Адам Симкокс

Отряд мертвых

Adam Simcox

THE DYING SQUAD

Copyright © Adam Simcox 2021

Фото автора – Adam Simcox

Серия «Tok. Мистик-триллер»

© Посецельский А.А., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Часть I

Земную жизнь пройдя до половины,

Я очутился в сумрачном лесу,

Утратив правый путь во тьме долины.

Данте Алигьери

«Божественная комедия»[1]

Никто из нас не выйдет отсюда живым.

Джим Моррисон

Глава 1

Зима ненавидела Ланкашир.

Она рассыпа́ла иней по полям, прибивала к земле остатки заброшенных посевов и укутывала все морем плотного тумана, будто смущаясь здешним пейзажем. Унылая плоскость этого арктического ландшафта всегда наводила Джо на мысли о разочарованном боге, который очистил землю тыльной стороной руки, а потом, когда дело дошло до реконструкции, только пожал плечами. Вероятно, в такой тоскливости есть своя прелесть, если тебя от этого прёт.

Джо не пёрло, но это не мешало ему ценить плоский, словно прорисованный по уровню, горизонт: когда ты занят простой и честной слежкой, ясная видимость – партнер, который никогда не подводит. Она не шла на пользу ни потрепанному до бесчувствия фермерскому дому напротив, ни канаве по краю дороги в пятидесяти ярдах отсюда, но Джо платили не за красивые виды.

Он переминался с ноги на ногу – пощипывает и колет – в лужицах ледяной воды вокруг ботинок (реклама преувеличивала их непромокаемость), проклинал туман и ледяную кашу, стекающие по дождевику, который вышел ему здорово не по карману, – и обдумывал факты.

Он знал толк в фактах, детектив-инспектор Джо Лазарус. И винил в этом старый полицейский сериал, который привык смотреть с папой; во вселенной «Драгнет»[2] полиция жила на «только факты, мэм», и хотя бо́льшая часть телевизионных полицейских процедур раздражала Джо (потому он так и не начал тратить собственные деньги на детективные книжки, выходившие по десятку в день), он считал, что с фактами они не промахнулись. Все упирается в них. Выясни факты – и следом за ними потянется правда, не сопротивляясь, по доброй воле.

Итак, первый факт.

Графство – вплоть до маленьких городков – охвачено эпидемией наркоторговли, в которой используют подростков. Этих детей часто импортируют из других городов вроде Лондона или, в случае Линкольншира (прекрасного графства, в котором Джо сейчас прячется в канаве), из Ноттингема; но ничуть не реже эти подростки – местные, из домов-развалюх, привлеченные возможностью заработать за неделю больше, чем за месяц на полях или, если ты везунчик, в торговом пассаже.

«Графские трассы» – так медиа окрестили эту практику. Видимо, полагал Джо, это звучит романтичнее, чем «насилие над детьми».

Бурный поток наркотиков протравил графство зависимостью и отчаянием, порвал по швам линкольнширское «застыли во времени, вот и славненько» и пришел в места вроде этого, где их обитатели – и здания – ветшали и осыпались от вызванных фармой небрежения и гнили. Пусть Джо не испытывал особой привязанности к своему дому – по правде сказать, он вырос, откровенно им брезгуя, – но суть в том, что это его дом. И если он просто будет стоять и смотреть, как его забирает себе разношерстный бандитский сброд из Дозингема, что ж, тогда он заслуживает того посмертия, которое ему выдадут. Джо добился руководства опергруппой, уклонившись от более престижного убойного отдела; «графские трассы» следует не просто блокировать, а уничтожить, и он тот человек, который с этим справится. Отпор начнется отсюда.

Сама банда (проходящая под названием «Пилигримы», из городка Бостон, влачащего существование в трех милях к западу от фермы, за которой он наблюдал) была хороша и дисциплинированна. Оборот с их операций составлял сотни тысяч фунтов в месяц, их убежища были разбросаны по всему графству, и деньги перемещались между ними тихо и быстро.

Правда, Джо уже приходилось охотиться на тех, кто хорош – даже велик, – и все они в конце концов ломались на одном и том же. Жадность, глупость и зависимость уравнивали игровое поле с тех самых пор, как Вельзевул стал отступником; три эти антидобродетели вели к уликам, улики вели к фермерскому дому, а дом вел к канаве, в которой сейчас прятался Джо. Озабоченный юрист в одном из прибрежных городков, клеящихся, как ракушки, к Западному побережью, облапал малолетнюю наркокурьершу, что пришлось не по нраву ее амбалу-папику. Юристу досталась хорошая взбучка, а Джо достался ордер на арест и пропуск во внутренности банды.

Удача, вот на чем основана эта охота. Тебе нужна удача, и если ты достаточно терпелив, то дождешься ее.

И что же сейчас не дает ему вызвать подкрепление и вломиться в этот дом, – терпение? Джо уже видел достаточно приходов и уходов, чтобы не сомневаться – это нервный центр или один из них. Щелчок кнопки рации, переданное кодовое слово, и через двадцать минут все закончится. Похлопывающее по спине начальство, еще одна ступенька карьерной лестницы и больше никакой воды в канаве.

Джо потер руки, и все его тело пронзили спазмы холода.

Нет, это не терпение. Это нечто иное, какое-то нутряное чутье, которое требует придержать лошадей или хотя бы на время их стреножить, потому что тогда он не просто выловит рыбу, он загарпунит кита. Рыба – хорошая штука, но через пару дней от нее останутся только воспоминания. А китовый жир… Таким деликатесом можно обедать месяцами.

И потому он подождет еще немного. Вряд ли ему будет холоднее или мокрее.

Невидимая ему собака залаяла на невидимое что-то еще. Джо не обратил на это внимания; в таком месте и в такое время всегда есть собака, которая на что-то лает.

А вот девчонка-подросток, идущая по середине дороги к ферме-убежищу… Что ж, на нее сложнее не обращать внимания.

Даже с пяти сотен ярдов девушка производила впечатление. Высокая, ноги тоненькие, как у олененка, угловатые, торчащие руки, и все вместе выглядит, будто в нее вкололи стероиды хренова роста, но бо́льшая часть досталась голове и копне ярко-розовых волос.

«Откуда ты взялась, голова-помпон? – подумал Джо. – Ха, будто я не знаю. Я не вижу отметин на твоих руках – во всяком случае, пока не вижу, – но это не значит, что их там нет. Может, конечно, я ошибаюсь. Может, ты не потная героиновая наркоманка. Может, ты собираешь пожертвования для своей церкви и не знаешь, что у этого дома-фарма – дурная репутация».

Он нахмурился и сделал себе выговор. С этой работой легко стать циником, но легко редко означает правильно. Сейчас ему было видно лучше: девчонка-подросток, едва вошедшая в эту демографическую категорию; ей от силы четырнадцать, и в таком возрасте не ее следует винить за похабный вид.

«Где твои родители? – думал Джо, пока девчонка – черные лосины с мешаниной разрезов и футболка “Нирваны”, заляпанная данью Джексону Поллоку, – подходила ближе. – Будь ты моей дочерью, я не позволил бы тебе даже спать в таком виде, не то что гулять по пустынной сельской дороге».

Будто прочитав его мысли, девушка сменила курс, насвистывая мелодию, развернулась на каблуках и направилась к канаве. Туман вгрызался в обе стороны дороги, словно намереваясь навсегда изолировать их от внешнего мира. Джо присел глубже, его колени коснулись воды, рука потянулась к рации, когда девчонка добралась до края его логова.

– База, это Оскар-браво-девять, – напряженно прошептал он. – У меня проблема. Прием.

«База» ответила треском помех.

Не успел еще Джо обругать сломанную рацию, как девушка оказалась в канаве, рядом с ним, легкая на ногу, на что даже не намекал ее кажущийся химический транс.

– Все норм? – спросила она. – За чем наблюдаем?

Джо удержался и не отскочил назад от удивления; палец давил на кнопку рации.

– Ага, эта штука тут не работает, – сказала девушка; слова были густо сдобрены ноттской приправой.

– Ты кто такая? – спросил Джо, пытаясь заглянуть ей за спину и ожидая увидеть там целую бригаду наркощенков, выбегающих из псарни-фермы, но в доме всего лишь дернулась занавеска. Убедившись, что все тихо, Джо обернулся к девушке, ребенку в панковском прикиде. – Ну?

– Честно сказать, чувак, не самый важный вопрос. Ты вроде коп, я думала, ты сообразишь…

Джо оторвал руку от рации.

– Откуда ты знаешь, что я коп?

– Вообще супер… Сообщения о твоей гениальности явно преувеличены.

Джо снова покосился на фермерский дом, потом посмотрел на девушку, одернул плащ, расправил рукава, сам не понимая, с чего все это делает.

– И какой же вопрос правильный?

– Уже лучше, хотя я бы спросила: «Зачем ты здесь?»

Джо загнал поглубже нетерпение и стиснул зубы.

– Ладно. И зачем же ты здесь?

Девушка протянула правую руку.

– Чтобы просветить тебя. Так что, мы собираемся вламываться в это убежище или как?

Джо поднял взгляд с мясистых шрамов, обвивавших ее запястье, к полудетскому, чуть угреватому лицу. Может, она старше и юный вид – только видимость? Не исключено. Во время базовой подготовки вместе с Джо учился тридцатилетний парень, который в операции под прикрытием вполне мог сойти за подростка лет пятнадцати. Однако ее глаза… В них просто кипели подростковые гормоны.

Он не протянул руку навстречу.

– Ты из полиции? Предполагается, что об этой операции больше никто не знает.

– Ну, они знают, и я пришла помочь, – ответила девушка, по-прежнему протягивая руку. – Дейзи-Мэй Брейтуэйт, к твоим, блин, услугам.

Позднее Джо задумывался, что бы случилось, если б он не пожал ей руку, если б вломился в этот фермерский дом в одиночку, как и планировал.

Однако он пожал ее – и когда это случилось, все изменилось навсегда.

Глава 2

Наверное, девчонка его чем-то накачала. Иначе как объяснить тот провал во времени и памяти, который он только что пережил?

Когда Дейзи-Мэй стиснула его руку, мир будто разогнался; только что они были в канаве, а потом – кажется, прошла секунда, от силы две – уже у двери; пространство и время сбегают от Джо, и все это вроде плохого прихода, приправленного крысиным ядом.

Дейзи-Мэй засунула в рот пластинку жвачки, потом протянула Джо еще одну. Он взял ее, поднял ко рту; за пластинкой тянулись размытые следы.

– Что ты со мной сделала? – спросил его рот.

Девушка сочувственно посмотрела на него.

– Ничего такого, чего бы не делали раньше миллион раз. Закинь ее в пасть, поможет. Не на сто процентов, но хватит, чтобы приспособиться к качке.

«О чем она говорит? – подумал Джо. – И почему я делаю все, что она предлагает?»

Правда, Дейзи-Мэй оказалась права. Как только челюсти несколько раз смяли жвачку, мир снова затвердел. Не полностью – все по-прежнему покрывал тонкий туман, – но стало заметно лучше; как глаза после лазерной коррекции – яснее, чем были, и намекают, что это только начало.

Девушка постучала в дверь.

– Ты что делаешь? – спросил Джо, поскольку этот вопрос принадлежал реальному миру, в который он пытался вернуться.

– Мы не в городе, – ответила Дейзи-Мэй. – Там, откуда я, принято стучать, прежде чем вламываться в чей-нибудь дом.

– Это моя операция, – сказал Джо и тут же усомнился в словах, которые принадлежали тому месту, где все имеет смысл.

Девчонка шагнула в сторону и указала ему на дверь.

– Прошу. Страшное дело – стоять на пути у мужчины и его операции.

Они подождали. Дверь оставалась закрытой.

– Нам следовало сначала сообщить об этом по рации, – наконец произнес Джо.

– Я думала, мы уже усекли, что твоя рация не работает. Если ты тут главный по борьбе с наркотой, неудивительно, что с ней такие проблемы.

Пронзительный вой помех подтвердил правоту ее слов.

Джо шагнул назад.

– Здесь что-то неладно.

– Ни фига себе, – сказала Дейзи-Мэй, подмигивая ему, и открыла дверь. – Тебе нужно податься в детективы.

* * *

В прихожей лежали двое покрытых кровью парней; их ошметки усеивали стены и пол, тела были распороты пулями. Если они сопротивлялись, то проиграли быстро и жестоко.

– Ну, – заметила Дейзи-Мэй, – они уж точно не поднимутся.

Джо уставился на нее, приложив палец к губам. Убитые парни выглядели не старше ее, однако она даже не вздрогнула. Насколько это херово? Настолько херово, что вся его операция пошла в жопу?

Он присел проверить пульс, хотя знал, что его не будет, потом попытался сообразить, что же тревожит его в этой сцене сильнее всего, что-то, помимо двух застреленных подростков. Он понимал, что должен отступить, свалить наружу и связаться с участком. Это место преступления, и он ничего не может тут сделать, только напортить. Кроме того, человек, убивший этих мальчишек, вполне может сейчас заваривать на кухне чай, готовясь к следующему раунду стрельбы.

Однако он не мог вызвать подкрепление по рации, поскольку она не работала, а телефон, который должен был лежать в кармане, отсутствовал. Кроме того, мир вращался вокруг Джо, похоже, участвуя в заговоре; предметы по-прежнему расплывались по краям, будто кто-то обвел их мелом, а потом стер его рукавом.

Откуда-то сверху послышался глухой стук.

– Похоже, мы тут не одни, – прошептала Дейзи-Мэй, ее дыхание холодило ухо Джо. – Кто бы это мог быть?

Джо уставился в потолок, мерно перекатывая жвачку во рту.

– Ты знаешь, что тут случилось.

– Ты сам-то понял, вопрос это или заявление?

Снова стук, сейчас глуше, будто кто-то вынул из него жало.

– Жди снаружи, – сказал Джо, опустив взгляд на мальчишек с выходными ранами вместо лиц. – Это не место для подростка.

– Ты говоришь, как мой соцработник, – заметила Дейзи-Мэй, нарочито поклонилась и отошла, лукаво улыбаясь. – Считай, я вымелась отсюда на хрен.

Она исчезла, и Джо покачал головой. Когда он до смерти замерзал в канаве, дела были намного проще.

Инспектор прокрался в коридор, осторожно обогнув выцветшую белую дверь, украшенную прямо посредине пулевым отверстием, и мысленно вознес хвалу половицам, даже не пискнувшим под его ногами.

Змеящийся по коридору кровавый след был не настолько приятен. Джо проследовал вдоль него до лестницы. Его путь освещала одинокая лампочка, болтавшаяся, будто петля висельника; со стен свисали лохмотья цветочных обоев, будто пытаясь сбежать от окружавшего их убожества.

У лестницы он остановился и прислушался.

Ни звука. Ни даже шепота извинений за стук.

Джо взялся за перила и поставил ногу на первую ступеньку, скривившись в ожидании звуков, которые дом издаст в ответ. Звуков не было; по правде, Джо никогда еще не чувствовал себя настолько невесомым, настолько живым. Будто все его чувства растянулись до пределов, зрение прыгало в фокус и обратно, словно организм сражался сам с собой: бежать или драться.

Вверх, по ступеньке зараз. Нос Джо дернулся от въедливой пороховой кислоты. Тянет от бойни внизу или откуда-то сверху?

Он поднялся на верхнюю площадку, остановился у первой двери слева, глядя на подсыхающий кровавый след, пятнавший протертый бежевый ковролин. Моргнул – зрение дернулось, – потом поднял руку ко рту и выплюнул жвачку, полученную от девушки. Что намешано в этой штуке? Может, ничего, может, что-то. Джо чувствовал себя херово еще до того, как она протянула ему пластинку, поэтому и засунул ее в рот.

Он жадно глотнул воздуха, потом шагнул к открытой двери.

* * *

Пошатнувшись, Джо ухватился за дверной косяк, как за спасательный круг. Это какой-то развод, иначе и быть не может.

Глаза не соглашались. Игольно-острое зрение, которому он сейчас «радовался», выставляло правду в ярком кроваво-красном цвете. Он крепко зажмурился, но картинка все равно осталась, зависла.

– Прямо херовей некуда, – произнесла откуда-то сзади Дейзи-Мэй. – Не думай, что я не въезжаю.

Джо стоял с закрытыми глазами; черноту перед ними заволакивала пляска красных полос.

– Открой глаза, – сказала Дейзи-Мэй.

– Нет, – ответил Джо.

– Быстро открыл глаза! – не по годам твердо и серьезно приказала она.

Джо послушался. Безумная сцена перед ним не изменилась.

Мужчина его лет, лежит на полу, на спине, ноги вытянуты, чуть согнуты в коленях; руки раскинуты, словно он пытается взлететь.

Рубашка, такая же свежая и белая, как его собственная, запятнана кровью, вылезает из штанов.

В животе дыра, огнестрельная рана.

Лицо мужчины повернуто к ним, рот приоткрыт, будто из него пытается сбежать «нет».

Джо схватил Дейзи-Мэй за руку.

– Что это?

Она утешающе похлопала его по руке.

– Я бы сказала тебе «не то, чем кажется», но это, блин, именно то самое.

Джо уставился на лежащего мужчину. На нем была одежда Джо, кожа, как у него, лицо, как у него.

– Да, чувак, – сказала Дейзи-Мэй. – Ты мертв.

Глава 3

Это зашло слишком далеко.

Джо потянулся за рацией, готовый вызвать подкрепление; ему следовало придумать, как это сделать, еще десять минут назад, и к черту помехи. Девушка явно ему что-то подсунула, в жвачке или еще как, напичкала его какими-то галлюциногенами. Хрен их знает, как они сделали его копию из какого-то бедолаги. Зато Джо точно знал: он в шаге от того, чтобы покончить с этой бандой раз и навсегда. Разве можно было думать, что они не станут сражаться? Наивно, даже самонадеянно. И это его вина.

Вина была, а вот рации не было; на ее месте рука Джо нашла только пустоту.

– Паршиво выглядишь, – заметила Дейзи-Мэй, почесывая свой впалый бледный живот. – Присядь, пока не свалился.

Джо не обратил внимания на девушку – ее голос стал белым шумом – и, присев, на корточках двинулся к трупу. Никуда не денешься: сходство было поразительным. Его чуть крючковатый нос, четырехдневная щетина, те же серые глаза… Только кожа была другой, поскольку уже выглядела восковой – весь цвет ушел вместе с жизнью бедняги.

– Она сказала, что ты можешь оказаться отрицателем, – произнесла Дейзи-Мэй, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, будто дожидаясь заказанного фастфуда. – Со стариками, сказала она, так часто бывает. До меня, кстати, сразу дошло: типа, кто еще может выглядеть как я, кроме меня? А вот ты слишком заумный для правды. Ну, то есть ты себя таким считаешь; по правде, ты тупее гребаной лошади.

«Сделай вдох, – подумал Джо. – Переведи дыхание и не замечай ее болтовни. Через пять лет все это станет байкой для послеобеденных разговоров, анекдотом, с которого они начнут книгу про тебя в серии суперполицейских, первым эпизодом биографического фильма».

– У этого есть рациональное объяснение, – сказал он, медленно поднимаясь на ноги и поворачиваясь к девчонке.

– Тут, друган, ты прав, – ответила Дейзи-Мэй, закидывая в рот еще одну полоску жвачки. – Ты мертв. Куда уж рациональнее.

Джо одарил ее скудной улыбкой.

– И что? Хочешь сказать, я призрак? Ты об этом мне рассказываешь?

– Я тебе ни о чем не рассказываю, – ответила Дейзи-Мэй, изучая ноготь. – Просто веду тебя к воде. А будешь ты пить или нет, дело твое.

Джо посмотрел на свою руку, сжал ее в кулак, вдохнул, выдохнул, подпрыгнул на месте.

– Слишком бодрый для призрака, не находишь?

Дейзи-Мэй закатила глаза.

– Предпочитаешь звон цепей и простыню, да? Это можно устроить.

Джо шагнул вперед и ткнул ее вытянутым пальцем. Девушка слегка вздрогнула.

– Будь я призраком, мой палец прошел бы сквозь твою руку.

– Ты смотрел слишком много дерьмовых ужастиков, – сказала Дейзи-Мэй. – Или слишком мало. И, к твоему сведению, мы не пользуемся термином «призрак». От него попахивает расизмом.

Джо фыркнул, потом подошел к покрытому коркой грязи окну; его привлек слабый звук сирен. Он улыбнулся, несмотря на безумие последних минут.

– О, уже кое-что. Или ты собираешься сказать, это призрачные сирены?

Дейзи-Мэй подошла к Джо и уставилась мимо него на синие огни на горизонте.

– Неа, это настоящие «свиньи»[3], без вопросов.

Джо улыбнулся, удовлетворенный, и присел на подоконник.

– Ладно, тогда ты сможешь доказать свою точку зрения, верно? Если мы «призраки», или как там это называется без обид, тогда они нас не увидят, так?

Дейзи-Мэй подмигнула и стукнула пальцем по его лбу.

– Вот он, тот могучий мозг, о котором я столько слышала. Мы будем вроде Шерлока и Ватсона в астральном плане, ты и я.

Сирены стали громче, потом разом стихли; их сменил скрип шин по асфальту.

– Прямо восторг, – заметила Дейзи-Мэй. – Видела пару полицейских рейдов, но ни разу не была внутри.

Пока Джо слушал стук кулака в дверь, по его спине крались осколочки сомнений. Тело на полу ничуть не утратило чудовищного сходства с ним; по крайней мере, прибывшие парни будут потрясены. Однако уже через час они вместе посмеются в участке над этой историей. Как только будут установлены факты, найдется рациональное объяснение. Так всегда бывает.

Тишина, потом звук встречи металлического предмета с чем-то деревянным, хруст обломков, выкрики предупреждений.

Джо сглотнул; его сердце мчалось галопом рядом с мерно вздымающейся волной паники. Но разве все это представление не свидетельствует, что девчонка говорит чепуху? Трудно представить себе призрака, которого трясет паническая атака. Да и вообще трудно представить себе концепцию призраков.

Звуки двух (трех?) пар ног внизу.

Должна быть вооруженная группа реагирования, если здесь была стрельба и ее слышали.

Дейзи-Мэй приложила палец к губам, изобразив «тсс».

Джо отмахнулся от нее.

– Я – детектив-инспектор Джо Лазарус. Здесь один труп, выстрел в живот, один свидетель.

– Технически я не видела, как тебя шлепнули, – прошептала ему в ухо Дейзи-Мэй. – Но ты кричи дальше, если тебе от этого легче.

Джо затопило облегчение, когда он услышал, как шаги внизу замерли.

Они его услышали.

Он триумфально улыбнулся девушке, потом пошел к двери, остановился, услышав шаги на лестнице, и обернулся.

– Если не хочешь, чтобы тебя подстрелили, рекомендую следовать моему примеру.

Джо заложил руки за голову и пошел медленнее, чтобы Дейзи-Мэй успела приноровиться к его темпу. Девушка насмешливо скопировала эту позу.

– Я не вооружен и иду к верхней площадке.

– У тебя столькому можно выучиться, – прошептала Дейзи-Мэй.

Джо не обратил на нее внимания. Снова сглотнул, идя к двери, из-за которой приближались почти беззвучные шаги.

Потом он их увидел.

Двое из ВГР; один с пухлой короткоствольной винтовкой, второй с относительно изящным «Глоком 17», оружие спереди, но не слишком далеко от корпуса, пальцы на спуске, готовы сделать то, что нужно, если будет нужно.

Секунду – возможно, меньше – Джо казалось, что всё в порядке.

Секунду, в которую люди из ВГР замерли, будто увидев перед собой на лестничной площадке мужчину и девушку, будто готовясь приказать им встать на колени, если они не хотят, чтобы их изрешетили пулями.

Эта секунда прошла.

Мужчины двинулись вперед, к ним, глядя сквозь них.

«Так не бывает, – подумал Джо. – Так не бывает, и через секунду я проснусь и скажу это вслух».

Тощая ладонь Дейзи-Мэй легла ему на спину.

– В первый раз всегда жестко выходит, – сказала девушка.

Вэгээровцы были в нескольких дюймах от них.

– Детектив-инспектор Джо Лазарус, – неверным голосом произнес Джо. – Один труп. Похоже, истек кровью какое-то время назад.

«Будто кто-то льет воду на твою душу», – так он думал об этом после, первый раз, когда кто-то прошел сквозь занятое им пространство. Пока бронежилет и винтовка копа проходили сквозь Джо, его чувства отчаянно пытались обработать происходящее, а тело отказывалось повиноваться команде проснуться. Будто виртуальная реальность, которую невозможно отключить. Ни шлема, чтобы снять, ни игры, чтобы поставить на паузу. Это была настоящая жизнь – или то, что наступает после нее.

Мужчины прошли сквозь него в комнату и остановились, увидев тело на полу. Коп с «Глоком» потянулся к рации на левом плече.

– Один погибший, – тихо произнес он. – Повторяю, один погибший. Срочно «Скорую».

Его напарник присел у неподвижного тела, проверил пульс.

– Для «Скорой» поздновато.

Коп с «Глоком» покачал головой.

– Паршивое дело. Будут серьезные последствия.

– Разве бывает по-другому? – произнесла Дейзи-Мэй, взяла Джо за руку – и обернула мир белым.

Глава 4

Если смерть – это погружение в тоннель навстречу безмятежному морю белого света, Джо тут же стало ясно, что он не умирает. Смерть никак не может быть настолько болезненной.

Словно его втянуло в соломинку из плоти, а потом выплюнуло обратно: со всех сторон мембранный туннель, прижимает руки к бокам, повсюду крутятся расколотые изображения мест и людей, знакомых, однако разительно чужих, а его несет и швыряет вниз. Наконец, когда море желчи уже затопило глотку, Джо рухнул на землю. Он вцепился пальцами в веки, закрытые, вдавленные, склеенные какой-то сонной слизью, платой перевозчику.

«Все будет в порядке, – подумал Джо. – Это долбаный горячечный бред, и все будет в порядке. Я не мертв, что бы ни болтала эта девчонка, потому что призраков не бывает, а полицейские из плоти и крови по имени Джо Лазарус бывают. Я проснусь в постели рядом с женой, в окно будет струиться солнечный свет, и с миром все будет в порядке. А эта белая мгла – просто часть кошмара, помраченного сознания…

Мне нужно только поднять мои тяжелые веки, и я снова буду в деле.

Ну, давай же».

Он вынудил глаза открыться. Клейкая масса упорствовала, но в конце концов подалась.

Увиденное заставило его пожелать неудачи.

Отчаяние выдавило из него крик, колени вмялись в зернистую, песчаную поверхность земли, которой не знал Джо и не знал никто из живущих.

Местность перед ним была бесконечной и блинно-плоской, будто некий древний демон поработал космической пескоструйкой, стер отсюда жизнь до последней молекулы. Густое море тумана висело на уровне колен, словно боясь коснуться земли. Небо над головой яростно бурлило; его тучи беременели непрестанно меняющимися оттенками красного, черного и серого.

На расстоянии – непознаваемом, космически далеком расстоянии – виднелись очертания стены. Джо развернулся на триста шестьдесят градусов безумия. Стена окружала все, что он мог разглядеть; она походила на попытку воссоздать Великую Китайскую стену, получив финансирование от Господа.

На Джо набрасывались вспышки утерянной жизни, пока он корчился на земле, люди, которых он не помнил, места, которые он клялся никогда не забыть; они плющили его в тисках вины и сожалений; безумие последних мгновений – если мгновения еще существуют – срывало дыхание и разрывало разум.

«Все это нереально, – думал Джо. – Что бы ни говорили мне глаза, все это нереально».

Он почувствовал на плече руку.

Твердую.

Настойчивую.

Реальную.

– Соберись, – сказала Дейзи-Мэй. – И не вздумай блевануть на меня, понял?

Джо, не замечая ее, всадил руку в землю, в самое близкое к той реальности, которую он знал. Поднял кулак, потом разжал руку и уставился на зерна песка, сыпавшиеся вниз.

– Ты говоришь, что я мертв.

– Ты промахнулся со временем. Я сказала, что ты мертв, и повторяю: ты по-прежнему мертв.

Джо поднял голову, вновь посмотрел на горизонт.

– Ты из той банды. Ты накачала меня наркотой.

Дейзи-Мэй отрывисто хохотнула.

– Ты и вправду думаешь, что такой важный? Чувак, у ноттских бандюков нет производственного бюджета для такой херни. Они просто в тебя стреляют. – Она присела рядом с ним, взяла его за подбородок и повернула, пока они не встретились взглядом. – А, точно: они уже тебя застрелили.

Джо сглотнул.

– Откуда ты знаешь?

Дейзи-Мэй отпустила его, поднялась и принялась отряхиваться.

– По правде говоря, я не знаю. Но нетрудно представить, а? Мертвый коп в местном наркоубежище; думаю, инфаркт можно исключить.

Джо неуверенно поднялся, ноги не желали в этом участвовать. Дейзи-Мэй протянула руку, подхватила его под локоть и поддержала.

– Этот наш маленький рейс – плохие новости для тебя? Ничуть не хуже любого путешествия, – заметила Дейзи-Мэй. – Первый раз, когда ты уходишь из мира живых в мир мертвых, они обращаются с тобой мягонько, отправляют первым классом. Следующий раз – чистый эконом, и эта херня жестче твоей волосатой жопы.

Джо скрутило, и он схватил девушку за руку.

– Ты как, старик, норм? – уточнила Дейзи-Мэй.

– Это серьезный вопрос? – спросил Джо. Его нос дернулся, почуяв нечто из старого мира. – Почему здесь пахнет хлоркой?

– Почему хлорка пахнет хлоркой? – Дейзи-Мэй развернулась и пошла прочь. – Пойдем. Она будет нас ждать.

Джо поднялся, оперся руками о бедра, ноги держались чуть увереннее.

– Кто будет ждать?

* * *

Если они шли в какое-то конкретное место – а целеустремленная скорость Дейзи-Мэй намекала, что так оно и есть, – Джо его не различал. По крайней мере, не видел, поскольку ландшафт оставался абсолютно безликим; единственным ориентиром была бликующая стена где-то вдали.

– Молчишь, – заметила Дейзи-Мэй.

– Странно, да?

– Когда мы с ней встретимся, кое-что станет понятнее.

– С кем «с ней»?

– Узнаешь.

Джо нагнал девушку и наконец приноровился к ее темпу. Песчаные зерна взлетали из-под ног при каждом шаге.

– Я думал, послежизнь должна быть ответом на все вопросы жизни.

Дейзи-Мэй фыркнула.

– Любой «ответ», который ты тут получишь, добавит еще пять вопросов. Привыкай к этому.

– Ты очень тактична и любезна.

– Мне говорили.

Джо приостановился, склонил голову навстречу звуку, пойманному ветром.

– Что это за звук? Это стон?

Дейзи-Мэй не отвечала, пока они не начали подниматься по очень пологому склону.

– «Да» или «нет» не воздадут должное этому вопросу. Это такая штука, которую нужно видеть.

И когда они достигли вершины холма, Джо увидел, о чем она говорит.

* * *

«Это могло быть Марракешем. Это могло быть Багдадом».

Джо смотрел вниз на огороженное пространство, где бурлила неисчислимая толпа мужчин, женщин и детей, болтающих, кричащих и бормочущих переливами неразборчивых звуков. Их окружали бесконечные волны толстых, подпирающих небо стен, растянутых вдаль.

«Это место строили скрепя сердце, – подумал Джо, – будто строителей возмущала сама необходимость его существования».

– Просек фишку? – спросила Дейзи-Мэй. – Что они выглядят вроде правильно, но не правильно-правильно.

Джо уставился в кипение тел внизу и увидел, о чем говорит девчонка. Они были людьми, но и чем-то другим; двигались не как обычные человеческие существа, но как существа из книжки-листалки, которые оживают, только когда кто-то быстро листает страницы. В этих существах была пустота, будто кто-то оживил очень качественные восковые куклы.

– Что с ними неладно? – спросил Джо, тупо разглядывая мальчика с собакой, бегущих мимо.

– То же самое, что с тобой и мной, если смерть засчитывается за «неладно».

Джо вытянул правую руку и напряженно уставился на нее.

– Но мы выглядим иначе.

– Для них – нет.

Она улыбнулась, когда чумазая полупрозрачная девочка забралась к ней на холм, крепко сжимая в руке обтрепанного и замусоленного кролика. Дейзи-Мэй присела на корточки и поцеловала девочку в лоб, тараторя слова, которые звучали всего лишь щелчками и посвистыванием.

Девочка, просияв, ответила в той же манере.

– Что это за язык? – спросил Джо.

– У него нет названия, – ответила Дейзи-Мэй, улыбаясь девочке, – потому что большинство местных не признает это языком. По-честному, им просто впадлу его учить. Они думают, что лишенные того не стоят. А я думаю по-другому.

– Лишенные?

– Мы их так зовем, потому что в этом их суть.

Дейзи-Мэй порылась в кармане, извлекла помятую маргаритку, пристроила цветок девочке за ухо и подмигнула ей. Та взвизгнула от восторга, захлопала в ладоши, потом побежала обратно к толпе, приостановившись, только чтобы помахать на прощание.

Джо перевел взгляд с грязных, отчаявшихся людей на окружавшие их волны бетона.

– Что это за место?

– Мы называем его Загон.

– Понятно почему, – сказал Джо. – Я бы согласился на лагерь беженцев.

– Это недалеко от правды, – заметила Дейзи-Мэй.

– А в чем правда? Кто они такие?

Дейзи-Мэй наблюдала за массой тел внизу, колышущейся то в одну сторону, то в другую, казалось, не замечая их.

– Спроси двадцать здешних, кто такие лишенные, и получишь двадцать разных ответов. Если спросишь меня – они гребаная поучительная история. Души, которые оказались на границе Небес и Ада и по каким-то причинам приземлились на жопу здесь.

Джо глухо рассмеялся.

– А дальше ты скажешь, что мы в чистилище.

Дейзи-Мэй молча следила за девушкой-подростком в сотне футов внизу. Одетая в те же лохмотья, что и прочие лишенные, она выделялась, и вовсе не из-за копны белых волос. Группа из сорока с лишним полудуш стояла вокруг нее, напряженно слушая. В девушке чувствовался авторитет, который трудно объяснить; Джо встречал таких людей в полиции, мужчин и женщин, не нуждающихся в званиях, чтобы вести за собой, поскольку авторитет был в самой их сущности.

И эта девушка, этот мерцающий призрак, обладала им.

– Производит впечатление, правда? – спросила Дейзи-Мэй.

Джо кивнул.

– Кто она?

– Я зову ее Джун, потому что она молодая, вроде меня, но в то же время старая. И дело не в белых волосах. Она выглядит как Джун, понимаешь, о чем я? Приметила ее пару недель назад, в основном потому, что она двигалась иначе. Сложно сказать, в чем разница, только в ней как будто кадров больше. Вроде над ней больше потрудились, когда собирали.

Джо видел, о чем говорит Дейзи-Мэй. Беловолосая девушка не разделяла с другими лишенными мерцающей недолговечности. В ней была прочность, обращающая на себя внимание.

– Она тут главная?

Дейзи-Мэй неодобрительно прицокнула языком.

– Официальная версия гласит: лишенные недостаточно врубаются, чтобы ими руководили.

– А что говоришь ты?

Девушка переступила с ноги на ногу, потерла руки, словно спасаясь от злого ветра, которого Джо не ощущал.

– Я говорю, что мне не требуется ничего говорить: эта девчонка вещает, и они слушают. Меня больше беспокоит, что они слышат.

– И что же?

– Не знаю, – сказала Дейзи-Мэй. – Я не знаю язык, на котором они говорят. А вот они знают – и начинают двигаться по-другому. Собираются группами, хотя раньше могли только блуждать поодиночке. Здешнее руководство мне не верит – или не хочет верить, – но я говорю тебе: тут что-то происходит. Она их как-то объединяет, даже я так не могу. И это меня тревожит.

Они молча смотрели, как беловолосая девушка улыбнулась двум полупрозрачным подросткам, нагнулась к ним и что-то прошептала. Оба обернулись и посмотрели прямо на Джо и Дейзи-Мэй.

– Это нормально? – спросил Джо.

– Здесь не бывает ничего нормального, – ответила Дейзи-Мэй. – Пошли. Пора увидеть, стоишь ли ты всей этой детективной шумихи.

Глава 5

Джо почувствовал это раньше, чем увидел. Щекотка под ногами перешла в дрожь, от которой начала вибрировать каждая клеточка в его предположительно немертвом теле; запах хлорки, уже привычный, стал набирать силу при каждом вдохе.

– А земля должна так трястись?

– Спроси у нее. Она прямо здесь, под твоими ножищами.

– В ее ответах наверняка будет больше смысла, чем в твоих.

Дейзи-Мэй фыркнула.

– Вибрация означает, что мы подходим ближе.

– Ближе к чему?

– К тому, куда нам нужно.

Дейзи-Мэй остановилась, ткнула носком потрепанного «конверса» в землю и удовлетворенно хмыкнула. Затем присела на корточки и принялась смахивать песок рукой.

– Джоуи, не бойся помочь. Я целиком и полностью за равенство.

– Меня зовут Джо.

Тем не менее он начал отбрасывать землю вокруг девушки – и сообразил, зачем: под Дейзи-Мэй был большой, размером с человека, люк с толстым кольцом в центре.

– Дальше будет немного глючно, – сказала Дейзи-Мэй. – Но ты к этому уже привык, правда?

* * *

Когда Джо спустился и его глаза привыкли к кружеву электрического света, он увидел, что находится в таком обширном зале, что его было невозможно воспринять всерьез. Это походило на сцену из фантастических романов 70-х, которые Джо обожал в детстве (Пол Лер[4], выскочило непрошеным имя, случайный щелчок памяти); монолит бетонной стены перед ними был настолько небоскребным, что Джо почувствовал себя личинкой, любующейся космосом. Стена необузданно мчалась вдаль; следом, словно пытаясь угнаться, тянулась длинная металлическая скамья. Взгляд вверх только подавлял ощущение масштабов: если где-то там и был потолок, его хорошо спрятали.

– Тот, кто спроектировал это место, никогда не встречал представителей человеческой расы, – сказал Джо, спрыгивая с последней ступеньки на холодный металлический пол.

– Тот, кто спроектировал это место, изобрел человеческую расу, – ответила из-за его спины Дейзи-Мэй.

– Похоже, ты собираешься сказать мне, что это приемная Бога.

Дейзи-Мэй, чем-то лязгнув, осела на скамье.

– И много ты видишь «Бога» в этом месте?

– Я не знаю, что вижу.

– Ну да, и вот тут появляется Герцогиня.

– Она тут босс? – спросил Джо.

– Знаешь, приятель, тебе пора избавляться от всех этих земных ярлыков.

– Значит, она не босс.

– Ха, она определенно босс, – сказала Дейзи-Мэй. – Не избавляйся от них слишком быстро.

Джо втянул носом воздух и скривился.

– Опять хлорка.

– Привыкнешь.

– Верится с трудом. А к чему она вообще?

– Герцогиня ни разу не говорила. Но хлорка – антисептик, так? На Почве им пользуются, чтобы очищать воду, дезинфицировать, контролировать бактерии и типа того. Я думаю, здесь смысл такой же, потому что вряд ли Загон всегда был Загоном. Думаю, им пользовались для чего-то похуже. И этому «похуже» потребовалась дезинфекция.

Со стороны стены донесся хрустящий, скрежещущий стон, и в ней возникли тонкие очертания двери.

Джо присвистнул.

– Похоже, это место проектировали для великанов.

– А кто говорит, что нет? – заметила Дейзи-Мэй, вскакивая со скамьи.

Дверь чуть приоткрылась, и голос с той стороны, отрывистый и практичный, скомандовал «войдите».

Дейзи-Мэй критически оглядела Джо.

– Мог бы немного прихорошиться.

Джо расправил дождевик, который совсем недавно волочился по линкольнширской грязи.

– На себя посмотри, – проворчал он, кивнув на панковский наряд девушки.

Дейзи-Мэй показала ему средний палец, потом подошла к двери и стукнула один раз; этот звук был едва слышен. Идя следом за девушкой, Джо посмотрел вверх. Дверь была не меньше сотни футов высотой, может даже полторы сотни, и от этого комната по другую сторону становилась еще невероятнее.

Маленькая, причудливая, будто кто-то вытряхнул в нее целую голову воспоминаний. В углу сохнет рождественская елка (половина лампочек в гирлянде нервно моргает); на стенах десятки картин в рамах; фотографии между ними выцвели за грань черного и белого и стали похожи на наскальные рисунки. Интерьер захватывал целые столетия: в углу викторианский комод, справа деревянная коробка телевизора пятидесятых годов (картинка мутная и расплывчатая); слева бурлит сверкающая, на вид совершенно новая кофемашина. Вся комната выглядела какой-то временной, будто декорации к любительскому спектаклю, которые рухнут, если их толкнуть чуть сильнее.

Джо знал это ощущение.

Но самой примечательной особенностью комнаты была, несомненно, пожилая женщина в центре. Она сидела за большим дубовым столом; седые волосы до плеч убраны назад, подчеркивая осколочно-острые черты лица. У нее восковой вид, подумал Джо, будто ее забальзамировали. Но ощущение властности, которую она излучала, и чернота акульих глаз подсказывали, что мало кто рискнет сказать ей об этом в лицо.

Джо ощутил странное покалывание, когда она оценивала его с тончайшим намеком на улыбку, играющую на тонких поджатых губах.

– Итак, это наш новобранец.

– Да, мэм, – отозвалась Дейзи-Мэй, и Джо отметил почтение в ее голосе. – Правда, сомневаюсь, что я уже сделала из него верующего.

Герцогиня вскинула брови.

– Я тебя предупреждала.

Джо перевел взгляд с девушки на пожилую женщину.

– Эта беседа будет и дальше исключать меня?

– Наверное, это грубо с моей стороны, – сказала женщина, протягивая тонкую костлявую руку; ногти на пальцах загибались почти как когти. – Они зовут меня Герцогиня.

Джо принял руку и тут же поразился силе ее рукопожатия.

– Почему они вас так называют?

– Потому что она герцогиня, – неожиданно отозвалась из угла Дейзи-Мэй.

– По крайней мере, была ею на Почве, – сказала Герцогиня, последний раз сжав руку Джо и выпустив ее. – Титулы каким-то образом цепляются за людей. Тебе вполне достаточно говорить «мэм».

Она поманила его к стулу перед столом. Джо сел.

– Могу представить, сколько у тебя есть вопросов, – продолжила Герцогиня. – Хочу сразу предупредить: у меня нет всех ответов, а имеющиеся вряд ли тебя порадуют.

Джо слегка откинулся на спинку; его встретил ободряющий вздох хрустнувшей кожи.

– Если я мертв, что это за место?

– Значит, ты признаёшь, что мертв?

– Я признаю́, что видел тело, чертовски похожее на мое, которое залило кровью весь пол.

– Довольно прямолинейный способ донести мысль. Хотя, насколько я слышу, недостаточно прямолинейный для тебя.

– Джоуи подумал, что кто-то прикинулся его копией, – с ухмылкой сказала Дейзи-Мэй. – Будто можно где-то отыскать второго настолько уродливого мужика.

– С этим справится любой гример, стоящий своих денег, – с вызовом заявил Джо, но тут же опустил голову; воинственный настрой исчез. – Правда, коп из ВГР, который прошел сквозь меня, – дело другое. Этого я объяснить не могу. Так что да, я втыкаю булавку в «я мертв», пока не смогу воткнуть ее в «ничего подобного, идите на хрен».

Герцогиня одобрительно кивнула.

– Так поступает большинство пойманных здесь душ.

– Где это здесь?

– На Почве у этого места много названий, – ответила Герцогиня. – Здесь мы зовем его просто Загон, поскольку им он и является; загон для содержания бесконечного числа полудуш.

– Для чего их тут держат? – спросил Джо.

– На этот вопрос трудно ответить.

– Только если вы не станете пытаться.

Пожилая женщина переплела пальцы, сложив треугольник костей и кожи.

– Я знала, что ты будешь дерзок. Я не питаю отвращения к такой черте характера… в разумных пределах.

– Похоже, с разумностью тут напряженка… Надеюсь, вы – исключение.

– Что такое мы, лишенные надежды? В чистилище, Джо Лазарус, она редкая драгоценность, и потому мы примем всё, что ты готов дать.

Джо оглядел старомодно обставленную комнату.

– Мне следует поверить, что я в чистилище?

– Ты в чистилище, и ни о какой вере речь не идет. Молочный коктейль в честь тех душ, которые обитают в Яме или в Следующем Месте – для тебя в аду и на небесах, – причем необходимый коктейль. Это место, этот Загон – балласт, удерживающий два других предела в равновесии. Работа непривлекательная, но неизбежная.

Цинизм хлынул Джо в рот, стараясь выдавить из него насмешку.

– Звучит как «свалка для неудачников».

– Тут он попал в точку, если по чесноку, – сказала Дейзи-Мэй, стерпев иссушающий взгляд Герцогини. – Ну, типа того.

– И как определяется, что некто должен отправиться в Загон, а не в Яму или Следующее Место? – спросил Джо.

– Начальник тюрьмы на Почве не выносит приговор заключенным, он их только оформляет и запирает, – ответила Герцогиня. – Почему я должна отличаться? Такого рода решения, Лазарус, принимаются намного выше, а моя работа – управлять этим местом. Среди прочего.

Джо подался к ней.

– Если это чистилище, почему я здесь? С меня можно было рисовать картинку хорошего парня, когда я дышал. Почему я не в Следующем Месте, или как там вы его зовете?

– Что ты помнишь? – спросила Герцогиня. – Из прежнего?

Джо моргнул, осознав, что он не задавал себе такого вопроса. Что он помнит?

Канава.

Фермерский дом.

Убитые члены банды.

Девушка.

Джо пытался вызвать в памяти то, что было раньше, и не мог – словно его воспоминания обнесли высоким забором. Он почувствовал, как внутри пробуждается паника. Попытался думать о родителях, семье, о чем угодно вне четырех стен, которые сейчас окружали его…

Герцогиня засунула руку в стол, достала бутылку виски, плеснула жидкость в стакан и подвинула его к Джо.

– Мне это помогает. Здесь не всё по-иному.

Джо схватил стакан – рука дрожала, – поднес ко рту, жадно отхлебнул. Виски ободряюще обжег горло.

Герцогиня быстро долила стакан доверху.

– Твоя память, я полагаю, – пустота.

На этот раз Джо аккуратно отпил виски, потом кивнул.

– И почему?

– Когда кто-либо рождается на Почве, он – чистый лист из плоти и кости. Когда рождаешься на этой стороне, все то же самое.

– Но я помню ферму и убитых мальчишек.

На губах старухи заиграла та же улыбка.

– И поэтому ты сейчас сидишь с нами, а не бродишь снаружи с животными-полудушами.

Герцогиня наклонилась к нему, и Джо показалось, что вместе с ней наклонилась вся комната.

– Ты – один из немногих счастливчиков, сохранивших сознание и разум; у тех убогих душ, которых ты видел снаружи, их нет.

– Я не чувствую себя счастливчиком. – Джо отвел взгляд, стараясь притянуть память обратно. – Первое мое настоящее воспоминание – как я прячусь в той канаве напротив фермерского дома. Сколько я прождал там?

– С момента, когда ты испустил последний вздох? Всего лишь мгновения. В нормальной ситуации ты просто перешел бы в тот предел, который был гарантирован твоим земным поведением; но ты, Лазарус, был избран для чего-то другого – и, чтобы сделать это другое, должен был увидеть, насколько ты действительно мертв.

– Задание выполнено.

Герцогиня взяла бутылку виски и вернула ее в ящик.

– Со временем ты вспомнишь больше, к тебе вернутся воспоминания – некоторые случайные, другие нет. Эта способность делает тебя важным для нас и того, чем мы тут занимаемся.

Джо поставил стакан на стол, заметив, как запотело стекло.

– И чем именно вы занимаетесь?

– Похоже, сейчас мой черед, – сказала Дейзи-Мэй, похлопав его по плечу. – Время для обзорной экскурсии: держите вашу душу внутри машины, если, конечно, вы хотите ее сохранить.

* * *

«1984», вот что этот зал напомнил Джо.

Не книгу, а телерекламу «Эппл»: ряды бритоголовых рабочих в комбинезонах, взгляды прикованы к гигантскому экрану, лицо в очках, провозглашающее с экрана свои эдикты. Одно из тех случайных воспоминаний, которые, как обещала Герцогиня, должны вернуться к нему в подарочной упаковке, и Джо был благодарен за эту отсылку.

Однако были и различия. В зале, куда они его привели, на стене висел огромный экран, верно; но там были и сотни маленьких, и в них напряженно вглядывались сидящие перед ними мужчины и женщины. Эти работники носили не однотонные комбинезоны, как их собратья из рекламы, а элегантную черную униформу с тонкой красной прорезью на рукаве.

– Итак, – произнесла Герцогиня, обводя зал рукой. – Что ты об этом думаешь?

Джо оглядел работников, ссутулившихся перед своими экранами, от которых исходило непрестанное рабочее гудение.

– Пост управления, – наконец сказал он. – Но чем именно, даже не догадываюсь.

Герцогиня кивнула на огромный экран.

– Посмотри поближе.

Джо сделал, как было сказано, – по крайней мере, попытался; изображения сливались в единую органическую массу, нечто живое в месте, которое, как ему сказали, было мертво. Потом, постепенно, словно он смотрел на плоское изображение, в котором проступают объемные фигуры, Джо начал различать отдельные картинки.

Девочка-подросток; тело обмякло в ванне, полной крови.

Пожилая женщина в синяках и ссадинах, недвижно лежащая на кровати.

Лодка, полная застывших в смерти мужчин, женщин и детей.

Заброшенный фермерский дом, тело мужчины – его тело, – из которого вытекла с кровью жизнь.

– Это места преступлений, – завороженно произнес Джо.

– Именно так, – подтвердила Герцогиня. – И, как ты видишь, у нас в некотором роде полный набор.

– Так вы что-то вроде полиции чистилища? – спросил Джо, массируя глаза.

Герцогиня улыбнулась – выражение было настолько чуждо для ее лица, что казалось, кожу зачесали назад гребнем.

– Наше официальное название – «Агентство по извлечению душ».

– А клевые ребята зовут нас «Отряд мертвых», – заметила Дейзи-Мэй. – По крайней мере, я зову.

Джо поднял взгляд к небесам.

– Гребаный ад.

– Эту часть ты просек, – сказала Дейзи-Мэй, кивая. – Твоя проблема в том, что нужно просечь остальное, и быстро, потому что часики тикают.

– Девушка хорошо сформулировала, – заметила Герцогиня. – У этого комплекса, у этой команды, к которой мы принадлежим, есть только одна цель: расследовать преступления.

– А разве для этого не предназначены настоящие копы, из плоти и крови?

Герцогиня улыбнулась, будто услышала что-то забавное.

– Это надо спросить у тебя. Ты вроде как был одним из них.

Джо ощетинился.

– И что это должно означать?

– Позволь, я выражусь иначе: какой процент преступлений заканчивается обвинением подозреваемого? Разумеется, если подозреваемого вообще нашли.

– Вы помните насчет потери памяти? – сказал Джо, рассерженный собственным раздраженным тоном: эта женщина таки забралась ему под кожу. – Трудновато вытащить из пустоты числа и проценты.

– Девять, – произнесла Герцогиня. – На Почве обвинением заканчиваются девять процентов преступлений. Статистика, могу добавить, радикально сбита благосостоянием жертв. Нельзя считать нищих и малоимущих забытыми жертвами, поскольку, для начала, о них никто не знает.

Джо с усилием не допустил скептицизм до лица.

– Так что Бог отмечает жертв, которые, как ему известно, остаются неотмщенными, и посылает вам список?

Герцогиня посмотрела на него так, будто он только недавно приучился к горшку.

– Да.

Взгляд Джо вернулся к своему мертвому – на экране – телу.

– Если это правда, тогда почему я здесь? Я был копом: убьешь одного, и вся полиция будет преследовать тебя, пока тот не окажется отмщенным.

– По правде говоря, в этом есть смысл, но каждый перед кем-то отвечает, и я – не исключение, – сказала Герцогиня. – Распоряжение пришло с самого верха: я должна предоставить в твое распоряжение все ресурсы, необходимые, чтобы ты нашел своего убийцу.

– Что во мне такого особенного?

– Хороший вопрос, – прохладно заметила Герцогиня. – Честно сказать, есть немало расследований, которые заслуживают большего внимания со стороны моей команды, начиная со смерти самой Дейзи-Мэй, но приказы есть приказы. Иногда смерть бывает настолько жестокой, настолько несправедливой, что она оставляет духовную рану в обоих мирах – и в мире живых, и в мире мертвых. И тогда закрыть эту рану важнее всего прочего.

– А если я не смогу закрыть эту рану? Если не смогу распутать свое убийство?

Герцогиня разглядывала ноготь.

– Джозеф, думай о Следующем Месте – о рае – как об абсолютном и окончательном повышении по службе. Если ты справишься с расследованием, это докажет, что ты достоин такого повышения. Если же нет… Что ж, боюсь, послежизнь – не тот предел, где можно провалиться вверх. Ты будешь выброшен в Загон к остальным полудушам-зомби.

Джо переступил с ноги на ногу.

– Звучит жестко. И здорово похоже на собеседование на работу, о которой я не просил.

– Ты попросил об этой работе, когда вошел в тот фермерский дом, – ответила Герцогиня, – просто ты этого не знал. Лазарус, это твой шанс застолбить себе место на небесах, просто сделав свое дело. Многим из нас – большинству из нас – не предлагали такую возможность. Не упусти ее.

Глава 6

Чем дольше Джо находился в Загоне, тем сильнее чувствовал, что его первое, инстинктивное, сравнение этого места с лагерем беженцев попало в точку. Полупрозрачные орды экс-человечества в здешних стенах окружала аура отчаяния, будто они поставили крест на послежизни в той же степени, в которой та поставила крест на них. Они бесцельно волочили ноги; их взгляды, лишенные разума, скользили мимо Джо.

А вот Дейзи-Мэй, приходилось признать, была другой – по крайней мере, лишенные обращались с ней по-иному. В то время как он был незримым призраком на празднике, девушка являлась для этих созданий Матерью Терезой; они крутились рядом с ней, словно чайки в солнечный день вокруг туристов.

Джо остался растерянно стоять, пока Дейзи-Мэй ходила вдоль неровного ряда лишенных, раздавая кусочки жвачки.

– У нас есть на это время? – спросил Джо. – Все, что я слышал до сих пор, подсказывает, что нет.

– Чувак, для капельки человеческой доброты всегда найдется время, – ответила Дейзи-Мэй, улыбаясь пожилой полудуше, потом опустила в протянутые руки жвачку. – Если у нас нет на это времени, за каким хером мы вообще сражаемся?

– Я думал, мы сражаемся за то, чтобы отыскать моего убийцу. – Пожилая женщина заметно успокоилась, и Джо нахмурился. – Это та жвачка, которую ты давала мне при первой встрече?

Дейзи-Мэй кивнула.

– С лишенными она работает по-другому. Они успокаиваются, остывают. Учитывая, что скоро случится, это только к лучшему.

– А что скоро случится?

– Лучше один раз увидеть…

Спустя несколько минут Дейзи-Мэй виновато раскрыла перед толпой ладони, показывая, что жвачка закончилась, и обернулась к Джо.

– Герцогиня злится, что я раздаю эту штуку. Говорит, это пустые траты, типа кормить осла икрой. А я говорю: чушь хренова. Говорю, если мы можем утешить людей, блин, в чем тут вред?

Джо взглянул на лишенных, взявших жвачку. Они опускались на землю с блаженным умиротворением на лицах.

– Без обид, но больше похоже, что ты подкармливаешь наркоманов.

Дейзи-Мэй посмотрела вдаль, прищурившись на что-то, не видимое Джо.

– Погляди, что случится в ближайшие десять минут, а потом попробуй сказать это снова. И хватит копаться; нам еще нужно пройтись по магазинам, прежде чем двигать на историческую родину.

* * *

Этот прилавок (а за свое линкольнширское детство Джо повидал их немало) выбивался бы из ряда на любой ярмарке.

В глубине висели ремни (каждый украшен флакончиками с ярко-зеленой жидкостью) и пистолеты разных размеров. На столике устроилась коллекция масок. Джо подобрал одну, приметив резиновый шланг, который шел от маски к кислородному баллону.

«Вроде тех, которые вываливаются в салоне самолета, когда воздух становится разреженным. В этом есть смысл, если тут хоть в чем-то есть смысл: где найдешь воздух разреженней, чем в послежизни?»

– Ты берешь это, или что?

Пожилая женщина за прилавком уставилась на него сквозь бутылочно-синие очки, покрытые коркой грязи и такие разболтанные, что их мог унести даже слабый порыв ветра.

– Беру за что?

Женщина выхватила из-под прилавка дробовик и уверенной рукой нацелилась в Джо.

– Покупай, – зарычала она, – или проваливай!

Дейзи-Мэй в своей беззвучной, внезапной, манере прикрыла грудь Джо рукой.

– Мейбл, не сердись на него. Он только прибыл. Я им занимаюсь.

Пожилая лавочница чуть опустила дробовик, ни на мгновение не отрывая взгляда от Джо.

– От него херово пахнет.

– Это его почвенная жизнь еще не отлипла. Скоро уйдет.

Мейбл фыркнула и убрала ружье под прилавок.

– Надейся. Я останусь при своем.

Джо мило улыбнулся ей.

– А для чего именно мы пришли к этой обаяшке?

– Добираться до Почвы – примерно как до Луны, – ответила Дейзи-Мэй, – только в два раза труднее и в десять раз опаснее.

Мейбл присвистнула.

– Ты собираешься нырять на Почву? С ним?

– Новому парню нужны водные крылышки, – сказала Дейзи-Мэй, подтаскивая Джо поближе. – Словечко с самого верха: нам с Джо нужно разобраться, кто его шлепнул.

Мейбл пренебрежительно поглядела на Джо.

– За такое положена медаль, а не операция Отряда.

– Вы чем-то недовольны? – сказал Джо, шагнув навстречу старухе.

– Мейбл, часики тикают, – встряла Дейзи-Мэй, встав между ними.

– А когда они не тикают? – отозвалась Мейбл, с презрением разглядывая Джо. Затем протянула руку и сдернула с задней стенки рюкзак. – Понадобится пара баллонов, я так понимаю?

– Ага, – ответила Дейзи-Мэй. – Плюс столько жвачки, сколько сможешь выдать.

– Немного, – сказала женщина, подбоченившись. – Опять раздавала ее направо и налево?

Дейзи-Мэй пожала плечами.

– Знаю, ты думаешь, я чокнутая…

Мейбл вытащила из-под стола несколько упаковок.

– Знаю, почему ты так делаешь. Уважаю, почему ты так делаешь. Только тревожусь, что ты не понимаешь, куда заведет тебя доброта в Загоне.

Дейзи-Мэй сунула Джо в руки кислородный баллон, потом рассовала по карманам жвачку.

– В то же место, что и на Почве, когда доходит до расчета. Кроме того, есть правильные поступки и неправильные. Я всегда целюсь в правильные.

Мейбл кивнула, но Джо не мог сообразить, было ли это согласием, смирением или тревогой.

– Нужна еще одна штука, – сказала Дейзи-Мэй. – Ну, две.

Мейбл нахмурилась.

– Ты, девочка, вечно берешь и берешь…

Она присела, порылась в чем-то и достала два пистолета. По крайней мере, эти штуковины больше всего походили на пистолеты; у них были рукоятки и тонкие, похожие на сигарету, стволы. Оружие выглядело одновременно футуристичным и устаревшим. Выставленные наружу шестеренки крутились и пощелкивали, похоже, по собственному разумению; сзади, на месте курка, торчал флакон с зеленой жидкостью.

Дейзи-Мэй взяла пистолеты с благодарным кивком.

– Я буду их беречь. Хотя пара кобур тоже не помешает.

– Забираешь у меня всё, кроме мусора, – проворчала Мейбл. Она пошарила сзади, подцепила два ремня с кобурами и протянула их девушке. – Теперь порядок?

Девушка улыбнулась ей.

– Пара лишних молитв не завалялась?

Мейбл фыркнула и взяла протянутую ей пачку бумажных денег.

– Девочка, если здесь хоть что-то наверняка не работает, так это молитвы. Если ты до сих пор это не выучила, то ты в большой беде… – Она прищелкнула языком, неодобрительно поглядев на Джо. – И еще кое-что.

Старуха взяла с полки за спиной стеклянную банку. Тонкий слой пыли не мог скрыть ее содержимое: примерно с сотню цветных дисков размером не больше шоколадной таблетки. Мейбл засунула руку в банку, достала ярко-оранжевый диск и протянула его Дейзи-Мэй.

– Это вкусняшка? – с любопытством спросила та.

– Это крайняя мера, на случай, если ты попадешь в ловушку на вражеской территории. Если такое случится, прожуй, и все быстро закончится. – Мейбл кивнула на Джо. – Или подбрось в чай этого придурка, когда он тебя подведет. А он тебя точно подведет.

* * *

Было ли это шуткой зрения или разума, но Джо не мог отрицать факт: неважно, как долго или как быстро они шли, но стены Загона не становились ближе. Правда, они должны были приближаться, поскольку чем дольше шли Джо и Дейзи-Мэй, тем сильнее редели орды лишенных и тем меньше становился потрепанный ларек, у которого они недавно стояли.

– Еще раз спросишь, долго ли нам осталось идти, пожалеешь, что не умер.

– Я умер, – заметил Джо.

– Не умер насмерть.

– Ну, нам же наверняка недолго осталось, – сказал Джо, – потому что мои глаза и ноги говорят обратное.

– За ноги говорить не могу, но твои глаза врут, – ответила Дейзи-Мэй. – Мы ближе, чем думаешь. Это иллюзия, не дающая лишенным подобраться слишком близко к стене. Даже если они подойдут на пару футов, им все равно будет казаться пять сотен. Мы почти на месте, и, поверь мне, это отдельная проблема.

Джо оглянулся. Прилавок и женщина теперь были просто пятнышком на горизонте.

– Кстати о проблемах: что с ней не так?

– Мейбл – легенда «Отряда мертвых». Какие бы ни были у нее проблемы, она заслужила их честно и справедливо.

Джо поднял голову к небу и прищурился: небо темнело, будто Бог высыпал туда мешок пыли.

– Рад слышать, что засранцев не лишают членства в Отряде.

– Прояви немного уважения. Мейбл – одна из избранных, способных пробить барьер.

У Джо начало покалывать кожу головы; она чувствовала нечто, чего он не мог.

– Я не знаю, что это значит.

– В то время Мейбл была в «Отряде мертвых». Досье с длинным списком операций на Почве. В ходе своей последней операции она физически вмешалась, чтобы спасти жизнь одного дурилы на Почве. Остановила гребаную пулю. Знаешь, какая это круть?

– Мы такое можем? – спросил Джо, завороженно наблюдая за волосками на руке, которые колебались в ответ на нечто ощущаемое, но невидимое.

– Мало кто может, но никому из нас не следует, – ответила Дейзи-Мэй, ускоряя шаг и опасливо поглядывая на небо. – Ломать барьер между живым и мертвым – самое запретное нарушение правил послежизни.

Джо потер челюсть – зубы начали гудеть.

– И что случится, если мы это сделаем?

Послышался гортанный рев труб, от гула завибрировала почва. Жужжание лишенных моментально стихло, их накрыло предвкушающее молчание; взгляды рыскали в поисках чего-то невидимого.

Джо почувствовал на своем запястье пальцы Дейзи-Мэй.

– Видишь ту красную отметку на стене? – спросила она.

Джо проследил взглядом за ее пальцем.

– Ага.

– Когда я скажу, беги к ней и ни за что не останавливайся. Ясно?

– Это был вопрос с подвохом?

– Ты понял?

Джо кивнул.

– Понял.

Трубы смолкли. На западе вспыхнул свет, кто-то в толпе застонал.

– Бежим, – прошептала Дейзи-Мэй, и Джо побежал, держась вровень с девушкой, которая мчалась к стене. Лишенные не обращали на них внимания, таращась на серебристую трещину в небе, которая быстро превращалась в разрыв, будто кто-то распарывал небо ножом. Толпа взревела – мотыльки, рвущиеся к свету, который теперь растянулся от неба до пепельно-пыльной земли.

Дейзи-Мэй отклонилась с курса вправо; Джо следовал за ней, пригибаясь, как она, лавируя, как она. Девушка была готова к столкновению и, казалось, способна предсказать, где толпа нахлынет, а где подастся. Стена становилась разом ближе и дальше.

– Быстрее! – крикнула Дейзи-Мэй, ее привычная расхлябанная дерзость сменилась отчаянными нотками. – У нас мало времени!

Потом переменился воздух. В нем потрескивало электричество – химическая реакция, которая только вынудила толпу впасть в большее безумие. Дейзи-Мэй оступилась, упала на ровную пыльную поверхность, бывшую не песком, но и не землей, и Джо замедлил бег ровно настолько, чтобы вздернуть ее на ноги; перехваченное дыхание пыталось вернуть воздух в его легкие.

Он рискнул оглянуться и увидел, как мужчины, женщины и дети, волна за волной, карабкаются к серебристой прорехе в небе, падают и тут же сменяются другими; толпа дерется, рушится, хватается, только бы подобраться к свету и коснуться его.

– Двигай, – бросила Дейзи-Мэй, снова рванувшись к стене. – Она скоро закроется.

– Что это? – отозвался Джо; его ноги толкали землю, легкие пылали.

– Ты когда-нибудь… играл в лотерею… когда был на Почве? – выдохнула Дейзи-Мэй, мчась полным ходом.

– Нет… спускать деньги можно… поинтереснее.

– У этих… бедолаг нет… других способов. Раз в день… щель открывается… это единственный шанс… у них… попасть в Следующее Место.

Джо сбавил темп – его грудь горела – и обернулся. Девушка не старше Дейзи-Мэй проскользнула между двумя плечистыми мужчинами и отчаянно прыгнула к свету. В последнее мгновение кто-то врезался в нее, оттолкнул; мальчишка, от силы восьми лет, опередил всех, вскарабкался на плечи женщины средних лет и прыгнул к разрыву в небе.

Разрыв забрал его.

Свет моргнул и исчез, стремительно вернув площадь в тот сумеречный полумрак, которым она страдала прежде.

Джо и Дейзи-Мэй врезались в стену. Из толпы донесся мучительный крик, за которым тут же последовали вопли ярости. Толпа начала оборачиваться против себя. Ребенок дрался со взрослым, взрослый – со стариком; все были заражены какой-то изношенной, безнадежной жестокостью.

Дейзи-Мэй торопливо провела пальцами по безжалостной бетонной шкуре южной стены, сдвинулась вправо, шаг за шагом; на лице – напряжение и паника.

– Видишь, зачем я хотела утихомирить их жвачкой? Когда они такие, их ничем не успокоишь, и уговаривать без толку.

Джо обмяк у стены, качая головой при виде этого апокалипсиса.

– Куда делся тот мальчишка?

– На этот счет есть много теорий, – ответила Дейзи-Мэй, простучав дорожку по бетону и кивнув себе.

– А твоя какая?

– Чувак, мне похрен, – сказала Дейзи-Мэй, оглянулась на бушующую толпу, потом помогла Джо подняться на ноги. – Я знаю только одно: это единственное время, когда мы можем безопасно пересечь территорию. Лишенные так увлеченно рвут друг друга на части, что им некогда нас замечать. Брось мне тот рюкзак.

Джо сделал, как было сказано. Его наставница быстро достала ржавый колышек, отмерила три шага от стены, потом нагнулась и воткнула все еще острый кончик в безжизненную пыльную поверхность.

– А если б они нас заметили?

Вместо ответа Дейзи-Мэй вытащила из рюкзака толстую оранжевую веревку. Один глаз зажмурен, кончик языка сосредоточенно высунут, по лбу течет пот. Девушка осторожно продела веревку в ушко колышка и бросила его Джо.

– Мы будем заниматься альпинизмом?

– Вроде того, – рассеянно отозвалась Дейзи-Мэй, взглянув мимо него на бушующую толпу. – Намотай эту хрень потуже, типа твоя послежизнь от нее зависит. Там, куда мы собираемся, так и будет.

Джо послушался, Дейзи-Мэй взяла веревку, пропустила ее под ремнем с кобурой, потом обернула другой конец вокруг талии Джо и как следует привязала. Затем указала на два баллона с кислородом рядом с рюкзаком.

– Эти штуки понадобятся нам для Жижи.

– Скоро я начну ненавидеть себя за расспросы, – сказал Джо, беря баллон за плечевые лямки и протягивая девушке, – но что такое Жижа?

Дейзи-Мэй закинула баллон за спину, потом надвинула на лицо маску, свисавшую с баллона, и жестом приказала Джо сделать то же самое.

– Могу попробовать объяснить, – приглушенно ответила она, – но у меня не хватит словаря, у тебя – воображения, а у нас обоих – времени.

Она нахмурилась при виде кучки лишенных в считаных футах от себя. В центре стояла беловолосая девушка, которую они уже увидели раньше и которую Дейзи-Мэй окрестила Джун. Она не обращала внимания на бойню и смотрела прямо на них.

– Опять эта девчонка, – глухо заметил Джо.

– Опять эта девчонка, – согласилась Дейзи-Мэй.

Она замерла, будто взвешивая, сказать ли что-то еще, неосознанно опустила руку на кобуру с пистолетом, но потом передумала.

– Там, куда мы собираемся, помни только одно: всегда смотри вперед, никогда не оглядывайся и делай шаг за шагом, все время. Сосредоточься на этом – и все будет в порядке. И еще: мы не на платформе девять и три четверти; ничего не трогай, потому что, поверь мне, оно потрогает тебя в ответ.

С этими словами она шагнула в стену и исчезла.

Глава 7

Джо не знал, как еще это объяснить: вот Дейзи-Мэй здесь, а вот ее нет. Пока он думал, когда же невозможное отжило свой век, веревка туго натянулась, рванув его к отвесному бетону стены. Коснувшись его, Джо услышал рык потрясенного зверя, попавшего в ловушку (или зверя, который пытается вырваться из нее), и, борясь с веревкой, обернулся. Беловолосая девушка – по-видимому, самозваный вождь лишенных – указывала на него. Она испустила боевой клич, прочие полудуши рядом закричали в ответ.

Потом Джо дернуло назад, и стена проглотила его, одарив тем же ощущением сдвига, который он пережил на ферме. Лишенные ковыляли к нему – и это было последним, что он увидел, прежде чем его утащило на другую сторону. Джо так и не смог понять, что было во взглядах лишенных: ненависть, страх, отчаяние или комбинация всего этого.

* * *

Спустя секунды – или то, что сходило за секунды в живом кошмаре, в котором он оказался, – Джо увидел, почему Дейзи-Мэй окрестила это место Жижей.

Казалось, его засунули в живую, пульсирующую мембрану; розовый водоворот сгущенного желе выжимал из него воздух, как медвежьи объятия. Нырять – так это назвала старая карга в лавочке, и Джо осознал ее правоту; это все равно что погружаться в какую-то древнюю впадину на дне глубокого моря.

Дейзи-Мэй не оборачивалась, когда Джо тянуло в Жижу. На самом деле он едва ее видел; натянутая струной веревка, тащившая вперед, была единственным реальным признаком того, что девушка вообще двигается. Она сказала ему не оглядываться, но ничего не говорила насчет смотреть по сторонам; он смотрел, и это только усиливало впечатление падения в живой организм. Возможно, в мозг, поскольку, когда Джо вгляделся, он различил тонкие, неясные изображения, будто отпечатки, вырезанные на ушибе. Зачарованный, он потянулся к сцене спорящей пары, но отдернул руку, вспомнив совет Дейзи-Мэй смотреть, но не трогать. С трудом отведя взгляд от наслаивающихся картин, посмотрел вперед – и тут понял, что Дейзи-Мэй исчезла из виду.

Затем его дернуло не вперед, к ней, а назад, потащило в замедленном воспроизведении, как при травме шеи в перегрузочной камере. Медленно, очень медленно Джо опустился на поверхность; веревка вокруг талии снова туго натянулась, утаскивая его от девушки, которую он больше не видел; спину вдавило в пол, который выглядел бисквитным, но ощущался бетонным.

Джо закричал от боли, беззвучно, сдавленно. Затем неуклюже поднялся. Это место давило на него вместе с паникой первого, абсолютного одиночества. Веревка снова туго натянулась, кружа его в замедленном танце, и он наконец увидел, что его тянет.

Навстречу ему, по веревке, которую Дейзи-Мэй прикрепила к поверхности Загона, лез лишенный, хватая веревку горсть за горстью, подбираясь все ближе.

Борясь с давлением Жижи, не замечая ее могильной тишины, Джо отчаянно смотрел по сторонам, поскольку сейчас существовало только «отчаянно» и «по сторонам»; ощущение «вперед» и «назад» пропало в этом месте невообразимой странности. Что сделает ему лишенный, если Джо не сможет отыскать путь наружу? И где это, наружу?

Д

Ж

О

Голос донесся из полусна – плохая связь, обернутая в эхо. Джо лихорадочно огляделся, пытаясь найти источник голоса. Все поверхности были покрыты изображениями из чуждых ему времен и мест. Веревка вновь дернулась – на этот раз не со стороны лишенного, а с другого конца. Джо схватил ее, вскрикнув от боли, когда веревка резанула ладони.

Дейзи-Мэй соткалась на стене перед ним – оживленная наскальная живопись с торчащим из нее куском веревки – и потянула его бог знает куда.

«Там все равно лучше, чем здесь, – подумал Джо. – Даже если это ад, там лучше, чем здесь».

П

Р

Ы

Г

А

Й – приказала акварельная Дейзи-Мэй, и Джо прыгнул, лишенный достоинства; неуклюжий прыжок слепой веры. Руки девушки обхватили его запястье, потащили в рисунок.

Затем, едва он успел подумать, что справится, лодыжку стиснули сталь и кость. Джо посмотрел вниз на рентгеновский снимок души, на существо, которое, похоже, собиралось навечно удержать его в этом мембранном чистилище. Он обернулся к изображению Дейзи-Мэй и увидел на ее лице страх. Рука существа подбиралась к кислородному баллону на спине Джо, стараясь воспользоваться им как лестничной перекладиной. Кожаные ремни протестующе впивались в спину. Джо попытался пинком сбросить душу, но лямки только дернулись сильнее; существо стонало в этом замедленном противоборстве.

Дейзи-Мэй закричала с расстояния в целую жизнь.

Т

В

О

Я

М

А

С

К

А

Джо потянулся к лицу, пальцы нащупали кожу вместо резины.

На секунду он подумал, что с ним все будет нормально, что дыхательный аппарат – всего лишь реквизит, которым «Отряд мертвых» облегчал для Джо безумие ситуации. Потом почувствовал стесненность в легких, будто в его душу воткнули велосипедный насос, накачивая ее с каждым толчком, и проникся мыслью, что он настолько далек от «нормально», насколько возможно. Костяные пальцы впились в его череп, и Джо осознал, что у него не хватит энергии сбросить это существо.

«Будет ли это похоже на первый раз, когда я умер? – подумал он. – Будет ли так же больно? Сколько раз мне придется умирать?»

Все почернело.

Потом показалось, будто он пробился наружу из-подо льда. В легкие пробился воздух, следом вернулось зрение.

Маска вернулась на лицо.

Воротник сжимали пальцы.

Дейзи-Мэй – по крайней мере, ее верхняя половина – была в Жиже; просунулась мимо него, в руке пистолет, на лице решимость. Оружие дернулось, тонкая неоновая нить медленно вырвалась из ствола. Джо завороженно, невзирая на головокружительный ужас происходящего, следил, как нить изогнулась к лишенному, до которого сейчас оставались дюймы. Пуля была видимая, но полупрозрачная. Она встретилась с головой существа и взорвалась; из нее вывернулись усики, присосались к лишенному, как паразиты, забираясь в него и оплетая.

«Органика» было словом, от которого Джо не мог избавиться. Мальчишек на ферме рвали порох и огонь. В огнестрельной ране не было достоинства, не было красоты, только жестокость молота. Здесь было иначе. Это выглядело как возрождение.

Джо почувствовал, как его дернули вперед. В уши начал рваться звук. Последний взгляд на существо открыл лишь парящую, растворяющуюся гроздь зеленых нейронов, которые уже коричневели и рассыпались.

Глава 8

Выход из Жижи напоминал прыжок в бассейн. Или из бассейна – Джо не мог решить, что именно. Он остался на корточках. Все вокруг заполонила какофония звука и цвета; руки зажимали уши, пытаясь заглушить мир, в который Джо только что выпал, пока он не освоится, поскольку после утробной тишины Жижи он тонул в этой буре ощущений.

Потом, спустя несколько секунд, до него дошло, что вокруг полная тишина, не считая звука металла, бьющего в металл. Он медленно открыл глаза, дал водянистому сумраку вползти в них, стараясь разобраться, где же он находится.

– Это кладбище, – наконец произнес Джо.

Дейзи-Мэй – в нескольких футах от него, – промолчав, продолжила забивать металлический колышек в траву. Веревка, которой они оба были связаны, натянулась и больше их не сковывала. Девушка последний раз тюкнула по колышку, потом дернула веревку, похоже, удовлетворившись тем, как она натянута.

Джо заметил, что плечи девушки, тоненькие, покатые, не успевшие распрямиться, яростно вздрагивают. Он подошел к ней; она извернулась, не показывая ему своего лица.

– Спасибо, – сказал Джо. Неадекватное начало, но лучшее из тех, что у него имелось.

Дейзи-Мэй застыла, и Джо услышал, как она сделала глубокий вдох. Затем поднялась на ноги, обернулась к нему; глаза красные и заплаканные.

– Я не хотела этого делать.

– Не похоже, чтобы ему было больно, – солгал Джо. На самом деле похоже было именно на это.

Дейзи-Мэй стащила свой кислородный баллон, бросила его рядом с колышком, вбитым в землю, потом пригладила рукой розовую копну своих волос.

– Из того, что мы сделали, нет возврата. Тот парень не мертв, как ты или я, – он мертв намертво. Растворилась каждая клеточка того, кем он был.

– Если подумать, как этим существам приходится жить, может, оно и к лучшему, – сказал Джо, кладя руку на ее плечо. – Может, это освобождение.

Дейзи-Мэй стряхнула его руку.

– Легко сказать, когда тебя не «освободили». – Она начала беспокойно расхаживать по травяному пятачку, взад и вперед, взад и вперед, взад и вперед. – Знаешь, в чем единственная разница между мной и мужиком, которого я убила? Гребаный незримый Бог решил, что я достойна второго шанса, а он – нет. Расследуй достаточно преступлений – включая собственное убийство, – и можешь отправляться в рай. А что получил он? Забвение. Как по-твоему, это честно? Это звучит честно?

Они стояли молча, Дейзи-Мэй терла глаза, будто злилась, что они ее подвели, Джо засунул руки в карманы, не уверенный, что он сделал не так, но все равно чувствуя себя виноватым.

Пряча взгляд в окрестностях, Джо осознал, что кладбище чем-то ему знакомо. Темные как сажа облака обходят небо, трава подстрижена коротко, как голова новобранца; опрятность – вот слово для всего этого места. Ни осыпавшихся надгробий, ни ощущения неуклонного увядания; кладбище было безукоризненным полем, будто приготовленным к финальному матчу, и это необъяснимым образом начало беспокоить Джо.

– Твоя фамилия Лазарус, верно?

Джо отложил мысль в сторону.

– Последний раз, когда я проверял, было так.

Дейзи-Мэй присела у мраморного надгробия, ведя пальцами по выбитому на нем имени.

– Грейс Лазарус имеет к тебе отношение?

«Имеет ли?»

Несколько секунд Джо думал; потом пришло воспоминание, короткое и острое, как клинок между ребер.

– Она была моей мамой. И до сих пор есть, я думаю. – Он присел на корточки рядом с Дейзи-Мэй и уставился на вырезанные буквы имени. – Она умерла, когда я был молодым. Не могу вспомнить, сколько мне было. Да и не хочу, наверное.

Дейзи-Мэй кивнула, будто в этих словах был смысл.

– А тогда… Я просто выполняла приказ Герцогини. «Всякий лишенный, который вступит в Жижу, должен быть уничтожен. Действует как средство устрашения и помогает прореживать стадо». Ее слова, не мои.

– Тебе не нужно убеждать меня, – сказал Джо, – и себя тоже.

Дейзи-Мэй кивнула, тихая, как кладбище.

Джо еще раз огляделся, нахмурился.

– Почему мы начинаем отсюда?

– Это исходная точка, – ответила Дейзи-Мэй, вытирая нос тыльной стороной руки. – Куда бы мы ни двинулись, вернемся сюда; это единственная возможность добраться до Загона.

Джо с сомнением посмотрел на вбитый в землю колышек; он был до нелепого хрупким, если сравнить его с обширным газоном, куда его вбили, и крошечным, как зубочистка, если задуматься о Жиже.

– А зачем это нам?

– Зачем нам что?

– Возвращаться в Загон, – ответил Джо. – На мой взгляд, это место – не сильно улучшенная версия ада. Почему бы нам не остаться здесь? Свежий воздух, солнечный свет, и легион зомби не пытается тебя сожрать…

– Ты серьезно?

– Там или здесь, в чем разница? Мы мертвы, куда бы ни отправились, а это место хотя бы не выглядит как апокалипсис с распродажи.

Дейзи-Мэй уселась на надгробие, потеребила испещренное шрамами запястье и свирепо воззрилась на Джо.

– Это место – яд для нас. Все равно что оставить сырое мясо на солнце. Здесь каждая минута сгнаивает в нас то, кем мы были и кто мы еще есть.

– Как?

– Он спрашивает как… Еще спроси почему – смысла будет столько же. Так все устроено, Джоуи.

– Джо.

– Неважно. Если я возьмусь гадать, то скажу: это потому, что нам здесь не место. Мы здесь против природы, но иногда это необходимо, и потому нам нужно найти твоего убийцу быстро. Если задержишься тут дольше положенного, станешь тем, кого ты зовешь призраком. Думаешь, твоя теперешняя амнезия – плохая штука? Попробуй остаться здесь совсем, и все твои воспоминания выжжет Почвой. Будешь обреченно бродить по земле, не зная, кто ты есть или кем был. Это не Загон, но, блин, для меня это вроде ада. – Она вытащила пачку жвачки и бросила Джо. – Эта хрень помогает. Держит амнезию на привязи – по крайней мере, пока не перестанет действовать.

Джо посмотрел на пачку.

– Та же штука, которую ты давала мне раньше?

Девушка кивнула.

– Она поможет помнить, кто ты такой и что тебе нужно делать. Ну, пока не перестанет помогать.

Сзади закашлялась машина, извергла выхлоп. Джо и Дейзи-Мэй обернулись и увидели группу скорбящих, входящую на кладбищенскую дорожку: склоненные головы, приглушенные голоса. За ними, в нескольких футах от церковных ворот, порыкивал мотором черный катафалк. Из него вылезли два накрахмаленных похоронщика; один поправлял шляпу, второй поглядывал на небо, будто проверяя, осмеливается ли светить солнце.

Последним выбрался священник – пальцы сцеплены, глаза моргают на свету.

– Пожалуйста, скажи мне, – произнес Джо, – что это не мои похороны.

Глава 9

– Гроб из красного дерева, – заметила Дейзи-Мэй, уважительно присвистнув. – Твой старик стильно тебя отправляет.

Они наблюдали за похоронами с нескольких футов. Гроб несли четверо; самый старший, правый передний, слегка клонился под тяжестью.

– Дичь какая-то, но меня прямо подмывает сдернуть крышку, – сказал Джо, пристраиваясь следом.

– Гребано большой запретный запрет, – отозвалась Дейзи-Мэй. – «Мы не можем физически взаимодействовать с миром живых». Думала, я четко донесла правило.

– А что, если мы его нарушим?

– Нам будет плохо.

– Я мертв, куда уж хуже…

– Надеюсь, тебе не придется это узнать, – сказала Дейзи-Мэй и с любопытством посмотрела на Джо. – По тому, как ты таращишься на викария, догадываюсь, что у вас были какие-то разборки.

– Не такая уж и догадка.

Однако она была права. Что же такое связано с этим священником, отчего грудь стискивает злость, и с каждой минутой все сильнее?

– Мой папа, – произнес Джо, удивление едва не пробилось в голос. – Это мой папа.

Он чувствовал ожог упущенных ими лет, хотя, судя по виду, не так сильно, как его отец; казалось, разочарования иссушили шею мужчины, и даже воротничок не мог это спрятать. Время задвинуло волосы на голове и выпятило глаза, священническое облачение болталось на каркасе из пергамента и костей. Плохо выкрашенные черные волосы предательски торчали всюду, кроме лысой макушки с кучкой старческих пятен. Не столько мужчина, сколько гриф в облачении.

«Я выгляжу лучше, – подумал Джо, – и я мертв».

Дейзи-Мэй проследила за взглядом Джо, и на лице ее появилась ухмылка.

– Дай-ка догадаюсь: суровое религиозное воспитание, ты восстал, и вы так и не заключили мир…

– Воровство, – неуверенно произнес Джо. – По-моему, он обвинил меня в воровстве.

Девушка с любопытством посмотрела на него.

– Ты это помнишь?

Джо остановился.

– Да. А что?

– Как и говорила Герцогиня, воспоминания будут возвращаться кусками и ошметками. Иногда случайными, иногда нет. Здесь, в знакомых местах, они будут приходить быстро и помногу, а потом так же быстро исчезать.

Они ускорили шаг, процессия незаметно ушла вперед.

– А ты – да?

– Что да? – спросил Джо.

– Украл?

Джо уставился на нее.

– Нет. Я занимался ловлей воров, помнишь?

– И как?

– И да, ловил их. Отец был несправедлив, он всегда был несправедлив ко мне. Но это обвинение вызвало у меня желание уйти оттуда и выяснить, кто это сделал, вдохновило поступить на службу в полицию. По правде, мне следовало поблагодарить отца.

– Может, ты так и сделал, – сказала Дейзи-Мэй. – А ты выяснил, кто спер деньги?

– Я не помню.

Она вскинула взгляд к небу.

– Это потому, что здешний воздух сгнаивает те маленькие серые клеточки. Если ты хоть что-то будешь помнить, Джоуи, помни одно: есть амнезия, которая сейчас у нас с тобой, и есть то, что сделает с тобой этот воздух, если дашь ему шанс. Ты станешь выжженным зомби, гребаной кожурой души, и возврата оттуда не будет.

Она двинулась дальше.

– Пора идти. Думаю, я донесла до тебя мысль насчет «ты всерьез мертв».

– Еще пара минут, – сказал Джо, когда гроб опустили перед входом в церковь.

– Что ж, это твои похороны, – ответила Дейзи-Мэй, смиренно пожимая плечами.

* * *

Марк Твен был придурком. Джо давно это подозревал.

Когда он рос, мать часто читала ему истории об одном из самых знаменитых созданий Марка, Томе Сойере. Том всегда казался Джо немного хитрожопым – и тем не менее было трудно устоять против обаяния жулика и импровизатора. Особое впечатление на мальчика произвела история о гибели Сойера в реке. Или о предполагаемой гибели, поскольку одежда Тома была найдена на берегу; на самом деле он сбежал со своим приятелем Гекльберри Финном, чтобы жить пиратской жизнью. Когда Том осознал, какую суматоху вызвала его предполагаемая смерть, ему пришла в голову грандиозная идея пробраться на собственные похороны, дождаться конца церемонии и потрясти всех своим появлением.

Эта идея навсегда привязалась к Джо – услышать надгробные речи и увидеть, что ты значил для людей; если юность проходит впустую для юных, похороны определенно проходят впустую для мертвых. Сейчас, когда он был здесь, в холодной, на четверть заполненной церкви, Джо видел, насколько он сам – и Марк Твен – ошибался.

И это все, чего он стоил?

Он посвятил жизнь борьбе с преступлениями и исправлением несправедливости – и награда за это, похоже, состоит лишь из горстки стариков, которые могли бы забронировать собственные похороны на следующий день. Где его друзья? Где свидетельство, что его жизнь хоть как-то изменила мир?

– Сборище могло быть и получше.

Услышав Дейзи-Мэй, которая уселась рядом с ним на скамью, Джо ощетинился.

– Да ладно, сегодня вторник. Рабочий день, так просто не отпросишься.

– Ну да, наверное, так и есть.

Джо нахмурился, когда к кафедре направился какой-то священник, не его отец. Он поднялся со скамьи и поманил Дейзи-Мэй следом.

Идя в глубь церкви (и отключившись от нескончаемого зудения священника), Джо разглядывал своего отца. Преподобный Лазарус, сгорбившись на скамье, дергал воротничок и выглядел так, будто хочет оказаться где угодно, только не в доме Господа.

«Что с ним случилось? – думал Джо. – Он так тянет за воротничок, словно это какая-то епитимия. И не произнести надгробное слово на похоронах собственного сына?.. Хотелось бы думать, что это от горя, – но он не выглядит горюющим. Он выглядит заскучавшим. Ему скучно и неуютно».

Преподобный играл с шикарным рубиновым перстнем, который болтался на его костлявом, скрюченном пальце.

За спиной Джо присвистнула Дейзи-Мэй.

– Я не эксперт по церквям, но эта, блин, выглядит просто понтово.

Джо оторвал внимание от нервничающего отца и проследил за взглядом девушки. Удивительно, насколько она оказалась права.

Когда он рос, эта куча камней была для него практически вторым домом, причем здорово запущенным. Крыша протекала, обогреватели бессмысленно лязгали, и все здание производило впечатление, будто дьяволу достаточно подуть, и оно обвалится. «В религии денег нет, – всегда приговаривал его отец. – Люди желают спасения, но редко готовы за него платить».

Правда, сейчас они заплатили. Кто-то точно заплатил: новенькие скамьи, перестроенный вход со стеклянным потолком, абсолютно излишний здесь видеоэкран с чистейшим звуком. Возможно, состоятельный прихожанин, оставивший щедрый выкуп церкви?

А еще перстень на отцовском пальце. Пусть воспоминания и были схематичными, но Джо хорошо помнил и относительную бедность его семьи, пока он рос, и презрительное отношение отца к выставленному напоказ богатству. Что изменилось?

Джо глубоко вдохнул, забыв о перестройке церкви и новообретенной любви отца к побрякушкам, когда по проходу к кафедре двинулись женщина и мужчина.

– Кто они? – спросила Дейзи-Мэй.

Имена сошлись с лицами и переплелись с воспоминаниями.

– Моя жена, Клэр. И мой напарник по службе.

Как же его звали?

Дейзи-Мэй ткнула ему локтем под ребра.

– Это я твой напарник по службе.

– Мой настоящий полицейский напарник, а не эта призрачно-наемная хрень. – Джо триумфально щелкнул пальцами. – Пит. Его зовут Пит.

Он следил, как Пит поднялся на возвышение, Клэр опиралась на его руку. «Они пришли, – подумал Джо. – Пусть больше никого нет, но по крайней мере Пит и Клэр пришли».

Он улыбнулся своему напарнику и другу, чье тело игрока в регби сковывал лучший воскресный костюм, а рука дергала галстук, затянутый на шее. «Вечно выглядит как солдат, который провел ночь в камере, – с нежностью подумал Джо. – С таким лицом Пит мог играть рядом со мной только плохого копа. Вот почему мы так хорошо работали вместе».

И Клэр. Одного взгляда на нее было достаточно, чтобы ему хотелось стать лучше, и так было всегда. В ней было тепло, доброта, проникавшая даже в мрачность нынешних обстоятельств.

Дейзи-Мэй снова ткнула его локтем.

– Охеренная красотка. Что она рядом с тобой делала?

– Поверь, она задавалась этим вопросом очень много раз.

– Немного необычно, что мы здесь вдвоем, – начал Пит с полуулыбкой, обращенной к собравшимся, потом кивнул Клэр. – Но еще необычнее, что нас только двое, а не трое, потому что нас всегда было трое, с самого первого дня начальной школы. Джо, я и Клэр. Вроде как нам больше никто был не нужен.

Джо почувствовал, как кровь вскипела в венах от осознания, что он на самом деле мертв, что выступления Тома Сойера не будет. Забавно, какими выражениями пользуются, когда говорят о мертвых. «Они смотрят на тебя сверху, наблюдают за тобой», – вот генеральная линия, и Джо полагал, что это достаточно верно. А вот тон этих выражений – сплошная ошибка. Здесь нет легкомыслия, нет блаженной нежности; есть только злость и сожаление. Он никогда больше не коснется лица жены, никогда больше не пойдет в паб с другом. У него никогда больше не будет возможности исправить отношения с отцом.

Дейзи-Мэй сжала его предплечье.

– Ну как, достаточно насмотрелся, чтобы уверовать?

– Достаточно, чтобы я поверил, что больше никогда и ни во что не буду верить, – ответил Джо.

* * *

Горстка скорбящих стояла снаружи и смотрела, как гроб поднимают над свежевырытой могилой.

– Мы до сих пор здесь, – сказала Дейзи-Мэй, переминаясь с ноги на ногу. – Сколько еще убеждений тебе требуется?

– Ни одного, – ответил Джо, глядя, как Пит и Клэр отошли от основной группы людей. – Здесь есть что-то еще. Пойдем.

Дейзи-Мэй пристроилась рядом, когда Джо двинулся следом за парой.

– «Его разум – стальной капкан», – говорили они. «Этот коп знает, как разгрести любое дерьмо», – говорили они.

Джо испепелил ее взглядом.

– Тихо, я пытаюсь слушать.

– Не могу поверить, – произнесла Клэр, глядя на гроб. – Его действительно больше нет.

– Я ему почти завидую, – сказал Пит; его костюм не сидел, а скорее торчал на нем. – В смысле, мир – редкое дерьмо.

Клэр вытащила сигарету и попыталась прикурить; серебряная гравированная зажигалка в левой руке дрожала вместе с пламенем.

«Я купил ей эту зажигалку, – подумал Джо. – Подарок в честь ее решения бросить курить. Она смеялась. Я всегда любил это в Клэр, одно из многих: она смеялась, когда не следовало и большинство людей не стало бы».

Пит поддержал зажигалку; его рука оставалась там дольше, чем нужно. Джо обнаружил, что сжал кулаки, хотя не просил их об этом.

– Найдется одна для меня?

Его отец улыбнулся паре. Клэр попыталась улыбнуться в ответ, протягивая ему пачку.

Священник вытащил сигарету и прикурил от предложенного огня.

– Билл, вы же вроде не курите, – сказал Пит.

– Теперь снова курю. Мой сын всегда обладал даром пробуждать во мне худшие привычки. – Он глубоко затянулся, закрыв глаза, будто отыскал свое истинное призвание. – Есть новости?

– Это открытое расследование, и я не имею права его обсуждать, сэр, но когда мы поймаем проклятого мерзавца, я позабочусь, чтобы вы первым об этом узнали. – Пит поднял руки. – Простите за богохульство.

Билл улыбнулся, будто до него дошла шутка.

– Мой сын лежит мертвый в земле. Трудно придумать большее богохульство, можешь так и передать Богу. – Он посмотрел на сигарету, словно увидел ее впервые, бросил на землю и затоптал. – Увижу вас обоих на поминках?

– Конечно, – ответила Клэр, целуя его в щеку. – Хорошо, что вы решили устроить их вечером, а не сразу после похорон. Все успеют немного перевести дух.

– И Джо всегда обожал вечеринки, – заметил Пит, пожимая преподобному руку. – Этот парень родился ночной совой. Мы проводим его стильно.

Группа распалась. Рука Пита касалась спины Клэр, когда он уводил ее прочь.

Джо почувствовал, как ему сжали руку.

– Нам стоит проследить за этим мужиком, – сказала Дейзи-Мэй. – Тут вечно так: один напарник переходит дорогу другому. Я бы сказала, он наш главный подозреваемый.

– Давай пока не затягивать на нем веревку, – ответил Джо. – Полицейская работа заключается в сборе улик и доказательств, а не в цитировании штампов из старых детективов. Кроме того, я скорее поверю, что меня убил отец, чем Пит.

Дейзи-Мэй кивнула.

– Ладно, что дальше?

– Я хочу вернуться на место преступления, – сказал Джо. – Сначала попробуем проработать это дело назад, а уже потом вперед. – Он выжидающе посмотрел на девушку. – Как мы туда попадем? Какие-нибудь штучки с телепортацией?

Дейзи-Мэй сухо взглянула на него.

– Ага, чувак. Эти штучки называются ходьба.

Глава 10

Джо и Дейзи-Мэй стояли там, где они впервые встретились, фермерский дом ничуть не изменился, если не считать заколоченной передней двери и развешанных полицейских лент.

– Сколько прошло с тех пор, как мы здесь были?

– Две недели по почвенному времени, – ответила Дейзи-Мэй. – Минуты в Загоне равны дням на Почве. Один из множества гребаных аспектов после жизни.

Джо наблюдал, как порыв ветра играет с желтой лентой.

– Ладно, можем мы как-нибудь развернуть время? Скажем, оказаться здесь за пару минут до моего убийства?

Дейзи-Мэй подняла глаза к пушисто-серым облакам.

– Давай сразу договоримся: на любой концептуальный вопрос, который у тебя есть, ответ один – нет.

– Хорошо. А то путешествия во времени стали бы самой нелепой штукой, которая случилась со мной за последнее время.

Дейзи-Мэй порылась в своем рюкзаке, выудила пачку клейких бумажек и фломастер. Потом покрутила пальцем.

– Развернись.

Джо нахмурился, но сделал, как было сказано. Дейзи-Мэй что-то написала у него на спине, потом оторвала бумажку и гордо прилепила ее Джо на грудь.

– «Я Джо». Типа, похоже, что я забуду?

– Помнишь, я толкала тебе телегу насчет здешнего воздуха, гниющих мозгов и амнезии?

– Я помнил, – отбрил ее Джо, – а потом опять забыл.

– Хохмач-самоучка.

Дейзи-Мэй снова забралась в рюкзак, выудила блокнот и протянула ему. На обложке была эмблема «Драгнет».

Джо расцвел.

– Я смотрел этот сериал с отцом, потому что он смотрел его со своим отцом. Одно из немногих хороших воспоминаний.

– Ага, в этом, типа, смысл, – сказала Дейзи-Мэй. – Пиши в нем заметки, пока мы будем заниматься делом, потому что ты начнешь забывать, если мы застрянем здесь надолго, а эта хрень с «Драгнет» – связь с твоим прошлым.

Джо засунул блокнот и фломастер в карман плаща и ответил тусклой улыбкой.

– Спасибо.

– Это не помолвочное кольцо. – Дейзи-Мэй указала на дом. – Пойдем?

Джо кивнул, и они пересекли пустынную дорогу и нырнули в узкую щель прохода, идущего вдоль дома.

– Джоуи, не хочешь включить меня в свои размышления? – окликнула его Дейзи-Мэй, стараясь держаться с ним вровень. – Вроде так поступают напарники, а?

– Мы не напарники, – ответил Джо, инстинктивно обходя лужи грязной воды, – и меня зовут не Джоуи.

Проход вышел на выжженно-голый задний двор и широкоформатный вид на плоские поля. Упрямые струйки тумана цеплялись к небу и земле, а над всем нависал океан серых облаков. Джо остановился, опустил руки, впитывая картину.

– С этим двором связано что-то важное. Оно привело меня сюда, в самом начале.

Пара шин, забытых и заброшенных.

Сгоревший кузов машины.

Коллекция шприцев, проигнорированных коллегами Джо, которые прочесывали это место.

Задняя стена фермерского дома тоже выдавала немногое. На двери ленты не было – возможно, потому, что не было самой двери; неясно, снесли ли ее люди из ВГР, когда штурмовали дом. На месте двери стояла деревянная плита, прибитая батальоном гвоздей.

Джо обернулся к Дейзи-Мэй.

– Я могу пройти сквозь него?

Она кивнула.

– Одно из немногих преимуществ мертвых.

Джо подошел к двери, немного потянулся, встав на цыпочки, и набрал в грудь воздуха, который ему больше не требовался.

– Ладно.

Он шагнул вперед. Ощущения напомнили тот момент, когда полицейский из ВГР прошел сквозь него, – будто по позвоночнику звенят дождевые капли. «Не так сильно, как в тот раз, – подумал Джо, входя на кухню. – Либо я начинаю привыкать, либо неживые объекты пинаются слабее, чем плоть и кровь».

В комнате стояла практически полная тьма; деревянная стена, обшитая снаружи, не пропускала ни лучика естественного света. Безмолвие дома было тяжелым, словно он знал, что в его стенах свершались жестокость и насилие, и еще не начал исцеление.

«Блин, да соберись же наконец, – подумал Джо. – У домов не бывает ссадин, они не лечатся, и в них не обитают привидения».

Хотя последнее было неверным, поскольку его убили в этом доме, то был первый факт (а факты по-прежнему были его богом, спасательным кругом посреди безумия); и второй факт – он здесь, на месте преступления, пытается разобраться, кто его убил. В результате мы получаем дом с привидениями; пусть имитация, зато качественная.

В комнату прокралась светлая дымка, за ней следовал звук машущих крылышек. Джо, открыв рот, вытаращился на руку Дейзи-Мэй: она держала прозрачную пластиковую коробочку с тремя крылатыми насекомыми, которых, если прижмет, Джо описал бы как навозных жуков. Чем яростней они бросались на стенки своей пластиковой тюрьмы, тем ярче становилось их жутковатое свечение.

Дейзи-Мэй сдвинула крышку, выпуская их, и Джо завороженно наблюдал, как три жука взмыли над его головой, загоняя шипы в очнувшиеся тени, пронзая унылый мрак комнаты своим странным светом.

– Что это за штуки?

– В былые дни – мы говорим о днях фараонов – эти штуки были последним писком моды, – ответила Дейзи-Мэй. – Символизировали перерождение, регенерацию и весь небесный цикл херова обновления. Лично мне просто нравится, что в них не нужно менять батарейки.

Насекомые разделились; одно осталось в кухне, лихорадочно облетая качающийся абажур и выдавая помещению волны света, два других куда-то вылетели.

– Ладно, так что мы ищем?

Джо провел рукой по обеденному столу, неухоженной, качающейся деревянной штуковине, заляпанной разнообразными жидкостями.

– Ну а чему тебя учат в «Отряде мертвых»? Разве ты не должна раскрывать преступления?

– Дурацкий взгляд на вещи, – отозвалась Дейзи-Мэй. – Моя главная задача – оберегать тебя, следить, чтобы ты не слишком облажался, и запоминать улики, которые ты забудешь.

Джо остановился у стены и наклонился поближе к дырке, похожей на след от пули.

– А почему я забуду, а ты нет?

– Ну, ты довольно старый, – сказала Дейзи-Мэй, щелкнув пальцами в сторону летающего жука, потом указав на стену. Джо пораженно смотрел, как жук послушался и метнул покрывало света на рябую стену с дыркой.

Он прищурился на пулевую дыру.

– Так себе ответ.

– Вопрос тоже был так себе. Я тоже забуду, рано или поздно, но я привычней к этому воздуху, чем ты. Правда, по-настоящему к нему привыкнуть нельзя, поэтому нам и нужно работать быстро.

Джо последний раз взглянул на дыру и вышел в прихожую; один из жуков уже полетел вперед, освещая путь. Посреди покрытого грязью пола виднелись два пятна засохшей крови.

– Тут я нашел тех убитых бандитов, – пробормотал Джо, присаживаясь, чтобы осмотреть пятна, потом оглянулся назад, в сторону кухни. – Там нет никаких следов крови; значит, они умерли прямо здесь.

Не вставая с корточек, он сдвинулся вперед и указал на потек засохшей крови у входной двери.

– Один из них слышит стук в переднюю дверь и идет открывать. Он либо параноик, либо просто ушлый парень и соображает, что все может быть не так, как кажется, поэтому берет с собой дружка для прикрытия. Затем, когда дверь открывается, тот, кто стоит на пороге, стреляет и продолжает стрелять, пока не укладывает обоих.

– Тот или та, – вставила Дейзи-Мэй.

Джо кивнул, резко поднялся на ноги и указал на испещренную стену.

– Ничто нельзя отбрасывать, пока не сможешь это подтвердить, верно? Но посмотри, как велась стрельба. Стрелок палил из чего-то большого и тяжелого. Ты когда-нибудь стреляла из дробовика?

Дейзи-Мэй подняла тонкие руки.

– Ими?

– В общем, эти штуковины даже в руках покрепче моих лягаются как лошадь. Здесь была не женщина. Готов поставить на это свою карьеру.

– Старую или новую?

Джо замер, склонив голову, словно у дома была тайна, которую он до смерти хотел рассказать.

– Пошли наверх, – наконец произнес он. – Хочу увидеть, где я умер.

– Само собой.

Пока они поднимались по лестнице – кровавый след заканчивался у ее подножия, – тишину нарушал только шелест скарабеев, роняющих прерывистый свет на их восхождение, а вокруг клубились глубокие тени. Джо скривился, когда они вышли на верхнюю площадку; что-то глубоко внутри его было против.

– Слышал выражение «будто кто-то прошел по твоей могиле»? – сказала Дейзи-Мэй. – Когда ты так близко к месту смерти, это словно кто-то раскапывает ту самую могилу.

Джо согнулся вдвое, когда ощущение усилилось.

– Можешь дать мне что-нибудь от этого?

– Могу посоветовать действовать энергичнее. Находясь здесь, мы нарушаем все писаные правила, и неписаные тоже.

Джо стиснул пальцы, словно пытаясь избавиться от судороги, и выпрямился.

– Тогда давай покончим с этим.

Он отвернулся от комнаты, где нашел свое тело, к коридору. С каждой стороны – по три двери, закрытые и скрывающие свои тайны.

– Не проверишь их? – сказал Джо, указывая на запертые двери. – Я хочу порыться на месте преступления.

Дейзи-Мэй пробормотала что-то про Скалли[5] для бедных, потом направилась к ближайшей двери слева.

* * *

«В этой сцене что-то не так. Что именно?»

Засохшее кровавое пятно, оставленное его телом, найти было нетрудно, но, в отличие от нижней комнаты, эта находка никуда не вела; его застрелили прямо здесь, в этом Джо не сомневался, причем наверняка, чтобы он уже никуда не полз и не бесился перед смертью.

Однако его смущало что-то другое.

Он огляделся, пытаясь разобраться, в чем же дело. Жук летал рядом с куском потолка, который, похоже, выбирал удачное время, чтобы рухнуть; стены забрызгивали тени а-ля Поллок.

Стены.

Джо быстро обошел комнату, ища дырки от пуль, впившихся в стены, как их нижние собратья, – и не нашел ни одной.

Его застрелили не из того оружия, из которого расстреляли членов банды. Надо признать, доказать это без данных криминалистики нелегко, но он доверял своим глазам, даже если больше довериться некому. Комната была чистой. В отличие от бойни, учиненной внизу, его убили аккуратно и профессионально. Значит ли это, что он умер раньше, чем парни внизу, или наоборот? На спуск жали два разных человека или один?

– В других комнатах ничего, – сказала Дейзи-Мэй, появляясь в дверях. – Разве что тебя интересуют бычки и крысиный помет. – Она вздрогнула, посмотрела на комнату, как на подозрительного чужака. – Блин, воняет тут будь здоров… Так и не привыкла к запаху смерти.

Джо нахмурился.

– Ты чувствуешь запах?

– А ты нет?

– Ощущение, будто на меня давят стены, если это сойдет за запах.

Дейзи-Мэй кивнула.

– Это максимум, что народ вроде нас может почувствовать на Почве. Джоуи, тут случилась какая-то поганая хрень.

– Джо, – автоматически поправил он. – Ага, и я – неживое свидетельство этого.

Он подошел к окну. Дерево, которым его забили, было не слишком толстым и пропускало внутрь частичку заката.

– Что-то меня сюда привело. Может, наводка; но было что-то еще, и я не могу вспомнить. Что-то в этой комнате.

Дейзи-Мэй присела на краешек кровати и огляделась.

– Приятель, здесь ничего нет.

– Есть, мы просто не видим, – ответил Джо, чье зрение начинало расплываться.

Дейзи-Мэй встревоженно наблюдала, как он залез в карман и закинул в рот кусок жвачки.

– Знаешь, когда она закончится, новой не будет. Я не давлю, просто говорю: чем быстрее ты их жуешь, тем раньше они перестанут действовать.

«Она права, – подумал Джо, пока его челюсть двигалась, разминая жвачку и возвращая зрение в фокус. – Эта штука – как любой наркотик. Чем больше принимаешь – чем чаще принимаешь, – тем меньше эффективность. У меня возникает сопротивляемость, и дальше станет только хуже, а затем – фатально».

Однако же сейчас его зрение стало чище, а разум торопился следом.

– Знаешь, почему для «графских трасс» выбирают эти фермы?

Дейзи-Мэй помотала головой.

– Ими пользовались контрабандисты. Стоят прямо у побережья, идеальный перевалочный пункт для хрен знает чего. Эта ферма – как и большинство в Линкольншире – была построена в тысяча семисотых годах; тогда здесь хранили всякие товары вроде чая, ткани и вина. Таможенные сборы в те времена были запредельными, так что черный рынок работал на всю мощь. Те же товары, только дешевле. Во Вторую мировую было то же самое. Хитрованы привозили морем всю хрень, которую фиг достанешь, и зашибали бешеные бабки, а товар хранили здесь… – Джо горько рассмеялся и оперся о стену. – Я не могу вспомнить, как меня убили, зато помню мелкие подробности из «Папашиной армии» и гребаного «Полдарка»[6].

– Жизнь – гнусная штука, – отозвалась Дейзи-Мэй, улыбаясь ему. – С какой бы стороны астрального плана ты ни находился.

Джо отлип от стены, чувствуя приливы и отливы энергии, – жвачка сражалась за свое дело.

– Суть в том, что дилеры в большом городе пользуются местами вроде этого, и детьми, в местах вроде этого, по одной и той же причине. Закачали наркоту из-за границы, наводнили сельский рынок, надергали детей из муниципальных районов, глухих деревушек и домов-развалюх. Отчаявшихся и готовых сшибить легких денег.

– И к чему это все ведет? – спросила Дейзи-Мэй, выжидающе глядя на него.

– Все это ведет к тому, что в доме есть тайник, – ответил Джо, – и мы его до сих пор не нашли.

Он сердито оглядел комнату, подначивая ее открыть свои секреты. Помещение было голым и заброшенным; единственным предметом мебели являлась кровать, на которой сидела Дейзи-Мэй. Что-то щелкнуло в его подсознании, какой-то отблеск дежавю…

– Мы можем ее подвинуть? – спросил он, указывая на кровать.

– Ты взял на заметку, что мы мертвы, или нет? – поинтересовалась Дейзи-Мэй.

– Мне нужно посмотреть, что под кроватью, – сказал Джо, глядя на потертые деревянные панели на полу.

– Так пройди насквозь, – ответила Дейзи-Мэй. – Для Шерлока ты что-то туповат.

Он пропустил подколку мимо ушей. Дейзи-Мэй спрыгнула с кровати, и Джо, набрав в грудь воздуха, разбежался и прыгнул в кровать, непроизвольно зажмурившись. Рухнул на пол с другой стороны; мышечная память врала, что ему больно.

Когда Джо открыл глаза, он увидел, что стоит в угольно-черной комнате (слишком маленькой, на его вкус); намека на нависающий потолок было достаточно, чтобы он, вопреки невозможности удариться головой, пригнулся.

– Было эффектно, – заметила Дейзи-Мэй по другую сторону стены. – Держись, помощь уже близко.

Послышался звук молотящих крылышек, свет затопил комнату – и разом превратил ее в уголок ада.

Джо отступил на шаг; разум отказывался принимать то, что видели глаза.

– Гребаный ад, – произнесла сзади Дейзи-Мэй.

Джо вполне мог поверить, что они там.

На полу лежали две девушки, их глаза безжизненно уставились в пустоту.

Однако внимание Джо привлекла та, которая лежала дальше. Ее кожа (или то, что от нее осталось), искореженная и натянутая, плотно прилегала к костям, как и у другой девушки, но Джо оцепенело смотрел не на это. Одежда на восковом трупе: покрытая пятнами белая футболка с «Нирваной», усеянная отметинами, копна розовых волос, не потускневших после смерти…

– Господи Иисусе, – пробормотала Дейзи-Мэй. – Это же я.

Глава 11

Было невозможно определить, сколько пробыли здесь тела, сколько пролежало тело Дейзи-Мэй. Судя по засохшим лужам вытекшей из трупов жидкости, могли пройти месяцы.

– Ты не знала об этом? – спросил Джо; ему было трудно смотреть на девушку.

Дейзи-Мэй покачала головой.

– Как такое возможно?

– Ты знаешь, как ты умер? – спросила Дейзи-Мэй.

– Ты же знаешь, что нет.

– Ну а с чего должна я? – Она присела рядом с собственным разлагающимся трупом, тряся головой. – Не всех отправляют в командировку, как тебя, – последнее задание перед раем. Я не получу пропуск в Следующее Место – не оставлю Отряд, – пока не раскрою собственную смерть; и я помогаю другим в том же самом.

– Это хорошее дело, – сказал Джо, кладя руку ей на плечо.

– Я смотрю на свой труп, – ответила Дейзи-Мэй. – Крысы отъели мне уши. Гребаное хорошее тут и не снилось.

– Но это к чему-то нас приводит, поскольку наши смерти должны быть связаны, – заметил Джо. – Мы выясним, что случилось со мной; выясним и что случилось с тобой.

– Давай узнаем, что случилось со мной, а потом узнаем, что случилось с тобой. Годится?

– Отлично, – сказал Джо. – У тебя не появилось никаких сомнений в твоей Герцогине? Она ведь должна была знать, что твое тело лежит здесь.

– Конечно, она знала, – ответила Дейзи-Мэй. – Нам нужно раскопать это дерьмо самим, окей? Воспоминания должны возвращаться естественным путем, иначе они не воспоминания, а просто выстроенные факты. «Не задавайте наводящих вопросов свидетелям», – разве не так вас учат в полицейской школе?

– Скорее, не избивайте свидетелей, но я понял твою мысль. – Джо нагнулся к оболочке Дейзи-Мэй, поджал губы. – Мне жаль, что тебе пришлось так умереть.

– Хочешь подлизаться – помоги выяснить, кто это сделал, – сказала Дейзи-Мэй. – Оттуда и до твоих убийц недалеко.

Джо попытался мысленно вернуться в прошлое. Наградой ему было черное ничто.

– Нам придется продолжать возвращаться по следу, – сказал он с уверенностью, которой не испытывал. – Это уже привело нас сюда, к первому кусочку пазла. Как ты сюда попала? Можешь вспомнить?

– Думаешь, если б я могла, мне бы требовалась твоя помощь?

– Ладно, что последнее ты помнишь? – сказал Джо.

– Меньше вчерашнего и намного меньше позавчерашнего. Я такая же, как ты: чем дольше я здесь торчу, тем больше воспоминаний уходит. Вот почему мы спешим.

Джо щелкнул пальцами и, подчинив жука, отправил его к телу Дейзи-Мэй, старательно пытаясь сдержать гримасу отвращения. Он не знал, что именно ищет, какой-нибудь – любой – след, улику, намек, сколько угодно малый, который позволит снова встать на след. Насекомое, донельзя возбужденное в рамках своих крошечных размеров, кружилось вокруг разлагающегося тела девушки, придавая ему еще более мерзостный вид.

Джо немного сдвинулся, не отрывая взгляда от трупа.

Потрепанные кеды «Конверс». Ничего.

Лохмотья дешевых джинсов. Ничего.

Впалый торс. Ничего.

Руки. Ничего, кроме остатков кожи и намеков на шрамы.

Левая рука. Ничего, кроме пяти длинных и острых ногтей.

Правая рука. Ничего…

– Погоди-ка, – произнес Джо.

В отличие от ногтей левой руки, на правой от них почти ничего не осталось, будто их долго и старательно стачивали. И засохшая кровь на кончиках тонких пальцев.

«Словно она пыталась что-то скрести, – подумал Джо, – прокапывая ход наружу». Хотя она должна была понимать, что это бесполезно; стена, разделявшая спальню и эту каморку, почти в фут толщиной. Чтобы ее пробить, требуется кирка, а лучше отбойный молоток.

Тогда что?

Он придвинулся к телу, уже не пытаясь скрыть свое отвращение, хотя и понимал, что физически не может коснуться трупа.

– Ни хера ж себе у тебя лицо, – заметила Дейзи-Мэй. – Думаешь, это тебе противно? Тогда подумай, каково мне.

Вот.

На дощатом полу рядом с телом лежит кучка сломанных ногтей, а рядом – послание, одно слово, нацарапанное в крови, страхе и отчаянии.

– СШКЭ, – прочитала Дейзи-Мэй. – И что это значит?

– Это ты мне скажи, – ответил Джо. – Ты это написала.

– СШКЭ? Вообще ни о чем…

Синапсы заскрежетали в мозгу Джо, ловя искру.

Он посмотрел на буквы.

Попытался не выпустить ощущение триумфа наружу.

– Местная школа. «Средняя школа короля Эдварда».

– Так мы двигаем туда?

– Ты спрашиваешь или утверждаешь?

– Джоуи, это твое шоу.

Он посмотрел на останки своего проводника-подростка.

– Тебе норм, что твое тело просто гниет здесь? Невозможно сказать, когда его найдут. Вряд ли этот дом скоро выставят на продажу.

Дейзи-Мэй фыркнула.

– В фильмах вечно нудят насчет упокоения мертвых; мне же вообще похер. Если какой-то кретин найдет кучку старых костей, я не оживу. А вот узнать, как я умерла? Это дело.

Джо был рад, что наконец-то может отвернуться от тела.

– Тогда мы идем в эту школу. Лучше быть настороже. Не помню почему, но от этого названия плохо пахнет.

– Похоже, я умерла в темной каморке, связанная и с заткнутым ртом, – заметила Дейзи-Мэй. – Думаешь, может быть хуже?

Джо улыбнулся, словно вспомнил, что такое сочувствие.

Глава 12

Если за сто сорок восемь лет своего правления Герцогиня и стала в чем-то экспертом, так это в подгонке правды.

Или во лжи, если вы настаиваете на грубом варианте.

Это не означало, что ей нравится лгать, но в Загоне правда была стратегическим ресурсом, подлежащим распределению. Раздай слишком много, и у душ под ее началом разболеются животы. А уж Джо Лазарусу правда определенно противопоказана.

Нет, пусть он лучше верит, что его главная цель – раскрыть загадку собственного убийства, и именно поэтому она отправила его на Почву. Так лучше и для девушки; у нее есть планы на Дейзи-Мэй, большие планы, и у них нет шансов принести плоды, пока Лазарус не сделает то, что от него требуется. Забавно, но ложь всегда расписывалась как грех в библейских россказнях, хотя зачастую она – единственный способ сделать истинно хорошее дело.

Герцогиня откинулась на спинку кресла; хрустнула кожа. Стакан виски успокаивающе холодил руку. Часто ей было достаточно налить виски, взять стакан в руку – и отказаться попробовать. Это было то, в чем Герцогиня эпически не преуспевала на Почве, и сейчас она наслаждалась ощущением власти, которую приносил собственный отказ, ощущением контроля над своей судьбой.

«Ха». Наверняка Всемогущий усмехнулся, услышав эти мысли.

В комнате послышалась хрустящая трель, будто звонок телефона из 70-х, пропущенный сквозь эхо-камеру. Герцогиня опустила стакан на стол (убедившись, что влажное дно встало на стеклянную подставку) и уставилась на черный с золотом телефон, стоящий перед ней. Она попыталась вспомнить, когда последний раз слышала его звонок.

Она сомневалась, что вообще когда-либо его слышала.

Сообразив, что уставиться на телефон не то же самое, что ответить на звонок, Герцогиня сняла трубку с рычага.

– Да?

– Привет, твоя светлость. Как дворец?

«Мейбл».

Она давно не слышала голоса оружейницы, но от этого тембр ее голоса – эта подчеркнутая западноанглийская картавость – не становился приятнее.

– С твоего ухода особо не изменился. Послежизнь продолжает крутиться. – Герцогиня подняла стакан, взболтнула виски. – А как идет окультуривание дикарей?

– Если б ты вылезала наружу, знала бы сама.

Герцогиня ощетинилась, оскалила зубы.

– Для этого я держу там тебя, помимо всего прочего. – В трубке вспухла тишина. – Я так понимаю, к тебе заходила Дейзи-Мэй.

Мейбл фыркнула.

– Она была с этим новым парнем. Надеюсь, Рейчел, ты знаешь, что делаешь.

– Знаю, – ответила Герцогиня. – И я попросила бы тебя не забывать о моем титуле.

Мейбл пробормотала что-то неразборчивое.

– У твоего звонка, при всей его приятности, – продолжила Герцогиня, – есть какая-то цель?

Хрустящее молчание. Наконец:

– Я видела ее сегодня в Загоне.

– Кого ты видела?

В глубинах поста управления взревел сигнал тревоги.

– Нашу сестру, Рейчел. Я видела нашу сестру.

* * *

У девушек семьи Дженки было мало друзей на Почве. Родители поощряли такое затворничество – на самом деле они раз за разом его предписывали, – и все шло как надо, поскольку у каждой из сестер были остальные, и только это им по-настоящему и требовалось. Девушкам никогда не объясняли причины такой принудительной изоляции. Их бабушка просто говорила: «Мы взрастили вас для величия, дорогие мои, и те, кому оно не суждено, запятнают вашу породу».

Все сестры страшились своей престарелой бабушки (которая на вид не менялась с годами, до такой степени, что сестры допускали, она так и родилась древней), но это не помешало Герцогине и Мейбл ревновать, когда Ханна, их старшая сестра, была призвана к постели старой карги на свой шестнадцатый день рождения. Герцогиня и Мейбл вертелись у двери, уши прижимались к тонким дубовым панелям, а город и его звуки пытались утопить разговор в комнате.

Спустя час дверная ручка повернулась, и девушки отскочили подальше. Из дверей появилась Ханна, глядящая сквозь сестер, будто их тут не было, будто она уже обитала в будущем, где им не нашлось места.

Остаток дня девушки лихорадочно перешептывались, отчаянно пытаясь догадаться, что Бабуля Дженки сказала Ханне, но та не сказала ни слова, только выдавала улыбку, говорившую «на самом деле я не здесь». Поклевала скромный праздничный обед, а затем объявила, что собирается в одиночестве принять ванну – ежегодная привилегия бедных и пуританских Дженки.

Это Бабуля Дженки часом позже сломала дверь в ванную.

Она – они – нашли Ханну лежащей в ванне, в густо-красной воде; Герцогиня никогда еще не видела такого цвета. Руки Ханны покоились на краях простой металлической лохани, на каждом запястье – по аккуратному разрезу. Герцогиня никогда не забывала аккуратность этих разрезов; ее младшая сестра всегда была опрятна до педантичности, особенность, которой она придерживалась до самой смерти.

Мейбл помнила это иначе, но Герцогиня была убеждена, что на лице Ханны была написана радость.

Радость, которая говорила «я свободна».

Радость, которая говорила «я иду».

Бабуля Дженки пронзительно вскрикнула, рухнула на колени рядом с кровавыми лужицами, собравшимися под ванной, и разрыдалась одним, повторяемым с болезненной одержимостью словом, которое Герцогиня, спустя столько лет, помнила с абсолютной ясностью.

Сука.

Сука.

Сука.

Похорон не было, а если и были, никто не позвал на них двух оставшихся сестер Дженки. И пока шли годы и все яснее становились ожидающие ее обязанности, Герцогиня избегала мыслей о своей младшей сестре и способе, которым та лишила себя жизни, жизни, уже обещанной чему-то – и кому-то – другому.

Однако сейчас о ней трудно не думать, поскольку вот она, яркая, как день, стоит у входа в комплекс.

«Это невозможно, – подумала Герцогиня. – Это не может быть она».

«Это она самая, – проскрежетал голос Бабули Дженки, ее внутренний, нежеланный голос рассудка. – У кого еще такие белые волосы? Мейбл узнала ее, как только увидела, и ты тоже. Это твоя сестра, Рейчел. Ты уже подозревала это, после отчета Дейзи-Мэй. Но ты отбросила эту мысль, верно? “Лишенные – всего лишь тупые животные, овцы, за которыми нужен присмотр”, – так ты сказала девушке».

«Потому что так говорила мне ты, – подумала Герцогиня. – Этому меня учили, и это я вижу собственными глазами».

«И что сейчас видят твои глаза? – произнес голос Бабули Дженки с высокомерием, вплетенным в каждое слово. – Мои видят твою младшую сестру, законного стража Загона, у ворот твоего предположительно “ненаходимого” дворца. И она не одна. Видишь тех лишенных, что сгрудились вокруг нее?»

«Иди на хер, – подумала Герцогиня. – Ты мертва».

«Ты тоже, – ответила Бабуля Дженки. – И как все сложилось для тебя?»

– Мэм, что нам следует делать?

Герцогиня обернулась от видеоэкрана к подчиненному, стоявшему за ее спиной. Сколько душ было под ее командованием за последние полтора столетия? Слишком много. Она устала от ответственности, устала от веса короны. Вечно кто-то ждет приказа, вечно кто-то ждет, когда ему скажут, что делать, вечно кто-то желает кусок ее самой… Где поддержка для нее? К кому ей идти за советом?

«Хватит себя жалеть, – проскрежетала Бабуля Дженки. – Думаешь, твоя сестра жалеет?»

Старуха была права. Если снаружи действительно стоит ее сестра, она кипит от самоуверенности. Это само по себе тревожно – лишенным положено быть неустроенными зомби, какая уж тут дерзость, – но эта самоуверенность отскребла беспамятство с пятидесяти полудуш, стоящих рядом с девушкой.

«Они следуют за ней, – подумала Герцогиня. – Как люди следуют за мной. Еще одно невероятное в кучу к другим, поскольку зомби вроде лишенных не имеют иерархии».

Ее мысли заполнил визгливый смех Бабули Дженки. «Внучка, в каждой стае есть альфа, и Дженки взращены быть такими альфами. С чего бы твоей сестре быть иной?»

Ханна – если беловолосая девушка действительно была ею – помахала прямо в экран, на мерцающем лице играла улыбка.

«Откуда она знает, что мы можем ее видеть? – подумала Герцогиня. – Она должна быть способна разве что ползать в грязи».

Девушка на экране указала на эту землю.

– Опустите камеру, – распорядилась Герцогиня.

Картинка услужливо сдвинулась.

На земле было нацарапано одно слово.

– Увеличьте изображение.

Картинка расплылась, потом, с усилием, вновь собралась в фокус.

Весь пост управления ахнул, когда они увидели слово.

– Откройте двери, – сказала Герцогиня. – Я выхожу.

Глава 13

Кровь и отбеливатель, вот что означала школа для Джо. Но почему так, он и сам не знал. Его не одарили возвратом этих воспоминаний. Просто ощущение, призрачная вонь в ноздрях, когда он стоял, глядя вверх на солидную викторианскую кучу кирпичей.

Кровь, отбеливатель и несбывшиеся надежды.

– Выглядит как гребаный Хогвартс, – заметила Дейзи-Мэй, одобрительно присвистнув.

– Я бы не покупался так легко на внешний вид, – заметил Джо. – Если что-то выглядит респектабельно, это еще не значит, что так оно и есть.

– В моей школе были детекторы металла, – ответила Дейзи-Мэй, – и поножовщина раз в неделю. У этой школы над входом надпись на латыни. Это уж точно не для понтов.

Как ей это объяснить? Джо не знал, поскольку по правде он не знал, как объяснить это самому себе. Ни единого воспоминания, которое можно отыскать, чтобы пояснить неправильность этой школы; только осадок, принесенный с почвенного мира. Да еще нутряное чувство, что здесь кроется часть головоломки, следующее звено цепочки, ведущей к его убийце.

– Пойдем, – приказал-попросил он, проходя через входные двери, – и я покажу, почему меня тут не тянет на ностальгию.

Дейзи-Мэй послушалась, и Джо задохнулся, когда она вошла в центральный вестибюль здания.

– Дежавюхой прихватило? – поинтересовалась девушка.

– Типа того.

И действительно, едва Джо прошел сквозь дверь, перед ним замелькал калейдоскоп картинок, все нерезкие, но оттого не менее болезненные. Он не мог вспомнить, почему он ненавидел эту школу, что здесь оставило такой зазубренный отпечаток в его разуме. Определенно, это связано не с довольно заурядным вестибюлем. На стенах деревянные панели, украшенные золотыми фамилиями былых учеников и давно умерших учителей; потолок высокий, но склоняется посередине, будто пытался достичь небес, а потом осознал тщетность таких попыток и сдался.

«Может, это девиз школы, – подумал Джо. – Учитывая мои ощущения от этого места, похоже на правду».

– Что мы здесь высматриваем? – спросила Дейзи-Мэй, бродя вдоль выставки древних запыленных шкафчиков для призов, картин – от пола до потолка – былых директоров, создающих девушке необычный почетный караул.

– Мы здесь из-за твоей предсмертной записки, – ответил Джо. – Я надеялся, что ты сможешь мне что-то рассказать.

– У меня в голове больше пустоты, чем дельных мыслей, – сказала Дейзи-Мэй, остановившись у одинокого шкафчика и присаживаясь, чтобы взглянуть на содержимое поближе. – Но это не моя школа. Я – чисто Ноттингем. Мне даже знать об этой школе неоткуда.

– Однако ты знала, – заметил Джо, присаживаясь рядом с ней, – и нацарапала ее название на полу. И это приводит к другому вопросу, который ни один из нас пока не задал.

– Которому?

– Как «чисто ноттингемскую девушку» занесло за восемьдесят миль оттуда на линкольнширскую ферму?

Оба погрузились в неуютную тишину.

– Такое чувство, что если узнаем ответ, выясним и кто тебя шлепнул, – произнесла Дейзи-Мэй.

– Ага, – отозвался Джо. – У меня тоже такое чувство.

Она кивнула на витрину.

– Это ты, верно?

Джо посмотрел на выцветшую фотографию, стоящую напротив приза медного цвета, и увидел, что девушка права. Он-подросток сиял, держа в руках тот самый приз, на который они сейчас смотрели. Рядом стояли его старый полицейский напарник, Пит, и его жена Карен (Клэр, поправил себя Джо; паника хлынула в неживое сердце, когда он осознал, что почвенный воздух отнимает воспоминания, на которые он рассчитывал). Дискуссионный клуб, судя по табличке. «Не припомню себя в дискуссиях, но, полагаю, я сносно справлялся».

– Сходится, да? – сказала Дейзи-Мэй. – Тот парень, Пит, говорил об этом на похоронах. Вы, ребята, и Клэр, вы были друганами.

– По-видимому, еще со школы.

Дейзи-Мэй ткнула пальцем в фото.

– Блин, вы с Питом прям бойскауты. В моей школе такую парочку пацанов сразу бы распяли. Единственный дискуссионный клуб, который у нас был, это когда парни пытались скостить себе срок в колонии для несовершеннолетних.

Джо раздраженно оскалился, ткнул бесформенным кулаком прямо сквозь шкафчик.

– Вся эта хрень – словно ходишь по чужим воспоминаниям. Сначала ничего не понимаешь, а когда поймешь, хочешь вернуться обратно.

– Это послежизнь, Джоуи. Раньше привыкнешь, счастливее будешь. Ты видел, чтобы я хныкала просто потому, что нашла свою кучку кожи и костей в той каморке? Сейчас важно только одно: навести в этом дерьме порядок.

* * *

Через несколько секунд блужданий Джо сообразил, что чувствовать запах можно и без носа из плоти и крови. Если снаружи, у главного входа, он чуял едва заметный запах крови и отбеливателя, школьные коридоры его юности были большой дозой прошлого: пот, пища, дезинфектант и плесень заражали его тем же ощущением смутной тревоги, будто что-то происходит на обочине, хотя он этого не видит.

Затем на одной из этих невидимых обочин произошло столкновение.

– Ты это слышала? – спросил Джо, резко разворачиваясь.

– В тихой школе хлопнула дверь? – ответила Дейзи-Мэй. – Ага, блин, слышала.

Оба осторожно двинулись в обратную сторону. Приглушенного зеленого сияния табличек эвакуационных выходов в коридоре хватало, чтобы осветить их путь; воздух похрустывал, будто нечто ожидало разрешения взорваться.

Еще один гулкий удар, на этот раз громче.

– Это в туалете, – бросил Джо, переходя на бег.

– Откуда ты знаешь?

– Я помню, где тут туалеты.

– Знаешь, некоторых людей из Отряда отправляют на посты в Нью-Йорке, – сказала Дейзи-Мэй, когда они завернули за угол, а потом с трудом затормозили перед мужским туалетом. – А мы носимся вокруг школьных сортиров… Просто горшок дерьма.

Джо, не обращая на нее внимания, сделал шаг к двери в туалет. Рябой деревянный порог не давал ей закрыться, и пока Джо осторожно подходил к двери, волоски на его шее встали дыбом, будто что-то знали.

– Ага, я тоже чувствую, – прошептала Дейзи-Мэй. – Входим осторожно, да?

Они подобрались вплотную к двери, у Джо крутило в животе.

– Здесь что-то неладно, – прошептал он.

Дейзи-Мэй обернулась и шикнула на него.

Они постояли у двери.

Переглянулись.

И вошли внутрь.

Дежурное освещение часто мигало красным, в окно просачивался рубец лунного света.

Спиной к ним стоял мальчик, согнувшийся над раковиной. На нем была школьная форма, видавшая лучшие дни; некогда белая рубашка посерела от плесени, штаны истрепались и сползли.

«Поздновато, чтобы бродить по школьным коридорам, – подумал Джо. – Занятия окончились несколько часов назад».

Мальчик замер, словно услышал мысли Джо.

И обернулся.

На вид Джо дал бы ему лет двенадцать. Кожа мальчишки была фарфорово-белой, тело дергалось тысячью микродвижений, как кукла в руках неумелого кукловода. Левый глаз смотрел на них – чего нельзя было сказать о правом, поскольку из него росла коричневая лоза, тянущаяся из глазницы и обвивающая макушку. Руки мальчика были колонизированы тем же образом; казалось, будто он уснул, а потом оказался в сказке братьев Гримм.

«А вот это страшновато», – подумал Джо.

Ребенок открыл рот, и Джо увидел в его глотке пучок таких же коричневых плетей. Мальчик попытался заговорить; с синих губ рвались и замирали хриплые гласные.

Джо ощутил, как Дейзи-Мэй схватила его за руку.

– Бедняга заражен.

– Чем?

– Я же говорила, призраков на Почве хватает ненадолго. После определенного момента воздух сгнаивает их прямо на месте. Не знаю, что убило этого мальчишку, но он не смог перейти на ту сторону. Он здесь слишком долго.

– Откуда ты знаешь, что он мертв? – прошептал Джо.

– У него из глаза растет эта гребаная коричневая херня.

Мальчик протянул к ним руки, и Джо показалось, что коричневые плети напряглись.

– Не могу, – прохрипел мальчишка, моля единственным здоровым глазом.

– Чего не можешь, приятель? – спросила Дейзи-Мэй, шагнув к нему навстречу.

Мальчик накрыл правую руку левой, сцепил их; на лице вырезано отчаяние, вены на шее вздулись.

– Не могу… убрать… это.

Дейзи-Мэй сочувственно улыбнулась.

– Бесит эта штука, да? Погоди немного. У меня с собой кое-что есть.

– Что мы будем делать? – прошептал Джо, когда она обернулась к нему.

– Когда они становятся такими, уже ничего не поделаешь, – прошептала в ответ Дейзи-Мэй. – Ничего не осталось, только боль и растерянность. Тут, на Почве, есть кое-кто поблизости; он может помочь.

– Ты же говорила, что души вроде нас не могут оставаться здесь бесконечно, – сказал Джо. – Что это нас стирает.

– Эта душа не такая, как мы, – ответила Дейзи-Мэй. – Совсем не такая. – Она залезла в карман и достала две пластинки жвачки. – Знаешь, что мне приказано? И тебе тоже, раз ты теперь в Отряде? Мы должны избавлять таких бедолаг от страданий. «Мы ничего не можем для них сделать, – говорит Герцогиня, – значит, мы должны освободить их от этого ада». Знаешь, что я ей ответила?

Джо покачал головой.

– Что мы не убийцы. Что мы должны защищать, искать справедливости, а не изображать гребаный расстрельный взвод. Важен каждый. Каждый.

Дейзи-Мэй снова вылепила улыбку, потом медленно подошла к мальчику, нагнулась к нему и протянула пластинку жвачки.

– Приятель, все норм, можешь мне доверять. От этой штуки тебе станет намного легче. Обещаю.

Мальчик с подозрением посмотрел на жвачку, и Дейзи-Мэй поощрительно кивнула. Он протянул руку – рука легонько дрожала – и схватил жвачку, засунул ее в рот и стал пережевывать.

Эффект был почти мгновенным.

Здоровый глаз закатился; мальчик медленно сполз на пол, упершись спиной в дверцу одной из кабинок. Он удовлетворенно выдохнул, и плети, которые вились вокруг его головы, начали потихоньку распадаться.

– Жвачка успокаивает их, как в Загоне, – сказала Дейзи-Мэй. – Герцогиня опять же против, считает, что это бессмысленная трата ресурсов, что это все равно без толку.

– А сколько этих «ресурсов» у нас осталось? – поинтересовался Джо, глядя, как голова мальчика начала опускаться.

– Хватит, – ответила девушка, – если ты действительно так хорош в своем деле, как говорит Герцогиня.

– Ладно, так что мы с ним будем делать? – спросил Джо, кивнув на мальчишку. – Просто оставим здесь?

– Его заберет мужик, про которого я говорила, когда я передам ему весточку, – сказала Дейзи-Мэй. – Он работает поблизости от…

Мальчишка, взвизгнув, вздернул голову. Единственный здоровый глаз пылал страхом; его палец уперся в них, как магический жезл.

Он поспешно вскочил на ноги, попятился, не отрывая от них взгляда, и снова взвизгнул:

– Вы. Вы.

Джо и Дейзи-Мэй переглянулись.

– Ты знаешь этого парнишку? – сказал Джо.

– Нет. А ты?

Он покачал головой.

– Ну, зато, похоже, он нас знает.

Мальчик одарил их последним перепуганным взглядом, потом прошел сквозь ряд умывальников за своей спиной и исчез.

Они стояли в потрясенном молчании. Потом Джо спросил:

– И что это было?

– У меня нет прямой линии с Богом, – ответила Дейзи-Мэй, – и моя память – такое же дерьмо, как твоя. Моя версия, навскидку: пацан был не в курсе, что мертв. Может, вообще понятия не имел, учитывая, как долго он здесь пробыл. Не каждому выдают проводника вроде меня, чтобы показать путь. Может, пожевал жвачку и просек наконец, в какой жопе сидит.

Джо посмотрел в ту сторону, куда ушел мальчишка.

– Нам пойти за ним?

– При его состоянии будет только хуже, – ответила Дейзи-Мэй, – да и часики тикают. Если мы не найдем, что ищем, закончим, как этот бедолага.

* * *

Они наконец отыскали это в научных лабораториях.

Поиски на первом этаже не дали ничего, кроме скопища старых классных комнат, Джо вполне мог поверить, что они не менялись с его школьных времен. Пара обыскивала второй этаж, когда спекшаяся школьная тишина была нарушена. Далекое бормотание голосов становилось яснее; мужской голос и юный женский, достаточно осмысленные, чтобы предположить живых, дышащих человеческих существ, а не свихнувшихся призраков-идиотов.

Джо не мог решить, хорошо это или плохо.

Голоса доносились из старого кабинета; могучая рыжевато-коричневая дверь была плотно закрыта, заглушая звуки.

– Многовато конспирации для родительского собрания, – заметил Джо. – Тем, кто разговаривает в комнате, не положено там быть. Могу поспорить на свой жетон.

– Вечно ты торопишься спорить на эту штуковину, – отозвалась Дейзи-Мэй. – Но я полагаю, ты прав.

Поток прошлых жизней, ни одну из которых он не помнил, омыл Джо, когда он вошел в кабинет. В глубине виднелась шеренга бунзеновских горелок, в центре комнаты стояло несколько длинных деревянных столов.

В дальнем конце, из примыкающей комнаты, пробивался свет. Свет – и звуки ритмичного, напряженного кряхтения.

– Там что, трахаются? – спросила Дейзи-Мэй с отвращением, но заинтригованно.

– Похоже на то, – отозвался Джо, – если только со времени моей смерти ничего особо не изменилось.

– Вряд ли. Хотя не знаю, сильно ли нам это поможет.

– Когда идешь по следу убийцы, все, чему на этом следе не место, – твой друг. Людям в той комнате здесь не место. Мы выясним, кто там.

– Да пожалуйста. Только имей в виду: стоит тебе вытащить свой призрачный хер и начать им размахивать, с нашим партнерством покончено.

Они пошли к дальней комнате (кладовая, подумал Джо; в подсознании всплыла мышечная память о формалине и рядах бутылок с насекомыми). Кряхтение становилось все громче, в такт их шагам, пока не достигло милосердного финала в тот самый момент, когда они подошли к двери.

Женский смех.

Щелкнула зажигалка.

Дверь открылась.

На пороге появилась девушка, на ходу поправляющая школьную форму, с улыбкой на губах.

«Она ровесница Дейзи-Мэй, – подумал Джо. – Если не младше».

Темноту осветил огонек сигареты, и из сумрака кладовки вышел мужчина (хотя Джо видел, что это скорее подросший пацан). У парня был высокий лоб, украшенный короткой челкой, темные волосы, глаза – маленькие коричневые леденцы, глядящие повсюду и в никуда. Самой примечательной его чертой был нос. Он постоянно подергивался, напоминая Джо жаждущую кокаина крысу.

А еще у него не хватало перегородки.

«Кокаин, – подумал Джо, – или чьи-то зубы. От парня воняет проблемами».

Парень, от которого воняло проблемами, приложил пальцы к исковерканному носу, потом глубоко вдохнул.

– Блин, прямо блевотно, – сказала Дейзи-Мэй. – Девчонка даже младше меня. Парень лет на пять старше.

– По меньшей мере, – отозвался Джо. – Добро пожаловать в Линкольншир.

– Было здоровски, Райан, – сказала девушка, проходя прямо сквозь Джо в кабинет. – В школе полно мальчишек. Сложно найти настоящего мужика.

Райан подмигнул ей, глубоко затянулся сигаретой и небрежно стряхнул пепел на пол.

– Что у тебя для меня?

Девушка прикусила губу, потом указала на шкаф, стоящий прямо у стола во главе комнаты.

Райан улыбнулся, показав коричневые зубы, и ткнул сигаретой в сторону шкафа.

– Ты держишь мою долбаную наркоту – долбаную наркоту босса – рядом с учительским столом?

Девушка неуверенно улыбнулась.

– Спрятала у всех на виду, а? Мистер Саттс, блин, он меня любит, извращенец. И я староста. Ключ от шкафа есть только у него и у меня, а я засунула эти штуки под всякую вредную хрень. Никто туда не полезет, поверь мне.

Райан кивнул.

– Я тебе доверяю, милая. Жизнь свою доверяю. Случись что с этим барахлом, моя жизнь будет на кону. И с твоей та же фигня, сечешь?

– Конечно, – ответила девушка, добрела до шкафа и вытащила связку ключей. – Это игра, мужик. Я в игре.

– Девчонка примерно такой же бандит, как ты, – пробормотала Дейзи-Мэй.

Джо кивнул.

– Богатая девочка играет в плохую и становится беззащитной.

Дверь шкафа распахнулась, девушка залезла на нижнюю полку и вытащила несколько флаконов с белым порошком.

– Неплохо, – с ухмылкой заметил Райан. – До хера рискованно, но в твоем безумии есть метод.

Девушка улыбнулась в ответ, собирая спрятанные вещи. Она протянула флаконы Райану, который аккуратно уложил их в дешевый матерчатый рюкзак, потом снова прикусила губу, переминаясь с ноги на ногу.

– Она паршивый игрок в покер, – заметила Дейзи-Мэй.

– В школе много треплются насчет того копа на ферме, – произнесла девушка. – Того, которого убили.

Райан холодно посмотрел на нее.

– Я не треплюсь.

Девушка отвела взгляд.

– Это же был не ты, правда?

Райан шагнул к ней, схватил ее за руку.

– Что ты сейчас сказала?

– Мне больно.

– Ты сказала другое.

На глазах девушки набухли слезы.

– Я спросила, не ты ли убил того копа. Мне по-любому без разницы, просто хотела знать.

Райан навалился на нее, пушок на подбородке в сантиметрах от ее лица.

– Знаешь, что бывает с людьми, которые задают такие вопросы?

Девушка замотала головой. Она начала беззвучно всхлипывать.

– Они больше никогда не задают вопросов. Ясно?

Она лихорадочно закивала.

Райан выпустил ее руку.

– Хорошая девочка.

Девушка отерла глаза.

– Хочешь затусить где-нибудь? Поедем кататься?

Райан покачал головой, закинул рюкзак на плечи.

– Потом. Не выключай телефон. Сейчас есть работа.

– Не хочу обнадеживать, – сказала Дейзи-Мэй, – но, по-моему, этот козел прямиком попадает в подозреваемые.

– Я тоже так думаю, – ответил Джо. – Давай посмотрим, на что похожа работа такого парня.

Глава 14

Лишенные никогда еще не находили вход в комплекс – который Мейбл шутливо называла дворцом, – поскольку там практически нечего было найти. Два входа: служебный люк, который предпочла Дейзи-Мэй, когда привела сюда Джо, и второй, спрятанный в пещере к западу от центра Загона.

Именно там и собралась банда лишенных.

Герцогиня шла по бесконечному обесцвеченно-белому коридору – по обе стороны тончайшие отпечатки дверей, потолок настолько высокий, что его не видно, – и припомнила, как здесь впервые шла Дейзи-Мэй. «Будто ты во внутренностях Бога, – восхищенно сказала девушка. – В хорошем смысле, конечно».

Если б она знала, насколько это точно…

Герцогиня подошла к наружной двери и остановилась.

«И что ты планируешь, малышка Рейчел? – спросил каркающий голос Бабули Дженки. – Чтобы добраться до Загона, Ханне пришлось карабкаться из самых глубин ада. Думаешь, она в настроении поболтать о старых добрых временах? Эта девушка будет желать только одного – мести. Ты получила ее титул».

– Она может забрать его себе, – сказала Герцогиня, эхо ее голоса затерялось в пустоте. – Я его не хочу. Я никогда его не хотела.

«Врешь, – ответил голос ее давно усопшей бабушки. – Ты убила бы собственных дочерей, лишь бы остаться директором Загона. Будь ты достаточно женщиной, чтобы родить хоть одну…»

«Низкий удар, Бабуля Дженки, даже для тебя, – подумала Герцогиня. – Моя предполагаемая сестра нацарапала на земле – я видела это слово на экране – “Поговорим”, так что именно этим я и намереваюсь заниматься».

И все же Герцогиня выжидала, стоя у двери. Она собиралась пойти на неоправданный риск, но не рискнуть было невозможно.

Ей нужно знать.

Она оперлась о стену, шепча ей, и стена со скрежетом поднялась, впуская лучи огненно-серного неба. Группа лишенных стояла именно там, где она видела их на экране, – силуэты на фоне беспокойных туч, девочка-подросток чуть ближе. Герцогиня попыталась вспомнить, когда в последний раз так нервничала.

Она не смогла.

Тишину расколол хруст земли под ногами, когда она вышла наружу. «Спина прямая, голову выше, – сказала себе Герцогиня. – Ради всего святого, ты же правитель этого места».

Она остановилась в сотне ярдов от группы, изучая девушку. Прошло больше двух сотен лет с тех пор, как они виделись в последний раз, но сходство с давно умершей сестрой было разительным. И это не считая того, насколько нетипичной была девушка для лишенного. В ней были твердость и баланс, которого не имели другие существа. С другой стороны, если она пробила себе путь из Ямы, как она может не быть твердой? Как она может быть кем-то иным, кроме как самым яростным из всех бойцов?

Герцогиня приветственно подняла руку.

Девушка ответила тем же.

Герцогиня сглотнула, когда увидела рубцы шрамов на запястье; в мыслях вспыхнул образ сестры, лежащей в кровавой ванне.

«Это она, – подумала Герцогиня. – Это может быть только она».

– Ханна?

Девушка улыбнулась, потом открыла рот. Раздалось сухое карканье, будто ее голос стянули колючей проволокой.

– Рейчел.

Герцогиня ничего не сказала, затем сделала шаг вперед.

Ряды лишенных, окруживших Ханну, ощетинились.

Та подняла руку, успокаивая их.

«Саймон говорит: стой, – подумала Герцогиня. – Саймон говорит: завоюйте мир»[7].

– Ты постарела, – сказала Ханна словами из стекла и крови.

– Ты не изменилась, – отозвалась Герцогиня.

– Изменилась.

«Не сомневаюсь».

– Где ты была?

– А как ты думаешь? – спросила Ханна; в словах извергнутый хрип, кровавая рана в зимний день.

– В Яме.

– В Яме, – повторила Ханна, почти с готовностью кивнув.

– Как ты сбежала?

– Ты действительно хочешь знать?

– Честно говоря, нет. Ханна, чего ты хочешь?

Та попыталась улыбнуться, и Герцогиня осознала, какой боли это стоило ее младшей сестре.

– Разделить то, что ты имеешь. – Она указала на лишенных, стоящих по обе стороны от нее. – Разделить со всеми нами.

Герцогиня дрогнула, будто мир и все, что в нем есть, крошилось.

– Здесь все устроено не так. Ты знаешь это лучше прочих.

– Здесь все расстроено, – прохрипела Ханна, словно пытаясь перевести дух. – Пришло время это изменить.

«Похоже, она не говорила целое столетие, – подумала Герцогиня. – Словно на ходу вспоминает, как это делается».

«Словно у нее истязаниями отняли способность говорить, – проскрежетал из подсознания голос Бабули Дженки. – На что больше похоже, малышка Рейчел?»

– Как ты их понимаешь? – спросила Герцогиня. – И как они тебя понимают?

– У нас есть нечто общее, – ответила Ханна. – Мы – изгои, вытолкнутые на обочину людьми вроде тебя.

– Ты сама вытолкнула себя, когда совершила самоубийство. Тебе не требовалась моя помощь. – Герцогиня впервые посмотрела – по-настоящему посмотрела – на свою сестру. – Ханна, мне нужно знать. Ты убила себя из-за ноши, которую на тебя возложили? Из-за ее чудовищности?

Ханна молчала.

– Или из-за того, что не могла дождаться, когда попадешь сюда и примешь свой титул?

Ханна выставила покрытые шрамами запястья.

– Чем это важно? Ни одна из нас не может изменить прошлое. Ты поможешь мне изменить будущее? Потому что именно его я предложила этим душам – и они целые, а вовсе не полудуши, – я предложила им надежду и будущее. А что предлагаешь им ты? Свою малышку Дейзи-Мэй, раздающую жвачку? Это подачка. Это лейкопластырь, налепленный на рану от топора. Она протягивает им руку с крохами и тем самым не дает подняться. Я же протягиваю им руку, чтобы поднять их.

«Я учила тебя, что нет ничего важнее твоих сестер, – сказала Бабуля Дженки, стучась в подсознание Герцогини. – Неужели поделиться с ней – это настолько плохо?»

«Дело ведь не только в том, чтобы поделиться с ней, верно? – подумала Герцогиня. – Я поделюсь с триллионами таких, как она, с теми, кого она ведет, кому “дает надежду”. Это нарушает естественный порядок вещей. Сознание, которое они проявляют, станет концом всему. Загон этого не выдержит. Само существование этого не выдержит. Так ты учила меня. Это все, что я знаю».

Ханна протянула Герцогине руку, и вновь младшая сестра (но старшая женщина) заметила шрамы, украшающие запястье. Ханна всегда хотела браслет – молила о нем, на свое шестнадцатилетие, – но Бабуля Дженки просто рассмеялась и постучала пальцами по своей трости. «Безделушки носят дураки-почволюбцы, – сказала старуха. – Мы выше этого. Мы должны быть выше».

Герцогиня высоко вскинула руку.

Что-то взвыло, словно какая-то машина встряхивалась, собиралась с силами, заводилась…

– Прости, Ханна, – сказала Герцогиня. – За все.

И опустила руку.

Мир позеленел.

* * *

Бесчисленные голоса – в большинстве мужские – читали нотации Герцогине о бесцельности оборонительной системы.

«Они никогда не найдут пост управления, мэм, – говорили эти голоса. – А если как-то найдут, они не представляют, в чем смысл этого места. Они – животные, а животные не способны вскрыть замок».

«Возможно, так и есть, – отвечала им Герцогиня, – но волки тоже не умеют вскрывать замки, однако они все равно опасны. Мы выстроим оборону, а потом будем радоваться, что нам никогда не придется ею воспользоваться».

По мнению Герцогини, сейчас им пришлось. Сознание похоже на вирус; пятьдесят разумных лишенных сегодня могут стать пятью сотнями завтра, и где это закончится? Что они будут делать, когда осознают истинную природу их тюрьмы, когда поймут, что заперты здесь на веки вечные?

Что они станут делать, ведомые Ханной?

Десять пушек, по пять с каждой стороны, были встроены в стенки пещеры и тщательно укрыты за скальными выступами. Когда рука Герцогини опустилась, они пробудились к жизни, закачивая галлон за галлоном нефильтрованного почвенного воздуха в ряды лишенных, сбивая их с ног и заливая водопадами зеленой жидкости. Атмосфера на Почве стирала воспоминания любой призрачной души, отважившейся побывать там; эта концентрация была в сотни раз мощнее.

Герцогиня ждала несколькими мгновениями дольше, чем требовалось – пушки визжали, – потом опустила руку. Орудия умолкли, слабый визг «гатлингов» стих.

Она высматривала Ханну, но видела только море зеленого, насквозь промокших недвижных лишенных, лежащих на земле.

Когда они наконец-то начали подниматься на ноги, Герцогиня поняла, что все сработало, поскольку в их движениях больше не было цели, не было контроля. Язык тела снова стерся, конечности болтались. Лишенные моргали, потом начинали семенить прочь, глядя сквозь Герцогиню, будто ее там не было.

«Я еще ее не видела, – подумала Герцогиня. – Ничто не закончено, пока я ее не увижу».

Текли минуты.

Затем – движение.

Хрупкая фигурка, вымоченная в зеленом, села, огляделась, будто прикорнула на скамейке в парке, потом медленно встала. В ее движениях не было ни паники, ни неуверенности, ни растерянности. Кем бы ни была Ханна до того, как пушки открыли по ней огонь, она осталась прежней.

Не сработало.

Сестры стояли и смотрели друг на друга.

Ханна провела рукой по своим влажным волосам, встряхнула ею и рассмеялась – звук падали, гниющей на обочине шоссе.

Потом повернулась и пошла прочь.

Глава 15

Возможно, воздух сгнаивал их воспоминания секунду за секундой, но он был не в силах вычистить память Джо от «Луны». Он стоял в центре бара, не замечая смеха и приветственных воплей посетителей, и пытался сообразить, что изменилось.

Быстрый ответ – ничего. Та же музыка из музыкального автомата, та же краска, облезшая в тех же местах, тот же сигаретный дым, висящий в воздухе (законы о курении не добрались до Линкольншира, как не добирались и законы о правилах торговли спиртным); те же люди, сидящие в тех же местах, и все лихорадочно переговариваются на те же темы.

Все это было правдой и ложью, поскольку в происходящем имелся какой-то срыв, какое-то одурение, необъяснимые ни прошедшими годами, ни поздним часом. Трудно поверить, но все здесь эпически, беззастенчиво торчали.

Ну, может, и не все – старик Том в углу взирал на зал и людей с пьяным, плохо скрываемым отвращением, – но двое из каждых трех однозначно. И торчали не «ленивой дурью» и не «коксовым крысиным ядом»; тут было нечто иное, возбужденное.

«Крэк, – подумал Джо. – Дерганые, суетливые взгляды… Это место набито торчками».

Пока он рос, худшим, до чего опускался этот паб, была продажа алкоголя несовершеннолетним, грех, на который местная полиция закрывала глаза. Они считали, мол, пусть лучше весь подростковый сброд будет чинить мелкие неприятности в одном месте, чем бродить по улицам и устраивать серьезные. В большом городе такая политика закончится плохо, но в городках и деревушках требуется особый подход.

Но это…

Тут масштаб был совсем другим. В Лондоне такое место закрыли бы со свистом, таран даже не успел бы выбить двери. Однако здесь беззаконию позволили слететь с катушек. Где же местный «бобби»?

Где…

Джо нахмурился. Имя ускользало. Удар амнезии всколыхнул панику. Он подумал о ферме и попытался вспомнить, что же они там увидели и почему оказались здесь.

– Дейзи-Мэй, – окликнул Джо, лихорадочно оглядываясь, ненавидя отчаяние и нужду в своем голосе.

– Здесь, – сказала она, беря его за руку. – Не психуй.

– Я не могу вспомнить, – произнес он, забыв сказать, что именно.

– Мы были в школе, – ответила Дейзи-Мэй, медленно и мягко. – Мы нашли там дилера, Райана, и последовали за ним сюда.

Джо с облегчением улыбнулся. Дейзи-Мэй с не меньшим облегчением поняла, что он не притворяется, не делает вид, будто вспомнил.

– Верно, – сказал Джо. – Верно. – Он обвел рукой вштыренную толпу. – На твой взгляд, эти люди выглядят нормально?

– Эти люди выглядят херово.

– Вот и я так думаю. И посмотри на Райана, нашего приятного соседа-наркоторговца. Он в открытую обделывает свои делишки.

– Это сельский паб, – заметила Дейзи-Мэй. – Торговцы торгуют.

– Но не до такой же степени. И не настолько открыто. Тут полно народа, и вот что меня тревожит. Мужик в том углу… Моего возраста, пониже, лысый, главный в своем кружке…

Дейзи-Мэй проследила взглядом за пальцем Джо до грузного мужчины, который что-то вещал тем, кто слушал или притворялся.

– И что с ним?

– Он – местный полицейский. – Джо просиял, выудив из пустоты имя. – Оуэнс. Джим Оуэнс. Что-то здесь прогнило, Дейзи-Мэй. Кто-то испохабил мой дом, и мне это не нравится. Думаю, если мы отыщем, чья это работа, то выясним, кто нас убил.

– Мне нравится ход твоих мыслей, – сказала Дейзи-Мэй. – Ладно, что дальше?

Джо наблюдал, как Райан запихнул в карман толстую пачку денег, подхватил за козырек свою бейсболку и подмигнул нарочито незаинтересованному местному полицейскому.

– Самый быстрый способ поймать крысу – пройти по следу оставленного ею дерьма, – сказал он, глядя, как дилер-недосутенер выкатывается за дверь.

* * *

«Приятно снова управлять ситуацией, – подумал Джо, когда они последовали за Райаном по слабо освещенному коричневому коридору. – Даже если это не так».

Фолк-бормотня музыкального автомата в баре уступила резкому блип-блип зала, который сходил в «Луне» за танцпол. Все дрожало от басов; мышечная память напоминала о них Джо, пусть даже он больше не мог их чувствовать. Громкость нарастала с каждым шагом.

Райан нырнул в дверь справа, они последовали за ним. На Джо обрушились воспоминания о тысячах пьяных подростковых вечеров. Все было как раньше: те же робко вспыхивающие огни танцпола, те же темные закутки, сулившие больше, чем способны дать, даже тот же диджей, тощая жердь, пойманный в бесконечную ловушку стараний выглядеть моложе, чем есть.

И Райан направился прямиком к нему.

– Этот мужик уже болтался здесь, когда я стал сюда ходить, – крикнул Джо, перебивая технорев. – На пять лет старше меня. Был еще пацаном, когда начал тут диджеить, только со школы; но начал меняться к худшему еще при мне.

– Похоже, наш дилер-недоросток тоже в него не сильно влюблен, – заметила Дейзи-Мэй.

Джо шагнул вперед, понимая, что Дейзи-Мэй права: от парня исходили волны злобы.

– Гони деньги, мудак, – заорал Райан поверх музыки; слюна и ярость добавляли жизни к его годам. – Я давал тебе шанс. Гони деньги.

Диджей умиротворяюще поднял руки.

– Райан, мне нужно двадцать четыре часа. Даже двенадцать, если все пройдет как надо.

– Ты говорил это в прошлый раз, – ответил Райан, явно не умиротворенный. – Блин, ты каждый раз талдычишь про двенадцать часов.

– У меня их нет! – воскликнул диджей, ища утешения в своих пультах. – Скоро будут. Не знаю, что тебе еще сказать.

Райан схватил его за ворот.

– Думаешь, я это хочу услышать?

– Думаешь, я это хочу сказать?

Райан надул губы, выпустил диджея и отступил на шаг.

– Ни один дилер в моих местах такого не спустит, – крикнула Дейзи-Мэй.

Этот тоже не стал.

Райан выхватил шокер и ткнул диджею под ребра; тот сильно задергался, потом сполз на пол. Джо и Дейзи-Мэй в остолбенелом ужасе смотрели, как Райан схватил диджея и потащил его, как пса, по коридору и дальше, в сам бар. Двое игроков в бильярд робко отошли от стола, когда Райан пихнул на него подергивающееся тело, раскатив шары по всем четырем углам. Смакуя чужие взгляды, спокойно подошел к музыкальному автомату и выдернул шнур. Весь бар, не отрываясь, крутил головами вслед парню.

Райан запрыгнул на бильярдный стол и встал в нескольких дюймах от головы распластанного диджея.

– Кто-нибудь здесь думает, что я мудак?

Если кто-то и думал, он держал язык за зубами.

– Никто?

Райан опустил взгляд на диджея, который приходил в себя, и, тщательно прицелившись, словно игрок в гольф, примеряющийся к трудной лунке, резко ударил его под ребра, заставив вскрикнуть от боли.

– Смотрите, этот мужик думает, что я мудак. Хуже, он думает, я мудацкий благотворитель, потому что он взял у меня, а теперь не собирается ничего отдавать. Думаете, это правильно? Вы, миссис Кинг, думаете, это правильно?

Джо видел, как женщина средних лет с расширенными зрачками трясет головой.

Райан снова врезал диджею, вызвав новый вскрик.

– Конечно нет, вы же нормальная тетка. Правда, мудаком легко заделаться…

Он спрыгнул со стола, и зал вздрогнул.

Джо обводил взглядом лица, ища кого-нибудь, кто положит этому конец. Местный коп, Оуэнс, он же должен что-то сделать? Можно плевать на свою работу, но не до такой степени. Однако Оуэнс стоял в глубине, выглядывая поверх какой-то женщины, подозрительно невозмутимый.

– Большинство из вас покупает у меня. Большинство из вас в порядке. Но босс… Он беспокоится. Беспокоится, что вокруг бродят копы, после того случая на ферме. Думает, люди начнут задавать вопросы. И знаете, кого он не любит сильнее, чем людей, которые не платят? Он не любит тех, кто болтает. До вас дошло?

Джо доводилось слышать такие речи, когда мелкота, одевшись, как крутые бандиты, толкала убогие диалоги из паршивых фильмов – но не так, держа на ладони полный зал людей, втягивая ноздрями их страх.

Райан покачал головой.

– Думаю, вы не станете. Думаю, тут нужен пример. Заявление о намерениях, так бы назвал это босс.

Мертвая тишина. Райан, ищущий еще внимания, ненужного, но все равно желанного.

Он вытащил нож.

Сдавленный вскрик из задних рядов, задушенный взглядами.

– Мы тут делаем хорошее дело, – сказал Райан, – а босс говорит, что хорошее дело нужно защищать, за него нужно драться.

Он приставил кончик ножа к шее диджея.

– Вот дерьмо, – сказала Дейзи-Мэй.

Джо смотрел на Оуэнса, местного копа, желая, чтобы тот начал действовать. Он прекратит это, прямо сейчас, наверняка. Есть разница между ленью и продажностью.

Диджей дернулся, когда нож прижался к его шее; за кончиком потянулись кровавые бусины.

– Парень понтуется, – сказала Дейзи-Мэй. Джо подумал, что ни разу в жизни не слышал настолько неуверенной интонации.

– Это послание, – заявил Райан. – Городом управляют «Пилигримы», а не «свиньи». Каждый, кто нарушит наши законы, вроде этого козла, получит последствия.

– Мы должны что-то сделать, – сказал Джо, пока дилер сверлил взглядом клиентов бара.

– Типа чего? – спросила Дейзи-Мэй. – Будем являться ему, пока он не осознает свои грехи?

– Мы полиция, так ты мне говорила, – ответил Джо, когда Райан поднял нож, смакуя момент, предвкушение. – Полиция не стоит в стороне, когда происходит такое.

– Кто-нибудь его остановит, – пробормотала Дейзи-Мэй.

– Никто не собирается его останавливать, – ответил Джо, когда парень начал опускать нож.

Он бросился к нему, понимая, что попытка тщетна, но все равно надо попытаться. Его бесформенное тело прошло сквозь стол. Нож опустился, держа курс на хрящи шеи диджея.

– Бл… – произнесла Дейзи-Мэй.

Она нырнула вперед, выставив тощую алебастровую руку, создавая преграду между шеей и ножом.

Парень изумленно моргнул, когда клинок уткнулся в воздух.

– Бл… – выдохнула Дейзи-Мэй, сжав кулак; ее рука была стальной балкой, в которую уперся нож.

Пока Райан с отвисшей челюстью глядел на это дело, Джо наблюдал, как Дейзи-Мэй замахнулась, а потом толкнула дилера, полетевшего кувырком с бильярдного стола на пол.

Джо перевел взгляд с того места, где только что стоял Райан, на потрясенную толпу, а потом на Дейзи-Мэй.

– Бл… – сказал он.

Глава 16

Мимо проносилась сельская местность, бесформенная и бесконечная. Тонкая щель в окне машины давала добро ночному воздуху, которого не могли чувствовать ни Джо, ни Дейзи-Мэй. Райан сгорбился на водительском сиденье; руки бродили по рулю, шея дергалась, взгляд постоянно перебегал к зеркалу заднего вида, словно парень ожидал застать врасплох своих невидимых пассажиров.

– Этот парень нас угробит, если не сбросит скорость, – сказала Дейзи-Мэй, развалившись на заднем сиденье рядом с коробками от пиццы.

Джо взглянул на нее с пассажирского места.

– Такое сходит в Загоне за черный юмор?

– Ничуть не хуже петли на шее, так что сходит, ага.

Джо покачал головой, возбужденный, не понимая, куда смотреть и что думать.

– Как ты его остановила? Ты – полтергейст?

– Ты смотрел слишком много фильмов.

– Очевидно, мало, если я должен был понять, что это было.

– Полтергейсты – просто куски злобы, растерянности и ярости, – сказала Дейзи-Мэй. – Я втравила нас в серьезную беду, когда спасла того мужика в пабе. Это в тысячу раз хуже.

– Ты сделала хорошее дело, – отозвался Джо. – За это никого не наказывают.

– Мы не в том мире, – ответила Дейзи-Мэй. – Тем более за такое дело. Я нарушила правила, понимаешь? Я перешла черту, и теперь будут последствия. «Мы не вмешиваемся физически». Это железное правило «Отряда мертвых».

Райан выругался, в последнюю минуту заметив яму на дороге; шины скрипнули по асфальту, когда он выкрутил руль.

– Ты понятия не имеешь, кого я на нас натравила, когда вот так вмешалась, – пробормотала Дейзи-Мэй. – Все равно что забраться в львиный вольер в зоопарке, вымазаться свежим мясом и начать колотить битой по решетке. Ты, блин, даже не понимаешь, какие силы это услышат – и как они будут голодны.

– Ты остановила нож. Ты столкнула этого козла с бильярдного стола. Ты не смогла бы это сделать, когда была жива, мелкая девчонка. Тогда как?

Дейзи-Мэй отвернулась к окну.

– Не знаю.

– Ты не знаешь? – переспросил Джо резким от недоверия голосом.

– Меня никто не учил, – сказала Дейзи-Мэй. – Некоторые из нас могут, некоторые нет. Мейбл, та женщина, которая снабдила нас оружием в Загоне… Она это типа изобрела. Сказала, такое получится, только если ты «чист сердцем и в душе твоей праведный гнев».

Джо фыркнул.

– Звучит как научная теория.

– Приятель, смейся сколько хочешь. Тут нет никакой науки; есть только миф и легенда, и поверь, эта легенда уже направляется к нам.

– А у этой легенды есть имя?

Дейзи-Мэй потерла шрамы на запястьях.

– Ксилофонный Человек.

По спине Джо пробежал холодок.

– Если послушать Мейбл, стоит тебе взглянуть ему в лицо, и ты сойдешь с ума.

– Может, поэтому она такая склочная и дерганая, – предположил Джо.

– Придурок ты, – без особого чувства отозвалась Дейзи-Мэй.

– Есть одна штука, которую я не понимаю. Если почвенная сторона убивает нашу память, как ты все это помнишь?

На горизонте появился парк развлечений, пульсирующий светом. Райан немного притормозил; маниакальная блевотина хеппи-хардкора из колонок держала прежний темп.

– Это как деменция, – ответила Дейзи-Мэй. – Ты помнишь, как ходил в тот сраный паб, когда был мальчишкой, и все такое, потому что долговременная память держится дольше. А вот кратковременная идет на хер первой… – Она с отвращением оглядела машину, будто та ей что-то напоминала. – Джоуи, что мы делаем в этой машине?

Джо, моргнув, впился ногтями в сиденье – бесплодный жест, от которого он почему-то почувствовал себя лучше. Его разум был морем, окутанным туманом, в нем вздымались и рушились бесчисленные волны.

– Мы… – начал он. – Мы…

Дейзи-Мэй засунула руку в карман и протянула ему пластинку жвачки.

– Почти закончилась.

Он закинул жвачку в рот, движение во рту успокаивало, туман немного поредел.

«Думай, – подумал Джо. – Факты. Факты – твои друзья».

– Мы следуем за наркоторговцем. Смотрим, не приведет ли он нас к своему боссу. Складываем кусочки вместе.

– Точно, Джоуи.

– И меня зовут Джо, а не Джоуи.

Дейзи-Мэй подмигнула ему.

– Узнаю́ своего парня.

* * *

Это он помнил.

«Семейное королевство», прилипала блеклого неона, верхушки американских горок просачиваются в небо, выкрики семей, старающихся скрыть свое отвращение к этому месту и друг к другу… Ряды прилавков, приделанных на задах парка, набитые поддельными древностями и подлинным барахлом… Бары, декорированные отчаянием, игровые автоматы, предлагающие быстрый выигрыш и надежное привыкание…

Дейзи-Мэй восхищенно таращилась в окно.

– Давно я не видала это место.

– Ты здесь бывала? – спросил Джо.

– Пару раз с родителями, когда они еще помнили, что такое семья. Самое потрясающее место в мире – «Семейное королевство».

– Ничего печальнее я еще не слышал, – сказал Джо. – Если нам предначертан ад, поверь мне, он будет здорово похож на этот парк.

– Блин, какой ты сноб, – ответила Дейзи-Мэй. – Нет ничего хуже мертвого мужика с завышенными требованиями.

Райан затормозил, прижался к обочине перед «ЛА», главной закусочной тематического парка, и дернул ручник вверх, будто был почетным правителем заведения. Он сидел, оставив руки на руле; музыка продолжала долбить, нога топала по полу.

– Он встревожен, – заметил Джо, изучая лицо парня. – Он не получил бабки диджея и зря выставился в пабе.

– Ты понимаешь это, просто посмотрев на него?

– Я понимаю это, будучи человеком, – ответил Джо, – или, по крайней мере, выдавая себя за него.

Райан трижды ударил кулаком в руль. В ответ загудел клаксон.

Парень развернулся и уставился прямо в лицо Джо, раз за разом выкрикивая «Ну, давай!»; вены на шее вздулись, черная дыра носа без перегородки гипнотизировала. Прохожие настороженно посматривали на машину с тротуара, утаскивая за собой глазеющих детей.

– Ты меня видишь? – заинтересованно спросил Джо. – Или как-то чувствуешь?

Райан, трясясь всем телом, рывком открыл дверцу и выскочил из машины, будто храбрость была преходящим трендом, о котором он только слышал.

– Засчитываю это за «нет», – заметила Дейзи-Мэй.

Они двинулись следом (рука Джо прошла сквозь дверную ручку – нехватка телесности, привычка, которую он старался преодолеть). Дейзи-Мэй наблюдала за струйкой путешественников, совершающих зимнее паломничество в «Королевство».

– Надеюсь, чувак приведет нас к Земле обетованной, – сказала Дейзи-Мэй.

– Это полицейская работа, – ответил Джо. – Ты идешь по следу, пока он не выдохнется.

– Если он выдохнется, нас поимели.

– С шансами нас поимели в любом случае. Нам даже не вызвать подкрепление, чтобы устроить облаву… Ладно, нам сдали карты, придется ими сыграть.

Джо вошел в главный вход и направился в ресторан. Как практически всё в этом месте, ресторан был точно таким же, как двадцать лет назад. Красные пластиковые пузыри, притворяющиеся столами, ржавые стулья перекошены под весом посетителей. По счастью для стульев, сегодня людей здесь было мало – зима отогнала всех, кроме самых упертых туристов.

Райан кивнул бородатому мужчине за стойкой, потом лениво побрел в глубь ресторана и скользнул в кабинку. Джо и Дейзи-Мэй уселись прямо напротив него.

– Это неправильно, что я проголодался? – поинтересовался Джо, жадно разглядывая стойку ресторана.

– Ты мертв, – заметила Дейзи-Мэй. – Желать дерьма – нормальное дело. – Она нетерпеливо побарабанила пальцами по столу. – Так что, мы просто ждем?

– Знаешь, из чего складывается полицейская работа? Семьдесят процентов терпения, тридцать процентов удачи, сто процентов фактов.

– Интересная у тебя математика.

– Полицейская работа опирается на факты, – сказал Джо. – Стоит тебе отойти от них, и ты поскользнулся. Все продажные копы, которых я знал, забывали об этом.

Дейзи-Мэй посмотрела в запотевшее окно, наблюдая за слабым снегопадом.

– У меня не хватает терпения на терпение. Да и не в том мы положении. Если вспомнить, что уже в пути…

Джо слегка подался вперед, следя за двумя подростками, подошедшими к стойке.

– А что именно уже в пути?

– Никогда сама его не видела, но каждый в Отряде слышал о Ксилофонном Человеке.

Джо, не отрывая взгляда от стойки, закатил глаза.

– Никогда не думал, что послежизнь будет такой дешевкой.

– Прячься за сарказмом, если хочешь. Посмотрим, как он защитит тебя, когда придет время.

Мальчишки отошли от прилавка, в руках бургерные коробки. Джо взглянул, на месте ли Райан (тот не двигался, если не считать пляски пальцев по экрану телефона), и встал, поманив Дейзи-Мэй идти следом.

– Так на что он похож, этот Ксилофонный Человек?

Она сползла со стула и неохотно последовала за ним.

– Никогда его не видела, только слышала страшилки. По сравнению с этой штукой мы – гребаный Каспер, дружелюбное привидение, потому что это чудовище. Его невозможно уговорить, невозможно подкупить. Он существует ради одной и только одной цели: утаскивать грешников в Яму. И я натворила такое, что он взбесится и будет искать нас.

– Кто его посылает? – спросил Джо, когда в дверь вошла потрепанная, измученная женщина то ли двадцати, то ли шестидесяти лет, настороженно оглядывающаяся по сторонам. – Кто устанавливает правила?

– Какая разница? – ответила Дейзи-Мэй. – Здесь нет верховного суда, здесь нет права на апелляцию. Это суровая ветхозаветная хрень, и ты либо убираешься с ее дороги, либо нет.

– Тогда как мы уберемся с ее дороги? – спросил Джо, огибая женщину и работника ресторана.

– Мы выясним, как ты умер, – сказала девушка. – И чем быстрее, тем лучше.

Джо поманил ее к себе.

– Смотри сюда.

Дейзи-Мэй послушалась – и тут же увидела, чем так заинтересовался Джо.

Мужчина за стойкой засовывал в коробку не бургеры, картошку или куриные крылышки.

Он укладывал туда наркотики.

– Опа, – пробормотала Дейзи-Мэй. – Спорю, этих штук нет в меню.

Джо непроизвольно улыбнулся

– У нас была рабочая теория; мы знали, что наркотики крутятся где-то здесь, только не могли выяснить, через какое заведение их распространяют. Какое-то время думали, что это здешний клуб, но они закрылись из-за драк, а трафик не прекратился, и мы поняли: это что-то другое.

Он наблюдал, как женщина крадется прочь.

– Бедняжка, – сказала Дейзи-Мэй. – Наверное, самый яркий момент ее недели, этот герыч…

– Никто не заставляет ее употреблять, – заметил Джо, не отрывая взгляда от мужчины за стойкой, который оставил свой пост и двинулся прямиком к кабинке Райана. – Наркомана заставляет только сам наркоман.

Дейзи-Мэй покачала головой.

– Белый мужик средних лет, с деньгами, рассказывает нищим и отчаявшимся беднякам, как им жить… Охренеть.

– Ты не знаешь, на что похожа моя работа, – сказал Джо, направляясь к столику Райана. – Ты не знаешь, что я повидал.

– Ты не знаешь, на что похоже, когда из тебя выдавливают надежду, – ответила Дейзи-Мэй. – Если она у тебя вообще есть. Та женщина была моей мамой, моей подругой, моей теткой. Сынок викария, что ты знаешь о ее жизни? Твоя-то шла как по гребаному маслу.

– Напоминаю, что я истек кровью на ферме.

Дейзи-Мэй насмешливо изобразила исполнение траурного марша.

Тем временем менеджер ресторана уселся в кабинке рядом с Райаном. Дилер ерзал на сиденье, отчаянно желая оказаться в любом другом месте.

– Как прошло в пабе? – спросил менеджер, запихивая прядь волос обратно под шапочку.

– Мощно, – сказал Райан.

– Была отдача с фермы? Кто-нибудь задавал вопросы?

«Вот оно», – подумал Джо.

– Таких дураков нет. Что здесь?

Менеджер откинулся назад, закинул руки за голову, король в своем королевстве.

– Люди хотят свои конфетки. Мертвец этого не изменит.

– Насчет этого, – сказал Райан.

– Я не задавал никаких вопросов, – продолжил менеджер, – потому что кому нужны ответы? Что они изменят?

Райан дернул бейсболку за козырек, натягивая ее глубже.

– Похоже, вроде все ставки сняты. Типа, перешли черту.

Менеджер ухмыльнулся.

– Пацан, а чем, по-твоему, мы тут заняты? Это игра. Поздновато спрашивать о правилах.

– Мне все норм, – сказал Райан.

– Мне плевать, норм тебе или нет, – ответил менеджер, – до тех пор, пока ты не распускаешь язык.

– Я перед тобой не отчитываюсь, так? – сказал Райан, подавшись к нему. – Я отчитываюсь перед боссом, а тебе это не светит.

– Рад, что ты вспомнил про босса. Он хочет тебя видеть.

Райан моргнул.

– Сегодня?

– Ну не завтра же.

– Где?

– А где ты думаешь?

Райан выпрямился, его колени елозили под столешницей.

– Чего он хочет?

Менеджер встал, край стола вдавился в его живот.

– Думаешь, он мне сказал? Хотя настроение у него было так себе.

– А когда у него вообще хорошее настроение?

– Когда все собрано, а не профукано, – ответил менеджер.

Райан скривился.

– Что ты слышал?

– Это не мое дело. Но тебе стоит заранее подумать над оправданиями.

Джо и Дейзи-Мэй смотрели, как менеджер пошел обратно к стойке, за которой сейчас стояла какая-то шестерка. Райан остался сидеть; нога отбивала ритм страха.

– Похоже, мы до чего-то докопались, а? – сказала Дейзи-Мэй, когда они наконец выскользнули из кабинки и направились к выходу.

Джо улыбнулся ей.

– Очень хочется сказать: «Игра начинается, Ватсон».

Дейзи-Мэй наморщила нос.

– Иди ты на хер со своим Ватсоном.

* * *

Редкие морозостойкие души на морском берегу его не заметили бы, даже будь он в нескольких футах от них. Их внимание было обращено на снежную лавину, сходящую на них с асфальтово-черного неба, и убогость их жизней в целом. Он, однако, замечал их. Замечать людей – их прегрешения – было частью его работы.

Не самой любимой частью, признаться. То ли дело, когда доходило до наказания за эти прегрешения…

Сейчас он наблюдал за такими грешниками, выходящими из безвкусной закусочной в нескольких футах от него. Девчонка-подросток, на вид ничего особого, равно как и сопровождающий ее полицейский средних лет; но внешность бывает обманчива, когда речь идет о грехах, и эта девушка согрешила более прочих. Его работа – призывать таких личностей к ответу, и эту часть своих обязанностей он исполнял с энтузиазмом и наслаждением.

В конце концов, нет законов, писаных или иных, запрещающих ему радоваться своей работе. Или оттянуть момент и наслаждаться предвкушением.

Ксилофонный Человек наблюдал, как девчонка и мужчина скрылись в заваленной снегом ночи. Он мог взять их прямо сейчас, разумеется, но где тут веселье? Нет, лучше выслеживать их, ощущать их запах, гудящий в ноздрях, страх девчонки, все сильнее и чувственней, когда он подбирается ближе.

Как это говорится?

«Игра начинается».

Глава 17

Прошло почти две сотни лет с тех пор, как Герцогиня впервые узнала о Чистилище и той роли, ради которой ее взрастили. Ей требовалось только закрыть глаза – и вот она снова в бабушкиной комнате с темно-красными стенами, толстым ковром под ногами и висящим в воздухе запахом благовоний, всегда окружавшим старуху.

– Подойди ближе, дитя, – сказала Бабуля Дженки, чьи резкие немецкие гласные не испортили тридцать лет жизни в Америке, – и я расскажу тебе о нашей жизни.

Девочка неохотно подошла, и не только потому, что всегда боялась Бабулю Дженки, опасливо относилась к ее волоскам, торчащим из подбородка, и акулье-черным глазам. Не прошло и пяти дней, как ее сестра легла в неприметную могилу, которую родители сочли подходящей, чтобы упокоить там девушку. Герцогине было любопытно, что же Бабуля Дженки сказала Ханне, но эта мысль пугала; какие слова могли заставить ее бойкую юную сестру лишить себя жизни?

Бабуля Дженки покрутила костлявым пальцем, и Герцогиня опустилась на колени у кровати.

– Рейчел, я умираю. Знаешь ли ты, почему это повод для празднования?

Герцогиня не знала и не собиралась гадать. По собственному опыту она знала, что ее семья не терпит легкомыслия, зато спокойно относится к той боли, которую готова причинить своим детям.

– Родословная нашей семьи уходит на тысячи лет назад. Мы никогда не были богатым семейством – нас никогда не занимала такая пустая чепуха, – но мы, возможно, самое важное семейство в истории. Что ты об этом думаешь, дитя?

Герцогиня думала, что ее бабушка наполовину выжила из ума и просто бредит, что ее всегда шаткое восприятие реальности слабеет с каждой секундой. Однако она знала со всей определенностью, что ее сестра мертва, и не знала почему, – и поэтому держала рот на замке.

Отсутствие ответа не остановило Бабулю Дженки.

– Наша семья была взращена ради одного, и в этом нет ничего земного. Когда уходим, мы отправляемся не на небеса или в ад, а в чистилище. Что тебе известно об этом месте?

– Только то, что говорит нам Библия, – ответила Герцогиня; какой еще ответ она могла дать?

Бабуля Дженки рассмеялась – звук каркающего грача.

– Руководство для идиотов. У нас есть другие тексты, которые ты в свое время выучишь. Но ни один не содержит мысли более важной, чем эта: чистилище есть центральная ось, поддерживающая существование. Моя работа – твоя, когда придет время, – в том, чтобы править этим королевством. Ты призовешь нескольких из этих существ, чтобы спасти прочих, чтобы дать им место на небесах; но большинство – просто лишенные, тупые животные, которых следует держать в Загоне.

– Как фермер, – сказала Герцогиня, не веря ни слову, но желая развеселить лишенного чувства юмора матриарха.

Ее слова вызвали у старухи полуулыбку.

– Фермер… Я никогда не думала об этом с такой стороны, но да, так оно и есть. И как у фермера, если только он не держит свое стадо в порядке, все хозяйство превратится в хаос. Поля опустеют, естественные ресурсы истощатся. В Загоне содержатся неисчислимые триллионы – и лишь одна ты с горсткой своих людей, – но если этих животных не усмирять, все сущее превратится в сумятицу и руины. Это будет твоей работой, малышка Рейчел: позаботиться, чтобы такого не случилось.

Она коснулась заскорузлой рукой мягкой щеки Герцогини и улыбнулась.

– Твоя сестра, моя Ханна, была рождена для этой роли. Посвящена ей. Однако, узнав о своей судьбе, она не смогла дождаться. Лишила себя жизни. Но она была не вправе решать.

– Куда она ушла? – спросила Герцогиня. – Что с ней станет?

Бабуля Дженки сердито посмотрела на нее, потом сплюнула в судно, скрытое слева от кровати.

– Какая тебе разница? После сегодняшнего дня ее имя больше никогда не произнесут. Знай одно: ни один человек в здравом рассудке не сможет представить себе ее страдания.

Старуха протянула руку, схватила Герцогиню за запястье и подтащила к себе с обескураживающей силой. Герцогиня заглянула в глаза Бабули Дженки – в болота безумия.

– Как вторая по старшинству сестра, ты примешь роль Стража. Это высочайшая честь, за которую тебе следует благодарить навечно проклятую душу своей сестры, поскольку эта роль избавляет от страха смерти. Для таких, как мы, моя герцогиня, это всего лишь начало нашей подлинной жизни.

«Подлинная жизнь» бабушки началась через пару дней, и Герцогиня отдала должное старухе, которая пребывала в эйфории до самого конца. Для оставшейся семьи похороны были не столько периодом тихой скорби, сколько трехдневной попойкой.

Оглядываясь в прошлое, было трудно уловить момент, когда Рейчел поверила в семейное дело. Возможно, такого момента вовсе не было, возможно, настоящая жизнь работает по-другому, возможно, это происходило день за днем и капля за каплей, пока она не перестала сомневаться, а просто приняла это как религию.

Ханна убила себя не из-за невероятности своей роли, не из-за страха, осознала теперь Герцогиня. Она убила себя, потому что не могла дождаться естественного конца своей жизни и мантии стража. Это был соблазн власти. Он довел Ханну до безумия на Почве – и он же вел ее сейчас в послежизни.

«Она недостойна возглавить Загон, – подумала Герцогиня. – Каждый, кто так сильно жаждет власти, недостоин ее».

«А ты?» – спросил скрежещущий голос Бабули Дженки.

«Не знаю. Я честно больше не знаю».

Герцогиня открыла глаза и посмотрела на месиво сувениров своего кабинета. Она ощущала смятение, неуверенность, и встреча с Ханной была не единственной причиной.

Дейзи-Мэй и то существо, которое она спустила с привязи и которое теперь преследует ее.

Ксилофонный Человек. Зло настолько изначальное, что его власть превосходила ее собственную – по крайней мере теперь, когда Дейзи-Мэй нарушила древние правила.

«Глупая девчонка, – подумала Герцогиня. – Сколько раз я говорила тебе, как опасно вмешиваться?»

«Интересно, что она смогла, а? – заметила Бабуля Дженки. – Немногие могут. Она особенная, отмеченная. Но ты это уже знала, правда? Поэтому тебя так страшит инфернальный змей, который ее преследует».

«Там Лазарус, – ответила Герцогиня. – Если он сделает, о чем его просили, Ксилофонный Человек не сможет ее коснуться».

«Большое если», – сказала Бабуля Дженки.

«“Если” есть всегда, – согласилась Герцогиня. – Контроль и баланс – вот и все, что интересует Ксилофонного Человека и его хозяина. Прегрешение девушки требует души в качестве жертвы. Кто сказал, что это должна быть Дейзи-Мэй? Джо Лазарус ничуть не хуже».

* * *

Имелось место у верхнего левого края Загона, о котором знала только Герцогиня. Добраться туда было непросто, но от этого место становилось еще значимей, как и от вида, который открывался с вершины. Здесь Герцогиня могла побыть без помех; об этом месте знал только Бог, и здесь только Он мог дотянуться до нее. Он еще ни разу так не делал, но Герцогиня знала, что это ничего не значит; Всемогущий играл собственную музыку и не протягивал другим ноты.

Тем не менее сейчас она была одна; ее владения и чахлые души в нем растянулись во все стороны у нее под ногами – лучшее доступное ей приближение к тому, чтобы взирать сверху на все сущее. «Тупые животные» – так она всегда отзывалась о лишенных, так ей всегда о них говорили. Даже будь это когда-либо правдой, сейчас оно стало ложью.

Они прощупывали стены.

По крайней мере, прощупывали оптическую иллюзию, скрывавшую стены.

Случайные бродяги часто натыкались на стены – чистое везение; но сейчас речь шла не о бродягах. Заметные кучки полудуш сбивались вместе и двигались к стенам.

«Как будто они ищут слабые места, – подумала Герцогиня. – Которых там нет».

И это правда, верно? Она провела здесь почти полторы сотни лет, и это соответствовало действительности все то время, пока она была главной. Загон был нейтральной территорией, его стены – преградой между Почвой, Ямой и Следующим Местом. Конечно, в этих стенах были двери, ведущие в мембрану, в Жижу, разделяющую живых и мертвых, – но они были скрыты. Даже если в одну из дверей забредет случайный лишенный, особых последствий не будет.

Но если падут сами стены?

Если триллионы лишенных каким-то образом сумеют пройти сквозь них? Это станет угрозой всему сущему. И серых душ становилось все больше. Каждый день сюда стекаются новые тысячи тех, чье земное существование было не настолько плохо, чтобы отправить их вниз, и не настолько хорошо, чтобы открыть им путь к «небесам».

«Старые правила больше не работают, – подумала Герцогиня. – Ветхий Завет, Новый Завет… эти создания пляшут под другой ритм. Может, мои уши слишком стары, чтобы его расслышать. Однако сестра слышит его; Ханна каким-то образом общается с лишенными. Ведет их. Не поэтому ли с каждым днем все больше лишенных оказывается запутавшимися в Жиже?

Герцогиня нахмурилась, когда группа из примерно тридцати лишенных перестала царапать и скрести стену перед собой, потом сместилась на несколько десятков футов и вновь принялась за работу над новой секцией кладки. К нему стекался ручеек новых душ, прижимая старых к стене.

За ними – кукловод до кончиков ногтей – стояла ее юная сестра. Переходила с места на место, управляла их усилиями, говорила, над какой частью стены работать и когда пора двигаться дальше.

– Пусть ее, – произнесла Герцогиня вслух; голос преисполнен уверенности, которой она не чувствовала. – Пусть скребут стены; посмотрим, что им это даст.

Зазвучали трубы, и лишенные выжидающе подняли головы.

В небе появилась щель; ее заволокло белым светом. С каждой секундой щель становилась длиннее и шире. Из толп взмыл крик, бесчисленные тела поворачивались к свету.

«Бедняги. Иллюзия спасения хуже, чем его отсутствие. Забвение было бы предпочтительнее. Небытие. Какой бы ни была их почвенная жизнь, они заслуживают лучшего».

Лишенные рванулись вперед, крича, царапаясь, кусаясь, прокладывая себе путь к воображаемому раю; Герцогиня не выносила эти звуки, даже спустя столько лет.

По крайней мере, большинство лишенных.

Она нахмурилась, отвернулась от сияния к той секции, где банда лишенных старалась процарапаться сквозь стену. Группа не только выросла (теперь там было не меньше сотни душ), они разделяли общую черту: ни один из них не обращал ни малейшего внимания на разрыв в небе. В отличие от сотен собратьев, всецело, решительно игнорировали его, беззвучно и методично продолжая исследование стены, завещанное им Ханной.

Несмотря на расстояние, Герцогиня была убеждена, что сестра смотрит в ее сторону и улыбается.

Ей это не понравилось.

Ей это совсем не понравилось.

Глава 18

Джо понимал: в том, что он видит, есть некая красота. Но он понимал и то, что его душе – или оставшемуся от нее – не хватает воображения, чтобы проникнуться этой красотой. Пейзаж заполняли фургоны, их округлые крыши укутывал снег; рассеянные уколы света придавали сцене вид уютного зимовья.

– Похоже на рождественскую открытку, да? – сказала Дейзи-Мэй.

– Ага, если открытку изготовили для магазина «Всё за фунт», – ответил Джо.

– Никакой любви к родному городу. Позорище, блин.

– Я, проклятый бродить здесь целую вечность, точно буду позорищем.

Они следовали за Райаном пешком. Дилер отказался от машины ради короткой прогулки до кемпинга «У Дакинга». В мертвый сезон это место было практически заброшено, виднелось только несколько полосок света; морозостойкие туристы пользовались выгодами рухнувших цен. Джо полагал, что это предпочтительнее ночевки на пляже, хотя стоило бросить монетку.

Шум моря, всего в паре сотен футов отсюда, успокаивал – кусочек детства, к которому можно причалить, спасаясь от безумия. Джо заметил, что плеск прибоя помогает ему выстроить мысли, а следом – факты.

– У тебя прикольное лицо, – заметила Дейзи-Мэй, когда они следовали за Райаном по кроличьему загону домиков и автоприцепов. – Типа сердце прихватило.

– Мы близко, я чувствую. Если б ты занималась этим столько, сколько я, тоже почуяла бы след.

– А что случилось с фактами? – поинтересовалась Дейзи-Мэй. «Полицейская работа опирается на факты. Стоит тебе отойти от них, и ты поскользнулся. Все продажные копы, которых я знал, забывали об этом».

– Я произвел на тебя сильное впечатление?

– Тсс… – шикнула Дейзи-Мэй. – Дерьмо закипело.

Джо быстро увидел, что она права. Райан остановился; его жилистое тело очерчивал свет, сочащийся из домика в сотне футов отсюда. По сравнению с прочими этот был однозначно роскошным, на что откровенно указывали лесенка и фальшивые колонны по обе стороны от нее. Джо с девушкой подошли ближе, пока дилер мялся снаружи, поставив ногу на нижнюю ступеньку.

– Выглядит так, будто он идет к своей смерти, – заметила Дейзи-Мэй.

– А кто сказал, что нет? – отозвался Джо.

В домике залаяла собака – хриплый рык ярости и нетерпения.

– Надо тебя предупредить, – сказала Дейзи-Мэй. – Собаки нас терпеть не могут. Они нас чувствуют, а самые тупые даже видят. Не спрашивай, почему, но это правда.

– Ненавижу собак, – ответил Джо.

– Кто ненавидит собак?

– Тот, кого они раз десять кусали во время облав.

– Это мой мальчик Райан снаружи? – окликнул изнутри мужской голос.

«Мальчик Райан» поправил бейсболку, будто от этого дела могли стать лучше.

– Ага, босс, это я.

– Холодно в такую ночь болтаться в дверях, – сказал мужчина. – Заходи внутрь.

Райан неохотно послушался, дергая воротник куртки; с неба продолжала падать снежная лавина.

– Ты как, в порядке? – спросила Дейзи-Мэй, глядя на посеревшее лицо Джо. – Что-то ты посмурнел.

– Голос, – произнес Джо. – Он знакомый.

– Знакомый в каком смысле? – уточнила Дейзи-Мэй.

Вместо ответа Джо последовал за Райаном по лесенке. Пес внутри разразился лаем, когда Джо оказался у двери.

Это не может быть он. Это невозможно. А если возможно, значит, то немногое, что знал Джо, то немногое, что он помнил, было ложью.

Когда Джо прошел сквозь стену домика и увидел мужчину внутри, он осознал, насколько в действительности велика эта ложь.

* * *

«Пит».

Они вместе терпели, вместе разбивали головы, поднимались по служебной лестнице – синяя кровь, братство до конца, безукоризненные, неподкупные, полицейские как должно, защищать и служить, служить и защищать. Господи Иисусе, мужик даже произнес речь на похоронах Джо. Пит был последней истиной, которую знал Джо.

«Последняя истина» швырнула пепельницу в собаку, рычавшую на призрачные ноги Джо. «Тигра, заткнись. Ты знаешь Райана. Он тебя знает, правда, Райан?»

Райан подтвердил, что знает.

– Блин, я же тебе говорила. Собаки нас ненавидят, – сказала Дейзи-Мэй и настороженно перевела взгляд с тявкающего пса на мужчину средних лет. – Это чувак с твоих похорон, да? Который был с твоей женой?

Правда? Внезапно, в этой ядовитой оболочке стали и бедности, Джо задумался. Как это может быть Пит, лучший коп, которого он знал, лучший мужчина, которому он подражал или, по крайней мере, пытался, – настолько непоколебимый в своих обязанностях, настолько устойчивый к коррупции? Если эти воспоминания – ложь, тогда что вообще правда? Внезапно Джо возжелал почвенной амнезии – но вместо нее был награжден ясностью мыслей, четко выраженной, почти жестокой.

– Ага, это Пит, – ответил он. – Мой напарник.

– Блин, – сказала Дейзи-Мэй. – Мне жаль.

– Чего? Возможно, он под прикрытием.

– Точно, – с сомнением произнесла Дейзи-Мэй.

Пес прыгнул на нее, взвизгнул от удивления, когда пролетел насквозь и столкнулся со столиком у стены, разбросав по сторонам курганчик пистолетов.

– Да чтоб его! – рявкнул Пит. Он вскочил, схватил Тигру за ошейник и, рывком распахнув шаткую дверь домика, выволок пса на улицу, в белый океан. Потом, с улыбкой палача, обернулся к Райану: – Странно, что Тигра так себя ведет. Знаешь, что говорят о собаках?

Райан помотал головой.

– Что они хорошо судят о характере. Они знают, на уровне, который по-настоящему не понимают, когда с чем-нибудь – или с кем-нибудь – неладно. Что ты об этом думаешь, Райан?

– Райан стучит ему, – сказал Джо. – Мы сто раз так делали. Вычисляешь слабейшее звено в цепочке, ломаешь, и оно приводит тебя к следующей части цепи.

Дейзи-Мэй промолчала.

– Не знаю, что вы слышали, – сказал Райан. – Я сделал в «Луне», что вы хотели.

– Хмм… – протянул Пит. – И что же я хотел?

Райан сел на стул, которого ему не предлагали. Один взгляд Пита сдернул его оттуда.

– Нагнать на них страха после того, что случилось на ферме.

– И ты это сделал, Райан? Ты нагнал на них страха?

– Диджей обмочился.

Пит улыбнулся.

– Диджей обмочился… Сомневаюсь, что он будет популярен с таким именем.

Райан немного расслабился, вообразив себе оливковую ветвь.

– В общем, он струхнул до усрачки.

– Конечно. – Пит встал, нахмурившись при виде пистолетов, которые разбросал пес. – Продолжай, пожалуйста.

Райан переминался с ноги на ногу.

– Обошел всех, продал, забрал долги. Вышло типа как я хочу воткнуть перо в диджея, чтоб они знали, все идет по-прежнему. – Он посмотрел на Пита, набрался храбрости. – А что, вы что-то слышали?

Пит взял небольшой пистолет, вернулся к своему стулу и поманил Райана сесть напротив. Положил пистолет на стол между ними. Парень уставился на оружие, на лбу выступили бусинки пота.

– Что я слышал? А как ты думаешь, что я слышал?

– Что я вам сейчас сказал.

Пит кивнул.

– Ага, верно. Почти. Ты командовал в баре, играл крутого парня. Произвел впечатление, когда вытащил того мудака на бильярдный стол. Ты правда его сделал, перед всем тем народом?

Райан выпятил грудь, с ног до головы примерный ученик, жаждущий похвалы.

– Конечно. Вы сказали передать послание, верно?

Пит улыбнулся, потянулся к пачке сигарет на полке за спиной, вытащил одну раковую палочку и закурил.

«Пит не курит, – подумал Джо. – Он бросил. Мы оба бросили, в прошлом декабре; совместное решение, прежде чем остальные ломаки месяцем позже запрыгнули в последний вагон».

– Однако он еще жив, да? – сказал Пит. – В смысле, диджей. Все еще ходит, крутит свою гребаную коллекцию херовой музыки и наихеровейших миксов. Или я ошибаюсь?

Райан прикусил губу.

– Там что-то странное случилось…

Пит отвел взгляд, втягивая воздух вместе с дымом.

– Что-то странное?

Райан поежился на стуле.

– Ага. Трудно объяснить.

Пит сочувственно посмотрел на него.

– Не торопись.

Тигра, выставленный на улицу пес, начал агрессивно лаять.

Дейзи-Мэй стиснула руку Джо.

– Что-то неладно.

– Знаю, – сказал тот, хмурясь на своего старого напарника.

Она кивнула на окно.

– Там, снаружи. Не могу сообразить, но что-то хреновое.

– Здесь не сильно лучше.

«Он под прикрытием, – думал Джо. – Несмотря на весь мой опыт, который ежесекундно кричит об обратном, все не так, как кажется, и Пит работает под прикрытием».

Райан снял свою бейсболку, переложил ее из руки в руку.

– Потому что я слышал, – мягко продолжил Пит, – что ты там в некотором роде облажался. Ты «спорол херню» – не мое выражение – в самый ответственный момент. Это правда?

Воробьиная грудь Райана сдулась.

– Все было не так. Я бы его уделал. Но что-то меня остановило. Что-то невидимое.

Пит поискал взглядом пепельницу, потом вспомнил, что швырнул ее в собаку. Вздохнул и небрежно стряхнул пепел прямо на стол.

– Что-то невидимое… Может, твоя совесть?

– Неа, не в том смысле. Что-то твердое… буквально остановило меня.

Пит подмигнул.

– Хочешь сказать, невидимый защитник слабых?

Райан опустил взгляд.

– Или, может, призрак? У них сильно развита социальная ответственность.

Дейзи-Мэй подошла к окну, выглянула в метель. Пес был едва заметен. Ее рука потянулась к перевязи на груди.

Взгляд Джо не двигался.

– Знаешь, что я думаю? – сказал Пит, подавшись к парню.

Он поманил Райана придвинуться. Тот неохотно повиновался.

Со скоростью кобры Пит дернул его к себе, правой рукой схватив парня за потные волосы, и воткнул левой ему в глаз зажженную сигарету.

«Нет, – подумал Джо. – Нет».

Райан заорал от боли, оторвав Дейзи-Мэй от окна.

– Бл…, ни хера себе, – пробормотала она. – Ни хера себе.

– Вот что я думаю, – продолжал Пит; его лицо было в нескольких дюймах от визжащей жертвы, палец вдавливал горящий окурок глубже, обожженная плоть шипела. – Я думаю, ты решил продегустировать продукт, а это самая старая ошибка в учебнике. Я думаю, ты был под кайфом, хотя я долго и подробно объяснял тебе, почему именно в этот момент ты должен соображать четко и ясно.

Райан орал, взывая к матери и избавлению, которых здесь не было.

– Я думаю, ты не подумал. Не подумал, что я говорю серьезно. Я скажу тебе честно, Райан: совсем недавно я убил своего лучшего друга, лучшего во всем мире. Если уж это не заявление о намерениях, тогда что еще скажешь?

Джо моргнул.

«Это неправда.

Я могу поверить во что угодно. Что я мертв, в Загон, “Отряд мертвых”, всю эту гребаную чепуху – но только не в это.

Только не в это».

Пит выпустил Райана, отшвырнул окурок. Парень сполз на пол, завывая от боли.

– Значит, так и есть, – сказала Дейзи-Мэй. – Джо, мне жаль.

Джо обхватил голову руками.

– Это чушь. Я все еще не могу вспомнить, что случилось, так что это наверняка чушь.

Пес снаружи тоскливо завыл.

– Хочешь сохранить второй глаз? – сказал Пит. – Тогда вали отсюда на улицу и жди меня там. Нам придется нанести визит на дом. Насчет того вопроса, который мы обсуждали.

Дейзи-Мэй выглянула в окно, доставая один из пистолетов из кобуры.

– Блин, мне не нравятся звуки, которые издает собака.

Райан, прижимая руки к голове, скулил.

– Сейчас припекает. Из-за городских «свиней». Нам надо залечь.

Пит присел рядом на корточки, лицо его пылало яростью.

– Спасибо за твой мудрый совет. Я позабочусь о них, а ты позаботься о том, как загладить свою вину.

Дейзи-Мэй почти прижалась лицом к стеклу, ее лоб собрался в морщины. Не отрывая взгляда от окна, она потянулась ко второй кобуре и достала оружие.

– Джо.

Он поднял взгляд, ничего не соображая.

– Нас нашел Ксилофонный Человек.

Глава 19

О Ксилофонном Человеке можно было сказать одно: его внешность отодвигала на второй план земные грехи вроде предательства и убийства.

Примерно семи футов роста, одетый в черную шинель, со слоновьим черепом на месте головы, бивни – один наполовину обломан, второй торчит вперед – царапают небо. Пустые глазницы существа таращатся прямо на них; соседние кости ввалились, будто готовы схлопнуться.

Правда, сильнее всего потрясала пасть: широко открытая, бесконечная, усеянная сотнями черных и белых зубов, как больное пианино.

– Похож на человека, при нужном освещении, – заметил Джо.

– Не при этом, – отозвалась Дейзи-Мэй.

– Да, – согласился Джо. – Не при этом.

Существо приветственно подняло склизко-костяную конечность.

Джо выдавил смешок, понимая, что до вопля всего полшага.

– Что нам делать?

Дейзи-Мэй посмотрела на свои пистолеты.

– Посмотрим, чего он хочет.

– Я думаю, мы знаем чего.

– Когда ты узнал, как умер, все должно было закончиться; однако вот мы стоим тут. Чувак, тут все неправильно. Вообще все.

Она протянула второй пистолет Джо. Тот с сомнением посмотрел на него.

– Эта штука сработает?

– Возможно, нет.

– Тогда зачем ты мне ее даешь?

– Хочешь помериться с этой хренью силой своего разума?

Джо посмотрел на мрачную фигуру, ее черноту против почти девственного снега на земле.

– Нет, не хочу.

Они оба вышли через переднюю стену домика – фокус «силы разума, преодолевающего материю и структуру», к которому Джо уже привык. Палец отыскал спусковой крючок пистолета. Стеклянная колба сверкала в лунном свете, внутри плескалась зеленая жидкость.

Дейзи-Мэй подняла руку, – Джо не мог сказать, приветствуя или сдаваясь.

Снег шел, добавляя себя к дюймам, уже лежащим на земле. Тишина была траурной, абсолютной и обволакивающей.

Джо попытался заглянуть Ксилофонному Человеку в глаза; потом понял, что рискует превратить свой разум в кашу. Существо открыло пасть – засверкали зубы, и пасть стала вечностью.

– Вы знаете, зачем я здесь.

Не вопрос и не заявление; голос грубый, будто слова скрежещут по стеклу. Джо заметил, что у Дейзи-Мэй дрожит рука, потом осознал, что у него тоже.

– Я не нарушаю правила походя, – сказала девушка с деланой бравадой. – Да и правило было дурацкое.

– Оно существует дольше, чем ты и я, – ответило существо, – и будет существовать, когда нас давно не станет.

«У него голос, как кристаллы в пещере, – подумал Джо. – Если все кристаллы больны раком».

– Так что, ты мой судья, присяжные и расстрельный взвод? – спросила Дейзи-Мэй. – Терпеть не могу ссылаться на друзей в высших сферах, но ты знаешь, они у меня есть.

«Этой штуке плевать на друзей, – подумал Джо. – И она определенно не боится высших сфер».

– Я служу силе превыше всех твоих познаний, – ответил Ксилофонный Человек.

– Да я не против. Просто пыталась завязать беседу, вот и всё.

Существо шагнуло вперед.

– Говорить не о чем.

– Что тебе нужно? – сказал Джо, пытаясь сообразить, как торговаться с таким созданием. – Ведь все и всегда сводится именно к этому, верно?

Ксилофонный Человек рассмеялся – звук отбеливателя, льющегося в открытую рану.

– Эта девушка и ее бессмертная душа.

– Жадный говнюк, – сказала Дейзи-Мэй.

– У нее не было выбора, – продолжил Джо. – Она спасла жизнь, а там, откуда я, это идет в зачет.

Существо хихикнуло, и Джо почувствовал, что у него из носа пошла кровь. Он прижал к носу ладонь и увидел черное вместо красного.

Дейзи-Мэй подняла свой пистолет. Джо последовал ее примеру.

– Они вам не помогут, – заметил Ксилофонный Человек.

– Не вижу, чем они нам помешают, – произнес Джо, – если уж ты решил не прислушиваться к доводам.

Сзади завелся автомобильный мотор. Джо и Дейзи-Мэй на долю мгновения оглянулись – и увидели Райана, который забирался в греющийся «Рейнджровер» Пита.

Они обернулись к Ксилофонному Человеку.

И выстрелили.

Пистолет куснул руку Джо. В реальном мире – совсем не так, как в чреве Жижи, где он впервые слышал выстрел – звук оглушал. Джо завороженно смотрел, как их пули устремились к этому существу.

Они взорвались, как и прежде, выбросили зеленые отростки, потянулись, обматываясь вокруг бестии, покрывая ее запекшимся зеленым коконом, заволакивая с ног до головы.

– Надо же, какой страшный дядька, – пробормотала Дейзи-Мэй. – А теперь двигаем.

«Быть не может, чтобы все вышло так просто, – подумал Джо, следуя за Дейзи-Мэй, которая бежала к “Рейнджроверу”. – Быть не может».

Машина двинулась задним ходом сквозь метель, и пара прыгнула, пройдя сквозь нее и приземлившись на заднее сиденье.

Они посмотрели в заднее стекло, когда послышался свистящий звук, будто ветер выл на пустом кладбище.

Зеленые путы затвердели, поблекли, потом рассыпались в ничто.

Ксилофонный Человек стоял, целый и невозмутимый.

– Почему он там стоит? – спросил Джо. – Почему он нас не преследует?

– Эта штука – гребаная судьба, – ответила Дейзи-Мэй, – а от судьбы не убежишь, как ни старайся, как ни бегай. В конце она все равно догонит.

Глава 20

«Рейнджровер» пробивался вперед, словно альпинист, взбирающийся на Эверест. Пит тихо ругался, играя в тяни-толкая на подъеме; снежные вихри крутились у лобового стекла, не давая разглядеть дорогу.

– Какой план, Джо?

– Не «Джоуи»? – поинтересовался Джо, прижавшись к окну и изучая горизонт. – Решила, что у этой шутки вышел срок годности?

– Я не в настроении для шуток после той встречи.

– Один раз мы притормозили эту штуку, – сказал Джо. – Если он нас догонит, мы еще раз его притормозим.

– А что потом? – спросила Дейзи-Мэй. – Куда ни глянь, всюду хрень. Меня поимели по полной. Ксилофонный Человек может остановить тебя, чем бы ты ни занимался, если будет в подходящем настрое. Тебе лучше рассчитывать только на себя.

– Мы начали это расследование вместе и закончим его вместе, – сказал Джо, пока Пит насиловал машину, с хрустом передач и одышкой колес. – Мы – напарники.

– Парень впереди был твоим напарником, – заметила Дейзи-Мэй. – И посмотри, как все обернулось…

– Ну, до тех пор, пока ты меня не убила, у тебя есть перевес.

– Обожаю низкую планку, – отозвалась Дейзи-Мэй с непроизвольной улыбкой.

– Ага, моя любимая высота.

Машина дернулась и замерла.

– Так какой план? – спросила Дейзи-Мэй. – Помимо бега наперегонки с гребаным мрачным жнецом?

Джо вышел из машины, снег утих ровно настолько, чтобы показать, куда они приехали.

– Дейзи-Мэй, ты сильно веришь в судьбу?

Она встала рядом, посмотрела на бетонное здание перед ними.

– Только когда она выглядит как слоночеловек и пытается меня догнать. А что?

Джо указал на табличку на стене.

– Когда ты в бегах и дела идут скверно, что может быть лучше убежища?

* * *

Из всех причин семейных споров, с которыми Джо сталкивался в детстве, одной из самых частых были безуспешные попытки отца открыть общественный центр. Отказ совета выделить ему финансирование был скупостью, которую отец рассматривал как зло, препятствующее его таланту помогать бедным и нуждающимся.

Мать никогда не разделяла энтузиазм своего мужа в отношении этого проекта. «Строитель империи, – однажды подслушал Джо ее разговор с подругой. – Он хочет помогать людям, но намного сильнее желает видеть свое имя на табличке. Преподобный Нарцисс».

И сейчас Джо смотрел на эту табличку. Его отец пришел к варианту «Убежища»; название было выгравировано толстым гладким шрифтом.

«Я помню больше, чем требуется, – подумал Джо. – Похоже, тот, кто вернул мне эти воспоминания, имел свой интерес. Хотел бы я знать, в чью пользу».

– Это еще одна затея твоего старика? – сказала Дейзи-Мэй, глядя на приземистый бетонный купол; из тонких щелей центральных окон лился свет.

– Как ты догадалась?

– «Убежище»… Твой отец не страдает избытком воображения.

– Да уж, в этом его обвинить нельзя.

Дейзи-Мэй взглянула на черные волны, раскинувшиеся внизу; полная луна придавала им бледно-голубой оттенок.

– Что это за место? Чуть ближе к морю – и оно превратится в лодку.

– Изначально база раннего предупреждения, – ответил Джо. – Его построили военные, чтобы знать, когда нацисты окажутся у ворот. В мое время это было просто место, куда подростки-мальчишки приводят подростков-девчонок, чтобы заниматься подростковыми делами. Видимо, старик наконец-то исполнил свое желание воспользоваться зданием в более духовных целях.

– Теперь это место – перестроенная церковь… Похоже, у преподобного завелись денежки.

– К чему ты ведешь?

– К тому, о чем ты сам наверняка уже подумал. Учитывая то, что ты узнал о Пите, тебе не кажется странным, что он пришел повидаться с твоим стариком? Красная лампочка не загорелась?

Джо рассмеялся.

– Когда мне было десять, я нашел на улице пять фунтов. Мой папа был таким упертым, что заставил меня отнести деньги в полицию. Когда никто не пришел за ними, деньги вернули мне, и он заставил меня положить их в церковную коробку для пожертвований. Поверь мне, уж он точно не наркокороль.

Двери машины открылись, Пит и Райан выбрались наружу.

– Надеюсь, парень, тут ты меня не разочаруешь, – произнес Пит, – поскольку до сих пор только этим и занимался.

– Я дал знать: кто придет, получит бонус, – суетливо сказал Райан, – плюс бесплатную дозу. Никогда не встречал нариков, которые откажутся от халявы, тем более такие слизняки. Мы соберем фулл-хаус, босс, точно говорю.

Пит кивнул.

– Ты четко понял, что мы здесь делаем?

– Абсолютно, босс, – ответил Райан. – Никаких недоделок.

– Вся эта тема – одни сплошные недоделки, – неслышно для мужчин заметила Дейзи-Мэй. – Но я так скажу: если это мой последний рубеж, ты выбрал для него шикарное место.

* * *

Джо больше не мог физически чувствовать запахи, но мышечная память о них сохранилась. Она напрягала его сейчас, когда он смотрел на ряды металлических раскладных коек, омытых желтоватым светом ламп, на отмытый хлоркой пол, на взирающий на все это могучий деревянный крест в передней части зала. Здесь пахло детством и благотворительностью.

Отец стоял в глубине, погруженный в разговор с женщиной средних лет. Было сложно не заметить (хотя Джо подозревал, что в этом и состоит замысел) гобелен, висящий на стене за спиной преподобного. Гобелен изображал Лазаруса – по крайней мере, Джо заключил, что это именно его отец, – стоящего посреди толпы коленопреклоненных благодарных простолюдинов, протягивающих руки в надежде получить помощь от праведного священника.

«Преподобный Нарцисс, – подумал Джо. – Возможно, мама с самого начала понимала все правильно».

Он обернулся на смех женщины.

«Клэр».

Его жена (или, скорее, его бывшая жена, раз он больше не дышит) плыла от одной койки к другой, разговаривая, улыбаясь, сочувствуя, утешая, просто будучи собой. Клэр покоряла их, равно мужчин и женщин, и – вопреки угрюмости зала и мрачности метели снаружи – сияла, будто ангел, сошедший с небес.

«Вот только ангелов не существует, – подумал Джо. – Насколько я вижу, есть только дьявол и неудачники вроде меня. Может, именно поэтому мир – такое отстойное место».

Он помнил, как отец качал головой, когда Джо впервые привел Клэр домой, открыто сомневаясь, что такое небесное создание может остановить свой выбор на его сыне-разочаровании. «Она – особая душа, – сказал ему на следующий день преподобный, – посланная Господом освещать жизни тех, кто с ней встретится. Не подведи ее».

А он подвел? Эти воспоминания туманила амнезия. Джо помнил только свою любовь к Клэр и ощущение, что он недостоин ее ответной любви. И это, верил Джо, он никогда не забудет, сколько бы почвенного воздуха ни вдохнул.

Вот только так оно не работает, верно? Для идеализма «любовь вечна» нет места, когда ты больше не дышишь, а когда дышал, именно этот идеализм и убил тебя.

Джо достал кусок жвачки – сообразив, что в кармане осталась только одна пластинка, – с сожалением посмотрел на него и засунул в рот. Он слышал, как где-то вдали прогрохотали копыта последнего шанса на искупление.

– Женщины должны ненавидеть твою бывшую, – заметила Дейзи-Мэй. – Натуральная мать Тереза.

– Она одна из тех редких людей, которые счастливы, только когда счастливы все вокруг, – сказал Джо; жвачка вернула ощущение себя и отогнала туман в памяти. – Она просто так живет.

– Я вернусь посмотрю, что там снаружи, – предложила Дейзи-Мэй. – Не нравится мне, что парни до сих пор не показались.

Джо кивнул, радуясь нескольким мгновениям одиночества.

Он придвинулся к Клэр, не в силах отказаться от возможности снова побыть рядом с ней, послушать ее голос, посмотреть, как грациозно она держит голову, открывая лебединую шею, как благодаря ей тебе хочется стать лучше, и ты знаешь, что это невозможно, но все равно пытаешься. Она болтала с молодым мужчиной с настолько проступившими скулами, что, казалось, они пытаются выскочить из его лица.

Мужчина возбужденно поскреб руку.

– Наружу надо. Мне тут хреново.

Клэр благожелательно улыбнулась ему.

– Там тоже нет ничего хорошего. Уже несколько дюймов снега, и по прогнозу будет еще больше. Там минус три. Ты замерзнешь до смерти.

Мужчина рассеянно подергал свою бороденку.

– Блин, тут стены смыкаются. Хреновое чувство, хреновая химия… И люди тоже.

Клэр положила ладонь на его предплечье.

– Ты мне доверяешь?

Мужчина лихорадочно заморгал, будто мягкий голос и жест были для него в новинку. Затем поглядел на преподобного Лазаруса.

– Ему не доверяю. Гребаный благодетель…

– Но мне ты доверяешь?

Затуманенный взгляд мужчины остановился на ее лице.

– Кнешно.

«Какая она потрясающая, – подумал Джо. – Она улыбается, как кинозвезда. Наверное, бедняга за всю жизнь не видел такой доброты».

– Тогда останься, – сказала Клэр. – Я хочу, чтобы ты остался здесь, в безопасности, и встретил завтрашний день. Я не стану обещать, что завтра будет лучше – я не стану врать, – но на это хотя бы будет шанс. Если же ты уйдешь в такую погоду, шансов уже не будет.

Клэр убрала ладонь, последний раз похлопав его по руке, и поднялась на ноги.

– Мы скоро будем раздавать еду. Может, ты пойдешь, постоишь где-то поблизости? Окажешься первым в очереди.

Молодой мужчина улыбнулся, потом кивнул.

Горе, равного которому Джо еще не знал, впилось в него когтями.

«Я действительно мертв. Я поверил в это в Загоне, но не принял всерьез, по-настоящему, потому что я чувствовал себя собой. И только сейчас, увидев проявление доброты женщины, которую любил больше всех в целом мире, я наконец-то понял, что потерял, что у меня забрали. Возврата нет. Все это ушло навсегда».

Засунув руку в карман, он нащупал последнюю пластинку жвачки.

«И если я не расколю эту штуку, лучше уже не будет».

Отец Джо похлопал в ладоши, кивнув на медленно кипящую посредине комнаты кастрюлю.

– Прекрасно, что сегодня вас собралось так много, – начал он. – Если и бывают ночи, по которым можно судить о важности нашей деятельности, то сегодня определенно одна из них. Радует ли меня, что сегодня вечером вы все здесь, в тепле и безопасности, когда снаружи бушует вьюга? Что ж, если это не деяние Господа, тогда я даже не знаю, что тут скажешь… – Он подошел к плите и взял поварешку, лежащую рядом. – Через несколько минут мы с Клэр начнем раздавать еду.

Улыбка Клэр, от которой температура в комнате подскочила градусов на пять.

– Но сначала, – продолжил преподобный, – я надеюсь, вы помолитесь вместе со мной.

Прихожане забормотали, не отрицая, не поддерживая, скорее соглашаясь.

– Отец небесный, – начал преподобный, – спасибо тебе за благодеяния, дарованные нам. Мы возносим тебе…

Послышался скрип металла, и Джо, вместе с остальными в зале, обернулся к медленно открывающейся входной двери.

– Всем добрый вечер, – с улыбкой сказал Пит. – Простите, что прерываю. Жуткая ночь.

Джо следил за залом, который следил за Питом; в воздухе потрескивала тревога. Бездомные мужчины и женщины переглядывались, обмениваясь страхом, как драгоценным камнем.

«Они его боятся, – подумал Джо. – И это страх, а не обычная настороженность в присутствии полицейского. Они его боятся, потому что знают его, и это знакомство дает основание для страха».

– Преподобный Лазарус, Клэр, пара слов, – произнес Пит, входя в зал, рассыпая по пути улыбки, как конфетти. – Это ненадолго.

Джо придвинулся ближе, благодаря смерть, при всех своих недостатках, избавившую его от нужды в прослушке.

– Мы как раз собирались раздавать еду, – заметил отец Джо, плохо скрывая раздражение.

– Дороги закрыты на въезд и выезд из города, – сказал Пит, подходя к ним вплотную и открывая импровизированное совещание. – Если вы не уедете сейчас, то не попадете домой.

– Я езжу по этим дорогам всю жизнь, – с самомнением, которое Джо хорошо помнил, произнес преподобный.

– Я едва сюда добрался, а у меня «Рейнджровер», – ответил Пит. – Поминки по Джо через два часа, вам нельзя их пропустить. Я бы хотел, чтобы вы забрали Клэр и уехали, пока еще возможно. А я останусь здесь и раздам еду этим славным людям.

Клэр улыбнулась ему.

– Пит, ты хороший парень.

Тот улыбнулся в ответ.

– Так сказано в расчетных листках. Сам я не всегда чувствую себя хорошим парнем.

Отец Джо рассеянно дернул воротничок.

– Мне не кажется правильным просто взять и бросить свое дело. Мой долг – позаботиться об этих людях.

– И я с радостью вас от него освобожу, – заявил Пит. – Не поймите меня неправильно, Билл, но у вас есть долг и перед Джо. Вам нужно хорошо его проводить, а не застревать здесь в снегу. Заберите Клэр, а я скоро приеду.

Клэр улыбнулась, взяла преподобного за руку.

– Билл, Пит прав. На эту ночь вам позволено взять выходной, и у нас долг перед Джо.

Джо показалось, что выражение лица преподобного не говорило об особом долге перед сыном, но он все же кивнул и произнес, обращаясь к комнате:

– Детектив-инспектор Парсонс – Пит – раздаст вам еду. Я верю, что вы будете его слушаться. Погода исключительно опасная, поэтому я прошу вас остаться на ночь здесь, в тепле, а утром вернусь вас проведать.

Мужчины и женщины переглядывались, переминались и чувствовали себя неуютно.

«Они знают: что-то затевается, – подумал Джо. – Похоже, они предпочли бы оказаться снаружи на холоде, а не в тепле с Питом».

Клэр клюнула Пита в щеку.

– Ты сможешь доехать до нас?

– Школа экстремального вождения, пятый уровень, – с улыбкой ответил Пит. – Снежок мне не помеха.

Джо последовал за Питом, который проводил пару до двери. Преподобный последний раз взглянул на свою паству и протянул Питу ключи от здания, потом Клэр мягко увлекла его наружу. Пит проследил за их уходом, потом обернулся к выжидающим посетителям столовки, засунул два пальца в рот и резко свистнул.

Из двери в глубине зала появился Райан; поврежденный глаз прикрывала коричневая лента.

– Вы, козлы, в большой беде, – заявил Пит.

* * *

– Поставки: падают. Продажи: падают. Новые клиенты: падают. Худшая неделя с начала дел. Почему?

Пит стоял и ждал, глядя на посетителей центра.

– Потому что ты застрелил копа, – сказал Джо. – Который заодно был твоим напарником и лучшим другом.

– Приятель, это еще не всё, – заметила Дейзи-Мэй, внезапно оказавшаяся рядом, – иначе тебя тут было бы намного меньше.

– Твой парень обещал нам деньги, если мы сегодня придем. И еще дозу, – выкрикнул какой-то мужчина из задних рядов.

– Преподобный Лазарус обещал вам спасение бессмертной души, – ответил Пит, – так что все мы тут рассказываем басни. Я спрошу еще раз: почему продажи падают?

– Плохо идут, – ответила женщина в глубине, прячась за спиной приятеля. – Люди боятся. Думают, копы станут разнюхивать, когда застрелили вашего напарника.

– Я единственный коп, о котором тебе стоит беспокоиться, – заявил Пит. – Это мой маршрут, я его контролирую. Думал, все вы это знаете и понимаете, насколько такие тупые придурки вообще могут что-то понимать. Я привожу наркотики, а вы их распространяете, где я скажу и когда я скажу. Местная полиция знает, что вас не надо трогать. В чем проблема?

«Проблема в том, что ты кусок дерьма, – подумал Джо. – Проблема в том, что я мертв благодаря тебе. Проблема в том, что именно поэтому они тебя боятся».

Молодой мужчина, с которым раньше говорила Клэр, поднял руку. Пит указал на него.

– Я буду звать тебя чесоточный. Так в чем дело, чесоточный?

– Дурь, которую вы нам даете, – плохая штука, – сказал мужчина.

– Дай определение плохой штуки.

– Из-за нее пятеро из нас умерли, только за этот месяц. Кто-то ее чем-то разбавляет.

– Нарики умирают от наркотиков, – бросил Пит, пренебрежительно махнув рукой. – Откровение.

– Вы говорили, мы можем оставить немного себе, – продолжал мужчина, оглядываясь по сторонам в поисках поддержки. – Мы знаем про риск, но тут другое. Плохо для бизнеса, когда люди мрут.

– Вот тут, чесоточный, ты прав, – заметил Пит. – На этих словах печать мудрости. Это очень плохо для бизнеса. – Он посмотрел поверх людей на Райана. – Циклоп, у тебя есть какие-то идеи на этот счет?

Райан пожал плечами.

– У Циклопа идей нет, а, несмотря на внешность, обычно их у него полно. Может, носа не хватает, и глаз всего один, но идеи и девочки-подростки… Он, блин, в них купается.

Джо заметил, как Пит кивнул своему одноглазому подручному. Райан немедленно скользнул в тень.

– Вы были хорошими солдатами, – сказал Пит, улыбаясь им. – Не думайте, что я этого не ценю. Но наше соглашение пора завершать.

Он вернулся к входной двери. Толпа растерянно смотрела на него, будто ожидала палки, а получила грамоту за хорошее поведение.

Пит последний раз помахал им, потом скрылся за дверью.

Забормотали десятки голосов.

– Говорил, это плохая идея.

– Никогда ему не доверял.

– Все сделки – отстой. А сделка с копом… Даже не думай.

– Так нам не дадут денег, что мы пришли?

– Заманили сюда, блин… А зачем, а?

– Да, зачем – это вопрос, – сказал Джо, осматривая зал. – Я не вижу Райана.

Дейзи-Мэй побежала в глубь комнаты.

– Принято.

Из-за входной двери донесся стук – металл терся о металл, ключ поворачивался в замке.

– Джо, – крикнула Дейзи-Мэй. – Ты мне нужен здесь, срочно.

* * *

Убедившись, что канистра опустела, Райан швырнул ее к горке других и достал зажигалку. Каждый дюйм комнаты был покрыт бензином.

– Ну не могут же они просто взять и сжечь всех этих людей? – неуверенно спросила Дейзи-Мэй.

Райан отошел к задней двери, щелкнул зажигалкой.

– Похоже, именно это они и собираются сделать, – ответил Джо. – И нам придется их остановить, даже если это означает проклятие. Если мы останемся стоять в стороне, жить с этим будет хуже любого наказания, которое может выдумать Ксилофонный Человек.

Райан открыл заднюю дверь – рука поднята, пламя трепещет на ветру.

– Знаешь, что бывает, когда нарушаешь правила второй раз? – сказала Дейзи-Мэй.

– Нет.

– Тебе не дают третий шанс. Никогда.

Райан посмотрел на зажигалку, будто ему ее подсунули.

– Не делай этого, – сказал ему Джо, понимая всю тщетность попытки. – Парень, если перейдешь эту черту, назад дороги не будет.

Райан размахнулся, готовясь бросить зажигалку, Джо попытался схватить его за запястье, но прошел насквозь и потерял равновесие, а Райан только слегка вздрогнул.

– Она погаснет, – пробормотала Дейзи-Мэй, когда зажигалка упала за порогом.

Она не погасла.

Пламя лизнуло пол и от всей души взревело; огненное озеро стремительно превращалось в океан, набегающий на комнату.

Райан бросил последний взгляд и повернулся к двери спиной. Джо и Дейзи-Мэй беспомощно стояли в кухне, а вокруг вилось пламя.

– Почему я не могу сделать, как ты? – спросил Джо, дико оглядываясь по сторонам. – Ты – пятнадцатилетняя девчонка, а я – первоклассный коп.

– Ага, только мертвый, – отозвалась Дейзи-Мэй. – Чем тут поможет твоя «первоклассность»?

Джо увильнул от подначки.

– Попробуй свой трюк, если отыщешь огнетушитель.

Он выбежал сквозь кухонную стену в зал. Его обитатели начали нервничать; пара направилась к кухне, трое других – к входной двери. Это без толку, скоро они всё поймут. Пит запер дверь.

Может, окна?

Быстрый осмотр подтвердил, что лучше попытаться прошибить лбом входную дверь. Когда военные строили это здание в 1940-х, они строили на совесть и с выдумкой. Окна не шире пачки сигарет напомнили Джо о средневековом замке. Можно выпустить стрелу, но и только.

Он качнулся сквозь входную дверь и увидел Райана и Пита, стоящих рядом с урчащим внедорожником. Райан возбужденно теребил кепку, глядя на горящий центр так, будто совесть убеждала его передумать и спасти душу, а не обрекать ее на вечное проклятие.

– Босс, ну это же херня. Кому они будут трепаться? А даже если будут, им все равно никто не поверит.

– Они могут опознать нас обоих, связать напрямик с «графской трассой», – ответил Пит, прогревая двигатель. – Все шло хорошо, пока шло, но с этим покончено.

Райан сдернул бейсболку, снова натянул; из-под повязки виделась корка крови, окружавшая глаз. – Блин, но мы же их живьем сожжем. Блин…

– Ты получил приказы. Забери все из тайника у Джози, и встречаемся у дома преподобного. Я закрываю трассу. Ты получишь плату, и мы расходимся… – Пит в последний раз взглянул на здание. – Там, внутри, одна мразь, Райан. Мы оказываем им услугу.

* * *

Дейзи-Мэй, когда ее нашел Джо, возбужденно растирала руки, наблюдая за пойманными в ловушку мужчинами и женщинами, которые отчаянно колотили во входную дверь и безнадежно – как понимал Джо – звали на помощь. Из кухни выбирался дым, бросая голодные взгляды на людей.

– Кухня накрылась, – сказала Дейзи-Мэй. – Сплошной огонь.

Короткая пробежка – и Джо увидел, что она права. Пламя уже пожрало горчичного цвета плитку и колонизировало древнюю плиту, стол и кресла. Задняя дверь, однако, была открыта, и внутри Джо вспыхнула надежда, горячая, как пламя вокруг.

«Райан оставил ее открытой. Наверное, какая-то часть его совести оставила душе лазейку».

Затем Джо сообразил, что верно обратное: они оставили дверь открытой, чтобы быстрее раздуть пламя, создав вихрь кислорода и огня, сквозь который невозможно пройти, не обгорев насмерть. Из зала донеслись крики ужаса, когда туда начало пробираться пламя. Джо, отшатнувшись, глядел, как люди сгрудились у входной двери, понимая, что сзади уже не пройти. Они колотили в дверь, скребли ее, царапали, кричали, отчаявшись сбежать от наступающего огня.

Джо закрыл глаза, желая, чтобы он смог умереть еще раз, желая быть умнее, чтобы его послежизнь не была таким кошмаром и чтобы кто-нибудь пришел на помощь.

Выбора нет. Просить ее – смертный приговор, красный флаг, объявляющий о ней Ксилофонному Человеку, но выбора нет. Если они не помогут живым, когда у них есть шанс, какое право у «Отряда мертвых» искать правосудия для мертвецов?

* * *

– Можешь не трудиться с речами, – сказала Дейзи-Мэй, уставившись на лопату, заклинившую ручку входной двери, как на личное оскорбление. – Я сделаю.

Джо кивнул.

– Хочешь, чтобы я попробовал первым?

– Я не прочь посмеяться, но это пустая трата времени.

Дейзи-Мэй встала поустойчивее, ни на секунду не отрывая взгляда от лопаты, и пнула ее пяткой своей потертой кроссовки.

Тихо брякнуло.

Она покачала головой.

– Честно, я сама не знала, сработает или нет. Думала, может оказаться одноразовым.

Холодок пробежал сквозь Джо, и он обернулся.

– Дейзи-Мэй.

– Знаю, – буркнула она, еще раз пнув лопату. – Я тоже его чувствую.

Джо прищурился во тьму. С холма неторопливо спускалась белая клякса.

– Он здесь, – сказал Джо.

– Я знаю, – повторила Дейзи-Мэй, не оглядываясь.

Она нахмурилась на усики дыма, которые уже просачивались сквозь узкие окна, что-то проворчала и снова примерилась к лопате. На третьем ударе металл проскрежетал по металлу, и ручка лопнула, высвободив дверь. Дейзи-Мэй ликующе вскрикнула, когда лопата шлепнулась на землю, затем рискнула оглянуться. Ксилофонный Человек продолжал спускаться с холма, рядовой демон, вышедший за вечерней душой.

– Дверь не открывается.

Дейзи-Мэй обернулась и увидела, что ее напарник прав.

– Наверное, он ее запер.

Еще один взгляд.

Существо приближалось.

– Что нам делать? – спросил Джо; слова его были заражены отчаянием.

Дейзи-Мэй сняла с перевязей и протянула ему оба пистолета.

– Ты будешь сдерживать эту штуку, – сказала она, шагнув к двери. – А я – взламывать замок.

Джо, с трудом сглотнув, кивнул. Он понял, что для Дейзи-Мэй уже остался в прошлом.

* * *

«Долго они не протянут, – думала Дейзи-Мэй, когда ее рука наполовину прошла сквозь дверную ручку, – а их единственная надежда – призрак с амнезией, которому приходится вспоминать, как взламывать гребаный замок».

Если не считать, что у нее нет времени взламывать замок, времени хватит только на грубую силу. Ночное небо прорвал визгливый хруст пистолетов, смешивающийся с воплями изнутри центра.

«Не оглядывайся, – приказала себе Дейзи-Мэй, – сзади нет ничего такого, что тебе захотелось бы увидеть».

Она потянулась, стараясь не дергать рукой, правая ладонь внутри механизма замка; по крайней мере, она на это надеялась.

Услышала, как Джо охнул, потом – сдавленный хрип.

«Не смотри, – подумала Дейзи-Мэй. – Сосредоточься».

Она прикрыла глаза, слыша булькающий вскрик своего напарника, сосредоточилась на своей руке и желая – а потом и чувствуя – ее отвердение, вскрикнула от боли, когда металл перемешался с твердой материей. Затем ухватилась за внутренности замка, нащупала штифты и дернула их с воплем боли и триумфа.

Входная дверь распахнулась, оттуда повалил дым; пламя до потолка обрамляло паникующих мужчин и женщин, которые вываливались наружу, сквозь и вокруг девушки.

Вот теперь она обернулась.

Джо висел в воздухе, прямой, как палка, парализованный, будто муха в паутине, Ксилофонный Человек отстраненно-скучающе изучал его.

– Отвали от него, – сказала Дейзи-Мэй. – Ты же меня хочешь.

– Что ты знаешь о том, чего я хочу? – ответил Ксилофонный Человек.

– Этот мужик – закуска, а я – главное блюдо. Любимая дочь Герцогини, а?

Существо кивнуло и выпустило Джо. Тот, хватая воздух, тяжело рухнул на землю.

Призрачный воздух рванулся из легких Дейзи-Мэй, ее тело встало по стойке «смирно», будто позвоночник залили бетоном. Она поднялась на несколько футов над землей и поплыла к существу, чьи челюсти раскрывались все шире и шире.

– «Ракушечная отмель», – выдохнула Дейзи-Мэй сквозь стиснутые зубы. – Доберись… до «Ракушечной отмели».

Лицо Джо исказил ужас, когда ксилофонные челюсти поглотили его напарницу.

Визг зубов, разминающих плоть.

Потом – ничего.

Часть II

У человека два зрения: взор тела и взор души. Телесное зрение иногда забывает, но духовное помнит всегда.

Александр Дюма,

«Граф Монте-Кристо»

Глава 21

«Я бегу и не знаю почему.

Я покрыт снегом – хотя скорее промок, – и вокруг метель, будто природа напоминает о том, что я упустил. Я не знаю, сколько уже бегу, но дыхание в норме, я не вспотел; значит, не так уж долго. Ночь черным-черна, даже проблеск кошачьих глаз не освещает мой путь.

Передо мной белый “Рейнджровер”; выхлоп кашляет, двигатель гортанно рычит, намекая на усилия ехать быстрее, и он ехал бы, если б не погода. Этот “Рейнджровер” и есть причина, по которой я бегу по сельской дороге в снежную бурю?

Названная машина чуть притормаживает – два красных обрезка тормозных сигналов пылают в белом вихре, – затем мучительно уходит в резкий левый поворот. Я не сбавляю темп – на самом деле удваиваю его, ускоряюсь, наверстываю несколько ярдов – и получаю драгоценные секунды на размышления.

Что последнее я помню?

Ничего.

Я детектив?

Я думаю об этом в шутку, но это звучит как правда или, по крайней мере, достаточно правдоподобно. Я принимаю это; оставляю временный ярлычок, пока не появится что-то поосновательнее.

Дорога выравнивается, и машина благодарно ревет. Я не знаю, почему не могу упустить ее, почему она – и ее водитель – так важна; знаю только, что это так.

Затем из пустоты приходит мысль, завернутая ленточкой.

Там была девушка.

Девушка-подросток, и она помогала мне. Значит, вся эта штука с полицией маловероятна, поскольку у детективов редко бывают четырнадцатилетние напарницы.

Она предупреждала меня о беспамятстве. Говорила, что оно случится – и я могу его отсрочить, – но со временем оно все равно наступит. Единственное, что я на самом деле могу вспомнить, это обещание амнезии. Забавно…

Снег на секунду стихает, и я думаю о своем старом учителе младших классов, мистере Дженнингсе. “Снег, Джо, – говорил он, – идет, когда Всемогущий ерошит волосы. Божья перхоть, парень. И пользы от него столько же”.

Я смеюсь (глухой звук, уносимый вдаль безликим ландшафтом) над тем, что могу это вспомнить, но не помню, кто я, где я или почему гонюсь за машиной по дороге.

Только это не совсем верно.

Джо.

Так меня назвал мистер Дженнингс, потому что это мое имя.

Джо.

И факт подкрепляет листок на моем пальто.

“Я ДЖО!”

Джо Лазарус.

Машина разгоняется, и хотя я не устал (даже не вспотел, как такое возможно?), я не могу угнаться за ней.

Она поворачивает и исчезает; ее выхлоп дразнит меня.

Я стою посреди дороги, абсолютно один.

И до последних мгновений не замечаю другую машину.

Она тише “Мерседеса” – у нее электрическое урчание, – но это меня не извиняет. Я оборачиваюсь, но слишком поздно; фары ослепляют; кажется, будто она меня не видит. Ни скрипа шин, ни поворота руля, только прущий прямо на меня отвал.

В секунду перед ударом в мое подсознание вплетается ночной кошмар. Ко мне движется бесформенная фигура; ее кости перекручены, как на картинах Дали. Вместо лица у нее череп, за которым лежит безумие, потому что когда она открывает пасть, я вижу лишь бесконечную россыпь черных и белых зубов и океан крови.

Она говорит без слов, ее голос – яд в моей голове. И когда она шепчет свое имя, я почти радуюсь удару машины.

Но удара нет.

Машина проходит сквозь меня, и я издаю незаработанный вопль, поскольку боль, которая должна прийти следом, – ловкий обман.

“Это потому, что ты мертв, тупой придурок, – произносит голос девушки-подростка. – Ты мертв и забываешь вещи. Поэтому у тебя и есть блокнот”.

Блокнот.

Я хлопаю по пальто; наградой мне – ободряющая выпуклость.

Достаю его, провожу пальцем по рельефной эмблеме.

“Драгнет”. “Драгнет”, из-за моего папы.

Я открываю блокнот, поглощаю страницы и записи на них, узнаю о Загоне, чистилище и убитом детективе, носящем мое имя, о предательстве напарника, который был другом».

– Значит, я детектив, – вслух произнес Джо, закрывая блокнот. – Просто не очень хороший.

Блокнот правда выполнил свою задачу. Он помог ему получить воспоминания назад.

Он вспомнил, что мертв, что его память, которая делает его им, подвержена воздействию этого мира и разлагается с каждой секундой.

Он вспомнил общественный центр и существо, забравшее девушку.

Он вспомнил вину, которую чувствовал, потому что не смог спасти ее.

Он вспомнил, что удерживать эти знания становится труднее с каждой секундой и довольно скоро станет невозможно.

Он вспомнил жвачку.

Джо засунул руку в карман и выудил пустую обертку. Жвачки не было. Он использовал всю.

Он использовал всю, его хрупкие воспоминания распадаются, а он так и не приблизился к разгадке своего убийства…

Джо вытащил блокнот и еще раз открыл его. Пит признался. Если б Джо все еще дышал, был копом из плоти и крови, он напечатал бы это признание и расчистил бы место на полке для очередного поощрения. Тогда почему же он стоит в этих ледяных полях, совершенно один, с остывшим следом?

Что-то в признании Пита ощущалось не на месте, вот почему. По опыту Джо (и неважно, насколько ненадежным был пересказчик этого опыта), люди признавались в преступлении по двум причинам: либо их давила вина, высасывающая душу, либо они присваивали себе бандитские заслуги, которые им не предназначались.

Пит и чувство вины шагали по разным улицам (правда, которую Джо знал задолго до того, как узнал о его истинной преступной натуре); следовательно, его бывший напарник присвоил это преступление. Приказывать, угрожая насилием, одно дело; приказывать, когда эта угроза превратилась в реальность, – совсем другое. Питу выгодно, чтобы его лакеи верили: пойти поперек приказов означает смерть. Смерть Джо – часть планов их хозяина. И совсем невыгодна альтернатива: кто-то добрался до Джо первым. Причем в одном из убежищ Пита.

«Предположения, – подумал Джо, – замешанные с убеждениями, чушью и чистыми догадками. Хотя это не означает, что я ошибаюсь, поскольку есть один железобетонный факт: я все еще здесь, болтаюсь по земле немертвым бродягой, нижайшим из низких, пытаясь отыскать правду. Если б я ее нашел, меня бы тут больше не было».

Последние слова, записанные в блокноте, последнее, что успела сказать Дейзи-Мэй, прежде чем ее схватили.

«Ракушечная отмель».

Колокольчики защекотали воздух, едва слышимые на ветру, и Джо осознал: при остывшем следе у него мало вариантов, помимо выдохнутого напоследок совета Дейзи-Мэй.

* * *

«Ракушечная отмель» в Алабаме была студией звукозаписи, не столько пропитанной, сколько утонувшей в болотистом, опилочном соуле и блюзе. Место рок-н-ролла, скромный кусок бетона, давший пристанище «Роллинг стоунз», «Линэрд скинэрд» и многим другим музыкантам, рвущимся приобщиться к этой линии раскола магии ритм-энд-блюза.

«Ракушечная отмель» в Скегнессе была бетонным нарывом, выросшим прямо под крошащимся причалом, местом, куда подростки приходили неумело хвастаться, а наркоманы – за ширевом и передозом. Построенная в 1950-х для утонченного собрания сувенирных магазинчиков, сейчас она являлась наглядной данью памяти потускневшей славе городка.

«А может, я просто сноб, как сказала Дейзи-Мэй, – подумал Джо. – Может, мне должно быть стыдно за плохие воспоминания о родном городе. И Дейзи-Мэй была права: эта дрянь вроде деменции. Я помню события детства, но с трудом вспоминаю, что случилось пять минут назад».

Правда, от долговременной памяти была своя польза. «Ракушечная отмель» являлась давним ресурсом, которым пользовались они с Питом: экспонаты местной коллекции наркоманов и информаторов выдавали сведения и намеки за двадцатифунтовую бумажку или угрозу тюрьмы. Именно в «Ракушечной отмели» Джо впервые узнал о той ферме, хотя, учитывая, что эти сведения привели к его смерти, возможно, идея была не из лучших.

И все же старые привычки умирают труднее, чем копы средних лет, и здесь хватает мест, чтобы подкрасться и подслушать. Такое серьезное событие, как его убийство, разойдется рябью по всему местному криминальному сообществу, которое звало «Ракушечную отмель» своим домом. Итак, Джо будет выжидать, слушать, и посмотрит, что сможет выяснить.

Снова зазвонили колокольчики (Евросоюз выделил деньги на художественную инсталляцию, призванную улучшить район, но эта штука постоянно страдала от вандализма местных ненавистников ЕС), дав Джо знать, что он уже близко. Снизу послышались голоса. Громкие, на грани, пронизанные ссорой.

Джо подобрался к краю заасфальтированной набережной и спрыгнул на бетонную рампу, ведущую к «Ракушечной отмели». Подул ветер, взметая клубы снега. Перед Джо лежал угрюмый тоннель; лавки, которые некогда здесь гнездились, давно исчезли, и теперь в их останках нашла приют группа испитых мужчин и женщин.

Группу разделял яркий костер. С одной стороны сидели пожилые мужчина и женщина, выкрикивающие ругательства подросткам на другой стороне; резкий славянский акцент Джо назвал бы болгарским, если б от этого зависела его жизнь, и румынским, если нет.

В стороне от них, мирно наблюдая, стоял мужчина, чьи длинные белоснежные волосы и борода, еще длиннее и белее, придавали ему вид человека, пришедшего на маскарад в костюме Бога.

«Может, это сам авторитет, – подумал Джо. – Может, поэтому Дейзи-Мэй сказала идти сюда… Было бы не самое безумное за сегодняшний день».

Мужчина согнулся в приступе кашля, немного повернулся, и Джо увидел, что он моложе, чем казался поначалу, и что левый рукав у него пустой, болтается, пришпиленный к плечу.

«Похоже, теорию насчет Бога можно отложить на полку, – подумал Джо. – Сомневаюсь, что у Всемогущего не хватает руки».

Джо подкрался ближе, не в силах избавиться от давней привычки, хотя сейчас его никто не мог видеть или слышать.

– Знаешь, красться не обязательно, – сказал однорукий мужчина, стоя спиной к Джо. – Когда они так возбуждаются, их меньше всего занимают всякие пришлые вроде тебя.

Джо оторопел.

– Да, я тебя вижу, и нет, я не мертв, – произнес мужчина, оборачиваясь к нему с теплой улыбкой. – Я Илайес.

Джо вытаращился на Илайеса и ссорящихся у огня. Пожилая пара потащилась прочь, и Джо охнул от удивления, когда один из подростков пошел вслед за ними прямо сквозь огонь.

Илайес кивнул в их сторону.

– Если я не мертв, это еще не значит, что они живы. – Он крикнул, немедленно притянув к себе внимание группы. Они разом обернулись, и когда Илайес заговорил с ними, Джо узнал умиротворяющую речь, пусть и не язык, на котором она произносилась. Отчитанная группа склонила головы.

– Что ты им сказал? – спросил Джо.

– Я сказал, что если они не будут вести себя как должно, я отберу те немногие наркотики, которые у них остались.

– Ты можешь это сделать?

– Если есть воля, сделать можно что угодно, – ответил Илайес, улыбаясь Джо. – Я устрою местных, а потом ты можешь рассказать, по какому делу тебя послала сюда Герцогиня.

* * *

Джо пристроился на усыпанном шприцами полу, пережевывая выданный Илайесом кусок жвачки. Однорукий мужчина расхаживал среди коленопреклоненных исхудавших призраков, раздавая кусочки исцеления памяти. «Как будто он священник, – подумал Джо, – а они – верные ученики, получающие крошки с его стола».

По мере того как призраки засовывали жвачку в рот и начинали разминать ее зубами, на группу снисходил мир. Удовлетворенный Илайес протащил по полу убогий деревянный стул и поставил его напротив Джо. Забравшись в черный, искусно потрепанный саквояж, вытащил клетчатый термос, медленно открутил крышку и налил себе чашку чего-то горячего.

– Я бы предложил тебе чашку, – сказал он, – но ты мертв.

– Как вышло, что ты меня видишь? – спросил Джо. – И их?

– Тебя, похоже, это не слишком удивляет, – заметил Илайес, подув на свой напиток и медленно втянув воздух.

– Я только что видел, как слоночеловек сожрал целиком девчонку, – ответил Джо. – Удивление давно свалило на хер.

– Ксилофонный Человек, – произнес Илайес. – По крайней мере, так я его знаю; он известен под разными именами.

– Ага. Видимо, чудовища падки до имен. Но ты не ответил на мой вопрос: как вышло, что ты меня видишь?

Илайес отпил из чашки, его дыхание царапало зимний воздух.

– Ты – член «Отряда мертвых», насколько я понимаю. Новичок, если задаешь мне такие вопросы.

– Еще один ответ с вопросом. Ты определенно должен быть знаком с Герцогиней.

– Да, я с ней знаком. – Илайес сделал еще один глоток, скривился и выплеснул остатки содержимого чашки в снег, окружавший их импровизированный лагерь. Жидкость растопила снег, как кислота. – И нахожусь здесь из-за нее.

Души напротив них обмякли на полу с осовелыми взглядами; прежняя ссора была, по-видимому, забыта.

– Какое-то время они будут мирными, – сказал Илайес. – Жвачка не столько возвращает им память, сколько действует как успокоительное.

– Похоже на то. Почему?

– Они слишком долго пробыли на Почве, – ответил Илайес. – Перекрой мозгу кислород, и мозг будет непоправимо поврежден. Для таких, как ты, верно обратное. Для тебя и для них.

– Откуда ты все это знаешь? – спросил Джо. – И про Герцогиню?

– Зона влияния Загона распространяется намного дальше послежизни. У них много служителей вроде меня, чья цель – продолжать дело на Почве.

– С твоих слов, это похоже на культ, – заметил Джо.

– Скорее боковой отросток религии, – отозвался Илайес. – Мы вроде Армии спасения. Я даю утешение тем душам, которые умерли на Почве и не смогли перейти. Эта группа, к примеру, пробыла здесь так долго, что их суть выжжена до последней унции. Никакой «Отряд мертвых» не отомстит за них; насмешка, если задуматься о том, насколько жестокой была их смерть.

Джо нахмурился, встревоженный чем-то неопределенным. Он встал, подошел к группе и остановился в паре футов от них.

– Я знаю этих людей.

Илайес закашлялся, достал носовой платок и прижал ко рту, ловя мокроту. Придя в себя, он скептически посмотрел на Джо.

– Откуда ты можешь их знать?

Ручеек воспоминаний потек в разуме, быстро превращаясь в бодрый поток. Джо прошелся, собираясь с мыслями и стараясь не зачерпнуть слишком много разом.

– Ты откуда-то поблизости?

Илайес покачал головой.

– Я был отправлен в паломничество. Миссия в колониях, помочь местным.

Джо последний раз взглянул на одурманенную группу, потом вернулся к своему месту на полу.

– Ну а я отсюда, и раньше тут было иначе. Изолированней. Потом, сколько-то лет назад, начался мощный наплыв европейцев. Поляки, румыны… они приехали работать на полях, на складах, где угодно; главное, что они приехали работать. И местные почувствовали себя обойденными. Работа, которую они раньше не желали, внезапно стала самой привлекательной работой в мире, поскольку ее пожелал кто-то другой. Между группами начались трения, барьеры, и не только языковые. На такой почве взрастает расизм. Кучка местных начала нападать на иностранных рабочих – хуже всего пришлось румынам, – и меня, всего три месяца на службе и зеленого, как яблоко, сбросили сюда в качестве местного парня, чтобы договориться о каком-то сорте мира.

Илайес закрутил крышку термоса и засунул его обратно в сумку.

– И как отреагировали местные?

– Плохо, – ответил Джо. – Я не успел пробыть здесь двадцать четыре часа, как они забросали зажигательными бомбами дом иммигрантов. Тринадцать человек, упакованные в дом с двумя спальнями, сгорели. – Он кивнул в сторону душ. – Я узнал лица. Некоторые из них были в том доме.

Илайес улыбнулся так, будто Джо прошел испытание.

– Герцогиня сказала, если ты найдешь путь сюда и вспомнишь эти бедные души, тогда еще остается надежда.

– Надежда на что?

– Надежда, что от твоей памяти осталось достаточно. Что ты все еще способен раскрыть это дело.

– Ты можешь говорить с Герцогиней? – спросил Джо. – Как?

Илайес снова вздрогнул, громко закашлялся и вновь торопливо поднес к губам платок. Джо заметил пятна крови.

Илайес заметил его взгляд.

– Ты детектив. Уверен, ты сможешь разобраться.

Джо внимательно посмотрел на мужчину. Кожа восковая – не настолько, как у Герцогини, но недалеко, – обтягивает лицо, подчеркивая выпуклость глазных яблок. Пляшущее пламя старательно прятало впадины под глазами, но не могло скрыть все.

– Ты болен.

Илайес кивнул, опустил взгляд на пустой рукав.

– Вежливый способ сказать «ты умираешь», – но да, ты прав. Рак забрал мою руку и заберет еще многое, прежде чем я уйду.

– Мне жаль, – сказал Джо.

Илайес улыбнулся.

– А мне – нет. Это дар. Неизлечимо больной способен видеть следы послежизни, а когда стоишь одной ногой в дверях, как я, – намного больше. Это часто списывают на галлюцинации от обезболивающих, на бред умирающих, но это не так. Это отблеск того, что идет следом.

Джо потер лицо, пытаясь вмешать сюда какую-то логику.

– А при чем тут Загон?

Илайес улыбнулся, открыв съежившиеся десны.

– Мне повезло родиться в особенной общине церкви. Она посвящает жизнь помощи душам вроде тех, что в углу. Наше время на Почве может быть коротко, но пока мы здесь, мы помогаем душам, которые не смогли перейти. Это благословение.

«Это культ, – подумал Джо, – причем один из реально безумных».

Тем не менее, возможно, от этого культа была некая польза.

– В школе есть душа – мальчишка. Он вроде людей здесь, только заметно хуже. Ты можешь ему помочь?

– Уверен, что могу, – ответил Илайес, – и несомненно постараюсь.

Джо поднялся, улыбнулся однорукому мужчине.

– Спасибо.

– Куда ты собираешься?

– На Почве я был детективом. Настоящим, не разодетой призрачной херней. Я разберусь с этим.

Илайес кивнул, глядя сквозь Джо, будто с чем-то боролся.

– Знаешь, меня послали сюда из-за скачка смертности. Души бездомных мужчин – и нескольких женщин, – умерших от передоза.

Джо мрачно кивнул.

– Всегда было местной проблемой.

– Да, но тут есть интересная штука насчет этих смертей. Умирают бывшие наркоманы. Люди избавляются от зависимости, а потом вдруг оказываются мертвыми.

– Рецидивы, – предположил Джо.

– Не в такой степени, – сказал Илайес, – и не в таком количестве.

Внутри Джо зашевелилось любопытство, почуяло запах интересного.

– Откуда ты знаешь?

– Это моя работа. Мне нужно знать, как умерли души на моем попечении, чтобы я мог помочь им наилучшим образом. – Илайес рассеянно покрутил пустой рукав, что-то взвешивая. – Пляжное кафе «У Джози». Ты его знаешь?

Джо кольнула заноза детских воспоминаний.

– Думаю, да.

Илайес положил на пол рядом с Джо одну полоску жвачки.

– Это пункт приема и выдачи товара в пересылке наркотиков. Все люди, которые перевозили эти наркотики, – многие из них умерли и остались на моем попечении, – были бездомными и, одно время, – членами общественного убежища для бездомных, основанного церковью. Я думаю, «настоящий» детектив сможет что-нибудь извлечь из этой информации, верно?

Глава 22

Ксилофонный Человек наслаждался властью, которой обладал, больше, чем следовало. Он первым был готов это признать, и последним – испытать вину на этот счет.

Взгляды, которые он собирал, трусливые, исподтишка, то, как души вокруг, казалось, тускнели от одного его присутствия, было зна́ком, что он делает свою работу, чтит свое истинное призвание. Удовольствие, которое они ему доставляли, полагал он, и было причиной, по которой он встал на этот путь – и был изгнан из Следующего Места без возврата.

Не то чтобы его сильно интересовал возврат. Здесь – в отличие от того, другого места – его уважали. Здесь он был Инфернальным Змеем, Болтливой Тварью, Отбраковщиком Людей, Ксилофонным Человеком… Столько имен за века, и все они подразумевают один исход для каждого, преступившего законы противоестественного порядка.

Он наблюдал, без веселья или сожаления, как неуклюжие полудуши, среди которых он шел, огибают его, зная, на каком-то животном уровне, что его следует страшиться. Лишенные. Смехотворные существа. Даже у Всемогущего должно возникать искушение избавиться от них. В конце концов, он не счел их достаточно чистыми для небес.

Ксилофонный Человек начал медленно взбираться на холм, на который ему нужно было взобраться, остановившись на мгновение, чтобы обозреть сцену внизу. Совсем другой вид в сравнении с его обычным обиталищем, но не без своеобразной поэтической красоты; кроваво-красное небо и клубящиеся в нем черные и серые тучи привлекательны, равно как и стена, растянувшаяся, насколько хватает глаз.

Загон.

На лице Ксилофонного Человека оформилась улыбка, когда он услышал рев труб, затем увидел, как в небе проявилась трещина. Он рассчитал свое восхождение именно по этой причине – посмотреть, как тупые животные хватаются за свой шанс сбежать из этого проклятого места. Они разом, все, как один, поворачивали головы в сторону расщелины в небе, стекались к ней.

«Что это за бог, допускающий жестокость надежды? – задумался он. – В Яме проклятые хотя бы знают свое место в схеме вещей. А эти жалкие ублюдки знают лишь то, что обрекает их на проклятие такого знания. И кто тут на самом деле Зло?»

Щель закрылась, лишенные повалились друг на друга, и внимание Ксилофонного Человека начало рассеиваться. На самом деле, плохое развлечение, не стоящее его времени или его талантов.

Но погоди.

Погоди…

А, вот это уже интереснее.

Небольшая группа лишенных – если считать две сотни полудуш небольшой группой – полностью игнорировала расщелину в небе, вместо этого прижимаясь к стене Загона.

Их усилиями дирижировала та девчонка Дженки, Ханна.

Будь Ксилофонный Человек способен на улыбку, он улыбнулся бы.

Он усомнился в приказах своего хозяина, когда получил их (эти сомнения, разумеется, остались невысказанными), но приказы были абсолютно ясны: Ханну Дженки следует освободить из Ямы и показать ей путь к Загону. Его хозяин не объяснил причин – он вообще не занимался объяснениями, – просто приказал сделать так, с финальным распоряжением: Ксилофонный Человек, его верный слуга, должен обучить ее языку потерянных, давно забытому языку.

Забытому, но только не его хозяином. Как самый демонический слон, хозяин Ямы ничего не забывал. Ксилофонный Человек последовал приказам и научил девушку языку потерянных. Старшая сестра Герцогини училась быстро, и училась хорошо.

Следя, как она собирала при себе жалкие полудуши, Ксилофонный Человек понял метод, скрытый в безумии его хозяина. «Он пытается зажечь бунт. Ее освободили, чтобы она возглавила войска. Возможно, она в это не верит – возможно, считает, что пытается освободить их, – но конечный результат будет тем же. Хаос в Загоне, вот чем собирается воспользоваться мой хозяин. И кто знает, для чего?»

Зато он знал, причем со всей определенностью, насколько вкусна любимая дочь Герцогини. Как он с ней развлекался и какие развлечения ему еще предстоят. В ней было благородство, чистота, которую он редко встречал в Яме, – и оттого ее вкус был еще слаще.

Да, Дейзи-Мэй Брейтуэйт – редкий деликатес, которым он будет наслаждаться целую вечность. А если Герцогине это не понравится?

Что ж, для нее он тоже заготовил местечко в аду.

* * *

Подъем занял больше времени, чем он ожидал. Так бывало всегда. Рябь страха, которую он порождал, искупала эту задержку; редкий случай для кого-то из его рода (а в действительности в его роду был только он один) подняться над землей, обитать в этих землях, и он наслаждался проистекающей отсюда зловещей известностью.

Это было единственное, чему он радовался, поскольку приглашение на встречу с Герцогиней тревожило. Ксилофонный Человек не привык получать приглашения; обычно они ему не требовались. Однако Загон – другое дело. Сюда нельзя забрести; тебя либо приглашают, либо отправляют.

Конечно, он знал Герцогиню по репутации. В Яме ее знали все. Ее маленькая банда (как ее называла девчонка? «Отряд мертвых»? смехотворно) была практически неприкосновенна. Только серьезнейшее нарушение закона делало их уязвимыми для таких, как он, да и то не всегда. Однако она перешла черту, пошатнула связь между их миром и миром Почвы, а такие проступки могут привести к концу само существование. Такие проступки требуют воздаяния. Наверняка Герцогиня это понимает…

– Входи.

Он сделал, как сказано, чувствуя себя маленьким перед огромной бетонной дверью, оценивая по достоинству этот замысел. Психологическая игра, которая сработала бы на многих, но он – Ксилофонный Человек; сила природы вне запугиваний.

Герцогиня оглядела его, слегка нахмурилась.

– Оливер, еще слишком раннее утро для модных одежек.

Ксилофонный Человек – который на Почве носил заурядное имя Оливер Пайп – ощетинился.

– У тебя свои методы, у меня свои.

– Здесь твои методы не требуются, верно? Будь любезен, избавься от этой нелепой маски. Мой дом – мои правила.

Ксилофонный Человек нахмурился. Слоновий череп на его голове замерцал, потом совсем исчез.

– Вот, так намного лучше. Такие выразительные черты лица, зачем их прятать?

Другой счел бы это комплиментом, Ксилофонный Человек же усмотрел здесь оскорбление. С жирными и редкими волосами, острым носом и водянистыми глазами, он был слишком хорошо осведомлен, насколько невзрачно и средне выглядит, насколько лишен властности и устрашения.

– Обычно я беру на себя труд предложить гостю что-нибудь выпить, – продолжила Герцогиня с ноткой игривости в голосе.

Он снова ощетинился, чувствуя себя униженным.

– Ты прекрасно знаешь, что я не могу пить.

Герцогиня одарила его наброском улыбки.

– Творчески жестокое наказание. Твой хозяин не лишен тоскливо-поэтического воображения, должна признать.

Ксилофонный Человек фыркнул.

– Как и твой. По пути сюда мне посчастливилось наблюдать ваше световое шоу.

Герцогиня жестом предложила ему сесть.

Его шинель скрипнула; кожа кресла вздохнула.

– Полагаю, речь пойдет о той девушке?

– Она – одна из моих лучших, Оливер.

Он рассмеялся – звук стекла, рвущего сумку.

– Тогда я, без сомнения, скоро увижу многих из твоих худших. Существуют правила, Рейчел, которые следует соблюдать, или ты забыла о них?

Улыбка Герцогини была полна ненавистью.

– Вряд ли. Но если девушка, как ты заявляешь, вмешалась, физически перейдя барьер, у нее должна была быть хорошая причина.

Ксилофонный Человек, согретый своей задачей, скрестил ноги, сцепил пальцы на правом колене и самодовольно улыбнулся, открыв слой крови, оставшийся между зубами.

– Хорошая причина весит столько же, сколько плохая. Твоя девчонка перешла черту; причины несущественны.

– Куда ты ее дел? – спросила Герцогиня.

– А как ты думаешь?

Пальцы Герцогини стиснули стол, костяшки стали молочно-белыми.

– Если б я знала ответ, мне бы не требовалось спрашивать.

Он улыбнулся, не ксилофонной улыбкой, приберегаемой для жертв, а другой, пронизанной самодовольной злобой.

– Почему бы ее не спасти? Твои полномочия позволяют тебе даровать смягчение наказания душе, обреченной на Яму. Это самое настоящее право отмены. Скажи слово, и я освобожу ее. – Он подался к ней, ухмыляясь. – Ах, верно, ты уже ее использовала… На свою сестричку, потную чушку Мейбл, если я правильно помню.

Позже, обдумывая это, Герцогиня понимала, что перешла грань. Эмиссары Ямы (а Ксилофонный Человек был намного большим) были неприкасаемыми. Только их хозяин мог назначать им наказания – или награды, – которые считал подходящими. Дейзи-Мэй вставила молот в их хрупкую экосистему существования, и последствия были неизбежны.

И все же сломать этой жабе шею того стоило.

Движением пальца она вышибла его из кресла и отправила лететь к противоположной стене; тесное пространство кабинета заполнил приятный хруст костей. Он вскрикнул от удивления и попытался сползти на пол, но Герцогиня удерживала палец – и его тело – поднятым.

Не смертельно, разумеется; нельзя убить то, что уже мертво. Однако твое тело не забывает чувство боли, ее звук, как бы ты ни старался забыть. И, более прочего, это чистейшее оскорбление; тот, кто бродит по этим и по старым землям, тот, кого боятся все встречные, низведен в ее присутствии до бессильной сломанной куклы. Его хозяину это не понравится.

«Да пошел он на хер».

Герцогиня, освободив Ксилофонного Человека, смотрела, как он сполз на пол. Закашлялся, потянулся к бесформенной, перекошенной шее.

– Ты об этом пожалеешь.

Герцогиня вкрадчиво улыбнулась.

– Вряд ли.

Она вытащила из стола древний лист бумаги, толкнула его на другую сторону. Пошатываясь, Ксилофонный Человек добрел до кресла, сел и взял его.

– Что это?

– Полагаю, ты назвал бы это другим приложением к контракту.

Он защелкнул свою шею на место – кость проскребла по кости – и уставился в документ.

И рассмеялся.

– И это твоя великая белая надежда? Да ладно, Рейчел…

– Это не мое. Это Его.

Ксилофонный Человек задрал нос, будто пергамент был заразным.

– Прочти вслух, – сказала Герцогиня. – Ты, похоже, рабски предан правилам, а это правило незыблемо.

Он поднес документ поближе.

– «Душа, находящаяся в заключении у дьявола, может быть освобождена, если другая согласится занять ее место. Указанная душа должна поступить так добровольно и по собственному желанию». – Ксилофонный Человек вернул пергамент на стол, ухмыльнулся. – За все свое бесконечно растянутое время здесь ты хоть раз видела душу, желающую отправиться в Яму?

Герцогиня наклонилась к нему.

– Нет. Но это не значит, что такая душа не появится.

Ксилофонный Человек усмехнулся с чем-то похожим на жалость.

– Лазарус? Твой рыцарь в сияющих белых доспехах – Джо Лазарус?

– Он будет тем, кем ему суждено быть, и это принесет девушке либо помощь, либо вред.

Ксилофонный Человек, с каждой секундой восстанавливая свою храбрость, встал.

– Почему она столько для тебя значит?

Герцогиня опустила взгляд, неуверенно, с неприятным ощущением своей человечности.

– Неважно, что она для меня значит. Куда ты ее дел, Оливер?

Оливер попытался подавить свое ликование. Но потерпел неудачу.

– Туда, где ты ее нашла. – Его жуткая слоновья маска замерцала на прежнем месте, лицо под ней мерзко ухмылялось. – Она застряла в гниющих останках своего четырнадцатилетнего тела, вновь переживая каждый дурной поступок, который совершила, и каждый мерзкий секрет, который имела.

Глава 23

Тьма никогда не бывает по-настоящему черной, так говаривала бабушка. В смысле, она только кажется такой, верно? Сначала темнота кажется непроницаемой, мрачной утробой гребаного вечного ничто. И только после нескольких мгновений, пока твои глаза подстраиваются – привыкают, сказала бы бабуля, – ты видишь правду, видишь, что темнота многоцветна, как яркий летний день.

Я разузнала это во время летних каникул у моей бабушки. Пожилая женщина терпеть не могла этот титул (чувствую себя старухой, говорила она, еще не хватало, чтобы ты меня так звала); поэтому – Джун, как ее крестили. Мне подходит; мама тоже не любила, когда я называла ее так (я всегда полагала, это потому, что она знает, насколько бесполезна и не заслуживает этого названия).

Поездка к Джун была самым крутым событием моего года. После моей городской бетонной жизни округлые сельские холмы, пусть даже совсем пологие, сносили мне крышу. Мама никогда не ездила со мной; она не была близка с Джун. Скорее очень далека от нее, насколько я могла видеть.

Я обожала все, связанное с этими длинными летними месяцами, кроме ночи. Всю жизнь, сколько могла вспомнить, я засыпала под одеялом шумов и звуков, будь то мамина вечеринка после паба или уличная ссора, которые всегда, казалось, происходят прямо под окнами моей спальни; уличный фонарь напротив мерцал, соблазняя и показывая дорогу. Ад для большинства людей, но обычная жизнь для меня – и гребаная тишина сельской местности, ну, она просто не давала мне спать. Мне требовался звон бутылок, вопль какого-нибудь придурка или завывания нарика; здесь же я получала случайный собачий лай, чудно́е пердение совы или хрен знает чего еще.

Но худшим была сама темнота. Когда Джун щелкала выключателем, темнота разом поглощала всю комнату. Изоляция органов чувств лила парафин на мое масляное воображение, подпитывала кислородом пламя дурных предчувствий и обеспечивала хренову бессонную ночь. На третий вечер, когда у меня под глазами стали проявляться синяки, Джун села на край своей кровати и взяла меня за руку своей сухой, шершавой ладонью.

– Дейзи-Мэй, в чем дело? Ты выглядишь старше, чем я.

– Это темнота, Джун. Я закрываю глаза – и темно; открываю глаза – и становится еще темнее. Будто я в ловушке… Можно мне ночник?

Джун фыркнула, будто я попросила разрешения пойти на трехдневную пьянку.

– Твоя беда в том, что тебя учили видеть тьму и упускать свет.

У бабушки всегда был запас этих таинственных реплик, о чем я, не отягощенная воспитанием или гребаным тактом, так ей и сказала.

Джун суетливо подошла к выключателю и погрузила комнату во мрак.

– Теперь, – сказала она, – что ты видишь?

– Ничегошеньки, в том-то и дело.

– Это говорит твоя память, а не глаза.

– Мои глаза не умеют говорить.

– Не умничай со мной, девочка, умничай с собой. Смотри.

Я стала смотреть – и через минуту осознала, что бабушка права. Тут были разные оттенки черного; едва мой мозг принял сообщение не паниковать, он начал различать очертания, контуры, намеки на предметы. Угловой столик там, ножка стула здесь. Чем дольше я смотрела, тем больше могла разглядеть.

– Видишь? – сказала Джун, которая сейчас смутно виднелась у моей кровати. – Ты совсем как я: слишком много думаешь и слишком мало чувствуешь. Твоя мать… у нее все наоборот. Не знаю, что хуже, но точно знаю, тебе нужно выключать свои большие мозги, когда в комнате выключается свет. Больше чувствуй, Дейзи-Мэй, и судьба сочтет тебя нужной.

Она была права, моя бабушка, моя Джун, и эти летние месяцы в Эндербай-Крик, в Линкольншире, спасли меня.

* * *

Погоди.

Погоди.

Почему я сказала Джо, что не знаю эти места? Парк аттракционов, я его помнила; но не Джун. И не летние каникулы. И она была не права насчет тьмы, потому что тьма, в которую я таращусь сейчас, прямо сию минуту, не «открывается» мне. А вовсе, млять, наоборот.

– Что происходит? – говорю я темноте, не ожидая ответа. – Где я? Почему я только сейчас вспомнила свое прошлое?

«Потому что ты слишком много думаешь, – объясняет мне бабушкин голос из гробового сумрака, – и недостаточно чувствуешь».

Я знаю, это не может быть она, но все равно произношу: «Бабушка?»

– Джун. Ты же знаешь, милая, я люблю, когда меня зовут Джун.

Я спрашиваю, что не так с ее голосом, зная, что мой набряк страхом.

Мои глаза лихорадочно обыскивают тьму, пока из черноты не проявляются контуры.

Тело, нечто, двигается, шаркает, сопит, напялило мою бабушку Джун, как шаль.

– Зачем ты это сделала, милая? – спрашивает Джун, ее слова влажны от крови.

Я пытаюсь отодвинуться, отступить, и не могу, потому что нельзя отступить от расплаты, нельзя уйти, нельзя сбежать.

– Что сделала?

Джун улыбается, и кусочки рвоты на зубах улыбаются вместе с ней.

– Убила меня, Дейзи-Мэй. Зачем ты меня убила?

* * *

Крик, ворох звуков и картинок, и меня выбрасывает из темноты на свет. Точнее, на железнодорожную платформу.

Идет дождь. Джун должна прийти, чтобы забрать меня, но, как и летняя погода, она не показывается. У моих ног розовый чемоданчик, по обе стороны от него собираются лужицы.

Мне тринадцать.

Я смотрю на платформу, пустую и перекошенную в этой пустоте. Углы неправильные, слишком выраженные, слишком острые. Передо мной пролетает птица, и с ней тоже что-то не так, потому что она двигается замедленно, как штуки в Загоне, но совершенно иначе.

Это прошлое.

Как с Джун в спальне, мне показывают то, что было раньше.

Я боюсь сейчас, потому что боялась тогда, а тогда я боялась, поскольку думала, что она не придет. Я приехала из Ноттингема на лето, у меня нет телефона, у меня нет ее номера, и она не появилась, когда должна была. Я приезжала сюда три предыдущих лета, и Джун всегда ждала меня на платформе. Но не в этот раз.

Потом я вижу ее. Джун у турникета, лицо красное, волосы растрепаны, как и ее взгляд; в нем растерянность и страх. Она ковыляет по платформе ко мне и вместо объятий отвешивает мне пощечину.

– Зачем ты меня убила, Дейзи-Мэй?

Вот только она сказала тогда совсем другое. Она ударила меня не со злости, а со страху, и это напугало меня сильнее всего. Я привыкла, что меня бьют, но только не Джун, и откуда-то я знала, что это не моя Джун, это что-то другое вцепилось в ее разум, уже рвет его на куски и прибирает эти куски для себя.

– Зачем ты меня убила, Дейзи-Мэй?

Платформа вращается, как сцена в театре на Вест-Энде, и вот я в бабушкиной кладовке; полки набиты десятками банок с вареньем, джемом и прочими неразличимыми вещами. Здесь пахнет детством. На стенах аккуратно приколоты десятки фотографий, под каждой – клейкий листок с нацарапанным черным фломастером словом.

Холодильник

Машина

Дом

Дейзи-Мэй

В моих глазах слезы, когда я смотрю на свою фотографию, которую Джун сделала в прошлом году, когда мы ездили в парк аттракционов неподалеку. Она не могла запомнить меня. По крайней мере, настолько боялась забыть, что ей требовалось напоминание.

«Зачем ты меня убила, Дейзи-Мэй?»

Я оборачиваюсь и вижу Джун; лицо синее и распухшее, на губах следы запекшейся крови.

Но ты сказала не это. Ты сказала «нашла», с облегчением в голосе. Ты усадила меня, объяснила, что это началось шесть месяцев назад, как вор, который прокрадывается незаметно, утаскивает твои воспоминания, лица, имена и возвращает их с большой неохотой. Фотографии и листки – единственный способ пытаться до какой-то степени сохранить контроль. Ты сказала мне, что обрести прежнюю память невозможно. Ты наклонилась ко мне, словно боялась, что деменция подслушивает.

Ты попросила меня кое-что сделать.

«Зачем ты меня убила, Дейзи-Мэй?»

Потому что ты попросила меня об этом, бабуля Джун.

Потому что ты пошла напрямик и попросила меня.

* * *

Время выписывает кренделя, как пролитая вода, и я сижу перед Джун на кухне. Судя по свету, вечер тот же, но позже. Фоном бормочет радио, а на столе перед нами из двух кружек «Овалтина»[8] идет пар. Не знаю, что это – взгляд в прошлое, реконструкция, садистское путешествие во времени, – но Джун, сидящая напротив, не прежняя чудовищная пенящаяся кровью фигура. Это бабушка, какой я ее помню: теплая, обнадеживающая, спокойная.

Потому что это самый жестокий способ сделать. Потому что она собирается попросить меня о настолько чудовищном поступке, что выйдет намного эффективнее, если она не будет похожа сейчас на Фредди Крюгера.

– Я каждый вечер выпиваю чашку «Овалтина», – говорит Джун. – Память еще не настолько плоха, чтобы я об этом забыла. Помогает уснуть, когда все остальное не работает, но распорядок успокаивает лучше, чем само питье, если честно.

И вправду честно. Слишком честно для нас обоих.

Джун наклоняется, роется в своей старой, потрескавшейся кожаной сумочке и достает листок бумаги.

– Тут номер одного парнишки. Хочется придумать какое-нибудь красивое имечко для торговца наркотиками, но не выходит. Хотела сама купить эту штуку, но он не согласился. Бог знает, что, по его мнению, могла сделать с ним семидесятипятилетняя старуха – не самый подходящий кандидат на роль копа под прикрытием, – но мне он не продал.

Я спрашиваю, что она хочет, чтобы я купила, – вот только уже знаю, потому что это уже случилось, и я всего лишь кукла чревовещателя с рукой в заднице, заново учу и заново совершаю то, что уже сделала, исключительно ради моей боли и страданий.

– Называется «Оксиконтин», – сказала Джун. – Читала о нем в интернете. Тебе нужно только размолоть таблетки и насыпать их в мой «Овалтин». Я уплыву, вроде тихо и мирно. И знаешь, что самое лучшее? Моя память – такое решето, что я даже не запомню, что просила тебя.

Она смеется, и я плачу, не от самого предположения, хотя оно достаточно жуткое, но от понимания, что я уже потеряла бабушку, потому что та женщина никогда не попросила бы свою внучку выполнить такое поручение.

Смазанная картинка, волна тошноты, будто меня трясут внутри «снежного шара», – и кухня становится клекочущим, душным, визжащим боулингом, в который я пришла, чтобы купить наркотики для убийства своей бабушки.

В боулинге полно ребят моего возраста, все они всасывают жизнь летних каникул. Я замечаю парня постарше – стоит отдельно от основной толпы, спиной ко мне, поджарое тело оперлось на игровой автомат, – и как-то понимаю, что пришла встретиться с ним. От него исходят флюиды, как от старосты на школьной экскурсии.

Я подхожу к нему, неохотно, словно актер в пьесе, на которую не проходил прослушивания; ковролин вязнет под ногами, сигаретный дым порождает призраков, обитающих здесь вместе со мной. На парне бейсболка с логотипом NYC.

– Всё путем? – Мне совсем не путем. Я так далеко от этого, как только можно.

– Чего путевого в такой говняной дыре с толпой пацанов? – отвечает он.

Он не оборачивается, когда говорит. Я пытаюсь разглядеть его лицо в экране автомата, но вижу только бейсболку и тени.

Произношу слова: «Слышала, ты можешь кое с чем помочь мне. Одна женщина по имени Джун спрашивала о той же помощи, но ты сказал нет», – и тогда парень оборачивается.

Нет.

Нет, это невозможно.

Я знаю парня.

Я видела его раньше, не сознавая, что видела его раньше. Это дилер из паба, тот, с дырой в носу, тот, которому я не дала убить диджея – вмешательство, означающее, что я заперта здесь в тошнотворном проигрывании моих прежних грехов.

Торговец наркотиками, к которому меня послала бабуля Джун, был Райаном.

Я не помнила его, когда была с Джо. Стала бы я действовать иначе, если б помнила? Было ли что-то еще, кроме желания поступить правильно, заставившее меня ударить его, обрекшее меня на Ксилофонного Человека?

– Я пришла покупать, – говорит мой рот Райану, – а не трепаться.

Ему это понравилось, такое нахальство. Ему это нравится сейчас. Он не говорит этого, но глаза говорят за него. Мне нравились эти глаза, этот взгляд. До сих пор нравятся.

– Твоя бабка просила сорок таблеток. Это тянет на десятку, если ты «свинья».

– Думаешь, «свиньи» нанимают шестнадцатилетних девчонок?

Ухмылка на лице.

– Если тебе шестнадцать, то мне шестьдесят с хвостиком. Я продам тебе десять, за сотню.

В моей груди разгорелся огонь, я вошла во вкус.

– Ты псих, если думаешь, что я заплачу больше семидесяти.

Ему понравилось торговаться, договариваться там, где он привык к покорному согласию.

– Счаз. Меньше восьмидесяти не будет.

Я улыбнулась, и мы сошлись. Пропечатали соглашение, истинный смысл которого не понял ни один из нас – ни тогда, ни потом.

* * *

Я на него запала, потому что мне нужно было на что-то запасть.

Ни матери, сто́ящей этого названия, ни бабушки, желающей только умереть. У меня не осталось никого, чтобы верить, и было проще простого вбросить все мои надежды в Райана, с его понтами не по годам. Бонни и Клайд из «Все за десятку», так нас звали дружки Райана. «Типа это плохо, – всегда отвечал он. – Я, блин, обожаю “Все за десятку”, ага».

Дни ускользали в недели, на краю зрения маячил конец летних каникул, бабушкина память срывалась с привязи все чаще и чаще. Правда, она никогда не забывала попросить. Никогда.

«Сегодня вечером, милая?»

Эта надежда в ее голосе, эта мольба, когда она за всю жизнь ни разу не молила и не просила.

«Сегодня вечером, милая?»

Это поскуливание, эта дрожь, это отчаяние, надежда, что скоро все кончится, что я возьму наркотик, растолку в порошок, насыплю в ее питье, чтобы она выпила весь яд, и он впитается в ее вены, ее душу, ее мозг.

«Сегодня вечером, милая?»

Мир снова трясется и пылает, время скользит вперед, и я в потрепанном «Форде Фиесте» Райана, том самом, в котором мы с Джо следовали за ним в парк.

Когда это было? Часы назад?

Дни?

Годы?

– Я сделаю. Быстро, типа безболезненно, когда она спит.

Я оборачиваюсь к Райану – в левой руке у него «косяк», правая на руле, принц бандитов всем на обозрение, на обозрение всем туристам банковских выходных, текущим по главной улице Скегнесса, воздух горячий и липкий.

– Скажи слово, и я сделаю.

«Тот вечер. Меня привело в тот вечер, когда я ее убила».

– Я сама, – слышу я свой голос, и мертвая я из сейчас проклинает себя юную часть из тогда, бесится от злости на ее глупость, неспособность увидеть красный флаг кривизны, мужчину на много лет старше ее, небрежно предлагающего совершить ради нее убийство, вручить ему валентинку, вымоченную в крови ее бабушки.

Внезапно мы оказываемся перед домом Джун.

Райан припарковался в сотне ярдов отсюда по моей просьбе, потому что я знала: исполнение желания Джун оставит метку, и я не хотела этой метки на Райане или этого пятна на нас, потому что если у меня не станет нас, у меня не останется ничего.

Я подхожу к двери, представляя себе таблетки и место, где я их спрятала, – под третьей половицей слева от ее кровати.

Моя бабуля, моя Джун стоит как столб посреди гостиной, растерянно моргая.

Она кричит, когда видит меня; в ее глазах страх и замешательство.

«Кто ты такая? – спрашивает моя бабушка. – Кто ты такая и что делаешь в моем доме?»

От этого должно стать легче, но не становится. Ничто не сделает это легче.

Время снова скользит, и вот я вынимаю таблетки, растираю их в тонкий порошок, как было сказано, потом высыпаю в кружку с горячим «Овалтином». Я высыпаю последние крошки, и они тут же всплывают на поверхность, поскольку не все вещи тонут, не всё уходит на дно. Во всяком случае, только не настоящая мерзость. Она вылезает по краям, как бы ты ни пытался засунуть ее поглубже.

Я переставляю ноги; ступеньки вздыхают, будто дом знает, что мы приготовили, и выражает свое отвращение.

Уже на площадке, из радио пищит какая-то пьеса, не знающая о преступлении, которое готово совершиться.

Я думала, будет проще, потому что она меня не помнит. Типа как убить незнакомца; это почему-то освобождало от греха. Но когда вошла в комнату, я поняла, что это ложь. Джун помнила. Она притворялась, что нет, но нельзя заставить притвориться свои глаза, как бы ты ни старалась. На них набухли слезы, когда я вошла. Слезы и вина за то, что она вынудила меня сделать.

И все же она меня вынудила.

Три глотка, вот и всё. Три глотка, чтобы закончить жизнь.

– Осторожно, – сказала я. – Пей медленно, чтобы не обжечься.

Мы едва не рассмеялись.

Едва.

* * *

Еще одна встряска времени и места – и я снова в машине Райана. По радио играет нирвановская «Smells Like Teen Spirit», и Райан барабанит пальцами по рулю; висит жара, будто день не получил сообщения, что уже ночь.

Я не хочу это видеть. Я не заслужила пережить это еще раз.

Что-то открывает мой рот.

– Я думаю всякое, – говорю я, глядя в окно. – Чувак, помоги мне перестать думать.

Райан улыбается, будто я выдала концовку, еще не рассказав анекдот.

– Конечно. У меня есть подходящая штука.

* * *

Мы в пляжном домике. Солнце садится над вспененными волнами.

– Где мы? – говорю я.

– Моггз-Ай, – отвечает Райан; пламя танцует на шприце в его руке.

Я улыбаюсь.

Еще есть время остановиться.

Я пытаюсь крикнуть «стой», но разум перехватывает слово, прежде чем оно выскакивает наружу.

Райан подносит шприц к моей руке.

Это не остановить, понимаю я, воспоминание о героине, текущем по моим венам. Это не сон, от которого я могу проснуться, или ошибка прошлого, которую можно исправить. Это моя реальность, мой ад.

И самое мерзкое еще впереди.

Глава 24

Экраны на посту управления на самом деле были просто реквизитом. Они работали, показывали изображения мест по всему миру, как и следовало, но, пожелай Герцогиня, эти изображения могли появиться на чем угодно: на камнях, бесконечном зернистом полу, скребущей небо Загона стене. Однако людям, как она обнаружила, требовался ориентир из их прежней жизни. Семьдесят лет назад это называлось командным центром, и пачки мерцающих, зернистых черно-белых экранов делали ту же работу, что и тонкие экраны сейчас. За семьдесят лет до того это было залами совещаний, а ряды карт показывали душеспасительные вылазки по всему почвенному шару.

Умирание – то, что приходит следом, – головокружительно само по себе. «Нужно выдать бедолагам что-то знакомое. Пить безумие намного проще, когда ты узнаёшь марку». Так сказала Дейзи-Мэй, и она была права – насчет этого и насчет многого другого. И это многое другое было причиной, по которой Герцогиня не собиралась оставлять девушку обреченной на ад, в котором та сейчас существует.

Она стояла на галерее поста управления; костлявые руки вцепились в холодную сталь, передавая ей напряжение. Она могла помочь девочке. Для этого требовалось взять хорошего человека, делающего хорошую работу, и отправить его в плохое место, но это стоило риска.

Кривая улыбка скользнула по лицу Герцогини, улыбка, которая говорила: «Легко говорить, когда рисковать будешь не ты».

Однако она тоже рисковала. Как и все здесь, все души под ее началом. Те, в Яме и Следующем Месте, считали их нейтральными миротворцами, душами, у которых ничего нет и которым поэтому нечего терять. Те, из Ямы и Следующего Места, не понимали – за исключением правителей этих двух владений, – что если посредине ничего нет, верх и низ рухнут друг в друга, заканчивая все. Они были балластом, держащим две противоположности на месте. Работа без очарования и награды, но оттого не менее важная.

Герцогиня закрыла глаза.

«Как мертвый может устать? – спросила ее однажды Дейзи-Мэй. – Если не надо дышать, так и выносливость, блин, не нужна».

«Именно тогда, девочка, она нужна сильнее всего, – ответила Герцогиня. – Если ты этого еще не знаешь, то узнаешь – со временем».

Теперь Дейзи-Мэй это знала, не вопрос. В ловушке Ксилофонного Человека, со свежими напоминаниями о забытых кошмарах, жрущими последние крохи ее рассудка…

Жестокая правда вынудила Герцогиню вернуться к экранам. Ее взгляд перебегал с одного на другой, особенно между двумя, разделенными тысячами почвенных миль, но связанными невидимыми усиками, которые подкармливали друг друга, пусть даже участвующие стороны пока об этом не знали.

На одном экране Джо Лазарус брел по покрытому снегом линкольнширскому пляжу. На другом сидела на скамейке в парке пожилая женщина, купаясь в зимнем солнце, которое иногда пробуждается в Нью-Йорке. Судя по виду, ее занимала только «Пост» в руках; ее мало интересовал окружающий мир, если о нем не написали в газете. Однако видимость обманчивей всего именно в послежизни, особенно если ты член Агентства по извлечению душ.

«Да блин, “Отряда мертвых”, – поправил голос Дейзи-Мэй. – На всю жизнь».

Герцогиня улыбнулась. «Ладно, девочка, “Отряд мертвых”. Давай посмотрим, что я могу сделать насчет жизни».

* * *

Экспедиция на Почву. Давно такого не случалось.

Герцогиня не любила отправляться на ту сторону, поскольку чем старше становилась, тем сильнее путешествие вытягивало из нее немногие оставшиеся послежизненные силы. Свет, звуки, цвета – все это действует на нервы, когда ты привык к обертке чистилища. В обычных обстоятельствах Герцогиня отправила бы в поездку кого-то из подчиненных, но когда ты пытаешься побить слово Бога лазейкой в законе, лучше самому появиться в суде на слушаниях по делу.

Герцогиня настороженно выбирала путь сквозь массу лишенных, не поднимая головы и стараясь слиться с толпой. Там, где несколько часов назад у секций стены собирались десятки (уже достаточно тревожно), теперь, друг рядом с другом, трудились сотни.

И было дело не только в этом. Еще выражения их лиц. Они лучше сознают, что их окружает, осознают присутствие друг друга.

Осознают ее присутствие.

Когда Герцогиня проходила мимо, они ее замечали; обычно стеклянные взгляды следовали за ней, в них мелькал разум. И она до сих пор не видела Ханну, что тревожило ее еще сильнее.

Как сестра это делает? Они – лишенные, души-неудачники, из которых выбита сама суть. Всех красивых рассуждений Ханны о том, чтобы поднять их, недостаточно. Она общалась с ними, меняла их, заставляла осознать себя…

Герцогиня дернулась, когда одна из таких осознавших себя рук задела ее плечо.

Перед ней открылось пустое пространство. Впереди показалась лавка, к которой она направлялась, – сомнительное убежище. Герцогиня ускорила шаг, когда в ее сторону стало поворачиваться все больше голов. Она не станет бежать; если побежит, то признает, что здесь происходит нечто, чего она не понимает и не хочет понимать.

Та, к кому она направлялась, тоже не добавляла желания спешить. Мейбл была ветераном чистилища, пробывшим здесь почти столько же, сколько она сама, занимая позицию пусть и не столь важную, но определенно находящуюся в той же лиге. Собственная оружейница «Отряда мертвых», всего несколько часов назад снабдившая Дейзи-Мэй и Джо снаряжением, необходимым для почвенного мира.

Старуха – всунутая в бесформенный, потрепанный комбинезон, который скорее носил ее, чем наоборот, – рассеянно почесала спину и выдала Герцогине улыбку, лишенную искренности.

– Ты ее видела? – сказала Мейбл.

– Кого? – переспросила Герцогиня, разозлившись на защитные нотки собственного голоса и старую каргу, которая умудрилась мгновенно вынудить ее к защите.

Раздался смех оружейницы, тот, к которому Герцогиня давным-давно питала отвращение.

– Сколько у нас есть вернувшихся из ада сестер?

Герцогиня оскалилась.

– Да, я ее видела.

– Чего она хочет? Я следила за ней, только издалека. Эти волосы правда ни с чем не спутаешь, да и походку тоже…

– Она хотела разделить.

– Что разделить?

– Загон. И все, что с ним связано.

Мейбл хмыкнула.

– Вот оно как…

– Да. И не думаю, что это особенно удачная идея, – сказала Герцогиня.

– Ханна с ними общается, да? – спросила Мейбл. – Я видела, как они работают над стеной, ищут слабые места.

– Их там нет, – с вызовом ответила Герцогиня.

– Надеюсь, ты права, – заметила Мейбл. – А если нет? Рейчел, куда это нас приведет? Куда это приведет Загон?

– Я пришла по другому поводу, – сказала Герцогиня. – Мне нужна пара вещей.

Мейбл с сомнением посмотрела на нее.

– Ты собираешься на почвенную сторону?

Герцогиня подняла взгляд на котел чернеющих, бурлящих туч.

– Вряд ли я приду сюда подышать свежим воздухом.

– Та девчонка – твоя слабость…

Герцогиня кивнула.

Лицо Мейбл неохотно, будто она забыла, как это бывает, смягчилось.

– Больше некого послать?

– Тебя? – сказала Герцогиня с той же легкой оттепелью.

– Я слишком старая и толстая, чтобы топтаться по Почве, – ответила Мейбл. – Но если ты твердо всё решила, мне лучше достать главный калибр.

Она залезла под прилавок. Жесткий брезент наверху натянуло порывом ветра.

Герцогиня нахмурилась.

– Лучше поторопись. Скоро откроется щель; я надеялась пройти в это время.

Мейбл, хмыкнув, вывалила на деревянный прилавок между ними ржавый кусок металла.

– Насчет лишенных особо не беспокойся.

Герцогиня прикусила язык, ткнула пальцем в перчатку, которую достала сестра.

– Перебор, не думаешь?

– Неа, – ответила Мейбл, сплюнула на манжету комбинезона и протерла перчатку. – Дела тут плохи, Рейчел, и будут еще хуже. Все больше и больше лишенных пробирается в Жижу.

– Мы ее так не называем, – раздраженно вставила Герцогиня.

– …и дело не только в этом. Воздух. В нем что-то есть, и можешь сколько хочешь притворяться, что не чувствуешь, но назревают перемены. Что-то близится.

Герцогиня вложила руку в перчатку (несмотря на «сплюнь и протри» Мейбл, перчатка осталась скорее «сплюнь», чем «протри»), и та защелкнулась вокруг руки; тонкие полосы ранее скрытой стали обвились вокруг ржавой оболочки.

Когда прозвучал окончательный кланк, Герцогиня подняла руку, потом помахала ею; металл казался сейчас не тяжелее тонкого хлопка.

Мейбл фыркнула.

– Вечно на тебе все выглядит лучше, чем на мне.

* * *

Нельзя просто весело прогуляться через Жижу и выпасть на другой стороне в той точке почвенного мира, в которой пожелаешь. Пройти с одной стороны на другую – все равно что сесть на рейс из правильного аэропорта; если ты не выберешь правильный маршрут, скорее всего окажешься в Тегеране, когда на самом деле хотел плюхнуться на Таити.

Знание этих точек напряжения вдоль стен Загона было известно только Герцогине, которая выдавала информацию членам «Отряда мертвых» там и тогда, где и когда это требовалось, и забирала эти воспоминания, едва задание было выполнено. Дейзи-Мэй как-то спросила ее, почему только ей доверена эта информация.

– Потому что во время войны ты не раздаешь боевые планы уборщикам. Ты придерживаешься принципа служебной необходимости, а она есть только у меня.

– А если с тобой что-то случится? – спросила тогда девушка, словно пес с костью. – Мы в полной жопе.

– На этот случай приняты специальные меры, – сказала ей Герцогиня, хотя любой другой получил бы вместо ответа выговор. – Никто не занимается этой работой вечно, даже я. Все заканчивается, даже смерть.

Никогда она не была настолько уверена – и рада – этой непреложной правде, как прямо сейчас, когда стояла у бесконечной каменной стены, пытаясь вспомнить, куда дела Нью-Йорк.

Герцогиня шаг за шагом двигалась вдоль стены, не замечая бегущего по спине холодка, знака, что за ней наблюдают; пальцы плясали на холодной каменной поверхности.

Обернулась, следя за многочисленной группой лишенных, следящих за ней; все молчат, все неподвижны. Невозможно было игнорировать эту неподвижность, это молчание, как бы ей того ни хотелось.

Нужно поторопиться.

Пальцы ласкали стену, перчатка на правой руке сверкала в вулканических тучах, собиравшихся над головой.

«Нет, – думала Герцогиня, – это Мехико. Но уже ближе.

Сан-Диего.

Лос-Анджелес».

Пальцы сдвинулись вправо.

Она обернулась.

Лишенные сдвинулись вперед, молча сократив расстояние между ними вдвое.

«Колорадо.

Канзас.

Кентукки».

Снова обернулась. Стадо уже в дюймах от нее.

«Я не могу рисковать. Они слишком близко, их слишком много, – подумала Герцогиня. – Потому что я не смогу взорвать всех, как бы мне ни хотелось.

Вот.

Нью-Йорк».

Рев труб, возвещающий ежедневный раскол в небе.

Головы резко дергаются в его сторону, стеклянные глаза окружающих тел подсвечены белым, появляется ежедневная зеленая карта на небеса.

«Спасена трубами, – подумала Герцогиня. – Щель отвлечет на себя большинство, если не всех».

Она не отвлекла.

Толпа, окружившая ее, – слишком много, не сосчитать – не сдвинулась ни на дюйм; головы разворачивались обратно. Салонный трюк, работавший целую эру, протух.

«Показывай тупейшему простаку фокус раз за разом, – как-то сказала ей Мейбл, – и рано или поздно он поймет, как это сделано». Тогда Герцогиня высмеяла это утверждение. Сейчас, когда перед ней стояла толпа этих «простаков», мысль не казалась такой забавной.

Ее левая рука – без перчатки – потянулась к стене, прошла насквозь.

Перчатка на правой загудела.

– Мне жаль, – сказала Герцогиня, и действительно так думала.

Она выстрелила.

Из перчатки плеснул зеленый свет, и грязный, ядовитый почвенный воздух ударил в ряды тел. Они корчились, зеленые плети прорастали из конечностей и глазниц, отверстий и суставов, таща подергивающиеся тела к земле.

Лишенные кричали – звук каркающих помех.

Стая, оставшаяся на ногах, рассеивалась и отступала.

– Ну что, сестренка, довольна? – выкрикнула Герцогиня, ища среди комков иссохших тел Ханну. – В твои планы «делиться» входит массовое убийство?

Ответа не последовало, и Герцогиня, в последний раз взглянув на разгром, прошла сквозь стену.

Глава 25

Джо уставился на море, завороженно наблюдая, как снег падает на пляж, с энтузиазмом добавляя новые дюймы к уже собранным. «Может, смерть – не такая плохая штука, если я смогу время от времени смотреть на такое, – подумал он. – Может, она будет началом чего-то, а не концом всего».

Потом Джо вспомнил Дейзи-Мэй и бездомных людей, умерших под присмотром его отца. Он был благодарен амнезии за то, что она не забрала эти воспоминания, поскольку пока не заслужил покоя. Он что-то упустил, иначе не оставался бы здесь, на почвенной стороне, и Герцогиня сказала, что он не сможет перейти должным образом, пока не раскроет правду о своей смерти. Какой-то кусок головоломки все еще ускользал от него.

Забравшись на ближайшую дюну, Джо изучал горизонт, пытаясь отыскать признаки магазинчика, о котором говорил Илайес. Если памяти можно доверять – а ей нельзя, – он должен быть где-то близко. Джо прищурился на укол света, приметанный к ночному небу. Примерно миля отсюда, судя по виду. Вряд ли маяк надежды, но, по крайней мере, что-то полезное.

И если там нет демонических слонолюдей, он все еще идет первым.

* * *

«Пляжная хижина Джози» была своего рода местным учреждением и, как многие учреждения, шла в комплекте с предостерегающей надписью: «Чтобы работать здесь, не обязательно быть безумцем, НО ЭТО ПОМОГАЕТ!»

Подростком Джо буквально бесился от этого заявления. Восклицательный знак, заглавные буквы в последнем предложении, сам факт этого предложения. Несмотря на пошлость плаката, Джо приходилось признать, что послание во многом попадало в цель; он не был безумным, когда здесь работал (скорее нищим и скучающим), но быстротекущее безумие могло смягчить ситуацию.

«Хижина» не была заколочена – в лунном свете виднелось окно с его пыльной коллекцией цацек, ведерок, совков и вертушек, – но разница была невелика. Помимо случайного прохожего, выгуливающего собаку, гости редко посещали этот квадратный дюйм побережья после октября, а тот давно прошел.

По крайней мере, Джо так думал.

Красно-белый навес (полинявший и настолько обтрепанный, что вполне мог висеть еще с тех дней, когда Джо тут работал) шел волнами на ветру, да и вся хижина производила впечатление, будто сильный порыв ветра унесет ее в море.

«Люди говорили это двадцать лет назад, – подумал Джо. – Это место еще увидит меня в гробу».

Он поморщился, когда осознал, что это уже случилось.

Разбилось стекло.

Джо резко развернулся, высматривая виновника. Фасад магазина не тронут; возможно, кто-то разбил заднее окно? Он пошел вперед, слегка улыбнувшись, когда прошел сквозь окно. «К этому можно привыкнуть. Надо думать об этом как о сверхсиле, а не вечном наказании от разозленного Бога».

Когда Джо вошел в магазин, сквозь него прошла рябь дежавю. Этому месту хорошо шла сонливость межсезонья, будто такое состояние было для него естественным, а летняя суета – всего лишь отклонением. Джо насторожил уши, услышав хруст подошв по стеклу. Звуки доносились из глубины.

Он прокрался вперед, не в силах избавиться от давней привычки, хотя его не могли ни видеть, ни слышать, помня, что это вранье, что Дейзи-Мэй была видна и слышна, и заплатила за это. Она была добра к нему – груба, возможно, но груба по-доброму, – и он не смог ее защитить. Пытался ли он ее защитить, когда был жив? Не потому ли она закончила жизнь в той каморке, а он истек кровью на полу?

– Джо, соберись, – сказал он себе. – Сосредоточься, пока можешь.

Пригнулся к дверному проему, занавешенному нитями бус, с другой стороны донеслись знакомые голоса.

– Блин, это секси.

– Боевая рана, не?

– Заведи повязку. Будешь гребаным пиратом. Никто не свяжется.

Райан. Девушка, молодая. Та девочка, с которой они видели его в школе; богатая девчонка, играющая в подружку бандита. Староста.

Джо прошел сквозь занавес, по привычке ожидая, что бусины ударят его по лицу, что их стук разнесется по комнате. Наверное, так будет всегда, как у человека, чувствующего зуд в ампутированной руке.

Однако бусины его не задели, и он прошел в ресторан. Щедрое определение и в лучшие времена, но особенно сейчас, посреди зимы, когда он служил пристанищем только одноглазому подростку-бандиту и его малолетней сообщнице-любовнице. Сзади виднелась открытая дверь во дворик, стекло рядом с ручкой разбито, торчат осколки. Ветер мотал дверь взад-вперед, эхо ударов разносилось по магазину.

– Жуткое, блин, местечко, – сказал Райан, бережно опуская рюкзак на пол и отстегивая клапан. – Лучше, когда тут полно туристов.

– Трусишка, – отозвалась девушка, игриво стукнув его по руке. – Тут ничего нет, только мы с тобой.

Райан огляделся, его взгляд остановился на Джо.

– Говорю тебе, тут херня какая-то. Прямо чувствую. Типа в воздухе что-то висит.

Джо завороженно уставился на него. «Он меня не видит, но ощущает. По крайней мере, что-то ощущает».

– Блин, не висит тут ничего, кроме фигни, – сказала девушка. – Ты курнуть делаешь, или как?

«Младше Дейзи-Мэй. “Графская трасса” на полном ходу. Не успеешь моргнуть, как они начнут использовать восьмилеток».

Райан кивнул, вытащил кожаный мешочек, развязал и достал пакетик с крэком, простую стеклянную трубку и зажигалку.

– Надо курнуть, ага. Фиговые дела. Этот Джо, которого шлепнули… Херово все кончится. – Он провел рукой по изуродованной глазнице. – Думаю отколоться.

– Вот блин…

Райан кивнул. Огонек зажигалки проплясал по основанию трубки, кристаллы в чашечке потемнели. Он затянулся, вздохнул и устроился поудобнее.

– Я тут завязываю. Становится жарко, особенно после сегодняшней ночи. Мы с Питом рассчитаемся. Он собирается двигаться.

– Он так тебе сказал? – спросила девушка, забирая трубку из онемевших пальцев Райана.

– Сам знаю. Убьешь федерала, и к тебе заявятся все его дружки.

– Но Пит же сам из полиции?

– Оборотень. Они выкопают все это дерьмо.

Девушка вдохнула – и вскрикнула от радости, когда дым заполнил легкие.

– Поехали со мной, в Нотт, – сказал Райан.

Девушка оперлась спиной о стойку бара, закрыла глаза.

– Здесь дом. И потом, у нас нет денег.

– Я работаю над этим. Планы на подходе.

Она открыла глаза.

– Какие планы?

Глаза как блюдца. Райан наклонился к ней, к лицу прилеплена шаткая улыбка.

– Не могу сказать. Но после сегодняшней ночи бабло перестанет быть проблемой.

Девушка начала отключаться, и Райан пнул ее по ноге, выдергивая из оцепенения.

– А сколько бабла? – сонно спросила она.

– Хватит жизнь устроить. Только сначала нужно помочь Питу кое-что сделать.

– А скажешь, что?

«Конечно, скажет, – подумал Джо. – Ему до смерти хочется. Поэтому он и привел тебя сюда. Райанам этого мира всегда требуются свидетели их гениальности».

– Обрываем концы. Концу это не понравится, но он будет слишком мертвый, чтобы жаловаться.

Девушка, заторможенная и под кайфом, но заинтересованная, наклонилась к нему.

– Ну ты и бандит… А кто?

– Тебе лучше не знать подробности, но для тебя есть дело, если захочешь… – Райан подергал козырек бейсболки. – Хотя нет, забудь. Большие игрушки не для маленькой девочки.

Девушка выпятила подбородок.

– Херня. Скажи, что делать.

Райан ответ взгляд, будто обдумывая предложение, а не восхищаясь собственной манипуляцией.

– Ладно, дам тебе шанс… Дело простое: нужно сообщить плохую новость одному плохому мужику.

– А у него есть имя? – спросила девушка.

– Лазарус, – ответил Райан. – Преподобный Билл Лазарус.

Глава 26

ДЕЙЗИ-МЭЙ

Трахаться с мужиком за деньги – или с теткой, если на то пошло – дело нехитрое, это я поняла. Когда «герыч» становится твоим Богом – а он стал моим отцом, сыном и гребаным святым духом, – все остальное выстраивается в очередь, чтобы служить Ему.

Та первая доза была ответом на незаданный вопрос, о котором я сама не знала. Терзающая тревога, вина за роль, сыгранную в смерти бабушки Джун, потеря единственной опоры в жизни – все эти вещи приобретали смысл, когда героин тек по моим венам. Наркотик был кровными узами между моей совестью и потребностью в покое. Он забирал боль – по крайней мере, ненадолго.

Прошел месяц, прежде чем Райан – которого я все время видела приставкой к шприцу, колол ли он меня или кого-то из прочих своих фанаток – предложил заняться проституцией. Он не угрожал, не запугивал, даже не просил. Гений Райана (я только сейчас оценила это дерьмо, задним числом, приносимым смертью) заключался в его способности подать это как мою собственную идею.

– Девчонка знакомая, Ракель. Ну, ты знаешь, тощая, с большими сиськами, но тянет на шестерку против твоей чистой девятки. В общем, все утро гудела мне в уши, как она зашибает штуку в неделю.

Гребаный изврат, так я ему и сказала.

Райан, весь такой скучающий от темы разговора, который он не только начал, но и активно продвигал, пожал плечами.

– Говорит, она просто тусит с мужиками.

– Хочешь сказать, они ее… тусят, – сказала я. – Эта телка – просто шлак.

– Неа, там всё не так. Просто одинокие мужики ищут чутка компании. Все невинно, типа навещать стариков на дому. Как это называется? Помоги пожилым. Это типа «Помоги, блин, пожилым».

– И сколько она получает?

Райан пожал плечами.

– Смотря сколько вкалывает. На той неделе получила четыре сотни за день. Прилично. Прикинул, я мог бы и сам попробовать.

Я фыркнула. Сказала, у него не хватит терпения набрать ванну, где уж болтать со старушкой о ее умершем песике.

Я рассеянно почесала руку. Месяц «герыча» уже забил место главного акционера в битве за мою душу.

– У тебя есть?

– Что есть? – невинно переспросил он.

– Сам знаешь.

Райан отвел взгляд, будто смущенный моим нарушением наркоэтикета.

– Ты опять за этой штукой…

– Эй, не говори так, – сказала я с бурлящим отчаянием.

– Как так?

– Будто я нарик.

Он посмотрел на меня – взгляд врача, полный сочувствия.

– Он тебе нужен, потому что без него жизнь слишком хреновая, я понимаю. Всегда понимал и никогда не стану тебя осуждать.

– Но?..

– Но это дерьмо стоит денег, а я не аптека «ешь сколько влезет».

Я сказала, что найду работу.

– Игровые автоматы? Или в пабе? Брось, Дейзи-Мэй, это все для лохов. Настоящие деньги делают не так.

Райан много твердил о «настоящих деньгах», как будто речь идет о тайнике, от которого у него есть карта, а не о трастовом фонде, основанном на совращении слабых и отчаявшихся. Тогда я этого не видела. Сейчас же, в гниющем теле на ферме, закормленная воспоминаниями… Я видела это в высоком разрешении.

И вот я отправилась за «настоящими» деньгами и начала с… ну, сначала это были просто свидания. Не имеющие друзей работяги, одинокие вдовцы, неустроенные разведенные, мужчины, сошедшие с колеи и не знающие, как вернуться обратно. Я не видела никаких денег (ими занимался Райан, потому что он «знал, как их уберечь, надежней, чем в любом банке, который снимет свой долбаный процент и хрен знает что еще»), зато видела много героина. Моя любовь продолжала появляться, и мне не нужно было больше просить: он откуда-то знал, когда мне требуется доза. Наверное, потому, что она требовалась мне всегда.

Я никогда не спрашивала, почему взрослые мужчины – некоторые на пятьдесят лет старше меня – хотят «потусить», поскольку есть вопросы, на которые ты уже знаешь ответ, и тебе незачем его слышать. Я едва помню тот раз, когда впервые сделала что-то большее, чем «тусовка», но мужчина – в четыре раза меня больше, с кровоточащими деснами, желтыми зубами и запахом прокисшего молока – наверняка был особенно трудным воспоминанием, когда Герцогиня выскребала мне память. Каждый следующий раз был тяжелее предыдущего, потому что каждый раз, когда я занималась сексом ради дозы, исчезал еще один кусочек меня, отколотый и отнятый потеющими, растленными партнерами.

* * *

Я перед домиком.

Райан на ступеньках, стучит в дверь.

Это домик Пита. Мы пришли повстречаться с напарником Джо, Питом.

Я видела его в церкви, когда была там с Джо, и не вспомнила даже волоска в носу этого подонка. Как такое случилось? Как я могла прийти к этому домику вместе с Джо – домику, куда меня приводил Райан, – и ни хрена не помнить?

Это случилось, потому что мои воспоминания забрала Герцогиня, как забрала воспоминания Джо. И какими бы ни были причины этой насильной амнезии тогда, сейчас все это скармливалось мне; мое позорное прошлое выдавалось по одной отравленной таблетке зараз. И я ничего не могла с этим сделать.

Пит с самого начала мне не понравился. Он смотрелся лучше, чем Райан, но его беззаботное обаяние отдавало тяжелой работой и плохим актерством. Больше всего мне не нравилась интонация, скрытая за словами, и злоба, спрятанная в глазах. Вдобавок он пугал Райана, и это пугало меня.

«Продажный коп рискует всем, – сказал мне Райан, пока мы ехали туда на машине. – И это страшно, красотка. Чтобы уберечь это, он будет убивать».

– Тогда почему ты не займешься собственным делом? – спросила я. – У тебя есть связи.

Райан рассмеялся, будто услышал семилетку, верящую в пасхального кролика.

– Потому что он убьет меня, даже глазом своим гребаным не моргнув. Я открываю свое дело – и становлюсь конкурентом, а его конкуренты недолго дышат.

Мы зашли в домик; в тот раз он показался мне больше, хотя внутри были лишние люди. Вечеринка в своих предсмертных муках; обдолбанные пустоглазые придурки стараются, как могут, лучшие без умолку бормочут, другие временами мычат, и у всех одно общее: все они дети, совсем как я. Кто-то старше, кто-то младше, но все подростки. Единственными взрослыми здесь были Пит и, с большой натяжкой, Райан.

Пит поднимает взгляд и подмигивает мне.

– Слышал насчет тебя много хорошего, Дейзи-Мэй. Райан говорит, ты женщина, которая умеет справиться с делом. Женщина, которой можно доверять.

Мне нравится, что меня назвали женщиной. Я чувствую себя другой, более взрослой.

Пит протягивает мне пиво, и я беру его, потому что я просто безвольная марионетка, управляемая силами, которых не понимала ни тогда, ни сейчас, и потому что я хочу. Во мне распускается героиновая зависимость, но мне все равно в кайф, когда взрослый – взрослый коп, не меньше – протягивает мне пиво и обращается со мной, как с коллегой на совещании.

– Райан, отдашь ее на пару минут? – говорит Пит. – Нужно обсудить с дамой дела.

Мне нравится быть «дамой» даже сильнее, чем быть «женщиной».

Пит складывает руки и наклоняется ко мне – серьезный мужчина, который хочет обсудить серьезные вещи с серьезной дамой.

– Дейзи-Мэй, что ты уже знаешь о наших делах? Что тебе рассказал Райан?

Я пытаюсь придумать благородное название для торговли наркотиками, но не могу.

– Многие люди считают, что мы занимаемся плохим делом, – продолжает Пит, похоже, не ожидая ответа на свой вопрос, – но на самом деле мы предоставляем услуги, причем безопасными методами, тогда как другие пользуются небезопасными. В этом есть смысл, верно?

В этом не было смысла тогда, нет и сейчас.

– Ага, – говорю я.

– У меня есть люди, которые работают на меня. Берут товар в одном месте – обычно в Ноттингеме – и привозят в другое, или другие, включая прекрасное графство, где мы сейчас сидим, Линкольншир. Мы называем это «работой на трассах». В этом есть смысл?

Смысл начинает проявляться.

– Понимаешь, у меня сейчас есть такая работа, и я думаю, ты отлично для нее подходишь. Ты будешь заниматься этим вместе с другой моей сотрудницей, так что тебе не придется работать в одиночку и не придется делать ничего незаконного.

Я оборачиваюсь на Райана. Тот кивает, словно это мой большой шанс.

– Что я буду делать?

Я знала, что буду делать, но лучше в этом не признаваться.

Пит улыбается.

– Просто отвезешь сумку, вот и всё. Поезд до Ноттингема, там с тобой встретится коллега с другой стороны. Ты отдаешь ей сумку – и уходишь богаче на пять штук.

Пять штук – это до фига «герыча».

Это было самое легкое «да», которое я когда-либо произносила.

Глава 27

Герцогиня успела забыть, как она любит это место.

Это был не тот Нью-Йорк, который она знала по своему времени на Почве, хотя, если отбросить технологии, различий между Готэмом 1850-х и его ипостасью 2019-го было меньше, чем она желала признать. И Центральный парк был Центральным парком; мало что можно модернизировать поверх деревьев и травы. «Земляничные поля»[9], правда, были относительно новыми; круглая мозаика внутри предлагала ленноновским паломникам, зашедшим сюда, вообразить.

Герцогиня в этом не нуждалась; она точно знала, что убитый «битл» думает об этом мемориале.

– Прелесть, правда? – сказала пожилая женщина, сидящая в его центре, вокруг лежало кольцо роз. – Святотатство сидеть здесь, я знаю, но это место умиротворяет.

Герцогиня фыркнула, уселась на скамью напротив черно-белого мемориала воображения.

– Я бы назвала его не столько прелестным, сколько безвкусным; беднягу убили всего в ста ярдах отсюда. Ты всегда была старой хиппи, Грейс.

Грейс повернулась взглянуть на величественное здание «Дакоты»[10], возвышающееся над парком.

– Уверена, Джону он понравился бы.

Герцогиня фыркнула.

– Насколько я помню, он назвал это «слезливой херней».

Грейс рассмеялась, встряхнув ржаво-рыжими волосами, – госпожа викингов до кончиков ногтей.

– Любите намекать на свои связи, да?

– Я могла бы такое тебе рассказать, – ответила Герцогиня, заражаясь теплом Грейс. – Если ты думаешь, что Элвис плохо вел себя на Почве, лучше тебе не видеть, что он вытворяет в послежизни.

Они снова повернулись к парку, глядя, как молодая семья перекидывается мячом; младший сын бросал играть каждые десять секунд, когда мяч летел не туда, куда он хотел или ожидал. Герцогиня наблюдала за этим с легкой улыбкой, позволив себе на мгновение поверить, что все будет в порядке.

– Я всегда любила именно этот момент, – сказала Грейс, прикрывая глаза от зимнего солнца. – Только из Жижи; знаешь, что почвенный воздух еще не оторвал от тебя ни кусочка… Так прекрасно…

Герцогиня закатила глаза.

– Ты в поэтическом настроении.

Грейс улыбнулась.

– Может, дело во времени года… Обещание весны, но еще с полным блеском, который делает зиму такой особенной. Перерождение. Вы об этом пришли поговорить, да?

– Среди прочего. Он еще не пробегал?

Грейс поднялась на ноги, потянулась к солнечному свету.

– Один раз, но это не его время. На следующем круге… – Она опустила взгляд на Герцогиню и неодобрительно осмотрела ее. – Вы выглядите усталой, мэм; я даже не думала, что один из нас может настолько устать.

– Есть разница между устать и вымотаться.

– И в чем она?

– Один Господь знает, – ответила Герцогиня, открывая глаза. – Я знаю только, что занимаюсь этой работой сто сорок восемь лет, и все еще не уверена, хорошо ли я с ней справляюсь.

Грейс отвернулась, посмотрела на дрозда, который устроился на ветке напротив них и крутил головой направо и налево.

– Возможно, это хороший индикатор того, что вы справляетесь. По моему опыту, самые посредственные как раз те, кто убежден в собственном величии.

Герцогиня попыталась – и не смогла принять комплимент. Мимо спортивной трусцой, переглядываясь, пробежала пара; их взгляды бурлили любовью и озорством.

– Этот взгляд никогда не стареет, – сказала Грейс.

– Я не знала его в юности, – ответила Герцогиня. – Я когда-нибудь рассказывала тебе о своем времени на Почве?

Дрозд снялся с ветки, и Грейс помахала ему вслед.

– Мэм, вы вообще мало о чем мне рассказывали.

– Зови меня Рейчел, – сказала Герцогиня. – То, о чем я собираюсь тебя попросить, дает тебе эту сомнительную привилегию.

– Рейчел, – на пробу произнесла Грейс. – Теплое имя.

– Именно по этой причине я отказалась от него, когда приняла свой пост. Теплота не вписывается в нашу работу, особенно если ты босс.

Герцогиня разгладила свою клетчатую юбку, глядя на выгнутый пешеходный мостик, на семью, идущую под ним и не обращающую ни на кого внимания.

– Некоторые семьи веками взращивались для одной конкретной задачи. Мы, разумеется, не совсем такие, но если ты посмотришь на семейные древа высших классов, поколения за поколениями наследуют у своих предков «службу». Иногда это медицина, в другой раз армия, временами законы; их объединяют ожидания, что есть карьера, которой они будут следовать.

Она сжала костлявые руки.

– Я не отличалась от них, хотя трудно представить, как на самом деле можно отличаться сильнее, поскольку я, как и мои предки, была взращена для своей роли. Еще ребенком мне объяснили, какая меня ожидает судьба.

Грейс недоверчиво посмотрела на нее.

– Ты всегда знала о послежизни?

– Мне со всей определенностью было сказано, что она есть, и о моей роли в ней. Призрачная королевская власть в ожидании, послежизнь на службе, предписанной на срок в сто пятьдесят лет.

– А что случится через сто пятьдесят лет? – спросила Грейс.

– Помимо сложения полномочий? Не знаю. Следующее Место. Может, даже Яма, если сочтут, что я не справилась со своими обязанностями.

Грейс положила ей руку на колено.

– Я думаю, все будет хорошо.

Герцогиня пожала плечами.

– Либо будет, либо нет. Намного сильнее меня заботит мой преемник.

Солнце скрылось за тучкой, будто решив дать им немного уединения.

– У тебя есть право голоса в этом вопросе? – спросила Грейс, отворачиваясь от туннеля под мостиком. – Кто будет преемником?

– Символически, да, – ответила Герцогиня. – Немного похоже на королеву Англии – она символическая глава государства, а не настоящая. Ожидается, что я одобрю любого, кто придет на мое место.

– Но ты думаешь этого не делать, – сказала Грейс, поглядывая на нее с любопытством.

– Не просто думаю.

– Почему?

– Потому что есть та, кто заберет у меня этот титул. Младшая сестра, которую я считала навсегда утерянной, – ею движет безумие. Кто знает, возможно, ею движет праведность… Но Загону хватит герцогинь, это я знаю точно. Моя семья слишком долго была у власти. Чистилищу требуется новая кровь, если оно – и цивилизация – собираются выжить.

– Девушка, – сказала Грейс. – Ты говоришь о той девушке.

Герцогиня кивнула.

– Дейзи-Мэй не запятнана этим местом. Она видела, как меняются лишенные – факт, который я не могу больше отрицать, даже перед собой, – и у нее есть сострадание, вытравленное из таких, как я. Она достойна не менее, чем любой, занимавший этот пост.

– Она это сделает? – спросила Грейс. – Она на грани выпуска из «Отряда мертвых», верно?

– С ней связано более серьезное опасение, – ответила Герцогиня. – Поэтому я здесь.

– Запомни мысль, – сказала Грейс, когда из кромки туннеля показался мужчина в сером спортивном костюме. – Это наш человек.

Герцогиня встала и последовала за Грейс, которая двинулась навстречу бегуну. В голове крутился вальс, давно забытый танец давно забытого вечера в давно забытом столетии. Мужчина замедлил бег; рука его прижалась к груди, сминая ткань, будто могла поддержать его.

Затем он упал на колени, сметя тонкий слой снега, лежащий поверх утоптанного льда.

«Я забыла этот взгляд, – подумала Герцогиня. – Ярость и неверие в то, что подобное может случиться. Хорошо, что я сегодня пришла сюда, ведь этот взгляд определяет нас. Он показывает, что, когда наступает последний миг и мы взлетаем над Почвой, в действительности все мы одинаковые».

Грейс присела рядом с ним, взяла его за руку.

– Все хорошо, Шон. Все будет хорошо.

Мужчина вытаращился на доброжелательную женщину в пламени рыжих волос и другую, старую, прямую как палка старуху, стоящую рядом.

– «Скорую», – выдохнул он.

– Для нее уже поздновато, – сказала Грейс, гладя его по руке. – Вдобавок мы намного лучше. – Она обернулась к Герцогине. – Что я должна сделать? Подозреваю, речь не о вводном курсе для Шона.

Герцогиня оглядела Центральный парк, зная со всей уверенностью, что видит его в последний раз.

– Ты должна спасти Дейзи-Мэй. И, к несчастью для тебя, сначала обречь на проклятие твоего сына, Джо.

Глава 28

– Тут холодно.

– Так зима, не? Включи подогрев.

– Он включен. Не похоже на нормальный холод.

Райан хмыкнул, выдохнул, перед ним зависло облачко пара.

– Она говорит, нормальный холод. Типа его продают с разным вкусом.

Дворники мотались влево и вправо, едва выигрывая войну со снегом, колеса неуверенно шли по обледеневшей дороге.

– Подержи руль, а? – сказал Райан, снимая руки с руля и быстро растирая их. – Вообще ты не сильно ошиблась. Пришла Балтика. Типа холод со всех сторон.

Девушка – сплошные глаза-блюдца – зло схватилась за руль, на костяшках проступили белые точки.

– Знаешь, как моя мама это называет? Призраки.

Райан, фыркнув, снова взялся за руль; по его кровеносной системе неслись наркотики.

– Твоя мама – тупая сучка. Призраков не бывает. И с чего бы им за нами таскаться?

Девушка отвернулась от окна.

– Ты сделал до фига всякого дерьма. И, похоже, сделаешь еще больше. Духи, блин… Они места себе не находят, точно тебе говорю. Это типа как осиное гнездо пнуть.

– Ничего я такого не сделал, только чтоб выжить, – отозвался Райан, защищаясь. – Никаким призракам я не интересен. Потом, они ж являются во всяких местах, да? Типа замков, склепов и прочей херни. Что призраку делать в раздолбанной «Фиесте»?

«Вопрос на пять миллионов долларов, – подумал Джо. – Что я здесь делаю?»

Он залез в карман, вытащил блокнот и ручку, которые дала ему Дейзи-Мэй, невольно улыбнувшись логотипу «Драгнет», и провел по нему пальцем, наслаждаясь способностью чего-то касаться.

Открыв блокнот (и обругав детский размер листиков), вытащил ручку из кармашка и стал постукивать ею по зубам. «Считай себя писателем-призраком», – сказала Дейзи-Мэй, когда дала ему блокнот, а потом добрых тридцать секунд смеялась собственной шутке.

Ему нравилась эта девушка. В ней был огонь, который не следовало гасить. Джо сморгнул ее прочь, добавив к пачке тех вещей, с которыми ничего не может поделать, но все равно будет скорбеть о них остаток вечности.

«Сосредоточься, – вновь сказал он себе. – Соберись».

Начал читать записи.

И тут же пожалел об этом.

«Меня зовут Джо Лазарус. Я детектив и должен раскрыть убийство.

Мое собственное.

Меня убили на ферме в Линкольншире. Убил мой напарник, Пит. Наверное.

Позже я обнаружил на этой ферме тела двух девушек. Одна из этих девушек, Дейзи-Мэй, теперь призрак и помогает мне. По крайней мере, раньше. Потом ее сожрал человек со слоновьим черепом вместо головы».

Джо потер глаза. Если он сошел с ума, пусть так и будет. Иначе дело закончится тем, что он арестует сам себя.

Продолжил чтение.

«Пит управляет деятельностью “графской трассы”. По крайней мере, я так думаю. Наверное, я об этом узнал, потому он меня и убил. Думаю, заманил меня на ферму, а кто-то из его банды нажал на спуск».

Джо перевернул страничку и остановился. Вроде сходится, но не совсем. Он нашел на ферме не только свое тело; там было еще двое мертвых бандитов. Их тоже убил Пит? Если да, то зачем?

«Я преследую одного из его подручных, Райана, поскольку он планирует нечто по указаниям Пита, и это касается моего отца. Возможно, папа знает что-то лишнее; возможно, он – тот конец, который Райан собирался оборвать, но я подбираюсь к цели, я это чувствую».

Это правда? Должно быть правдой, слишком мало осталось времени, и всего один кусочек противоамнезийной жвачки. И если его убил не Пит, если признание было ложью, тогда кто?

Джо оторвался от своих рукописных каракулей, когда машина притормозила. Вдали моргнули пузыри света, и внутри его что-то зашевелилось, почти ностальгия и почти ужас.

Дом ректора. Джо был дома.

* * *

Он мог смело повесить на своего отца одно преступление – пустые траты; все четырехэтажное здание ярко светилось, практически маяк, призывающий блудного сына домой. Это место значило для Джо разное, но что именно, от него ускользало, и не только благодаря гниющей памяти. Прошло почти двадцать лет с тех пор, как он последний раз смотрел на это место, и его это вполне устраивало.

Ведь так?

Райан остановил машину в паре сотен ярдов от входа; колеса скользнули по обледеневшему асфальту, потом замерли. Бампер указывал прямо на ворота, закрытые, но недостаточно высокие, чтобы скрыть крышу здания и свет, льющийся с верхнего этажа.

– Повтори еще раз, – сказал Райан.

Девушка потерла нос тыльной стороной ладони.

– Да на фиг.

– Повтори, – произнес Райан; взгляд холодный и нетерпеливый.

– Я захожу в дом викария…

– Ректора, – перебил ее Райан. – И что, ты прямо проходишь сквозь дверь?

– Я стучу в дверь, – сказала девушка, – и говорю викарию, что в общественном центре пожар.

– Почему он забеспокоится? – спросил Райан.

– Потому что это его центр, – ответила девушка, – и он беспокоится о людях.

– Откуда ты узнала о пожаре? – сказал Райан.

– Мне позвонила сестра, гулявшая с собакой по пляжу.

– В такую погоду?

– Холли выгуливает собаку в любую погоду. Мир будет рушиться, а она все равно пойдет выгуливать своего Черныша.

– А почему твоя сестра сама не позвонила в дом ректора?

– Она знает, что я живу рядом, а потом, моя сестра атеистка. Она не держит под рукой телефоны священников. И я живу рядом.

Райан, удовлетворенно кивнув, перегнулся и открыл ей дверь.

– Пит предложит отвезти викария, причем так, что тот не сможет отказаться. Не езжай с ними.

– Почему? – спросила девушка.

– Те, кто сядет в эту машину, не выберутся оттуда живыми.

* * *

Джо скучал по хрусту.

Любимая фишка дома ректора, когда он был мальчишкой: «хрусть, хрусть, хрусть» гравия под ногами, носок кроссовки проскребает линии и узоры. Мать терпеть не могла, когда он шаркал ногами по гравию, но не находила в себе сил ему запретить. Правда, сейчас не похрустеть – только беззвучно, невесомо идти за девушкой к входной двери. Он был призраком, существующим в своей реальности, но где-то внутри по-прежнему отказывался это принять, считал происходящее временным отклонением и верил, что, раскрыв свое убийство, каким-то образом вернется к существованию.

И все же чувствовалось, что дело идет к развязке. В расследованиях наступает такой момент; ты прорабатываешь все варианты, пока вариантов не остается, и расследование обретает собственную энергию и импульс, бросая тебя к правде. Не всегда желанной, но редко когда незаслуженной.

* * *

Кем бы Джо сейчас ни был – призраком, духовной фотокопией умершего человека, ни тем и ни другим, – он осознал, что все еще может чувствовать. Он едва не пожелал себе бесчувствия, когда вошел в прихожую – дверь открыла незнакомая ему женщина, помощница Райана уверенно прошла внутрь, – и на него обрушился ливень сожаления. Все пропущенные Рождества, дни рождения и телефонные разговоры с отцом рухнули на него, пропитывая одежду и просачиваясь в кости.

«Вот как это будет, – подумал Джо, крепко зажмурившись. – Если я не раскрою дело, пока память еще работает, все так и будет. Каждая секунда каждой минуты каждого дня вечности, утопленные в хороших временах, которые я не могу вспомнить, и ошибках, которые не могу забыть.

А у меня осталась только одна пластинка жвачки».

Он открыл глаза, разочарованный, что прихожая за это время никуда не делась. Задержавшись на мгновение, дал девушке исчезнуть в направлении гостиной. Ему хотелось – и требовалось – рассмотреть фотографии на стенах.

Вот свадебная фотография, отец и мать; возраст и тревоги смыты с них, улыбаются с любовью, которую считают непоколебимой.

Он сам в три года, желтые штаны и больше ничего, обхватывает отцовскую шею.

Рыжеволосая мать, молодая, пылкая, неукротимая, смотрит прямо в камеру, словно вызывает ее на бой, зная, что ее жизненная энергия прожжет пленку насквозь.

Они втроем, в его первый день средней школы. Мать сияет в камеру; Джо и отец отводят взгляд, будто видят тех людей, которыми станут, и не могут этого вынести.

«На хер, – подумал Джо. – Я ничуть не похож на отца. Я был хорошим человеком и делал доброе дело. Я все еще он. Я все еще могу».

* * *

Присутствуй на похоронах растерянность, на поминках она торчала бы на амфетаминах и свисала с потолка. Повторялся паб: слишком громкая музыка (музыка, в доме отца – такая вещь была вне системы координат), перевозбужденные голоса, под всем бурлит наркотическая истерия.

Джо стоял в глубине гостиной, рядом с напольными часами, которые всегда отставали ровно на тридцать восемь минут, и наблюдал. Девчонка Райана нервничала, болталась у двери, не зная, как подойти к преподобному, когда он призывает всех к тишине. Рядом с ним стояла Клэр, в руке бокал вина, заботливая, почтительная. Пит, держась за ними, незаметно кивнул девушке.

Отец потянул воротничок. «Он носит его, как петлю, – подумал Джо. – Что с ним случилось?»

Преподобный Лазарус хлопнул в ладоши.

– Пожалуйста, не могли бы мы минутку помолчать?

Девушка, неприкаянно стоящая у входа, подняла руку.

– Мне нужно вам кое-что сказать, викарий.

Отец Джо нахмурился.

– Не сомневаюсь, это может подождать.

– Это важно, – сказала девушка, стесненная своей пропитанной наркотиками кожей.

– Женщина рядом со мной собирается сказать более важные слова, – продолжил преподобный, – в честь своего покойного мужа и моего сына.

Комната неловко вздрогнула, девушка опустила взгляд и отступила на шаг.

Клэр улыбнулась всем, осветив собой пространство.

– Спасибо, Билл, что позволил сегодня сказать несколько слов. Я не слишком хорошо выступаю – это было в основном по части Джо. – Она опустила взгляд, на лице печальная улыбка. – Ему понравился бы этот вечер. Он пропускал вечеринки только по незнанию. «Похороны проходят для мертвых впустую, – как-то сказал он. – Когда умру, я собираюсь стопудово позаботиться, чтоб я там был». Мне нравится думать, что он есть.

Джо было больнее, чем в ту секунду, когда он впервые увидел свое истекшее кровью тело.

– Я лишь хочу поделиться одной историей о Джо, о том, как он сделал мне предложение. Многие из вас были с ним хорошо знакомы, и вы знаете, что он никогда не был особо романтичным парнем. Практичный, абсолютно рациональный – и поэтому он был таким прекрасным полицейским, – но романтик?.. Нет. Все верно, Билл?

Преподобный едва взглянул на Клэр и тут же уставился в пол.

– Все верно.

Несколько смешков.

Джо к ним не присоединился.

– Но когда дело дошло до предложения, Джо меня удивил, – продолжала Клэр. – Он заготовил комикс о нас, можете в такое поверить? Мой Джо нашел местного парня, который нарисовал для нас комикс. В нем были все лучшие моменты нашей совместной жизни, а на последних страницах – наша свадьба и обзаведение хозяйством. На последней картинке последней страницы мы с Джо стоим перед домом, и я беременна.

У Клэр на глазах набухли слезы. Преподобный положил ей руку на плечо. Она пожала его руку, улыбнулась ему; потом, казалось, собралась с новыми силами и подняла бокал.

– Он был лучшим мужчиной из всех, кого я знала и когда-нибудь узнаю.

Комната в ответ подняла бокалы.

– За Джо.

Никто не заметил, как Пит снова кивнул девушке.

Джо заметил.

Она двинулась сквозь толпу, направляясь к преподобному.

– Чудесная речь, Клэр, – сказал Пит, топчась за ними. – Никогда не думал, что Джо был таким слюнявым поганцем.

Клэр печально улыбнулась.

– В нем было много сюрпризов.

– Это да, – отозвался Пит.

– Викарий? – обратилась девушка с глазами-блюдцами.

– Преподобный, – поправил Лазарус, хмурясь на нее. – Кто ты? И что тебе нужно?

– Мне позвонила сестра. Сказала, что в общественном центре пожар.

– Господи, – выдохнул преподобный, переводя взгляд с девушки на Пита. – Но люди же выбрались?

Девушка пожала плечами.

– Она не говорила. Сказала, сильно горит. Пламя высокое, даже под снегом.

Пит положил руку на плечо преподобного.

– Я вас отвезу. Будет непросто, при такой погоде, но мы справимся.

Преподобный уставился на него.

– Я не могу уйти с поминок своего сына.

– Мне это нравится не больше, чем вам, – ответил Пит. – Но вы – зарегистрированный владелец, и нужно, чтобы вы поехали со мной. Если это ложная тревога, разрешаю обругать меня последними словами.

– А пожарные? – спросил Лазарус.

– Пожарные машины в жизни не взберутся на тот холм, – сказал Пит. – Билл, возможно, мы – единственный шанс для этих людей.

Он наклонился ближе и что-то прошептал преподобному на ухо. Отец Джо изменился в лице, осунулся, словно пытался загнать вглубь злость и страх сразу.

«Что у него на тебя есть? – подумал Джо. – И почему я так сильно хочу это узнать?»

* * *

«Рейнджровер» пыхтел сквозь метель, его белая оболочка сливалась с окрестностями; лучи стреляли из фар, открывая практически непроезжую дорогу.

Джо сидел сзади; по позвоночнику ползло предчувствие беды. «Зачем везти отца в центр? – спрашивал он себя. – Чего Пит от него ждет? Подтвердить, что здание горит? Засвидетельствовать, что Пит был на поминках? Или отец, как те бездомные в общественном центре, – еще один конец, который Питу нужно отрубить перед уходом?»

– Хорошая публика на поминках, – сказал Пит; руки сжимают руль, костяшки молочно-белые. – Вы на славу проводили Джо. Ему понравилось бы.

– Его бы вытошнило, – ответил преподобный. – Во всяком случае, от лицемерия.

– Не нужно так говорить. У всего есть причина, Билл. Вы должны знать это лучше большинства.

Преподобный рассмеялся.

– Ты цитируешь строки, которые я произносил сотни раз за много лет и со временем осознал, что они такое. Просто строки.

Пит ухмыльнулся дороге.

– Звучит так, словно вы потеряли веру, Билл.

– Может, тебе стоит побеспокоиться о людях в центре?

– А вам? – отозвался Пит. – Не желаете в чем-нибудь исповедаться, преподобный?

– Не та религия. – Билл покачал головой, брезгливо взглянув на Пита. – Где твое уважение?

– Думаю, там же, где ваше самоуважение. Вы не были таким высокомерным, когда брали мои деньги.

Джо подался вперед. «Вот оно».

– Я не брал твои деньги, – сказал Билл, на щеках проступили две красные точки. – Я их использовал. На церковь, на убежище, на нашу программу помощи. Они пришли из зла и ушли на благо.

Пит подмигнул старику.

– Здоровое кольцо с рубином у вас на пальце – это и есть благо? Жаль, что ваш сын не разделял ваших прогрессивных взглядов.

Машина вильнула; снег и лед одергивали колеса, когда Пит выруливал влево, борясь с проскальзыванием.

Преподобный раздраженно ткнул кулаком в лобовое стекло.

– Ты свернул не на ту дорогу. Мы не попадем в центр.

– А мы и не собираемся в центр, – сказал Пит, – мы…

Джо дернулся на заднем сиденье, когда что-то врезалось в них сзади, закрутив машину, как хоккейную шайбу, отправив ее делать пируэт за пируэтом, пока сила тяжести не взяла верх и не вышвырнула ее прочь с дороги; все кренится, бьются стекла, сминается сталь, кричат люди, машина крутится, все заканчивается…

Глава 29

Дейзи-Мэй видит, что она снова стоит на платформе, с тем же гнетущим ощущением узника в собственном теле, зрителя повторов прошлого, беспомощной куклы.

«Я помню этот день. Такая гребаная жара, будто пот лижет меня языком между лопаток».

– Погодка, чтоб драться, – говорит ей Райан из прошлого, подмигивая. – Драться и трахаться. Ладно, ты знаешь, что делать?

«Я знаю, поскольку план прост, и мы уже повторяли его десять раз».

– Хочу еще раз послушать, – говорит Райан. – Буду себя лучше чувствовать, милая, когда услышу, какой он простой, из твоих губ.

– Я держусь за сумку, типа от нее зависит моя жизнь, потому что так и есть.

«Я уже повторяла эти строчки, декламировала аудитории из одного человека. Игры дерьмовее я еще не видела».

– Когда я приезжаю в Ноттингем, перед входом в вокзал есть бутербродная. Я захожу туда, покупаю, что захочу, и сажусь снаружи. Ровно через десять минут подходит девушка и садится со мной рядом. Она принесет точно такую же сумку и поставит ее рядом с моей. Она их поменяет. Мы обе выкурим по сигарете – может, даже по две, – так делают все приятели, которые обедают вместе, особенно в Дозингеме. Потом она встает с моей сумкой и уходит. Я беру ее сумку, пару часов брожу по городу, на случай если кто-то за мной следит – хотя никто не будет, – это не так подозрительно, как сразу вскочить в обратный поезд до Скегнесса. Сумка, которую я возьму у девушки, такая же важная, как первая, и я ни при каких обстоятельствах в нее не заглядываю. Сажусь на поезд в три пятьдесят пять до Скегнесса, и там меня будешь ждать ты. Я ничего не пропустила, верно?

– Пропустила. По приезде ты получаешь чмоки от меня, – говорит Райан, – а еще пять штук чистыми и кучу годного кайфа.

«Я чувствовала себя такой взрослой, такой бандиткой, будто жизнь наконец-то начинает крутиться. Этот день ощущался первым днем моей оставшейся жизни. Я не знала, что он будет последним».

* * *

– Конечная остановка, – сказал кондуктор. – Мы в Ноттингеме, милая.

Я резко просыпаюсь. Я в поезде, в вагоне пекло, будто он знает, что мне требуется проезд до ада. Я дурею, потому что два дня назад Райан вытащил иголку из моей руки и сказал: «Дальше работаем, детка. Ты же не можешь прокладывать трассу под кайфом, верно? Работа важная, ошибаться нельзя, потому что, если ошибешься, последствия будут не только у тебя».

Все это очень круто и, блин, здорово, но когда дуреешь, хочется спать сном мертвых. Так что я уселась на сиденье, сжимая в руках сумку, и сказала себе: «Закрою глаза всего на пару минут; я же знаю, что мне нужно быть настороже. Иначе какой от меня толк, когда я так устала, да еще в этом жарком котле?»

Когда меня разбудил кондуктор, панике понадобилась всего пара секунд.

У меня на коленях ничего не было. Это отсутствие тяжести было самым страшным, что я когда-либо испытывала.

– Моя сумка, – с отчаянием сказала я кондуктору в этой репризе моего темнейшего часа. – Где моя сумка?

Он не знал тогда и не знает сейчас.

Страх – я не думала, что такой страх возможен – вгрызся в мои внутренности, дразня меня. На мгновение мне почудилось, что я еще сплю, что мне нужно только проснуться и схватить потертые кожаные ручки, что шелушащийся логотип «Хэд» в дюйме от моих пальцев, – но в следующую минуту у меня упало сердце, напомнив о правде, о ряби отчаяния, холодящей душу даже в жаркое бабье лето.

Мне страшно захотелось вмазаться.

Вмазаться, и пусть все уйдет, как оно уходит сейчас.

* * *

Смещение пространства и времени – и я в Ноттингеме, перед кафе. От асфальта идут волны жара, запах города, жарящегося в собственной грязи.

Подходит девушка. Это девушка, с которой я должна была обменяться сумками. Она несет точно такую же сумку, как пропавшая у меня. Она тощая, с ярко-зелеными волосами, короткая юбка и длинное лицо, по которому наугад разбросан пирсинг, будто его делали, пока она спала.

Она садится напротив меня и смотрит на место, где должна стоять сумка.

Она спрашивает меня, где сумка.

Я представляюсь, словно это ответ.

– Мне похер, как тебя зовут. Где сумка?

В горле поднимается желчь, и мне требуются все силы, чтобы загнать ее обратно.

Как мне сказать, что сумка пропала? Как мне напроситься на собственное убийство?

Тощая девушка запускает ногти в крашеные волосы; краска такая дешевая, что кажется, она осыпается под рукой.

– Блин, ты ее потеряла.

Я киваю, едва заметно, скорее вздрагиваю.

– Бл… – говорит тощая. – Бл…

Я перестаю существовать для нее, поскольку она уже думает, как лучше избежать той неглубокой могилы, которую выкопают для меня. Достает телефон – складной «Самсунг», такой старый, что на нем практически видна табличка «Одноразовая мобила наркодилера» – и по памяти набирает номер.

Я встаю.

– Садись, – говорит тощая. – Сиди, а то хуже будет.

Ноги подламываются, я делаю, как сказано. По ногам течет пот, и я думаю, нет ли там мочи.

– Не блюй, – говорит тощая. – Веди себя нормально.

– Что мы будем делать? – спрашиваю я; мой голос против меня, злится, что я дала ему место.

– Сидеть здесь и ждать, – говорит тощая, достает пачку красного «Мальборо» и не предлагает мне.

– Чего ждать?

Пламя лижет сигарету, жжется, как солнце на моей шее. Тощая ничего не отвечает. Пять минут проходят, как пятьдесят, и каждую долю каждой секунды я обдумываю, не сбежать ли.

Мое колено дергается под столом.

Тощая требует, чтобы я успокоилась на хер.

Я не могу.

Подъезжает машина.

Тощая втягивает воздух, давит окурок в пепельнице. Она говорит, что, надеется, я приготовила хорошую историю.

Я иду за Тощей к машине, двадцать шагов, которые ощущаются как двести. Солнце бьет мне в глаза, затемняя водителя, если не саму машину.

Тонированное стекло опускается.

Нет.

Это просто развод.

Дьявольский развод.

Подлянка Ксилофонного Человека.

– Залезай, – говорит Джо Лазарус, глядя на меня глазами копа из неприметной машины копа; его рука копа тянется и открывает пассажирскую дверь. – Залезай и давай немного поболтаем.

* * *

Джо лежал на спине, глядя вверх на звездную шаль, наброшенную на ночное небо.

В голове навязчивым мотивом крутилась одна из маминых поговорок:

Если колокол звонит, ангел по небу летит.

Если колокол звонит, ангел по небу летит.

Если колокол звонит, ангел по небу летит.

Если колокол звонит, ангел по небу летит.

Только это был не колокол, а сигнал машины, гудит настойчиво; да и он не ангел, с крыльями или без. И никакая волшебная пыль чистилища этого не изменит. Он приподнялся на локте, посмотрел на машину Пита. Снег уже осел на выставленной наружу подвеске, машина приземлилась на крышу.

«Как жук, перевернутый злым богом, – подумал Джо. – Может, так и есть. Может, Он таков».

Поднялся на ноги – вокруг коллаж из стекла – и услышал стон, идущий из машины. Пассажирская дверца распахнулась, открыв отца, висящего кверху ногами на ремне безопасности. Отец вскрикнул, когда Джо отстегнул ремень, и сила тяжести уронила его на перевернутую крышу. Преподобный со стонами выбрался на покрытую снегом землю.

«Он паршиво выглядит, – подумал Джо, – и дело не только в ссадине на голове. Он двигается так, словно ему трудно дышать».

Двигатель захлебнулся – потом совсем замолчал, – и Джо, обернувшись, увидел побитую «Фиесту»; левый бок вмят, на водительском месте Райан. Он вылез из машины и, поглядев по сторонам, захромал через заснеженную дорогу к «Рейнджроверу»; на левой штанине спортивного костюма рваная дыра, кровь брызгает на снег, как конфетти. Райан пренебрег потерявшим сознание преподобным в пользу Пита, который лежал футах в двадцати от машины, полузакопанный в окровавленный снег.

Райан бросил один взгляд на Пита, потом плюнул ему в лицо.

– Ничего личного, босс. Будь у тебя шанс, ты сделал бы со мной то же самое.

Он побрел обратно к священнику; кровь текла по лбу, утяжеляя шаг.

Милосердие или уверенность, что преподобный все равно скоро умрет, перевесили. Райан оставил его, похромал к своей машине, залез на водительское сиденье и попытался завести мотор. Когда ничего не вышло – и истощился запас ругательств, – парень залез назад и вытащил оттуда кожаную сумку. Потом, не оглядываясь, неуклюже забрался на каменную ограду и с болезненным стоном свалился по другую сторону, на укрытое снегом поле.

«Мне нужно проследить за ним, – подумал Джо, – но сначала я должен последний раз посмотреть на Пита».

Он двинулся в ту сторону; знакомая фуга амнезии с каждым шагом натягивала на разум одеяло незнания.

Джо залез в карман за последним куском жвачки.

Жвачки не было.

Должно быть, она потерялась при столкновении.

Один взгляд на Пита сказал, что тот потерял намного больше. Кожа с левой стороны лица содрана, обнажив мышцы и хрящ; левый глаз сбежал из глазницы, как амбициозный головастик; челюсть торчит, беззвучно двигаясь вверх и вниз. Джо присел рядом, понимая, что это тщетный поступок, что Пит все равно не сможет его увидеть.

– Пит, зачем ты это сделал? Зачем ты продался?

Что-то заискрило в глазу бывшего друга – блеск узнавания вспыхнул в оставшемся, налитом кровью зрачке.

– Джо. – Слово, булькающее кровью, но разборчивое.

– Плохо дело, если ты можешь меня видеть, – сказал Джо. – Значит, тебе немного осталось.

– На что… он похож? – прохрипел Пит.

Джо нахмурился.

– Кто он?

– Ад.

В голове Джо стучал пульс, непрошеный и нежеланный.

– Откуда мне знать? Некоторые из нас помнят свои клятвы.

Пит рассмеялся, из разодранного рта сочились кровь и слизь.

– Ты… так помнишь?

– Я помню, что нашей работой было ловить преступников, а не становиться ими.

Пит улыбнулся остатками левой стороны лица.

– Так вот что… такое смерть? Мы забываем, кто мы? Может, это… не так уж плохо.

Джо чуял правду. Его охватил страх, древний ритм, который он не мог заглушить.

– Я пытался взять банду. Поэтому ты меня и убил.

– Я тебя… не убивал, – произнес Пит.

– Я пытался взять банду, – повторил Джо; словам не удавалось захватить цель.

– Ты… не брал… банду, – выдавил Пит. – Ты ею… заправлял.

Часть III

Челом к спине повернут и беззвучен,

Он, пятясь задом, направлял свой шаг

И видеть прямо был навек отучен.

Данте Алигьери

«Божественная комедия»[11]

Глава 30

Мать Джо Лазаруса – не самая легкая работа, даже в лучшие времена. Грейс была готова первой признать это и последней извиниться за признание.

Дело не в том, что у мальчишки не хватало очарования – он был рожден с его избытком, с ранних лет собирая вокруг себя восторженных поклонников; его магнитное поле затягивало равно и молодых и старых. «Поверьте мне» – вот что было его фирменной фразой. «Встаньте в круг и просто поверьте мне, ребята». И ребята верили, за одним примечательным исключением.

Ее муж, достойный преподобный Билл Лазарус, всегда сомневался в мальчике. «Если ты достоин доверия, тебе не нужно просить, – говаривал он с настороженным недовольством во взгляде и нехваткой христианского милосердия в душе. – Просит только тот, кому не доверяют».

Билл всегда с подозрением наблюдал за сыном, словно ожидал застать его за заключением сделки с дьяволом, – а не застав, казалось, разочаровывался еще сильнее. Он не понимал сына, и поскольку не понимал, никогда по-настоящему не доверял, а следовательно, и не любил. Двое мужчин в жизни Грейс шли разными путями по одной дороге, иногда пересекаясь, но чаще соблюдая дистанцию. Джо флиртовал с неприятностями, но улыбками выбирался из них; преподобный заключил сердитый мир с фактом, что эта заблудшая овца вряд ли когда-нибудь вернется в стадо.

Потом наступил день, когда оправдались худшие опасения ее мужа, и Грейс так и не смогла решить, хорошо это или плохо, что преподобный не был тому свидетелем. Из ящика для сбора пожертвований в церкви стали пропадать деньги. Не слишком много, но достаточно, чтобы общину всколыхнула рябь недоверия. Прошло какое-то время, прежде чем Грейс призналась себе, что это мог быть Джо. Муж подозревал подобное с самого начала – кражи начались именно тогда, когда Джо снова начал посещать церковь. Билл с недоверием отнесся к этому возрождению веры – но Грейс стойко защищала сына.

«Я не вор, – сказал бы он, если б она набралась храбрости прямо спросить его. – Я не вор, мама, поверь мне».

Она не доверяла ему, несмотря на все публичные утверждения обратного. Не в тот раз. Вместо этого она сознательно проговорилась, что на следующей неделе в воскресную службу будет сделано исключительно щедрое пожертвование, которое останется потом лежать в пустой церкви.

В первый день ничего. Во второй день ничего. Потом, на третий, сын попался в расставленную ловушку.

Когда она увидела, как Джо берет деньги – а он увидел ее, – их взгляды встретились. Шли секунды; ни один не моргал, не говорил, не шевелился. Когда Грейс оглядывалась на это мгновение, – а временами она только о нем и думала, – ей казалось, что именно тогда она провалилась как мать, поскольку не наказала его, не выругала, не стала увещевать, а только опустила голову.

«Я заткнула бутылку. По-другому не назвать, как ни крути. Вместо того чтобы встретить неприглядную правду о сыне и попытаться заставить его измениться, я замела ее под ковер, и с той минуты все изменилось. Я солгала мужу, не сказав ему правды, и солгала себе, не пойдя ей навстречу».

За неделю до смерти Грейс встретилась с Джо, чтобы дать ему напутствие, замаскировав это обычным кофе, взяла его за руки и посмотрела в глаза, будто зная, что на Почве ей осталось семь дней.

– Жизнь дается тебе легко, любимый; но жизнь не легка, она трудна. Все сто́ящее всегда трудно. Ты будешь принимать решения – развилки на дороге жизни, которые уведут тебя направо или налево. А легкая дорога… Она редко бывает правильной.

Джо даровал ей кивок, который говорил, что он не тупица, но она заявляет чертовски очевидные истины.

– Все будет хорошо, мам, – сказал он, подмигнув ей. – Поверь мне.

Грейс поверила, потому что так было легче.

Однако, как она ему и сказала, легкая дорога редко бывает верной, и путь по ней привел сюда, на замерзшие пустоши, пропитанные кровью.

* * *

Спустя тридцать минут своего пребывания на родине – только одна из которых была потрачена на любование чистой, укрытой снегом красотой этих мест, – Грейс услышала зов машины, попавшей в беду: сигнал начинался с виноватой отрыжки, быстро переходящей к неодолимой рвоте, затем повторялся с начала.

«Либо водитель зовет на помощь, – подумала Грейс, – либо его машина молит о смерти».

Короткая пробежка в сторону звука выявила правильность второй версии: белый «Рейнджровер» лежал колесами кверху, демонстрируя свое дымящееся нутро звездному небу. Машина пробила старую каменную ограду и вылетела на поле с тремя лошадьми, которые держались поодаль и тихо ржали в сторону шумного железного гостя.

Примерно в тридцати футах от машины лежал окровавленный человек, вытянув перед собой руки, будто ангел, вырванный с небес и сломанный о колено дьявола.

«Нужно было пристегиваться, особенно на этих дорогах и в такую погоду, – подумала Грейс. – Должно быть, горожанин, из которого выбит весь здравый смысл».

Подойдя ближе – снег вновь начал вихриться, – она поняла, что ошиблась, что мужчина, истекающий в снегу кровью, был местным до кончиков ногтей.

Пит. Лежит неподвижно, остатки лица обращены к небу, будто он играет в гляделки с Богом.

– Ты проиграешь, дорогой, – сказала Грейс, – и не думаю, что тебе доведется увидеть его в ближайшее время.

Пит был тем самым другом детства, которого не одобряет, хотя и не может объяснить почему, любая мать. Выражаясь религиозным языком мужа, этот мальчик был рожден запеченным в грехе. Это было видно в его глазах, слышно в словах, которые он не произносил, и в тоне произнесенных.

Пит закашлялся – изо рта брызнуло красное, – и внезапно из мужчины, которого Грейс винила в совращении своего сына, превратился в мальчишку, которого она впервые встретила у ворот начальной школы, мальчишку с подавленной злостью в глазах, но еще с внутренним огнем, пришедшимся ей по нраву. И она вспомнила о своей роли в послежизни – не судить, а помогать.

Грейс встала на колени рядом с Питом и поняла, что он ее узнал. «Одна нога в старом мире, одна в новом, – подумала она. – Это время, которое следует ценить, но которое никогда не ценят, поскольку что бы тебя ни ждало, перспектива устрашает».

– Миссис Лазарус? – прохрипел Пит, в его глазах мелькнул свет.

– Для друзей – Грейс, – сказала она, беря его за руку. – Все будет хорошо, Пит.

– Грейс… Дивная, так мы вас всегда звали.

– Я знаю, милый. Ты думал, я не знаю, но я знала.

Снова кашель, снова кровь.

«Осталось мало, – подумала Грейс. – И крови, и жизни».

– Я видел Джо, – произнес Пит. – Он мертв, но я его видел. – Удивленно моргнул. – Вы тоже умерли.

– Верно, – успокаивающе ответила она. – Куда он пошел, милый?

– А я мертв?

– Почти, – сказала она, ноги нетерпеливо скулили, – но это не так плохо, как звучит. – Питер, где Джо? Куда он пошел?

Глаз Пита дернулся; смерть разгибала его хватку на жизни, один палец за другим. Он указал в сторону поля по другую сторону забора.

Грейс улыбнулась – искренне, – а потом Пит ушел.

Она поднялась на ноги, уже устав от смерти, которую видела, и посмотрела в сторону того поля. Неподалеку виднелось второе тело; раньше она его не замечала. Мужчина, черная одежда резко выделяется на фоне белого снега, где он лежит.

«Нет, – подумала она. – Этого не может быть».

– Грейс?

При звуках своего имени она застыла; спина выпрямилась, тело напряглось. Прошло много лет с тех пор, как она слышала голос этого мужчины. Она думала, что больше никогда его не услышит.

– Билл.

Грейс обернулась и увидела мужа, стоящего сзади; на лице вырезаны страх и растерянность. Она его не винила. Она встречалась со скульптором, поработавшим над ним.

– Что ты здесь делаешь? – спросил преподобный Лазарус, глядя так, будто не хотел услышать ответ.

– Если ты всмотришься в свое сердце – или хотя бы в свою веру, – то, думаю, сам найдешь ответ, – сказала Грейс.

Билл опустил взгляд на свои руки, потом посмотрел на перевернутый «Рейнджровер».

– Была авария.

Грейс кивнула.

– Кто-то врезался в нас сзади. Мы ехали в общественный центр, и кто-то в нас врезался.

– Билл, где Джо?

Преподобный сочувственно посмотрел на жену.

– Джо умер, любимая.

– Он в хорошей компании.

Преподобный стушевался от ее тона.

– Что ты здесь делаешь?

– Все эти божественные штучки, которые ты исповедовал, пока я была жива? – сказала Грейс. – Все это правда, но ты не знаешь даже половины. Если я не найду Джо, от него может ничего не остаться.

– Я не знаю, – пробормотал преподобный Лазарус, дергая свой воротничок. – Я не понимаю, что тут происходит.

Грейс ощутила, как в ее ярость вторглось любопытство.

– Ты взял деньги от торговли наркотиками. Что с тобой случилось? Что случилось с мужчиной, которого я любила? Что случилось с нашим сыном?

Грейс помнила, как ее муж способен ощетиниться, выпятить грудь, как не умеет принимать ответственность за собственные ошибки.

– Джо всегда был сам себе закон. Когда он стал претворять закон в жизнь, стало еще хуже.

– И в этом ты винишь меня.

– Ты всегда слишком мягко к нему относилась, – сказал преподобный, – и посмотри, куда это нас привело.

Грейс шагнула к нему.

– Ты знаешь, что он творил? Купаясь в кровавых деньгах, ты задумался, хоть раз задумался, на что он способен?

Преподобный молчал.

– Конечно нет. Потому что не видеть проще, верно, Билл? Проще иметь свою маленькую вотчину, быть благочестивым лордом окрестностей, и пусть мир вокруг тебя – мир, который ты должен направлять и защищать, – горит…

Грейс вздрогнула, услышав шорох. Она увидела, что его издает, и в нее начало втекать сочувствие. Протянула руку мужу, стараясь вспомнить, что она в нем любила, настраиваясь на сострадание, которого он заслуживал, если подумать, что ждет впереди.

Или, точнее, кто ждет впереди.

Преподобный взял ее за руку, потом проследил за ее взглядом, обернулся – и вскрикнул от страха, увидев, на что смотрит Грейс.

– Я хороший человек, – сказал он, поворачиваясь к жене, с мольбой в голосе. – Я хороший человек, я делал хорошие дела.

Грейс улыбнулась, искренне. Она отпустила руку мужа, только когда держать стало нечего.

* * *

Грейс выделила себе мгновение на скорбь, потом вернулась к делу.

Невозможно сказать, сколько времени прошло с момента аварии, но, судя по ранам Билла и Пита, вряд ли много; она видела в своей послежизни достаточно автокатастроф, чтобы судить о них. Возможно, ей удастся нагнать Джо пешком, если он направляется туда, куда она думает.

В нескольких десятках футов от нее стояла лошадь, из ее ноздрей вырывался пар, копыта нетерпеливо топали по земле.

Грейс улыбнулась ей.

– Вот это другое дело.

* * *

Если бы Джо понадобилась дорожка из хлебных крошек, чтобы следовать за Райаном, – а ему она не требовалась, – кровавый след на снегу отлично справлялся с этой работой. Штанина парня болталась лоскутами, снег жадно впитывал стекающую кровь.

«Ремень не помог, – подумал Джо. – Мальчишка едва тащится».

Он растерянно остановился.

Куда? Куда он сам тащится?

За кем он идет?

Что он только что сказал? Это было что-то важное?

Воспоминания тлели, как затухающие угли костра. Джо поворошил их палкой, стараясь добыть последние крохи тепла.

У него был дневник с важными записями.

Он похлопал по плащу, нащупывая предмет, который должен помочь.

Ничего. Если что-то и было, сейчас его нет.

«Авария, – произнесло его подсознание. – Наверное, ты потерял его при аварии. Как жвачку».

Джо оглянулся на след в снегу, который не оставлял.

«Я мертв. Я мало что помню, но это точно. Я мертв, и мне нужно что-то сделать».

Он посмотрел вниз на листок с именем, прилепленный к плащу, который гордо возвещал: «ПРИВЕТ! Я ДЖО!»

Джо. Имя не хуже прочих.

Райан завопил от досады, проламываясь обратно в его внимание. Перед парнем был крутой склон холма.

«С таким же успехом это может быть гора, при похеренной ноге и нескольких дюймах снега, – подумал Джо. – Он в жизни туда не взберется».

Правда, было похоже, что Райан собирается попытаться.

«Я должен ему помочь? – подумал Джо. – Это я должен сделать?»

Мысль звучала неправильно – она ощущалась неправильно, – но много ли ощущается правильным, когда ты мертв, без памяти, стоишь посреди заснеженного поля?

Линкольнширского поля. Он в Линкольншире.

Джо собрался и побежал вверх по склону, стиснув зубы и обогнав парня. Достигнув гребня, он увидел, к чему так стремился Райан.

«Церковь. Мне нужно следовать за Райаном, потому что я должен выяснить, как я умер, а он – ключ к этому. Райан направляется туда не без причины, и я нутром чувствую, что эта причина связана со мной. Иногда инстинкты ничуть не хуже фактов».

«Ага, – произнес голос у него в голове, – и это последний раз, когда ты смог выудить информацию. Тот огонь? Приятель, он уже потух. Ворошить угли бессмысленно. Не знаю, сколько тебе еще осталось, но уже не много. Тебе нужно попасть туда, прямо сейчас».

Джо решил, что голос в голове говорит дело – годное дело, – и пустился бежать.

* * *

Герцогиня не ожидала, что возвращение в Загон будет легким, поскольку пересечение границы между мирами и не должно быть таким. Однако этого она не ожидала.

Случайный лишенный, запутавшийся в Жиже, был обычным делом – в любом стаде есть бродяги, овцы, которые по ошибке забредают в колючую проволоку. Но здесь было все стадо. Сотни, возможно тысячи, лишенных. Их характерная серость усиливалась окружающей их розовой светящейся мембраной, и все они медленно двигались сквозь Жижу в ее сторону.

Хотя не столько двигались, сколько плыли, загребая руками и толкая себя вперед. «Как они это делают? – подумала Герцогиня. – Как они могут хотя бы задуматься об этом?»

Потом она увидела как.

Ханна.

Ее старшая/младшая сестра, демонстрируя безупречный брасс, направлялась прямиком к Герцогине и увлекала за собой группу лишенных.

«Она пытается вернуться домой».

Мысль выскочила непроизвольно, и хотя Герцогиня попыталась избавиться от нее, та отказывалась уходить. Если она и лишенные не могут разделить чистилище, они просто вернутся домой. И почему бы им не позволить? Последствий от них будет не больше, чем от порыва ветра. Они будут просто безмозглыми жалкими животными, ничуть не мудрее людей, среди которых бродят.

Это правда, верно?

Внезапно Герцогиня засомневалась, потому что каждый час приносил нечто новое, и прежняя определенность становилась неопределенностью. Такое количество, одновременно пересекающее Жижу? Невозможно сказать, какой ущерб они способны причинить, поскольку такой миграции еще никогда не случалось.

«Ты знаешь, что это означает. Знаешь, что должна сделать».

Она знала, понимая, что это крайняя мера, что результатом будут разрушения, которые уничтожат тысячи полудуш.

Включая ее сестру.

«Правда, дело не только в этом, – подумала Герцогиня. – Дело в Дейзи-Мэй. Если Джо и его мать освободят ее, она не сможет вернуться. Никто из них не сможет. Они окажутся запертыми на почвенной стороне на десятилетия. Возможно, дольше». Дейзи-Мэй была ее избранной, той, кто должна порвать цепочку прав по рождению и возвестить о новом периоде управления чистилищем. Она собиралась сделать то, что нельзя отменить.

Глядя на то, как новая группа лишенных прорвалась сквозь стену Жижи и стала прокладывать себе путь к миру живых на другой стороне, Герцогиня инстинктивно коснулась металлической перчатки на правой кисти. «Не хватит мощности. Если дикари у ворот храма, ты либо отражаешь их атаку, либо рушишь храм им на головы».

Она пыталась отогнать их перед последним путешествием на Почву. Это не сработало.

Герцогиня потянулась к кулону, висящему у нее на шее; тонкая золотая цепочка легко порвалась. Либо это, либо армия, возглавляемая ее сестрой, нанесет непоправимый ущерб Почве.

Взяв круглый металлический кулон двумя руками, Герцогиня разделила его и отбросила левую, темную сторону, подальше. Светлую сторону она оставила при себе и поплыла, двигаясь брассом сквозь галлоны патоки, но с каждым движением проталкиваясь вперед.

Гребок.

Гребок.

Гребок.

Герцогиня почувствовала руку на лодыжке, тянущую ее назад; губы лишенного двигались, он что-то говорил ей.

«Оно пытается говорить, – с отчаянием подумала она. – Это невозможно.

Как невозможно плавание.

Как невозможна охота стаей.

Как невозможен прорыв сквозь стены.

Мне нужно очнуться. Мне нужно положить этому конец, прямо сейчас».

Она с кряхтением выдернула ногу из хватки лишенного; вторая половина кулона по-прежнему сжата в кулаке, стена, до которой нужно добраться, чтобы вернуться в Загон, в нескольких футах.

Гребок.

Гребок.

Гребок.

Двадцать, а то и больше лишенных, возглавляемых Ханной, двигались к ней, видя, куда она плывет, возможно чувствуя, что она собирается сделать.

«Слишком поздно, – подумала Герцогиня, доплыв до барьера; пальцы вошли в него, запульсировала тошнота. – Слишком поздно для всех нас».

Она сдавила половинку кулона, и вторая половинка, в пятидесяти футах отсюда, погребенная в телах лишенных, начала визжать. Герцогиня знала: ей следует протолкнуться на ту сторону, болтаться на границе миров слишком опасно, – но она не могла устоять.

В конце концов, не каждый день ты взрываешь мир.

Кулон взорвался; наружу вырвалось зеленое, беззвучное облако. Из него выросло второе, на этот раз больше, затем третье, четвертое, пятое; живая, дышащая опухоль, растущая в размерах и масштабах.

Лишенные, оказавшиеся в радиусе первого взрыва, были мгновенно пойманы; из них вырывались зеленые побеги, оплетая серые конечности и беззвучно кричащие рты. Умножаясь, разделяясь и разрастаясь, зеленый лес взрывов все рос и рос; лишенные разворачивались, отчаянно пытаясь ускользнуть от него, и безнадежно проигрывали гонку.

«Через пять минут этот мир станет выжженной пустошью», – думала Герцогиня, пока грибовидные облака чистой, нефильтрованной почвенной атмосферы отравляли все вокруг, обесцвечивая пульсирующе-розовый и превращая его в тошнотворный радиационно-зеленый.

«Я бы сказала: “Прости меня, Боже”, – но я знаю, он не простит».

* * *

Я в машине Джо. Я в машине Джо, и он не опускает стекла.

Это и так достаточно плохо из-за жары – вся наша вонь смешивается, тощая девушка и мой страх, что-то глубинное от Джо – но вдобавок он непрерывно курит, втягивает одну раковую палочку за другой; в пепельнице растет курган окурков.

Я вновь проживаю поездку на ферму.

– Как тебя зовут, милая? – спрашивает Джо, и я говорю ему, произношу свое имя, будто стыжусь его.

– Дейзи-Мэй, – повторяет Джо. – Такая тупая, что тебя назвали дважды.

Почему я ничего не помнила о Джо? Почему я не помнила, кто он такой? Почему Герцогиня не сказала мне?

– Расскажи мне, что случилось, – говорит Джо. – С самого начала.

Я рассказываю. Короткая история с быстрым концом.

– Кто-то стянул сумку, пока ты спала, – говорит Джо. – Вот что ты рассказываешь.

Мне больше нечего сказать.

– Наверное, кто-то следил за мной. Я отключилась только на пару минут, и сумки уже не было, – произносит мой рот.

Это прозвучало слабо тогда, и еще слабее сейчас, в этой любительской постановке финала моей жизни.

Тощая девушка пытается хихикнуть. Джо затыкает ее одним взглядом.

– И кто должен был следить за тобой? – спрашивает он.

– Наверное, тот, кто стянул сумку.

Джо ругается, притормаживая, – мы застреваем в пробке.

– Я слышал, ты талантливая девушка. Старая голова на юных плечах. Дейзи-Мэй, разве я ослышался?

Я промолчала тогда. Я молчу сейчас.

– Я спросил тебя, разве я ослышался?

Я отвечаю ему, что нет. Хотя по правде, да. Я была глупой четырнадцатилетней девчонкой, в том смысле, в каком глупы все дети в четырнадцать лет.

– Ты говоришь, что уснула и потеряла мои наркотики примерно на пятьдесят штук. Это может значить две вещи. Первое: ты настолько тупая, что тебя нужно выводить на улицу с сопровождением. Ты настолько тупая, Дейзи-Мэй?

Это вопросы, на которые невозможно ответить правильно. Я могу только поддерживать разговор и пытаться придумать, как из этого выбраться.

– Нет, я не настолько тупая.

Джо кивает, переключается на пятую скорость и, давя на газ, перекрикивает ревущий мотор:

– Я тоже не думаю, что ты тупая. Я знаком с тупыми – при моей работе я встречаюсь с ними каждый день, – и ты не такая. Это приводит меня к возможности номер два.

Он бросает взгляд на знак, указывающий на Бостон[12], и уводит машину на эту полосу.

– Итак, возможность номер два. Ты хорошо соображаешь, но сглупила, поскольку думаешь, что умнее нас. Ты с кем-то договорилась – может, с Райаном, может, с кем-то еще – и притворилась, что спишь; кто-то, по твоим словам, сдернул сумку, и ты сбросила товар оптом со скидкой. Как тебе это, Дейзи-Мэй? Больше похоже на правду?

Нет. Я бы никогда такого не сделала, потому что знала, за это он меня убьет. Так я ему сказала.

Джо улыбнулся, указал на меня сигаретой.

– Я знал, что ты смышленая девочка. Но это не меняет тот факт, что мои наркотики исчезли, верно?

Сухость в горле, она душит меня и заставляет задать вопрос, ответ на который я не хочу знать. Я спрашиваю, что он собирается со мной делать.

Джо тушит сигарету, вокруг рта складки; молчание само по себе ответ.

Время скачет вперед, и я опять в фермерском доме. Неважно, как далеко я ухожу, каждый раз все заканчивается здесь.

Джо открывает заднюю дверь и указывает нам входить.

– Мне нравятся воспитанные убийцы.

Полушутка, за которую он меня не убивает, только чуть заметно улыбается.

Почти сразу стало ясно, что это не столько фермерский дом, сколько ночлежка, пробующая карьеру наркопритона. Если тут и была когда-то мебель, ее всю вынесли; в углу комнаты плазменная панель, приделанная к дальней стене. Из ее коробки соорудили кушетку; на картоне две вмятины от задниц.

Джо указывает на картонную коробку, и мы с Тощей садимся. Он прикладывает палец к губам, мы повинуемся. В комнате душно, плотные занавески опущены, временами из-за них выскальзывает случайный луч света. На телике запущена FIFA, валяются два пульта, игра остановлена. Джо нетерпеливо наблюдает за ними; парня, который нас впустил, не видно, с кем-то перешептывается.

Подъезжает машина. Дверца хлопает, звук шагов по гравию.

Три стука.

Приглушенное приветствие на пороге, достаточно громко, чтобы услышать в нем страх.

Джо складывает на груди руки, не отрывая от нас взгляда.

Десять шагов, каждый следующий громче.

В дверях – Пит, напарник Джо. Я задумываюсь, кто из них собирается играть плохого копа, и понимаю, что оба.

Пит идет к нам, вынимает пистолет, как леденец на палочке, целится в Тощую и жмет на спуск. Никакого кипиша, никакой трепотни, никаких понтов – мужчина просто жмет на спуск, и голова девушки взрывается.

Маленький кусочек мозга падает на мою голую, трясущуюся ногу.

«У меня на ноге мозги, – думаю я. – Сегодня среда, и у меня на ноге мозги».

Наблюдение, сделанное хладнокровно, будто у меня на ноге божья коровка или плюха кетчупа.

Пит улыбается мне, Джо держится сзади. Он не рад; что-то такое прячется под безразличием на его лице. Не знаю, то ли дело в том, что его напарник убил девушку, то ли в том, что он заодно не застрелил меня.

– Это было заявление о намерениях, – спокойно говорит Пит, опускаясь на колено передо мной. – Экономит время. Чем старше я становлюсь – я знаю, Джо меня в этом поддержит, – тем больше ценю время. Его всегда не хватает, и это единственное, что не купишь за деньги. Сейчас я собираюсь задать тебе простой вопрос, а ты собираешься на него ответить. Итак, мы начинаем. – Пит встает, пистолет в руке, из ствола сочится дымок. – Где наши наркотики?

Я тянусь к дрожащему колену, придерживаю его.

Я понимаю, что мне нужно быть храбрее, чем можно вообразить.

– Я уснула. Когда я проснулась, они исчезли. Это чистая правда.

Он не может убить меня за правду. Я честно так думаю.

Пит кивает.

– Я тебе верю, – с улыбкой говорит он. – Спасибо за честность.

Он быстро поднимает пистолет, целясь мне в голову.

Вот как все случится. Вот как я умру.

– Подожди, – произносит женский голос, ясно и твердо. – Подожди, Пит.

* * *

Есть особая тишина, которая наступает перед короткой и жестокой вспышкой насилия, и Джо давно научился ее узнавать. Словно мир предупредили, что сейчас случится, и он задержал дыхание. Сейчас Джо чувствовал эту тишину, глядя на с виду пустую церковь; внутри плясал одинокий огонек, разбрасывая по стенам неверные тени.

«Я опоздал увидеть, как туда входят, – подумал Джо, – но внутри кто-то есть».

Почему он опоздал? Он висел на хвосте у хромающего Райана, а потом неожиданно оказался здесь.

«Это неправда, – сказал себе Джо. – Я видел, как он вошел, просто у меня опять случилось затмение. Теперь они бывают чаще и длятся дольше. У меня остались минуты, чтобы раскрыть это дело; задержусь, и оно останется нераскрытым, потому что я перестану помнить».

Он рысцой направился к церкви. Сбавил темп у отремонтированной входной двери, закрыл глаза и прошел сквозь нее в холл со стеклянным потолком. Сколько прошло с тех пор, как он побывал здесь с Дейзи-Мэй, – часы? А сколько с того момента, когда он узнал о кровавых деньгах, о сделке отца с Питом?

«Я трачу впустую слишком много времени, – подумал Джо. – Обращаюсь с ним, будто на расследование у меня есть дни, а не минуты».

Скрип металла слева, в глубине нефа церкви.

Джо направился туда.

* * *

Этого не могло быть.

Это галлюцинация, наказание, посланное каким-то демоном, которого он еще не встречал. Это должно быть галлюцинацией, поскольку из всех предательств, о которых он узнал – Пит, отец, – это было величайшим.

Там стояла Клэр.

Его Клэр – его жена – целовала Райана.

Джо рухнул на колено; зрение плыло, но разум был чист.

«Это боль, – думал он. – Словно раскаленная докрасна кочерга втыкается в фурункул. Она дарит мне ясность разума в тот самый момент, когда я желаю только амнезийного забвения».

Клэр оторвалась от Райана.

– Ты принес?

Тот, кивнув, приподнял кожаную сумку.

– Все здесь, подруга. Придется толкнуть быстро и за часть цены, но нам все равно хватит на новую жизнь.

Клэр коснулась его лица.

– Это именно то, что мне – нам – нужно. Новая жизнь… Пит?

Райан ухмыльнулся.

– Паршивые тут дороги, особенно в такую погоду. Неосторожные водители часто попадают в аварии.

– Ты проделал фантастическую работу, – сказала Клэр, улыбаясь так, будто она его любимая ученица. Отошла в сторону, и Джо увидел, что Клэр взяла несколько свечей с алтаря и расставила их вокруг ведерка со льдом. Оттуда торчала бутылка шампанского, напоминая выброшенного на берег кита. Клэр нагнулась, взяла два наполненных до краев бокала и протянула один Райану.

– Ни фига себе понты, – пробормотал он. – Что мы празднуем?

Клэр подмигнула ему.

– Успех. Свободу. Новую жизнь вместе.

Райан сделал большой глоток.

– Хорошо звучит.

Клэр отпила из бокала.

– Выходит, остается только священник. Об этом ты тоже позаботился?

«О чем позаботился? – подумал Джо. – Кто эта женщина и что она сделала с моей Клэр?»

Райан, внезапно занервничав, переступил с ноги на ногу.

– Когда машина разбилась, он был внутри. Не выживет.

– Но ты удостоверился, – сказала Клэр; ее улыбка чуть угасла.

– У него кровь из башки шла, и он синел, – произнес Райан, вытирая пот со лба. – Мужик был мертв, просто тело еще не поняло.

Клэр вздохнула.

– Печальная история. Вы с Питом убили людей в общественном центре, ты убиваешь Пита и Билла Лазаруса…

Райан часто моргал, на лице его удивление. Он потянулся к горлу, сглотнул, давясь рвотой, опустился на колени.

Клэр отшвырнула свой нетронутый бокал.

– А я убиваю тебя.

* * *

Первым делом Клэр улыбается.

В ней нет тайных замыслов, нет фальши – просто чистая, сияющая улыбка. Я отчаянно пытаюсь ответить на нее. Клэр оборачивается к Питу и говорит: «Уйди». Тот надувается, но – ни слова возражений. Он расправляет плечи, резко кивает и делает, как сказано. Я понимаю, что она тут главная, что они ее боятся, почти. Я не могу сообразить, хорошо это для меня или нет.

– Здесь просто печка какая-то, – говорит Клэр Джо. – Можешь принести нам по стакану чего-нибудь холодного?

Джо ухмыляется, как старательный ученик.

– Алкоголь или что-нибудь попроще?

– В холодильнике стоит бутылка воды. Если ты ее захватишь – и три чистых стакана, если такая штука существует в этой помойке, – мы сможем начать.

Джо кивает, как рядовой, получивший приказ.

Клэр мне сразу же очень понравилась. Она была главной, но доброй, вроде как чья-то мама, мне рассказывали. Я была напугана до усрачки, а она ничего не боялась, и я наполовину убедила себя, что она – моя мама. Рядом со мной лежала мертвая девушка без половины лица – Клэр даже глазом не моргнула при виде ее, – и все же я хотела, чтобы она была моей гребаной матерью.

Клэр подмигнула мне и взяла меня за руку. Словно мы равны. Словно это мы с ней против всего мира.

– Тебя засунули в машину незнакомого мужика, привезли сюда, притащили для разноса в эту дыру посреди нигде, застрелили девушку, с которой ты только познакомилась… Я впервые встречаюсь с тобой, Дейзи-Мэй, но я полагаю, ты напугана.

Я действительно напугана и признаюсь в этом, поскольку каждый взгляд Клэр сочувствует мне, каждая улыбка говорит о тайном сестринстве в дурацком мире мужской жестокости.

– Так я и думала. Пит, Джо… Они хорошо справляются, когда нужна кувалда, но ты не станешь их звать, когда требуется скальпель. Да и какой мужчина на это годится?

Джо возвращается с запотевшей бутылкой воды и протягивает ее Клэр.

– У меня должны гореть уши?

– Они должны зажариться, дорогой, – отвечает Клэр, снова улыбаясь этой улыбкой.

– Стаканов нет, – говорит Джо. – Обслуживание на Каса-дель-Ферма не очень.

Это просто нормальный разговор нормальных взрослых, говорю я себе. Убери из уравнения застреленную девушку, и можно почти представить, что мы семья.

Клэр отпускает Джо, откручивает крышку и дает бутылку мне.

– Тебе нужнее.

Я пью залпом – и ни один напиток не бывает вкуснее.

– Похоже, тебе это требовалось.

Так и есть.

Клэр садится, складывает руки на коленях, и я копирую ее позу. Я где-то читала об этом; так завоевывается доверие.

– Пит рассказал мне о тебе пару месяцев назад, – говорит Клэр. – Смекалистая, сказал он, и хотя Пит во многом бывает не прав, он редко ошибается, когда говорит о людях. Еще он сказал, что у тебя была непростая жизнь, и я кое-что об этом знаю. Я волновалась за тебя, когда он сказал, что ты идешь свою первую трассу… – Клэр видит мое удивление и смеется. – Ты думала, я просто красотка при одном из парней, верно? Бухгалтер, в лучшем случае?

Я не знаю, что сказать, и просто киваю. Пью еще; вода стекает из уголков рта. Клэр хмурится, будто беспокоится, что она меня задела.

– Я не утверждаю, что я главная, – говорит она, – потому что это экосистема, в которую мы вписываемся. Я считаю, в этой операции слишком много машут членами, поэтому я с радостью проштамповала твое участие.

Она виновато улыбается.

– Прости, я знаю, так говорит начальство, когда отчитывает работников. Но, по правде говоря, это такой же бизнес, как любой другой. На наш товар есть спрос, и мы его удовлетворяем. Возможно, этот товар считается незаконным, но он все равно товар. Мы предоставляем услуги, и я горжусь, что наши услуги хорошего качества.

Она стоически улыбается, будто врач, сообщающий плохие новости, которые от него не зависят.

– И поэтому, Дейзи-Мэй, сегодняшние события очень неприятны. Эти наркотики были куплены и оплачены, у нас есть клиенты, которые рассчитывают на поставку. Это меня огорчает сильнее всего, что мы подводим людей.

– Я не хочу никого подводить, – говорю я. – Я хочу помочь все исправить.

– Рада слышать это, Дейзи-Мэй. Давай посмотрим, получится ли. Начнем сначала: расскажи, что случилось в поезде.

Проблема начала в его близости к концу. Я быстро пересказываю Клэр, как уснула, потом проснулась и обнаружила, что сумка с наркотиками исчезла.

– Я тебе верю, – наконец произносит она, потом оборачивается к Джо, который маячит по другую сторону дверного проема. – Я ей верю. – Поднимается, касается моей щеки.

– Значит, я могу идти? – спрашиваю я.

Клэр кивает, целует меня в лоб, потом идет к Джо, наклонившись, что-то ему шепчет, и он тоже кивает, будто знал это с самого начала.

Клэр уходит, даже не оглянувшись. Я не стою ее взгляда.

Джо вздыхает, не ртом, а плечами. Отводит взгляд, будто на меня больно смотреть. Он не хочет этого делать. Он все равно сделает – но не хочет.

Джо достает пистолет и говорит:

– Давай покончим с этим.

Глава 31

Животные не считаются.

Грейс никогда не объясняли, почему это так, – просто еще одно непреложное правило мира, в котором она сейчас существовала. Почти всегда взаимодействие с живым на Почве несло за собой суровейшее из наказаний – свидетельством тому Дейзи-Мэй, – но животные сюда не входили.

«Может, это потому, что они способны нас видеть, – думала Грейс. – Это фильмы ужасов всегда показывают правильно, поскольку лающая собака, сообщающая о чем-то сверхъестественном, которое вот-вот случится, – очень точная картинка. Животные способны видеть и чуять нас, и, благослови их Бог, хорошо судят о нашем характере. Вот почему все Ксилофонные Люди этого мира пробуждают в них страх и агрессию».

И вот почему она могла сесть на лошадь и поскакать, как Боудикка.

Грейс испустила вопль чистейшего счастья, когда лошадь перемахнула через каменную ограду и помчалась галопом, с каждым ударом копыта сокращая расстояние до церкви. Заставить животное повиноваться требует немало знания и практики, но в послежизни у Грейс хватало и того, и другого. Животные были связующим звеном с ее прежней жизнью, утешением в странном новом мире.

Не будь лошадь привычна к верховой езде, ни один призрак не смог бы так быстро ее приручить, каким бы тоном ни уговаривал ее, – но эта лошадь была рада возможности вновь понести на себе всадника.

Грейс пригнулась к шее лошади, шепча ей в ухо. Лошадь раздувала ноздри, от нее шел пар. Белое одеяло, укрывающее землю, сияло в лунном свете.

«Какой изумительный мир, – подумала Грейс. – И он впустую тратится на живых…»

Вопль, безумный, отчаянный, звериный рев.

– Спокойно, девочка, – сказала Грейс, похлопывая лошадь по шее, и натянула гриву, осаживая животное.

Странный вопль. Люди так не кричат, а если это не человек, значит, здесь нечто с той стороны.

Лошадь пошла рысью, потом остановилась у подножия холма. Новый вопль, настолько яростный, что должен обдирать кожу в горле у бедной женщины. И это кричала женщина, откуда-то слева; а Грейс нужно повернуть направо, к ферме.

Налетел ветер, вздымая клубы снега с земли. Лошадь возмущенно фыркнула.

«У меня нет времени помочь ей, – подумала Грейс, рассеянно похлопывая лошадь, – но меня вернули на землю, чтобы помогать людям, и у меня нет времени отказаться».

Она ударила каблуками, направляя лошадь от гребня холма к тому месту, откуда донесся крик, подбадривая животное возгласами, зная, что время против нее, и с каждой секундой, когда она не мчится к Джо, он ближе к вечному забвению.

«Джо сам рыл себе яму, и кто скажет, что он не должен туда упасть?» – спросила она себя.

«В эту яму попадет не только он, – ответила ей Герцогиня, внезапный голос в голове. – Иначе тебя здесь не было бы. Поэтому у тебя нет времени на кричащих женщин».

Грейс, не послушавшись, направила лошадь по узкой дорожке, ведущей с поля, за копытами стелилась снежная дымка.

Внезапно животное вскинулось, встало на дыбы, и Грейс взлетела в воздух. Сила тяжести – странно, но Грейс по-прежнему ожидала, что она работает, – поманила к земле. Мышечная память внесла свою поправку, убеждая, что из нее вышибло дух.

Она перекатилась несколько раз и остановилась у ног девушки. Точнее, раньше это было девушкой.

Лет пятнадцать, с копной ярко-зеленых волос, дрожащая и холодная, как лед, скорее ребенок, чем девушка на грани женской зрелости. Когда Грейс поднялась на ноги, она увидела безумие на детском лице. Точнее, на том, что осталось от лица; на месте левого глаза была огнестрельная рана. В правом Грейс заметила проблеск осознания.

– Ты меня видишь, – сказала Грейс.

Девушка стиснула руки, шагнула вперед и испустила первобытный вопль, словно пытаясь выкричать из себя все насилие и зло, которые когда-либо испытывала.

– Тебе очень больно, – сказала Грейс. – Я еще не видела такой боли на почвенной стороне.

Она протянула руку и стояла, не опуская ее, но и не заставляя принять. «Она почти потеет болью. Что случилось с этой девушкой? Почему она не смогла перейти?»

В глазах – в глазу – страх, но взгляд все же опускается на протянутую руку.

– Я могу помочь, милая, – сказала Грейс. – Я помогу тебе найти путь. – Она сняла шаль и накинула ее девушке на плечи. – Я не могу обратить время вспять и изменить случившееся. Хотела бы, но не могу. Зато я могу показать тебе путь в иное место. Это не рай, но и не ад. В Загоне есть покой; это трудно объяснить, но легко испытать. Я покажу тебе дорогу, и тогда ты сама увидишь, о чем я.

Крик девушки.

Она смотрит на руку Грейс, потом берет ее.

По Грейс прокатывается судорога; воспоминания девушки, их боль и ужас выставлены наружу.

Ноттингем.

Поездка в машине.

На пассажирском сиденье девчонка по имени Дейзи-Мэй.

За рулем Джо, ее сын.

Ферма.

«Господи, – подумала Грейс. – О господи».

– Мне жаль, – сказала она, притягивая девушку к себе, любой жест казался слишком мелким, слишком неадекватным. – Мне так жаль…

Грейс свистнула, и лошадь порысила к ним.

Взгляд девушки сразу затуманился покоем. Грейс взяла ее руку и положила на конскую гриву.

Девушка не улыбнулась, но и не закричала.

Грейс зашептала лошади в ухо, и та присела на задние ноги. Медленно и осторожно Грейс усадила девушку на спину лошади. Девушка захныкала; легкая паника в глазах, когда лошадь поднялась.

– Она отвезет тебя туда, куда тебе нужно попасть, – сказала Грейс, улыбаясь девушке. – Все будет правильно, настолько, насколько я смогу это исправить.

Она похлопала лошадь, и та тронулась рысью к кучке деревьев в пятидесяти ярдах оттуда.

«И если это обречет моего сына на ад, – подумала она, уходя прочь. – Что ж, значит, так и будет».

* * *

Загон трещал.

Чистилище рушилось.

Все было потеряно.

Герцогиня стояла и беззвучно произносила слова царившему повсюду хаосу.

Полудуши карабкались друг другу на плечи – сотни в ширину, тысячи в высоту, все они покрывали стены Загона и бились в стены самого существования. Тысячи собирались группами в тараны, раз за разом врезались в стены. Их усилия вознаграждались волосяными трещинами, а в небе кипели красная кровь и черная сажа.

«Такого не бывает, – думала Герцогиня. – Такого не может быть. Если они продолжат колотиться в стены, тогда…

«Тогда» было немыслимым.

«Тогда» барьеры между Почвой и послежизнью рухнут.

Она отступила на шаг и ударилась о стену, сквозь которую только что прошла, привлекая внимание кучки лишенных, стоящих в нескольких футах от нее. Лишенные задумались, потом испустили пронзительный визг, указывая на нее серыми, корявыми обвиняющими пальцами, и Герцогине почудилось, будто само существование обернулось посмотреть на нее.

«Существование» начало разбегаться.

В ее голове всплыл вопрос, тот, которым она еще никогда не задавалась.

«Мы ошибались? Меня учили верить, что я – страж послежизни, шестеренка, которая крутит все, и что эти полудуши едва стоят такого описания. Меня учили верить, что я – смотритель зоопарка и великодушно обращаюсь с животными.

А если нет?

Что, если на самом деле я – начальник концентрационного лагеря?»

Ей ответил приближающийся топот бесчисленных ног, и Герцогиня осознала, она не может вернуться в выжженную пустошь Жижи и не может прорваться сквозь толпу тел. Она закрыла глаза, вспоминая, как заканчивалось ее время на Почве. Тогда, как и сейчас, перед глазами мелькала не ее жизнь, а та, которую она не прожила, все те вещи, которые не были ей дарованы.

Работа.

Жизнь, отвязанная от того, что будет после.

Дети.

София, умершая в утробе матери на четвертый месяц.

Элизабет, все же родившаяся в примитивной, практически средневековой больнице.

Кассандра, прожившая четыре дня, прежде чем почвенный мир отослал ее назад.

Еще несколько выкидышей, каждый – шип в ее крови, напоминание о том, чего она лишилась и что не смогла предложить будущему: преемника.

Таким было наследство, оставленное ею на Почве, отречение посредством биологии и судьбы. Ей на смену не придет ни дочь, ни сын, если уж на то пошло. Разве может быть лучшее время, чтобы сровнять эту традицию с землей? Она выбрала Дейзи-Мэй, свежую кровь вместо загустевшей старой. И потому Герцогиня не могла отречься от нее, оставить ее жизни проклятых, потому ей требовалось, чтобы мать Джо убедила сына совершить невообразимый поступок, когда тот узнает правду о своей смерти и своей истинной натуре.

Но все это теперь ничего не значило. Загон рушился, и бесчисленные тысячи его заключенных бежали к ней, желая получить свою долю.

Сверху грянул взрыв. Резко открыв глаза, Герцогиня посмотрела туда (легион полудуш, замерших на полпути, посмотрел вместе с ней) и увидела, как небо сочится зеленым. Она торопливо засунула руку в карман штанов, вытащила затычки, которыми пользовалась в Жиже, и плотно вставила их в ноздри.

На Почве это называли грязной бомбой.

Смесь общепринятой взрывчатки и радиации, зеленое вещество, сочащееся с неба, было близко к тому, которым она опустошила Жижу. Намного слабее того ядерного количества, которое она применила там (Герцогиня видела это по бледному, почти желтому тону), и рассеивается по такой большой площади, что не нанесет непоправимых повреждений лишенным.

Но отвлечет их, а когда они вдохнут как следует, замедлит.

Небо выплюнуло лестницу, плетеную, с сосновыми перекладинами; Герцогиня поймала ее, взглянула вверх на воздушный шар, выплывающий из ворчащих облаков зеленого тумана. Только одна личность в Загоне располагала такой огневой мощью.

– Забирайся, – заорала Мейбл и перегнулась через борт, чтобы придержать лестницу. – Времени мало, милая.

Герцогиня улыбнулась, потом сделала, как сказано, перебирая одну перекладину за другой. Шар слегка осел, несмотря на ее жилистое, почти невесомое тело.

– Скорее, – крикнула Мейбл. – Скорее, они поняли.

Герцогиня посмотрела вниз и увидела, что сестра права. Возможно, бомба отвлекла лишенных (название, которое с каждой секундой казалось все менее и менее приемлемым), возможно, даже замедлила, но недостаточно. Они начали тянуться вверх, руки были в дюймах от ее ног.

Герцогиня карабкалась, быстрее и быстрее. Сестра открутила пламя, выигрывая драгоценную высоту у беснующейся орды. Выругалась над ее головой и перегнулась через борт, держа в руках толстую стальную трубу.

– Рейч, тебе стоит пригнуться, – окликнула она. – Сейчас, блин, рванет.

Герцогиня посмотрела вниз – и сразу поняла причину крика сестры.

Совсем как у стен, лишенные формировали гигантскую башню полудуш – один карабкался на плечи другому, а сзади его подталкивал третий. Неудачный набросок для «Инферно» Данте; все сооружение выглядело так, будто готово обрушиться в любую секунду.

«Оно не рухнет, – подумала Герцогиня. – Если Мейбл его не подтолкнет».

Воздух порвал пронзительный свист, и мимо нее мелькнула яркая полоска.

Ее рука нашла следующую перекладину, затем еще одну, еще; голова то и дело дергалась, чтобы видеть, как башня рушится под авиаударом из зеленого огня и серы.

Мейбл схватила ее за одежду и бесцеремонно втащила в корзину.

Сестры посмотрели друг на друга, и на короткое мгновение с них спал вес существования; они были просто двумя девочками, росшими в нищем квартале Бруклина и ничего не знающими о чистилище, небесах или аде; еще не надевшими, уйдя сюда, ни личность выдубленной солнцем сельской девчонки с Запада, ни рафинированной английской дворянки.

Мейбл стиснула ее руку, потом этот момент прошел.

– Ладно, Герцогиня, какой у нас план? Мои уже закончились.

Герцогиня встала на ноги и, приведя себя в порядок, указала костлявым пальцем на точку вдалеке, часть стены Загона, которую пока не атаковали.

– Правь туда.

Мейбл, кивнув, потянулась к горелке.

– А что там?

Герцогиня посмотрела вниз на море тел; все, как один, вернулись к штурму стен Загона.

– Место, куда я прихожу подумать.

* * *

Фильм о моей жизни приближается к финальной сцене; изрыгаются последние минуты на Почве, потом запихиваются обратно мне в глотку.

Я таращусь на Джо и бесконечную тьму пистолетного ствола.

У него на лбу пот.

Рука дрожит.

Он не может этого сделать. Не может перейти грань, из-за которой не будет возврата.

Отводит руку с пистолетом, хлопает себя по бедру, понукая, затем снова поднимает пистолет.

– Прости.

Я спрашиваю за что. Он не отвечает.

Закрывает глаза.

Палец на спуске напрягается.

Он не стреляет.

Он говорит мне бежать, голос – обрывки шепота.

Я пытаюсь двигаться, но не могу.

Я понимаю, что обмочилась.

Он стреляет, кладя пулю в футе от меня.

Я поднимаюсь на ноги, от выстрела звенит в ушах.

– Беги, – говорит Джо. – Беги и не оглядывайся.

Я пытаюсь, пытаюсь шевелить ногами, но ноги меня не слушают. Их что-то держит.

В горле жжет, в желудке плавленый свинец.

Я валюсь на спину и вижу лежащую на боку бутылку, которую дала мне Клэр.

– Она тебя отравила, – произносит Джо, так я это помню; он говорит, сидя на заборе между вопросом и утверждением.

Меня выворачивает.

Зрение и сознание вытекают сквозь пальцы.

Я отключаюсь.

Когда возвращаюсь, вижу открытую потайную дверцу в стене. Джо затаскивает туда тело Тощей.

Я отключаюсь.

Возвращаюсь – и на этот раз тащат меня. Ощущения, будто во мне кислота, которая пожирает все, что видит.

Джо не смотрит на меня.

Я теряю несколько секунд, потом я в потайной комнате.

Я знаю, что умру тут.

Я моргаю.

Сумка.

Сумка, которую дал мне Райан, сумка с наркотиками, которую украли, когда я уснула в поезде. Она в потайной комнате.

Клэр проверяет ее, потом смотрит на меня и говорит:

– Жизнь? Люди? Только позволь, и они тебя поимеют. Ты им позволила. Я – нет.

Она застегивает сумку, потом закрывает дверь.

Она не оглядывается.

* * *

Кинолента с финалом жизни Дейзи-Мэй завершилась, и девушка почувствовала, что к ней возвращается сознание.

Стояла непроглядная тьма, такая же, как вначале.

Зрение стало подстраиваться.

Разум закричал.

Напротив нее лежала Тощая – та девушка, которую застрелили прямо перед ней на ферме. Крыса объедала остатки плоти вокруг исковерканной глазницы.

«Он вернул меня сюда, – подумала Дейзи-Мэй. – Ксилофонный Человек взял мою душу и воткнул ее назад, в мой гниющий на земле труп.

Потом кино ее жизни – ее смерти – начало прокручиваться заново, и Дейзи-Мэй поняла, что не может даже вопить от боли.

* * *

Джо смотрел, как свежий ужас питается свежими ужасами.

Райан лежит перед алтарем, без сознания, – возможно, мертвый после шампанского, которое ему налила Клэр. Она занята третьей канистрой бензина, разливая его повсюду, на новые скамьи, свисающие с потолка шторы, пустыню коврового ворса, и все это с оскаленным лицом, нечеловеческим оскалом, в котором Джо никогда бы не заподозрил свою жену.

Неужели это правда? Неужели за всей операцией стоит Клэр?

Это казалось невозможным – но что вообще бывает невозможно, когда по земле, по приказу богов и чудовищ, незримыми ходят мертвецы?

Вспыхнуло пламя. Зажигалка в руке Клэр забрызгивала зал тенями, растекшийся повсюду бензин блестел в этом полусвете.

«Сжечь последние улики, – подумал Джо. – Можно только восхищаться такой предусмотрительностью».

– Подруга…

Клэр и Джо разом обернулись – и увидели Райана, стоящего перед алтарем. Сквозь витражные окна просачивался лунный свет. Парень явно не был отравлен и целился в Клэр из пистолета.

– Убери эту штуку, – сказал Райан, – и давай поговорим.

– Я видела, как ты пил, – произнесла Клэр; пламя в ее руке плясало под никому не слышный мотив.

– Выплюнул, когда ты не смотрела. Нефиговая горечь для шампуня. Прикинул, что стоит сыграть мертвого. А если ты ничего не сыпанула, прикинусь дурачком. Лучше дурачок, чем труп, по-любому.

Клэр отступила на шаг, зажигалка дрожала в футе над бензиновым океаном.

– Как ты догадался?

– Такая, как ты, никогда не втюрится в шваль вроде меня. Вдобавок ты уже показала класс, – ответил Райан. – Когда кончила Дейзи-Мэй.

Клэр кивнула.

– У меня были тревоги насчет твоих чувств к этой тупой сучке. Я явно недооценила твою сентиментальность.

«Это не Клэр, – подумал Джо. – Это говорит какой-то мужик, а не моя Клэр».

– Я любил эту девушку, – сказал Райан, пистолет чуть качнулся.

– Ты посадил ее на героин и отправил заниматься проституцией, – отозвалась Клэр. – Довольно странное определение любви.

– В любом случае какая сейчас разница? – сказал Райан, не отрывая взгляда от Клэр. – Нам незачем ссориться. Поделим добро, потом весело двинемся дальше.

Клэр посмотрела по сторонам; пламя зажигалки прорисовывало тень женщины на стене.

– Ты видишь в ситуации что-то веселое?

– Нет, но еще ничего не потеряно. Куда ты их дела, Клэр? Деньги от наркоты, которую везла Дейзи-Мэй?

– Туда, где их никто никогда не найдет.

Райан посмотрел мимо нее в сумрак.

– Люблю трудности.

– Эта тебе не понравится, – сказала Клэр, чуть опуская пламя.

– Ты сожжешь нас обоих, и кто выиграет? – спросил Райан, гневно тыча в ее сторону пистолетом.

«Не нравится мне, как пляшет пламя, – подумал Джо. – Похоже, Клэр собирается бросить эту штуку, и тогда никто ничего не получит, и меньше всех – парень, который держит пистолет так, будто видел его разок в фильме».

– Клэр, уходи отсюда, – сказал Джо, сознавая всю тщетность слов, понимая, что жена его не услышит и тем более не последует совету. – Что бы ты ни сделала, я прощаю тебя. Ничто не стоит смерти. Отдай ему деньги и беги.

Клэр и Райан нахмурились.

– Ты это слышала? – спросил Райан.

– Что-то слышала, – ответила Клэр, на секунду отрывая от него взгляд.

Этого ему хватило.

Райан выстрелил, и гулкое эхо пошло гулять по церкви. Клэр, закричав от боли, выронила зажигалку. Джо следил, как она медленно – так ему казалось – летит на пол.

«Она погаснет на лету», – подумал он.

Она не погасла.

Огонек лизнул пол; в ответ вспыхнуло пламя, ставя огненный барьер между Райаном и Клэр. Огонь быстро разгорался, захватывая ковры, занавески и всё, что Клэр облила бензином.

Раздраженные проклятия Райана, крики ужаса Клэр, и посреди всего бессильно стоит Джо.

– Зачем я здесь? – заорал он небу. – Что я должен был сделать?

– Джо?..

Он обернулся и увидел, что Клэр смотрит прямо на него.

– Джо, – недоверчиво произнесла она, баюкая окровавленную руку, – это ты?

Глава 32

Что-то было неладно, поняла Грейс, и дело не только в пламени, пляшущем в витражных окнах церкви. Это был сдвиг во – чтобы дать более точное описание – всем. Она замерла, пытаясь разобраться, что изменилось.

Воздух. Грейс чувствовала это в воздухе, хотя не должна была ощущать запахи на почвенной стороне. Она переживала подобное всего один раз, когда стояла одной ногой в почвенной жизни, а другой – в послежизни; странное сочетание обстоятельств, проистекающее из столкновения двух миров. Как такое могло произойти здесь, в линкольнширской деревушке, посреди зимы?

«Мне за это не платят, – подумала Грейс, взглянув на серебристые осколки света, проявляющиеся в небе. – Пусть природой существования занимаются боги и чудовища. А мне оставьте блудных сыновей и падших дочерей».

Она засунула два пальца в рот и свистнула. Отдаленный топот копыт стал громче.

Пора узнать, много ли дьявол оставил ей от сына.

* * *

Клэр его видела. Джо не знал, как это вышло, не мог объяснить, почему его бывшая жена смотрит прямо в белки его мертвых глаз, но она видела.

– Джо? – озадаченно сказала она.

– Клэр? Ты меня видишь?

Его бывшая жена, нахмурившись, посмотрела сквозь него; лицо затуманено сомнением.

– Ты тоже его видишь? – окликнул ее Райан через пламя, окутывающее каждый квадратный дюйм ризницы. – Блин, это же Джо. Гребаные призраки…

Джо шагнул вперед, моргнув, когда прошел сквозь огонь, и протянул руку своей бывшей жене. «Может, это именно то, что я должен здесь сделать, – подумал он. – Спасти ее. Избавить».

Клэр, закричав, отскочила от него; деревянные балки над ними зловеще трещали, когда он шел к ней.

– Не подходи, – взмолилась она. – Чем бы ты ни был, пожалуйста, не подходи.

– На хер, – сказал Райан, таращась на Джо. – На хер всю эту хрень.

И побежал к дверям.

Он не успел.

Послышался треск, такой резкий, будто Бог отломил кусок существования и швырнул его в парня. Вместе с пылающей балкой. Она рухнула с потолка и пришпилила ноги Райана к полу. Огонь потянулся, ухватился за край балки и пополз дальше.

Райан посмотрел на Клэр, протянул руку.

«Она ему поможет, – подумал Джо. – Моя Клэр никогда не могла пройти мимо раненой птички».

Однако Клэр не шевельнулась.

Их взгляды уперлись в пистолет Райана, выбитый у него из руки ударом балки. Огонь был рядом, но еще не добрался туда.

Клэр рассмеялась; Джо никогда не слышал от нее такого смеха. Затем метнулась вперед и схватила пистолет.

– Дым от благовоний, растревоженный пожаром, – вот и всё. Джо здесь нет.

Она стиснула рукоятку пистолета, будто желая увериться, что он – и она сама – все еще здесь. Потом прицелилась в Райана.

– Подруга, не гони херню, – задыхаясь, сказал тот; пламя подбиралось к нему. – Мне нужна помощь.

– Ее не будет, парень, – пробормотал Джо. – У меня сердце разрывается, но это правда.

Райан поднял взгляд. Снова увидев Джо, выпучил глаза и закричал:

– Дьявол!

– Дьявол!

– Дьявол!

Джо протянул руку. Их пальцы встретились, когда Райана охватило пламя; на лице страх и неверие.

– Все будет в порядке, парень, – сказал Джо. – Я помолюсь за тебя, и все будет в порядке.

Он поморщился, когда мальчишка вскрикнул в последний раз, и отвернулся.

Клэр исчезла. В стремительно распадающейся ризнице ее не было. Пламя плясало на стенах, пожирало огромный экран, свисавший с потолка. Рухнула еще одна балка, пролетела мимо Джо и упала, разбрасывая искры. Мир заканчивался, пламя слизывало его по куску зараз.

Вот оно. Свежий кровавый след, это точно Клэр.

Джо двинулся по нему – ищейка посреди пожара. След змеился по церкви и вел вверх, по деревянной лестнице, ведущей на колокольню. Джо метнулся по ступенькам через две зараз, следом, подгоняя, вился дым.

Клэр стояла наверху, спиной к витражному стеклу от пола до потолка. Трещины белого света, протертые в ночном небе, в любой другой день были бы самой примечательной частью сцены.

Но не в этот день. Сегодня эта роль досталась его матери, которая скакала к ним на лошади и выглядела так, будто на ее плечах лежит судьба мира.

* * *

Герцогиня смотрела вниз, на море тел. Лишенные быстро найдут способ подняться сюда, но пока они с Мейбл в безопасности.

«Безопасность… Какое смехотворное слово, – подумала она, когда в стене появилась новая трещина; тысячи полудуш бились в нее. – Дикари у ворот. Безопасности больше не существует, ни здесь, ни на Почве. Если они сломают стену…»

– Рейч, так какой план? Что тебе подсказывает твое «место размышлений»?

Герцогиня обернулась к сестре, радуясь возможности отвлечься.

– Ты помнишь рассказы бабули Дженки о древних египтянах?

Мейбл фыркнула.

– Такое не забудешь. От этих рассказов были кошмары у моих кошмаров.

Герцогиня улыбнулась.

– Да, наша бабушка обладала яркой речью, особенно когда ей нужно было напугать своих наследниц… Ты помнишь историю Анге-Тета?

Мейбл нахмурилась, перебирая сотни лет воспоминаний.

– Эту она мне не рассказывала.

– Повезло тебе. Анге-Тет правил египтянами глупо и жестоко, доведя самых послушных слуг в истории до восстания. Верной осталась только кучка стражников, и когда народ восстал, эти люди отошли к воротам храма Тета. Когда дикари стояли у ворот, Тет решил, что единственный способ сохранить свою власть в послежизни – уничтожить себя в мире живых, сжечь вместе с собой свои ошибки.

– Старая корова редко рассказывала пустые истории, – заметила Мейбл. – Она готовила нас к этому дню.

– Возможно, – ответила Герцогиня. – Что, если мы слишком много думаем о Ханне? Что, если это божественное деяние, Его способ очистить доску? Перезагрузка, так бы сказала Дейзи-Мэй. Чистилище версия два-ноль. Он уже делал такое, но мы слышали только о потопе на Почве, а не о глубокой очистке послежизни.

– Еще есть девочка, – сказала Мейбл, кладя руку сестре на плечо. – Игра пока не окончена. Она вернется сюда и сможет отговорить их. Они слушают Ханну, но, возможно, прислушаются к другому голосу.

Стена под ними чуть дрогнула, когда в нее врезался новый таран из полудуш, подсказывая, что все это ерунда.

Глава 33

«Я встречу свою мертвую мать через минуту, – подумал Джо, отворачиваясь от зрелища Грейс, прыгающей на лошади через церковную ограду. – Сейчас меня больше интересует моя все еще живая жена».

Клэр нагнулась, рискованно пристроилась на краю колокольни; справа огромный стальной колокол, бликующий красным от пламени пожара. Затем достала старую сумку, которая была украдена у Дейзи-Мэй, и перекинула ее через плечо.

Она обернулась.

И закричала.

– Ты не настоящий! Ты умер, я не верю в призраков!

– Зато они в тебя верят, – ответил Джо.

Клэр вскрикнула, прижала руку ко рту.

– Прости, – сказала она. – Это все Пит придумал.

Рокот снаружи, в комнату льется чистый белый свет.

Джо шагнул вперед, сознавая неправильность этого разговора, нарушение естественного порядка, но не в силах удержаться.

– Что придумал Пит?

И тут наконец все встало на места.

В него врезались воспоминания о человеке, которым он был; удар молота, за которым последовали другие.

Сделанные им дела.

Пострадавшие от него люди.

Допущенные ошибки.

Совершенные преступления.

Каждое воспоминание – колючая проволока, распарывающая вены.

– Джозеф…

Он обернулся к матери, которая, похоже, теперь стала хиппи.

– Все хорошо, любимый. Я пришла помочь.

Ему нельзя помочь, нельзя спасти – теперь Джо это знал, поскольку наконец-то понял, каким человеком он был на Почве. Слабым, низким, гнилым; человеком, у которого нет смелости или силы воли, чтобы быть хорошим. Его злодейство было не восстанием против догм общества, не бунтом против пропитанного благочестием воспитания.

Оно было жалким.

Церковь вздохнула, будто неохотно соглашалась. Послышался резкий хруст; пол колокольни отказался от права на существование и рассыпался у них под ногами. Они упали в пламя, ревущее внизу; Клэр приземлилась в нескольких футах от них, упав на единственный пятачок пола, который еще не пожрал огонь.

«Счастливица, – подумал Джо. – Если хоть что-нибудь тут можно считать счастьем».

Он почувствовал руку на плече и, обернувшись, увидел мать.

– Джозеф, ты не можешь вмешиваться, – сказала Грейс. – Ты знаешь, какие будут последствия.

Джо сжал руку матери.

– Я знаю, какие будут последствия, если я не вмешаюсь.

Он высвободился и прошел сквозь пламя, радуясь против воли, как он должен выглядеть в глазах Клэр, – ангел мщения, не тронутый земным огнем.

«Я не могу исправить прошлое, – подумал Джо, – но могу постараться не испортить настоящее».

Клэр протянула руку, но Джо прошел мимо. Поднял с пола горящий стул, взвесил его в руках. Огляделся, выбрал точку, улыбнулся, потом бросил стул. Одна ножка врезалась в стекло над головой Клэр, витражное изображение отцовского лица треснуло. Остальное сделал жар – расколол стекло и выдавил его наружу. В дыру полыхнуло пламя.

«Я не вмешиваюсь, – подумал Джо. – Просто прорабатываю свои проблемы с отцом».

– Беги, – сказал он. – Беги и не оглядывайся.

Клэр обезумевшим взглядом посмотрела на него, встряхнулась и побежала к открытому окну.

Она почти успела.

Ее неудача, как позже думал Джо, была судьбой, незримой даже для немертвых вроде него, которая взяла дело в свои руки. Пламя лизнуло сумку на спине женщины; дешевый материал подбодрил хватку огня, увлекая его перекинуться на волосы и шею. Клэр вскрикнула, когда пламя поползло по ней, как плесень, за секунды охватив все тело.

Она завопила, зовя на помощь, но даже в конце, не желая расстаться с пылающей сумкой, упала головой вперед прямо в пекло.

Джо почувствовал руку на плече и не сопротивлялся, когда его увлекли прочь. Вдали выли сирены.

– Ты пытался помочь ей, – мягко сказала ему Грейс, – но есть люди, которым не дает помочь сама судьба… – Она посмотрела по сторонам, глядя, как рушится наследие ее мужа, выстроенное на кровавые деньги. – Давай найдем местечко потише. Нам нужно поговорить.

* * *

Полная тишина – такую Джо не слышал годами – укутывала пологие холмы; первый свет дня придавал снегу красноватый оттенок. Все было так, будто Бог приберег это место специально для них, оставил оазис земного покоя в едва не поглотившей их буре безумия.

– Красно небо поутру пастуху не по нутру.

Грейс улыбнулась, беря Джо за руку.

– Удивительно, городской мальчишка помнит эту поговорку…

– Я часто ее слышал, когда был сельским мальчишкой.

Грейс фыркнула, без задней мысли.

– Джозеф, ты всегда был городским парнем, какую бы одежду ни надевал. Мы с твоим папой мало что могли с этим сделать, несмотря на все наши усилия.

– Хотя мне здесь нравилось, – сказал Джо, указывая на лощину внизу. – Поэтому, наверное, ты и выбрала это место.

– Отчасти, – отозвалась Грейс. – Должна признать, это не только ради тебя. Никогда не думала, что снова увижу эти холмы, но такие же прекрасные, какими я их помню, особенно под снегом. А ты помнишь, как мы приезжали сюда зимой? Я села за руль, потому что папа отказался – он сказал, это слишком опасно. Мы взяли с собой санки и гуляли тут несколько часов.

– Я всегда думал, что это была дурацкая идея – перечить папе. К тому же мы едва не убились на обратном пути.

Грейс снова рассмеялась.

– «Почти» не считается. Этому тебя учит послежизнь, если раньше не научился.

Тишина между ними, ерзает на своем сиденье.

– Знаешь, о чем я думаю? – спросил Джо. – Я думаю о том напутствии, которое ты дала мне за неделю до смерти. Как будто ты знала или чувствовала…

Грейс подняла руку, прикрывая глаза от блеска снега в лучах восходящего солнца.

– Может, я и знала, просто не понимала.

– Ты спросила, считаю ли я себя хорошим человеком, и я сказал, что пытаюсь им быть.

Грейс молчала.

«Когда меня не станет, проживай каждый день, как будто я смотрю на тебя. Вот о чем просила меня мать, и если ты послушаешься, в твоей жизни будет больше хороших дней, чем плохих». Мне было плевать на послежизнь, и я точно в нее не верил. Каждая грязная сделка, каждая сломанная кость, каждая замученная девочка, от которой я отворачивался, – и все это время ты смотрела…

– Да, – ответила Грейс. – Так и было.

Джо уставился себе под ноги.

– Ты никогда не выдавала свои мысли, мама.

– А ты всегда жил только по собственному разумению, Джо. Не стану притворяться, будто не стыжусь того, что ты делал все эти годы. Да, стыд мой – бессмысленное, жалкое, эгоистичное чувство. Но впустую растраченная жизнь – твоя. – Она сжала его руку. – Еще не поздно это исправить.

– Давай начнем, – сказал Джо.

– Давай начнем, – согласилась Грейс.

Они помолчали, не желая тревожить тишину; наконец Джо нарушил ее.

– Прежде чем мы этим займемся, объясни мне кое-что. Ты вела безупречную жизнь; как же вышло, что ты оказалась среди неудачников из «Отряда мертвых»? Я думал, тебя направят прямиком в рай… Бог знает, ты это заслужила, вырастив меня. Так почему ты здесь?

Совсем рассвело, и их затопил свет. Грейс встала, протянула руки, обнимая его.

– Я давно не видела такого восхода. Любого восхода.

– Мам, это не ответ.

Грейс закрыла глаза, отгораживаясь от солнца.

– Потому что я его не заслужила. Я видела, что ты сделал со своей жизнью, и думала, что это моя вина. Не целиком, но достаточно. Я видела, во что превращался твой отец, как он не смог выстоять там, где должен был, как глубоко пал с тех пор, как я умерла и покинула вас обоих. Нам всем нужно искупить вину и понести наказание, и я пока не исполнила ни того, ни другого.

Джо встал с бревна, на котором устроился, и потянулся.

– Поэтому ты здесь? Чтобы убедить меня посвятить послежизнь искуплению вины?

Грейс открыла глаза и протянула руку.

– Джо, пройдись со мной. Мы в любом случае видимся последний раз, так давай постараемся, ладно?

* * *

На полпути вниз в лощине было место, будто специально отведенное для наблюдений за природой. Прикрывшись с двух сторон кучками деревьев и пристроившись, чтобы снизу их не заметили, Джо и его семья провели здесь немало летних дней; они перекусывали на траве и отмечали животных в списке, который заранее готовила его мать. За все эти поездки они ни разу не видели лису (Джо всегда шутил, что их нужно искать в Ноттингеме) – но сейчас лиса стояла и с прохладцей глядела на них, недостаточно пугливая, чтобы сбежать.

Они молча присели на корточки и смотрели на зверя, пока тот не учуял нечто неприятное или, наоборот, очень интересное, и спокойно порысил прочь.

– У меня осталось мало времени, – сказала Грейс, встревоженно подглядывая на осколки белого в небе. – У тебя тоже. Я задам простой вопрос: ты хочешь исправить дело? Хочешь искупить преступления, которые совершил на Почве?

Джо посмотрел себе на руки.

– Тот человек не похож на меня. Человек, которым я стал, когда умер. – Он посмотрел на мать, глаза его вспыхнули. – Почему?

– Разные души дадут тебе разные ответы. Есть официальная версия – когда душа переходит на ту сторону, она начинает с чистого листа; это перерождение во всех смыслах. Новое начало. Это делает ад адом; те, кто отправляются туда, не помнят о своих преступлениях и заново переживают их, вечно, каждый раз узнавая о них впервые. Именно это терпит сейчас твоя подружка Дейзи-Мэй.

Джо изучал свои руки, не поднимая взгляда на мать.

– Ты спрашивала, готов ли я искупить вину? Ответ – да, я готов. Чего бы это ни стоило.

Грейс печально кивнула.

– Твой ответ может измениться, когда я расскажу, что это значит.

Она играла с браслетом на запястье; такой браслет она никогда не надела бы при жизни. «Я выдумал себя хорошим парнем, – подумал Джо. – Если уж мне позволена такая крайность, моя чистая, как снег, мама заслужила дурацкую штуковину из «Эксесерайз».

– Ты спрашивал, почему я осталась в чистилище, когда своими поступками обозначила себя для иного. Ты не задавал себе такой же вопрос?

Джо нахмурился. Нет. По крайней мере, до сих пор.

– Что тебе сказала Герцогиня, когда отправила сюда? – спросила Грейс. – Что именно она сказала тебе сделать?

– Раскрыть мое убийство.

– Верно. Вместе с девушкой, в чьей смерти ты косвенно виновен.

– Тогда я этого не знал, – сказал Джо. – У меня забрали эти воспоминания.

– Теперь они вернулись, и я могу сказать, что подлинные намерения Герцогини были в другом. Ей был абсолютно безразличен любой результат твоих изысканий.

– Хорошая работа, у нее получилось. Но зачем говорить мне обратное?

– Потому что Герцогине совсем небезразлична эта девушка, и именно девушке нужно было узнать правду, так или иначе. Герцогиня видит в Дейзи-Мэй свою преемницу, которая уравновесит то, что не смогла уравновесить она.

– Дейзи-Мэй? Нет, правда? Дейзи-Мэй?

– Правда, – ответила Грейс. – И она не сможет принять этот пост, пока не узнает правду о своей смерти. И о твоем участии в ней – тоже.

– Почему? – спросил Джо. – Чем это так важно?

– Помазав Дейзи-Мэй на царство, Герцогиня отказывается от тысячелетней традиции, – сказала Грейс. – Сложить полномочия, как она намерена… ну, такого просто никогда не делали. Роль стража Загона несет с собой гигантский психологический груз, к которому помазанную личность готовят всю жизнь. Не говоря уже о некоторых членах семьи Герцогини, которые придут в ярость, узнав о ее решении. Иметь с этим дело, не пройдя исцеление истиной о своем прошлом? Такое не вынесет никто.

– И Герцогиня считает, что Дейзи-Мэй подходит? Несмотря на всё? – спросил Джо.

– Да, – ответила Грейс. – Тебе предстоит принять решение, и Герцогиня рассудила, что вопрос лучше задать мне.

– Паршивый должен быть вопрос.

– Так и есть. Наихудший вопрос, который мать может задать своему сыну.

Зарокотал гром; на небе проявлялись трещины света, сливаясь с красными лучами утреннего солнца.

– Это как-то связано, да? – спросил Джо. – В Загоне что-то происходит?

Грейс кивнула.

– Поэтому Клэр могла тебя видеть, разговаривать с тобой. Лишенные штурмуют стены Загона, и если эти стены падут, миры живых и мертвых сплющатся друг о друга. По какой-то причине Дейзи-Мэй связана с полудушами. Она способна с ними говорить, успокаивать. Судя по тому, как все идет, без нее существование обрушится.

Джо покачал головой.

– Что может изменить в этом безумии одинокая ноттингемская девчонка из бедного района?

Грейс улыбнулась.

– Джо, ты всегда плохо учил историю. Один человек способен изменить целый мир. – Она глубоко вздохнула, словно в кислороде, который ей больше не требовался, содержалась храбрость. – И это привело меня к тебе.

– Я так и думал.

– Когда Дейзи-Мэй вмешалась в баре – а потом еще раз, в общественном центре, – она прокляла себя, – сказала Грейс. – Бескорыстие ее поступков ничего не значит, ни здесь, ни там; эти законы старше времени и такие же нерушимые. Сейчас она гниет в Яме; перед ней раз за разом прокручиваются все сделанный ею ошибки, все совершенные оплошности. Это вечные муки, от которых нет спасения. Или почти нет.

– Ага, вот оно что…

Грейс кивнула.

– Некто, ответственный за смерть другого, – а это ты, пусть косвенно, – может, в целях искупления грехов, предложить поменяться местами с душой в аду. Для тебя это будет означать вечность боли, страданий и невероятных тягот, но она будет свободна от Ямы.

Джо рассмеялся.

– Ты здорово уговариваешь.

– Речь не об уговорах, и я не собираюсь читать тебе лекцию об искуплении. Такой поступок лежит вне искупления, вне любых земных преступлений, совершенных на Почве. Это духовная лазейка, оставленная только потому, что никто еще не был настолько хорошим или безумным, чтобы на нее согласиться.

– А если я не соглашусь, – поинтересовался Джо, – что тогда? Если дверь А – это ад, куда ведет дверь Б? Я плохо представляю, как подбирать отмычку к небесам.

Грейс положила ему на плечо руку.

– Ты останешься в Загоне, в «Отряде мертвых», до самого конца. Сколько это продлится, когда лишенные ломают стены, сказать трудно.

– Хмм…

Джо посмотрел на бирку с именем, которую дала ему Дейзи-Мэй, – добрый поступок сквернословящей девчонки с чистым сердцем, которую подводили всю ее короткую жизнь, он сам и другие вроде него. У нее из рук вырывали возможности, когда она была жива, а сейчас ее бескорыстие в смерти привело к тому же результату.

Джо оборвал листок с плаща, смял его и бросил на землю.

– Я сделаю.

Грейс встретилась с ним взглядом.

– Обратной дороги не будет.

– Обратной дороги уже нет – после всего, что я совершил; так почему бы не удвоить ставки? Девчонка достаточно настрадалась. – Он подмигнул матери. – Вдобавок я могу заштопать саму ткань существования. Что сделали Ганди или Мартин Лютер Кинг? Произнесли пару речей, ленивые ушлепки…

Грейс обняла сына и поцеловала в лоб.

– Мой маленький Джоуи…

Она чуть отшатнулась, когда увидела, кто появился у него за спиной.

– Он позади меня, да? – произнес Джо нетвердым голосом.

Грейс кивнула.

Джо сжал кулаки, костяшки пальцев побелели.

– Ксилофонный Человек. Тупое имя тупого мудака… – Он последний раз улыбнулся матери. – Я буду норм. Поверь мне.

Глава 34

Дейзи-Мэй поняла, что наконец-то сошла с ума, когда услышала снаружи лошадей.

Это не отменяло факт, что она их слышит; копыта стучали вдали, тихое ржание становилось громче с каждым ударом копыта.

«Друг или враг? А разве есть разница? Герцогиня скрыла от меня личность Джо – подчистила мне память ради этого, – и если я не могу ей доверять, то кому мне довериться? Она скажет, что у нее были причины, но это говорит каждый, когда выясняешь, что он тебя поимел».

Лошадь заржала всего в нескольких футах, будто соглашаясь; потом сквозь стену прошла старая хиппи, поскольку… ну, а почему бы и нет?

– Привет, милая, – сказала она, присев перед Дейзи-Мэй. – Я Грейс.

«Она меня видит, – подумала Дейзи-Мэй. – Меня настоящую, не почвенный труп».

– Ты уже можешь говорить, – сказала Грейс. – Тебя освободили.

– Ну ни хера себе, – сказала Дейзи-Мэй, услышав свой голос впервые за целую вечность, – и правда могу. – Она приняла руку пожилой женщины, поднялась на ноги и взглянула на неподвижный труп, который так эффективно ее удерживал. – Что я пропустила?

Грейс печально улыбнулась.

– Жертву. Смерть. Конец существования, как мы его знаем.

Дейзи-Мэй фыркнула.

– И всё?

* * *

Дейзи-Мэй пыталась сдержать радостный вопль, потом все-таки завопила. Пять минут назад она верила, что навечно заключена в аду собственного разума, – а сейчас скачет на лошади, которая мчится, будто за ней гонятся адские псы, свободная, как только может быть свободна душа.

– Давно следовало этим заняться, – крикнула она Грейс, которая держалась вровень с ней, футах в трех. – Животные? С ними проще, чем с людьми.

– Поэтому у тебя есть связь с лишенными? – отозвалась Грейс.

– Думаю, у меня есть эта связь, потому что я не считаю их животными, – сказала Дейзи-Мэй, похлопывая лошадь по шее. – Думай вы все так же, может, и не было бы этих трещин в небе. – Она взглянула на рвущиеся небеса. – Не знаю, что вы от меня ждете; может, уже слишком поздно.

– Возможно, – сказала Грейс, направляя лошадь к ветхой кирпичной ограде, отделяющей поле от дороги, – но нам нужно попытаться. Слишком много людей отдали слишком многое ради этой попытки.

– Господь любит их, – отозвалась Дейзи-Мэй.

* * *

Будь кто-нибудь поблизости – сомнительно в такой ранний час, – он был бы вознагражден удивительным зрелищем двух лошадей без всадников, которые мчались по центральной деревенской улице, направляясь из всех возможных мест к кладбищу, а пылающая церковь освещала им путь.

Дейзи-Мэй удивленно огляделась.

– Да, народ, вы времени даром не теряли.

Грейс кивнула.

– Никогда не думала, что буду рада видеть, как горит это здание, но сейчас это очень уместно. Оно больше не дом Божий.

– Видишь там пару кислородных баллонов? – спросила Дейзи-Мэй, потянув лошадь за гриву, чтобы осадить ее. – Мы оставили их на кладбище, когда вышли из Жижи. Нам они понадобятся, пусть даже полупустые. Должно хватить, чтобы перебраться.

Грейс кивнула.

– Хватит. Хорошая идея, поскольку мой пуст.

– Ты пришла из Загона?

– Из Нью-Йорка.

Дейзи-Мэй присвистнула.

– Никогда не бывала так далеко от дома… Как вышло, что тебе достался весь гламур, а я тусуюсь в унылых дырах вроде этой?

Грейс придержала лошадь, потом улыбнулась девушке.

– Пути Герцогини неисповедимы. – Она спрыгнула на землю с ловкостью, скрывающей возраст, нежно потрепала лошадь по морде, потом повернулась к глыбе надгробия, где была привязана веревка. – Нам нужно спешить.

Дейзи-Мэй кивнула, слезла с лошади и последний раз огляделась.

– Могу соврать, что буду скучать по этим местам, – сказала она, – но я видела, куда тебя заводят прегрешения.

* * *

Они стояли у невидимого устья Жижи – кислородные баллоны на спинах, потрепанные мундштуки во рту, руки стискивают натянутую веревку – и знали: что-то неладно, даже не понимая, что именно. Это было чутье, но его хватало, чтобы задержаться. В тишине кладбища слышалось только их сдавленное дыхание; обе с подозрением смотрели по сторонам.

Дейзи-Мэй вывернула шею, проверяя показания баллона. Осталась примерно половина; хватит, чтобы добраться куда нужно. В чем же тогда дело, что крадется в ее голове, предупреждая об опасности? Что бы это ни было, оно грызло и Грейс. Какое-то предчувствие, что они собираются совершить ошибку.

– Давай двигаться, – сказала Грейс; голос глухой, искаженный. – Давай двигаться домой.

«Хотя что такое дом?» – подумала Дейзи-Мэй.

Грейс прошла первой, и Дейзи-Мэй уже почти была там, когда инстинкт подсказал ей обернуться на испятнанное рассветом кладбище. Ее взгляд обыскивал окрестности, потом увидел: из воздуха проступила фигура, прошедшая сквозь Жижу.

Та девушка-подросток из Загона.

Беловолосая зачинщица.

Они едва обменялись взглядами, прежде чем Дейзи-Мэй вытолкнула себя из мира живых в следующий.

* * *

Дейзи-Мэй мало что помнила из школы – с такой хреновой посещаемостью, как у нее, вспоминать было особо нечего. Правда, имелось одно воспоминание, прожегшее себе путь в ее сознание, – фильм, который она видела в седьмом классе.

«Когда дует ветер», мультфильм с анимацией наподобие снеговиков, был классическим случаем «недобросовестной рекламы». Когда он начался, класс вопил и улюлюкал, но постепенно дети умолкли, глядя, как простая пара живет обычной жизнью и умирает от ядерной войны, произошедшей где-то за сценой. После этого фильма Дейзи-Мэй несколько месяцев преследовали кошмары. И, несмотря на все разговоры «эта сила у тебя в крови», она представить не могла, что когда-нибудь увидит такое в настоящей жизни.

Три секунды в Жиже убедили ее в обратном.

Там, где в последний раз она видела пульсирующую, органическую штуку, панковски-розовую красоту, теперь была оскверненная пустошь; каждая поверхность и структура была отравлена тошнотно-зеленым. Тысячи лишенных лежали неподвижно, обвитые зелеными усиками.

«Она взорвала Жижу, – подумала Дейзи-Мэй, оборачиваясь к Грейс, в глазах которой было то же отчаяние, та же мука. – Насколько же плохи дела, если она пошла на это?»

Они пробыли там секунды, которые чувствовались минутами, потом часами; парили бесцельно в раковой, выжженной утробе, зная, что каждое лишнее мгновение повышает риск отравиться тем, что заразило лишенных.

«Ни назад, – подумала Дейзи-Мэй, – ни вперед. Она вытащила меня из ада, только чтобы я смогла сгнить на Почве».

* * *

Дейзи-Мэй сорвала маску, обернулась, увидела Грейс, хватающую ртом кладбищенский воздух.

– Плохое дело – возвращаться на Почву так быстро и так скоро, – отдуваясь, сказала Грейс. – От таких штук у нас начинается высотная болезнь.

Дейзи-Мэй легла на спину, глядя в небо, усеянное белыми разрезами. Их стало больше, даже за то короткое время, которое они провели в Жиже. Мир разваливался быстро.

Она села, набрала в грудь воздуха, такого же ядовитого, только сжигающего медленнее; взгляд обыскивал кладбище. Беловолосой девушки нигде не было видно. Может, ей показалось? Может, это подействовала мрачная, галлюцинаторная магия яда в Жиже, еще до того, как она в него погрузилась?

Грейс сбросила баллон под ноги девушке.

– Что ты делаешь?

– То, что нужно сделать, – сказала Грейс. – Звучит бодро, а?

– Звучит как маразм, – ответила Дейзи-Мэй, – потому что ты тут в жизни не останешься.

– Жижа стала отравленными руинами. Полбаллона на нее не хватит.

– Хватит, если мы будем шевелиться как следует, – сказала Дейзи-Мэй; слова, засоренные неуверенностью.

– Если «шевелиться как следует», запас будет расходоваться еще быстрее, – ответила Грейс, – и тебе это известно. – Она подтащила к себе баллон Дейзи-Мэй, отсоединила резиновый шланг на своем и подключила его к системе своей младшей спутницы. – Ты единственный шанс Загона. Я – нет.

– Если ты останешься здесь надолго, от тебя ничего не останется, – сказала Дейзи-Мэй, не делая попыток остановить перекачку кислорода.

– А если ты останешься здесь, от всего ничего не останется, – парировала Грейс. – Простейшее решение, которое когда-либо принимала любая из нас. – Она закрутила вентиль на баллоне Дейзи-Мэй, стрелка ушла в зеленую зону. – Давай надеяться, что не последнее.

* * *

Снова Жижа.

На этот раз Дейзи-Мэй была готова к этому опустошению, но от того ее задача не стала легче. Раньше, двигаясь здесь, ты словно плыл сквозь патоку. Теперь это походило на слалом в лабиринте розовых кустов. При каждом движении, на каждом дюйме ее хватали невидимые усики, цеплялись за одежду, оставляли свои проклятые следы.

Хуже всего была веревка, связывающая миры живых и мертвых; будто кто-то тайно начинил ее осколками стекла, в кровь режущими руки. «Я истекаю кровью, когда мертва, – подумала она; сзади тикал датчик быстро уходящего кислорода, метроном саундтрека последних дней. – Послежизнь имеет тебя во всех позах».

Она проталкивалась сквозь завалы тел; их количества были неисчислимы. Тела уже покрывали желтушные побеги, как у того лишенного, которого она застрелила, но в тысячу раз сильнее.

«Чудовища, вот мы кто. Мы с самого начала управляли концлагерем, и сказать “я же вам говорила” ни хера не изменит».

Ее качнула тошнота, из желудка поднялась желчь. Девушка наддала, понимая, что с маской, полной блевотины, не доберется до стены быстрее и что снять маску невозможно, если только она не хочет в несколько секунд получить полную дозу яда.

«Хотя я уже отравлена. При такой концентрации меня травит каждая минута, проведенная в Жиже. А вот временные повреждения или постоянные, будет видно».

Дейзи-Мэй рычала, подгоняя себя, проталкивалась к цели; она уже видела дверь, которая приведет ее в Загон. Но сквозь муть зелени и разложения пробивался страх того, что может встретить ее на другой стороне, и он рос с каждым рывком веревки.

Ей оставалось футов пятьдесят, когда она увидела девочку.

Ту самую, с которой она знакомила Джо, когда тот оказался в Загоне. Ту, которую она назвала чьей-то сестрой, дочерью, внучкой, ту, которой подарила цветок. Девочка парила в одиночестве, в стороне от массовой могилы других лишенных, связанная безумным переплетением зеленых плетей.

Дейзи-Мэй поняла, что у нее нет времени задержаться, она рискует заразиться сама, – но если она ничего не сделает, все усилия прорваться на ту сторону будут пустыми, никчемными.

Застонав от боли, чувствуя, как в ней пылает каждая неживая клетка, она развернулась, выпустила веревку и, толкаясь ногами, как лягушка, поплыла сквозь выжженное пространство. Отогнав новую волну тошноты, потянулась, взяла девочку за руку и пожала ее. Их взгляды встретились всего на секунду, но этого хватило.

«Они чувствуют, как мы, – подумала Дейзи-Мэй. – Радость, боль, страх, надежду… они не отличаются от нас. Я не обезумела. Я не ошиблась».

В глазах девочки мелькнуло «пожалуйста, убей меня».

«В такие моменты мне хочется быть жестче».

Дейзи-Мэй залезла в карман, вытащила бомбу, выданную ей Мейбл целую вечность назад – ее следовало использовать, когда остался посреди вражеских позиций, – вложила бомбу в руку девочки, крепко сжала и сказала взглядом «прости». Потом оттолкнулась и торопливо поплыла к веревке, ведущей на другую сторону. Датчик баллона тикал все быстрее, его резервы почти исчерпались.

За спиной раздался приглушенный взрыв – бомба сдетонировала.

«Все, что окажется в радиусе взрыва, уже не воскреснет, – сказала ей тогда Мейбл. – Прибереги ее на крайний случай».

Трудно было придумать случай, когда ей сильнее понадобилась бы эта бомба.

Глава 35

Вывалившись на ту сторону, Дейзи-Мэй первым делом хотелось оглядеться. Вместо этого желудок заставил ее уткнуться в землю.

Сброшенный баллон валялся рядом, тело рвало на ленточки отравой Жижи. Дейзи-Мэй стояла на четвереньках, и всю ее давила боль, равной которой она не испытывала месяцами, даже не верила, что такую боль можно ощущать. А еще она ослепла – такого не было раньше, когда она проходила из мира живых в мир мертвых.

Надо признать, она еще никогда не проходила сквозь концентрированный ядовитый газ.

«Невозможно сказать, нанесен ли непоправимый ущерб, – подумала Дейзи-Мэй, когда ее согнул очередной спазм. – И если да, что это означает».

Когда организм выплеснул последнюю каплю отравы, девушка стояла на четвереньках в луже рвоты и дрожала, пытаясь обрести контроль над телом. Сильнее всего – больше, чем отсутствие зрения или бодро кровоточащее тело, – ее тревожил шум.

Его не было.

За все ее время в Загоне единственной постоянной величиной был назойливый шум, всеобъемлющая смесь стонов, ворчания и криков. Лишенных можно утихомирить не лучше, чем ветер, однако что-то с этим справилось, и сейчас ее пугала эта пустота. Как будто она осталась единственной живой душой во всем существовании.

«Громче всего тишина, любимая». Бабушка Джун не раз говорила ей эти слова, обожая шум и гам, которые внучка приносила в ее дом. «Тихо бывает в могиле, так что кричи сколько влезет».

Сейчас Дейзи-Мэй чувствовала именно это. Мертвая тишина, смешанная со слепотой, пугала. Она предполагала, что выпала в Загон, но правда ли это?

Нащупала пальцами комки зернистого песка. Похоже на землю ее приемного дома, но земля есть земля, где бы ты ни был. Вряд ли это можно засчитать за факт, как сказал бы Джо. Хотя сейчас, когда она знает, что он был членом банды, которая ее убила, незачем вспоминать его слова.

Дейзи-Мэй поднялась на ноги, преодолевая тошноту, и навострила уши в ожидании знака. Какого-нибудь знака.

* * *

– Она просто стоит там, – сказала Мейбл.

– Да, я вижу, – отозвалась Герцогиня.

– Почему она просто стоит?

– Думаю, она удивляется, куда делись лишенные.

Мейбл, почесав спину, посмотрела на крошечную фигурку Дейзи-Мэй далеко внизу.

– А девчонка боец. Выбралась, прошла через Жижу… Может, ты и права насчет нее.

Герцогиня улыбнулась.

– Приятно быть правой. Это означает, что мир не закончится.

– Лучше придержи лошадей, твоя светлость. Хотя бы пока мы не обойдем все души, оставшиеся посредине.

Герцогиня посмотрела вверх, на шар, привязанный к стене и дергающий свою привязь.

– Сколько горючего осталось в этой штуке?

Мейбл подбоченилась, прикидывая.

– Смотря что у тебя на уме.

– Ну, я подумала, что мы можем спасти мироздание, – ответила Герцогиня, потянувшись к страховочной веревке. – Правда, сначала нам придется подобрать девушку, которая нам поможет…

* * *

Дейзи-Мэй не могла сказать, становится ли ее зрение лучше или хуже, поскольку могильная тьма теперь сменилась небесной белизной. По-прежнему ни малейшего намека на то, где она может быть, но Дейзи-Мэй решила, что предпочитает белый оазис – он хотя бы приподнимал шляпу, приветствуя надежду. Было что-то еще – шепот в ветерке, намекающий, что спасение уже рядом, если хриплый голос Мейбл можно рассматривать как спасение…

– Я сказала, хватайся, – крикнула вниз оружейница; под корзиной воздушного шара болталась плетеная лестница, словно высунутый язык потеющей собаки. – Девчонка, ты что, оглохла?

Дейзи-Мэй потянулась вверх, нащупывая лестницу.

– Ослепла с тех пор, как плавала в оставшемся от Жижи, – крикнула она в ответ. – Это вас двоих нужно благодарить, я так понимаю?

Герцогиня поморщилась.

– Временные повреждения. Зрение восстановится.

– Правда? – пробормотала Мейбл.

– Надеюсь, – шепотом ответила Герцогиня.

Дейзи-Мэй вскрикнула от боли, когда лестница стукнула ее по лбу, взмахнула руками, потом вцепилась в нижнюю перекладину. Неуклюже подтянулась; деревянные планки обдирали руки.

– Поехали, – сказала Герцогиня.

Мейбл кивнула и дернула горелку, пробуждая шар к жизни.

– С этой леталкой теперь связана целая куча спасений в последнюю минуту, – сказала она, взглянув на пламя, снова задабривая его. – Будет мило как-нибудь в будущем полетать на ней просто для веселья.

– Рада, что ты веришь в будущее, – отозвалась Герцогиня, перегнувшись через борт корзины, чтобы посмотреть, как Дейзи-Мэй упорно ползет вверх. – Давай, девушка, ты уже почти залезла.

– Похоже, это воздушный шар, судя по звукам и отсутствию земли, – заметила Дейзи-Мэй, прикусив губу и подтягиваясь выше. – Всегда хотела полетать на таком, но, честно говоря, сейчас не то время, которое я выбрала бы.

Герцогиня ухватилась за ее потрепанную футболку и втащила этот набор кожи и костей в корзину. Обе свалились на дно лишенной всякого достоинства кучей.

Мейбл взглянула на Дейзи-Мэй, покачала головой и, порывшись в карманах, выудила тряпку. Затем нагнулась и стала протирать царапины на ее лице.

– Ну и видок у тебя, деваха…

– Я просила тебя о большем, чем следовало, – сказала Герцогиня, морщась, пока ее сестра ухаживала за Дейзи-Мэй, – и большем, чем я когда-либо хотела.

– Почему у меня такое чувство, что просьбы еще не закончились? – Дейзи-Мэй выругалась, когда Мейбл занялась особенно глубоким порезом на лбу. – Да блин, тоже мне, Флоренс Найтингейл…

Мейбл бросила тряпку, поднялась и подмигнула Герцогине.

– Жить будет. Думаю, выйдет лучше, если ты посвятишь ее в свои замыслы, а потом дашь решить, хорошая это идея или плохая.

* * *

– Господи Иисусе, – выдохнула Дейзи-Мэй, уцепившись за край корзины. – Кажется, быть слепой мне нравилось больше…

– Признаю, зрелище впечатляет, – согласилась Герцогиня с легчайшей дрожью в голосе. – Никогда не думала, что увижу такое.

– Никто никогда не видел ничего подобного, – заметила Мейбл голосом, лишенным привычного рыка. – А если б видел, тайная вечеря уступила бы свое чертово первое место.

Под ними было зрелище, которое не смог бы запечатлеть ни один фотограф, поскольку сотни тысяч – возможно, миллионы – тел простирались во все стороны, штурмуя бесконечную каменную стену.

– Почему они так себя ведут?

– Из-за беловолосой девушки, о которой ты меня предупреждала. Из-за тебя.

Мейбл и Дейзи-Мэй обернулись к Герцогине.

– Из-за меня? – переспросила Дейзи-Мэй. – А я тут при чем?

Герцогиня вздохнула.

– Это не критика. Совсем наоборот. Я полагаю, Дейзи-Мэй, что они ведут себя так из-за твоей доброты. Там, где я и мои предшественники видели тупейших животных, выстроившихся в очереди на бойню, ты увидела людей. Ты разговаривала с ними, обращалась как с равными.

– Спасибо, – сказала Дейзи-Мэй. – Наверное. А как же та белобрысая корова? Они слушали ее, шли за ней, а не за мной.

Герцогиня кивнула Мейбл.

– Она – наш крест, но, я полагаю, она не смогла бы повести за собой лишенных без тебя. Ее успех был продуктом твоей доброты.

– Я ее видела, – вспомнила Дейзи-Мэй. – Как раз когда уходила с кладбища в Жижу.

Восковая кожа Герцогини потеряла еще один тон цвета.

– Она прошла Жижу? Это невозможно.

– Вряд ли это наша главная проблема, – твердо сказала Мейбл. – У нас лишенные, и они слушают тебя, девочка, всегда слушают. Они прислушаются, но тебе нужно прошептать им в ухо, иначе все кончится.

– Они не смогут сломать стену, – сказала Герцогиня; тем временем не-человеческие массы вновь ударили в стену, паутина волосяных трещин ширилась. – Если они ее сломают, рухнет вся пирамида существования.

– Босс этого не допустит, верно? – возразила Дейзи-Мэй. – Он все еще главный парень, держит палец на кнопке…

– Именно этого я и боюсь, – ответила Герцогиня, – поскольку ты права. Он этого не допустит. Когда жесткий диск поврежден, ты очищаешь его и начинаешь заново.

Дейзи-Мэй отвернулась от нее, перегнулась через край корзины и равнодушно посмотрела, как стены вновь вздрогнули.

– Вы мне лгали, вы обе. Вы знали, что Джо мне сделал, однако отправили меня с ним, не сказав ни одного гребаного слова. Мне всю жизнь лгали, и я думала, вы другие.

Герцогиня отвела взгляд.

– Ты вправе злиться, но, чтобы освободиться – доказать, что ты достойна этой свободы, – тебе нужно самой открыть природу своей смерти, иначе ты не поверишь. Разве ты не говорила Джо то же самое?

– Не упоминайте этот кусок дерьма, – отрезала Дейзи-Мэй. – Из-за него я мертва.

– Он тебя не убивал, – тихо сказала Мейбл. – И ты здесь, потому что он занял твое место в Яме. Знаешь, сколько людей сделали такое за всю историю?

Дейзи-Мэй надулась.

– Если ждете, что я начну дрочить на этого мужика, не надейтесь.

– Я жду от тебя только исполнения твоих обязанностей, – сказала Герцогиня, кладя руку девушке на плечо.

Дейзи-Мэй стряхнула ее руку.

– Я думала, что покончила с этим, когда выяснила, как умерла. Теперь я свободна, верно? Могу отправляться в Следующее Место?

– Я говорю о твоих новых обязанностях.

Мейбл нахмурилась.

– Рейчел, что ты делаешь?

– Единственное, что могу. – Герцогиня отколола со своей крахмально-белой блузки маленькую круглую металлическую булавку. – Будет и более формальная церемония, когда и если позволят обстоятельства, – сказала она, прикалывая ее к грязной и окровавленной футболке Дейзи-Мэй, – но пока и это годится. Сим я слагаю полномочия командования Загоном и передаю это командование тебе.

У Дейзи-Мэй открылся рот.

– Что за хрень?

– Бывали благодарственные речи и получше, – заметила Мейбл, уставясь на сестру. – Герцогиня… Вот уж кому не подходит этот титул.

Внизу со стены рухнул кусок камня. Странно тихая толпа на мгновение замерла, глядя на льющийся из дыры свет.

– А если я не хочу? – быстро спросила Дейзи-Мэй. – Если я хочу просто уйти в Следующее Место?

– Рейчел, ты ей не сказала, да? – вмешалась Мейбл. – Будь честна с девушкой.

Свежесмещенная Герцогиня кивнула.

– Этот титул связывает. От него нельзя просто отказаться.

– Почему я? Что во мне такого особого?

– Тот факт, что ты вообще задаешь этот вопрос. – Герцогиня посмотрела вниз на массу тел; все они, напрягшись, готовились прорываться к свету. – Ты единственная, кто может говорить с ними.

– Вы все можете с ними говорить, – пробормотала Дейзи-Мэй; в ее кости уже просачивалось смирение. – Вам мешает только ваша гребаная неспособность слушать… – Она заглянула вниз. – Их так много… Что мне им сказать?

Герцогиня, держась за край корзины, наклонилась к девушке.

– Ханна говорила, что мы протягиваем руку из милосердия, а она помогает им подняться. Моя сестра во многом опасно заблуждается, но тут она права, не находишь?

* * *

«Весь ужас, который был, и тот, который еще будет, – думала Дейзи-Мэй, – не отменяет факта, что это, блин, просто круто».

Она висела над морем лишенных, левая рука обвивает среднюю перекладину лестницы воздушного шара, в правой – горящий зеленым факел. Бессчетные глаза смотрели на нее в выжидающем молчании.

«Говорить с ними как с группой не сработает. С ними нужно говорить как с отдельными людьми, как с личностями, которыми они когда-то были». Так она сказала Герцогине, но сейчас, перед этой массой, заявление казалось надуманным. И слова не шли. Они застряли в горле, рот был не способен произнести их. Дейзи-Мэй посмотрела вверх на Герцогиню и Мейбл, которые перегнулись через край корзины, ожидая.

«Это не сработает, – подумала она. – Я слишком похожа на Герцогиню, на королеву, важничающую перед своими слугами. Вот такое дерьмо и завело нас во все эти беды».

Она посмотрела вниз, на тела.

«Надеюсь, я не ошиблась».

Дейзи-Мэй закрыла глаза и выпустила перекладину.

* * *

– Что она делает? – вскрикнула Мейбл, стискивая край корзины, пока тощая девчонка кувыркалась в бесконечном небе. – Чертова девка спрыгнула вниз!

– Уверуй, – ответила Герцогиня. – Она явно верит.

«Надеюсь, – не сказала она, – они ее поймают. А если поймают, надеюсь, не разорвут на части, как кусок мяса».

* * *

Однажды Дейзи-Мэй уже чувствовала себя так.

Несколько секунд после того, как яд наконец-то убил ее, – одно из тех странных ощущений, когда твое сознание на грани сна, но тело восстает, рывком пробуждает тебя, заставив поверить, что ты падаешь.

На несколько секунд она тогда поверила, что ферма и женщина, выглядевшая доброй, но оказавшаяся убийцей, – просто затейливый кошмар наркомана.

Потом Дейзи-Мэй осознала, что не может проснуться, потому что ощущение падения закончилось, и, проснувшись, ты вряд ли станешь глядеть на собственный труп. Именно тогда – теперь давным-давно – появилась Герцогиня, обозначив свое присутствие деликатным покашливанием. Она не сочувствовала, не пыталась смягчить обстоятельства, а просто деловито, в стиле матриарха или старшего сержанта, обрисовала ситуацию.

В ту минуту Дейзи-Мэй жутко разозлилась на Герцогиню, но сейчас, когда ее волосы трепал ветер, а она готовилась к столкновению, – решила, что наилучшим будет прощение.

Правда же, что может быть важнее прощения, когда все сводится к нему?

Простить мать и ее небрежение долгом.

Простить бабушку и ее эвтаназию, которую пришлось для нее совершить.

Простить Райана и всю выгоду, которую он извлекал из нее.

Простить Герцогиню и тюремный срок, замаскированный под почетный, который старуха ей навязала.

И, наконец, простить Джо, мужчину, который помогал убить ее, но не смог в момент истины нажать на спуск. Мужчину, который поменялся с ней местами, чтобы она была свободна и у существования появился шанс.

«Я прощаю тебя, чувак, – подумала она. – Тебя и твои факты. Надеюсь, ты в порядке».

Глава 36

Сегодняшний день будет лучшим в моей жизни.

Погода не согласна, но это свойственно линкольнширским зимам: они ломают мебель в пустой комнате, а потом выставляют тебе счет за ущерб. Мне плевать на толстые тучи или сплющенный пейзаж. Они могут заниматься своими делами, а я займусь своими, поскольку у нас с Линкольнширом давно опостылевший обоим союз. Пусть оставят себе дом и коллекцию дисков. Мне нужна только Клэр.

Я давлю на газ, потому что, когда речь идет о Клэр, слишком рано не бывает, а я уже опаздываю. Оставить все позади никогда не случается так быстро и легко, как ты думаешь, но я стараюсь.

Смотрю в зеркало, надеясь увидеть там только бесконечную ленту асфальта. Вместо нее вижу девушку.

Я вижу Дейзи-Мэй.

Разумеется, я знаю, что на самом деле ее там нет – призраки реальней не более, чем добрые намерения или счастливые концы, – но какая-то часть моего сознания пытается убедить меня в обратном, потому что последнее время я вижу ее везде.

В машине.

В ресторане.

Когда я пытаюсь уснуть ночью.

Она никогда ничего не говорит, никогда не улыбается, не смеется, не плачет или кричит. Просто стоит и смотрит на меня. Девушка, которая мертва уже четыре месяца, девушка, которую отравила моя жена, а я отволок умирать в тайник, – преследует меня, и я не знаю, что с этим поделать.

Я пробовал поговорить с Клэр, понять, не переживает ли она то же самое, – но, конечно же, нет, и она быстро затыкает меня. Впечатляет, насколько эффективно ей удается разложить по ячейкам разные части жизни, засунуть убийство в контейнер и не доставать, пока не потребуется.

«Мы делаем то, что делаем, сейчас, чтобы нам не нужно было это делать потом, – так говорит Клэр. – Такие, как мы, не играют по правилам общества, потому что правила общества не играют с нами. Или, по крайней мере, играют нечестно».

Я соглашаюсь с ней. Я всегда с ней соглашаюсь.

По крайней мере, до той девушки.

Дейзи-Мэй – в присутствии которой я провел три часа – что-то во мне сломала. Нет – то, что мы с ней сделали, что-то сломало во мне. И Клэр знает. Она знает, что я изменился, и не в смысле «вижу повсюду мертвую девушку». Мое сердце больше не лежит к бизнесу «графских трасс». Мое сердце больше не с Питом. Даже, похоже, не с Клэр.

Вот почему я так обрадовался, когда она согласилась уехать со мной.

У нас хватит денег на две жизни, а Пит будет управлять трассами сам. Или бросит их, мне без разницы. У него будет свой мир, а у меня – свой. Мне просто кажется, что в солнечной Калифорнии примириться с собой будет намного легче, чем в слякотном Линкольншире.

На горизонте виднеется ферма.

Я смотрю в зеркало, Дейзи-Мэй там уже нет. Может, она тоже примирилась с собой.

«Дорогой, она умерла от яда в запертой комнате, – произносит в моей голове голос Клэр. – Звучит не слишком мирно, а?»

Я отбиваю этот голос, потому что он принадлежит не той Клэр, которую я знаю.

Включаю поворотник, притормаживаю на травянистой обочине в сотне футов от фермы. Копам здесь делать нечего, и машина, стоящая перед этим убогим домом, привлечет внимание, когда любой взгляд нежеланен.

Я неторопливо иду к дому, хотя мне хочется добежать туда, схватить Клэр, схватить деньги и уехать в закат. В Кармел.

Клинт Иствуд, вот о чем думают люди, когда ты упоминаешь Кармел, если они вообще о чем-то думают. Смертоносный ковбой был там мэром, когда не сшибал целлулоидные головы. Мы с Клэр всегда понимали, почему он выбрал именно этот город; бескрайние пляжи, море солнца и надежды, даже название теплое и гостеприимное.

«Карамель, – так она говорила мне в школе. – Когда мы станем старше, Джо, мы уедем жить в Карамель. Это его новое имя, и там я собираюсь жить. Там настоящие пляжи, не эти ободранные ветром помойки. Никто не будет знать, кто мы, откуда и что сделали».

Эта часть всегда была важна Клэр, даже до того, как мы запустили трассы. Важнее, чем мне, но я ее понимал: мое детство было унылым, но безопасным, а у Клэр не было ни того, ни другого. В ее детстве были отчим-насильник, жестокость, сломанные кости, боль и ругань. И потому, когда она сказала, что мечтает перебраться туда, показывая потрепанные страницы потрепанного путеводителя, разве я мог не поддержать ее? Я никогда не думал, что это случится, но все равно хотел его.

Наверное, именно это имеют в виду, когда говорят «лучшая половина»; кто-то, видящий возможности, о которых ты едва можешь мечтать. Клэр мечтала о Кармеле, и теперь нам до него один день. Без толку рассуждать, как мы этого добились: мы теперь другие люди. По крайней мере, будем, когда окажемся там.

Я слышу сзади смешок, будто сказал что-то забавное, и резко оборачиваюсь.

Никого. Только пустынная сельская дорога, чьи цвета украдены зимой. Только вина, пытающаяся украсть мою решимость.

На хер вину. На хер сожаления. Это мертвые эмоции, которые ни черта не изменят.

Я трижды стучу в переднюю дверь фермы; секунду спустя она открывается. За дверью двое мальчишек Пита. Я их не узнаю – новые мускулы, – но это отлично. С того дня на ферме Пит берет на себя все больше текущей деятельности трасс, и я счастлив избавиться от них. Пусть теперь он имеет дело с неудачами, опасностью и виной. Я отработал свою смену.

Киваю, прохожу мимо них, потом вижу Клэр.

Она в кухне и, несмотря на омерзительность помещения, озаряет его одним своим присутствием. Поднимает взгляд и улыбается мне так, словно во всем сущем нет никого, кроме нас. И, насколько это касается меня, так и есть.

Я подхожу к ней, беру ее лицо в ладони, потом целую.

– Чем я тебя заслужил? – спрашиваю я, отступив на шаг.

– Телесные повреждения, вымогательства, угрозы и убийства, – со смехом говорит Клэр, беря меня за руку и ведя к лестнице. – Все самое лучшее.

По спине бежит холодок, когда мы поднимаемся, потому что мы так не поступаем – не упоминаем бизнес или вещи, которые сделали. Не так небрежно, не так открыто.

Клэр поворачивается ко мне, касается моей щеки – и мое сердце оказывается в ее руке, настолько глубокий у нее взгляд.

– Закрой глаза.

Я спрашиваю зачем, и она говорит, что это сюрприз. Я не в настроении для сюрприза – хочу лишь забрать деньги и отправиться в дорогу, – но я никогда не мог отказать Клэр и не стану сейчас.

Я зажмуриваю глаза.

Шорох подошвы, скрип половиц, пока ее рука ведет меня.

– Стой.

Ее рука исчезает, и я слышу, как она отходит на несколько шагов.

– Открой глаза.

Я открываю.

Передо мной на полу лежит кожаная сумка.

Сумка, которую мы дали Дейзи-Мэй для трассы, которую, по ее словам, у нее украли. Похоже, она была права.

Сумку украла Клэр.

Я пытаюсь заговорить, но слова не идут, они застревают на губах.

Мир говорит за меня, и это злобный вой стрельбы.

Меня сбивает с ног. Такую несуразную боль невозможно осознать, потому что боль – это содранный ноготь или ушибленный палец, а не это вычерпывание смысла и звука. Я лежу на спине – воздух выходит из меня с каждым вздохом – и не вижу ничего, кроме потолка. Потолок смотрит на меня, словно ему скучно, словно он сто раз это видел.

Он видел. Этот дом хорошо знаком с убийством.

Я поворачиваю голову к двери. Клэр там нет, зато есть мертвая девушка. Дейзи-Мэй стоит в углу и смотрит. Если она рада, это незаметно.

Внизу дважды рявкает пистолет, потом два шлепка упавших тел.

Клэр – деловая девушка.

Шаги на лестнице.

В дверях – моя жена, мой убийца.

Она протирает рукоятку пистолета, как это делают в кино, потом бросает его рядом со мной. Встает на колени и достает телефон. Одноразовый, такие мы выдаем детям для трассы.

– Полицию, пожалуйста.

Я хриплю, и она подносит палец к губам, чтобы я умолк.

– Я только что слышала стрельбу в Гринлифе, Черч-лейн, Мэнби. Пожалуйста, приезжайте скорее.

Клэр заканчивает звонок, разламывает телефон и сует останки в карман. Нет ничего хуже, чем продажный коп, у которого проснулась совесть, так ты сказал мне вначале, и ты был прав. Ты либо идешь до конца, либо не начинаешь.

Она смотрит на меня с жалостью, которая ощущается как ненависть.

– Нам оставалось несколько месяцев. Еще пара трасс, и мы закончили бы. Но ты слился. Начал переживать, что мы используем детей, хотя с самого начала это была твоя идея. Все время передумывал, уходил от возможностей, которые мы готовили месяцами. Твоя совесть, Джо, подводила нас всех, и ради чего? Мы знали, что за свои дела отправимся в ад. Я просто хотела сначала пожить в Кармеле.

Она поднимается, и внезапно я больше ничего не чувствую. Почему-то это хуже боли.

– Знаешь, это ведь Пит предлагал тебя убить. Я сказала ему «нет». Я сказала, что дам тебе последний шанс, с той девчонкой.

Девчонка – Дейзи-Мэй – делает шаг вперед, вновь появляясь в поле зрения.

– Как бы она ни оправдывалась, деньги исчезли, и потому она тоже должна была исчезнуть. Если Джо это сделает, мы будем знать, что он по-прежнему с нами, так я сказала Питу. Давай, мол, дадим ему один последний шанс. И что ты сделал с этим шансом? Чем ты мне отплатил?

Я не могу ответить. Да и что бы я сказал, если б мог?

– Мы были так близко, и ты все испортил…

Клэр идет к двери, потом останавливается в последний раз, смотрит на меня.

– Через месяц мы избавились бы от Пита. Он был не нужен, все это касалось только нас с тобой. Твое убийство разрывает мне сердце, но из-за тебя нас поймали бы.

Она опускает голову, будто ее тревожит совесть, которой у нее нет.

– Знаешь, в каком-то смысле я оказала тебе услугу. Когда сюда приедет ВГР, ты станешь копом-героем, которым всегда хотел быть, погибшим при исполнении долга. А если б ты жил дальше, с этой твоей совестью? Позор для себя, опозоренный для остальных. И ты утащил бы меня на дно вместе с собой.

«Это с самого начала была Клэр, – думаю я; в глазах начинает темнеть. – Почему я не смог этого увидеть, будь проклята амнезия?»

Жизнь затухает.

С лестницы доносится шум толпы, мои глаза снова видят. Клэр входит в комнату, и я каким-то образом понимаю, что это уже не прошлое.

Это заслуженный ад настоящего.

Моя жена становится в стороне, и с ней что-то не так.

– Я подумала, что нам не помешает маленькое воссоединение, – говорит Клэр. – Эти дети – те, которых мы рекрутировали за все годы. Надо же, как мы были заняты, муж мой…

Клэр нежно улыбается двум десяткам детей, которые заполняют комнату, с ножами и вилками в руках.

– Они голодны, – говорит она чужим голосом. – До смерти голодны.

Дети придвигаются ближе, точат свои столовые приборы; все улыбаются, все жаждут получить свою долю, и я вижу, что Клэр больше не Клэр, что она никогда не была Клэр по-настоящему. Вместо нее стоит чудовище со слоновьим черепом вместо головы и визгливо хихикает.

– Кушайте, детки, – говорит Ксилофонный Человек, высовывая длинный розовый язык. – Тут есть чем подкрепиться.

Металл врезается в плоть, и я кричу от невероятной боли. Встречаюсь взглядом с Дейзи-Мэй – или с тем, что сходит за нее в этой версии ада.

– Я это заслужил, – говорю я, и говорю искренне.

Эпилог

Море Деревьев – тринадцать с половиной квадратных миль леса, вырванные из самого жуткого фильма ужасов, которого вы когда-либо видели.

Стоящие к северо-западу от величественной горы Фудзи, лесные деревья искривлены и изогнуты, словно им больно, их корни исковерканы постоянной агонией. Местность неровная, как будто пытается сбежать от здешних ужасов, но самое страшное здесь – изоляция; деревья, набитые плотно, как люди в токийских электричках, формируют барьер, не пропускающий ни одного дуновения ветра, создающий вакуум пустоты, где звук кажется грохотом, а грохот – ревом реактивного двигателя.

Любой турист, достаточно глупый, чтобы войти в этот лес, рискует заблудиться, поскольку лес велик, и, если заблудится, этот бедолага не сможет позвать на помощь; пропитанная магнетитом, почва Моря Деревьев нарушает работу мобильных телефонов, навигаторов и даже компасов.

Разумеется, местные легенды относят это на счет призраков, обитающих в лесу, поскольку Море Деревьев известно под названием Лес Самоубийц; его пышная изоляция убеждает отчаявшихся и заблудших предпринять последнее из всех действий. Бессчетное число японцев совершило сюда паломничество, чтобы соблюсти свое наследное право на сеппуку. Говорят, что легионы призраков населяют этот лес.

Ханна Дженки, беловолосая, вечно юная сестра Герцогини, всецело на это рассчитывала.

Она шла сквозь лес. Рядом следовали десять лишенных, чьи шаги были беззвучны посреди океана деревьев. Ханна прошла океаны огня, штурмовала стены Загона, преодолела тысячи почвенных миль, чтобы добраться сюда, но все это было мелкими трудностями, по большому счету. Особенно если учесть, что ее счет был больше прочих.

Внезапно Ханна остановилась, что-то почувствовав, вскинула руку, останавливая свою группу, потом всмотрелась в деревья. Спутники последовали ее примеру; их затуманенные, но пытливые взгляды пожирали темнеющий лес.

Ханна улыбнулась, когда из-за дерева вышел человек.

Она поманила его подойти ближе.

Посреди Моря Деревьев проступало море лиц.

Мужчины, женщины. Даже дети.

Легенды говорили, что эти души, эти призраки мстительны, готовы замучить каждого, кто войдет в лес.

«Они не мстительны, – подумала Ханна. – Они просто рассеянны».

Она улыбнулась и пошла к ним.

«Я собираюсь кое-что с этим сделать. И когда сделаю, когда покажу им свет, они узнают, что такое настоящая мстительность.

А еще они узнают, что снаружи есть целый мир, на который можно излить свой гнев».

* * *

Правительницы Загона, прошлая и нынешняя, обозревали свои владения. Там, где раньше был пейзаж, вычищенный от любых примет или особенностей, сейчас стояли кучки поселений; крыши воздевались к вулканическому небу. Лишенные выглядели не такими, как раньше, собираясь группками для утешения; их щелкающий язык был слышен даже отсюда, в нескольких сотнях футов от стены Загона.

Герцогиня покачала головой.

– Шимпанзе в костюмах.

– Ты поставила меня командовать, чтобы сменить тут обстановку, – отозвалась Дейзи-Мэй, – вот я ее и меняю. Они же прекратили бунтовать, верно?

– Но надолго ли это? – сказала Герцогиня. – Они получили атрибуты цивилизации, согласна, но это только атрибуты. В небе будет появляться трещина, и она останется их единственным шансом добраться до Следующего Места. Как ты думаешь, долго ли несколько глиняных хижин смогут тушить огонь этого гнева?

Дейзи-Мэй прикусила губу.

– Людям нужна цель. Это правда, будь ты подростком на Почве или полудушой в чистилище. И я собираюсь дать им цель.

Герцогиня настороженно посмотрела на нее.

– Ты что-то затеваешь.

– Что-то затевать – это потирать руки, сидя в каком-нибудь вонючем логове. Я освобождаю людей, Рейчел.

Дейзи-Мэй заметила вспышку гнева на лице пожилой женщины; обращение по имени ломало протокол, существовавший тысячелетиями. Потом гнев ушел.

– Не рассказывай мне, что ты планируешь. Я только рассержусь, и именно по этой причине я тебя выбрала. Ты – будущее, а я скоро стану забытым прошлым. Так все и должно быть. – Герцогиня вздохнула, с признательностью глядя на картину перед собой. – Немного есть вещей в этом месте или в моей бывшей работе, по которым я буду скучать, но этот вид – одна из них. Если тебе когда-нибудь потребуется подумать или принять решение, которое не хочешь принимать, здесь не самое плохое место для уединения. – Она повернулась к Дейзи-Мэй и протянула руку. – Удачи.

Дейзи-Мэй, фыркнув, не обратила внимания на руку и обняла пожилую женщину.

– Рукопожатия для мертвых. В мою смену мы обнимаемся.

Герцогиня застыла, потом немножко расслабилась и потрепала девушку по спине.

– Кажется, ты нервничаешь.

– Ну да, я нервничаю.

– Это место не отличается от любого другого, – сказала Герцогиня. – Жаркое, тусклое, изолированное, возможно, но в остальном обычное место.

– Оно не было таким, когда я была внутри, – ответила Дейзи-Мэй. – Это «место» сидело у меня в голове.

– Сейчас будет иначе. Теперь ты посетитель, а не заключенный.

Дейзи-Мэй выдохнула, пробежалась на месте, собираясь с духом.

– Он больше не может повредить тебе, – сказала Герцогиня.

– Легко говорить… Тебя этот козел не глотал целиком.

– Ты – страж Загона; даже он не настолько глуп, чтобы навредить тебе.

Герцогиня отступила на шаг, оценивая черную кожаную куртку девушки, футболку с группой «Рэмоунз», узкие джинсы и новенькие «Конверсы».

– Не тот костюм, который бы я выбрала, но он сгодится.

– Ты не сказала, куда собираешься, – заметила Дейзи-Мэй. – Мне вроде как нужно знать такие вещи.

– Тебе абсолютно не нужно знать такие вещи. Новому лидеру совсем ни к чему, чтобы старый заглядывал через плечо и неодобрительно цокал языком, а уж поверь, этим я и занималась бы.

– Дай подсказку, – сказала Дейзи-Мэй. – Не хочу думать, что ты уйдешь в пустошь на сорок дней и сорок ночей.

Герцогиня подняла сумку и перекинула ее через плечо.

– Мне нужно заняться семейными делами на Почве.

– Та беловолосая девчонка?

Герцогиня кивнула.

– Я не смогу отдохнуть, пока не найду ее. Она опасна, и мне не нравится, что она бесконтрольно бегает по Почве.

– А как ты собираешься пройти через Жижу, если отравила ее?

– Оставь это мне, ладно?.. – Герцогиня отдала честь. – Удачи, Дейзи-Мэй. Хотя, по правде, я скорее предложила бы эту банальщину Ксилофонному Человеку. У меня такое чувство, что, когда ты с ним разберешься, она ему понадобится.

* * *

На самом деле ему следовало бы наслаждаться больше.

Джо Лазарус был истекающей болью и бесконечной мукой, и для Ксилофонного Человека не было запаха слаще. Тогда почему этот запах отдавал кислятиной?

Потому, что Лазарус не был той девушкой.

Девушка испортила вкус.

Этот изысканный юный цветок, запертый в собственном гниющем теле, с ее подлинным, сияющим благородством души. В Яме не подавали таких деликатесов; тамошние лакомства были джо лазарусами этого мира, их души скорчились и почернели, когда выбирали не ту дорогу в своей почвенной жизни. Джо был «Макдоналдсом», дешевой, иногда необходимой пищей, о которой забываешь через десять минут; Дейзи-Мэй была наилучшим стейком, который он когда-либо пробовал, блюдом, которым он по праву должен был наслаждаться вечно.

Невероятно, что Лазарус по собственной воле поменялся с ней местами – за все свое время в Яме Ксилофонный Человек никогда о таком не слышал, – но не это сейчас выбивало его из колеи. Он нервничал, потому что она вернулась.

Ксилофонный Человек (хотя сейчас он чувствовал себя Оливером) сжимал кулаки, ожидая у входа в Яму. Ему хотелось, чтобы вход был внушительнее; штампы морей пламени и стофутовых крылатых чудовищ были как нельзя более далеки от истины. Ад был скучным, непримечательным, безрадостным шрамом в земле, «королевством» без всякого величия. Но, поскольку существовали Загон и Следующее Место, и здесь должно было быть нечто осязаемое. И все же его удивляло, каким закоренелым прагматиком оказался Всемогущий.

Что-то гулко стукнуло в гранитную плиту перед ним, и Ксилофонный Человек скривился.

Прибыла его гостья.

* * *

– Невозможно.

– Ага, она сказала, что ты так скажешь.

Дейзи-Мэй наблюдала, как существо со слоновьим черепом на плечах топчется на месте, словно пытаясь сдержать какую-то первобытную тягу. «Он чувствует меня, – подумала она, – и от этого слетает с катушек».

– Его душа моя, куплена и оплачена. Ты ушла, он остался. Простая схема, которую невозможно усложнить.

– Ага, это моя слабость, я прямо ниндзя усложнений, – отозвалась Дейзи-Мэй, изучая ноготь. – Практически до искусства довела.

Она шагнула навстречу Ксилофонному Человеку, сотрясая клетку своего страха. «Давай, засасывай меня, – подумала она, улыбаясь. – Посмей, блин, попробуй».

– И чего мне следует ожидать от твоего правления в Загоне? Такого пренебрежения естественным порядком вещей? Мне известно, что там полно даунов и полоумных, но я ожидал лучшего от свежекоронованного стража.

Дейзи-Мэй посмотрела на безликий пейзаж вокруг них. Он напоминал ей Луну, с этой серой, пыльной поверхностью и безжизненной атмосферой.

– А я ожидала большего от ада… И это всё? Чувак, у вас тут даже «Старбакса» нет.

Ксилофонный Человек дрожал, едва сдерживая ярость.

– А теперь слушай, что сейчас будет. Ты показываешь мне, куда засунул Джо, а потом передаешь его на мое попечение.

Ксилофонный Человек шагнул вперед; сейчас их разделяли какие-то дюймы.

– И с чего бы мне это делать?

Она сказала ему, и когда закончила говорить, чудовище, завопив от досады, принялось опустошать окрестности, отрывать куски скал, осквернять уже оскверненную землю, – униженное злостью, болью, разочарованием и знанием, что ему придется сказать «да».

* * *

Ему послышался звук открывшейся двери, но такого не могло быть; насколько Джо помнил, люди редко входят в твое подсознание при помощи замка и ключа. До недавнего времени он вообще не верил, что в подсознание можно войти. И все же он видел, как открылась дверь, пролив лужу тошнотно-желтого света на гладкий пол.

У него ёкнуло сердце, когда он увидел в дверях Дейзи-Мэй.

– Джоуи, закрой пасть, а то мух пугаешь.

Джо беззвучно шевелил губами.

– Какая встреча, а? Только без слез, пожалуйста. Рыдающий призрак – зрелище недостойное.

Джо посмотрел мимо нее в полуоткрытую дверь.

– А, не беспокойся о той старой ксилофонной черепушке, – сказала Дейзи-Мэй, опускаясь перед ним на корточки и с отвращением осматривая безликую, бесцветную комнату. – Он бесится.

– Как ты здесь оказалась?

– Следует спрашивать, почему я здесь, раз уж ты был такой жопой, что помог меня убить.

Джо склонил голову, глядя в пол.

– Так ты знаешь…

– Знаю. Не так давно я сидела в собственной камере, под капельницей из ужастика, в том паршивом домике снаружи. Крутая шутка, если подумать, что мы работали вместе, будто никогда не встречались.

– Шутка без концовки.

– Неа, концовка есть, – сказала Дейзи-Мэй, инспектируя ноготь. – Просто она не смешная.

Подняв голову, Джо впервые как следует посмотрел на девушку.

– Ты выглядишь иначе… Ты справилась, да? Ты спасла существование?

– Я думаю, народ перебарщивает с яйцами в этом пудинге, – ответила она; кожа куртки вздохнула, когда девушка ссутулилась рядом с ним. – Хотя не стану отпинываться от комплиментов. Но ты ведь поменялся со мной местами? На мой взгляд, мы в расчете.

– Мы не в расчете, даже близко. Четыре месяца ты гнила в той каморке. Четыре месяца я знал об этом, потому что помогал засунуть тебя туда. То, что я сделал, то, кем я был – и есть, – не имеет оправданий. Это нельзя простить, с этим нельзя жить.

– Это твое наказание за то, что ты сделал, как мое – память о том, что я помогла убить свою бабушку, и о том, что делала после. Ни один из нас не прожил чистую жизнь. Для меня послежизнь – вроде как окончить школу и начать университет. Новая одежда, новый вид, новый шанс быть кем-то другим, пусть даже не лучшим. А Джо, которого я знаю… Тот, который работал в «Отряде мертвых»… Он был одним из хороших парней.

Джо смотрел на нее, желая поверить в ее слова, но с трудом добираясь до цели.

– В любом случае он не был плохим парнем, – сказала Дейзи-Мэй. – Он был посредине, а это и есть чистилище, если уж на то пошло. Место для людей посредине.

– Скажем, я тебе верю, и что? Я заперт здесь, – произнес Джо, опустив плечи. – Думаешь, этот гад снаружи позволит мне выйти?

Дейзи-Мэй поднялась на ноги и протянула ему руку.

– Ага. У новой работы есть свои бонусы – ты получаешь пустую карточку на освобождение из тюрьмы.

– Как Герцогиня освободила Мейбл? – недоверчиво уточнил Джо. – Но у тебя есть только одна.

– Так мне и сказали.

– Ты не можешь потратить ее на меня, – возразил Джо. – Я этого не стою.

– Я могу делать что захочу. Я тут главная.

Джо встал, стараясь поверить.

– Я действительно могу выйти?

– Можешь, – ответила Дейзи-Мэй. – Но есть один нюанс.

Джо попытался улыбнуться.

– А когда их не было… Так в чем он?

– У меня есть для тебя работа, – продолжила Дейзи-Мэй. – В Загоне.

Джо нахмурился.

– Работа? Странно, учитывая, что ты читала мое резюме.

Дейзи-Мэй ухмыльнулась.

– А это странная работа.

* * *

Джо подумалось, как мало времени он тут провел, учитывая, насколько Загон довлел над всем. И после вынужденного отсутствия он не стал симпатичнее.

Над головой кипел все тот же котел туч, которые гонял неощутимый ветер; пейзаж, почти такой же плоский, как в родном графстве, вычистила какая-то незримая древняя сила.

«Будто он полупроклят, – подумал Джо. – Будто дьявол соскучился на середине строительства, или Бог – на середине сноса».

– Это немного, – заметила Дейзи-Мэй, – но это дом.

Они сделали перестановку на посту управления: Дейзи-Мэй отказалась от излюбленного Герцогиней кресла-трона, вместо него примостившись за одним из рядовых пустых столов. Джо нахмурился, глядя на дальний справа экран с обзором Загона.

– Это дома?

Дейзи-Мэй кивнула.

– Похоже, есть смысл в том, чтобы лишенные почувствовали себя… ну, менее лишенными? Наверное, по-настоящему люди хотят только четыре стены и крышу, живые они или мертвые. И еще работу. – Она ткнула Джо в плечо. – И тут дело доходит до тебя, Джоуи.

Джо потер руку, нахмурился.

– Меня зовут Джо. О чем ты говоришь?

Свеженазначенная глава чистилища вскочила и ухмыльнулась.

– Людям нужна цель, им нужно ощущать гордость, и мы добьемся этого при помощи «Отряда мертвых». До сих пор в него попадали строго по приглашению. Клуб выпускников и выпускниц. Мы открываем членство.

Дейзи-Мэй дошла до угла комнаты, налегла на ручку толстой двери и открыла ее.

– Входите, – крикнула она кому-то. – Пора знакомиться с вашим начальством.

В комнату неуверенно вошли пятеро лишенных, поглядывающих на жужжащую повсюду аппаратуру. Трое мужчин и две женщины, такие же полупрозрачные, как их собратья снаружи, но в рубашках с тонким черным галстуком и потертых кожаных пиджаках.

Дейзи-Мэй кивнула на них.

– Что думаешь?

– Что думаю о чем?

– О твоей новой команде.

Джо рассмеялся.

– Моей новой команде чего?

– Рекрутов «Отряда мертвых». Ты будешь тренировать этих прекрасных людей, учить их всему, что знаешь о полицейской работе. Это не должно занять много времени.

– Дейзи-Мэй, все, что я знаю о полицейской работе, – гребаная ложь, – сказал Джо, опуская взгляд. – Я детектив не больше, чем ты.

– Тогда ты отлично подходишь. Новая метла, Джоуи, вот что нужно миру. Ты играешь роль. Новый кастинг, где ты хороший коп, а не продажный. И на этот раз ты сделаешь все как надо.

Джо покачал головой и уставился на лишенных.

– Они одеты, как ты.

– Конечно, у меня убойный вкус. Ты будешь носить то же самое.

– Да ни в жисть.

– Да в жисть.

Дейзи-Мэй подбоченилась.

– Души, которые нужно спасти – которым нужно помочь перейти в Следующее Место, исправив причиненный им вред, – вот список недоработок, и мне требуется вся доступная помощь, чтобы с ними разобраться.

Джо поцокал языком, изучая свою веселую команду.

– Им придется многому научиться, и быстро. Думаешь, они справятся? Думаешь, они хотя бы на это способны?

– А ты? – спросила Дейзи-Мэй с улыбкой на губах.

И дальше они говорили о том, что делать дальше, как возродить Жижу, пережившую природную катастрофу, и обо всех надеждах Дейзи-Мэй на новый мир, который ей поручили построить. И пока они говорили, что-то зажглось в ее душе – нечто новое, ни разу не испытанное за всю ее недолгую жизнь, но то, к чему она могла пристраститься.

Надежда.

Примечания

1

Перевод М. Лозинского.

2

Речь идет об известном американском криминальном телесериале, начавшем выходить в свет в 1951 г. и имевшем впоследствии массу теле- и кинопродолжений.

3

«Свинья» – презрительное название полицейского в Англии.

4

Пол Лер (1930–1998) – известный американский художник-иллюстратор фантастики и фэнтези 1960–1970 гг.

5

Агент Дана Скалли – персонаж популярного телесериала «Секретные материалы».

6

«Папашина армия» (Dad’s Army) – британский сериал об ополчении во время Второй мировой войны, выходил с 1968 по 1977 г.; «Полдарк» (Poldark) – британский сериал, адаптация одноименного цикла исторических романов У. Грэма.

7

Герцогиня вспоминает детскую игру, в которой участники должны выполнять все приказания ведущего («Саймона»), начинающиеся со слов «Саймон говорит».

8

«Овалтин» – бренд молочного напитка, созданного из солодового экстракта, сахара, какао и сыворотки.

9

«Земляничные поля» (англ. Strawberry Fields) – секция нью-йоркского Центрального парка, посвященная памяти Джона Леннона. Мемориал назван так по одноименной песне «Битлз».

10

«Дакота» – дом, в котором жил Джон Леннон и рядом с которым его застрелили 8 декабря 1980 г. Расположен рядом с Центральным парком.

11

Пер. М. Лозинского.

12

Имеется в виду город в графстве Линкольншир.

Content

Адам Симкокс
Отряд мертвых

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Часть II

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Часть III

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Эпилог

Примечания