу «Организация общественных учреждений в будущем обществе», «Женщина накануне ее освобождения», сборник «Народное дело», литературно-научный журнал «Нова Громада», Газета «Земля и воля» за 18 августа 1909 г., «Кобзарь» Шевченко, «Три года на хуторе» и «Як люде живут в Норвегии» С. Русова, «Середь виноградарив пивденной Франции» С. Русова и Хв. Вовка, «Як мы боронимся от хандры» Ковалика, «Добра порода» и «Я выгадано» М. Загирня, «Хто робьть, той и мае» Джемса Гарфильда, «Украинський календарь на 1907 год», «Без працы» Ивана Франко, «Каталог украинськой книгарни» редакции «Киевская старина», Украинский декламатор «Разваба», «Щаслывого Стяжкого», «Враги» Чехова, «Живой телеграф» Болеслава Пруса, «Видна пара» Боровинока, «Переселения в Захiдний Ciвip», «Про переселения на Амур та в Уссурийский край» и «Переселения в Степной киргизский край» Мицюка, «Святитель Никола Чудотворец», «По городищу» и «Корыстни звирятка» О. Степовика, «Як видкрыт новый свiт» Дорошика, «Князь Владимир Святой», «Пpо cтapi часы на Украiнi» Михаила Грушевского, «Товариськи», «Сpiвнiй Хрестик», «Выговщина» Кулиша, «Як дваешь, так и маешь» Ганька, «На громадськой работе» Дорошенко, «Сильськи пригады» Рыльского, «Чертяча спокуса» Левицкого, а также одиннадцать тетрадей с революционными песнями и сорок писем.

Бросается в глаза, что в круг чтения будущего атамана входит преимущественно литература на родном украинском языке, причем большая ее часть так или иначе посвящена крестьянству (сюда же можно отнести и чеховских «Врагов»). Собственно революционная литература здесь не преобладает и представлена главным образом эсеровскими и народническими работами. Единственное марксистское исключение – ленинская брошюра 1906 года «Пересмотр аграрной программы рабочей партии». При этом практически отсутствует литература по военному делу. К таковой можно отнести лишь работу неизвестного автора «На военной службе». Вряд ли в тот момент Даниил Терпило собирался стать военным вождем украинских крестьян.

В августе 1911 года Данило Терпило последним пароходом был доставлен в Архангельск. Срок его ссылки завершился в сентябре того же года.

Терпило вместе со своим другом Иваном Гавришем воссоздали в Триполье организацию социалистов-революционеров. Участвовал в Первой мировой войне, служил на Западном фронте в должности писаря при штабе одного из полков 32-й дивизии 35-го армейского корпуса. По некоторым данным, окончил в Житомире школу прапорщиков и был произведен в прапорщики или даже в подпоручики. Терпило участвовал в I Всеукраинском военном съезде в Киеве, в съезде солдат-украинцев Юго-Западного фронта, состоял в совете 32-й дивизии и 11-го корпуса, по некоторым данным, даже побывал в сентябре 1917 года в Петрограде на Демократическом совещании.

После развала русской армии в конце 1917 года Даниил Терпило вернулся в родное Триполье, где создал местную ячейку партии украинских социал-демократов и подразделение «Вольного казачества». В то время он выступал на стороне Центральной Рады.

После того как Центральная Рада была свергнута австро-германскими оккупантами и гетманом Украины был провозглашен Павел Петрович Скоропадский, Терпило создал повстанческий отряд, который боролся как против австро-германских войск, так и против гетманской полиции (державной варты) в Трипольском и Каневском уездах Киевщины. Все началось с того, что Терпило получил повестку с предписанием явиться в местный участок гетманской полиции – «варты». И он явился: вместе с несколькими односельчанами Даниил напал на участок и убил двух полицейских. Первый повстанческий отряд Зеленого состоял из троих его братьев (Григория, Гордея и Афанасия) и шестерых друзей, ушедших в лес, узнав о крестьянском восстании в соседнем Звенигородском уезде Киевщины. К октябрю 1918 года отряд Зеленого насчитывал 170–180 человек. Трупы немцев и полицейских обычно топили в Днепре или в реке Красной.

Крестьяне охотно вливались в его ряды. Им очень не нравилась аграрная политика гетмана, возвращавшего землю помещикам, и постоянные реквизиции продовольствия, проводимые австро-германскими войсками. В ноябре 1918 года он признал власть Украинской Директории, свергнувшей Скоропадского, и возглавил трехтысячную 1-ю Днепровскую повстанческую дивизию. Она пополнялась главным образом за счет дезертиров, не желавших идти по мобилизации в гетманскую армию. В 20-х числах ноября 1918 года Зеленый захватил села Злодеевку, Григорьевку и Плюты. 21 ноября 1918 года атаман Зеленый, как теперь именовал себя Терпило, провозгласил гетманскую власть в Триполье свергнутой. 120 бойцов гетманской варты с 10 пулеметами окопались в соседнем селе, на территории сахарного завода. Но местное население поддержало Зеленого, пополняя его дивизию, и уже через день гетманская варта оставила сахарный завод и бежала в Обухов. 24 ноября войска Зеленого взяли Обухов. Теперь дивизия Зеленого стала называться Революционной. Она вошла в Осадный корпус Евгения Коновальца и вместе с ним брала Киев 14 декабря. Но до этого под городком Кагарлык дивизия Зеленого была разбита отрядом местного атамана Дьякова, на стороне которого выступили и немцы, и потеряла два десятка бойцов.

В Триполье осенью 1918 года появился большевик Петр Христич, бежавший из гетманской тюрьмы. Ему удалось собрать небольшой повстанческий отряд, объединившийся с отрядом Зеленого. На крестьянском съезде в селе Григорьевка был создан ревком, который возглавил Христич, а Зеленый остался атаманом – командиром повстанческой армии. Но уже через полтора месяца Зеленый был выбран главой ревкома, сохранив за собой атаманскую должность.

В дивизию Зеленого влилась еще одна Днепровская дивизия атамана Александра Данченко. С этого времени под началом Данило Ильича было уже четыре полка общей численностью до 6 тысяч вооруженных бойцов. К 12 декабря 1918 года корпус Коновальца насчитывал до 30 тысяч штыков и сабель при 48 пушках и 170 пулеметах. 12 декабря части атамана Зеленого ворвались в предместье Киева – Софиевскую Борщаговку, а 13-го – в Святошино. Части Данченко, штурмовавшие Киев с Левобережья, захватили пригородную Дарницу. На рассвете 14 декабря части корпуса Коновальца вошли в Киев, к часу дня они уже подходили к Крещатику. Повстанцы атамана Зеленого прорвались в центр Киева, и только на Крещатике их остановил пулеметный огонь гетманцев. В 14.00 14 декабря гетманские войска прекратили сопротивление и Скоропадский передал власть Директории. Дивизия Зеленого вошла в Киев под красным флагом и с лозунгом «Вся власть Советам!». За армией атамана тянулись нескончаемые крестьянские обозы – это трипольские селяне ехали в Киев пограбить. Дивизия Зеленого осталась в Киеве гарнизоном. Она считалась ненадежной из-за того, что большевистские агитаторы свободно себя чувствовали среди бойцов, убеждая их в нелегитимности и порочности Директории. Атаман Зеленый к тому же требовал «навести в Киеве порядок», уничтожить частную собственность и провести «народную реквизицию русской буржуазии». Его бойцы очень охотно расстреливали богатых горожан, чтобы завладеть их имуществом. При этом, в отличие от бойцов атамана Григорьева, отдававших явное предпочтение еврейским погромам, зеленовцы были подлинными интернационалистами, реквизируя имущество у богачей всех национальностей, а при случае охотно расправляясь и с его владельцами. А еще Зеленый возмущался заигрыванием Директории с «буржуазной Антантой».

В конце 1918 года Красная Армия из России вторглась на территорию Украины. Армия Директории оказалась не способна оказать сопротивление. Атаманы конфликтовали друг с другом и не слушались приказов головного атамана Симона Петлюры. Зеленый здесь не был исключением.

Но очень скоро он разругался с Петлюрой. Коновалец вывел дивизию Зеленого за пределы городской черты Киева, в тихий и небогатый пригород Святошино, что зеленовцам очень не понравилось. Киевлянин Дмитрий Донцов 22 декабря 1918 года записал в своем дневнике: «В Святошине банды партизаны грабят и избивают буржуев». Но в Святошине возможности грабежа были совсем не те, что на Крещатике. Начальником штаба дивизии Зеленого был украинский левый эсер Травянко, позднее ставший большевиком. Именно он настраивал Зеленого не доверять Петлюре.

По настоянию Коновальца Петлюра решил отправить дивизию Зеленого в Галицию, где объединившаяся с УНР Западноукраинская Народная Республика (ЗУНР) отражала наступление польских войск. Лишь 1-й Днепровский полк дивизии Зеленого заявил о готовности подчиниться приказам Петлюры и о выдвижении в Галицию. Симон Петлюра приказал расформировать дивизию Зеленого за неподчинение приказам, массовое дезертирство и грабежи, из 1-го Днепровского полка создать отдельный полк в составе войск ЗУНР, а конный курень Зеленого оставить в Киеве в составе Осадного корпуса Коновальца. Из оставшихся частей дивизии Зеленого и всего оставшегося в Киеве имущества было приказано сформировать сводный курень под командованием офицера Леонтовича в составе Осадного корпуса.

Через пять дней Отдельный полк Зеленого благополучно разбежался по дороге на запад на Волыни. Другие полки Зеленого заявили о том, что они не будут выполнять приказы, и, забрав все ценное из военных складов в Святошине, подались отмечать Рождество в родных деревнях и местечках.

Из Триполья Зеленый направил ультиматум Директории, требуя немедленно провозгласить Советскую власть на Украине и прекратить всякое сопротивление войск УНР наступлению Красной Армии. Он угрожал, что в случае отклонения его ультиматума вся Днепровская дивизия и Трипольская республика выступят против Директории. Коновалец по телефону заклинал Зеленого не начинать восстания и направил парламентеров с предложениями политического компромисса, но было уже поздно.

6 января 1919 года Днепровская дивизия самораспустилась (Зеленый отправил бойцов по домам, на отдых), и 10 января командующий Левобережным фронтом армии УНР полковник Петр Болбочан докладывал о поражении его Запорожского корпуса и отходе на Полтаву. Оправдываясь, он утверждал, что подкрепления, которые ему присылают, «я не имею времени разоружать, потому что это сброд, а не войско». Киев прикрывали около 7 тысяч бойцов, и в самом Киеве имелся не слишком надежный 5-тысячный гарнизон. Они не смогли сдержать натиск Украинского советского фронта, насчитывавшего 17 тысяч красноармейцев, к которым присоединились еще 3–4 тысячи крестьян-повстанцев и перебежчиков из армии УНР. Кроме того, сохранялась опасность большевистского восстания в рабочих районах Киева. Петлюра еще в конце 1918 года требовал от Директории немедленно объявить войну Советской России, но это было сделано только 16 января 1919 года, после трех недель наступления красных на Киев.

Директория отдала приказ об аресте Зеленого. 15 января атаманы Зеленый и Данченко объявили об окончательном разрыве с Директорией. Зеленый установил связь с соседним городом Переяславом, где началось восстание против Директории.

Уездный крестьянско-казачий съезд поддержал выступление Зеленого, проголосовав за создание в Украине «трудовой власти». На съезде атаман заявил, что его планы разошлись с политикой Директории. Зеленый выступал за создание единого социалистического правительства Украины совместно с большевиками, против чего возражали Петлюра и Винниченко. Будучи хорошим оратором и организатором, Терпило создал фактически независимую Приднепровскую республику, включавшую несколько уездов южной Киевщины, и стал председателем ревкома этих уездов. В Григорьевке на втором уездном съезде собрались 80 делегатов, которые избрали уездный исполком и командующего войсками Трипольской республики атамана Зеленого.

Для сопротивления Директории вновь мобилизовал свою дивизию. Его вчерашний союзник большевик Христич со своим отрядом обосновался в Ржищеве и долго сохранял нейтралитет по отношению к Зеленому. Вскоре отряд Христича вошел в состав Красной Армии.

21 января 1919 года Зеленый повел свою дивизию в поход на Фастов. Генерал армии Директории Капустянский писал: «Атаман Зеленый во главе Днепровской повстанческой дивизии в разгар ожесточенных боев за Киев врезался клином в нашу армию между Киевом и Кременчугом и этим ускорил оставление нами Левобережья и Киева». Но, пожалуй, Капустянский все-таки преувеличил роль Зеленого в поражении армии УНР. Хлопцы Зеленого не проявили никакого желания сражаться. Думин направил в Триполье своих парламентеров, чтобы договориться о разоружении села. Атаман Зеленый собрал в Триполье крестьянский сход, на котором принял предложение о капитуляции. 26 января сечевые стрельцы захватили село и разоружили местных крестьян, собрав 600 винтовок. Но Директорию эта победа не спасла. Ей пришлось оставить Киев и Левобережную Украину.

бежал в район Переяслава, где против Директории уже действовали повстанческие атаманы Богунский и Грудницкий. У них он разжился двумя сотнями винтовок и пулеметом. Вскоре он объявился в Ржищеве, где вновь образованный ревком провозгласил Директорию вне закона. В начале февраля 1919 года в Триполье был созван уездный крестьянско-казачий съезд, который отказал в доверии Директории. Местные крестьяне пошли за Зеленым, не желая быть мобилизованными в армию Директории. Они не хотели воевать против Советов. Повстанцы Зеленого снова захватили Обухов и Триполье.

6 февраля Красная Армия захватила Киев. 7 февраля Зеленый атаковал петлюровцев на станции Васильков. 8 февраля 1919 года Зеленый предложил свое сотрудничество большевикам и вошел в состав украинской Красной Армии, где его дивизия стала именоваться 1-й Киевской советской дивизией. Командующий советскими войсками на Украине Владимир Антонов-Овсеенко вспоминал: «Зеленый – невысокого роста, крепкого телосложения, задумчивый». О своей встрече с ним Владимир Александрович писал: «Атаман стоял на том, чтобы его дивизии была гарантирована неприкосновенность. На это ему было твердо заявлено, что нельзя допускать существование других частей, кроме регулярных советских, и что части Зеленого должны быть отведены в тыл для переформирования. Зеленый не очень твердо ответил, что он должен переговорить со своими товарищами по командованию». Другие источники говорят, что Данило был брюнетом с русыми усами и крепкого телосложения. Его также называют «храбрым до отчаяния», вспыльчивым и неуравновешенным, и в то же время подчеркивают, что, в отличие от Махно, водки Зеленый не пил. И, в отличие от Махно, семьи Зеленый так и не создал.

1-я советская дивизия действовала на правах самостоятельного соединения, Зеленый по-прежнему именовался атаманом и сохранял выборность всего командного состава. Он также выдвинул требование создать на Украине коалиционное правительство с участием всех левых партий. Но его роман с большевиками длился не дольше, чем с Директорией. К концу февраля Антонов-Овсеенко забыл о данных обещаниях. Он потребовал переформировать и основательно почистить дивизию Зеленого и назначил в ее полки комиссаров. В ответ Зеленый уже с начала марта перестал исполнять приказы командующего. Большевики предъявили ультиматум с требованием немедленно влиться в состав регулярных частей. Тогда Зеленый предупредил, что его отряды в составе регулярных частей только «принесут большевикам немало забот». Представители большевиков доносили в центр: «Зеленый заявляет, что борется против московского засилия и имеет контакты с организациями полтавских полков».

После того как дивизию Зеленого попытались реорганизовать по образцу регулярных дивизий Красной Армии, с присылкой комиссаров и военспецов, атаман 20 марта 1919 года в Триполье поднял восстание, уничтожил комиссаров и продотряд. Он блокировал судоходство по Днепру и железную дорогу Черкассы – Киев. К 20 марта войска Директории, прорвав фронт у Житомира, неожиданно для большевистских лидеров приблизились к Киеву. Этот прорыв дал толчок для начала массового крестьянского восстания против коммунистов в селах Центральной Украины. К тому времени политика «военного коммунизма» озлобила крестьян. И они с энтузиазмом резали продармейцев, выгребавших у них хлеб.

Зеленый объявил себя «незалежным большевиком» и потребовал обуздать всевластие ЧК и комиссаров, отменить продразверстку, прекратить насильственное создание колхозов, организовать самостоятельную украинскую армию на основе его дивизии и обеспечить реальную независимость Советской Украины. Интересно, что Зеленый одним из первых выдвинул лозунг «Советы без коммунистов». Он объявил войну против «оккупационного правительства Раковского». В обращении к народу атаман писал: «Мы требуем следующее: Украина должна быть независимой! Власть в Украине должна быть из числа местных людей, украинцев (всех, живущих в Украине)».

20—21 марта на юге Киевской губернии Зеленый восстал против большевиков. Неделей ранее Зеленый посетил Переяслав, где тайно встретился с красным командиром «полтавских полков» – атаманом Антоном Богунским. Атаманы решили взять Киев и установить в Украине новую власть.

25 марта 1919 Совет народных комиссаров УССР объявил атамана Зеленого «вне закона» – как атамана, организовавшего «стаю грабителей и насильников, которые терроризируют мирное население, проводя расстрелы и человеконенавистническую пропаганду против евреев».

Повстанцы стали называть себя зелеными, противопоставляя себя красным, белым, жовто-блакитным. Зеленый, выступая за «свободу и равенство», враждебно относился не только к помещикам и буржуазии, но и к местному кулачеству, пытаясь ограничить его экономическое и политическое влияние на селе. Атаман выступал за уравнительное распределение земли по эсеровской программе. Он предлагал вернуться к уравнительному распределению земли и реквизировать часть земли и имущества у местных богатых крестьян. Своему воинству он строго приказал – не обирать бедных крестьян. Такой классовой политикой Зеленый испортил отношения с богатыми крестьянами, создававшими в ответ свои отряды самообороны против зеленовцев.

В обращении атамана Зеленого «К крестьянам и рабочим Украины» подчеркивалось:

«1. Мы добиваемся того: Украина должна быть независимой экономически, а относительно федерации, то такая должна быть свободная.

2. Вся власть на местах принадлежит рабоче-крестьянским Советам, а в центре – власть Советов без всякой партийной диктатуры.

3. Власть на Украине должна быть у местных людей, украинцев (всех живущих на Украине).

4. Коммуны силой никто не должен заводить, когда на это нет согласия народа.

5. К социалистическим республикам всего мира мы относимся как к родным нам братьям, а особенно к Советской России…»

Отряды Зеленого именовались 1-й Киевской дивизией и насчитывали около 5 тысяч штыков и сабель и 6 орудий. Тогда же на Васильковщине была образована и 2-я Киевская повстанческая дивизия (атаман Марк Шляховой). Эти две дивизии были сведены в Первый повстанческий кош, который возглавил атаман Зеленый.

Захватив 30 барж с солью и углем, Зеленый раздал это имущество местным беднейшим крестьянам. На сельских сходах он передал землю крестьянам вместе с документами на ее владение. После этого крестьяне добровольно вступали в дивизию Зеленого. Как отмечалось в советских источниках, зеленовцы «стоят за Советы, но добиваются для Украины власти украинцев, а не великороссов и жидов… Ведется, как мы уже отмечали, усиленная агитация против коммуны, евреев и советской власти». Раковский утверждал, что Зеленый ведет «человеконенавистническую пропаганду против евреев». Но вместе с тем Зеленый сохранил жизнь всем трипольским евреям, хотя и приказывал нещадно убивать тех, кого называл «жидовскими комиссарами».

Евреи поддержали Советскую власть и в новой местной администрации составляли 60–70 %. А на стороне Зеленого выступали крестьяне – бедняки и середняки, которым он дал землю. В глазах украинского крестьянина именно евреи были комиссарами, коммунистами, ревкомовцами, бойцами продовольственных и карательных отрядов. В Киевской губернии евреи – вторая по численности этническая группа, составляли 12 % населения (примерно 325 тысяч человек). В городах Киевщины их было 40–50 %, в самом Киеве евреев было 30 %. А в селах Киевщины они составляли только 2–3 %. А вот в Харьковской и Донецкой губерниях Украины евреи составляли лишь 3 % всего населения. Зеленый призывал обуздать всевластие ЧК, партийных комиссаров, отменить продразверстку и колхозы, создать действительно независимую Советскую Украину. Он не пускал продотряды и ЧК на свою территорию и беспощадно расстреливал продармейцев и чекистов, попавших ему в руки. Зеленый выдвинул лозунги: «Долой иноземное засилье! Долой коммуну! Бей жидов и коммунистов!» Евреев облагали особой контрибуцией. Например, 200 тысяч рублей и 300 пар сапог заплатили в виде контрибуции евреи Ржищева. Два миллиона рублей заплатили евреи Кагарлыка.

28 марта красные учинили резню в Василькове. 4 апреля Зеленый на пять дней отбил у красных Васильков и Богуслав и публично казнил там около 70 большевиков-ревкомовцев и продармейцев.

В начале апреля 1919 года повстанцы Зеленого напали на Таращу, Белую Церковь, Фастов. Атаман Струк атаковал Чернобыль, Соколовский – Радомышль, Ангел – Нежин. К Зеленому присоединился атаман 2-й Киевской повстанческой дивизии Кармелюк (Марк Дорожный), действовавшей на Васильковщине. Атаман Михно с 500 повстанцами занял Борисполь. В Гомеле против большевиков восстали солдаты 8-й советской дивизии. 1–3 апреля повстанцы захватили Миргород. Против повстанцев бросили Интернациональный полк, матросский полк, несколько «особых» отрядов ЧК. С 30 марта район восстания Зеленого обстреливали корабли Днепровской военной флотилии.

В апреле 1919 года Зеленый, собрав около 6 тысяч повстанцев, собирался захватить Киев. 1–5 апреля он напал на Обухов и Таращу, перекрыл железнодорожное и речное сообщение с Киевом, разрушив мосты и железнодорожное полотно. Зеленый предъявил ультиматум киевскому Совнаркому, угрожая в случае неприятия ультиматума захватить город.

В Переяславе красноармейцы выступили против «жидов-коммунистов» и власть взяли союзные Зеленому «красные атаманы» Грудницкий и комбриг Богунский. В ревкоме были представители атаманов Соколовского, Струка, Ангела, Гончара, Григорьева и Богунского (двое последних еще оставались командирами Красной Армии), а также повстанцев Полтавщины и пока еще красных гарнизонов Богуслава и Корсуня и ревкома Канева. В это время армия Петлюры находилась в 45 км от Киева. Зеленый собрал до 5 тысяч повстанцев, в том числе до 1,5 тысячи конных, при 4 орудиях и 30 пулеметах, и осадил Киев с юга и юго-запада. Советский гарнизон Киева насчитывал 8 тыс. человек, не считая чекистов и милиции, при 8 орудиях и более 70 пулеметов. 7–8 апреля 1919 года восстали ближайшие к Киеву села Новые и Старые Петривцы, местечко Вышгород. Как вспоминал один из лидеров украинских большевиков Николай Скрыпник, «восстание Зеленого почти совершенно отрезало Киев от подвоза продовольствия, разрушило военные коммуникации». С севера на Киев наступали 2–3 тыс. бойцов атаманов Струка и Соколовского без артиллерии. Зеленый послал на помощь им 500 своих бойцов. К Киеву также подступали атаманы Сатана, Ангел, Михно и Гончар. Всего столица Украины оказалась в осаде 10 тыс. повстанцев.

8 апреля Зеленый предъявил ультиматум Совнаркому Украины, требуя немедленной сдачи Киева. 10 апреля он начал штурм столицы с юга, захватил два парохода. Но из-за недостатка патронов и снарядов к вечеру наступление захлебнулось. Потеряв четверть бойцов, зеленовцы отступили. Но тем временем с севера в Киев ворвался отряд атамана Струка, занявший Приорку, Святошино и Куреневку. Утром 10 апреля более тысячи струковцев оказались на Подоле, в 300 метрах от Крещатика. 400 повстанцев из отряда Зеленого были десантированы с кораблей на Печерскую пристань – в тылу красной обороны. Казалось, Киев вот-вот падет. Но против Струка были брошены последние красные резервы: караульная китайцев, отряд еврейской самообороны, отряд ЧК, вооруженные советские чиновники и члены правительства (в их числе были Ворошилов и Пятаков), общей численностью до 700 штыков. Они выступили на Подол и отогнали отряд Струка в северные предместья Киева.

Из-за больших потерь и отсутствия боеприпасов Зеленый снял осаду Киева. Он по-прежнему контролировал Киевский, Сквирский, Таращанский, Васильковский и Фастовский уезды. Повстанцы задерживали пароходы и баржи, доставлявшие в Киев хлеб, сахар, скот, уголь, оружие.

14 апреля армия Зеленого вернулась из-под Киева в Триполье, а 27 апреля Зеленый, силами до 6 тысяч повстанцев, вновь занял Обухов и Германовку, отогнав большевиков к самому Киеву. Богуслав захватили восставшие крестьяне сел Медвин и Исайки под командованием атамана Коломийца. Еврейское население Богуслава подверглось реквизициям, были взяты 40 заложников-евреев, казнены пленные красноармейцы. А вот объединенный отряд еврейской самообороны и зажиточных украинских крестьян Кагарлыка 20 апреля выбил гарнизон зеленовцев из местечка.

Зеленый провозгласил свои отряды армией независимой Советской Украины. Его союзниками стали атаманы Струк, Сатана и Ангел. Они оперировали в районе Триполье – Обухов – Ржищев – Переяслав, контролируя Киевский, Сквирский, Васильковский и Таращанский уезды. 19 апреля 1919 года сотрудник разведотдела Киевского облвоенкомата доносил: «Из беседы с начальником гарнизона м. Ржищева, который нас арестовал и прямо заявил: «Я, товарищи, прекрасно вижу, зачем вы сюда пришли, и знаю, кто вы такие», – мы узнали, что зеленовцы стоят за Советы, что они «незалежны» большевики, что украинцы не могут равнодушно смотреть, как русские-завоеватели, называющие себя коммунистами, везде насаживают своих комиссаров и «жидов», что последние захватили всю власть в свои руки, что в стране с 80 % украинского населения у власти должны быть главным образом украинцы, а не жиды, великороссы и латыши, что украинцы сами сумеют организовать власть без русских и что они скорее пригласят союзников, чтобы при их помощи добиться самостийной Украины, чем подчинятся российским и жидовским комиссарам.

Когда к ним подошел человек, только что приехавший из Киева и сообщивший, что в Куреневке коммунистами расстреляно 500 человек, начальник гарнизона нам говорит: «Вот видите, в ответ на это мы могли бы вас сейчас же расстрелять, но этого я не сделаю… идите с Богом». На мой вопрос, почему он не идет в контакте с коммунистами, он ответил, что ими были приняты все меры для мирного разрешения конфликта, но Антонов поставил им такие условия, которых они, как украинцы, не могут принять.

…Недалеко от Ржищева находится 30 барж, груженных солью, углем и железом. Уже приступили к распределению соли среди крестьян.

В Ржищеве ожидают прибытия Зеленого, который предполагает объявить там всеобщую мобилизацию».

25 апреля 1919 года в Германовке состоялся районный крестьянский съезд Киевского и Васильковского уездов, организованный Всеукраинским ревкомом и атаманом Зеленым, склонившийся к поддержке Директории.

В мае Зеленый имел уже 10 тысяч человек, при 6 орудиях, 40 пулеметах и четырех трофейных бронированных речных кораблях. Повстанцам удалось захватить на Днепре пассажирские пароходы «Днепровск», «Санитарный», «Шарлотта» и «Зевс», на которые поставили пушки и пулеметы. Зеленый разместил свой штаб на «Шарлотте». В начале мая на тайном собрании атаманов в Переяславе был принят новый план восстания и штурма Киева, но он был сорван арестами сторонников повстанцев в городе.

1—2 мая 1919 года красные части под командованием губвоенкома Павлова заняли Ржищев. Артиллерия Днепровской флотилии, обстреляв Триполье и Плюты, сожгла значительную часть этих сел. 7 мая Особый отряд Трипольского направления (интернациональный полк под командованием венгра Фекете, отряд китайцев, резервный коммунистический полк, сводный отряд Толоконникова, рабочие и матросские батальоны, бронепоезд), насчитывавший около 8 тысяч бойцов, атаковал Зеленого. Но 12 мая тот контратаковал и вновь осадил Обухов, где находился советский гарнизон в 300 бойцов. Ночью повстанцы ворвались в городок, уничтожив половину бойцов этого гарнизона. Зеленый вернул Ржищев и совершил налет на Фастов. В это время на юге Украины началось большое восстание атамана Григорьева. Однако Зеленый отказался от подписания военного союза с Григорьевым и обозвал его «буржуем».

14—16 мая войска красных выбили отряды Зеленого из Триполья, Обухова и Ржищева. Зеленый потерял убитыми и попавшими в плен до трех тысяч своих бойцов. К 15 мая армия Зеленого отступила под ударами красных. Ее численность сократилась до 2 тыс. человек, еще тысяча повстанцев рассеялась по лесам. За голову Зеленого и Ангела большевики обещали по 50 тыс. рублей.

Советские войска вступили в Триполье. Но после жестоких репрессий восстание в районе Триполья вспыхнуло с новой силой. К 27 мая Зеленый собрал до 8 тысяч повстанцев при шести орудиях и 35 пулеметах. С этими силами он начал бои за Триполье, Обухов, Ржищев. Зеленовцы на несколько дней вернули себе Триполье.

Под Триполье от Черкасс подошел один из отрядов Григорьева. Вместе с ним Зеленый провел наступление на Черняхов. 30 мая против Зеленого направили пароход «Тарас Бульба» и буксир «Курьер», вновь обстрелявшие Триполье.

Советские агенты сообщали, что южнее Киева советская власть «везде отброшена, кроме Черкасс и Жаботина». Первая конференция КП(б) У отметила полный развал связи города с селом, преобразование отдельных сел в «самостоятельные, самодовлеющие государства», указывая при этом, что восстания на Правобережье Украины проходят под националистическими лозунгами, на Левобережье – под анархистскими, а в районе Одессы «имеют бандитский характер». В то же время выдвигаются лозунги Советов без коммунистов. На борьбу с атаманскими отрядами были отправлены более 60 тысяч красноармейцев при 300 пулеметах и 40 орудиях.

Но в июне 1919 года Зеленый, перегруппировав силы, при поддержке атамана Григорьева овладел Трипольем. Отряд, отвоевавший родное село атамана, возглавил Максим Терпило – двоюродный брат Зеленого. Развивая свой успех, повстанцы заняли Васильков, Обухов, Новые и Старые Безрадичи, вплотную подошли к Киеву.

24 июня 1919 года для борьбы с повстанцами Зеленого Совнарком Украины создал Особую группу войск губвоенком Павлов. В нее вошли Киевский коммунистический полк, 15-й и 12-й пограничные полки, 16-й и 22-й стрелковые полки, отряд Киселя, отряд Толоконникова, Интернациональный отряд, Казанские пехотные курсы, Белоцерковский батальон, сводный коммунистический отряд, саперная рота, бронепоезд, корабли Днепровской речной флотилии во главе с матросом Полупановым. Особая группа насчитывала 21 тысяча бойцов.

26 июня ей на помощь прибыл пароход «Гоголь» с десантом в 450 бойцов пехоты и конницы. Десант высадили на берегу Днепра в 5 км от Триполья. Но один из отрядов Зеленого захватил пароход, где оставались всего 50 человек охраны, и увел его в далекую заводь. Весть о захвате повстанцами парохода вызвала среди красноармейцев панику, и они, не дойдя до Триполья, бросились к Днепру. Зеленовцы атаковали десант силами 1-го полка Подковы (полковник Максим Удод) и 2-го полка Максима Терпило – двоюродного брата Зеленого. На берегу Днепра красноармейцы попали под шквальный пулеметный огонь с парохода и с высокой береговой кручи. Около 200 красноармейцев пытались сдаться в плен, но были расстреляны из пулеметов. Зеленый вновь подошел к Конче-Заспе, которая находилась всего в 10 км от Киева.

2 июля 1919 года из Киева против Зеленого выступили: Отдельный Киевский караульный полк, 1-й Шулявский рабочий отряд, Интернациональный батальон из китайцев Ко Гуа, сотня комсомольцев-добровольцев киевской городской организации во главе с Ратманским. Всего отряд насчитывал около 1500 бойцов при 6 орудиях. Чтобы не подвергать родное село артиллерийскому обстрелу, Зеленый вывел отряд из Триполья в соседнее село Старые Безрадичи.

Караульный полк, Интернациональный батальон и комсомольская сотня после непродолжительного боя вошли в Триполье. Были сожжены хаты «бандитов» и арестованы сочувствующие им. Началась реквизиция скота, хлеба и самогона.

В полночь на 3 июля конница Зеленого внезапно атаковала Триполье со стороны села Стайки, в то же время атаман Подкова ударил из Злодеевки, а полк атамана Петра Самозванца начал наступление со стороны Обуховской дороги. Советские войска оказались в ловушке. В ночном бою погибли до 200 красноармейцев, а около 400 бойцов оказались в плену. Вырвавшиеся из окружения красноармейцы устремились через днепровский проток на остров Лужайку. Во время переправы несколько десятков красных утонули и до полусотни попали в плен. Спаслись только 120 человек, доплывших до острова. Ночью их подобрал пароход Днепровской флотилии.

Утром в Триполье торжественно вступили полк атамана Подковы (трипольца Максима Удода) и особый полк самого Зеленого. Атаман въехал в село на автомобиле, запряженном лошадьми. Селяне встречали его цветами, хлебом-солью, молебном возле руин разрушенной артиллерией церкви.

Атаман, глядя на полунищих, оборванных пленных красноармейцев, выступил с речью. «Вы хотите, чтобы мы все были одеты так же, как вы? Вы хотите, чтобы и мы были полуголодными?» – риторически спросил атаман. Тут же приказал всем, кто согласится дать клятву в том, что не будет более воевать против Украины, выдать по буханке хлеба, куску сала и отпустить подобру-поздорову. Для части бывших красноармейцев даже выделил лодки, чтобы они могли перебраться через Днепр в родные земли.

Зеленый приказал устроить народный суд и казнить чекистов, командиров, коммунистов и комсомольцев. Большинство из них были евреи. Всех пленных собрали на базарной площади и спросили селян: «Вот, люди добрые, показывайте, кто из них поджигатель, кто сжигал ваши дома». Затем Зеленый обратился к повстанцам: «Отведите их, ребята, к круче, и из кручи пусть прыгают в Днепр. Предупреждаю: как только прыгнете, и в полете, и в Днепре будем стрелять по вас. Но Господь Бог знает, кто поджигал дома, а кто нет. И того, кто не поджигал, Господь вынесет на левый берег. Там вас преследовать не будем». После суда пленных повели на казнь к Днепру. Тех, кто пытался выплыть, топили пулеметным огнем. Всего были казнены более 100 человек.

На берегу Днепра в 1930-е годы был возведен огромный черный обелиск в память о трипольских героях-комсомольцах.

Будущим классикам украинской литературы Максиму Рыльскому и Остапу Вишне атаман Зеленый запомнился человеком начитанным и рассудительным. Плывших на пароходе вниз по Днепру Рыльского и Вишню повстанцы приняли за красных шпионов и собирались расстрелять. Но тут появился атаман и, узнав, что Рыльский – сын известного украинского литератора Тадея Рыльского, отпустил обоих писателей с миром.

В июле 1919 года атаман Зеленый поддержал новый Всеукраинский ревком – Повстанком, который возглавили независимые украинские социал-демократы Драгомерецкий и Мазуренко. Бойцы Зеленого теперь сражались под лозунгом «За вольную независимую Украинскую Советскую Республику!».

После поражения в Триполье красные части на фронте от Таращи до Днепра были объединены в Сводную дивизию Трипольского направления (12 тысяч бойцов). Их поддерживали Днепровская флотилия, артиллерия, авиация, бронепоезда и броневики. У Зеленого было 2 тыс. конников и 8 тыс. пехотинцев. Наступление началось 11 июля 1919 года. 12–13 июля бои шли с переменным успехом. 15 июля отряд Зеленого неожиданно переправился на левый берег Днепра и захватил Переяслав. Здесь по приказу атамана были расстреляны 75 местных коммунистов и советских работников во главе с председателем уездкома Ивановым.

В тот же день Зеленый созвал в Переяслав священников, местных горожан и жителей окрестных сел. Атаман торжественно прочитал Манифест о денонсации Переяславского договора от 1654 года о единстве Украины и России и провозгласил независимость «советской» Украины. Священнослужители освятили этот Манифест. Как заявил сам атаман, Манифест вступил в силу немедленно. На следующий день отряд Зеленого ушел к Триполью, но местные повстанцы удерживали Переяслав шесть дней.

Главный бой произошел 16–17 июля у Злодеевки (Украинки) и Обухова. 20 июля Триполье в третий раз было взято большевиками, Зеленый отошел к Днепру, но в тот же день после восьмичасового боя освободил Триполье. Потом зеленовцы оказались в окружении, и у них почти не осталось патронов и снарядов. В боях за Триполье и при выходе из окружения погибли около 500 повстанцев. Тем не менее 23 июля атаман обошел красных с тыла и захватил села Гусачок и Долина и поселок Черняхов, серьезно потрепав правый фланг Трипольской дивизии.

24 июля Зеленый снова осадил Триполье, но в его тылу высадился красный десант и принудил повстанцев отступить. У Зеленого осталось лишь 4 тыс. бойцов. 25 июля он безуспешно пытался захватить Канев. Зеленому удалось тремя группами прорваться из котла под Каневом в район Белой Церкви, Кагарлыка и Черняхова – и далее на юго-запад – на Богуслав – Хрестиновку – Умань. У него осталось лишь 1,5 тыс. бойцов.

Советские отряды разоружили население Южной Киевщины, расстреливая тех, кто пытался спрятать оружие. Расстреляли около 1000 пленных повстанцев и заподозренных в помощи им, а 2 тыс. крестьян заключили в концлагерь. Большевики конфисковали богатейший урожай, а после окончания его уборки, с 15 августа, начали поголовную мобилизацию местных крестьян в Красную Армию.

В начале августа отряд Зеленого закрепился у села Ставища Таращанского уезда. 4–8 августа он пытался захватить Умань, которую осаждали до двух тысяч бойцов атаманов Клименко, Попова, Соколова. В конце концов повстанцы овладели Уманью.

В середине августа 1919 года произошел конфликт между Зеленым и атаманом Юрием Тютюнником, командовавшим Киевской группой армии Директории. 18–19 августа части Тютюнника заняли Умань и Христиновку и наступали на Шполу. Зеленый отступил из-под Умани в район Звенигородки и далее на север – на Белую Церковь. 24 августа отряд Зеленого, вместе с Запорожской группой армии УНР, штурмом взял Белую Церковь и отбил советские контратаки.

В это время в Приднепровье вторглись деникинские Вооруженные силы Юга России. 26 августа Запорожская группа армии УНР была вынуждена передать власть в Белой Церкви 2-й Терской бригаде белых. Отряд Зеленого отошел на 6 км к северу от Белой Церкви и занял демаркационную линию между частями Деникина и галицкими корпусами армии Директории, от Белой Церкви до Днепра.

29 августа командование петлюровской армии приказало Зеленому переправиться на левый берег Днепра у Дарницы и перекрыть путь белым на Киев. Но атаман опоздал, и 1-я гвардейская бригада белых прорвалась в Киев. Часть зеленых приняла участие в штурме Киева 30 августа вместе с Запорожским корпусом. 30 августа петлюровцы взяли Киев, но на следующий день в Киев вошли деникинцы. Зеленый ушел в родное Триполье.

В середине сентября атаман посетил Каменец-Подольский, где встретился с Петлюрой. Украинские социал-демократы устроили Зеленому теплую встречу, чествуя атамана как борца против большевиков. Незадолго до этого, в начале сентября, Петлюра создал Центральный Украинский повстанческий комитет для координации действий атаманских отрядов. Зеленый перешел на сторону Директории. Отряд Зеленого стал называться Конно-повстанческой дивизией армии УНР. Не получив от Петлюры оружие, боеприпасы и деньги, Зеленый не спешил полностью подчиняться головному атаману.

Возвратившись в Киевскую губернию, Зеленый провел крестьянско-повстанческий съезд, где была принята резолюция о поддержки Директории: «Мы признаем верховной властью Украинскую Директорию с ее настоящим социалистическим правительством». Съезд связал признание Директории с необходимостью избрания народного парламента и проведения следствия в отношении виновных в репрессиях войск Директории против повстанцев.

В конце сентября началась война между армиями Деникина и УНР. В ней активно участвовал атаман Зеленый. В октябре он захватил Кагарлык, где в типографии отпечатал тысячи листовок с призывом к борьбе с белогвардейцами. В октябре – ноябре 1919 года атаман вел партизанскую войну против деникинцев. У Зеленого было до трех тысяч бойцов в Киевском, Чигиринском, Черкасском, Каневском и Звенигородском уездах Киевщины. Люди Зеленого разрушали железнодорожные пути, перерезали линии связи, убивали комендантов станций и других белых офицеров. Деникинское командование направило к Триполью несколько карательных экспедиций.

В конце октября или в ноябре во время боя с белым отрядом неподалеку от Канева Зеленый был тяжело ранен. По дороге к Триполью, в селе Стритовка, не приходя в сознание, он умер. Повстанцы боротьбистов А. Лешего, Я. Агея, К. Матяша утверждали, что посетили тяжело раненного и находившегося «в предсмертной агонии» Зеленого и предложили ему передать повстанцев под командование боротьбистов. В ответ атаман якобы прохрипел: «Делайте, что знаете, пусть, кто хочет, идет за вами…» После этих слов Зеленый скончался. Но до сих пор неизвестна даже приблизительная дата смерти атамана повстанцев Киевщины.

Похоронили его в родном Триполье, но могила не сохранилась. Зато в 2008 году там был открыт памятник атаману Зеленому – в противовес стеле, установленной в советское время в память об уничтоженном Зеленым комсомольском отряде. О похоронах Зеленого рассказывали со ссылкой на очевидцев: «Зеленый был хорошим полководцем. Так сказать, как Наполеон. Без него хлопцы ничего не понимали, а он разбирался в военном деле… Хоронили его в Триполье с великими почестями. Было несколько попов. Очень много людей. Люди плакали… Он врагов не боялся. Грабить не давал».

Разумеется, перед нами еще одна легенда. Никаким Наполеоном Зеленый и близко не был, и громких военных побед за ним не числится.

В Триполье сохранилась легенда о гибели атамана Зеленого: «Плавали они на корабле по Днепру. И было у них много золота. Вот и поспорил он со своими атаманами: они хотели поделить золото и разойтись, а Зеленый говорил, что нужно продолжать войну, что золото пригодится. Спорили долго, и все были против его слов. Тогда Зеленый вынес бочку с золотом на палубу и снова спросил их, не передумали ли они. Атаманы сказали: «Нет». Тогда Зеленый поднял бочку над головой и выкинул золото в Днепр. Настала ночь. Атаманы решали между собой, кому Зеленого убить. Тот, кому выпало, убил атамана, когда тот спал. Зеленый когда-то сказал: «Пуля врага меня не возьмет!» Вражеская пуля и не брала, своя взяла…»

Есть и советская легенда, согласно которой Зеленого будто бы поймали и расстреляли красные партизаны. Она не более достоверно, чем народная легенда о золоте атамана, которого у него никогда не было. Просто советской пропаганде требовалось отмщение Зеленому за гибель комсомольцев в Триполье и никак нельзя было признавать, что атаман погиб в бою с белыми.

Зеленый никому не подчинялся и мечтал стать «головным атаманом» и новым властителем Украины. В народе о Зеленом ходили легенды о том, что пули и сабли его не берут, что он завораживал людей своим взглядом. А его клады искали по всей Киевщине.

Характерно, что Данило Зеленый, как и практически все зеленые атаманы, иной раз вступал во временный союз с красными. Но зеленые атаманы никогда не вступали в союз с белыми. И в этом они вполне отражали психологию крестьянства, для которого белые генералы, грозившиеся отобрать у них землю, были большим злом, чем большевистские комиссары, которые, по крайней мере, узаконили произведенный крестьянами «черный передел» помещичьих и кулацких земель. И зеленые атаманы, в еще большей степени, чем атаманы белые и красные, всегда были очень тесно связаны с определенным местом, как правило, с родным селением или городком атамана и несколькими близлежащими уездами. На этих территориях они и пытались создавать разного рода республики с собой во главе. Но существовали такие республики только до тех пор, пока туда не вторгались превосходящие силы красных и белых. Зеленые атаманы олицетворяли «третий путь» русской революции, крестьянскую правду, отличную от правды большевиков и правды белых (впрочем, у последних вся правда сводилась к восстановлению законности и порядка и созыву Учредительного собрания, что подавляющую часть населения России, включая крестьян, совершенно не вдохновляло). Однако раздробленность зеленых, их неспособность создать общенациональное движение обрекли их на поражение.

Илюстрации

Б.М. Думенко

Памятник Б.М. Думенко в Волгодонске

Л.Д. Троцкий произносит речь перед красноармейцами

С.М. Буденный, М.В. Фрунзе, К.Е. Ворошилов

Г.М. Семенов – атаман Особого Маньчжурского отряда

Иркутск в начале XX в.

Центральная улица Харбина. Начало XX в.

Г.М. Семенов с соратниками

Г.М. Семенов с офицерами штаба и иностранными офицерами

Г.М. Семенов

Нарукавные знаки формирований Г.М. Семенова: Шилкинской речной боевой флотилии и Особого Маньчжурского отряда

Знак Особого Маньчжурского отряда

А.И. Деникин

А.В. Колчак

П.Н. Врангель

М.К. Дитерихс

Р.Ф. Унгерн

Знамя Азиатской конной дивизии генерала Унгерна-Штернберга

Мундир Р.Ф. Унгерна-Штернберга. Фото С. Кузьмина

На станции Маньчжурия. Начало XX в.

Вид на Ургу. Начало XX в.

С.В. Петлюра

Ю. Пилсудский

П.П. Скоропадский с офицерами

Н.И. Махно

Одно из махновских знамен в музее в Гуляй-Поле

Тачанка. Художник М.Б. Греков

П.Е. Дыбенко и Н.И. Махно

Атаман Зеленый (в центре) с соратниками

Памятник атаману Зеленому в Триполье

Content

Борис Вадимович Соколов
Атаманщина

Красные атаманы

Борис Мокеевич Думенко

Филипп Кузьмич Миронов

Белые атаманы

Григорий Михайлович Семенов

Роман Федорович Унгерн

Зелёные атаманы

Нестор Иванович Махно

Даниил Ильич Зеленый (Терпило)

Илюстрации