Борис Иванович Каминский

Ох и трудная эта забота из берлоги тянуть бегемота. Книга 2

Нас никто не спрашивает, забрасывая в мир живых. И точно так же не спрашивает, возвращая в неведомое.

Философская концепция

Глава 1

Особенности осенней охоты по-русски

15 окт. 1905, немного севернее Москвы.

Послеполуденное солнце давно разогнало утреннюю прохладу. Радуясь погожему дню, по сосновому стволу спустилась белка. Примостившись на сук, стала деловито лущить шишку. Ей было невдомёк, что под маскировочной накидкой буквально в метре притаился человек.

Еще утром их было трое. Спустя час, первый вызвался задержать погоню. Судя по взрывам гранат долго ждать ему не пришлось, но скольких он успел завалить? Через пяток километров второй потянул ногу, а к пятнадцатому километру стал заметно тормозить. На этот раз взрывы прозвучали спустя минут сорок, значит, потеря первого была не напрасной, жаль только, что сбить погоню со следа не удалось.

А как все хорошо начиналось. В предрассветном сумраке бесшумно сняли часового. Заминировали объект, который рванул спустя полчаса. Уйти в отрыв можно было по лиственному мелколесью. Этот путь короче, но в таком лесу трудно не оставить следов, что и предопределило путь на юг по сосновому бору. В таком лесу следов почти не остается и бежать много легче, нежели ломиться сквозь лиственный мордодер, но кто же знал, что среди преследователей есть настоящий следопыт? Оставалась надежда на удачу второго бойца. Может ему удастся завалить «охотничка».

Лежащий под маскировочной накидкой перевел взгляд на заросли бузины. Здесь они росли особенно густо. Если бы второй не стал тормозить, группе удалось бы выйти в точку эвакуации, но… не судьба, а заросли кустарника игустой подлесок предопределили место засады в которой сейчас притаился третий диверсант.

Чуть больше часа назад, пройдя дефиле меж двух озер, диверсант устало перебрался через поваленный ствол. Пройдя с километр, вернулся по своим следам и прошел по стволу. Следов на нем не осталось. Обогнув озеро, залег в паре десятков метров от собственных следов в створе между озер. Если следопыт откинул копыта, то погоня пройдет мимо. Может вообще пройдет другой стороной озер. Шанс на это был — второй остался валить следопыта. Если же следопыт уцелел, то оставался крохотный шанс, выйти преследователям в тыл, что диверсант и сделал. Дальше, как карта ляжет.

Прошел час с момента, когда он здесь проходил, а преследователей все не было. Это тревожило.

«А могли меня просчитать? Если уцелел охотник, то запросто. Об озерах он наверняка знал и сообразил, где я мог сделать засаду».

Почудился недобрый взгляд в спину, по спине пробежал неприятный холодок.

«Вот только не надо крутить головой. Здесь они пойдут, здесь, — руки привычно ощутили прохладу ствола. — Обходить меня по большой дуге это вляпаться в сумерки, а там ищи меня, отдохнувшего. Руководи преследователем жандарм, он бы наверняка попер буром — порода у него такая — ловить и не пущать, но рассчитывать надо на охотника. Остается ждать».

Буд-то в подтверждении его мыслей слева, с той стороны, откуда он недавно пришел, послышалось что-то, что и звуком-то назвать было невозможно. Чуть изменился птичий гомон, протарахтела сорока, белка перескочила на метр выше, собственно и все, но человек насторожился. Пять минут это много или мало? А это как посмотреть. За пять минут человек проходит полкилометра. В свою очередь полкилометра это предел слышимости в лесу, конечно, если идущий себя громко не обозначает.

Через пять минут преследователи не появились и никак себя не обнаружили. Это говорило о выжившем охотнике, а тот звук был началом поиска засады. Шансов выжить диверсанту не оставили, оставалось дороже разменять жизнь.

«На самом деле все зависит от того, сколько их осталось. У меня одна граната и два выстрела. Если их трое и пойдут кучно шанс всех завалить есть. Конечно, на бестолковость охотника рассчитывать не приходится, но чем черт не шутит».

Казалось бы, ну что может быть особенного в сосновом бору с густым подлеском, а вот зацеплялся глаз за «что-то». Диверсант плавно, буквально по миллиметру сместился влево от соснового ствола, открывая себе вид на прогалину.

Глаза рептилий реагируют только на движущиеся объекты. У млекопитающих этот недостаток природа немного подправила - наши глаза постоянно дрожат, чем существенно демпфируется этот дефект. Увы, полумеры полностью не помогают, и если перемещаться исключительно медленно, противник тебя не заметит, особенно, если твоя одежонка сливается с растительностью.

«Блин, ну ничего не вижу. А если еще чуть-чуть влево? Чем жандарм отличается от человека? Тем, что этот долбанный сатрап должен преследовать жертву. Не может он сидеть в засаде, как нормальный человек, не-мо-жет! Значит, надо эту слабость использовать, а не метать икру. Будь он по жизни хоть трижды осторожным, профессия толкнет его на движение, а вот тут-то мы его и подкрямзаем».

Как ни странно, но первым себя обнаружил второй преследователь. Он почти выполз на старые следы диверсанта. Вслед за ним выдал себя и тот, кого диверсант назвал жандармом, но следопыт, как в воду канул.

«И что мне остается? Этих двоих одной гранатой не достать. Слишком они далеки друг от друга. Если одного замочить гранатой, а второго снять из бесшумки, то останется один выстрел. Это шанс, но только, если в момент броска гранаты следопыт меня не увидит. Валить же обоих из ствола и остаться с гранатой против винтаря — не смешно. Жаль, тянуть больше нельзя — эти двое вот-вот выйдут из зоны поражения. Ну, была не была!»

Бу-м-м, — негромкий звук выстрела, вибрируя, затухал, как затухает звук в длиной стальной трубе, а на боку жандарма ярко заалело. Последовавший бросок гранаты совпал с кувырком диверсанта в яму выворотная, а два алых пятна на земле показали, что ему почти удалось обмануть следопыта. Увы, почти по-русски не считается, и через несколько секунд из ямы вылетел держащийся за уши Зверев:

— У-у-у, блин, ну сколько раз повторять: нельзя кидать взрывпакет в человека. Больно же!!!

* * *

В предвечернем сумраке на веранде еще тепло, но комары не донимают — утренние заморозки проредили популяцию летучих вампиров. Свет керосиновых ламп соперничает с блеском молодой луны, а баня одарила всех участников пейнтбола блаженной истомой. Сегодня «воевало» три группы. В каждой команде по три «диверсанта» и трое «преследователей». В одну из команд загонщиков затесалась экстравагантная дама. В этом времени войнушками женщины не интересуются, не считая отмороженных на всю голову террористок. По слухам, в терроре их до трети от «личного состава». Там они нападающие вот и здешняя феминисточка решила примерить на себя одежды загонщицы. Если доживет, то наверняка подастся в ЧК.

Зверев вновь оценил природную смуглость, но общее впечатление портил циничный взгляд и повышенная «изящность».

— Божественная уха! — густой басок говорил о солидности его владельца.

— О-хо-хо, Василий Георгиевич, после таких забегов не только стерляжья ушица манной небесной покажется. А помнишь, как мы уходили по Аргуну? — в голосе собеседника зазвучали ностальгические нотки, какие бывают при воспоминаниях о далекой молодости.

— Разве такое забудешь? Сколько нам было-то?

— Почитай по двадцать годков. Мы-то ушли, а Мишка остался, — оживленный разговор сменилось неловкой паузой. Увы, молодость не всегда безоблачна.

«И эти про Аргун. Блин, сколько же лет прошло, т. е. еще пройдет или все же прошло?» — на самом деле Зверев давно перестал ломать голову над этим парадоксом времени. Слишком глубоко он сросся с эти миром, а его былое житие давно воспринималось в прошедшем времени.

— А замечательное у тебя винцо, Василий Георгиевич, — третий собеседник увел разговор от печальной темы.

— Урожай 1893 года в Крыму выдался на славу, — в басовитом голосе прозвучала гордость, да и как не гордиться, если его вина поставлялись в первопрестольную. Не князь Голицын, конечно, но и не голь перекатная. К тому же в Туле его ружейные мастерские не просто так стоят.

В другом углу террасы восторженные возгласы гурманов сменились обсуждением сегодняшней войнушки.

«Боевыми» группами руководили зверевские инструкторы, набранные из спортсменов клуба «Славянской борьбы». «Рядовыми» же были люди способные выложить солидную сумму. Зверев понимал — не пройдет и года, как из числа «рядовых» выделятся свои командиры, появятся слаженные команды. Таким инструктора будут не нужны. Но это в будущем, а пока все отрабатывали один сценарий: «Снятие часового, минирование и отход в точку эвакуации». Задача преследователей была догнать и уничтожить диверсантов. Руководителем одной из групп преследователей был жандармский поручик, «прибившийся» к борцовскому клубу в конце зимы пятого года.

Первая стрелковая база пейнтбола построилась быстро. По весне Зверев арендовал полуразвалившуюся усадьбу. Подновил строение с двумя флигельками. Поставил новую баньку. К концу лета были готовы первые стрелялки, пуляющие желатиновыми шариками, а до этого будущие инструкторы тренировались, что называется «на сухую». На первую демонстрацию нового развлечения был приглашен Гиляровский со своей газетной братией, после чего газеты разразились шквалом восторженных отзывав. Иного и быть могло — за два дня репортеры вылакали немереное количество халявного спиртного.

Вскоре пришлось расширяться, ставя дело на твердую коммерческую основу. Вот тут Звереву и подвернулся штабс-капитан в отставке, он же поставщик крымских вин Василий Георгиевич Силин. Тучный, шумный, местами даже скандальный, словно персонаж, сошедший со страниц учебника литературы десятого класса. Вот только «товарищем Ноздревым» он не оказался, скорее, наоборот, под маской героя Гоголя скрывалась акула капитализма.

Безошибочно почуяв сладостный дух наживы, «акула» предложила себя председателем совета директоров акционерного общества «Стрешар» производное от «Стреляющий шар».

Предложение было отвергнуто, но «акула» на то она и «акула», чтобы плавниками попусту не вилять, а конец сомнениям положил разговор:

— Игру, Василий Георгиевич, патентами не закроешь, тут вы правы, но привилегию на оружие и амуницию я оформлю на свое имя.

— В этом, Дмитрий Павлович, вы полностью в своем праве. Единственная просьба дать моим стряпчим проверить вашу заявку. В Туле я держу ружейные мастерские и сталкивался со скверно оформленными бумагами. Потом локти кусал.

Что, характерно, спецы у Силина оказались на высоте и нашли таки лазейку по обходу патента, а вот от доли в том патенте Силин отказался, попросив на откуп изготовление «оружия».

Подозрения с Василия Георгиевича были сняты, а бурно нарастающий поток средств позволил уверенно смотреть в будущее — теперь любой банк считал за благо дать кредит новому товариществу.

Неплохо получилось и со стрелялками. Федотов предложил не морочить голову с пневматикой, а применить мизерный пороховой заряд. В первых образцах пока только два заряда, но конструкторская мысль не дремлет — на подходе десятизарядка с барабаном и «внешностью» пулемета Льюиса.

«А там и до собственного «ручника» рукой подать. Году к десятому! — Зверев мечтательно потянулся, представив себя стоящим со своим «Зверем» на манер товарища Сухова с «Льюисом». — Ладно, это в будущем, а пока будем втюхивать Европе наши стрелялки. Вот так! Введем лицензирование инструкторов и свои правила соревнований. Согласных с нашей системой поощряем ценой на железо, а денежки отобьем на соревнованиях», — Зверев прекрасно понимал, какие попрут деньги от многоуровневых соревнований, и как этот поток зависит от разработчика правил. Опять же престиж державы.

Ближе к полуночи часть публики разъехалась. Слиняла и местная «амазонка». Полуночники гоняли в гостиной бильярд, а «жаворонки» завалились спать в гостевом флигеле. На веранде остались Зверев с Шульгиным. Оба в новом камуфляже. Теперь это обязательная форма одежды инструкторов стрешара.

— Дмитрий, я понимаю, что на полигоне без камуфляжа не обойтись, а здесь он зачем? — молодые люди давно перешли на «ты».

— Непрямое воздействие.

— Поясни, — в голосе поручика второй раз за вечер прозвучала досада.

— Есть у меня задумка…

Зверев напомнил Шульгину, как тот пытался внедрить в жандармерии зверевские тесты. Над поручиком посмеялись, а когда тот стал горячиться, ему было указано на место.

— Нельзя было навязывать незнакомое, а вот используй ты тесты сам, да сошлись на результат — враз бы заинтересовались. Это и есть не прямое воздействие.

— Полагаешь, заглянув на наши пострелушки, армейцы закажут у тебя камуфляж? — скепсис сегодня так и сочился из уст поручика.

— Черта с два, молодой человек, умом Россию не объедешь, а вот пластунов переоденут и будут они рассекать по тылам противника в нашей робе. Зуб даю, что на этом деле мы наваримся, — Димон плотоядно потер руки.

— «Зуб даю», «рассекать», как можно так издеваться над русской речью, — привычно уже вздохнул офицер.

— Некоторые дворяне еще те борцы за чистоту родной речи с французским прононсом. Колись, что тебя сегодня мучит. Весь вечер, как не родной.

— Теперь это вульгарное «колись», — в интонациях отчетливо прозвучало раздражение.

«Чилийский» жаргон переселенца был ни при чем. Шульгина мучил какой-то вопрос. Подтолкнув, Зверев больше не торопил — за «А» всегда последует «Б» и его ожидания подтвердились:

— Дмитрий, я же вижу, куда все катится, — не надо было обладать даром провидца, чтобы понять — Шульгин имел в виду развитие первой Русской революции.

«Ого, а вот и письмо от нашего мальчика, я хотел сказать от доктора Юнга, заверенное господином Кащенко. И что я еще прощелкал? Давай вспоминать. — рассуждал про себя бывший морпех. — Последние недели Шульгина словно приложило пыльным мешком. Ничего ненормального в том нет — парень он конечно крепкий, но в такое время податься в жандармы все одно, что сунуться в женское отделение без каски. Шайкой по башке огребешь с гарантией. Вот и огреб, только по психике. Но! Но сегодня с утра он был в норме. После баньки так и вообще расслабился, а дальше»?

При желании человек может выудить из памяти самые малозначительные детали. Вот и Зверев вспомнил сейчас мимолетную гримасу презрения на лице «амазонки» и болезненно закаменевшее лицо жандарма. Было в этой молчаливой сцене что-то теряющееся в их прошлом.

«Оба-на! — дошло до Зверева. — Похоже, наш жандарм встретил «революционную подружку». То-то я смотрю из дамочки креатив так и прет. Интересно, ее фамилия случайно не мадам Бочкарева или Засулич? Впрочем, мадам Бочкарева, помнится, была за белых, и лет ей всего-ничего, а Засулич давно старушка. Эта…, - Дмитрий Павлович мысленно скинул с «амазонки» одежды, но вздрогнув, тут же вернул их на место, — на фиг нам жертвы голодомора».

Переселенцы давно поняли, что со службой в жандармах Шульгин промахнулся. Такое частенько случается с людьми интеллигентными и от природы незлобивыми. Как ни крути, а жандармы, как и чекисты, по сути своей ассенизаторы, и такая служба не для всех. Тем более в революционные времена, когда нормы морали стремительно разрушаются.

В лучшем случае поручик должен был написать прошение об отставке, в худшем превратиться в законченного циника. На счастье, или несчастье ему встретился Зверев, что на пару со своим старшим товарищем периодически помогал Шульгину не свихнуться. Двигал ли переселенцами расчет? Если и двигал, то не играл доминирующей роли. Ими руководило обыкновенное человеческое сочувствие, подкрепленное некоторой толикой интереса — удастся ли им подкорректировать мировоззрение человека другой эпохи, к тому же из «органов»?

В итоге, поплевав перед «тяжкой» работой на руки, переселенцы стали с воодушевлением просвещать аборигена в том, что на свете хорошо, и что такое плохо. Естественно, с их точки зрения.

Сначала хилым ручейком, а потом полноводным потоком в сознание жандарма полилась мысль о поразительном невежестве значительной части русской либеральной интеллигенции. Тяжелая артиллерия логических построений «чилийцев» с математической точность демонстрировала едва ли не слабоумие клиентов. Их недовольство режимом перерастало в борьбу с русской государственностью, а героика представала пошлой истеричностью.

Конечно, таковыми являлись не все сторонники перемен, но весьма и весьма существенная их часть. Об этой особенности российских социалистов говорить было не принято, а отдельные публикации на эту тему вызывали яростный протест.

Переселенцы пошли еще дальше — им удалось показать, что у наиболее последовательных сторонников социальных перемен впереди маячит откровенная русофобия. Слышать такое из уст каких-то реэмигрантов было и странно, и даже неприятно. Некоторые оценки «чилийцев» оказались даже жестче, нежели царившие в жандармерии.

Не была обойдена вниманием и позиция власти. И опять в уши поручика полились весьма нелицеприятные оценки. К удивлению Виктора, его визави не заходились в праведном гневе по поводу расстрела девятого января. Расстрел безоружных, они называли расстрелом безоружных, но говорилось об этом, как о каком-то чисто техническом мероприятии.

Более всего Шульгина поразил взгляд переселенцев на реформу образования, проведенную в конце минувшего века министром просвещения графом Толстым.

Этот крендель посчитал, что свободомыслие проистекает от изучения точных наук, и как тот герой Грибоедова распорядился срезать часы на естественные науки, одновременно в разы увеличив изучение «мертвых» языков.

В результате держава получило прорву неустроенных гуманитариев, и острейший недостаток инженеров.

— Виктор! — жандарм впервые видел разъяренного Федотова, — объясни мне, старому, как изучение арифметики может повлиять на умонастроение? Получается, если кто-то изучил, что два плюс два равно четырем, то он стал врагом престола, а если туп, как пробка, то стал защитником. Следуя этой логике, все сторонники престола полные дебилы. Вот и получается, что такая «гениальность» Толстого лупит нас круче японцев. Мне катастрофически не хватает инженеров, а ты вынужден бороться с толпами безработных гуманитариев.

Зверев выразился короче: «Шульгин, знаешь, почему наш флот непотопляем? Потому что офицеры деревянные».

В результате обработки сознания с какого-то момента Виктор почувствовал себя как бы над схваткой.

Нет, он не перестал защищать свои идеалы, но границы его мира в один прекрасный момент раздвинулись. В нем нашлось место и эсерам с кадетами, и социал-демократам с черносотенцами. Не остались в стороне и анархо-синдикалисты с ярыми сторонниками самодержавия. Просто одних надо было в принудительном порядке «лечить», а других… Других, тоже надо было бы «подлечить», да вот же незадача — их-то он как раз и защищал. Как ни странно, но отступившее ожесточение, только повысило результативность его работы, что отразилось на отношении к нему руководства. Все бы хорошо, но меланхолия нет-нет, да накрывала Шульгина черной волной, как сегодня, когда он встретился со своей первой юношеской симпатией. По иронии судьбы в той жизни он назвал ее «Чайкой», и это имя стало ее псевдонимом.

Чтобы отвлечь товарища, Зверев выдал последнее «озарение» Федотова:

— Не переживай, все что мы наблюдаем в подлунном мире, есть всплеск обыкновенного исторического процесса. Как говорит Старый, нарастание потенциалов психической энергии, приводит к пробою межклассовой изоляции. Отсюда мгновенный сброс энергии и выравнивание потенциалов, то есть накопление энтропии. Это и есть революция. Я же полагаю, озаботься Россия созданием настоящего КГБ, проблем было бы на порядок меньше.

В этот момент морпех больше всего напоминал кота, выудившего из аквариума золотую рыбку.

— Дмитрий, но это же… как ты можешь так об этом говорить?! — Виктора ощутимо передернуло.

— Эт, точно! Зато всех противников российской государственности такая контора вычищает на раз.

— Черносотенец!

— От жандарма и слышу! — Зверев в очередной раз плеснул на донышко «антидепрессанта», — Черносотенство, партайгеноссе Шульгин, есть слепая реакция этноса на угрозу, я же толкую о комплексном подходе к делу организации системы безопасности державы! Заметь, не только твоей конторы, а многокомпонентной системы. Иначе хана котенку.

Когда переселенцы впервые озвучили жандарму идею тотального промывания мозгов в сумме с грамотной организацией спецслужб, которые Зверев называл то КГБ, то НКВД, Шульгин на время онемел. И было отчего — не жалея красок Димон рисовал многотысячные колонны борцов за справедливость, дружно шагающих на лесоповал.

«Виктор, все путем. Шаг влево, шаг вправо — побег! Прыжок на месте — провокация! Стреляю без предупреждения», — так, по мнению Дмитрия Павловича, должна была работать «его» система.

Признавая необходимость усиления третьего отделения, идею оболванивания офицер категорически не принимал. Сама мысль о возможности манипулирования сознанием казалась ему кощунственной. Особенно неприятно ему было слышать, что влиянию в равной мере подвержены и люди простые, и образованные.

Наивный. Разве мог он противостоять извращенному уму человека будущего, к тому же на тройки окончившему факультет психологии?

Как известно, факты вещь упрямая, и после демонстрации ряда приемов психолингвистического воздействия Виктор убедился в справедливости очередного откровения «чилийцев». Параллельно он заинтересовался психологий, основы, которой давал ему троечник из будущего. Справедливости ради надо отметить, что троечником Зверев был лишь отчасти — любимые предметы он сдавал на отлично. Жаль, что таковых было немного.

Шульгина же сейчас интересовали дела российские. Знакомясь с полицейскими сводками, он спинным мозгом чувствовал нарастающее напряжение. И вот ведь парадокс: не далее, как в начале августа Николай II подписал Манифест «Об учреждении Государственной Думы». Днями был обнародован новый Манифест, согласно которому ни один царский закон не имеет силы без думского одобрения! Казалось бы, что еще надо? Оказывается, все не так просто, и в ответ Москва откликнулась забастовками, подхваченными промышленными центрами Росси. В итоге начиналась знаменитая Всероссийская октябрьская политическая стачка.

Неизвестно, что еще нафантазировал взвинченный встречей со своей юношеской любовью Шульгин, но прозвучавший вопрос застал морпеха врасплох:

— Дмитрий Павлович, когда ждать кульминацию?

— Поручик, от-ставить! — Зверев ощутимо разозлился, — Кто вам сказал, что общественный катаклизм можно просчитать с такой точностью? Здесь вам не тут! Впрочем, если хочешь услышать наше мнение, то изволь, — смягчился, наконец, тренер, — Федотов в ноябре планирует отправить инженеров на выставку в Швейцарию. От греха подальше, а шваркнет, или нет, сам понимаешь, бабушка надвое украла.

— Виноградов тоже едет? — отсутствие реакции на бредовые афоризмы и проскользнувшая напряженность выпали из стиля беседы.

«Ого! А вот это, блин, сюрпризец! Похоже, наш Иван Никитич засветился. Только вот вопрос, а наш жандарм проболтался или слил клиента?»

Полгода назад, начав свои «философские» беседы, переселенцы заключили с Виктором джентльменское соглашение — никакие разговоры не возбраняются, но все остается между собеседниками. Переселенцы не спрашивали конкретику жандармской службы, аналогично поступал их визави. Вольно или невольно, но сейчас Виктор нарушил договоренность, и реакция Зверева была мгновенной:

— Жандармское управление интересуется подрывной деятельностью нашей картонной дурилки или…? — сочившегося яда хватило бы извести ходовую часть кавалерийского полка.

— Какой дурилки, то есть, Дмитрий Павлович….

* * *

Вчера Шульгин не помнил, как его голова коснулась подушки, зато утром от вчерашней хандры остались лишь смутные воспоминания. Пока коляска несла офицера на службу, в памяти всплывали отдельные эпизоды прошедшего полугодия. Вот он с сослуживцем впервые заглянул в клуб «Славянской борьбы». Характерный запах мужского пота, вокруг много молодых крепких мужчин. Первое построение: «Господа борцы, прошу выстроиться в одну шеренгу».

«Какой ужас, кто же так подает команды!?»

Состав постепенно менялся. Ушел его сослуживец, а Виктор остался. Здесь он нашел отдушину от превратностей своей не самой почетной службы. Что его держало? Само собой бойцовская подготовка, а еще атмосфера. Отчужденность вскоре сменилось ровным отношением, а чуть позже уважением. Кое-кто на жандарма косился, но самые уважаемые борцы были на стороне офицера.

Незаметно ушли недалекие парни с московских окраин и дворовая шпана. Им на смену пришли такие же молодые рабочие, но их взгляд! У всех осмысленный, внимательный. Называть их чернью язык не поворачивался.

Как бы сам по себе испарился жеребячий восторг по поводу и без, характерный для людей «из народа». Да что там из народа, даже в его гимназии таких жеребцов было три четверти.

Только познакомившись с тестами Дмитрия Павловича, он понял направленность отбора — тренеру требовались крепкие мужчины, с устойчивой психикой, но зачем? Ответа на этот вопрос не было, как не было ответа и на вопрос, куда делся отсев, ведь среди них были вполне приличные борцы.

Время в дороге летело незаметно. Вот уже и предместья. Все чаще и чаще мимо коляски проплывают деревушки. Вскоре они сольются воедино, с этого момента начнется городская черта. У этой невидимой линии в сознании исподволь всплыла услышанная от Зверева мелодия. Ей вторили стихи, образующие небесную ткань, зовущие к подвигу и врачующие душевные раны:

Кавалергарды, век не долог,

И потому так сладок он.

Поет труба, откинут полог,

И где-то слышен сабель звон.

Еще рокочет голос струнный,

Но командир уже в седле…

Не обещайте деве юной

Любови вечной на земле!

По возвращении из Санкт-Петербурга, Зверев собрал узкий круг, куда вошел и поручик. Обсудив направление усилий, Зверев взял в руки гитару. Латиноамериканские ритмы вскоре сменились русскими песнями, но как же они были необычны!

Стихотворные мелодии сменяли одна другую. Одни совсем простенькие, другие с глубоким философским подтекстом, но все они объединялись непривычным стилем. Собравшиеся слушали затаив дыхание, лишь трое закрыв глаза нашептывали только им знакомое. Шульгин уже знал, что тренер иногда дает такие концерты, но слышал впервые. Чувствуя охватившую всех печаль, он вдруг ощутил единение. И таких людей он когда-то называл чернью?

С того вечера в памяти сохранились «Кавалергарды» и песня о смоленской дороге:

По смоленской дороге — леса, леса, леса.

По смоленской дороге — столбы, столбы, столбы.

Над дорогой смоленскою, как твои глаза, —

две вечерних звезды голубых моих судьбы.

По смоленской дороге метель в лицо, в лицо.

Всё нас из дому гонят дела, дела, дела.

Может, будь понадёжнее рук твоих кольцо,

покороче б, наверно, дорога мне легла.

По смоленской дороге — леса, леса, леса.

По смоленской дороге — столбы гудят, гудят.

На дорогу смоленскую, как твои глаза,

Две холодных звезды голубых глядят, глядят.

Сейчас возникало недоумение, как в забытой богом южной стране, могли помнить об истинно русской дороге?

Собственная мысль удивила, ведь он не на службе. Сам собой родился вывод — в нем проснулся профессионал. Об этом его предупреждали.

«Дознаватель из меня, конечно, не бог весть какой, но прав ротмистр Груздев — рано или поздно мы начинает искать подвох даже в собственной постели. Это наш крест, так что же меня тревожит в «чилийцах»? Может быть их знания? Бесспорно, люди они образованные. Невероятно, но даже математик, в котором за версту видно ученого, рассуждал о каких-то непостижимых тонкостях моторов авто».

Мысль Шульгина вновь вернулась к клубным делам. Построения борцов, команды и дисциплина — вот что разительно изменилось со сменой состава. Теперь перед началом тренировки раскатисто звучало: «Борцы, в одну шеренгу, стано-вись»! Далее, как положено: «Равняйсь», «Смирно», «Равнение на средину», — после чего следовали доклады командиров групп.

Команды исполняются четко и без суеты. Вводные слушались внимательно, подчинение беспрекословное. Такого не было даже в училище.

«Конечно, ему, офицеру Российской армии, приятно вновь окунутся в свой мир, но зачем это нужно Звереву? Впрочем, а почему бы Дмитрию Павловичу не ностальгировать по службе? — о том, что Зверев служил и служил отнюдь не рядовым, Шульгин не сомневался. Офицерская косточка» из Зверева, что называется, выпирала. Но где он служил?

С вопросами поручик не лез. Если тренер сам не говорил, то так и должно быть, а случайно оброненное Федотовым обращение к Звереву «морпех» только подтвердило предположения Шульгина.

«А может, зря я лезу в чужой монастырь? Никто из борцов, даже не заикается о политике. Что-что, а неприязнь к режиму я бы непременно почувствовал. Они действительно равнодушны. Все, как один».

Эта мысль успокоила и одновременно обескураживала.

«Как такое могло быть, коль скоро в любом салоне, в любом трактире все только и говорят о последних российских событиях!? — на мгновенье сердце заполонила ревность, ведь даже в училище он не видел такого безграничного доверия к командованию. — И все же любопытно, какими приемами достигается такое положение дел?»

Глава 2

Политика и предки

16 окт. 1905 (день спустя)

— Господа, сегодня к раковому супу с расстегаями осмелюсь предложить жульен из свежих грибков, и те, по правде сказать, только чудом сохранились в леднике. Теперь до будущего лета будем готовить из сушеных, — в малом зале ресторана «Три медведя», посетителей обслуживал метрдотель, высокий сухопарый мужчина, с роскошными бакенбардами и умными серыми глазами.

— А что рекомендуете из вин? — последнее время Федотов стал прислушиваться к подобным советам.

— Наш сомелье предлагает итальянское Dolcetto, урожая 1893 года, любимое вино Napoleone Buonaparte, господа.

— Ну, если самого Buonaparte, то мы завсегда согласные, — Димон любил подразнивать этого неплохого, в общем-то, человека.

— Эх, молодой человек, молодой человек, — укоризненно покачал головой служитель демона чревоугодия.

Точно так же он говорил и вчера, и позавчера, никогда не переступая ту грань, за которой начиналось хотя бы толика неуважения к клиенту.

За удобное расположение и приличную кухню переселенцы давно облюбовали это заведение. В последние полгода они пару раз встретили здесь Семен Семеновича, но взаимного знакомства никак не обозначили, кроме, может быть, искоса брошенного взгляда. А вот будущий нарком внешней торговли СССР им больше не встречался. Мишенин припомнил, что Красин был электриком. В этом времени приличные инженеры на Руси были наперечет, поэтому Федотов без труда выяснил, что еще недавно Красин заправлял в Баку строительством электростанции «Электросила», а сейчас работает где-то под Москвой.

Мимоходом отметив место рождение символа советской энергетики, переселенец посетовал на отсутствие в его команде Красина. Справедливости ради надо заметить, что знакомство с Иваном Никитичем эти сожаления быстро рассеяли: два революционера в одной конторе явный перебор. Проще раздать деньги нуждающимся.

Обеденное время только приближалось, и в малом зале было малолюдно. В углу сидело четверо господ, всегда обедающих в это время. За столиком у окна пара чиновников в парадном платье отмечала известный лишь им успех. Высокие воротнички, сияющие звезды наград, все помпезно и значимо, но что-то неуловимое говорило о провинциальности звездоносителей.

С первого этажа доносились негромкие звуки рояля. В эти часы всегда исполнялись сочинение Петра Ильича, вот и сейчас звучали «Времена года». Своим «обеденным репертуаром» этот ресторан заметно отличался от подобных заведений первопрестольной. Прислушавшись, Дмитрий Павлович привычно уже выделил чуть фальшивящую ля диез второй октавы.

— Козлы, вторую неделю настройщика не могут вызвать, — и тут же без перехода продолжил. — Ко всему привык, даже к этим, Зверев кивнул на «звездных» провинциалов, — но то, что можно поговорить с друзьями Чайковского, в голове не укладывается.

— А помнишь, как нас корежило от блеска всех этих побрякушек?

— Эт точно. Было дело, я сейчас будто так и должно быть. Знаешь, а я привык к здешней жизни.

— Аналогично.

Помолчали.

— Сaballero Зверев, а как идет подготовка кадров?

— Учишь испанский?

— Угу, — в голосе Федотова прозвучало уныние.

— Я тоже учил, но ученье свет, а неученых тьма.

— И все же, как с кадрами?

— Нормально. В отделении Шульгина я собрал будущих снайперов. Официально их готовят, на инструкторов срешара.

— Не опасаешься?

— Шульгина? А что его опасаться. Он как раз подтвердит нашу аполитичность. Ты же сам ввел запрет на это дело. Двоим за болтовню объявлен бан на три месяца, третьего я выпер. Остальные все поняли, а снайперы…, да они пока и сами не знают о своем снайперском будущем.

— Хорошо, но зачем тебе вообще нужен Шульгин, не лучше ли нанять отставного военного?

— Не все так просто. Армия сильна дисциплиной, а снайпер, в этом смысле, вообще особый тип. Прикажут отстрелить пятку — отстрелит. В последний миг прикажут отставить — тут же закемарит. Понимаешь, правильному подчинению обучит не всякий офицер, в этом деле нужен талант, а у Шульгина этого не отнять. Пройдет год-другой, тогда и решим.

— Как сам-то считаешь, Виктору уже поручили разработку нашего клуба?

— По этому делу я тут кое-что нарыл. Дык вот, третье отделение иногда копает против отдельных владельцев, но предприятия они не трогают. Прикусить владельца могут, но капитал отжимать здесь не принято. Кстати, забыл сказать, в этом времени никакому жандарму и в голову не придет поинтересоваться, откуда твои знания радиодела, зато каждый «Шульгин» должен стучать об неблагонадежных. И еще, Старый, тут понимаешь, какое дело, одним словом наш Никитич в конкретной разработке.

— Ни хрена себе чепчики вязали наши бабушки! Инфа откуда?

— Шульгин вчера проболтался.

— Проболтался или дал знать?

— А вот это как раз вопрос. Психика пациента, Степаныч, порою выкидывает такие фортеля, что и с пол-литрой не разберешься, но скорее всего, у Шульгина сработало подсознание.

— Угу, жандарм, значит, сгодился, — пальцы Федотов пробарабанили по столу. — И что думаешь делать?

— А что тут думать, Виноградов тебе нужен?

— Ну то, чтобы до крайности, но Инженер в нем не без божьей искры, к тому же Катькин двоюродный брательник.

— Тогда прячем его на нашей Рублевской базе, а потом козьими тропами в Цюрих.

— И то верно, заодно займется проектированием научного городка.

После памятного разговора с профессором Поповым о создании подмосковного научного центра с заводом, дело с мертвой точки едва начало сдвигаться. Мечты Федотова уперлись в проблему отдаленности от Москвы. Это в его времени, сев за руль, ты через час можешь выйти на Красной площади. Здесь же на это уходило половина дня.

Между тем и совсем отказываться от замысла не стоило. В итоге созрело предложение разместить на высоком берегу Москва-реки, рядом со стрешаровской базой научный центр и небольшие мастерские. Пока все по минимуму, а основное производство оставить в Москве. Резонов было много. Инженеры и ученые получали прекрасные условия жизни и работы. Удачно решался вопрос сохранности секретов.

— Ну что же, как говорил генсек Хрущ: «Цели определены, задачи поставлены, за работу, товарищи!»

— А разве это не Ленин?

— Есть много, сaballero Зверев, чего нам и не снилось. Кстати, Никитич в какой партии отирается?

— Да черт его знает. Все они тут, то эсеры, то эсдеки. Без проблем переходят из партии в партию, а у нашего mudakа в голове еще те тараканы.

Переселенцам, привыкшим к жесткому делению на коммунистов, жириновцев или «медведей» с прочими либералами, постепенно открывались местные реалии.

На низовом уровне близкие по духу борцы с самодержавием друг с другом не скандалили. У одного «пионерского костра» частенько сиживали социалисты-революционеры и социал-демократы. В другом «пионерлагере» банкеты проводили кадеты в обнимку с октябристами и земцами. Спорили, конечно, но в меру, без фанатизма и мордобоя. Салон богатых людей Москвы вчера мог принимать Милюкова с Аникиным, а сегодня двадцатишестилетнего Льва Давидовича Бронштейна.

Иначе обстояло дело в эмиграции. Скрывшись от охранки, партийные лидеры даже в пределах одной партии отчаянно грызлись между собой по любому, самому малосущественному теоретическому положению. Что уж тут говорить о диспутах между различными партиями. Все это отчаянно вредило делу революции. По понятным причинам съезды запрещенных партий проводились за границей империи. Представители низовых комитетов, с большим риском собирались на эти мероприятия. Им, ведущим реальную борьбу в условиях подполья, позарез были нужны четкие инструкции, дающие конкретную цель и способы ее достижения. Вместо этого на них обрушивались споры о трактовке того или иного теоретического положения. Наставления они, конечно, получали, но их качество оставляло желать лучшего. В итоге приезжающие из России революционеры-практики едко называли эмигрантов теоретиками и литераторами, коих там действительно было подавляющее большинство.

В целом эсеры и социал-демократы друг друга поддерживали, но вот кассы и «окна» на границах у каждой партии били свои.

— Дима, я попробую выйти на социалистов, а ты поищи контакт с эсерами. Нужны надежные «окна» на границе.

— Заметано. Найду и срезу переправлю Никитича.

— Планируешь сам?

— А ты бы доверил это сокровище незнакомым людям?

— М-да, проблемка, блин.

— Старый, а по поводу НАШИХ дел, ты что-нибудь надумал? — интонацией Зверев очертил круг интересов.

Так случилось, что месяц тому назад, по пути из Питера два переселенца в шутку, а может и не совсем в шутку, принялись обсуждать способы изменения истории России. Нет, они не сошли с ума и вполне корректно рассматривали варианты воздействия. Оказалось, что каждый давал весьма сомнительный результат, что говорило о явном недостатке знаний и… денег.

В конце концов, изрядно набравшись, ибо кто же на сухую станет решать мировые проблемы, друзья совсем раскрепостились, и фантазия полилась, что тебе Ниагарский водопад. Где-то ближе к концу «конференции», Димон выдал гениальное предложение: к маю-июню семнадцатого года Федотов должен изобрести радио-ошейники, которые будут укреплены на шеях Корнилова с компанией белогвардейских генералов.

В этот момент Звереву было глубоко плевать, что в начале семнадцатого белогвардейцев еще не было и в помине.

Зато дальше все проходило как бы само собой — белогвардейцы должны были следовать директивам некоего тайного общества, во главе которого Зверев естественно видел себя. Их первейшей задачей было доведение господина Кайзера до суицида, после чего приведение к руководству державой товарища Сталина. Так сказать, новый вариант программы минимум и максимум.

На этот фонтан идей морпеха Федотов пустился в нудные рассуждения о методах кодирования сигнала на подрыв радио-ошейника:

— Димон, ты пойми, если в радиусе десятка километров шваркнет молния, то не факт, что мы не лишимся своих белогвардейцев, а без этих мужиков нам хана.

На этот раз, назвав белогвардейцев «нашими мужиками», в роли политического волюнтариста выступил Федотов.

К счастью, даже отравленные алкоголем мозги, дали обоим переселенцам мудрый совет — друзья, а не пойти ли вам в койку? Друзья, т. е. пьяницы, согласились, но голова на следующий день болела не по-детски. Наверное, от слишком умных мыслей.

Сейчас, после вопроса о НАШИХ интересах, Федотов сразу понял, что имел в виду морпех, но на помощь не спешил.

— Старый, об экономических волнах я читал, но ты что-то говорил о технологических укладах.

— В самом деле? — искренне удивился Федотов.

— Я же никогда не пьянею, т. е. все помню, ну почти все, — поправился под скептическим взглядом бывший морпех.

— Странно. Неужели, я вещал об укладах? Ты понимаешь, я только однажды бегло просмотрел об этом статью.

— Ты даже что-то рисовал, да вот же, — Димон достал из кармана аккуратно сложенные листочки бумаги. — Сам же просил сохранить для истории, — в голосе явно обозначилась подколка.

— М-да, чудеса и только. Самое интересное, что все это похоже на рисунки из той статьи. Это конечно ерунда, но может, что и пригодится, — Федотов убрал «сохраненное для истории», — Я вот что подумал. Кондратьев доказал, что самые большие кризисы происходят при сложении нескольких минимумов коротких и средних волн. А что мешает подобные рассуждения применить к истории? Я имею в виду спрогнозировать революцию? Обрати внимание. К семнадцатому году народ вооружат до зубов, это раз. Приплюсуй к тому пик протестов и деморализацию власти. И что из этого следует? А то самое, что дедушка Ленин назвал: «Низы не хотят, а верхи не могут». Бац! Вот тебе и начало «Великой депрессии».

— При чем здесь Великая депрессия? — от такого поворота мысли Старого морпех ошалело замотал головой.

— А подумать о иносказаниях тебе в лом?

— Так бы и сказал. Только, что же в том непонятного?

— А то, что до семнадцатого нам и рыпаться нечего.

— Так ведь вроде так и решили.

— Решили, решили, — проворчал Федотов, раздосадованный, что его гениальности опять не заметили, — зато теперь мы вооружены самой передовой в мире теорией.

— А Сталин?

Имя кумира прозвучало с вызовом, а Димон выглядел молодым бычком, рискнувшим дать бой за рогатую подружку.

— Не рано?

Ответ прозвучал подчеркнуто жестко:

— Не рано! Сталин это личность!

«Черт побери, да какая цеце тебя тяпнула за…, - Борис давно подметил отношение товарища к Иосифу Виссарионовичу, но сейчас наступил момент когда надо было расставить точки над «I».

— Личность, личность, — тоскливо протянул Борис. — Димон, да он сейчас даже младше тебя. Ты в свои двадцать девять отслужил, побывал в бандитах, получил высшее образование. Черт знает, как много наделал в этом мире. Может даже успел сделать что-то доброе, а стал ты личностью? Стал, конечно, но не вселенского же масштаба. Так с чего ты взял, что Сталин сейчас это тот Сталин, что подмял под себя полмира? — по мере своего монолога Федотов начал заметно заводился. — Даже к концу гражданской войны он, по большому счету, ничего особенного из себя не представлял. Сталиным он стал к началу сороковых, пройдя дикую драку за власть и за превращение СССР в мировую державу. А если теперь многое пойдет иначе, чем в нашей истории? Психологу ли не понимать, что при изменившихся условиях его характер, может оказаться не оптимальными под новую задачу?

Глотнув вина, Федотов сделал паузу, чтобы тут же продолжить:

— Личность, говоришь, а что ты читал из написанного им к этому времени? Что ты читал дома, и как анализировал его решения, или, как всегда искурил букварь на двоих? Может ты помнишь дату его рождения!

— Ну, эт…

— Не перебивай! — Борис жестом остановил, пытавшегося что-то вставить морпеха. — Димон, ты чем думал, начав этот разговор в кабаке?

— Вроде бы…, - пошел на попятную психолог без практики.

— Хочешь сказать, получилось само по себе, взяло и получилось? Дмитрий Павлович, научись себя контролировать, иначе у нас ничего не получится. Совсем ничего. Даже в бизнесе.

Расстроенный Федотов с минуту молчал. Потом махнул рукой, и не понять было, то ли он отогнал полудохлую осеннюю муху, то ли ответил своим мыслям, а влив в себя «любимое вино Наполеона», скривился:

— И как они пьют эту гадость?

В величии Сталина Борис не сомневался. Мало кто из современников Иосифа Виссарионовича смог бы вытащить страну из задницы, в которую она вляпалась. Вот, только, «задница» эта была делом рук не только «царских сатрапов». В том пакостном дельце отметились все. В том числе и будущий отец народов.

В этом смысле, будущий лидер СССР был не более чем продуктом своей эпохи.

Свершится революция. Как и все революционеры, он будет наивно ждать плодов раскрепощения труда. Мечтать о разливе по миру всеобщей революции. Надо отдать Сталину должное — Иосиф Виссарионович раньше других осознал, что мировая революция откладывается. Не сразу, конечно, но по прошествии четверти столетия Коминтерн, призванный разжечь пожар мировой революции, будет распущен.

Пройдут годы до осознания им необходимости насилия над людьми, без которого неистово трудиться обыватель не в состоянии. Только тогда Сталин начнет продвигать законы и порядки, обеспечивающие бешеные темпы развития индустриального уклада. Все это будет протекать в рамках недоразвитой парадигмы строительства социалистического государства.

Путающиеся под ногами мечтатели о мягкой индустриализации сгорят в горниле адского пламени.

Слава богу, что Сталин не отринет идею Троцкого о создании трудовых лагерей, позже оформленных в ГУЛАГ. Этот способ получения почти дармового труда существенно поможет стране Советов выкарабкаться из развала экономики. Вот только, ни одно доброе дело в подлунном мире без последствий не остается. Отдать страшный долг страна просто не успеет, зато получит реакцию в виде яростной неприязни к идее коммунизма со стороны существенной части населения.

В необходимости репрессий Федотов не сомневался и сопли по этому поводу не размазывал. Не верил он и в сказку о добром царе и плохих боярах — Сталин знал все и являлся организатором того кошмара, что охватил страну в конце тридцатых годов. Федотова интересовали лишь детали. Были ли репрессии следствием только насущной необходимости или тут примешались отклонения в психике, присущие всем революционерам? Были они чрезмерными или являлись предельно минимизированными? Какова доля в этом апоплексическом угаре ранних представлений о социалистическом укладе и до какой степени вождь был вынужден следовать массовому бессознательному своего окружения. Вопросов было так много, что следовало признать — реальную картину Борис представлял себе весьма смутно. В таком случае, что он мог предложить, кроме пошлости доброхота? Получалось ничего. Скорее всего, и по этой причине его так вывела из себя сегодняшняя зверевская настойчивость.

— Ты знаешь, Димон, такое впечатление, что везде вилы. Поддержишь большевиков — получишь жопу, правда, знакомую. Приткнешься к «временным» опять получишь жопу, но непонятного размера. О Дворе даже говорить не хочу, — брезгливость на лице Федотова ставила крест на фамилии Романовых.

А Сталин, — Борис неопределённо покрутил в воздухе рукой, — ну Сталин и Сталин. В ближайшее время поеду к своим в Можайск, потом поговорим.

— К своим?

— Моему деду сейчас двенадцать. Этим летом его нашел нанятый мною стряпчий.

Очередная смена интереса морпеха вновь поставила Федотова в тупик:

— Борис, давно хотел тебя спросить, кто такой Горбачев?

— Дурак.

* * *

Можайск встретил Федотова лужей на привокзальной площади. Казалось бы, что в том удивительного? Лужа как лужа. Асфальт еще не придумали, и «главная» лужа обязательный атрибут любого городка России-матушки. А вот «нате вам»! Это украшение благополучно дожило до начала ХХI века и, мало того, что раскинулось в том же месте, но было еще и примерно такой же конфигурации. Плевать той луже на время, на асфальт, и на ливневую канализацию! Чертыхнувшись, Борис отправил носильщика за извозчиком.

Вокруг площади громоздились все те же одноэтажные домишки. Исчез уродливый бетонный параллелепипед с банком Возрождения и магазином «Пятерочка».

На возвышении справа из безбожного небытия, сама собой восстановилась церковь. Насколько Борис помнил, здесь всегда стояли уныло-серые коробки пятиэтажек. Без них город русской славы 1812 года выглядел куда как нарядней.

По материнской линии Борис происходил из западных славян. В его генах мирно сосуществовали русские и поляки, русины и чехи, а одна из прабабок разбавила эту смесь еврейским колоритом. Отец был родом из-под Можайска. Отсюда в федотовские гены влился мощный поток русской, правильней сказать классической москаляцкой крови, присущей конгломерату восточных славян с «привкусом» фино-угров и татаро-монголов.

Погода стояла по-осеннему прохладная, но солнечная. Добираться предстояло до села Холм, что располагалось примерно в тридцати верстах к северо-востоку. В аккурат, средний дневной пробег для гужевого транспорта. Хотелось уложиться в трое суток вместе с дорогой.

Со спуска к Ильинской слободе открылся вид на одноименную церковь. Здесь в его мире покоились Федотов Иван Гаврилович и Федотова Евдокия Степановна. Каждые два-три года Борис навещал предков. Сначала с родителями, а позже сам, но Ильинская церковь всегда вызывала ощущение запустения. Сперва своим непрезентабельным видом, а с девяностых состоянием перманентного ремонта. Сейчас же взор радовала чистота линий и гармония красок.

— Григорий, давно ли храм стоит?

Возница, мужичок примерно тридцати лет, был подпоясан по моде красным сатиновым кушаком. Он оказался человеком сведущим:

— Каменную церковь, барин, построили в канун крымской кампании, а в третьем году ее достроили по проекту самого Владимира Константиновича Филиппова. Сказывают умнейший человек. Желаете посетить?

— Пожалуй, не стоит, — Борис опасался увидеть занятым место, где в его мире покоились его родные.

Поездку он планировал давно, но жизненные коллизии долго мешали осуществить замысел. Борис не знал точного места рождения деда, но бабушка, урожденная Колотушкина, была родом из деревни Холм. Логично было предположить, что там же или рядом проживал и ее будущий муж.

Сведений было немного, но были две существенных зацепки. У деда Ивана Гавриловича ба родинка, такая же, как у Бориса, и брат близнец Максим. Назвав близнецов своими племянниками, Борис еще в мае послал человека навести справки о предках.

Поверенный адвокатской конторы оказался человеком дотошным. В округе он разыскал три семейства Федотовых, связанных родственными узами, но только в одном были двенадцатилетние двойняшки Максим и Иван.

Родство Борис обосновал просто — якобы лет восемьдесят тому назад один из Федотовых оказался в дальних краях и даже немного разбогател, а его потомки так и вообще вышли в люди. Борис дал понять, что надо бы порыться в церковных записях. Поговорить с настоятелем церкви «Введения во храм Пресвятой Богородицы», и обязательно найти дальнего предка семьи Федотовых. Любого.

Заказ найти любого предка, попахивал аферой, но будучи человеком неглупым, Николай Евграфович от гонорара не отказался и «подходящего» предка разыскал. Им оказался крепостной крестьянин Михайло Федотов, сгинувший в солдатах еще при царствовании Екатерины Великой.

Фактически Михайло приходился Федотову двоюродным пра-пра-прадедом, но знать об этом местным категорически не следовало.

Проезжая село Павлищево Борис поддался душевному порыву и попросил завернуть к Вяземкому. Крюк в тройку верст погоды не делал. Здесь в 1915 году его дед построил дом, ставший для Бориса родовым. В тот год дед вернулся с германского фронта и ему, кавалеру трех солдатских «георгиев», выделили лес на строительство.

Последний раз Борис был у деда в десять лет. Но память есть память. Когда, после очередного изгиба, дорога нырнула в сырую низину, она пробудилась и буквально взревела: это моя низина! И не было в том ничего собственнического. Наоборот, хотелось со всеми поделиться красотой заурядной грунтовки, вьющейся в березовом окружении.

После болотинки дорога пошла вверх и почти сразу же выскочила на опушку соснового леса. Отсюда открылся вид на Вяземское. Пахнуло знакомым с детства духом осенней земли. Эти воспоминания потянули за собой другие. Он услышал звуки дома, в котором по осени надоедливо стрекотал сверчок, а во дворе тяжело вздыхала корова. Пахнуло вынутой из печи пшенной кашей. С невероятной отчетливостью он увидел синие прожилки под истончившейся кожей бабушкиных рук. Рядом колобком крутился его брат. Неужели, все это не повторится!? От полноты чувств перехватило дыхание.

— Стой! — возглас вырвался неожиданно резко и хрипло, а правая рука лихорадочно свинтила колпачок с фляги.

Несколько судорожных глотков вызвали жар в животе, а левая рука протянула флягу вознице:

— Помяни! — прозвучало и приказом, и, одновременно, просьбой. — Черт бы побрал всю эту…

Отчаянно захотелось хоть кому-нибудь рассказать, как же его достала вся эта чертовщина. Сейчас парадоксы времени в своей безжалостной жестокости предстали в дьявольском обличии.

— Барин, вы, эта… — мысль возницы замерла, и лишь кнутовище выписало замысловатую загогулину, как бы говоря: «Держись, человече!»

По-новому окинув взглядом село, Борис увидел почерневшие от дождей избы. Вместо шиферных крыш, дома нахохлились толстыми шапками соломы, такой же, серой и унылой. Село было и тем же и, одновременно, другим.

Сто лет не столь большой срок. Пару домов Борис узнал, но не было единственного родного, как и не было его бабушки, его деда и его тети Маши.

— Все, Григорий, теперь в Холмы!

Решительное «теперь в Холмы», как будто бы отсекло пакостное настроение. Скрипели рессоры. Две колеи сливались у горизонта в сплошную ровную линию. Два времени, две ипостаси и только одна судьба.

* * *

После Клеменьтьво свернули налево и через семь верст на возвышении показались купола холмского храма благоверного князя Александра Невского. Деревянное сооружение было построено в самом конце XIX века. Два въезда в село и две улицы — по местным масштабам солидно.

Сплошными заборами жители были не озабочены. Трех горизонтальных жердей достаточно чтобы крупная живность не травила соседские огороды. На них, будто ласточки на проводах гроздьями свисала крикливая детвора. Появление в деревне городского экипажа явление неординарное. Не оставляли вниманием и взрослые. От каждой избы с любопытством поглядывали на возницу и седока.

Всерьез вмешиваться в жизнь предков Борис не собирался. Было здоровое любопытство и моральное обязательство. Ивана Борис планировал забрать в город и дать пареньку достойное образование. Что делать с «бабушкой» Дуней он пока не решил. Не было у него и иллюзий по поводу будущего двух близких ему людей. Скорее всего, их судьбы в этой реальности сложатся иначе.

Дом предков открылся после второго поворота налево. Стоял он особняком. Довольно крутой пятистенок на фоне окружающих изб. Крыша увенчана узорчатым «скворечником». Такой же был в доме деда Ивана. От этого узнавания в душе что-то екнуло. На изгороди два паренька и девочка лет пяти. Стоило коляске притормозить, как троица настороженно отпрянула.

«Так, — вспоминал Федотов, — среднюю сестру деда звали Прасковья, уменьшительно — Паша. Младшая была Настя. Похоже, что это она. Была еще третья, старшая, но имя ее я не помню. Вот, блин, засада!»

— Вы к кому? — по-федотовски хмурясь, пропищала пигалица.

«А была, не была, авось угадаю»:

— К тебе Настёна, к тебе! Прямиком из Америки, — судя по ответной реакции, Борис не ошибся. — А ну-ка, держи конфеты.

Испуганное: «Ой, мамочки!» сменилось восторженным писком. Ручонки еще только тянулись к заветной коробке, а егоза уже всем тельцем повернулась к дверям, чтоб завопить:

— Мамочка, тятя! Ко мне приехал дядя из соседней Америки!

* * *

В деревенской жизни приезд дальнего родственника событие чрезвычайное, будь он хоть трижды американец. Внука деда Михайлы встретили приветливо, хлебосольно и, конечно же, с любопытством. В этом времени родную кровь чтили. Отголоски той давней культуры, Федотов всегда ощущал со стороны своей подмосковной родни.

Для солидности, он предъявил паспорт, показал бумаги из клементьевского храма. Как полагается, выложил подарки. Прабабушка, Елизавета Васильевна, еще молодая, смешливая женщина, не скрывала своего восхищения фарфоровой столовой посудой. Сорокалетний прадед, Гаврило Матвеевич, получил новую упряжь. А плотницкий инструмент из крупповской стали, достался прапрадеду, Матвею Платоновичу.

Весть об «американце» разнеслась без всякого радио. От двоюродных и троюродных родственников, в избе стало не протолкнуться. Благо, что по совету стряпчего, подарков было взято с большим запасом. Кому платочек, кому набор стеклянных стопочек. Здесь даже обычное стекло почиталось за признак достатка.

Явился и батюшка местной церквушки, тоже родственник Федотова. При служителе культа Борис провел «генетический анализ», продемонстрировав полную идентичность своего и Иванова родимых пятен.

Если до этого у кого-то и были сомнения, то теперь они начисто испарились. А двенадцатилетний дед не отходил ни на шаг от своего сорокапятилетнего внука. Вот только забрать Ивана с собой так сразу не получилось. В принципе, все соглашались, что дядька-американец прав, что мальчика надо отпустить на учебу, но материнское сердце… Ситуацию разрулил отец Феофан. Он посоветовал «Лизавете» съездить с Ваней на Рождество в Москву. Убедиться, что мальчонку там никто не обидит, а там уж — по ситуации.

Уехать через день тоже не удалось. Не отпустили. Впрочем, и скучать было некогда. Днем Борис с малолетними дедами бродил по окрестностям, благо сельские работы были окончены. Вникал в мелочи крестьянского быта. Как-то набрался смелости дать пару «мудрых» советов. Но тут случился полный облом: его «недюжинный» опыт дачного огородничества из далекого будущего был в этом времени неприменим — масштабы не те. Зато выяснил, что надо будет непременно прикупить. Пообщался плотнее с отцом Феофаном. Тот еще помнил разговоры дедов о Михайле Федотове. Оказывается, «предок» был еще тем забиякой. Любил помахать кулаками и не только стенка на стенку. Возиться со строптивым пассионарием желающих не нашлось. Так и отдали в солдаты.

Вечерами, за самоваром, Борис на равных общался с патриархами клана Федотовых, о которых в той жизни не довелось даже слышать. Семья не из бедных, но и богатой ее назвать было трудно. По классификации Сталина, классические середняки. В хозяйстве коровка, лошадка. В хлеву мягко переступали копытами пара овечек. Похрюкивал свинтус по имени «Борька», которого вот-вот должны были заколоть. Предки долго стеснялись назвать при «родиче из соседней Америки» имя нежвачного парнокопытного.

Основой жизни служил семейный надел размерами с полгектара и часть земли, взятой в аренду у местного барина. Того самого, у которого до реформы 1861 года Матвей Платонович ходил в крепостных.

— Неужто, и в самом деле, можно разговаривать с соседней деревней? — переспросил самый старший Федотов.

Борис еще в первый вечер поведал о своем ремесле. Звание инженера для подмосковных селян приравнивалось к небожителям, но радио было выше их разумения.

— Не только с соседней. Вот обучу Ивана, и поставит он вам рацию в горнице. Будете с ним каждый вечер болтать.

— Ох, и до чего же ученые люди додумались! — пригладив бороду, дед Платон перекрестился, но по всему было видно, что такая перспектива его радует. Еще бы, родной внук — да инженер!

— И сколько же этим премудростям надо учиться?

— Чтобы начать зарабатывать — достаточно десяти лет, а вот по серьезному, считай всю жизнь. А из Ивана я по-любому академика сделаю, — серьезно сказал Борис. — Вы мне, Матвей Платонович, лучше еще раз об отце и дедах своих расскажите. Мне дорога каждая мелочь: какими они были, что любили, с кем ругались?

— Да нечего там особенно вспоминать. Крестьяне мы. Пахали от зари до зари, и весь сказ. Своего деда я почти не помню, а вот дед Николай, что жил домом напротив, очень ему завидовал. Важные, говорил, у твоего деда были усы.

Так, по крупицам, Борис вытягивал воспоминания об истоках своего рода. Постепенно на его генеалогическом древе стали вырастать ветви екатерининских времен. Предки оказались обычными русскими крестьянами. Жили, растили детей, трудились с малолетства и до смерти. В лихие времена кто-то бежал на Дон. О дальнейшей судьбе вольных людей информации не сохранилось.

Среди прочего Бориса интересовала война с Наполеоном.

— Спрашиваешь, воевали мы с Бонапартой? — Матвей Платонович, привычным жестом, пригладил свою роскошную бороду. — Да разве крестьянину против наполеонова войска сдюжить? Вот когда супостат отступал, батюшка мой, царствие ему небесное, немного пошуровал. Что было, то было. Да только не любил он об том вспоминать.

Матвей Платонович рассказывал, а Борис вспоминал, как записывал воспоминания его тети Маши о днях оккупации. В этих краях немец простоял недолго, всего два месяца. Дед Иван с приближением фашистов погнал колхозное стадо в Иваново, а вернулся только к маю. В его доме, самом большом в деревне обосновался немецкий штаб, вот и пришлось двенадцатилетней девчушке ежедневно таскать из колодца по двадцать восемь ведер воды.

Глава 3

Вновь Питер и вновь советник Соколов

20 окт. — 25 окт 1905.

Обратный путь выдался по-настоящему осенним. Порывистый ветер швырял в лицо мокрые листья вперемежку с каплями дождя, зато отдохнувшая лошадка бежала резво. Размышления о предках постепенно сменились воспоминанием о последнем разговоре с Димоном.

— Давно хотел тебя спросить, кто такой Горбачев?

— Дурак!

В тот момент определение вырвалось резко и неожиданно для самого Бориса, с оттенком презрения.

Когда для анализа не хватает фактов, предмет интереса временно забывается, но в определенный момент, чертиком из табакерки, подсознание выдает резюме. Не факт, что оно однозначно верное, но, в принципе, доверять ему можно.

При «коронации» Михаила Сергеевича, Федотову было двадцать пять лет, меньше чем сейчас Звереву. К политическим баталиям он тогда относился более чем прохладно. Интерес появился ближе к кульминации системного кризиса Союза, но и тогда сказать, что Борис горел политикой, было бы большим преувеличением. Между тем штришков к портрету личности Горбачева накопилось изрядно. Так отчего бы не обобщить, тем более, что Димону был обещан ответ.

Припомнился, брызжущий энергией и уверенностью, взгляд новоиспеченного генсека. Казалось, сейчас он сотворит нечто глобальное, и всё проснутся в шоколаде. Для одних шоколад представлялся изобилием колбасы. Другим виделось пробуждение, пребывающего в летаргии, гиганта. Гигант должен был расправить плечи. Матюгнувшись, встряхнуться и, поплевав на руки, наконец-то начать пахать на пределе своих сил. Что характерно, людей, желающих «пахать» было до четверти от всего трудоспособного населения.

В то время Федотову многое было непонятно. Но шли годы и перед его внутренним взором, словно изображение на черно-белой фотобумаге стала проявляться историческая драма. Горбачев говорил. Пусть не всегда грамотно, но под его словами многие готовы были подписаться. Говорил, говорил, но ничего радикального в стране не происходило, и с какого-то момента на лице генсека замелькала гримаса недоумения: «Как же так, я же им указал путь, а они?»

А «они», если брать людей, не имеющих опыта реального управления, то же не понимали, что для реформирования гигантской страны, отдельных постановлений и законов мало. Без обозначенной цели, без четких ориентиров на каждом этапе, реформа была обречена.

Позже выяснилось: не понимал этого и товарищ Горбачев. Судя по результату, он ни ухом, ни рылом не смыслил в реакциях систем. Поэтому, когда на его безграмотные действия экономика и общественные движения откликнулись в строгом соответствии с законами природы, главный коммунист страны посчитал, что во всех его неудачах виновата система управления, в том числе, возглавляемая им партия.

В принципе генсек был прав. Проблема действительно была и в системе управления, и в партии коммунистов, как в части этой системы. Как бы поступил на его месте человек разумный? Выяснив причину, он стал бы исправлять ошибки, корректируя свои действия по экономическим и социальным показателям.

Но не таков оказался наш комбайнер. Изматывающий труд управленца показался ему недостойным его величия, ведь из кабины «его комбайна» видны перспективы простым смертным неведомые. В итоге не по-детски обидевшись, «великий гуманист» пошел по проторенной дорожке: «ломать — не строить». Сдулся же Мишаня, примерно, к 1988-му году. Это ознаменовалось постановлением о порядке избрания советов трудовых коллективов и бредовыми выборами директоров. Потом генсек и вовсе сбрендил. Чего только стоило его новое мы́шление и прочая галиматья. Кстати, как всегда безобразно сформулированная, с массой речевых ошибок.

Дойдя в своих рассуждениях до этого момента Федотов вынужден был прерваться — ожившая в его душе, жаба потребовала дани:

«Каким же надо было быть дебилоидом, чтобы задарма отдать ГДР?! Западные фрицы за объединение Германий могли заложить черту душу. Хватило бы серьезно модернизировать промышленность СССР. А уж за роспуск Варшавского бока… Блин, и никаких договоров! Говнюка хоть как-то можно было бы понять, набей он себе по-настоящему мошну. Точно говорят: «простота хуже воровства». Впрочем, а что еще ждать от комбайнера?»

Жаба на время успокоилось, что позволило продолжить анализ, правда, прежнего азарта Федотов уже не ощущал.

Сегодня Горбачев, с его наивной верой в новое мы́шление и гуманность запада, предстал перед Борисом в облике классического либерала. По-обывательски незлобливого, по большому счету не вороватого, но не тянущего на роль серьезного лидера. Такому осознанию способствовало наблюдение за местными сторонниками реформ, и, как это ни странно, за хозяином земли русской, товарищем Романовым. С другой стороны, сам феномен Горбачева явился свидетельством несостоятельности партийного принципа подбора кадров, заложенного в т. ч. и товарищем Джугашвили.

Интересно, если учесть неразрывность культурных традиций, то в феномене Мишани мы должны увидеть отголоски сегодняшней культуры, но тогда…

На счастье, порыв ветра окатил зарвавшегося мыслителя холодным душем. Сообразив, что слишком умных природа не любит, Федотов высказал классическое:

— На ну их всех на…, - и почти без паузы уточнил:

— Всех в жопу!

— Барин!? — кнутовище возницы не закончив движения замерло.

— Не ссы, братан, прорвемся.

Последнее утверждение было, в общем-то, понятным, но слишком новаторским. В итоге кнутовище вновь показало свою самостоятельность, сдвинув шапку вознице на нос. У Федотова даже мелькнула очередная «гениальная» мысль: не является ли кнут извозчика продолжением его мозга.

Блин, Мишка Горбачев, кнут извозчика. Ты, о чем, братец Грим, или совсем берега потерял? Завтра встреча с Красиным. Мишенины уезжают на ПМЖ в Европу, а Димон катит в Питер решать вопрос с привилегиями. Марш на землю!

* * *

Продажей папирос с лотка занимались люди, дошедшие до крайности. И в самом деле, в зной и в дождь носить опостылевший лоток то еще удовольствие, а дохода едва хватало на прокорм.

В конце лета на Большом проспекте появился очередной неприкаянный. Был он сутул и молчалив. Местные косились, но новичок, казалось, ничего не замечал. Впрочем, и конкурентом он оказался никудышным. Потолкается на Тучковой набережной, продаст с десяток папиросок, да и наладится ближе к Бармалеевой и Каменноостровскому проспекту. А там… хорошо, если за день на черняшку наторгует.

Вскоре на «коллегу» перестали обращать внимание, а когда тот исчез, так и вовсе забыли. Тем более никто не заметил, как за экипажем с представительным господином, несколько раз проследовала заурядная двуколка. Господин брал извозчика на пересечении Большого проспекта с Бармалеевой улицей, отсюда за ним закрепился псевдоним «Бармалей».

— Так говоришь, Бармалей каждую субботу выезжает на дачу?

— Пунктуальный господин, в пять вечера, хоть часы проверяй.

— На даче вели?

— Вели, но эп. пизодически, — Самотаев слегка споткнулся о новое для него словцо. — Там, как в деревне: незнакомцев видно за версту. Летом жила его жена с двумя пацанятами. Сейчас ездит то с ней, то один.

— А последний выезд?

— С женой, — помявшись, Михаил добавил, — похоже, Бармалей готовит дачу к зиме. На той неделе его жена все сносила в погреб.

— Значит, считаешь, лучшее место — это дача, — фразу Димитрий Павлович, произнес скорее с утверждением. — Вот что, господа, готовимся на ближайшую субботу, если пожалуют вдвоем, отложим. Время терпит.

Поначалу задержки с получением привилегий не мешали, но последнее время их отсутствие стало притормаживать бизнес. Пока едва заметно, но, как говорится, «процесс пошел» и проблему надо было решать.

С этой целью в конце лета Зверев с Федотовым посетили «головной офис» технического комитета. Естественно, допустили их только до начальника канцелярии. Казалось бы, мелкая должностишка, но какое хлебное место! Что стоит чиновнику подготовить пару лишних согласований или организовать экспертизу у придурковатого специалиста? Да ничего не стоит. Его вотчина и затянуть выдачу привилегии на пару лет он мог играючи, а товарищ начальника комитета на такие проказы внимания не обращал. Оно и понятно — всем кушать хочется.

Над титулярным советником Петром Витальевичем Соколовым нависла туча, о которой тот пока не подозревал. Естественно возникает вопрос: зачем прессовать Соколова? Потешить душу? Нет, переселенцы трезво относились к здешним реалиям. Тогда вновь вопрос зачем, коль скоро обычная «смазка» обходится дешевле. Все верно, затраты на слежку и последующие ужастики всегда существенно дороже обыкновенной взятки, но не все так просто. За полмесяца до посещения Соколова между двумя переселенцами произошел любопытные разговор:

— Думаешь, откат не проканает?

— Скушают и еще попросят.

— ?

— Димон, на кону стоят миллионные потери Сименсов с Маркони и откатами они нас передавят, как котят. Мы им просто не оставляем выбора.

В серьезном противодействии переселенцы, в общем-то, не сомневались, и упреждающие меры приняли, но не учли масштабов потерь игроков радиорынка. Одно дело, когда на свет выходит обычная конкурирующая фирма. Покувыркается, займет свой сегмент, но это случится не скоро, и система отреагирует без потрясений. Совсем иной оборот принимают события, если борзый новичок обладает неоспоримыми преимуществами. Угроза практически полной потери бизнеса толкает конкурентов не любые самые жесткие меры.

— Дим, нам придется серьезно поделиться.

— Ты же им предложил покупку лицензий.

— Ага, да только всем и на одинаковых условиях. Эта ошибка сплачивает наших конкурентов. Представляешь, какой поток денег они вбухают в войнушку?

— И точно лопухнулись, — Дмитрий Павлович почесал репу. — Получается, надо выбрать любимчика, а остальные пусть сосут лапу? Только, при чем тут Соколов?

— Соколов со товарищи это естественная зона суммирования воздействий противника. Прикинь — Соколову платят, чтобы он нас тормознул. Платят все. Больше дать сможешь? — Федотов с ехидцей посмотрел на Зверева. — Но это еще не вечер, господин психолог, зацени реакцию геноссе советника. К нему пришел уважаемый Сименс, потом приперлись франки с Маркони и все в один голос — гаси этих выскочек. Как откликнется подсознание Соколова? То-то и оно, что родится стойкое убеждение — не пущать! Продолжать? — напоминание об образовании Дмитрия Павловича в сумме с ехидным «Продолжить?», прозвучало с нескрываемым упреком.

Не часто Федотов видел обескураженного морпеха. Его растерянность сменилась глухим недовольством, которое тут же переросло в сосредоточенность. Все, начал думать и это радует. Упрек, адресованный психологу, понят правильно. И в самом деле, обделался Дмитрий Павлович по-полной. И не важно, что официально ему никто не поручал анализировать реакции. Сам должен думать, а не шляться по бабам и вызывать «дух Сталина» на то ты и психолог. Детство кончилось, дрогой.

В тот вечер Зверев взял паузу, чтобы через день закрыть тему. Он не стал каяться, не стал виновато крутить хвостом.

— Борис Иванович, всю операцию я беру на себя.

— Кто бы возражал, а информировать будешь? — Борис понимал, что нелепостей морпех не совершит, но совсем без контроля оставлять не хотел.

— Кто бы возражал, — перефразировал Старого его молодой товарищ, тем самым, как бы подчеркивая, что и спрашивать тому было нечего.

Вчерашний упрек Зверев понял правильно и в бутылку не полез:

— Убирать Соколова бессмысленно. Другого поставят. Деньгами перетащить мы его не сможем, остается сделать его идейным государственником.

— Изящно, — оценив задуманное, откликнулся Федотов, — но свои же съедят. Не боишься?

— Пока будут жевать, мы наши делишки провернем, а там… сам же говорил, что у нас появится имя.

— Вот и хорошо. Задачу знаешь, тебе и решать.

* * *

Готовиться Димон начал сразу после скандала, учиненного переселенцами в комитете. Изготовил красочные порно-фото с участием господина советника. Коля Львов и Миша Самотаев организовали наблюдение. Результат ждать себя не заставил — недалеко от Шувалово, отыскалась дача, а в столице любовница. Не забыл Димон и прототип будущего автомобильного генератора, который по команде Федотова был немного доработан. Раскручиваясь на манер ручной сирены, эта машинка запасала несколько мегаджоулей энергии, обеспечивая приличный удар током.

Главную «скрипку» получил Самотаев — парень рос прямо на глазах, да и какой он парень. Ему уже почти двадцать пять и тренерского опыта хватает. Самое главное в нем просыпается хороший лидер, а вместе с ним актерский талант. По настоянию Пантеры в состав группы включили двоих парней из питерского филиала. Перспективных новичков надо было обкатывать, причем, исключительно на акциях робингудовского свойства. За собой морпех оставил функцию контроля.

Выглянув из-за забора пустующей напротив дачи, Зверев бросил взгляд вдоль улочки. По-осеннему серо, как бывает только под Питером. Все местные сидят в тепле, а большинство так и вообще не приехали. Львов с новичком на месте, а собачка хозяина давно видит наркотический сон. Хорошая получилась наркосмесь.

Если Соколов прикатит один, то Лев его успокоит, а если с женой, то отложим. Пугать женщин не наш стиль. А неплохо устроился козел. От Питера рукой подать, рядом деревушка с молочком. Даже кот на заборе сидит, на Льва смотрит, а вот почтальона Печкина явно не хватает. Домик отгрохал не по чину, потому и забор под два метра. Нам же только на руку — соседи ни фига не увидят. А то, что Федотова нет, так оно и к лучшему. Он у нас главная инженерная сила. Опять же новость — у него загорелись неоновые трубки. Только в России внедрять не будем, ибо нефиг грести против течения. По прошлому-будущему настоящая реклама засияет на Бродвее. Даже Монмартр не пляшет. Придется стричь зеленую капусту. Ну, нам-то не привыкать. А все же, жаль Старого, последние недели совсем с лица спал. Пашет по двенадцать часов без выходных, но главное это Нинель. Вот ведь чумовая баба, срулила от Старого и ни слуху, ни духу и что ей не хватило? Мужик весь из себя видный, ну, почти видный. Опять же, в перспективе немеряное богатство, да и на почве организации журнала они снюхались. И не только, глядел я на них на перроне и радовался — никого не замечали, а потом… Бред полный. Не должна она была слинять, но кто их разберет. Одно слово — женщина. Взять, к примеру, нашу Катьку Белову…

Размышления Зверева прервал сигнал рации:

— В канале Пантера, клиент один, будет минут через десять.

— Понял, действуем по плану. Конец связи.

— Понял, по плану. Конец связи.

Соколов подкатил без опозданий. Открыл половинку ворот. Привычно бросил извозчику: «Завтра, как всегда». Запахнув створку, задвинул тяжелый засов. Все, он дома. Последним воспоминанием советника было удивление: «Почему не лает верный страж?»

Почему последним? Все очень просто — после удара кулаком по затылку не всякий похвастается хорошим самочувствием, особенно, если кулак принадлежит Коле Львову. А нечего было заглядывать в собачью конуру. Впрочем, если бы и не заглянул, все одно бы отгреб.

В сумерках с тракта свернул очередной экипаж с одиноким пассажиром. Проехав по поселку, он остановился у высокого забора. И вот ведь незадача — коляска полностью скрыла ворота. Единственный сосед так и не разглядел, что же за гость приехал к Петру Витальевичу, зато услышал радостный вопль: «Дядюшка, это я, Миша Заболоцкий. Тебе привет от Дарьи Дмитриевны». Вслед за возгласом раздалось невнятное бормотание и скрип отворяемых ворот, за которыми тут же скрылся экипаж. На свое счастье сосед понял все правильно — сегодня игра в покер отменяется.

* * *

Петр Витальевич в отчаянии бросил последнюю фотографию в огонь, но легче ему от этого не стало.

— Ужасные, отвратительные фотографии, Господи, что мне делать, какая же грязь!

В огне, скручиваясь с краев, сгорало последнее фото. На нем он с безумно выпученными глазами пристроился к толстой шлюхе. Размалеванное лицо потаскухи. Из одежды только дешевые нитяные чулки, которые обычно носят дурно пахнущие старухи. Глядя на такое фото ощущается мерзейшее сопение и запах давно немытых разгоряченных тел.

Отчаяние, на мгновенье сменилось яростью, но вспыхнувшая в памяти дикая боль вновь вызвала отчаяние.

— Это же неправда! Так не бывает. Господи, за что ты меня так покарал?!

Титулярный советник осознал, что кричит во весь свой неслабый голос.

«Не дай бог услышат соседи», — на лбу мгновенно выступила испарина, а от накатившего страха стало еще хуже. Такого советник за собой не замечал.

Петр Витальевич был человеком не робкого десятка, наверное, и по этой причине в его воспаленном сознании бешеным галопом метались эмоции.

Отчаяние и страх сменялось короткими вспышками ярости, которые тут же смеялись воспоминанием об адской боли и страхом разоблачения, и так по кругу, из которого не было выхода.

А как все хорошо начиналось. Товарищ начальника отдела к одиннадцати отбыл «по делам». Спустя полчаса и он отправился домой. Сытный обед, робкий поцелуй супруги Антонины Федоровны и дорога на дачу. Предвкушение, что завтра утром он будут у своей Антонины Михайловны. Мысли о жене не возникало — если бы не наследство, на это худосочное создание он бы и внимания не обратил.

Соколов помнил, как закрыл створку ворот, как удивился отсутствию лая. Провал, темный, тяжелый без намека на сон наступил, когда он завернул к будке Трезора.

Следующим воспоминанием были пощёчины и голоса. Недобрые, но требовательные. В сознание он пришел, когда его окатили ледяной водой.

Вокруг были грабители, это он тогда так подумал. Четверо в аляповато раскрашенных масках из папье-маше, и кто-то пятый, которого Соколов так и не увидел. От мерзких улыбок его охватил гнев. Попытка наказать негодяев, кончилась печально — ему тут же заткнули рот и начали истязать.

Кто-то сказал: «Немного опустим почки» и его начали размеренно бить по спине. Удары постепенно усиливались, вызывая болезненный отклик. От внезапно резкого удара он на какое-то время потерял ориентацию, а потом наступила дикая боль. Его тело выгнулось дугой, перехватило дыхание, а сзади что-то отвратительно жужжало. Что это было, он так и не понял, но запомнил механический звук. А дальше начался ад. Вызывающие ярость обидные удары по носу и пощечины, сменялись леденящим душу механическим жужжанием, после которого Петра Витальевича корежила дьявольская сила.

В какой-то момент он почувствовал внизу теплую сырость, но стыдно ему не стало. К этому времени он был рад отдать любые деньги, лишь бы его оставили в покое. К несчастью на его мычание не обращали внимание. Наконец, страстное желание все отдать сменилось желанием умереть.

— Отставить!

Прозвучало по-военному резко, отчего Соколов понял — пощады ждать не от кого. Эти не простые грабители, такие ни перед чем не остановятся.

Его заставили выпить какую-то гадость, от которой он впал в заторможенное состояние. Ни страха, ни неприязни к мучителям. Даже боль отступила. Показали фотографии, но ему было все равно. Вызнали, кому он мешал вовремя получить привилегии и сколько с этого получил.

Затем швырнули на кровать, и он тут же провалился в сон без сновидений, а разбудили, когда за окном было еще темно. Дали чашечку крепчайшего кофе и заставили описать свои прегрешения. Чуть позже изложили свои требования.

Теперь Петр Витальевич должен был регулярно информировать таинственного Хозяина (так и сказали, Хозяина) обо всех толковых изобретениях. Таинственный заказчик сам с ним свяжется и будет указывать, каким изобретениям дать ход, а какие притормозить. Ко всему сказанному, он должен будет сообщать кто, сколько и за что ему платит.

В конце дали понять, что или ему отрежут яйца, или посодействуют в продвижении по службе. В решительности этих страшных людей Соколов не сомневался.

Рассвет только обозначился, когда его мучители, наконец, уехали.

* * *

Разбор полетов Зверев устроил на третий день после посещения усадьбы Соколова. Первым выступали самые молодые. Их сменили более опытные. Традиция из практики морских офицерских собраний, дала хорошие результаты. Новичок отчаянно робел, а поэтому раскрывался перед наставниками. Опять же, потом ему было с кем и в чем себя сравнивать. Все это способствовало умению говорить коротко и по существу.

— Я знал, что чиновники берут на лапу, но этот упырь, cлов нет…, - Вася Птичкин задохнулся от переполнявших его эмоций.

Судя по мимике, такого же мнения придерживался и его товарищ — Гриша Пилюгин, получивший позывной «Фаза». Еще бы, одно дело, когда ты опосредованно знаешь о взяточничестве чиновничьей братии. Да мало ли кто, что говорит. Народная молва всегда преувеличивает. Настоящее осознание приходит, когда своими ушами слышать признания, а взятки вымогал этот по-черному. Чудовищная беспринципность потрясала. Тем более если, до этого ты получил грамотную накачку: «Такие на корню рубят все достижения нашего талантливого народа».

Убедившись в этих тезисах, подсознание делает «собственный» вывод: «Из-за таких, мы живем в нищете, а Россия на задворках!»

«И кто сказал, что не честно? Эх, ребята, на этом принципе построена любая система обработки кадров. Сделать так, чтобы субъект сам пришел к нужному тебе выводу. Самотаев со Львовым молодцы, нормального подобрали паренька. Черноволос, хорошо развит физически. Молод, но не глуп. Сейчас ему семнадцать, а вырастет отбою от теток не будет, да и харизма, блин, уже выпирает. Рисковали, конечно, брать малолетку, но не сильно. За волчонком плотно присматривали, зато к началу первой мировой из него вырастет матерый хищник. Матерый, но без фанатизма. За этим мы проследим. Наставники уже сегодня выскажутся в том ключе, что не всякий чиновник негодяй. Достойных людей среди них действительно немало, а большинство так и вообще обычные клерки. Пашут себе и пашут. Без них система работать не может в принципе. Дядьки понимают, что отмороженных на всю голову нам не надо и все сделают правильно. Об этом мы договорились. Для шлифовки на полгода заберу в Москву, но это позже. Второй тоже неплох, но Васюта перспективней».

Отпустив молодежь, «старички» остались перетереть между собой.

— Дмитрий Павлович, а в полицию Бармалей не обратится? — голос Самотаева подчеркнуто безразличен, но в глазах хитринка.

«Провокатор недоделанный, интересно ему, что ответит большой Тренер».

— Не-а, этот бобик стал собачкой Павлова.

— Пояснишь? — последнее время Михаил буквально впитывал все новое.

— Позже, есть разговор. Только не говорите, что вы ни о чем не задумывались.

«Ага, все во внимании, насторожились, только куда вы денетесь от своей природы?»

К уничтожению московской банды Седого Димон готовился по всем правилам науки. Наметил перспективных. С ними помахал кулаками в Хитровких притонах, часть отсеял — излишне жестокие и пацифисты не годились. Перекочевал в Ямскую слободу. Здесь кое-кому досталось от людей Седого. Старая истина — ничто так не сплачивает, как полученные от противника синяки, а вражина приобретает ореол законченного отморозка. В итоге, когда «избранные» услышали, что здоровью Мишенина угрожает Седой, вопросов не возникло. Математик пользовался уважением, а его миролюбие пришлось в струю. Правда, тогда парни до конца так не осознавали, на какой они шли риск с пальбой. Зато, когда все окончилось полным успехом, были горды. Вообще та операция прошла во всех смыслах замечательно. В ней были и тщательная подготовка, и благополучно окончившаяся импровизация.

С Бармалеем вышло и того проще, во-первых, в наличии проверенные кадры, во-вторых, опасности по существу не было, от слова совсем.

— Вот что, братцы, будем создавать ЧВК, — о частной военной компании Зверев заводил разговор не впервые. Суть парни знали.

«Ого! Пошла движуха. У парней мозги скрипят, аж зубы ломит. Самотаев в азарте — наш человек. Львов тормозит — дотошный дядька. Он старше и осмотрительней. И это есть гуд. Хороший тандем — Мишка генерирует идеи, Коля Львов их притормаживает. Без этого система пойдет в разнос. Им бы еще третьего, но такого пока нет».

— Мы, эта, не против, — простонародное «эта» выдает сомнение Львова.

«Ясность тебе нужна? Будет, но вот что интересно, обычно вперед выскакивает Самотаев, но, если есть сомнения, отвечать начинает Лев».

Димон давно готовил «общественное мнение». Порю кратко, иногда чуть основательнее растолковывал существо ЧВК. Постепенно и сам стал лучше понимать возможности такой компании в здешних условиях. Одновременно стала вытанцовываться структура, но оставался вопрос легализации.

— Я пока не вижу способа открыть в России частную военную компанию. Частным сыском заниматься можно, охранной деятельностью — сколько угодно, но ЧВК в законах нет. Значит, что?

Димон обвел взглядом борцов.

Легкая растерянность на лице Самотаева — как же так, открываем и тут же открывать нельзя, Львов не возмутим, как старинный комод.

— Правильно, будем работать под прикрытием стрешара и борцовского клуба. Скажете, дескать, мы так и работали. Верно? Так, да не так, — лицо Димона выражало главный секрет. — Во-первых, вы теперь офицеры со всеми вытекающими. Если кто не понял, поясню: привыкайте быть готовыми послать бойцов на смерть и не важно, лежат на ваших плечах погоны или нет. Теперь ваша задача готовить кадры и планировать операции.

«И что мы видим? Мысль о главенстве не новость, но напоминание радует. Недоумевают по поводу офицерства, но оживление читается. А как же, для простого люда получить чин офицера считается за благо. Большинство о таком даже не мечтают. Непонятно, почему вас назвали офицерами? Так привыкайте к неформальным категориям. Это мы перетрем еще не единожды».

— Во-вторых, подготовка существенно сместится в сторону изучения военного дела. На первом этапе это коснется вас, господа тренеры. Теорию начитают офицеры-отставники. Специалисты уже наняты и тематический план утвержден. Будите изучать тактику ротно-батальонного уровня. Пробежитесь по артиллерийскому делу. Дадут покомандовать взводом солдатиков, и пару раз пальнете их пушки. Курс разведывательно-диверсионной подготовки за мной. Примерно через год станете унтерами широкого, блин, профиля. Гордитесь — пока так никто не готовит. Теперь по ближайшей задаче. К пятнадцатому ноября вам надо быть в Москве, будете изучать тактику снайперской стрельбы. Форма одежды цивильная, оружие получите на месте.

«А что войнушка пойдет в городской застройке боевыми, так вам об этом знать рано. Впрочем, валить вы никого не будете. Не хрен русским убивать русских, обойдемся без гражданской, но свое присутствие обозначим. Заодно посмотрим на героических семеновцев под пулями. С другой стороны, если запахнет жареным, бить на поражение нам никто не запретит. Не понравится Старому, так что с того, переживет».

— Чуть не упустил, в первопрестольной обсудим летний выезд за границу. Так сказать, по основному профилю. Наклевывается работа со стрельбой и хорошими деньгами.

Вот теперь все удивлены по-настоящему.

— И последнее, еще раз напоминаю: мы категорически вне политики, а поэтому ни в дороге, ни дома разговоры о событиях в державе не ведутся от слова совсем. По последнему требую задать вопросы.

Требование озадачило, с Тренером не спорят, но он сам просит усомниться. На этот раз, первым отреагировал Пантера.

— Командир, а в самом деле, почему о революции нельзя даже среди своих, в ближнем кругу? Нас же ни одна собака не услышит.

«Вот ведь ехидна! Намекнул-таки на «излишнюю осторожность». Тебе, Мишаня, надо было дать позывной Провокатор».

Готовясь к этому разговору, Зверев просмотрел прокламации, самые броские выучил, рассчитывая показать логические ошибки, но сейчас до него дошло — от его занудливой чепухи до потери лица остался зазор размером в одно мгновенье.

Тренер имеет право приказать и приказ этот должен быть выполнен в неукоснительном порядке и не важно, прав сенсей или ошибается. На этом строится система безусловного подчинения. Другое дело, когда сам же требуешь усомниться. Теперь изволь быть предельно корректным и железобетонно логичным. Но и этого мало. Если ты имеешь дело с людьми не привычными к длинным диспутам, наберись ума донести свою мысль предельно кратко. Если вопрос не очевиден, можешь провести доказательство в несколько этапов, но каждый должен быть короток и оканчиваться твоей победой.

«Блин, надо же было так лажануться, — от осознания ошибки на лбу Димона выступила испарина. — Парни и без того все выполняют, но мне нужны помощники, а не исполнители. Как же быть? Только в косоглазых киношках за сенсея идут на смерть не раздумывая. В жизни все прозаичнее — пока верят до тех пор и соглашаются. В подростках срабатывает стайный инстинкт, эти пойдут на пулеметы, но на слепой вере далеко не уедешь. Для реализации серьезных задач требуется полное понимание ситуации и целей, тем паче, что из подросткового возраста эти двое давно вышли. И без денег дикие гуси не курлычат. Такая, блин, проза жизни».

Решение пришло неожиданно:

— Господа, если я скажу, что вся прогрессивная Россия, вся интеллигенция жаждет перемен, а вас обману.

Фраза произнесена с подтекстом: «Все пропало».

На лицах изумление, смешанное с недоверием. Такого от Тренера не ожидали. К интеллигенции сейчас особое отношение. Назвавшийся этим именем, автоматом относился к поборникам благородных идей. Более того, априори считалось — интеллигенты знают путь к доброму и светлому миру. Им верили. Не все, конечно, но подавляющее большинство.

— Сейчас эти благородные люди творят перемены, и я всецело согласен с тезисом — во всех бедах России виновато самодержавие.

Вроде бы вторая фраза противоречит первой, от того смысл неуловимо смещается куда-то в сторону.

«Ага, наши «Гавроши» почувствовали подвох. Впрочем, а кто сказал, что эти двое простачки? Держать в узде с полсотни борцов — вы меня извините».

— Командир, но интеллигенция действительно за свободу.

Командиром, Зверева чаще всего называл Самотаев.

— Пантера, а ты пошто Ивану Никитичу челюсть своротил?

* * *

Неделю назад Виноградова пришлось спешно переправлять чрез финскую границу. На предложение спрятаться на базе стрешара Иван высокомерно отказался, но бог не фраер и из лап полиции его вырвали, считай, случайно.

В тот день обсуждался план выпуска первого номера радиожурнала. Когда все утрясли, на улице стемнело и отпускать Екатерину Евгеньевну через пол-Москвы, даже морпеху из будущего показалось неприличным. Пока шли к стоянке извозчиков, молодые люди в который уже раз поцапались. Катя категорически не соглашалась со Зверева по порядку подачи материала. Более того, она в принципе не собиралась скрывать, что считает Зверева человеком несерьезным и поверхностным, даже мужланом. Зверева это забавляло, но не трогало, что только больше раздражало Катерину. Их перепалки обычно оканчивались командой «брэк», но сейчас ни Федотова, ни Гиляровского рядом не оказалось. В итоге Дмитрий Павлович из желания досадить гусыне рискнул доставить девушку домой.

До Катиного дома осталось пара кварталов, когда справа по ходу показалась стоящая у обочины двуколка, а усатый придурок в папахе с кокардой за шкирку волок к ней какого-то типа в темном пальто. В полумраке было не разобрать, кого дубасит страж порядка, но вскрик девушки все расставил по местам. Это был Иван Никитич, а дальше сработали наработанные реакции. Команда «Стой», прыжок из коляски и нога морпеха отправляет полицая в нирвану. Все заняло полторы-две секунды. Еще секунда и из двуколки вылетает ее водитель.

Если кто-то думает, что у извозчиков плохие реакции, тот серьезно заблуждается. Димон к наивным не относился, поэтому успел перехватить кнут «своего» извозчика, иначе за ним пришлось бы гоняться по всей Москве. Взгромоздив в коляску расхристанного «революционера», морпех поднял его шляпу, попутно вырубив извозчика казенной двуколки. В этот момент Катерина квохтала над братом и последнего не видела.

Как известно, темнота друг пионеров и хотя из пионерского возраста Димон давно вышел, темень оказалась, как нельзя кстати. Ни лиц «налетчиков», ни примет, обыватели не разглядели.

Как позже выяснилось, ничего серьезного за Иваном не числилось, но, когда ему предложили зайти в околоток для «профилактической» беседы инженер, что называется «полез в бутылку», вызвав бурную реакцию полицейского. А кому понравится, когда в неспокойное время ты, считай, сутками мотаешься по своему околотку, а на просьбу зайти побеседовать с господином жандармом тебе в лицо начинаю кричать всякие гадости.

Как бы там ни было, но Димону пришлось спешно линять с места происшествия. Свернув направо, морпех объехал по кругу, высадив девушку у ворот ее дома. Всего-то пять минут, но хватило — девушку била крупная дрожь. Ей хотелось забыть, прогнать прочь, охвативший ее ужас, но не отпускала дикая сцена: ее двоюродного брата безжалостно волок полицейский. А ведь она еще не догадывалась, что стражи порядка могли наведаться в дом к Беляевым.

— Катя, все позади. Больше ничего не случится. Утром заеду. Дома никому ни слова.

Крепкие руки притянули, надежно уберегая от невзгод. Не осознавая, девушка невольно прижалась к груди. Как ни странно отпустило, а в памяти осталось ощущение силы и защиты. А еще Катерина Евгеньевна не могла забыть хищную грацию, с которой Дмитрий выметнулся из коляски.

С извозчиком было проще — неделя беспробудного пьянства под присмотром верных людей и сумма в размере месячного заработка, напрочь отшибли память незадачливому «таксеру». Организацией этого процесса Зверев занимался всю ночь и лишь в предрассветных сумерках вновь добрался до Беляевых. Несмотря на усталость, от Дмитрия веяло уверенностью. Разговор, правильнее сказать инструктаж, был не долог — все Беляевы были дома, ничего не видели и не слышали, а прибежавшая мама Ивана Никитича рассказала, что Ваню забирала полиция, а потом произошло и вовсе непонятное — неизвестные против воли, куда-то увезли ее сына.

— Кто бы и что бы вам ни говорил, от этой версии не отступать!

До Питера Виноградова доставили не без проблем — во всех стражах правопорядка Ивану Никитичу мерещились служители охранки, что естественно привлекало внимание. Пришлось перед выездом на вокзал накачать клиента антидепрессантом. Помогло, но за дорогу пришлось извести еще с пару литров водки.

В Питере к морпеху присоединился Самотаев и к Выборгу они добирались контрабандной тропой в сопровождении местного умельца. Все бы ничего, но в какой-то момент из Никитича полился словесный понос. Непонятно, то ли его посетила «белочка», то ли стали отступать страхи, но выглядело это отвратительно. В кашу смешались фобии Ивана Никитича, пережитое им унижение и спровоцированная страхом агрессия. Поток проклятий в адрес преступного режима сменялся угрозами снести все памятники: «Надо навеки вытравить из памяти народной даже воспоминание об этом кошмаре, надо…».

Когда почти дошли до места, проводник дал команду залечь. За мопехом шел Иван, замыкал колонну Пантера. Самотаев отреагировал профессионально, сбив с ног замешкавшегося Ивана, чем вызвал очередной всплеск недовольства, естественно не шепотом, в тоге, Самотаеву пришлось от души заехать Виноградову по башке. Помогло, но ноги клиента еще долго выписывали кренделя.

* * *

— Что мочишь, Пантера, или думаешь из Никитича интеллигент, как из Анны Карениной прачка? Хренушки, самый натуральный интеллигент. Интеллигентней не бывает.

— Я ему только один раз по кумполу, — насупился Самотаев.

— По кумполу, один раз, а кто мне потом выговаривал, что говно человечек? Вы вот о чем подумайте, братцы. Что произойдет, если такие Никитичи возглавят революционное правительство. Нет, нет, — Димон жестом пресек возражения, — не сейчас. Спокойно поразмышляйте, потом обсудим. И еще, господа тренеры, займемся вашим образованием, ибо нехрен жить неучами. Капитал господина Маркса я найду в Москве, а пока купите себе том Анны Карениной и по приезду отбарабаньте содержание.

«Все! Теперь парни загружены по тыковку. Завтра замутят, что Иван не правильный интеллигент, потом, что в новой власти такие рулить не будут. Разубедим — против логики не попрешь.

Главное не перегнуть об интеллигенции, показать, что она якобы действительно думающая часть населения и без нее России кирдык, но не вся, большая ее часть называется говном нации. В этом дедушка Ленин был прав.

Каренину одолеют. До всего не допетрят, но это семечки — подскажем, а над Капиталом точно зависнут. Революционеры, блин, недоделанные.

Ничего, я вас научу родину любить. Вы еще запоете о привязке нашего социума к отношению социальных стратификаций. Хрен с ним, пусть вместо страт говорят о классах. Так им понятней, но шутка шуткой, а придется мне нанять пару учителей для тренерского состава. Сами они будут кувыркаться до… долго, одним словом».

Глава 4

Декабрьскую Москву 1905 года никому представлять не надо

Начало — средина декабря 1905 года.

Дом Фидлера был по-особому наряден. Своим углом он гордо вклинивался в перекресток. Первый этаж русский руст. Парадный вход венчает небольшой витиеватый козырек. Окраска в бежевых тонах — низ темнее, верх светлее. Такой стиль оформился ко второй половине XIX века. После революции его сменил конструктивизм, на смену которому пришел «сталинский ампир». Колебания архитектурных предпочтений начали затухать, но послевоенные реалии вновь вызвали конструктивизм, теперь бетонно-панельного свойства. С другой стороны, а как было иначе обеспечить людей жильем?

После акции в отношении советника Соколова, Зверев вынашивал планы дать своим парням снайперскую подготовку в обстановке максимально приближенной к реальной. В этом отношении восставшая в конце пятого года первопрестольная была идеальным полигоном. Нет, по войскам или по восставшим, никто стрелять не собирался, но выбор и распределение целей, оценка действий обеих сторон обеспечивали превосходнейшую подготовку его личной гвардии.

Для этой цели лучше всего подходила Пресня, но где конкретно защитники поставят баррикады? Это было известно разве, что господу Богу и историкам. Таковых среди переселенцев не нашлось, спасибо Мишенину, припомнившему, что вечером девятого начнется штурм реального училища Фидлера. Это предопределило выбор места засады. Опять же, за возможность посмотреть, как все будет происходить в реале, иной репортер готов заложить черту душу.

Напротив училища еще в ноябре Димон арендовал жилье. Местным дали привыкнуть к чудачествам «жильцов» — долго ставили новые двери, меняли оконные рамы. Теперь они открывались одним движением, а с улицы такое безобразие почти не просматривалось.

Верхний этаж, квартира просторная. Из угловой комнаты вид на Покровку, из окон зала открывался вид на парадное училища. Здесь пересекаются переулки Лобковского и Мыльникова. Последний, после пересечения с Покровкой, называется Лялиным переулком. Звучит по-доброму, не поэтому ли в будущем он единственный сохранит исконное название?

Кроме штаб-квартиры, две точки организованы на чердаках соседних домов. Там сейчас по боевой тройке — два снайпера и командир. Из слуховых окон они плотно контролируют всю округу. Основной вариант отхода через черный ход, а для подстраховки внизу по паре бойцов, которые периодически меняются со снайперами. Уличные бойцы вооружены короткостволом с глушаками. Всего же в операции шестнадцать человек. В принципе, хватило бы и трех троек, ведь никого мочить Зверев не собирался, но мало ли, как оно обернется. На всякий случай бойцами был освоен спуск по веревке из арсенала антитеррористических подразделений будущего.

Теперь каждый боец мог лихо скользить по веревке, а если надо, то и вломиться в любое окно. Это же, как с оружием — можно защищаться, а можно и нападать. Сейчас у каждой группы припасен пеньковый фал, который бойцы берегут пуще глаза. Понравилось.

Питерские парни приехали еще в средине ноября. В лесу стреляли из винтовок Бердана и Мосина. Учились снайперской стрельбе парами и тройками. Чуть позже освоили организацию снайперских засад в городе. В этом времени чердачные окна были прикрыты только деревянными жалюзи. Очень удобно: ты видишь всех, тебя никто. Если надо, вытащил одну пластину, обеспечил упор и стреляешь.

Кстати и стреляли. Холостыми, конечно. Двое палили, остальные, изображая гуляк, стараясь определить, откуда звучат выстрелы. Шухера, конечно, было мама не горюй, но очень полезно — в момент отучились выдвигать стволы наружу. Демаскирует. А если стрелять из глубины помещения, то направление на стрелка теряется даже без глушителя.

Кстати, о реакции местных. Первый раз подстраховались основательно. По наитию, нежели здраво рассуждая, заколотили «лишние» люки на чердак, а в «своем» втянули за собой лестницу. Как оказалось, не напрасно. В соседнем подъезде жил местный «мент». Бедолаге, видите ли, не понравилась пальба над головой, вот и ломанулся хватать и не пущать. Привычка, Карл, дурная. Не прорвавшись, метнулся в соседний подъезд, а там опять облом — лестницу скоммуниздили. За это время стрелки успели смыться, правда, при спуске Лев сломал перекладину, поэтому бежали громко и с матом. С тех пор чердачные лестницы проверяли особенно тщательно, а где надо подпиливали — тягать на чердак и шумно, и в глаза бросается.

Зверев бросил взгляд на циферблат — часы показывали тринадцать тридцать. Короткий зимний день склонялся ко второй половине, еще немного и начнет темнеть, а признаков предстоящего штурма Дмитрий Павлович не замечал. Может зря старался?

Правда, у подъезда училища наблюдалась легкая движуха. С утра парами-тройками в училище вошло с полсотни боевиков. Эти шли с оглядкой и, в принципе, грамотно. За это же время приперлось под сотню студентов. Ясен пень со своими телками и не местные — учащиеся этого заведения выглядят моложе. Они сегодня не учатся — губернатор объявил особое положение. Кому война, а кому каникулы.

Московским генерал-губернатором пару недель тому назад стал бывший председатель Морского технического комитета, адмирал Дубасов. Все, как предсказывалось.

«Эх, Федор Михайлович, и угораздило же тебя вляпаться в это дерьмо. Был ты нормальным адмиралом, а стал генерал-губернатором. После этой истории тебя обзовут душителем и палачом, а может быть придумают коктейль, типа, губпалач. А чё, звучит классно, по-нашему, по-революционному. — Димон скрипнул зубами. — Главное, не забудь, что эсеры начнут метать в тебя бомбы. Это дело они любят, а попадут или нет, извини, не в курсе. Криворукие они, скорее всего, промахнутся, но вернемся к нашим баранам. Поверь, все я понимаю, долг перед отечеством и прочее высокоморальное, только на хрена тебе эти страсти? Или не нашли никого моложе, так не поверю. Сам полез, никто тебя не тянул».

Настроение испортилось. С досады Зверев попытался ущучить своих стрелков, что мерзли сейчас по чердакам, но те свое дело знали — никаких признаков засады не обнаружилось. Бросил взгляд в сторону Покровки, попытался представить, где можно развернуть орудийную батарею, ведь Мишенин упоминал об артобстреле, правда, без уверенности. Сверху такое место определялось плохо.

— Второй, прием.

— Второй на связи, — откликнулась рация голосом Самотаева.

— Я пройдусь по улице, передай третьему внимание, а через полчаса жду вас на Покровке.

— Первый, я все слышал, — влез в разговор Львов.

— Ну, вот и хорошо. Конец связи.

Зверев повернулся к Васе Птичкину.

— Птиц, остаешься за старшего, и не вздумай без меня смотреть через прицел. Поговорку «Ружье два раза в год само стреляет», знаешь?

— Знаю, то есть, слушаюсь Тренер! — гавкнул четко, но в глазах бесенята.

— То-то же, и запомни, я твои мысли на раз читаю, поэтому ставь винтарь в угол и наряд вне очереди.

— Есть наряд вне очереди, — обиженно засопел будущий лидер.

Выйдя из арки, Зверев полной грудью вдохнул морозный воздух. С утра похолодало, но приправленный дымком воздух, бодрил. Окна верхних этажей отражали лучи зимнего солнца. Здесь, в переулках было относительно малолюдно, лишь у училища толпился народ, а вот на Покровке публика активно шастала во всех направлениях.

«А хорошо-то как! — Димон не удержался от удовольствия прокатиться по раскатанной мальчишками ледяной дорожке, за что тут же получил осуждающий взгляд от тетки с корзиной снеди, — Даже не верится, что сегодня начнется стрельба. А может ничего не будет, и эта история отличается от нашей? Хотелось бы верить, но вчера стреляли в саду «Аквариум». Слухи о тысяче убитых. Вранье, конечно. Там арестовали человек сорок зевак, а в полиции мне сказали: скоро выпустят. А вот сегодня под утро какие-то ухари в Гнездовском переулке закидали бомбами охранное отделение. Эт, серьезное дельце, говорят сгорели дела всех подозреваемых».

Последние дни Зверев брал интервью у всех, до кого сумел дотянуться. Интервью, конечно, громко сказано, но вопросы задавал и, даже, вел съемку. Из настоящих подпольщиков удалось пообщаться с эсером Владимиром Зензиновым, на которого Димон вышел еще в октябре — тот помог ему с «окном» на границе под Выборгом. Вторым оказался большевик, Михаил Иванович Васильев-Южин.

«Впрочем, какой из него Михаил Иванович, чуваку двадцать девять, а Володьке всего двадцать пять. Салаги еще. Вот Марков второй эт человечище! Настоящий нацик! — от удовольствия, Димон даже причмокнул, вспомнив, как от Николая Евгеньевича пахнуло знакомым по прежней жизни. — Весь в черном, морда шире валенка, нормальный такой черносотенный кадр. Пасть разинет и… понеслось. А вот с жандармами облом, молчат, как уругвайские партизаны. Если бы не ксива от губера, точняк бы замели. Козлы».

Второго декабря Дмитрий Павлович удостоился внимания его высокопревосходительства московского генерал-губернатора Федора Михайловича Дубасова. Новый мундир и сияние орденов были под стать помпезному кабинету, но выглядел губер скверно. Набрякшие мешки под глазами и посеревшее лицо, диссонировали с портретом Николая второго, величественно взирающего на посетителей из-за левого плеча губернатора.

Дубасова интересовала связь по радио со столицей. Предусмотрительный.

— Московский радист в готовности, — тут же откликнулся бывший морпех.

— ?

— Уезжая в Европу, Федотов распорядился оказать Вам любую помощь.

— Знали, — прозвучало обвинением, по ходу сменившимся осознанием нелепости подозрений, однако злой огонек в маленьких глазках выдал эмоции.

— Ваше высокопревосходительство, разве мы не читаем газет?

В ответ взмах рукой, как бы: «Да не мельтеши ты», но взгляд оттаял.

— Твой человек должен быть готов дать мне связь. В любое время дня и ночи! — с нажимом, будто от этого что-то зависело, уточнил Дубасов. — И еще, сейчас же в приемной оставь адрес радиостанции, а Санкт-Петербург я сам предупрежу. От меня что-нибудь надо? — последнее прозвучало, как если бы Димона послали в эротическое путешествие.

«А как же, ксива нужна: «Все, что сделал предъявитель сего… и подпись Ришелье», блин, Дубасов, конечно, но как обосновать, чтобы не послал?»

Решение пришло спонтанно:

— Если мы сейчас не опубликуем интервью с защитниками престола, то через столетие очередные либералы выльют на нас ушат помоев. Нужно оставить воспоминания.

— При чем здесь генерал-губернатор? — в голосе раздражение.

«Ёшкин кот, да он же ни бум-бум в информационной войне! — до Зверева только сейчас дошло, до какой степени Дубасов не готов к таким технологиям, и, скорее всего, к управлению Московской губернией».

Будто щелчком, все стало по местам, а ореол морского адмирала заметно поблек. Перед морпехом сидел жадный до власти старикашка. Оставалась самая малость: не подать виду и найти нужные слова.

«До власти ты конечно жадный, но и держава для тебя не пустой звук. Это я еще в Питере почувствовал. А вот с опытом у тебя проблемы, да и откуда ему взяться? Бравый командир минного катера времен войны с турками, затем командующий Тихоокеанской эскадрой. Ага, океанская эскадра в две калоши детского размера. Следом руководство Техническим комитетом, с которого прямой путь посыпать дачные дорожки, но тебя бросают разгонять черниговских крестьян. Кстати, и разогнал, и проверка на вшивость пройдена, и вот вершина — назначение на политическую должность без политического опыта. Охренеть и не встать! А нам какой с того прок? А очень даже большой — мы теперь знаем, что в кризисной ситуации власть мыслит категории времен взятия Очакова. Кстати, как и наши коммунистические вожди до последнего мыслили категориями тачанок. Кинут тебя, Федор Михайлович, вот только кидают тех, кто сам горазд лезть в гадюшник. Мы-то помним, как ты толкал речугу о возвышенной любви к его высочеству. Блин, ну вааще, куда не плюнь, попадешь в голубого».

Едва не сплюнув на шикарный ковер, Димон таки нашел нужные слова:

— Прошу ваше высокопревосходительство выдать на мое имя разрешение брать интервью у верных присяге и престолу.

В ответ лишь взмах руки, дескать, да отвяжись ты от меня, а фраза: «Завтра зайдете в канцелярию» прозвучала, когда морпех уже взялся за дверную ручку.

Ксива помогла. После предъявления у Аквариума, пропустили, хотя и покосились — газетчиков не любили и в этом веке, но пообщаться с жандармами не удалось. У них свое начальство, а вот казацкий есаул отвечал целых три минуты. Увы, только наладился разговор, как из переулка на разгоряченной лошади вылетел молодой казак. Фуражку потерял, на лице растерянность и страх, а поперек седла короткая кавалерийская винтовка. Звереву показалось, что казачек готов выстрелить в любой момент. В памяти запечатлелись широко раскрытые глаза, непокорный чуб белокурых волос и серебряная серьга в правом ухе. Оказывается, паренька обстреляли дружинники, и есаулу стало не до разговоров.

Все это Зверев вспоминал, пока шел к перекрестку Покровки с Мошковским. Сегодня здесь было необычно людно. В обе стороны оживленный поток зевак, но большинство спешило к Чистопрудному бульвару.

— А наша-то, наша, красавицей стала, парни так и заглядываются, — кудахтала полная матрона, семеня за своей долгополой товаркой.

— Тьфу, на тебя, Марья, давеча ко мне Федор Ивыныч подходил, все выспрашивал, а у него лавка на Сретинке.

— Ох, Машка, да он же старый.

— Ну и что? Себя вспомни.

Поскакавшая кавалькада казаков, тут же изменила тему беседы.

— Ой, что деится, — теперь загомонила длиннополая, — давай быстрее, топчешься, как старая кошелка.

Пробежавшая стайка подростков подтвердила: «Петка, у Чистопрудки митинг».

Такова была реакция московского люда на введение особого положения и вчерашние события в саду «Аквариум». На происходящее люд смотрел, как на какой-то народный праздник. Буд-то по улицам города летал веселый, шаловливый, задорный дух бунта.

Бывший морпех по-новому посмотрел на пылающее под зимним солнцем здание училища, оценил угол возвышения орудий. Перешел на другую сторону Покровки, снова оценил диспозицию.

«Если потребуется бить по верхним этажам, то лучшего этого места не найти. Зарядные ящики поставить за углом, орудия на прямую наводку поставят на этом месте, — Зверев вновь довольно причмокнул, как недавно при воспоминании о Маркове втором. — Зевак отсекут солдатскими шеренгами, — Димон и не заметил, как встал на сторону правительственных войск. — Одну по Лялиному переулку, вторую чуть выше по Покровке. Так, а где наши? Ага, Пантера может лупить из трех окон сразу. Не шутки, — представив скоростную стрельбу из бесшумного оружия, Димон передернул плечами, — а Лев? Да вот же его «амбразуры». На крайняк я добавлю с другой стороны, и придет вам, ребята, полный абзац!»

Зверев даже пожалел, что дал Федотову слова не хулиганить. Всерьез не хулиганить.

«А что у нас с дистанциями? — Дмитрий прикинул расстояние от чердачных окон. — От Пантеры метров двести, ну может чуток больше, от львовских парней метров сто пятьдесят. Уложить в орудийный ствол пару пуль реально. От этого безобразия стволик, конечно, раздует, да и хрен с ним, зато хамить моментом отучатся. А вот по снарядам стрелять не будем. Самим прилетит, а нам это противопоказано».

Бесшумное оружие было изготовлено в двух модификациях. Одно на базе однозарядной винтовки Бердана, второе переделанное из мосинки. Берданка с тяжеленной дозвуковой пулей в 24 грамма идеально подходила на роль бесшумного оружия, но переделать эту винтовку в многозарядную попросту не успевали. Пришлось ограничиться укорочением ствола, многокамерным глушителем и оптическим прицепом.

Зато над винтовкой Мосина Зверев «поюзал» от души. Был укорочен ствол, установлен оптический прицел. Рукоятку затвора отогнули к спусковой скобе. В результате после выстрела стрелок не терял цель, а рука автоматом ложилась на рукоять затвора. У винтовки появился ортопедический приклад, сошки и магазин на семь патронов. Все это существенно повысило скорострельность, а само изделие стадо напоминать инструмент киллера конца ХХ века.

Поначалу Димон раскатал губу на сменный магазин о пятнадцати зарядах, но не срослось — перед поездкой в Европу у Федотова не было времени, хорошо хоть помог с глушителями и подправил каракули, которые морпех громко именовал чертежами.

Из соображений конспирации, обращаться к компаньону по Стешару, Зверев не рискнул. Зато был найден тульский мастер, работавший еще с капитаном Мосиным. Ему Димон представился под вымышленным именем.

Статный, с седыми кустистыми бровями. В простой рубахе на выпуск и подвязанными веревкой портками, Игорь Витальевич более всего походил на автора «Войны и Мира». Не хватало только корявой клюки, да перевязанных бечевкой книг. Клюка, впрочем, обнаружилась, едва мастер разглядел в чертежах «автоматный рожок».

Васька, гад ползучий! — суковатое изделие времен обороны Крыма с грохотом обрушилось на ни в чем не повинный стол с чертежами, но не сломалось. — Мало я поганю твою морду по столу возил, так ты, выблядок, опять за старое. А ты че приперся? — колючие глаза «великого старца» вперились в обалдевшего от такого наезда Зверева.

— Дык, заказ принес, — судорожно сглотнул Дмитрий Павлович, одновременно догадываясь, что мифический Васька когда-то был в одной команде со старым пердуном.

— Заказ!? А это что? — палец под стать клюке воткнулся в пририсованный к винтовке магазин.

— Это….

Досталось морпеху крепко, но надо отдать должное мастеру. Успокоившись, старый хрыч, убедил «пришельца со звезд», что его хотелки стоило засунуть в его собственную задницу — на многое просто не хватало отведенного мопехом времени.

И вот, что удивительно. Еще лет тридцать тому назад, почти все, предложенное сейчас Димоном, было многократно обмусолено и проверено в железе. Тогда, при выборе оружия, компромисс нашелся между стоимостью, безотказностью и боевыми качествами нарезного ружья — так по старинке называл мастер мосинку.

— Игорь Витальевич, а как быть с зарядкой, если сверху крепится оптический прицел?

— А кто сказал, что я его не поставлю сбоку? Думаешь, коль заказчик, так все будет по-твоему? А накось, выкуси, — здоровенная дуля замаячила перед носом морпеха.

— Ёшь, твою! — так «пришелец» выразил отношение к простоте решения. — А увеличить магазин до десяти зарядов слабо?

— До десяти слабо, а на семь магазин проверялся.

— Тогда по рукам?

— Погодь! — хищный нос мастера вновь грозно нацелился на Зверева, — Это оружие придумано его высокопревосходительством генерал-майором Сергеем Ивановичем Мосиным, а с таким стволом ты получишь говноплюйку, да-с, именно говноплюйку!

— Дык, нам же не надо палить на две версты, нам и одной много.

— И где ж такой уродец сгодится? — ядовито пытал Зверева несгибаемый сторонник изничтожения супостата со сверхдальних дистанций.

— В Африке, где же еще. Если на нас попрет зулус, то скорострельность первейшее дело, — уверенно отбрехивался морпех, — а против зверя у нас Манлихер.

— Тогда купи себе винчестер и горя не знай, зачем портить настоящий инструмент?

— Э нет, Игорь Витальевич, «мосинка» это наше все! Никаких винчестеров.

На самом деле, кроме «собачьего интереса», переселенцами двигал вполне трезвый коммерческий расчет. Получив в свое распоряжение основательно модернизированные «мосинки», планировалось опубликовать результаты испытаний. Просвещённые жители из будущего отдавали себе отчет, о шквале критики. Наверняка будут обвинения в подтасовке. На этот случай Дмитрий Павлович уже сейчас готовил почву для проведения стрельб на базе московского гарнизона, естественно за счет фирмы и, конечно, с фуршетами. Такая подача информации вызовет в военном сообществе большой шурум-бурум, но когда товарищество Русское радио обратится с предложением поставок средств связи, непременно вспомнится, что эти господа отметились и со стрелковым оружием. В сумме с прекрасными отзывами о рациях, в сознании военных ретроградов произойдет пусть крохотный, но сдвиг в пользу «наших стрелков», а сторонники, к которым всегда относится неординарно мыслящие военные и молодежь, убедятся в своей правоте. Что уж там получится к началу первой мировой непонятно, но без последствий это точно не останется.

— Наше все, — мастер по достоинству оценил новое словосочетание, — тогда ствол режем под карабин, — глянув на морпеха, мастер тяжко вздохнул, — да откель тебе знать, что из казачьей винтовки сейчас готовится карабин? Как раз твой длины ствол. Колька, подь сюда, смотри, что надо делать, — сменил гнев на милость старый мастер.

В итоге у морпеха появилась семизарядный карабин с оптикой, которая была куплена в магазине. Оказывается, вот уже лет двадцать, как их ставили на охотничьи ружья. Самое главное, прозвучало в финале — мастер был не против тряхнуть стариной и сделать совсем новый винтарь.

— Ты, паря, только из Африки своей вернись, — напутствовал морпеха оружейник.

Не были забыты и патроны Их с аптекарской точностью перезарядили бездымным порохом из одной партии. Для мосинок боеприпасы изготовили двух типов: под нормальный и дозвуковой выстрелы. В последнем случае винтовка, что называется «шептала», но убойность оставляла желать лучшего.

Сегодня каждая тройка была вооружена двумя мосинками и одной берданкой, а по результатам испытаний Зверев планировал внести коррективы.

Пронзительный голос разносчика газет напомнил о Гиляровском с Катериной, — «Как они там в Европе?»

Дядька Гиляй должен был заниматься печатью, а Белова секретарскими обязанностями и редактированием федотровских фантазий.

За неделю до отъезда в Европу, в офисе на Кудринско-Садовой, Дима застал в хлам расстроенную Катерину. Поникшая голова, покрасневшие глаза, а на столе раскрытая рукопись очередного творения Федотова. При этом слезливостью девушка отнюдь не отличалась, скорее наоборот.

После переправки за границу ее двоюродного братца, Зверев невольно взял над ней шефство. Ничего особенного. Иногда просто ободряющая улыбка, иногда коробка шоколадных конфет или редкое письмецо от Ивана.

Взгляд на рукопись: «Ага, последняя, пятая. Дает, стахановец, но что с Катькой?» — невольно захотелось прикрыть девушку от невзгод.

— Кто обидел нашу девочку, отчего у нее такие красные глазки, неужели Борис Степанович? — прозвучало и дурашливо и, одновременно, с угрозой.

— Нет, что вы, господин Федотов меня любит, но, Господи, в каком же безбожном мире вы жили!? — Катерина в отчаянии покачала головой.

Есть несколько стандартных реакций на внезапную угрозу. Одни впадают в агрессию, другие в истерику, а третьи замирают, пытаясь понять, откуда исходит угроза.

На счастье у бывшего морпеха сейчас сработала последняя. Застывшее лицо стало похоже на маску и неизвестно, что бы последовало дальше, но, не поднимая глаз, девушка продолжила:

— Я не понимаю, зачем вы выдумали такой страшный мир, неужели в Чили все так ужасно? Дмитрий Павлович, а ведь это ваши словечки, — последнее прозвучало с укором.

«Уф, пронесло! — Димон, конечно, бы выкрутился, но на счастье тревога оказалась ложной.

— Из чего же это следует?

Девушка посмотрела на морпеха, как его мама частенько глядела на его отца, а тот как-то объяснил, что так на людей смотрят только председатели пионерской дружины.

— Нежели я не заметила, что еще год назад только вы говорили на языке ваших отморозков? — отморозков прозвучало с отвращением. — А сейчас такое мелькает даже у господина Мишенина.

Испохабившему весь русский язык крыть было нечем, поэтому сославшись на просьбу Федотова просмотреть рукопись, он ретировался.

Еще читая четвертую книгу, Зверев отметил уверенный сдвиг в сторону классики дешевого приключенческого чтива.

Борис разродился пространным описанием экспансии человечества в космос. Гигантские транспорты разбрасывали колонистов по закоулкам галактики. Часть кораблей провалилась в черные дыры, часть сгорела в пламени голубых гигантов, но большинство добрались до цели, и размороженные колонисты пустили корни на новых планетах.

Попутно давалась физика черных дыр и прочей муры из будущего. Естественно так, чтобы местные ученые не кинулись на авторов с сывороткой правды в виде традиционной дыбы.

Некоторым колонистам не повезло и они деградировали до махрового средневековья, но большинство объединилось в звездные империи, среди которых Славия занимала далеко не последнее место.

Антураж классический — непрерывные предательства, драки с соседями, инсургентами и очень нехорошими чужими. Не забыл Федотов и о космопиратах, ватагами шныряющих по фронтирам.

В центре повествования молодой и бестолковый герой. Едва высунув нос из своей норы, он тут же отгребает от судьбы-злодейки. Далее следует каскад пору-бандитских приключений, в результате которых герой попадает в школу космодесанта, откуда выпускается подающим надежды литехой. Плакатная классика: «В армии из тебя сделают человека», выпирала из всех щелей.

«А чё, такое подростки заглотят только в путь. Опять же, до зеленых соплей патриотично, а вместо отморозка из трущоб, паренек из обедневшей дворянской семьи. Другого здесь не поймут», — таковой была оценка морпеха.

Книга закончилась ожидаемо — вместо награждения, герою грозит пожизненное, но выверт судьбы и герой снова в седле. Ага, в седле штурмовика штрафной эскадрильи, отражающей экспансию чужих.

«И что Катька цепляется к нашим словечкам? — Ворчал про себя Зверев. — Зато теперь каждый шкет знает — без гравицапы пепелац не полетит. С другой стороны, в чем-то она права. Хрен поймешь, что значит это его: «Повышение вероятности туннелирования постиндустриального фазового барьера». Не забыть, бы спросить Федотова».

Рукопись пятой книги Димон открыл на оставленной Катериной закладке. В глаза бросилось:

«Едва Володя свернул налево, как развалин выползли два отморозка

— И кто это у нас такой борзый? Козел, за проход с тебя доза кокса.

Посланные в известном направлении, выползки не успокоились, в итоге Владимиру пришлось обоих мочить на месте».

Прочитав этот перл, Димон мысленно матюгнулся, ибо какая же нормальная девушка из этого мира сможет читать такую галиматью.

Вывод был прост — урезонить Старого. Что-то в последнее время он слишком часто стал использовать жаргон своего времени.

Дима просмотрел всю рукопись. В принципе ничего нового. Герой все тот же сорвиголова, правда, уже в чине штабс-капитана. На этот раз он вступается за честь дамы, на которую положил глаз высокородный козел, отчего над капитаном опять сгущаются тучи.

Авторский замысел был прозрачен, как моча молодого поросенка из знаменитого произведения О. Генри. Пора было говорить с Федотовым.

— И как тебе? — Борис требовательно посмотрел на принесшего рукопись Зверева.

— В принципе все нормально, но мир будущего надо сделать светлее.

— Поясни.

Дима рассказал о реакции Катерины и попенял на жаргонизмы своего времени. Общим мотивом отчетливо звучало — Катерину надо беречь.

Беречь, так беречь, что же против. Другое дело мир будущего совсем мягоньким быть не должен. Книга должна готовит читающую публик к реальности.

Подивившись такому подходу, Димон, между тем, настаивал на своем.

— Степанович, я все по наш мир помню, но для местных подростков надо оптимистичнее иначе потеряем тираж.

Согласился ли Борис, или признал правоту, но прозвучал компромиссно:

— За Катьку спасибо, действительно перегнул. Переделаю, но тебя больше ничто не зацепило?

— Да нет же, — Зверев с удивлением уставился на Старого.

— Радует, — загадочно произнес Федотов, роясь в своей рукописи, — а вот это?

Рукопись легла на осточертевшем морпеху развороте.

— Дык и что? Этот твой алкаш, генерал Убрислов, неделю гудит после неудачного прокола сквозь боевые порядки синих тараканов. Ничего ненормального — генштабисты, как всегда просрали победу. На его месте любой забухал-бы. Я там предложил редакцию, что штабные нанюхались радужных грибков с Пандоры. Кстати, хорошо бы фамилию твоего Убрислова подправить — корявая.

— Меняй.

— Да запросто — Иванов.

— Фигвам, господин Зверев, домик такой есть, используйте только буквы из фамилии клиента.

— ??? — через несколько секунд брови морпеха изумлено полезли вверх, — Степаныч, это что?!

— Ты все понял правильно. В этом эпизоде я зашифровал Брусиловский порыв шестнадцатого года. Фамилию Брусилов переделал на Убрислов, дату с 1916-го заменил на 3061-й год.

— Но зачем?

— А шоб було, геноссе Зверев. Ты можешь гарантировать, что нам не потребуется привести доказательство знания будущего? Вот и я не могу.

— Старый, а Мишенин?

— Не при делах.

В итоге оба авантюриста решили-таки оставить лазейку для доказательства своих знаний грядущего. Другое дело, пригодится ли все это, и поверят ли таким «доказательствам» трезвомыслящие, но этот вопрос сейчас не обсуждался.

Катерине же, Зверев словарик отребья из «выдуманного» чилийцами мира, составил.

Глава 5

У революции много лиц

Средина декабря 1905 года.

Воспоминания Зверева прервались, когда у ресторации Синельникова остановился экипаж, доставивший двоих пассажиров. Зверев в этот момент находился на противоположной стороне площади, а cо стороны училища вразвалочку подходил Львов. Тридцатилетний мужчина галантно помог своей даме. Черноволосая, с голубыми глазами, ступив на тротуар, она с коробкой конфет направилась в сторону перекрестка. За ней с такой де коробкой направился ее кавалер. Естественным образом возник вопрос — зачем было ехать до ресторации, чтобы потом возвращаться?

Если бы Зверев не видел приезда, он бы подумал о поссорившихся супругах.

Не оскользнись дама на ледяной дорожке, по которой недавно раскатал Дмитрий Павлович, он бы ничего не помнил уже через минуту. Мало ли что бывает, но неловкий взмах женских рук, замерший спутник и… незнакомка в объятиях Львова, а выпорхнувшая из ее рук коробка в лапище нашего «медведя», при этом, практически одновременно раздаются четыре возгласа:

— Сударыня! — Львов с сожалением возвращает красавицу на тротуар.

— Господи, если бы не вы! — слова замирают на губах незнакомки.

— Павла Андреевна, как же…, - срывается с побелевших губ кавалера.

— Вот что значит координация профессионального борца, — облеченная в слова мысль морпеха поразительно «изящна».

Возгласы звучат почти синхронно, лишь зверевского никто не слышит, а странная пара быстрым шагом направляется в сторону училища.

— И что это было? — подошедший Самотаев, вывел друзей из ступора.

— Вишь, куда пошли? — Львов кивнул в сторону училища.

— Ну?

— Вот и ну, что это социалисты, а в коробках у них бомбы.

— Бывает, — с сожалением в голосе, резюмирует Пантера, с трудом отводя взгляд от изящной фигурки.

Показав, где могут стоять орудия, и еще раз прикинув дистанции, Зверев пригласил командиров в штаб-квартиру.

Печь, покрытая зеленым изразцом, излучала приятное тепло, а настенные ходики отстукивали свои мгновенья. Не верилось, что за окном вот-вот польется кровь, а из памяти не выходило лицо симпатичной Павлы Андреевны.

«Надо будет спросить Зензинова, наверняка он эту тетку знает, заодно напою ему Шинкаревский романс»:

Не сносить тебе, братушка, голову,

Дочь заплачет, заохает мать,

Мы оттянемся с братушкой поровну,

Не ложиться нам нынче в кровать,

Ну давай напоследок по полной,

Нам до смерти стоять да стоять.

И давай, дорогой, дожировывай,

Завтра будут лишь ножки торчать.

— Командир, что это? — вопрос Самотаева застал морпеха врасплох. Оказывается, он напевал вслух.

— Аквариум.

— Cад?

— Нет, Миха, это песня бомбистов, — грустно вздохнул Зверев. Не объяснять же Пантере, что когда-нибудь родится Гребенщиков и создаст группу Аквариум которая будет исполнять песню на стихи Шинкарева.

— Хорошо, что Лев бомбу поймал.

— Ну, дела, это ж могли торчать мои ножки! То-то мне «конфетки» показались фунтов на десять, — прогудел, впечатленный Львов. — Командир, и ты все знал?

— Нет, вспомнил куплет и догадался.

— А напоешь?

— Позже, — Зверев съехал с грустной темы, — у нас проблема. Если откроет огонь батарея, наши курсанты могут сорваться. Мальчишки еще. Достаточно одному шмальнуть и дальше их не остановить, поэтому обоймы хранятся у вас.

— Думаешь, подвезут пушки?

— Кто его знает, но без артиллерии училище быстро не взять. Сами видели сколько там боевиков, а оружие наверняка доставили загодя.

Войска появились, когда окончательно стемнело. Мгновенье назад уличные фонари одиноко освещали полупустой перекресток у училища и вдруг дробный стук копыт, вихри снежной пыли и залихватские посвисты. Это со стороны Покровки влетел взвод драгун.

Сверху смотрелось, как если бы площадь вмиг заполнилась лошадиными крупами, затеявшими дьявольский хоровод. Первые неслись к парадному училища, но в последний миг, будто испугавшись, принимали правее, а затем и вовсе поворачивали назад, замкнув круг.

В этом хороводе ощущалось что-то исходно-древнее, завораживающее. Казалось, сейчас степняки, а может и не степняки совсем, а наши предки, выхватят луки и, осыпав врага стрелами, добьют выживших саблями.

Немудреный замысел удался. Зеваки разбежались, а двери училища приняли толкавшихся перед входом защитников. С драгунами прибыли полиция и жандармы, сразу же взявшие под контроль вестибюль училища. Судя по всему, выше первого этажа их не пустили. Там же отирались филеры и местный околоточный надзиратель. Этот тип с неприятным крысиным лицом запомнился обходами своих владений.

— Лев, внимание!

— На связи.

— На тебе контроль перекрестка с Покровкой. Как там твоя «дама сердца»?

— Моя, скажешь командир, — в голосе сожаление. — Видел, как эта Павла села в двуколку и поехала к центру. Ее кавалер хотел вернуться, но тут подоспели драгуны и его отсекли — эвон, бьет копытом на той стороне Покровки. От тебя не видно.

— Ну и хор, целее будет, действуем по плану. Конец связи.

— Конец связи.

Зверев с жадностью вглядывался в разворачивающуюся драму. Из всех парадных повалили зеваки, но плети конников быстро отучили таких от любопытства, зато с каждого окна можно было делать семейные фото. Эти «семьи» Зверев не фотографировал, он был занят панорамной съемкой. Справа от морпеха раздались клацанья затворов, это Птиц с Локтевым, проворонив появление драгун, пытались наверстать упущенное. Естественно получалось не очень, а судорожная борьба с затворами трехлинеек напоминала картину из старых советских фильмов о первых днях войны.

«Зелень пузатая, — лениво подумал морпех, — мнили себя настоящими пацанами, а как до дела дошло, адреналин едва из ушей не льется. Даже створки окон не открыли. Ну, это мы вылечим. Доктор с нарядом вне очереди лучшее средство, а вот у Пантеры дело наверняка лучше — у него пани старше, а Лев так и вообще торопливых не любит».

— От-ставить! — прозвучало привычно на распев, — оружие к но-ге!

Пара лопухнувшихся замерла, приклады бухнули об пол и лишь дрожь выдавала их состояние.

— Ну, орелики ощипанные, и что мне с вами теперь делать? Атаку вы просрали и все ваши боевые товарищи полегли лютой смертью. Страдания их отцов и матерей оказались напрасными из-за двух олухов. Что делают с такими в боевой обстановке? — строго по Станиславскому, Димон сделал театральную паузу. — Правильно! Расстреливают перед строем. На крайняк отправляют в штрафные роты, но это если особист окажется в добром настроении, а такого почти никогда не бывает. По-любому хрен редьки не слаще.

— Курсант Фаза, какая была задача? — палец морпеха уперся в грудь высокого питерского курсанта, похожего на «однофамильца» из фильма «Щит и меч».

— При появлении противника немедленно, но на самую малость приоткрыть створки окон и точным огнем сорвать атаку противника, в первую очередь, выбивая офицеров и самых резвых.

— О! — палец Зверева переместился в направлении высшего существа. — А что сделали вы? — ответом были склоненные головы незадачливых «штрафников».

На самом деле Зверев случившемуся не удивился, более того, забрав к себе двух самых молодых курсантов, рассчитывал на что-то подобное. Да и как могло быть иначе? Молодые парни целый день маячившие у окон не могли не потерять бдительности, да и атака была столь стремительной, что и бывалый воин дал бы промашку. Другое дело, что зрелый и опытный не стал бы судорожно дергать затвор и «палить», забыв отворить окна.

— Так, внимание, сейчас все дружно восстанавливают гормональный баланс. Знаете, что это такое? — отвлекая внимание, Димон перевел взгляд на Птичкина.

— Ну, эта, когда в крови этот, как его…, - от волнения Вася никак не мог вспомнить название гормона.

— Правильно, адреналин, — сжалился морпех, — в минуты опасности этот гормон мобилизует все функции организма. В итоге наши реакции возрастают, а силы увеличиваются. При переизбытке адреналина наблюдается дрожь в конечностях, а потом наступает апатия. «Лечением» служат физические упражнения и сладкий чай, а сейчас вы и в беременного слона не попадете. Чай и медитация будут позже, а пока по сотне отжиманий.

И-раз, и-два; и-раз, и-два, — размеренный счет морпеха заставил курсантов превратиться в бездушных роботов.

— Командир, третий на связи — зашипела рация — на Покровке вижу подкрепление, похоже те же драгуны числом с полуэскадрона.

— Понял, наблюдай.

Не забывая поглядывать в окно, Зверев продолжал приводить в чувство подопечных. На первый взгляд не было в том надобности. Ну, посидят себе и придут в чувство, или продолжат «палить», все одно успокоятся и приобретут нужный опыт. По-любому в другой раз не облажаются. Но едва ли не впервые в жизни Дмитрий Павлович почувствовал, что если он сейчас по-доброму отнесется к мелюзге, то будет заложена особая традиция отношения к новичкам. Эти парни подрастут и так же станут заботиться о салажатах, а это дорогого стоит. Осознав, Димон не удержался от ехидного замечания в свой адрес: мол, растешь ты над собой, как бы самому себе солнце не перекрыть.

Отжавшись, и пять минут помедитировав, курсанты не торопясь прихлебывали чай.

— Командир, а почему трудно попасть в беременного слона? — с невинным видом задал вопрос оживающий Птицын.

Засранец, понимает же, что командиром меня могут называть только Львов с Самотаевым, а все туда же лезет, в «избранные». Хрен тебе, а не печеньки, лидер недоделанный. Тренируйся пока на «фазах».

— Во-первых, командир я только для Льва и Пантеры, для вас в боевой обстановке я Тренер, в быту Дмитрий Павлович и никак иначе. Касательно вашего вопроса, а вы разве не знаете, что беременный слон вдвое толще слонихи?

Ну вот, теперь, как доктор прописал — пошел мыслительный процесс. Птиц о розыгрыше уже догадается, но молчит, ибо крепко получил по носу.

— Тренер, а что такое штрафные роты? — проявил любопытство Фаза, правда без подтекста.

— А вот это вам пока знать рано.

Под окнами стало «людно». Командовавший полуэскадроном офицер быстро навел порядок и мельтешение конников прекратилось. Сквозь приоткрытые створки окон было слышно, как он послал какого-то корнета Соколовского закупорить Покровку, а второму взводу перекрыть подходы по переулкам Лобковского и Машкова.

Спустя полчаса раздался вызов по рации.

— В канале третий, вызываю первого, — прорезался голос Львова.

— Слушаю.

— Со стороны Чистых прудов движутся два орудия и какая-то каракатица на лафете.

— Принял. Конец связи.

Выглянув из окна крайней комнаты, Зверев увидел, как на перекресток вкатываются полевые орудия, а в каракатице он опознал пулемет Максима.

— Вот это агрегат! У него даже поджопник есть, — вслух прокомментировал морпех.

На орудийном лафете пулемет смотрелся величественно. Непривычно большой щиток надежно прикрывал прислугу, а у стрелка было штатное сиденье, с которого он мог без устали шмалять в супостата.

Почему без устали? Да потому, что вокруг суетилось пять или шесть помощников.

Как это ни странно, но сейчас морпеха сразило наличие гужевого транспорта. Он, практически год, проживший в этом времени только сейчас осознал, до какой же степени здесь все держится на лошадках. Так бывает с каждым. Иногда обыденные явления мы внезапно видим под иным углом и удивляемся, отчего не замечали их раньше. У Зверева же это выразилось не в самой литературной форме:

— Екарный бабай, да здесь же без пердячего пара ни пройти, ни проехать!

— Тренер? — в голосе Птица вопрос.

— Работаем, работаем, курсанты. Внимание, смена задания — вывести из строя орудия, после чего уничтожить орудийные расчеты. О результатах доложить.

— Есть вывести из строя и доложить, — курсанты стали старательно изображать огонь по батарее..

Между тем, артиллеристы разворачивали свои короткоствольные пушки, тип которых Зверев определить затруднился. Орудия еще не встали по местам, а над разгорающимся костерком уже висел котел с водой, к которому потянулись озябшие драгуны. Картина оживила воспоминания о зимних учениях в районе Луостари. В тот день артиллеристы батареи семидесяти пяти миллиметровых орудий точно так же первым делом запалили костерок из привезенных с собой дров.

«Вот откуда тянутся эти традиции», — морпех озадаченно почесал затылок.

Артиллерийский офицер, о чем-то спорил с командиром полуэскадрона. Драгун настаивал, ему вторил жандармский чин, артиллерист возражал.

Вскоре все трое скрылись в подъезде, ведущим к квартире богатого сановника, любезно предоставившего войскам свой телефон.

Сцена была более чем понятна — артиллерист не хотел вести бомбардировку, и все трое пошли брать ЦУ у командования этого дурдома. Что было в основе реакции бомбардира: опасение за свою карьеру или высокоморальные помыслы? Ответа Зверев не знал, но в который раз за вечер убедился в сходственной реакции и здесь и там.

Только через полчаса переговорщики вышли из подъезда. С безнадегой махнув рукой, артиллерист порысил к своим пушкам, а ротмистр взял в оборот командира третьего взвода:

— Поручик, вы с этими негодяями не рассусоливайте. Знаю я вас. Пусть складывают оружие и выходят, в противном случае открываем огонь, — напутствовал подчиненного командир полуэскадрона, и будто сжалившись, добавил, — можете гарантировать, что самосуда я не допущу.

Поняв, что в любой момент начаться стрельба, Зверев отреагировал с завидной резвостью:

— В канале первый, всем внимание!

Дождавшись подтверждения, морпех приказал:

— Оружие курсантов в пирамиды, командирам занять подчиненных анализом ошибок сторон при операции по «освобождению заложников», — под таким «соусом» сегодня проходила подготовка курсантов. — Лично спрошу с каждого, какие он зафиксировал ошибки у всех этих долбодятлов.

Представив, какие в случае артобстрела вспыхнут у курсантов эмоции, Дмитрий Павлович решил подстраховаться. Истинное отношение подопечных к властям ему было прекрасно известно и введенные запреты на политику являлись всего лишь демпфером.

На самом деле с дисциплиной дело обстояло неплохо. В курсанты отбирались клубные борцы, прошедшие школу стрешара. Шваль отсеивалась в первые три месяца (трехмесячный «курс молодого борца» для того и существовал). После клуба шел стрешар, сменившийся снайперской подготовкой, и на всех этапах шли отбор, тестирование на интеллект, психологическую устойчивость и лояльность.

В головы курсантов загодя вбивалась мысль: «Мы только наблюдаем и учимся, а там с обеих сторон такие же, как все мы русские люди. Там для нас врагов нет».

Это рефлекс всячески закреплялся, а курсантов подталкивали выискивать цели по преимуществу со стороны дружинников — все же были у парней социалистические предпочтения. Пройдет время и эти люди будут благодарны, что им не дали полностью встать на одну сторону.

В идеале Димону были нужны хладнокровные убийцы. Понимал ли он это со всей определенностью? Наверное, понимал, хотя инстинктивно гнал от себя предельно четкие выводы. В этом смысле до Владимира Ильича ему было ох, как далеко. Между тем, заглядывая в будущее, он осознавал, что с годами некоторые курсанты, порвут с клубом и станут мирными обывателями. Другие начнут зарабатывать ремеслом безжалостных убийц, и не факт, что тот же Фаза не увидит его профиль в своем прицеле. Большинство же останутся верными идеалам, что еще только закладывались. Сейчас же Зверев почувствовал, что рядом стоящие ждут от него заботы и никакой крови им сегодня проливать нельзя, как бы там за окнами события не развивались.

Приобняв парней, он почувствовал мелкую дрожь, ощутил, как его руки снимают напряжение.

— Спокойно, спокойно, смотрите и запоминайте.

Сквозь приоткрытую створку было слышно, как парламентарий предложил сдаться.

Ответ звучал невнятно, кто-то из защитников явно поворачивался лицом к товарищам и спрашивал согласие, но ответные выкрики долетели отчетливо: «Будем бороться до последней капли крови!»

Так же отчетливо был слышен разговор с девицами:

— Вы должны уйти, — говорил офицер юным гимназисткам.

— Нет, нам и здесь хорошо, — отвечали они, смеясь.

— Мы вас всех перестреляем, лучше уходите, — шутил офицер.

— Да ведь мы в санитарном отряде, кто же будет раненых перевязывать?

— Ничего, у нас есть свой Красный Крест, — убеждал офицер, а городовые и жандармы нехорошо смеялись.

«Вы посмотрите на этих дебилоидов, — апеллировал к невидимым собеседникам Зверев, — на них смотрят жерла орудий, а они хихикают. Очумелые детишки, да и взрослые не лучше. Надеются, что повторится вчерашняя история в «Аквариуме» и всех отпустят? Это они напрасно».

Переговорщик явно мыслил в унисон со Зверевым:

— Даем вам четверть часа на размышление, если не сдадитесь, начнем стрелять.

Подчеркивая решительность своих намерений, полицейские и вояки покинули училище, а сверху на них свалили несколько парт, естественно не попали. В окнах второго и третьего этажей периодически мелькали лица. Из квартиры было видно, как подскакивая к окнам, защитники производили несколько воображаемых выстрелов и тут же уступали место товарищам. Вооружение было так себе: изредка мелькал длинноствол, но в основном наганы и браунинги, между тем и эти пукалки при высокой плотности огня могли причинить наступающим немало неприятностей. Вот только войска явно не планировали атаку «грудью на пулеметы». У них имелись орудия.

Прошли томительные пятнадцать минут. Три раза проиграл сигнальный рожок, раздался холостой залп из орудий, и на четвертом этаже поднялась страшная суматоха. Морпех видел, как две сестры милосердия изволили грохнуться в обморок, да и санитарам стало дурно, их отпаивали водой. На втором и третьем этажах народ оказался стойким. Бегать перестали, но и паники не наблюдалось.

Не прошло и минуты, как в ярко освещенные окна четвертого этажа со страшным грохотом влетели снаряды. Окна со звоном вылетали, а публика на карачках полезла под парты, при этом наиболее сообразительные метнулись в коридор, но не все — двое замерли в неестественных позах.

В ответ стали бестолково стрелять дружинники, а с балкона четвертого этажа полетели бомбы. Из пяти «адских машинок», производства подпольной фирмы бомбистов (Зверев отчего-то был уверен, что их снаряжала лично Павла Андреевна), две так и не взорвались, но нападающие оказались под стать защитникам, не удосужившись отойти на безопасное расстояние. В итоге одна бомба разорвалась прямо к гуще войск. Раненых тут же оттащили подальше, а на снегу без признаков жизни остался лежать тот самый поручик, что несколько минут назад шутил с курсистками. Его унесли только после последнего седьмого залпа.

В наступившей тишине было слышно, как в фойе училища кто-то уговаривал защитников:

— Ради Бога, не стреляйте! Сдавайтесь!

Ответ звучал жестко:

— Иван Иванович, не смущайте публику — уходите, а то мы вас застрелим.

Когда на ступенях парадного входа показалась нелепая фигура в расстегнутом пальто и в съехавшей набекрень шапке, Димон опознал в нем Ивана Ивановича Фидлера.

Выйдя на улицу, старик стал умолять войска не стрелять, но и тут его никто не слушал.

— Смотрите и запоминайте, — Димон покрепче прижал к себе парней, — видите, как все отворачиваются? Им перед стариком неловко, а ведь только что погибли их товарищи и у того поручика дома осталась мама. Сейчас, братцы, — Зверев впервые так обратился к своим подопечным, — наступит самое поганое. Кое-кто по дурости озвереет, а кто-то от врожденной гнусности начнет гадить. Так всегда бывает.

Словно в подтверждение этих слов, к Фидлеру подскочил околоточный и со словами: «Мне от вас нужно справочку маленькую получить» — выстрелил старику в ногу.

Фидлер упал, а со стороны училища тут же раздались нестройные выстрелы из наганов и ружей. Не обращая внимания на пальбу, кавалерийский ротмистр распорядился отправить старика в ближайшую больницу. Было видно, что он бы собственноручно пристрелил крысеныша.

— А вот этого прощать нельзя, — с этими словами Зверев по рации отдал долгожданный приказ:

— В канале первый. Второму уничтожить ублюдка, а третьему филеров. Они наверняка нас срисовали. И не забудьте поставить контрольку.

Ротмистр только-только повернул голову к солдату с белой тряпкой в руке, чтобы послать того на переговоры, как рядом упал полицейский, а чуть в стороне безжизненными куклами свалились два его подельника в гражданской одежде. Драгун был готов поклясться, что вторая пуля разбила череп околоточному, когда тот уже лежал, но никакого выстрела в тот момент он не слышал. Ружейный огонь вспыхнул без команды. Офицеру ничего не оставалось, как махнуть рукой артиллеристам продолжить обстрел.

Опять загрохотали пушки и затрещал пулемет. Шрапнель рвалась в комнатах и в доме воцарился ад. Обстрел продолжался почти полчаса, пока одно из орудий странно дернувшись, не исторгло из себя снаряд, упавший у парадного входа. На счастье он не взорвался, но ствол орудия заметно раздуло, а бомбардировка сама собой прекратилась. Это Львов выполнил команду Зверева, всадив в ствол орудия пулю.

Неизвестно, как бы развернулись дальнейшие события, если бы из окна второго этажа не замахали белым полотенцем, а на пороге разбитого парадного не появились двое парламентариев. Переговорив с капитаном, они вскоре вернулись:

— Товарищи, командующий отрядом офицер Рахманинов дал честное слово, что больше стрелять не будут, а всех сдавшихся отведут в пересыльную тюрьму и там перепишут. Можете выходить.

Отвести в Бутырки, чтобы их там переписали!? Такое было выше понимание человека, привыкшего слышать сопровождающийся пальбой из автоматов истошный вопль: «Лежать! Мордой вниз, не двигаться».

От такого несоответствия Зверев на какое-то время выпал из реальности, а когда вернулся в сей мир, из училища уже выходили сдающиеся, численностью около ста человек. И опять все смешал случай. Со стороны Чистых прудов вылетел взвод корнета Соколовского. По всей вероятности, ожидая в оцеплении развязки, тот успел изрядно набраться, иначе с чего бы ему, пуская в галоп свой взвод, истошно орать:

— Шашки вон! Руби их! Я вам покажу, как митинговать. Перекрошу всех!

Двести метров много это или мало для несущихся в галоп конников? Вопрос, естественно, риторический и, несмотря на то, что толпа кинулись рассыпную, шашки со свистом собирали кровавую дань. Первым рухнул почти надвое рассеченный студент, а струя крови щедро обагрила стоявшую рядом подругу. С другого края толпы лишившийся половины головы бунтовщик, кажется, делает еще один шаг, а вопли ротмистра Рахманинова, пытающегося остановить корнета, тонут в разразившемся людском вое. Выбегающие из училища дружинники на ходу палят по войскам и тут же растворяются в темноте узких переулков.

Судорожно нажимая тангенту передатчика, Зверев на автомате отшвыривает тянущуюся к магазину руку Птица и в эфир улетает:

— На поражение!

Хлопки выстрелов бесшумного оружия звучать лишь в воображении морпеха. Сквозь всеобщий рев едва доносятся частые выстрелы мосинок со сверхзвуковым боеприпасом, но результат навечно впечатывается в память. Вот неестественно заваливается замахнувшийся для удара кавалерист, его конь грудью таранит не успевающего увернуться дружинника, а выпавшая из руки шашка плашмя бьет второго дружинника. Падает с расколотой головой корнет и тут же куклами валятся офицеры, пытающиеся прекратить бойню. Пулеметчика, нажавшего было гашетку, выносит тяжелая пуля из винтовки Бердана, а орудийный расчет тараканами прыскает за угол дома, но успевают не все. Гибнут правые и виноватые, добрые и злые.

Вакханалия кажется вечностью. Зверев не стреляет, снимая широким углом и удерживая своих подопечных, да те уже и не рыпаются. Минута, другая и снайперские выстрелы срывают атаку конников. Раненого в плечо Рахманинова волокут в подъезд, а на снегу остаются лежать жандарм и артиллеристский офицер. Один был «за», другой «против». Апокалипсис гражданской войны впечатлил до икоты.

Из рапорта командира московского драгунского полка:

…

В тот же день войска бомбардировали училище Фидлера, где засели боевые дружины. С балкона в войска были брошены бомбы, в результате чего был убит поручик Смехов и ранено два нижних чина.

В ответ на это было произведено 27 орудийных выстрелов и около двухсот выстрелов из пулемета Максим, после чего революционеры стали сдаваться, но в этот момент засевшие в училище фанатики вновь открыли огонь по войскам. Бросившиеся в атаку драгуны под предводительством корнета Соколова были рассеяны, а сам корнет пал смертью храбрых.

Войска московского драгунского полка понесли следующие потери:

Убито 29, в том числе:

— офицеров — 3;

— нижних чинов — 26;

Ранено 12, в том числе:

— офицеров — 3;

— нижних чинов -9;

Из справки департамента полиции о революционном движение в Москве в декабре 1905 г.

….

По поводу событий 9 декабря у училища Фидлера имеем сообщить:

….

После того, как была достигнута договоренность о капитуляции боевиков партии социалистов революционеров, вспыхнувшая внезапно перестрелка привела к гибели большого количества военных, погибли сотрудников полиции и жандармерии.

В итоге погибли:

Чинов московского гарнизона — 29 (двадцать девять).

Жандармов — 3 (три) чина жандармерии.

Полицейских — 5 (пять) чинов московского департамента полиции.

Всего погибло 37 (тридцать семь) верных присяге и государю.

Ранено:

Чинов московского гарнизона — 12 (двенадцать).

Жандармов — 2 (два) чина жандармерии.

Полицейских — 2 (два) чина московского департамента полиции.

Всего ранено 16(шестнадцать) верных присяге и государю.

Арестовано 22 (двадцать два) сдавшихся бунтовщика, но большинству бунтовщиков удалось скрыться.

При осмотре здания училища обнаружено 5 (пять) тел бунтовщиков, личности которых устанавливаются.

На площади перед училищем и обнаружено 8 (восемь) тел бунтовщиков, личности которых устанавливаются.

Всего обнаружено 13 (тринадцать) тел бунтовщиков.

Особо обращаем Ваше внимание, на результаты патологоанатомической экспертизы проведенной….

…

Вскрытия тел показали, что 28 (двадцать восемь)человек были убиты пулями из винтовок Мосина, 6 (шестеро) поражены пулями из винтовок Бердана, 2 (двое) убиты из ружей Винчестера и 1(один) пулей из револьвера Нагана.

Обращает на себя внимание тот факт, что в здании училища найдена 1 (одна) винтовка Бердана, из чего следует, что остальное оружие в т. ч. винтовки Мосина были унесены бежавшими бунтовщиками.

По поводу инцидента произошедшего в ночь с 9 на 10 декабря на перекрестье улицы Маясницкой с Гусятниковским переулком:

Из опроса свидетелей и осмотра места происшествия, следует, что около двух часов после полуночи, на десяток урядника Красницкого, патрулирующего Маяснцикую улицу, было произведено дерзкое нападение со стороны Гусятниковского переулка, в результате чего урядник с его десятком были убиты.

Опрошенные показали, что проснувшись от криков и выстрелов, они увидели лежащих на снегу казаков, которых из револьверов добивали бандиты.

Один из свидетелей, престарелый обыватель Чижиков Силантий, в ту пору маявшийся бессонницей, показал, что видел, как по противоположной стороне Гусятниковского переулка, прошли двое подозрительных. В темноте свидетель не увидел у них оружия. Дойдя до едва просматриваемого из окон Чижикова перекрестка двое остановились, а сзади показалась ватага, числом около десяти и вооруженных ружьями.

Стоящие сообщники подали ватажникам знак, после чего те насторожили свои ружья, а трое из них с револьверами тут же бросились к замершим у перекрестка. Одновременно он услышал крики казаков и выстрелы. Действий, находящихся у перекрестка Силантий не видел, но отметил, что отставшие бандиты затеяли стрельбу их своих ружей.

Вскрытие тел показало, что из 11 (одиннадцати) погибших, 6 (шестеро) были убиты пулями, выпущенными из пистолетов Браунинг, 3 трое (трое) пулями из винтовок Мосина, а 2 (двое) из винтовок Бардана.

Кроме того, у каждого из погибших пулями из пистолета Браунинга был прострелен череп.

Учитывая близость расположения училища Фидлера и место гибели казаков урядника Красницкого, а также время окончания беспорядков у училища и время происшествия на Мясницкой, уместно предположить, что десяток Красницкого был уничтожен одной из банд социалистов революционеров, которым удалось ускользнуть от пленения в училище Фидлера.

Считаем своим долгом подчеркнуть исключительную дерзость оной банды.

* * *

Шульгин, в который уже раз перечитал сообщения полиции и командира драгунского полка. Получив задание написать отчет, вместо раненого ротмистра Морозова, он, навестил его в больнице. Там же переговорил с раненым командиром полуэскадрона.

Со слов офицеров следовало, что, если бы не дурная выходка корнета Соколовского, больших жертв удалось бы избежать, но содеянного не вернуть, а сам корнет уже никому и ничего не сообщит. Что касается героического панегирика командира полка в адрес корнета, то ничего крамольного Виктор Сергеевич в том не усматривал. Каждый командир выгораживает своих подчиненных, да и сдавшиеся бунтовщики показали о спорах между дружинниками. Часть из них сдаваться не желала. Они-то и затеяли стрельбу, когда на сдающихся бросился взвод корнета.

Разговор с ротмистром Рахманиновым натолкнул жандарма на ускользнувшее от внимания полиции — околоточный был хладнокровно добит выстрелом в голову! Заново просмотрев отчет полиции, Шульгин обнаружил такие же поражения у всех троих филеров. В этот момент Виктор Сергеевич почувствовал азарт.

В отчете полиции о нападении на десяток урядника Красницкого, отмечалось, что казаков добивали из пистолетов, а у дома Фидлера нападавшие проявили жестокость только к четверым полицейским чинам, стреляя при этом из винтовок.

«Почему? — этот вопрос Шульгин задавал себе не первый раз. — Коль скоро бандиты могли хладнокровно добить раненых полицейских, то отчего они не стреляли по войскам до атаки взвода корнета Соколовского? Что им мешало открыть огонь раньше?»

В какой-то момент Виктор осознал, что все то долгое время, пока войска бомбардировали училище, неизвестные могли спокойно нанести им непоправимый урон. Могли, но не стреляли, а лишь наблюдали. Получалось, что у дома Фидлера присутствовала какая-то третья сила, не проявившая себя до выходки корнета?

По спине Виктора пробежал холодок, ведь он должен был быть на месте Морозова и только в последний момент его перенаправили к другому очагу беспорядков. Осознание, что его в любой момент могли прихлопнуть, оказалось крайне неприятным.

От этого вывода, еще даже не вывода, а только намека на него, Шульгин почувствовал, что стоит на пороге какой-то тайны, которую может быть и не следовало раскрывать. Ведь не случайно же были уничтожены все филеры, так и не успевшие написать свои отчеты обо всем предшествующем.

После беседы с офицерами Шульгин переговорил со свидетелем Чижиковым, хотя это и не входило в его задачу. Вспоминая детали, тот упомянул, что не слышал выстрелов отставших ватажников, чему Виктор в тот день не удивился — задавая свои вопросы ему приходилось изрядно напрягать голос, но сию минуту он неожиданно вспомнил замечание командира полуэскадрона. Рахманинов невнятно заметил, что не слышал выстрела, раскроившего голову околоточному.

«Чертовщина, ей богу, чертовщина, — раздраженно мотнул головой Шульгин, — но с меня настойчиво требуют отчет, и так я его затянул».

Представив реакцию командования на предложение провести дополнительное расследование, поручик понял, что сейчас это делать бесполезно, но кто ему мешает самому облазить каждую щель?

«Вот только следы к тому времени могут затеряться».

* * *

Ну давай напоследок по полной,

Нам до смерти стоять да стоять,

И давай, дорогой, дожировывай,

Завтра будут лишь ножки торчать.

Последний раз коснулись струн пальцы, затухая замер звук. Опустил голову Пантера, отвернулся Львов — таково воздействие заурядных стишков Шингарева или вот что значит вовремя подсунутое говнецо. Почему вовремя? Элементарно Ватсон — в самых пошлых частушках иногда звучит о высоком, так и сейчас неискушенные слушатели впитали доброе, отбросив воз дерьма. Отбросить то отбросили, но чуток испачкались.

— Дмитрий Павлович, не переживайте вы так, все образуется.

— Образуется?

— Фаза уже ждет начала тренировок.

— Если бы только Фаза.

— Как же так, я же сам всех доставил в Питер? — Николай Львов не подозревал о истинных причинах плохого настроения морпеха.

У дома Фидлера в лапы охранки попала бестолочь из студенческой массовки и несколько тяжелораненых боевиков, но большинству удалось скрыться. Налицо разительные отличия событий в локальной исторической точке.

От смывшихся, от их деятельных натур концентрическими кругами расходятся волны влияния. Сложение интересов таких людей под стать интерференции перекрестных волн в физике, с тем отличием, что в обществе они вызывают всплески ярких событий. Их-то и пытался отследить Дмитрий Павлович, найти отличия от известных ему событий. Увы, поиски успехом не увенчалась. Влияние наверняка было, но Звереву элементарно не хватило знания подробностей революционных событий. В целом же все протекало «штатно» — прибывший из Петербурга Семеновский полк огнем артиллерии в блин раскатал баррикады на Пресне, а к концу декабря восстание было подавлено. Димон же после девятого экспериментировать с историей зарекся.

В ту ночь правительственные войска отхлынули и зверевское воинство во главе с морпехом благополучно ретировалось, но на выходе из Гусятниковского переулка нос к носу столкнулось с казаками. Будь у них больше опыта, обошлось бы без стрельбы, но поленился Дима Зверев повести своих орлов ночными дворами. Поперлись, как удобнее, за что и поплатились. Благо что за спиной стоял полугодичный тренинг занятий стрешаром, завершившийся снайперской подготовкой. Грамотное распределение целей и мгновенная стрельба были вбиты в подкорку, поэтому окрик урядника совпал с движением казачьих карабинов и огнем курсантов. Пять выстрелов казаков ушли в молоко, но шестая пуля достала стоявшего в арьергарде Фазу. Будь это прицельный выстрел, зацепило бы кого-нибудь из передовых стрелков, но хрен редьки не слаще. Гришу Пилюгина швырнуло на заснеженную мостовую. Навыком оказания помощи курсанты худо-бедно владели перебинтовали и жгут наложили вовремя, но осложнение едва не привело к трагическому финалу. Две недели между жизнью и смертью курсант не помнил, зато навсегда запомнил бывший морпех Северного флота.

А могла ли стычка с казаками кончится иначе? Да запросто. С Димоном служили три парня с Дона и у него было время разобраться в менталитете потомков здешних казачков. Жесткие, гордые, готовые бескомпромиссно отстаивать свою свободу, вот что отличало их от окружения. А ведь за четыре поколения многое выдохлось. Здешние казаки — настоящий служивый люд, с малолетства готовый к кровавым делам, а лежащий поперек седла казачий карабин стреляет почти мгновенно. Просто расслабились казачки и не выставили авангарда. К тому же двигались они от центра Москвы и их карабины смотрели влево, а курсанты вышли к перекрестку справа от служивых. Расплатой стали их жизни.

До сего случая Димон не то, чтобы не понимал всех рисков, но предыдущие успехи плюс воздействие киношек, имело место быть. Лишь спустя неделю Дмитрий Павлович осознал, на сколько он был близок к полному провалу — пуля из трехлинейки убивает даже вернее выпущенной из навороченного «Вала» или «Кохлера». Достаточно было потерять двоих-троих курсантов, и утечка информации гарантировалась. Следом медным тазом накрывался его клуб и здравствуй дорогая эмиграция. Ко всем прелестям впереди маячила потеря контроля над доходами стрешаровского бизнеса и проблемы у Федотова. «Получалось, как в том анекдоте: «Ни хрена себе сходила за хлебушком, — сказала голова, выкатываясь из-под трамвая».

Игра с властью в войнушку оказалась много опасней ликвидации банды Седого. За такое могли запросто прихлопнуть. Но и это еще не все — сейчас, окрыленные дурной победой курсанты мечтали о продолжении.

— Лев, плесни по чуть-чуть, есть разговор.

Зима и революционные события стрелковому бизнесу явно не способствовали, зато на пустующей базе можно было без помех поговорить. До недавнего времени здесь квартировали питерские курсанты. В начале января светает поздно и дефицит света восполняется керосиновыми лампами, зато в стоящей на отшибе баньке тепло. Опять же из окошка отлично просматривается единственная тропинка и посторонний незамеченным не подберется. Сегодня здесь узким кругом собралось руководство клубом, для чего из Питера вернулся отвозивший курсантов Николай Львов.

После событий у дома Фидлера, Зверев мотался по «горячим точкам». Бумага от губернатора помогла и где наглостью, а где гнусным предложением «поляны» он вырывал у офицеров интервью. Надо было спешить, ведь уже через несколько часов об отдельных поступках опрашиваемые офицеры стыдливо умолчат. Многое уходил от разговора, зато разговорчивые в горячке выплескивали на Димона отношение к либеральной общественности. И вот ведь парадокс: наговорившись, большинство с горечью начинало вещать о царящем в державе бардаке. Порою Димон не мог отделаться от впечатления, что он сейчас пьет водку не с офицером, а с каким-нибудь вечно скулящим местным либероидом.

Большинство ныло, но было и меньшинство из серии «железных дровосеков», чей лозунг всегда однозначен: «Хороший бунтовщик — мертвый бунтовщик». Этим только дай волю и будет, как в песне: «От Москвы до самых до окраин, встанут виселицы вдоль дорог».

Конечно, Дмитрий Павлович понимал, что в доме пионэров под названием «Российская Империя», есть правые и левые, привилегии и бесправие и с этим надо было кончать. Буквально вчера он знал, как решить эту проблему, но сокровенные мысли ухарей с привилегиями, для Димона оказались неожиданностью. Естественным порядком возникла прямая, как лом мысль: «Раз вы такие умные, то отчего не ходите строем, в том смысле, что сами не измените порядки? Вы же дворяне, блин, то бишь надежда и опора и кому, как не вам?»

Вспомнилось о декабристах, мечтавших подарить народу свободу. Мечтали, но не подарили. Значит, и тогда все было не так просто. В итоге новые знания открыли перед Димоном обширные горизонты, за которыми проглядывали куда как более грозные проблемы, а мир из простого и понятного стал стремительно раскрашиваться многоцветьем, замаскировавшим исторические перспективы: сунешься, а там такое начнется!

«А может быть прав господин Ульянов и этот клубок надо рассечь одним ударом?»

Вот и роль вождя мировой революции перестала быть однозначной, как ему казалось до сего дня.

По ассоциации вспомнилось брошенное Федотовым: «Димон, я не знаю куда рулить». Всплыли горькие слова его бати в адрес партийной верхушки и неприязнь к демократической сволочи.

«Получается, у дома Фидлера я мочил таких же, как мой отец?» — на душе стало по-настоящему погано. Теперь и Дима Зверев не знал «куда рулить» и как объяснить его подопечным нежелательность дальнейшего вмешательства.

— Господа тренеры, послушайте, что мне поведал раненый нами ротмистр Рахманинов.

Зверев вывалил на парней немного отредактированные откровения опрошенных им офицеров. Не все, конечно. О чем-то умолчал, что-то присочинил, точнее, преподнес взгляды жителя будущего, адаптированные под уровень слушателей. Получилось неплохо.

Сам же Зверев больше всего почерпнул из общения с ротмистром Рахманиновым. Диму ни в малейшей степени не смущало, что по его приказу капитана чуть не пристрелили и их беседа в госпитальной палате затянулась до вечера.

— Полагаете, я дворянин и мне все далось без труда? — поглаживая ноющее плечу, Рахманинов укоризненно покачал головой и было непонятно то ли он укоряет Зверева, то ли его мучит рана. — А вы представьте, крохотное именьице, семеро детей и больного отца, пенсии которого едва хватает свести концы с концами. Сударь, вам ведомо, что в училище нас таких добрая половина? Чтобы окончить учебу по первому разряду и помочь маменьке поднять меньших братьев, я три года не вылезал из учебников.

— Господин Рахманинов, вы упомянули о чрезмерных расходах на содержание двора, — сменил тему Зверев.

— Сейчас в палате для нижних чинов лежит ефрейтор Ильинских, мой приятель по детским играм, а в отрочестве я его почти не видел, ибо уже тогда он был вынужден помогать своим родителям. Нас было четверо дворянских детей и пятый крестьянский сын, но только Сережа сам научился считать и в уме решал наши задачи. А представьте если половину средств от содержания двора отправить на обучения таких мальчиков?

Вопрос-ответ, снова вопрос и снова ответ. Постепенно Димоном узрел ситуацию, глазами русского офицерства среднего звена. Этот фокус-групп, в принципе, понимал необходимость реформ. Одним была ближе конституционная монархия, другим республика, но даже законченные монархисты находили за какие прегрешения крепко погрызть монархию. Открытым оставался вопрос, что же удерживает строй от позитивной трансформации?

Пытливо глядя в глаза офицеру, Димон задал коренной вопрос:

— А корнет?

— В семье не без урода, — губы брезгливо изогнулись, — только не говорите мне, что не знаете всей правды. Вон скольких вы уже выспросили. Или вы думаете, мне нижние чины не доверяют? — капитан намекнул, что знает о расспросах Зверевым рядовых.

— А подвиг и награда? — гнул свою линии «репортер».

— А говорили ничего не знаете, — прозвучало с упреком. — У корнета осталась маменька и сестры, и я лично ходатайствовал о награждении. Представьте каково им жить с таким грузом.

Лежать в одной позе тяжело и когда Зверев в который раз помог раненому повернуться, ухо резануло яростным шепотком:

— Узнай, узнай, кто нас так лихо разнес!

На счастье, в этот момент Рахманинов не мог видеть вспыхнувшую ответную ярость. Тем более он не мог читать мысли: «Хрен тебе на всю морду, мститель ты наш доморощенный».

О таком Рахманинове Зверев умолчал, но в целом настрой офицерства передал верно.

— Дмитрий Павлович, получается мы не в тех палили?

— Почему не в тех? Эти говнюки с шашками свое заслужили, но мы малость перестарались.

На лицах непонимание: «Почему перестарались? Эти, с шашками на наших безоружных, а мы должны были стерпеть? Это не по-людски!»

«Черт, ну как мне им все объяснить!? — легкая паника тут же сменилась здравой мыслью. — Не дрейфь, морпех, прорвемся!»

— Поднимите руку, кто из вас прочитал главный труд господина Маркса?

Дернувшаяся было рука Самотаева, стыдливо замерла.

— Вот! — Димон победно посмотрел на своих «неучей», — А какую цель ставят перед собой наши эсеры и большевики? В чем между ними различия, и кто такие октябристы с кадетами?

— Дмитрий Павлович так не честно, — прогудел Коля Львов.

— Не честно? А очертя голову кидаться в чужую драку честно? А навалять столько трупов честно?

— Дмитрий Павлович, но они же сами полезли.

— Самотаев, не ты ли говорил, что даже в дворовой драчке безвинных не бывает? А ведь сейчас между собой бьются идеи, в которых вы, братцы, толком ничего не смыслите. Стоп! — Дима остановил готовые было сорваться возражения, — В прошлый раз мы говорили о недостатках монархии, а теперь изложите ее замечательные стороны.

Вот тут народ припух окончательно, раз тренер говорит о преимуществах, то таковые имеются, но в чем они?

Разговор получился не простым, но своего Звере добился — его штаб осознал всю глубину непонимания тонкостей разворачивающегося исторического катаклизма. Добил же Димон простым примером.

— Господа будущие офицеры, вам надо накрепко усвоить одну простую истину — в природе однозначных идей и поступков не существует. В нашем мире все имеет свои достоинства и недостатки. Рассмотрим простой пример: мы прекрасно натренировали наших курсантов и проверили эффективность нашего оружия. Если вы меня спросите: «Это успех?», я вам отвечу: «Несомненно!», а теперь рассмотрим обратную сторону. Я планировал провести сравнительные стрельбы из нашего и обычного оружия. Зачем, спросите вы, а затем, чтобы на практике показать нашим долбанным генералам, что можно безнаказанно лупить врага, а не устилать поля трупами русских людей от вражеских пуль. Благородно? Да! Но если я сейчас устрою такие соревнования, то тот, же Рахманинов мгновенно сообразит, кто вдрызг разнес его сраное воинство. У вас есть сомнения, что на том все мои начинания накрываются медным тазом, а мне придется драпать из России?

Зверев обвел взглядом склонение головы.

— Господа, только не рассчитывайте, что за пару месяцев вы во всем разберетесь. На это уйдут годы. Дело не простое, поверьте.

Сам же Дима Зверев наконец-то осознал, что, находясь в этой эпохе не вредно было бы хоть разок прочитать «Капитал». Разобраться, что же там нахреначили классики об отмирании семьи и государства, заодно высушить мозги своим ближайшим помощникам. На всякий случай, чтобы слишком умными себе не казались.

Глава 6

Февральский вечер, год спустя

23 февраля 1901906 г.

Морозно. Лунный свет заливает северную окраину первопрестольной. Газовых фонарей здесь нет, лишь редкий лучик керосиновой лампы пробивается сквозь ставни. В такие ночи дома кажутся брошенными и оказавшись на улице каждый ощущает потерянность, одиночество, но что странно — околдованный вселенским таинством смотрит и не может оторваться.

Отворив калитку, Борис Степанович миновал двор. Поднялся по скрипучим ступеням. В сенях потоптался. Покряхтывая, смахнул с валенок снег и зашел в избу. Здесь разливались тепло и дурманящий запах березовых дров. В топке басовито гудело пламя, во всполохах которого терялась лунная дорожка, что по некрашеным доскам пробегала от низкого оконца.

Как и год назад у очага в плетеных креслах сидели Зверев с Мишенин, а Борис прошел к оконцу и, зябко передернув плечами, заворожено уставился на лунный диск.

— Прошел всего год, а кажется полжизни, — фраза прозвучала предложением к разговору.

— В прошлый раз ты говорил об уличном холоде, — у Зверева прозвучало констатацией факта.

«Прошлый раз», — Федотов словно бы попробовал словосочетание на вкус. Словесная конструкция «в прошлый раз» сейчас казалась не правильной. Последнее время он частенько замечал, что реагирует на всякую неловко построенную фразу. По этому поводу его просветил Гиляровский, мол, каждый начинающий писатель страдает этим недугом, но сегодня эту мысль развивать не хотелось.

Ровно двенадцать месяцев тому назад трое сидели в этой избе. Тогда они были на год моложе и весьма поверхностно представляли себе реалии этой Россию, впрочем, они и сегодня не строили по этому поводу иллюзий. В тот день они решили ежегодно собираться в этом составе, а Дмитрий Павлович даже выкупил избу.

За год Звереву удалось создать основу сети клубов славянской борьбы и раскрутить прообраз пейнтбола, который друзья назвали стрешаром. Дело двигалось, а в Москве и Санкт-Петербурге уже пошла отдача. Неплохие доходы проедать было не в привычках переселенцев и деньги вкладывались в расширение. Стрелковые и борцовские клубы удачно дополняли друг друга. Зверев их постепенно разворачивал в больших городах империи. Не упустил он и заграницу — первый стрелковый клуб уже функционировал во Франции, а предприимчивые французы одолевали предложениями.

Бывший морпех взял на себя службу безопасности. На этом кипучая натура Зверева не успокоилась, он всерьез увлекся репортерской беготней, что помогло приобрести обширные знакомства. Вместе с Гиляровским организовал печать и продажу «бессмертных творений» двух графоманов. Вошел в редколлегию журнала «Радиоэлектроника». Не обходил он своим вниманием и дам этого мира, но в целом Зверев оставался все тем же бывшим морпехом Краснознаменного Северного флота.

В противовес Димону, Владимир Ильич Мишенин заметно округлился, в его движениях исчезла суетливая нервозность, а в суждениях категоричность. К тому имелись несколько причин. Во-первых, возраст математика приблизился к сорокалетнему рубежу, когда мужчины окончательно переходят в категорию закоренелых прагматиков. Не все, конечно, некоторые до седин остаются придурковатыми мечтателями. Во-вторых, Мишенин стал счастливым отцом семейства, ну, а то, что перед отъездом в Европу Федотов имел серьезный разговор с Настасьей Ниловной, Мишенину знать было не положено. Судя по результату бывшая купчиха все поняла правильно. Вот что значит умная женщина — сперва троице ненормальных господ сдала за копейки пятистенок, затем самого профессортистого окрутила. Главное, не полезла не в свое дело, чем помогла и себе и людям. Кроме всего прочего на Ильича благотворно повлияла жизнь в Европе, где он стал отстраняться от проблем России.

Друзья планировали отправить Ильича в Германию, где они открывали заводик по сборке радиостанций, но возможные проблемы с началом первой мировой, заставили изменить план и перенаправить Мишенина в нейтральную Швейцарию, где ими открывалось производство приемно-усилительных ламп и тиратронов с индикаторами. Почему в Швейцарии? Да все прозаично. Кроме нейтралитета и банкиров с сырами, Швейцария располагала не слишком избалованным сельским населением, а о швейцарской аккуратности говорила часовая продукция. Одним словом, то, что нужно для производства радиоламп. Реальными секретами делиться они ни с кем не собирались. Разработка должны быть сконцентрирована в России, там же планировалось производить уникальные изделия и аппаратуру засекреченной связи.

Сегодня Ильич был одет в серый костюм английского сукна, с лацканами отороченными темной тесьмой. Одетый по последней европейской моде, математик выглядел элегантней, нежели год назад. В руках он привычно держал нескольких российских газет, но нервной дрожи не наблюдалось, хотя друзья были уверены — им сегодня напомнят о безобразии у дома Фидлера. Мишенин вот уже третий день, как вернулся в Россию и проморгать столь заметное событие не мог.

Изменился и Федотов. Сквозь антураж успешного инженера-предпринимателя, время от времени проглядывал инженер начала XXI века, что придавало ему особый шарм. Дорогой костюм давно стал непременным атрибутом повседневной жизни, но, как и морпех Борис сегодня облачился в одежды своего времени. Все тряпки переселенцев, попавшие сюда из их мира, даже мишенинские драные кроссовки «Адидас», хранились в банковской ячейке и извлекались только по особым дням, как, например, сегодня, в день 23 февраля, который переселенцы стали считать началом их успешного вживания в этот мир.

Больше всего успехов числилось за Федотовым, но это как посмотреть. Если с позиции будущих финансовых успехов, то да, знания и навыки Бориса обещали максимальную отдачу, но чего бы он стоил без поддержки Зверева и Мишенина. В той или оной мере все приложили усилия к радиофикации «всего мира».

В конце весны пятого года в Кронштадте удалось провести успешную демонстрацию радиотелефонной связи и повести морские испытания, получив в итоге, небольшой заказ от Балтфлота. Не остался без дела и Зверев, организовавший хвалебные статья в московских и питерских газетах.

А как могло быть иначе, коль скоро в самом конце XIX века профессор Попов сделал свое эпохальное открытие, а теперь Александр Степанович вновь отметился на ниве первооткрывателей, теперь в компании с инженерами «Русского Радио».

Успешно прошла выставка в Париже. Аппаратура связи вызвала законный интерес профессионалов, а от неоновой рекламы французский обыватель буквально офонарел. Если до выставки зарубежные газеты с изрядным скепсисом перепечатывали заметки об успехах русских, то за время двухмесячной экспозиции, симпатии журналистов ощутимо качнулись на сторону России. Этот процесс успешно направлял господин Гиляровский, предложивший собратьям по профессии на халяву поболтать с коллегами и друзьями в Берлине. В пригороде Германской столицы стояла вторая мощная станция и по сути, выставка проходила в двух странах одновременно. Желающих потрепаться на халяву оказалось ожидаемо много. Для таких пришлось установить очередь, делая исключения лишь для потенциальных покупателей и влиятельных господ.

А вот потребителей продукции оказалось существенно больше, чем в России. Контракты были подписаны буквально за день до отъезда, когда стало окончательно ясно, что эти русские своего не упустят.

Что характерно, фирмы Великобритании заказали станции только для нужд флота, а немцы поровну судовые и сухопутные.

Реклама также нашла своего покупателя. Демонстрационное оборудование было на месте закуплено французом со звучной фамилией Дебюсси.

— Ну что, господа, за успех нашего безнадежного мероприятия? — Федотов поднял предмет своей гордости — старенькую эмалированную кружку на 0,25 литра, с загадочной надписью на тыльной стороне донца — Ц52к.

Глухой стук металла об глиняную посуду, первые фразы и напоминание о промежутке между первой и второй на корню задробили поползновения Мишенина высказать свое неудовольствие. Нет, заранее никто не планировал накачивать его алкоголем, все получилось само по себе, как это всегда происходит у людей понимающих друг друга с полуслова.

— Друзья мои, что же это я так опростоволосился?! — голос Бориса был столь искренен, что ему на секунду поверил даже Зверев, — Мы же не поздравили Ильича с должностью директора. Ильич! — встав, Федотов торжественно обратился к Мишенину. — Ты первым из нас рискнул руководить закордонным предприятием. Да, тебе будет трудно, я даже не исключаю попыток свернуть тебя с избранного пути, но мы в тебя верим. Со своей стороны, мы укрепим твой завод самыми крепкими кадрами. Возможно тебе даже придется сменить фамилию, но в любом случае ты справишься! Владимир Ильич, за тебя!

Отказаться от такого тоста Мишенин не мог, и третья порцайка удачно упала на дно желудка, а в душе зазвучала увертюра к опере Кармен.

В прежней жизни о таких успехах Мишенин не мог даже мечтать, а тут он вместе со своими единовременщиками стал фигурой. Ильич вновь осознал правоту Настасьи Ниловны. У него действительно верные друзья, что не бросят в трудную минуту и их вмешательство в историю у дома Фидлера уже не казалось чем-то ужасным. По этому поводу мелькнула еще одна мысль, но в этот момент его внимание переключилось на Федотова, повествующего о приключениях в Европе.

— Мужики, те кому надо, все знали без всякой выставки, — со знанием дела вещал Старый, — но без выставки заказов было бы вдвое меньше. Ну, это такая игра — не выполнишь ритуал, вроде, как и не совсем свой. А вообще козлы! — выдал неожиданное резюме Борис. — Поначалу наехали шестерки, мол, все берем за лимон франков. Ага, нашли красную шапочку. Ну, показал я им серого волка — миллиард рублей золотом только за лицензии. Видели бы вы рожи этих, блин, спонсоров.

Собственно говоря, ничего сверхъестественного на выставке не происходило. Серьезные люди не могли не оценить перспектив радиотелефонной связи в военном и коммерческом применениях, но на то они и серьезные, чтобы не кидаться очертя голову.

Попытка по дешёвке скупить изобретение не прокатила, значит эти русские уверены в преимуществах своего товара, значит и мы на верном пути, но подстраховаться лишним не окажется. На прорыв был брошен ученый люд, в результате чего Федотов отчитал-таки десятичасовой цикл лекций во Французской Академии наук и в Берлинском университете, а вопросы, касающиеся технологии, развеяли последние сомнения.

— Я им, а чё, запросто. По триста рублей за лекционный час и без байды. Ну тут, конечно, начался дет сад. Откуда у нас такие деньги? Мы люди науки и прочая бла-бла-бла, типа, имейте совесть и отдай все за дарма.

— И заплатили!? — буквально завопил Мишенин.

Вову можно было понять. Во-первых, оплата лекционных была, считай, единственной областью, в которой он разбирался без своих либеральных соплей. А, во-вторых, оклад действительного статского советника, профессора Умова, равнялся тремстам пятидесяти рублям в месяц. Восемь окладов за десять лекционных часов! Такое не укладывалось в голове.

— Сторговались по сто пятьдесят, — как от мухи отмахнулся Борис.

— За стописят по пятьдесят! — в рифму предложил ознаменовать успех морпех.

Блестящая мысль была единодушно подхвачена и реализована, после чего все уверенно захрустели нехитрой закуской из грибков, квашенной капустки и огурчиков. Неплохо пошли копчености, а приготовленная Настасьей Ниловной картошка с мясом, терпеливо ожидала своего часа под подушкой.

Согласие выкинуть за лекции приличные деньги стало сигналом о повышенном интересе. Скорее всего кто-то поставил перед учеными задачу оценить предложение русских и прощупать технологические секреты. Только этим можно было объяснить дурные деньги, выплаченные за лекции и упорные переговоры, окончившиеся буквально за сутки до отъезда. Как бы там ни было, но сегодня переселенцы на два года были по уши обеспечены заказами.

— И чё теперь? — глубокомысленно изрек Зверев.

— Теперь? Теперь начнем прикармливать одного конкурента.

Мысль о продаже лицензий для Мишенина была не внове, но сейчас в нем проснулась жаба. Большая.

— А по-другому никак? — земноводное жалобно заговорило голосом математика.

— Опасно, можно пролететь, — почти твердо ответил инженер. — Сейчас посыпается иски на патентную чистоту. Отобьемся, конечно, но нервы нам помотают. Спросите, а зачем нападать, если клиент отобьётся? А затем, дорогие мои, что, получив несколько исков на сумасшедшую сумму, ответчик с перепугу может круто вложиться в судебные издержки и на очередной иск у него просто не хватит средств. Второй расчет на срыв сроков контракта из-за общей нервозности. В любом случае изобретатель может все потерять. Другое дело выступить в союзе с сильной фирмой. Отбиваться вместе легче, а в стане противника на одного игрока убудет. Получается, как бы квадратичная функция.

Ильич зачарованно следил за выкладками Федотова. В каждом предложении, в каждой мысли, звучала безукоризненная логика, а вот ее математик ощущал превосходно. Впервые циничная оценка европейских партнеров, низвергающая европейцев до уровня базарных торгашей, не вызвала у него извечного либерального протеста. Почему же он раньше не слышал этой логики? Причин было много, но в основном повлияли рассказы Настасьи о тяжко доле женщины в торговом бизнесе. Со стороны и не подумаешь, какие там бушуют страсти.

Одновременно Владимир Ильич вспомнил ускользнувшую было мысль о событиях у училища Фидлера, в которых Зверев, не поддержав большевиков, спас от разгрома ядро партии социалистов-революционеров. Теперь в марте семнадцатого кто-нибудь из спасенных может войти в первое буржуазное правительство и продвигать европейскую социал-демократию. Косвенная сопричастность к декабрьским событиям (ведь это он подсказал Звереву о бойне у училища), наполняла душу математика гордостью и лишала права осуждать. Оставалось принять случившееся, как данность и решать с кем блокироваться на поприще радиосвязи.

— Будем дружить с Маркони?

— Нахрен. Чернозадого я послал еще в Париже. Будем работать с Сименсом.

— А почему он чернозадый? — искренне удивился Ильич.

— Потому что Маркони, — ответ был столь же логичен, как и недавние рассуждения о конкурентах.

— Согласен.

Столь легкая сдача позиций вечного диссидента друзей озадачила, но и не воспользоваться таким было бы глупо:

— За консенсус! — призыв Зверева прозвучал мгновенно.

Незамысловатый тост опять пришелся к месту и последствия ждать себя не замедлили — Ильича неудержимо потянуло в сон, а Федотов решился высказать давно лелеемый план. Точнее даже не план, а только саму идею.

Отложив вилку он на секунду замер, потом вздохнул. Посмотрел на едва различимую в свете лампадки икону Божьей матери, еще раз вздохнул и, наконец, решился:

— Друзья мои, мы прошли большой путь, но успокаиваться на достигнутом смерти подобно. Вспомним вечные строки: «Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день идет за них на бой». Вспомним дерзновенное: «А все-таки она вертится». Но мы не какие-нибудь Галилеи, мы радио не бросим. Нам еще внедрять локацию, да мало ли что еще, но подумайте, кто кроме нас сделает моторы? Да, да, вы не ослышались, именно моторы, что вознесут в небо российские У2, и двинут наши бронеходы на германские окопы.

Торжественные слова, высокопарный стиль, извечная мечта о величии державы, все внесло свою лепту. Перед внутренним взором Ильича в небо стремительными соколами ввинтились эскадрильи бипланов. Диссонансом в этом оркестре звучали красные звезды, но их было не убрать. Может так статься, что и по этой причине из уст математика прозвучала знаменитая рифма:

— А вместо сердца пламенный мотор.

— Спасибо, дружище! — Федотов был искренне растроган, — Отлично сказано. Я верил ты меня всегда поддержишь.

Увы, окончания математик уже не слышал.

— Ну что, Димон, приступим к практическим занятиям по транспортировке пострадавшего? — голос Федотова прозвучал буднично.

— Угу, его в прошлый раз оставили в кресле так Ильич неделю не мог голову повернуть.

— М-да, достанется нам от Настасьи.

— Достанется.

Перенеся кресло с клиентом, друзья привычно перегрузили тело на кровать, не забыв сноровисто освободить его от лишней одежды. Эта технология бала многократно отработана.

— О моторах ты всерьез?

— А ты сможешь взять власть без бронетехники? Кстати, за тобой создание партии.

— Степаныч?! — впервые Дмитрий Павлович ошалело закрутил головой, как это обычно делал Ильич.

— Вот тебе и Степаныч, или ты уже в кусты? — набивая трубку, Борис ехидно посматривал на морпеха.

Выкупив избу, Дмитрий Павлович вместо голландки соорудил новомодную печь-камин, сидеть подле нее было не в пример комфортней. Во дворе наладил импровизированный зимний лагерь на манер того, что после событий в экспрессе Москва-Питер, друзья каждодневно сооружали в памятном «лыжном походе». Над костерком шкворчал закопченный чайник. По периметру застеленные овчинкой деревянные плахи. К часу ночи луна заметно сместилась к западу, а мороз усилился, но у костра в полушубках было по-особому комфортно. Самое то, для обстоятельного разговора.

Ни каких конкретных планов по взятию власти Федотов и близко не вынашивал, но и не готовится к предстоящим событиям было бы недальновидно. В этом смысле моторы были техническим проектом, обреченном на финансовый успех. С другой стороны, не прихватизировать в предстоящей неразберихе несколько броневиков, было бы верхом бестактности.

Иначе дело обстояло с создание партии. Используя этот инструмент можно лоббировать свои коммерческие интересы, но с тем же успехом можно продвигать политические воззрения, знать бы только, чем капать на мозг обывателю.

— Завидую Ильичу. Был монархистом, а сошелся с местными либералами и перековался в борца с опостылевшим режимом! — Борис пыхнул ароматным дымком, — Он, блин, теперь идейный сторонник буржуазной республики. Усраться можно. Кстати, помнишь, что эти козлы наворотили с марта по октябрь семнадцатого?

Кое-что Дима помнил, но по большей части выжал из воспоминаний Бориса с Мишениным. Мягко говоря, картинка получилась не радостная.

Для начала пришедшие к власти либералы освободили всех политзеков. Этого им показалось мало и для вящего удовольствия они скости сроки уголовникам. В результате девяносто тысяч «птенцов Керенского» вдумчиво приступили к работе по профессии.

А еще Борис с Мишениным помнили о каком-то приказе?1, предусматривающий выборы солдатских комитетов и передачу под их контроль оружия. В сумме с отменой военно-полевых судов и запретом на смертную казнь ребята-демократы поставили на армии большой и жирный крест.

Одно радовало Дмитрия Павловича — в марте семнадцатого временные обозвали полицаев ментами. Не то, чтобы Димон любил ментовскую братию, но привычное название грело душу.

— Ну, хорошо, — продолжил Федотов, — пусть в марте к власти пришли дурные либероиды. А каковы здешние большевики? Ты знаешь, чем больше я с ними общаюсь, тем отчетливее вижу тех же либеров, только круче и с уклоном в коммунизм.

Борис конечно передергивал, но это был не первый разговор, и Зверев не стал отвлекаться.

— Переколошматить и тех, и других? — сомнение в вопросе сочилось изо всех щелей.

— Утопия почище Мора. Самое поганое, что все революционеры по-своему правы.

— Подводишь, что пора рвать когти, тогда зачем «своя» партия?

— Да есть одна мыслишка.

К идее создания партии Федотов подошел месяц назад. Пытаясь найти выход из исторического тупика, он искал рычаги воздействия на систему, дабы хоть немного отредактировать самый неприятный сценарий. Отменить идею социального равенства было невозможно в принципе, к тому же противоречило внутренним установкам. Укрепить самодержавие — те же вилы, только в профиль.

Прикидывал и так, и эдак, но везде торчала задница. Сменившие Николашку демократы продемонстрировали свой либерализм до полного развала государственности. Большевики показали аналогичную прыть, правда, по-своему, зато в гражданской войне взяли верх. Значит с ними не все так безнадежно, но дури марксистского толка все одно было выше крыши.

Парадокс заключался в том, что будучи сторонником идей социальной справедливости, Федотов ничего дурного ни в либеральной, ни тем более в коммунистической идеях не видел. Вот только носители этих теорий исходили из наивной веры в доброго и разумного человека. Хомо сапиенс изначально являлся существом стадным, т. е. социальным. Это подразумевало и заботу друг о друге, и безудержную потребность в доминировании. Добрые и разумные среди хомиков, конечно же, встречались, но их количества едва хватало, чтобы плодить и поддерживать подобные теории, отсюда при реализации их замыслов получалось — «как всегда».

Выходило, что с избранного пути в принципе не свернуть. Некоторая надежда мелькнула совсем недавно, а ее предыстория относилась к событиям годичной давности, когда в словесной баталии Мишенин выдал сакраментальное: «Революция пожирает своих детей»! Ага, сказал, начетчик хренов. Фразу эту, кто только не повторял, но недавно, после общения с местными радикалами, Борис невольно задался вопросом — что заставило Иосифа Виссарионовича уничтожить ленинскую гвардию, сиречь самых последовательных марксистов и борцов с царским режимом?

За ответом далеко ходить не пришлось: эти неукротимые личности были перед глазами и кроме ненависти к режиму они ни на что иное способны не были. По сути дела, перед Сталиным встал вопрос — или он «пожирает детей революции», или они окончательно добивают государство.

Тогда же Федотов припомнил «деточек» революции конца ХХ века. Отодвинутые от кормушки они люто ненавидели и прежнюю власть, и «отодвигателей». К ним Федотов отнес Борю Немцова и драпанувшего из России телеведущего Женьку Киселева, а чуток позже припомнил министерскую тетку со странной фамилией то ли Хаканда, то ли что-то совсем неприличное.

Получалось, что в какие бы одежды не рядились настоящие, стопроцентные революционеры (демократические или коммунистические), кроме ненависти к своей стране они ничем не блистали. Не все, конечно, но по-настоящему упертые были невменяемы по самые гланды.

Тогда-то и зародилась у Бориса бредовая мысль ускорить процесс «пожирания детишек». Что будет, если после увольнения с работы товарища Романова, быстренько подсобить большевикам с прочими эсерами взять власть, попутно переколошматив самых одиозных революционеров и их противников? Доподлинного ответа на этот вопрос Борис не знал, но справедливо предполагал, что хуже точно не будет, ибо накал противостояния будет снижен. В минусах была потеря нескольких тысяч, а может даже десятков тысяч образованных людей. Для России этакое безобразие, конечно, болезненно, но, во-первых, со стороны левых в числе жертв в основном окажутся «литераторы», которых в стране явное перепроизводство, а, во-вторых, гражданская война и разруха обойдутся в тысячи раз дороже.

Естественным образом возникла идея подготовить к этому общественное мнение. Не уподобляться же большевикам, рискнувшим разом отменить основополагающие принципы мироустройства. Разрыва функций нам не надо, ибо чревато. Разумнее всего охмурение прокатывало через «подрывную литературу», срывающую маски со звериных рож демократов всех времен и народов. Нельзя было забывать и о умопомрачительной тупости самодержавия, а то, не дай бог, возбужденный народишко кинется громить только кадетов с эсерами и большевиками, а это несправедливо. Если уж мочить, то всех поровну.

— Такого экстрима нам, Димон, не надо, а легальная партия как бы сама собой напросилась. На нее придется раскошелиться, а пару подпольных нарисуем на бумаге. Для массовки. Посадим троих пейсателей и станут они оповещать матушку Россию о проведенных съездах и пленумах, освещать фракционную борьбу и прочее туды-сюды. Для солидности опубликуем отчеты о расходовании очень неслабых средств, чай не жмоты. Опять же катком прокатимся по европейской социал-демократии и героическому тевтонскому духу. Сам пару статеек напишу, — раздухарился Старый. Одним словом, оттянемся по-полной.

— Уу-у-у, ну и вой поднимется! — от восторга Димон не заметил, как завыл голодным волком, на что тут же откликнулся соседский Трезор.

— Ага, заодно и Гитлера замочим, ибо не хрен в бункере травиться.

— Старый, предлагаю за РКП!

— Рабоче-крестьянская партия? — догадался Федотов. — Между прочим, неплохо звучит. Поддерживаю. За союз рабочих и крестьян!

Посуда традиционно встретилась в пространстве между двумя подвыпившими чудаками из другой эпохи, после чего оба увлеченно оприходовали подогретое в громадной сковороде фирменное блюдо мадам Мишениной.

— Ты так и не сказал, зачем нам моторы, — пережевывая ароматную баранину, Димон не упустил главную мысль.

— Для поддержки штанов.

Прозвучало весомо и как бы даже закончено, но зная пристрастия поддатого Старого к позерству, Димон терпеливо ждал продолжения, которое не заставило себя ждать.

— Если сейчас взяться за разработку двигуна, то к шестнадцатому году что-то дельное сварганим. В итоге заработаем хорошие деньги. Это раз! — Борис зажал мизинец левой руки. — К тому времени пробьем заказ на артиллерийские тягачи и в нужный момент поставим на них башни, о которых заранее ни одна душа знать не будет. Это два! — Борис зажал второй палец, — В итоге, в час «Ч» твои бойцы сядут на десяток колесных танков и на сотню БТР-ров. Это три!

Перед Зверевым разворачивалась феерическая картина. Дымя соляркой и утробно рыча моторами, из заводских ворот выползает колонна приземистых бронемашин, равносильная танковой армии грядущих времен.

— Степанович! — морпех с опаской посмотрел на левую руку Федотова, где еще оставались два потенциальных сюрприза.

— Да нормально все, Димон, — Старый успокаивающе махнул рукой, правда правой, что еще больше укрепило морпеха в его подозрениях, — с такой силой тебя ни одна собака не сковырнет. Главное не дрейфить. Расставишь свои бронеходы как учили классики — телеграф, телефон, вокзал и капец котятам. Столица наша. Планшетов боевых действий я тебе не обещаю, но рация на каждой машине — сам понимаешь, какая это сила!

Дмитрий Павлович отдавал себе отчет в том, что Старого сейчас заносит, но всего год назад, в этой же избе, этот инженер самозабвенно заливал о радиостанциях. Эффект оказался даже большим, нежели им всем представлялось. Отчего же и сейчас не поверить? Ну бог с ними, с колесными танками, но зная развитие бронетехники они по-любому сделают бронированные машины, равных которым в этом времени не будет. В разыгравшемся воображении рисовалась продолжение в виде рейдов по тылам противника.

— Димон, но и это еще не все, — торжественный голос Старого вернул морпеха к реальности, — тебе надо подыскать директора для завода электрических батареек в штатах.

— А это еще зачем? — извилистый ход мысли товарища отвлек Дмитрия Павловича от захватывающих перспектив.

— Лет через семь станок-автомат для штамповки корпусов батареек начнет в России клепать твои любимые безрантовые цилиндрики калибра 7,62. Вникни — в производстве корпусов батареек и гильз используется сходная технология, а в штатах сейчас на это дело бешенный спрос. Вот и получается, что автоматический патронный заводик достанется нам даже с небольшим плюсом. Оцени изящество! — Старый загнул четвертый палец.

— Класс!

— Класс, конечно, вот только куда нам в семнадцатом рулить? Понятно, что грести против течения не будем. История, она брат, несгибаемая девка, но как сыграть меду всеми этими обалдуями? Кого поддержать, кого придавить — не знаешь? — Федотов с надеждой посмотрел на Зверева. — Вот и я не знаю. Хорошо бы уложились в полсотни тысяч трупов. А еще экономическая программа, а еще политическая. Блин, да чего стоит только земельный вопрос! Нет бы им в колхоз строем, так хрен вам, — Борис с тоской посмотрел в свою кружку, — Давай еще по одной.

Разжав пальцы, Старый показал, что аттракцион чудес на сегодня окончен, а ехидный вопрос был сродни ушату холодной воды в лунную ночь. Зверев уже не был тем наивно верящим, вот пригласи он сейчас товарища Сталина, и тот все сделает. Сегодняшний Дмитрий Павлович понимал, что пахать и думать, точнее разрулит и пахать, придется ему, но отчего-то именно сейчас, подвыпившему морпеху открылась чудовищная сложность проблемы переустройства России.

— Степаныч! Без понтов, пока не разберусь никуда не полезу!

— Рад за вас, молодой человек. В таком случае первое задание — вытряси из нас все, что мы помним о китайской модели. Эх, еще бы с НЭПом разобраться, но не судьба. Нет у нас Интернета, а мы с Вовой кроме работ Ленина толком ничего не знаем.

* * *

Утро следующего дня обещало погожий день. За окнами едва забрезжило, когда голосистые колокола ближайшей церквушки разбудили вчерашнее «воинство». Из опасений выволочки от Настасьи, сегодня во двор всех выставил Мишенин.

— Так, алканавты, немного разогрелись? Тогда шустрее, шустрее, и до пота. Господин Зверев, помнишь, как ты надо мной измывался? Вот и прилетела, как ты изъясняешься, ответка, а если что не так, то моментом донесу Настасье. У меня не забалуешь, — Ильич явно соскучился по своим друзьям. Между тем угроза подействовала и через час вся компания докрасна растиралась полотенцами.

— Дим, налей еще чайку, — протяну свою чашку Мишенин, — Борис, а что ты вчера вещал о смене фамилии? — с ехидством полюбопытствовал математик.

— Тревожно мне за тебя, — не стал лукавить Федотов.

Борис понимал, что серьезную проверку их документы не выдержат и если российские более-менее подтверждались записями в «амбарных книгах», то с якобы работой на чилийских рудниках дело обстояло хреново. На письменный запрос ответ придет с подтверждением — купить записи наши герои исхитрились, но копнут глубже и это прикрытие накроется медным тазом. Более же всего волновало положение Ильича, ведь в случае наезда злых дядей из серьезной конторы, он там останется совсем один и выдержит ли? В том были сомнения.

— Понимаешь, Ильич, если для всех ты будешь нанятым директором, то какие к тебе претензии? Но тогда должен исчезнуть чилийский Мишенин, а в идеале погибнуть.

— Зато появится дон Себастьян Перейра, торговец черным деревом, — заржал Зверев.

Спасибо вам за заботу, дорогие соотечественники, но пока мы путешествовали по Европе, было время продумать. И знаете где вы прокололись? — Ильич обвел взглядом притихших олухов. — Вы не пригласили меня на лекции. Друзья мои, вы на что рассчитывали? Я должен был ничего не заметить или, хуже того, заподозрить вас в попытке меня… м-м-м кинуть? — Ильичу было не просто воспользоваться жаргонизмом своего века, но ничего более подходящего он не нашел. — Как ты Борис говоришь: «Мороз крепчал и танки наши быстры», похоже?

— М-да, это называется схлопотали.

— А мне такой Ильич даже нравится.

— Скажите спасибо Настасье.

Год, много это ли мало? Все зависит от обстоятельств. Чаще всего срок миновал и ничего не изменилось. Каким был человек, таким и остался, но порою переиначивается вся его жизнь.

Владимиру Ильичу повезло. В какой-то мере на него повлияли его товарищи по переносу во времени и гаденькие реалии самодержавной России, но более всего сказались длинные ночные разговоры с Настасьей.

«Я не знаю откуда ты свалился на мою голову, но без Божественного помысла на земле не вырастает даже травинка. Одних Всевышний наделяет отвагой, других состраданием, а третьего делает стяжателем. Так и каждого из вас, он направил по своей дорожке, но зла ты в них не найдешь. В чем-то они ошибутся, но путь их освещен Его светом. Не суди и не судим будешь, а у тебя иной путь, он с дорожками твоих друзей не пересекается. Ищи и найдешь».

В сознании Ильича постепенно рождалось глубинная суть права каждого идти своим путем. В какой-то момент он осознал, что более не испытывает к самодержцу прежнего обожания. На смену пришло бытующее в среде либеральной России жажда перемен революционно-буржуазного свойства, а кое кто стал журить Ильича за излишний радикализм.

Добила же Ильича крамольная мысль, что из троих переселенцев политическим экстремистом оказался именно он, Владимир Ильич Мишенин. Несмотря на треп, его друзья не призывали ни к какой революции. В отличии от него, они не считали для себя возможным соваться туда в чем они мало что смыслят. Сегодняшний Мишенин был благодарен своим друзьям, что удержали его от тогдашнего желания раскрыться перед правящим Россией человеком.

Прочитав о разгроме девятого декабря, Ильич по привычке вознамерился было возмутиться, но новое понимание толкнуло его не спешить с выводами.

— Вы за меня не беспокойтесь — припечет вернусь в Россию, а сейчас, господин Зверев, доставайте ваш панасоник и не говорите, что у вас нет кино-отчета по Фидлеру. Кстати, а вам, уважаемый Борис Степанович, завтра придется получить по мордасам от его превосходительства действительного статского советника господина Умова. Обидели вы старика. Немцам с французами лекции читаете, а нашим студентам фигу в кармане.

На экране Ильич увидел мирное утро и сменивший его вечер. Увидел изготовившиеся для штурма войска. Ощущал, как шрапнель рвет тела девчонок и мальчишек, засевших в госпитальном этаже. В этот момент Мишенин цепенел от яростного желания спасти и отомстить, но окончательно его добила нелепая конная атака на сдающуюся толпу бывших защитников. От вида надвое рассеченного студента и густой красной струи, хлынувшей на его уже бывшую подругу, Владимира Ильича вывернуло наизнанку.

«Боже! Зачем мне все это!? Как же права была моя Настасья. Никогда, никогда я в этом участвовать не буду!»

* * *

— Борис Степанович, вы ставите меня в неловкое положение, — с укоризной произнес профессор Умов.

Неделю тому назад Борис выслушал от профессора все, что тот о нем думал, а думал он о нем не так уж и плохо, но сетовал на невнимание к университету. Дома привыкший к крутым наездам переселенец почесал репу и быстренько исправился, прочитав курс, подготовленный им еще в Европе. Этого объема ему показалось мало, но не тут-то было — то ли кризис с революцией, или еще какие причины, но денежки для привлечения сторонних специалистов испарились, а эксплуатировать изобретателя задарма Умов считал недостойным.

— Николай Алексеевич, как говорят у нас в Америке, я готов брать борзыми щенками, но предупреждаю: подойдут только выпускники с творческой жилкой.

— Вы хотите привлечь выпускников кафедры физики в ваше товарищество?

— А что вас удивляет?

— Чего-то подобного я ожидал, но если отдать перспективных студентов, то кто тогда придет нам на смену? — голосом профессора отчетливо заговорила жаба.

На самом деле Николаю Алексеевичу было неловко сказать сидящему перед ним изобретателю, что самые толковые зачахнут на рутинной инженерной работе, в чем он неоднократно убеждался.

— А кто вам сказал, что я собираюсь оголять вашу кафедру? Ничего подобного. Студентов со склонностью к изобретательству заберу и не поперхнусь, а теоретики останутся на кафедре. Таких будем привлекать без отрыва от университета. Кстати, не посмотрите? — Борис протянул набросок статьи об ионосфере.

Текст, отпечатанный на привезенном из Германии Ундервуде, читался легко, а формулы были вписаны от руки.

— Ионосфера говорите? — быстро пробегая текст, невнятно пробормотал профессор.

Текст был невелик. В нем приводились результаты опытов и расчеты, подтверждающие версию автора о наличии отражающего слоя. От написанного еще с Поповым он дополнился версией о многослойности ионосферы.

— Смело. Очень смело, но материала явно маловато и выкладки ваши…, пожевав губами, Умов отложил текст. — Если я вас правильно понимаю, вы хотите получить от нас рецензию?

— Не угадали, это журнальный вариант статьи для нашего издания, а для серьезной публикации надо привлечь тех самых теоретиков с кафедры. Работа большая. Как вы справедливо подметили, потребуется дополнительные опыты и анализа зафиксированных случаев сверхдальней связи. Помнится, что-то такое проскакивало у того же Маркони.

— Помилуйте, Борис Степанович, Вы предлагаете нашей кафедре разделить с вами лавры первооткрывателя? — оценив масштаб открытия, профессор интонацией выделил местоимение «Вы».

— В общем-то да, предлагаю, а что в этом особенного? К тому же, есть в этой дележке одна неочевидная тонкость — чем больше вокруг открытия лавровых венков, тем выше торчит главная голова. К тому же на том берегу Ламанша зашевелились — того и глади умыкнут.

С таким отношением к ученым Европы профессор Московского университета был категорически не согласен, но отвлекаться на подобные филиппики было не ко времени.

— Щедрый дар, но почему вы не обратились к господину Попову? Вы же с ним весьма плодотворно работали и что-то такое за вашими подписями мелькало.

— Неделю назад я навестил Александра Степановича и не уверен, что после удара он сможет приступить к работе.

— Печально, — о чем-то размышляя, Умов примолк.

— К тому же институт готовит специалистов технической направленности, а изучение ионосферы, по моему разумению, относится к фундаментальной науке.

— «Фундаментальна наука», опять новое словцо. Смысл понятен, но не привычно. Борис Степанович, а может быть вы все же согласитесь на экстернат?

По местным масштабам у переселенцев было очень неплохое образование, но подтвердить его было нечем. Зверева это не тяготило, а вот Мишенин без диплома не мог регулярно читать свои лекции. Лично Федотов в дипломе не нуждался, но его достали вопросами об его альма-матер. Будто на том свет клином сошелся. К тому же он всерьез стал опасаться, как бы наиболее ретивые не начали копать в этом направлении. На эту тему не далее, как неделю тому назад Борис немного повздорил с Николаем Алексеевичем, отказавшись сообщить место учебы.

— Ничего не понимаю, — расстроился профессор. — Какой смысл скрывать место учебы, коль при растущей вашей известности, учителя о вас рано или поздно вспомнят. Впрочем, — взгляд профессора стал колючем, — может быть вам неловко сказать, что вы самоучка?

Всем своим видом профессор демонстрировал, что ни на йоту не верит в скромность Федотова, ибо уверенный в себе сорокапятилетний посетитель на застенчивого человека не походил ни в малейшей степени.

— Увы, Николай Алексеевич, вы же сами видите, что для самоучки у меня таланта маловато будет, — улыбаясь, Борис развел руками на манер кота Матроскина.

Тема сдачи экзаменов экстерном всплыла еще в Петербурге, но показалась тогда слишком затратной по времени. В Москве же сложилась благоприятная обстановка, к тому же Борис прознал, что перезачет иностранного диплома носил сугубо формальный характер.

— Николай Алексеевич, если лекции пойдут в зачёт, то мы с Мишениным готовы предоставить дипломы университета Трухильо.

Послав в Чили гонца готовить легенду об их работе в Чили, специалиста попутно нагрузили задачей раздобыть дипломы. А почему они оказались из перуанского Трухильо? Да потому, что там вышло дешевле, а привезли их из далекой Америки совсем недавно.

— Борис Степанович, что же вы молчали?! — всплеснул руками профессор.

«Вот что значит умный человек, — восхитился Федотов, — ведь по глазам вижу, что сообразил, но правила игры соблюдает. Впрочем, чему я удивляюсь? Наш действительный статский советник совсем не Паганель, а администратор в генеральском звании. Глупенькие на этом уровне не водятся. Чесс сказать, гора с плеч».

Последний вывод Федотова был в общем-то верен, теперь он с чистой совестью будет вешать лапшу об окончании Московского университета.

Глава 7

Рождение преторианской гвардии

Период с января по июль 1906 года

Сопка всего на полста метров возвышалась над маньчжурской деревней, но при закатном солнце с нее открывалось сокрытое днем. В Цюаньяне под сотню серых халуп, обнесенных кривым частоколом. Их даже фанзой назвать язык не поворачивался. Более-менее приличных фанз всего-то с пяток, а самая богатая по центру деревни у берега речушки, скорее большого ручья. Пара фанз под черепичной крышей примостилась ближе к краю деревни. Эти стоят впритирку друг к другу.

Вдоль реки прямоугольники только-только зазеленевших полей, а чуть в стороне залесенные склоны сопок. Одним словом, северная маньчжурская глухомань. Не случайно здесь обосновалось гнездовье хунхузов.

— Миха, вишь у фанзей Суня и Дена народ кучкуется, а этот, в халате с драконами, опять чей-то орет, — лежащий рядом с Самотаевым урядник показал на два рядом стоящих дома с красиво загибающимися краями крыш.

— Так, так, господина благородия. Господина Сунь и господина Дэн всегда так ругаются.

— Цыц, мне! — кулачище урядника замаячил перед носом проводника. — Вот ведь, китайское отродье, лезет и лезет, — в который уже раз выразил свое отношение к представителю желтой расы Максим Шикин.

Наблюдение велось вторые сутки, а минувшей ночью Самотаев с проводником и парой бойцов прокрались до дома главы окрестных бандитов. К сожалению, фанза Гоужи стояла крайне неудобно. До нее надо было пройти полдеревни, а на отходе натыкаться на выскакивающих из домов вооруженных хунхузов. А кто сказал, что тебя не приголубят пулей из-за штакетника? Отход без потерь не складывался.

Другое дело дома его подельников — Суня и Дена, но уничтожение шестерок проблему не решало.

Все началось с того, что Звереву удалось-таки «пробить» небольшой заказ для своей неофициальной частной военной компании. Формально между администрацией КВЖД и охранным товариществом со странным названием ЧК был заключен договор на охрану двух дистанций пути.

Львову отводился западный переход с Российской империей, Самотаеву восточный.

Фактически же группы головорезов должны были навести шороху на расшалившихся после войны хунхузов. И не то, чтобы у приамурских казаков не хватало сил на усмирение бандитов, сил-то хватало, но проводить превентивные операции на территории Манчжурии было нежелательно, а набеги бандитов обходились все дороже — недавняя война вооружила их до зубов.

Положение усугублялось и тем, что любой добропорядочный хунхуз месяцами занимался тяжким крестьянским трудом и лишь по зову своего командира срывался в набег на проходящий мимо поезд или русское поселение. Фактически воевать пришлось бы с населением Манчжурии. Другое дело, если такое взбредет в голову ополоумевшим охранникам какого-то дурацкого товарищества. Да мы с радостью подадим на эту контору в суд, правда, если «рога и копыта» исчезнут, то мы-то тут при чем? И вообще, на себя посмотрите — что ни суд с китайской компанией, то мимо кассы.

На Дальний восток выехали в конце весны. Львова высадили на западе, почти в тысяче километрах от Владивостока, а Самотаевское воинство достигло Тихого океана в первых числах июня. Добирались долго, зато Зверев смог наконец-то основательно поработать с обоими командирами и с десятком перспективных бойцов. Последних он буквально измордовал, впрочем, досталось и остальным. Изучали все, от грамматики с арифметикой до минного дела. От восточного перехода через границу у станицы Гродековская было рукой подать до Владивостока, потому Дмитрий решил сперва показать парням город у океана. Здесь ему довелось побывать на межфлотских соревнованиях.

Севернее города на берегу бухты Горностай величественная океанская волна мерно накатывала на берег. Вроде бы и солнце сияет, и безмятежна океанская голубизна, но едва заметная вдали волна у берега на глазах вздымается до двух метров и пенным гребнем обрушивается на прибрежный песок. Что же тут творится в шторм?! И, конечно, запах. Свой, особый запах Тихого океана, совсем не похож на бледный аромат Балтийского моря или на насыщенный дух водорослей Черного моря.

Жившие у Финского залива ошарашены, что же говорить о парнях, не видевших моря. Тридцать человек потерянно разбрелись по пляжу, но одиночек почти не видно, бойцы неосознанно жмутся друг к другу.

— Взвод, стройся! — голос Самотаева по-военному зычен.

— Равняйсь, смир-р-но, равнение на средину! — раскатисто звучат ритуальные фразы. — Господин тренер, по вашему приказанию взвод построен, — положенный по уставу шаг назад с поворотом к замершему строю.

Клубные борцы привыкли к воинским обрядам. Все понимают — обращение «бойцы» и особая воинская дисциплина, только на время контракта и ни в коем случае «до» или «после».

— Товарищи бойцы, смотрите и запоминайте! — обращение «товарищи» допускалось в исключительных случаях и только среди своих. — Мы на восточном рубеже державы. Сюда пришли наши предки, и многие хотели бы оттяпать у нас этот край. На этой земле русских людей пока мало, но пройдет совсем немного времени, и здесь поднимутся заводы, на которых будут трудиться тысячи мастеров со всех уголков России, а со стапелей в Тихий океан сойдут наши боевые корабли.

Перед сменой темы Дима взял паузу — так лучше усваивается материал.

— Наверняка каждый из вас много раз слышали, мол, зачем нам этот край? Здесь же ничего нет! Давайте отдадим его японцам, и они сразу нас полюбят. Вот только ответьте мне на один простой вопрос — если в этой земле ничего нет, то с какого перепуга Япония затратила сотни миллионов и не пожалела жизней десятков тысяч своих солдат? Они дурнее паровоза? — многие выражения морпеха стали крылатыми, теперь добавится еще одно. — Да ни шиша они не дурнее, и дай им только волю, на этом самом месте будем стоять не мы, а наши противники. А отдать свое требуют или недоумки, или заведомые враги России. Первых надо отходить розгами, вторых уничтожить. Третьего не дано!

Дмитрий вновь внимательно оглядел строй.

— Запомните на всю жизнь: само по себе образование ума не прибавляет, и глупцов среди людей грамотных, не меньше, чем среди жителей какого-нибудь Мухосранска.

Посыл выверен и запал в душу: часть отечественных говорунов откровенные придурки, часть противники, и каждой группе прописано свое лекарство.

Состояние эйфории от величия окружающего, психологическая обработка в дороге, все способствовало закреплению трезвого отношения к реальности. Главное, всех под одну гребенку бойцы мести не будут — тренерский совет исподволь закладывал в головы воспитанников это условие, а несогласных по-тихому вывели из клуба. От «демократических», равно, как и от «антидемократических» недоумков, проку мало.

Бухта Золотой Рог и город на ее берегу. Женщины, крабы и красная икра. Боевые корабли на рейде и китайцы в халатах разной степени потертости. Все оставило в памяти свой след. И вот ведь странность, в обыденной жизни редко кто из парней заглядывал к женщинам за денежку, а гурьбой оно оказалось куда, как проще. Одним словом, китайские женщины шли на ура все три дня, точнее два вечера и две ночи.

Из Владивостока Дмитрий Павлович отправился в Америку, а Самотаев со своим отрядом в станицу Гродековская. Для Михаила это было первое самостоятельное задание.

Станица привольно раскинулась по берегам речушки Нестеровки в пятнадцати километрах от переезда через границу, а до Цюаньяня по дороге сотня.

Местные казаки «охранничков» приняли без пиетета. Да и как иначе могли относиться к мелюзге зрелые дядьки, живущие военным делом? В казацком мире царил крутой патриархат. Даже Михаил, по мнению любого уважающего себя казака, едва тянул на младшего командира, и то под надзором старших, об остальных и говорить нечего. Аналогично рассуждал и гродековский атаман. Конечно, от опытного взгляда пятидесятилетнего дядьки не укрылись повадки этих зверенышей — то, как они сроднились с оружием, говорило о многом, но все одно мелочь пузатая.

Пробежав текст предписания из Владивостока, атаман только скривился.

— Своих людей я ни под чью команду не отдам! — Иван Дмитриевич выглядел непреступной твердыней.

Любой командир априори против передачи своих людей на сторону, и тем паче казачий атаман. В таких вопросах он всегда готов пойти на обострение с командованием, в противном случае не видать ему атаманских лампасов, как своих ушей. В этом крылась одна из особенностей казацкого уклада — на низовом уровне казацкая вольница пользы приносит больше, чем вреда, а вот на уровне высоком оказалась неприемлемой. Не случайно при Екатерине ввели наказных атаманов. Всю эту премудрость Самотаев выяснил по дороге, пока Зверев готовил его к различным катаклизмам. Вот и пришел час использовать домашнюю заготовку.

— Уф-ф, ну слава богу! — вытирая, якобы выступивший на лбу пот, Михаил с искренним уважением посмотрел в глаза атаману, — боялся, вы станете выполнять эту дурь.

— Милай, да кто ж такое будет выполнять? — казак и уколол, и, одновременно, по-новому посмотрел на «столичного» гостя.

— Да бог с ними, что мне до тех муд…, начальников, — Миха едва не ляпнул, что он думает о владивостокском командовании атамана. — У меня свой командир и свое задание. Владивосток о нем не знает, но мне дадено разрешение вас с ним ознакомить.

Взяв пакет, Иван Дмитриевич скептически осмотрел печати, пожал плечами, зачем-то понюхал, после чего вскрыв, углубился в чтение, но чем глубже вчитывался, тем большее недоумение проступало на его лице. Еще бы, этим молокососам (а иначе назвать воинство Самотаева атаман не мог) ставилась задача нанести хунхузам урон, после которого они несколько лет будут зализывать свои раны, а охрана поездов всего лишь прикрытие. Главное, щеглы не должны были засветить начальство КВЖД и казачество. Всем ознакомленным с сим документом, дадено распоряжение оказывать всемерную помощь.

Многое становилось понятным, но и вопросов прибавилось. Иван Дмитриевич вновь окинул взглядом пришлых. Необычная пятнистая форма и короткие карабины с увеличенной ствольной коробкой. О таких атаман даже не слышал, хотя винтовка мосина угадывается.

— Справная одежонка, а это? — кивок на карабин.

— Можно показать, только, — Миха на мгновенье замялся, — всем смотреть не надо.

— Хм, ну как знаешь, — с сомнением буркнул Иван Дмитриевич, но соглашаясь, рявкнул на всю станицу, — Максим, Шикин, подь суда со своими.

Стрельбище находилось в паре верст и грамотно упиралось в крутую сопку. Пока ехали, договорились кроме стрельбы показать скрытный выход группы на засадную позицию. На заросшей кустами опушке определили огневую, выбрали место для наблюдающих. В качестве мишеней поставили плахи из лиственницы. К тому времени стало смеркаться и игры перенесли на завтра.

С утра до оговоренного места казаки долетели в пять минут. Соскочив с коней и балагуря, стали высматривать пятнистых, но заметили только с первыми выстрелами.

Собственно, ничего сверхъестественного в том не было. Накидка по типу костюма «кикимора», расстояние от наблюдающих в полсотни метров и немного жульничества — в густом кустарнике бойцы еще с вечера немного прочистили проходы. В противном случае их бы давно срисовали. Зато частые глухие выстрелы в сумме с результатом впечатлили.

— Эка, оно, — глубокомысленно подвел черту Аким Кожевников, ковыряя обратную сторону деревянной мишени, — а чей-то тихо стреляло?

— Да разве тихо? Вот это ручье шепчет, так шепчет, — Миха любовно погладил доработанную берданку с глушителем.

— И показать можешь?

Для соблюдения привычного баланса на карабины иногда ставили слабенькие глушители. Продираться в кустарнике они мешали, зато наводили на вопросы. В том заключался известный эффект — вызвать любопытство всегда полезнее, нежели навязывать самим, вот ловушка и сработала.

По договоренности самотаевские парни негромко переговариваясь, слегка отвлекая казаков вопросами, в итоге с сотни шагов на хлопки обратил внимание только Максим Шикин. Вот тут казачки озадачились по-настоящему. Главное же появилось доверие со стороны атамана, и через три дня Шикин со своими казаками был приставлен к «охранникам» в качестве консультанта и, так сказать, для связи с общественностью.

Кстати, эта самая связь вскоре потребовалась. Казацкая молодежь рискнула-таки «прописать» пришлых. Причиной была извечная тяга к продолжению рода, а поводом…, так ведь самотаевцы и не скрывали, что местные девки им приглянулись, тем паче что после публичных домов Владивостока прошла целая неделя. Для молодых организмов да при обильном питании это, знаете ли, срок!

До поры все шло по-накатанной. Пара десятков ударов и пяток синяков с каждой стороны только приветствовались, но когда Птиц ткнулся мордой в землю, казачков стали вырубать всерьез — а не хрен хвататься за колья. Неизвестно, чем бы закончилась молодецкая забава, но кулачищи Шикина быстро отбили охоту к борьбе за самок, правда, ненадолго. Природа, однако.

Разбор полетов ждать себя не заставил:

— Что, говнюки, просрали бой? — голос Самотаева был полон ехидства.

— Господин, командир, — обиженно заскулил Птиц, — кто же ждал, что они схватятся за колья?

— А вы на что рассчитывали? Я вам сколько раз говорил — играющий по правилам всегда труп. Или я в чем-то не прав?

— Но вы же сами говорили, своих в сортире не мочить, во Владике-то мы всех китайцев положили, а там двое ногами махали не хуже вашего.

— Говорил и сейчас повторю — своих не калечить, но контроль за обстановкой не терять. Где должен был стоять твой напарник, почему вперед полез?

Слушающий разнос Шикин с одобрением усмехался в свои роскошные усы.

— Эх, паря, дело ваш командир говорит. Полчанина завсегда прикрывать надо. Вот те и наука вышла. А на наших не греши — если бы мой Гришка огрел в полную силу, лежал бы ты с разбитой головой, а так еще и огрызаешься. Щегол.

По наводке атамана в Богуславке нашли проводника-китайца, недавно бежавшего в Россию с единственной дочерью. До этого Ван год бандитствовал под началом господина Суня, но гродекский атаман отчего-то ему всецело доверял. Видимо, знал о нем что-то особенное и не опасался.

Китаец поначалу наотрез отказался идти за кордон, но отвечая на вопросы о банде, сделал правильный вывод и выставил условие — за согласие ему отдают бывшего начальника. Михаила такое положение устраивало. Недолюбливавший китайцев Максим Шикин отчего-то уперся, но услышав историю расправы над женой и детьми Вана, проникся.

Все это происходило две недели тому назад. Потом был рейд по приамурской тайге с разведкой подходов к маньчжурским деревенькам, закончившийся у деревни Цюаньянь.

Здесь Михаил планировал обезглавить хунхузов и быстрым маршем двинуться в обратную сторону, по пути уничтожая мелкие банды.

Увы, в логове хунхузов его ждал облом.

— Мало нас для такого дела, — завел свою шарманку урядник.

Максим труса не праздновал, но сейчас он был поставлен в непривычную ситуацию. Во-первых, множество новых тактических приемов, во-вторых, сложное положение в отряде — и не командир, и не подчиненный. Вместе с тем, в случае Самотаевской ошибки, погибнут его люди.

— Не дрйфь, казак, а то мамой будешь.

— Оно, конечно, так, — неопределенно протянул Шикин, но уверенности в его реплике не чувствовалось.

— Да прав ты, Максим, ума не приложу, как нам сковырнуть эту гниду.

— Моя думать, не надо ковырять господина Гоужи, моя думать, его надо манить, — вновь влез в разговор белых людей китаец.

— Опять, ты за свое, — взъярился было Максим, но тут же осекся, — а ну-ка, ну-ка, давай по-русски.

— По-русски моя умей плохо, по-китайски господина Сунь и господина Дэн грызут себя русской собакой. Пусть главный господин Гоужи думать, как плохой госпдина Сунь напал на господина Ден, — так косноязычно представитель желтой расы предложил спровоцировать Гоужи на погоню.

Пустая идея мелькнет и погаснет, а дельная раскручивается, обрастая весомыми обстоятельствами. От окраины деревни до домов двух вечных соперников не больше двухсот метров. До фанзы главаря полтора километра. Как поведет себя Гоужи, увидев следы разгрома конкурента и бегства одного из подельников? А вот тут многое зависит от времени происшествия и от рассудительности вожака.

Если задолго до рассвета, то главарю поневоле придется ждать утра. Появится время осмыслить и принять разумное решение, да и «сбежавший» успеет уйти довольно далеко. Спешно нестись за ним всем калганом смысла не будет. Конечно, с рассветом погоню пустят, но с разведкой и осторожностью.

Другое дело если «предатель» сбежит, когда в рассветном тумане только-только проступят следы поспешного дера. Его как будто даже услышат, а судя по лежащим трупам зачинщиков, сил у беглеца останется немного. Эх, жаль домики горят, толком уже не рассмотришь. В этом случае даже рассудительный китайский бог повелит немедленно кинуться в погоню.

— Тут, Миха, главное — не перестараться. Засада, она, друже, должна стоять близехонько, чтобы в твой огневой мешок влетела вся головка, пока они не растянулись. Ох, слово ты хорошее придумал — огневой мешок. Точно, будет им огневой мешок. Миха. Опять же, и слишком близко нельзя, а ну как ломанутся всей деревней! Они знаешь какие? Трусливые, трусливые, а то, как кинутся, только держись, — возбужденно выдавал дельные и не очень дельные мысли воспрянувший духом урядник.

Не отставал от него и Самотаев. Торопясь и перебивая друг друга, оба командира пытались застолбить очередную «умную мыслю», и лишь наследник пятитысячелетней цивилизации с грустью поглядывал на них своими раскосыми глазами.

Постепенно эйфория сошла на нет, уступив место планированию операции.

* * *

И что Миха вошкается? Нет бы лихим налетом порубить всех манчжур, так все что-то считает и на фельдмаршала Суворова ссылается, мол, при взятии Измаила тот шесть дней учил войска штурмовать крепость. С другой стороны, в позапрошлом годе, гоняли мы банду Линя, так и нарвались. Урядник Клочков в том походе двоих казаков потерял. Ну, как потерял, одного схоронили, а второй до сих пор хромает. Все одно не прав был Клочков. Атаман так и сказал: «Ежели бы ты, Митрич, не гнал очертя голову, то и казаков бы сберег, и бандитов больше положил». Меня опосля того вместо Митряча и поставили.

— Миха, ты тоже шесть дней будешь своих гонять? — подначиваю я Самотая.

— Шесть не шесть, а гонять буду. Прикинь, от резиденции Гоужи до домов подельников восемь минут хода. Сколько времени положить на реакцию?

Во, «реакция», опять новое слово, ну что ты будешь делать.

— Ты, Миха, по-русски говорить разучился?

— Ну, смотри. Если у дома Суня бабахнуло, — Михаил смущенно почесал голову, — то через сколько минут они к нам рванут?

— Так бы и сказал — скоко времени косоглазые будет мухов ротом ловить. Думаю, минут пять первые и рванут. Раньше никак не получится.

— Во! Значит, с начала атаки до появления у нас противника проходит тринадцать минут.

По Михиному получалось, что к тому времени мы должны всех порубить и уйти, да так чтобы и пыль на дороге осела. С другой стороны, с этими его гранатами, долго возиться не придется. Кинул в казарму и вперед, но все одно времени не очень. Мало того, что всех положить надо, так еще и перетащить к фанзе Дэна, чтобы было видно, кто на кого напал. Только и это еще не все. Суня надо взять живым и с детишками уволочь с собой. Детишек, понятное дело, позже бросим, но Суня мы обещали Вану на потеху.

Место для лагеря мы выбрали сразу, как подошли до Цюаньяня. Удобная поляна, ручеек, до тракта по тайге верст пять. На поляне Миха жердями наметил улочку и усадьбы Суня и Дэна. Здеся он с первого дня гоняет своих орлов, и каждый раз все по-иному. Ну, это понятно, вон до правильного мы только вчера вечером дотумкали. Мне же смотреть на это надоело, а Миха, как почувствовал.

— Максим, приказать тебе не могу, но надо бы выбрать место для засады, поможешь?

А отчего не помочь, конечно, помогу, в этом казаки наученные.

— Айда ребята, подсобим самотаевским, — так мы говорим со времен, когда уральские казаки по высочайшему повелению перебрались в эти края.

Двигались мы осторожно, мало ли что каждый день осматривали, не сошел ли кто с дороги. «Осторожного бог бережет, а неосторожного конвой стережет», — вот ведь прицепилась, это так Миха своим втолковывал.

Интересный он паря. Сам из Москвы, выступал в борцовском клубе, потом в цирке, а год назад стал тренером в клубе славянкой борьбы. Не знаю, какой он тренер, но я против него и минуту не выстоял, а уж что они нам показывали, об этом и говорить нечего. Сильные бойцы.

А еще Миха много знает об казаках, как начал рассказывать, так даже я кой-чего не слышал.

— Откуда знаешь? — спрашиваю. — Ты ж не казак.

— Читал, да от нашего главного тренера, — и фамилия у того тренера под стать — Зверев.

А вот и тракт. Не выезжая на него, повернули направо, в сторону кордона и недалече нашли удобное место, я его сразу приметил.

После поворота направо дорога сквозила в распадке. С нашей стороны склон пологий, а с противоположной скалистая стенка высотой до трех сажен. Подняться не просто, но можно. Вот только ежели с нашей стороны меж валунов засадники с карабинами, то кто ж им даст подняться?

— Аким, — спрашиваю я Кожевникова, — как думаешь, а если на той стенке посадить стрелков?

Это я так своих проверяю, а Акима в первую очередь. Меня так учили, и я учу.

— Тады с ентими своими карабинами они продольным огнем полбанды сметут. Только каменьев надо натащить, чтобы прикрыть их от нашего огня.

Вот и принялись мы таскать каменюки. Два казака стоят по сторонам распадка, наблюдают, а двое готовят позиции, потом меняемся. Промаялись мы таким макаром до вечера. Засада дело не простое. Пока выберешь позицию, пока натаскаешь глыб, да прикроешь их дерном, чтобы в глаза не бросались, вот время и пролетело. Завтра надо приходить с бойцами, что изначально сядут в засаду. Они же и позиции супротив стенки подготовят. Одним нам не управиться.

Вернулись мы, а там игрища вовсю. Бойцы в мыле, но бегают шустро, а Миха еще подгоняет.

— Крот, что ты беременным дятлом стоишь, почему периметр не держишь? Ну и что, если притомился, куда смотришь туда и винтарь.

А интересно они карабины свои держат. Приклады у них особенные, на торце такая хитрая подушка, что подгоняется под стрелка. Приклад все время у щеки, и ствол ведут, куда смотрят. Сами идут таким коротким шагом на полусогнутых и стреляют моментом. Только заметили шевеление — сразу выстрел. Мы пробовали, вроде непривычно, но с их этой тренировкой получится, но этот ход для пластунов, мы-то все больше на конях привычные.

Бойцы как раз закончили штурм, когда подошел ихний повар: «Кушать подано, садитесь жрать, пожалуйста», и все засмеялись. Видать, у них шутка такая, а вообще словечек интересных много. Я тут вчера Харлампия отоварил: «Слышь, казак, ты, видать, как тот еж птица гордая, пока не пнешь, не полетишь». Обиделся, да ничё, переживет, а неча клювом щелкать. Во! Опять их словцо.

Опосля приглашения повара, Самотай команду дал:

— Бойцы, на сегодня конец учениям, всем мыться, ужинать и отбой.

Это у них строго, мытье-бритье. Санитария, называется, зато ни один животом не маялся. И котелки у них хороши. Сами плоские, с дужкой, чтобы, значит, над костерком подвесить, и крышка глубокая. В нее можно чай налить. По-походному вовнутрь ложка убирается. Удобно. Нам пару подарили, еще извинялись, что мало с собой взяли.

Ладно, котелок, а вот на поход они всем нам выдали по карабину, вот за это им нижайший поклон.

Ох, и хороши ружья! Дома как пристреляли, так наши все обзавидывались, так и есть с чего. Бой точный и патроны у них о двух меток. Одни с синей, эти стреляют через их, этот, глушак. Считай, действительно шепчут, но не так чтобы далеко, а другие красные. Енти бьют далеко, но глушак надо обязательно снимать.

А еще у некоторых их стрелков, они их снайперами называют, переделанные берданы. На них стоит оптический прицел, это такая подзорная труба. С полтыщи шагов голову разваливает запросто, и все тихохонько. Мне дали пару раз пальнуть. Приложился я, значит, а в прицеле все трещинки на мишени виды. Красотища! Попал конечно, только, говорят, патроны для них дюже дорогие, а потому только для снайперов.

С утра все отправились на засадные позиции. Миха, как увидел нашу работу, обрадовался, словно мальчишка, а с другой стороны, работа-то хороша. Его бойцы довольно грамотно выбрали места на нашей стороне. Мне почти не пришлось править, а Самотай все смотрел, да на ус мотал.

Потом он расставил на гребне своих снайперов изучать местность. Это правильно, засадник должен помнить каждый кустик, а я еще раз проверил, чтобы с нашей стороны их не зацепило случайной пулей.

Из тридцати бойцов двадцать Миха брал с собой, как он сказал, на зачистку, а десяток будет поджидать нас в засаде. Вот они и остались готовить свои лежки, а нападающие вновь поехали к лагерю. У них сегодня последние штурмы, а завтра, перед боем отдых. Наверное, это правильно.

Последний штурм смотреть было любо-дорого. Бойцы вышли на исходную перед домами маньчжур. Тут я и дал команду, а сам на Михины часы смотрю. Получилось всего пять с половиной минуты, да до околицы им отходить три минуты. Лихо!

День отдыха прошел не в безделье. Бойцы собрали и прикопали весь мусор, подогнали обмундирование. Проверили, не гремит ли что. После обеда подремали, а ближе к вечеру обе группы тронулись в путь. Засадники к своей засаде, а мы ближе к деревне, где и коротали время.

Перед боем каждый отдыхает по-своему. Кто умудряется похрапывать, но большинство тревожно дремлет, вот и я из таких, а все одно проспал подъем. Как говорит наш атаман — крепкий сон к удаче.

Мои казаки с конями выдвинулись к дороге, а я с Михой и его бойцами тихим шагом в деревню. Пешим порядком. Погода, как на заказ — узкий серп на западе поминутно закрывается быстрыми тучками, знать, тайфун идет. А вот удивительно — оказалось, Миха такого слова и не слышал. В деревне пока тихо — собачек усыпили за час до выдвижения. У маньчжур собака редкость, съедают их, но во дворе Суня бегал один кобель. Теперь спит.

У крайней лачуги Миха оставил бойца с бесшумными патронами. В темноте его и не видно — лица сажей все вымазали еще при выходе из леса. Нас тоже заставили, чтобы, значит, не демаскировали. Хожу теперь, как леший. Опять же, слово новое придумали — «демаскировка». Откель только прознали.

В середке улочки остался второй боец, а последний встал на перекрестке у фанзей. Всего на стреме трое, и они всю улочку намертво перекрывают, а на случай подхода кого со стороны ихнего атамана, там поперек дороги поставили пару растяжек, это специальная гранатка с суровой ниткой. На манер самострела, значит. Если кто заденет, тут она и рванет. Удобная вещица, нам бы таких.

Мандраж, конечно, манеха есть. Все ж таки на коне оно привычнее, а пешим мне, как голым по станице, но вида не подаю, а бойцам, похоже, хоть бы хны. Видно, что привычные. Давеча я Миху спросил, где ж так бойцов готовят? И в самом деле, с самого первого штурма, едва только Самотай дал команду «вперед», эти щеглы пошли так же, как и сейчас. Ну, почти так же. Миха тогда сказал, мол, появилась такая игра для богатеньких буратинов, в которой те друг в друга палят из специальных ружей шариками с краской. Дык те бойцы, над этими буратинами, как бы егерями, а кто такие буратины, он и сам не знает. Это ему старший тренер сказал. Чудны дела твои Господи.

Ну вот и началась баталия. У каждой фанзы две пары поставили руки в замок и самых легких перекинули через забор. Это, чтобы один отпирал запор, а второй стоял на страже. В распахнутые ворота влетают остальные и сразу парами ко всем дверям. Долго ли от ворот до дверей казармы? Всего двенадцать шагов, а боец на полпути уже с гранатой. Если кто дверь приоткроет, кинет в тот же миг, а второй запулит всю обойму. Такое у них ловко получается.

По диспозиции я рядом с Михой, ну это и правильно. Это его бой, и он тут командир. Я не в обиде. Второй группой командует Птиц, ему Дэна брать. Шустрый паря, и да, забыл сказать: все они между собой общаются кличками. Миха, оказывается, Пантера, а Птичкин отзывается на Птица. Миха сказал, чтоб не путаться, но, грит, это не клички, а позывные. Мне тоже дали позывной. Я теперь у них Змей. Говорят потому, что хожу тихо. Ну и ладно, хорошо, что не горыныч.

Пока все тихо. Пары стоят у дверей казармы и дома. Ждут от Михи совиного крика, а тот застыл с часами в руках. Это понятно, хочь все идет как положено, но надо дать Птицу минуту на случай задержки.

Вот и крикнула «сова». В окошки полетели гранаты, и вскорести грохнуло так, что казарму подбросило, а дверь улетала за забор. Действие обычной гранаты Миха показывал, но усиленная рявкнула, так рявкнула! Небось, даже наши в засаде услышали. Неужто опосля такого взрыва кто выживет? Не верится.

В фанзу влетела обычная, но все одно дверь распахнуло, и в нее тут же метнулась пара бойцов.

Дальше и говорить особо не о чем. У Птица одна граната грохнула внутри. Кого-то, видеть, приголубили, а так все тихо — хлопки в доме со двора не слышны.

Из дома выволокли детишек с кляпами, а стариков и слуг брать не стали. Ну и правильно. Ван вывел Суня, заботливо, как невесту. Ох, не завидую я толстому. Из развалин лачуги вытащили охранников и сделали контрольки, это значит добили. По-моему, только патроны перевели, все одно дохлые, но Миха сказал: «Контрольку делать положено». Строгий он.

Троих охранников Суня ловко закинули на соседский забор, мол, вот лезли, здеся их и прикончили, а остальных бросили в разгорающиеся фанзухи.

Тут в самый раз подоспели мои казачки, а я уже вывел из конюшни коней. Только супостат нас и видал. Без происшествий, конечно, не обошлось. Один боец подвернул ногу, а в команде Птица одного мальца подрезал Дэн. Ловкий падла, да только никого больше не обидит, прикончили его.

До леса шли ходко, мало ли кто в спину пальнет, а потом перешли на шаг. День впереди долгий, и коней без нужды палить не добре. К тому времени аккурат стало сереть, а растяжка бухнула, когда мы отмахали версты три.

— Миха, как там с твоими минутами?

— Дык, спят черти косоглазые. Мы все закончили вовремя, даже на полминуты раньше срока, а эти от графика отстали, вот выговор и получили, — это он так шутит.

Засадники встретили нас, как родных, все ж таки волновались. Детишек, от греха отвели в лес, их потом отпустят. Мои казачки со снайпером Колуном остались отсекать тех, кто назад побежит, я же залег рядом с Михой.

Ждать самое трудное дело, для этого нужна особая сноровка, которой у меня маловато, поэтому извелся. А как не известись, коль прошло четверть часа, потом еще четверть, а погони все нет! Может, передумали, а может, пошли в обход. Понимаю, что обойти нас нет никакой возможности, а дурные мысли все одно в голову лезут, поэтому, когда час спустя показалась их разведка, с души словно камень свалился. К этому времени совсем рассвело.

Осторожный у них атаман. Впереди споро шел передовой дозор о трех всадниках, а основные силы, числом под сотню хунхузов, приотстали почти на версту. Мы, конечно, не дураки и к такому были готовы, но все одно иметь дело с сильным противником не просто.

Когда их дозор скрылся за дальним поворотом, Гоужи своих слегка притормозил, небось ждал выстрелов, да только не дождался. Карась с Пикой дозорников сняли из своих бесшумок. Не дождавшись тревожных знаков, Гоужы пошел быстрее, а тут и Миха дал команду на расстрел супостата.

Впервые такой цирк видел. Обычно после первого выстрела передние или кидаются вперед, или коней на дыбы и галопом назад, а сейчас я успел ссадить двоих, прежде чем завопил их атаман. Вот что значит бесшумная стрельба.

И хитрый же гад! Большая часть ринулась на нас, а гуран проклятый с ближниками метнулся взад.

Ох, не зря Миха своих расставил в сотне шагов от дроги. Я-то хотел поближе, а Самотай, мол, нельзя, мы у дороги поставим мины, а как начнут рваться, тут ты все и поймешь.

Когда на нас понесли, тут и началось. Грохот, визг осколков, кони ржут, маньчжуры оземь. Чистый Армагеддон, а все одно последних мы с Михой приголубили, в десяти шагах. Прав был Миха.

Бойцы на гребне то же не спали, но я на них толком и не смотрел. Они палили вдогон атаману. Почти всех слупили, но по несущемуся в галоп попасть совсем не просто. Одним словом, ушел бы гуран, да только и мои казаки щи лаптем не хлебали. Едва этот гад в халате вылетел из-за поворота, как Харлампий Меновщиков всадил в него, считай, в упор. Видать, моя ругачка гордым ежом подействовала, а последнюю пару казаки срубили по-нашему. Догнали почти у полей и шашечкой.

Опосля разгрома, учиненного нами у Цюаньяня, хунхуз не скоро очухается, но все одно по пути домой Миха сзади оставлял эти свои мины, и правильно, а в трех деревушках навел шороху, это он так говорил.

Днем подходили, смотрели, не изменилось ли что за эти дни, а под утро наводили порядок, только быстро и без засад. Так все пять ден и шли, а перед кордоном повернули на юго-запад, чтобы, значит, по дуге выйти к своим. Только, я думаю, можно было идти напрямки. Если кто за нами и шел, то после каждой деревухи он нарывался на енти мины, а тайфун аккурат все эти дни и поливал. Какие уж там следы.

Дома мы не болтали, поведали только атаману, это так Миха наказал, да мы и сами с понятием. Иван Дмитриевич дюже удивился, даже отправил разведку и меня с ними, это, чтобы наши на мины не напоролись. Наши парни на Михиных больше не нападали, а Самотай учил их своему славянскому бою, за что казацкое опчество дюже ему благодарное, а как разведка воротилась, так Митрич отписал все как есть.

Опосля всего Миха отправился к своему напарнику, что промышлял у Забайкальска, а мне оставил карабин и свой столичный адрес. Это на случай, если я там объявлюсь. За карабин мне век с ним не расплатиться, а оказаться в столице и совсем не получится, а жаль. Хороший он человек, настоящий казак!

Глава 8

Вновь о промышленном прогрессорстве и встречи

Июнь-июль 1906 года.

— Федор Иванович, дорогой мой, не можем мы ждать два года. Надо бы ваш приемник передать на испытания к господину Лодыгину.

— Борис Степанович, я категорически не согласен с такой методикой! — борзо кинулся в атаку Федя Усагин, — На прошлой неделе я полчаса простоял под его ультрафиолетовой лампой. Покраснел, как рак, а загар не прилип. Значит и на покрытие он действует неправильно!

Федотов с изумлением уставился на сына Ивана Филипповича Усагина.

«Засранец, экспериментатор хренов. Твой папаша ставил опыты для студентов, а ты на себе и для себя. И что, теперь каждый хмырь будет указывать директору, как испытывать на стойкость к ультрафиолету? А вот хрен тебе на всю морду — удавим, но Москву не отдадим. С другой стороны, уважаемый переселенец, разве не вы добивались раскрепощения? Вы, любезный. Именно вы своими собственными ручками, а этот взбрык лишь один из сигналов о достижении результата и говорит он о необходимости управления процессом. Кстати, и силу употреблять надо, но дозированно.

Если сейчас передавить — часть талантливых парней прижмут ушки и инициатива потеряна. Недодавить тем паче, пустить на самотек — на смену раскрепощению придет самоуверенность, отягощенная синдромом защиты своего детища. В итоге через пару лет молокососов захлестнет гипертрофированное самомнение с неизбежными конфликтами. Вот тут-то все и полетит, как в истории с распадом Союза.

Помните, как в девяностом дали безграничную свободу? Тогда и понеслась душа в рай, а страна в прорубь. Казалось бы, каждому здравомыслящему челу очевидно — любой переход должен быть эволюционным, а для этого барьеры надо снимать плавно, под жестким контролем.

Ан, нет, депутаты от либерасни визгом исходили: «Пропасть нельзя перепрыгнуть двумя прыжками». Вроде бы все верно. Двумя прыжками пропасть не преодолеть. Так пропасть в принципе не перепрыгнуть, в противном случае это овраг. Через пропасть надо перекидывать мост, а эти ринулись и… А куда собственно они ринулись? Да как всегда разрушать до основания и сносить памятники, а жители получили то, что заслужили. Поделом им? Если честно, то хрен его маму знает.

Скоро то же самое повторится в этой России, но нам-то проблему надо решать здесь и сейчас, вот и щелкнем этого орелика по носу. Кстати, заодно внесем в программу подготовки тему о приоритете требований заказчика и компромиссе между качеством и сроками. Блин, Федя, ну куда смотрели твои папа с мамой? Вроде бы давно не шестнадцать лет, а максимализм прет, как из прыщавого».

— Федор Иванович, вы сейчас же пишите заявку на испытания, и имейте в виду, если мы вовремя не отгрузим заказ, то вы лично будете смотреть в глаза голодным детишкам наших сотрудников. Поверьте, это будет страшно.

Прозвучало жестко. Зло уставившись в пол, виновник торжества нервно покусывал губы. Еще бы, директор впервые показал силу. Таких интонаций сотрудники от директора пока не слышали и если до этого к разговору прислушивались, как к веселой перепалке, то сейчас наступила звенящая тишина.

«Вот так-то, мальчики и девочки, — Борис окинул взглядом окружающих, — а с Федей будем работать. До парня так и не дошло, в чем он не прав. Кстати, зверевские тесты показали психологическую неустойчивость и завышенную самооценку этого оболтуса. Вот и бери после этого на работу по знакомству. Та еще проба».

Додумать мысль не дал вякнувший голосом секретаря динамик инеркома — через проходную прошли посетители. Пришлось срочно топать в кабинет.

Выставка в Париже для Федотова была отдыхом. И не то чтобы он там прохлаждался. Нет, работы хватало, но в сравнении с буднями директора Русского радио, там была хорошая расслабуха. Чего только стоили Парижская опера и галереи Лувра, куда по просьбе Димона, он всегда брал с собой Катерину.

Зато вернувшись в Москву с кошелкой заказов, он вновь ощутил «что есть что» в этом мире. И в самом деле, заказы надо было выполнять, а поэтому с утра планерка, затем проблемы разработчиков. Естественно, теперь только самые основные. Обязательный заход к конструкторам коммутационных изделий — на ближайшие полгода это самое проблемное направление, а еще, а еще… Одним словом, рабочий день оканчивался ближе к полуночи.

Двухчасовой обед теперь почти всегда проходил в компании с Дедом Иваном. Именно так, с заглавной буквы — Дед Иван. Таково было домашнее имя подростка Вани Федотова из-под Можайска. К гимназии его готовили домашние учителя, в чью работу иногда встревал Федотов.

Интерком на столе директора сообщил о посетителях. В приемной раздалась традиционная просьба проводить гостей в кабинет. Привычный для переселенцев ритуал, в этом времени напрочь выбивал посетителей из колеи. Ну не было в этом времени громкоговорящей связи, от слова совсем.

Одни опасливо посматривали на коммутатор, другие тут же просили продать им «заморское чудо». Все были изрядно ошарашены, узнав о российском происхождении интеркома, чем директор Русского радио беззастенчиво пользовался.

Посетители не явились исключением. Наметанным взглядом Федотов вычленил директора конторы. Высокий, возрастом под шестьдесят, но не расплывшийся колобком. Взгляд немного напряжен, но это и понятно — посетители пришли получать заказ. Второй чуть ниже и тоже не мальчик, чем-то неуловимо напоминал директора и одновременно кого-то из прежней жизни.

«Может типаж? Лицо открытое, лоб высокий. Карие глаза спокойно изучают обстановку, но более всего пульт интеркома и эмблему Русского радио с радиобашней на Шабловке. Красивый мужик, но не орел. Настоящие женщины таких на долго не привечают. И все же я его определенно видел, но тогда он был моложе! Вот именно моложе».

На этот раз закончить мысль не дал представляющий посетителей секретарь:

— Борис Степанович, с предложением о строительстве радиомачты к вам прибыли директор Строительной конторы, Александр Вениаминович Бари и главный инженер Шухов Владимир Григорьевич.

«А вот это сюрприз, так сюрприз! Сам Шухов, а у нас как раз намечается темка по крекингу нефти», — таковой была мысль изрядно прибалдевшего переселенца.

Для строительства антенного хозяйства были разосланы приглашения в несколько фирм. Пока никто из откликнувшихся не подходил, другое дело контора с Шуховым в качестве главного инженера.

Для начала обе стороны рассказали о себе. Родившись в России, Бари заимел американское гражданство, хотя вот уже три десятка лет жил в нашей империи. Все это время с ним рядом творил Владимир Григорьевич.

«Ага, рассказывая о достижениях фирмы, господин директор приписывает успехи Шухову. Достойно и выгодно — Шухов знаменитость, а показать свою человеческую надежность всегда полезно. Об основных достижениях Владимира Григорьевича я в курсе, но сделаем удивленное лицо. Заодно порасспросим».

Посетители уточнили назначение башни. Судя по вопросам, они успели навести о Русском радио справки. Попытались с ходу навязать шуховские гиперболоидные конструкции, но наткнулись на вопросы. Отчего, башни Шухова имеют существенно большие отклонения, нежели у Эйфеля. Почему вместо бесшовной трубы применяется уголок и в какой части хуже всего дело с методиками расчета на прочность.

Ответы удовлетворили, но на заявление Федотова, что под конкретную задачу мачты на растяжках существенно дешевле, крыть было нечем.

«А клиенты, похоже, скисли. По Бари этого не заметно, а лицо Шухова открыта книга. Не дрейфь, Владимир Григорьевич, — переселенец мысленно обратился к Шухову, — будет по тебе работа. Обещаю».

— Господа, мои переговоры с секретарем вы слышали. Точно так же по радио можно общаться с абонентами за тысячи километров. Но с коммерческой точки зрения это не главное. Как вы думаете, каким спросом будут пользоваться ваши башни и мачты, если в каждом втором доме будет стоять дешевый радиоприемник? — Борис обвел взглядом посетителей.

«Хм, пока никакой реакции, тормознутые ребята. Придется растолковать».

— А представьте себе, что утром вы включаете аппарат, размером вот с этот интерком, — Борис рукой показал на аппаратуру. — Слушаете утренние новости, передачи для детей и подростков, театральные постановки. А главное рекламу товаров! Представили? А теперь прикиньте, какой начнется бум строительства радиостанций и антенных башен, если стоимость приемника окажется в пределах трехсот-пятисот рублей, а лет через пять существенно меньше?

— Борис Степанович, и вы это как-то можете подтвердить? — слегка охрипший голос Бари с головой выдал его состояние, а вот в глазах проскользнули льдинки недоверия.

— Если вы обещаете не распространяться об увиденном, то прошу за мной, — отдав по интеркому распоряжение подготовить демонстрацию, Борис повел посетителей в лабораторию.

Показ приемников на самотек не пускался и спонтанным казался только гостям. На столе стояли три аппарата. Подключая к сети, суетилась пара инженеров.

В глаза бросался отделанный красным деревом аппарат с широченной светящейся шкалой, на которой значились города империи и столицы мира.

— Господин Усагин, наши гости будут рады увидеть работу вашего приемника, — Федотов не упустил момента показать виновнику недавнего скандала его заблуждения.

В углу неразборчиво забубнил в микрофон Миша Карасев, а приосанившийся Федя Усагин старательно изобразил поиск волны.

Когда указатель настройки застыл на отметке «С-Пб» из динамика послышалось: «Внимание, внимание, говорит Санкт-Петербург, передаем прогноз погоды на сегодня».

— Борис Степанович, мы можем услышать даже Берлин? — против воли вырвалось у Шухова.

— Пока это только демонстрация, но если к нашему передатчику вы построите в Берлине трехсотметровую башню, то вечерами мы будем слушать Берлинскую оперу.

— И какие будут условия? — в вопросе Бари все еще звучал скепсис.

Хвататься за все подвернувшиеся возможности, тем более ввязываться в строительство высотных объектов, Федотов не собирался в принципе. Хватило бы времени на главное. Лет через десять, когда сформируется мощная команда управленцев, не оттяпать у господина Бари часть прибыли, попахивало бы неуместным альтруизмом. Сейчас стратегию диктовала задача захвата рынка, а для этого покупателям станций надо было предоставить комплексный подход: «Мы могём и станции, и любые антенны. А башни у нас вааще эстетичнее и дешевле эйфелевских».

Позиция Федотова была услышана. А могло бы быть иначе? Могло, конечно, но Александр Вениаминович Бари, был не столько инженером, сколько предпринимателем. По множеству малозаметных штришков и оговорок, он нутром почувствовал, что его оппонент разрывается на части от обилия замыслов. Между тем не взять свое за посредничество полностью выбивалось из привычных представлений о ведении дела, и настораживало.

— Правильно ли я понимаю, что вы готовы оформить договор на передачу нам строительства антенно-мачтового хозяйства? — непривычный термин Бари произнес с запинкой.

— Именно так, Александр Вениаминович, сейчас мне выгодно заключить с вами десятилетний договор. За нами знание радиодела, за вами имя строителей высотных конструкций, но условие будет.

Взгляд на посетителей — Шухову любопытно, но в подвох явно не верит. Бари, с видом «ну наконец-то» откинулся на спинку кресла, на губах полуулыбка.

«Угу, понять тебя можно, мистер Бари. Ни в каком времени не принято за просто так отдавать жирные куски. Ты все понял правильно — у меня нет ни минуты на возню с твоими башнями, но не взять свои пять процентов это верх глупости. Ничего, сейчас мы тебя успокоим, заодно проверим, готовы ли вы оба к серьезным работам. Возраст у вас не самый для этого подходящий. Шухову чуть за пятьдесят. В такие годы влезать в тематику каталитического крекинга… я бы не рискнул. А тебе, мистер американец, практически шестьдесят. Не мало, но для управленца не критично. Другое дело, готов ли ты сорваться в свою Америку и ввязаться в новое дело.

А какой мне в этом интерес? Да все предельно прозаично. Имея в штатах несколько успешных фирм, можно не опасаться ни революций, ни эмбарго. Остается вопрос надежности партнера. Ага, такой «пустячок». Кое-какие заключение о вас, Александр Вениаминович, я уже сделал и они в целом положительны. Во-вторых, Шухов к вам относится с явным доверием и даже пиететом. Значит, за столько лет вы его ни разу не кинули и это радует. Главное же, мы наведем справки и правильно составим бумаги».

Как писалось в приснопамятные советские времена — переговоры прошли в непринужденной и дружественной обстановке. По поводу непринужденной, это, положим, не совсем так, но в целом консенсус был достигнут.

Бари обещал подумать над предложением о создании в штатах совместной с Федотовым фирмы, а Федотов взялся составить договор намерений тщательно прописав раздел санкций за разглашение.

* * *

Экипаж неспешно нес домой руководителей Строительной конторы. В послеполуденную жару гнать лошадку причин не было, зато ничто не мешало размышлениям. С Ильинской свернули на Большую Садовую, затем на Покровку. В декабре здесь грохотали орудия, а сейчас улица изнывала от летнего зноя. Отвлекшись на недавние катаклизмы, господин Бари прервал молчание:

— О-хо-хо, Владимир Григорьевич, скольких мы с тобой повидали заказчиков, но такого я не встречал.

— Не спорю, но меня больше интересовали его знания, — не стал отрицать очевидного Шухов.

— Пытал ты его знатно.

— Пытал, не пытал, но хочу заметить, визави наш явно не самоучка и за ответами скрываются фундаментальные знания, но школа м-м-м… непривычная. Порою не знает известного любому механику, то вдруг поразит глубиной знаний. Взять ту же проблему расчетов на кручение в сумме с нагрузками на сжатие — кому кроме специалистов такое ведомо? При том сам же сообщил, что не механик. Знать бы, где так учат, может в Чили? Но касательно его изобретений! — Шухов мимикой показал свое восхищение, — Судя по результату, дело свое он знает если не лучше, то явно не хуже господина Попова. У нас-то, как принято. Принесет изобретатель какую-то модельку, а она на соплях, вот всерьез его и не принимают. У Федотова-же, все настроено на продажу. Помнишь, этот его осциллограф? Ты тогда спросил, что это за заграничная диковинка, а мне один инженер шепнул, что таких приборов еще ни у кого нет, а этот всего месяц, как сработали.

Буд-то проверяя себя. Шухов на минуту прервал свой монолог, но мучавший его вопрос задал:

— Александр, а может перед нами очередной Эдисон?

— Плохо ты, Шухов, знаешь доктора Эдисона, тот бы нас раздел до нитки, а Борис Степанович так прямо и заявил, что в курсе проблем с заказами по нашей части, но пользоваться неприятностями не в его правилах. Кстати, что ты думаешь о его предложении? — коснулся главного Бари.

— Ума не приложу. Он ведь ни полслова не сказал о сути. Мне кажется, нет, я просто уверен, Борис Степанович свяжет нас неразглашением некоторой тайны, но нет ли за этим умысла?

— Аферист и гениальный изобретатель в одном лице? — Александр с улыбкой повернулся к своему давнишнему другу, — Нет, Владимир Григорьевич, в такие «сапоги всмятку» я не верю. Не тот он человек, не Эдисон. К тому же никто не заставит нас совать голову в пасть к тигру. Мы с тобой давно уже не те простаки, что работали с Нобелем.

— А ты обратил внимание на его речь?

— Речь, как речь, он же много лет провел в Чили, от того и акцент.

— Это тебе, русско-французскому американцу, слышится акцент, — Шухов привычно пошутил над своим другом, — в том-то и дело, что нет у него никакого акцента. Скорее говор, только какой это говор, если в нем нет анахронизмов, зато хватает всяких свип-генераторов, осциллографов и прочих англицизмов. Заметь, а речь-то при том правильная, но… все одно не наша.

* * *

В это же самое время. Федотов вызвал к себе начальника службы безопасности и юриста товарищества, которым дал задание вызнать подноготную посетителей и особенно «американца».

— Борис Степанович, не могли бы вы раскрыть причину интереса, — главный безопасник, Федор Егорович Тарханов, требовательно посмотрел в глаза Федотову.

«Прямой ты мужик, Федор, не ошиблись мы в тебе», — с удовлетворением отметил по себя Борис.

— Никаких секретов от вас нет. Господин Бари имеет гражданство Североамериканских штатов, а у меня есть задумка создать совместное с ним предприятие. Дело довольно затратное, отсюда меня интересует, можно ли на него положиться. Кстати, Василий Семенович, — Федотов повернулся юристу, — берите пример с господина Тарханова и никогда не стесняйтесь задавать любые вопросы. У нас такое только приветствуется.

— Предприятие в Америке? — воспользовался поощрением Терновников.

— Не только.

Когда Федотов остался с Тархановым наедине, тот затронул давно муссируемую тему.

— Борис Степанович, в прошлый раз вы спрашивали, как у нас налаживаются связи с полицией Швейцарии и Германии. По швейцарцам на нашем предприятии справки из полиции мы уже получили. Германцы покочевряжились, но согласие дали. Спасибо господину Звереву, что подобрал мне толкового помощника, я-то чужих языков не знаю, а он шустро лопочет. Другое дело политические из России. По ним нам ничего не получить.

— Идеи есть?

— Да как вам сказать, помощник мой предложил вызнать о революционерах в департаменте полиции, в его особом заграничном отделе. Только где мы, а где департамент, — Тарханов впервые показал робость перед властью.

— Федор Егорович, а нет ли в Петербургской полиции обиженного человека, уволенного с высокой должности? Если такому заплатить он напрямую у агентов запросит и знать о том никто не будет.

— Как не быть, есть, конечно. К примеру, господин Зубатов. Мы с Сергеем Васильевичем когда-то имели друг к другу расположение, правда, давненько, но мужчина он правильный, только согласится ли.

«Оба-на, сам Зубатов! Был такой зверь, пачками отправлявший большевиков на каторгу. Еще помню, как в десятом классе историчка с неприязнью произносила «зубатовщина», а больше в моем головном винчестере о нем ни бита информации. Черт, ну почему я не учил историю? Придется опять валить на жизнь в Чили».

Оказалось, что начав простым следаком, Зубатов дослужился до начальника Московского охранного отделения, а с октября 1902-го, обосновался в Питере, где возглавил особый отдел Департамента полиции. Провел реформу системы политического сыска, в городах открыл охранные отделения. К деятельным чиновникам судьба в Российской империи не всегда благосклонна и в 1903 году Зубатов в двадцать четыре часа слинял под надзор во Владимир. На счастье эсеры вскоре замочили Плеве и опалу с Зубатова тут же сняли. Ему назначили пенсию, а Святополк-Мирский пригласил Сергея Васильевича вернуться на службу, но тот отказался. Сейчас Сергею Зубатову было всего сорок два года.

Сказать, что Федотов был удивлен, было бы сильно погрешить против истины. Он был ошарашен. В его подсознании Зубатов существовал в образе коварного ненавистника всего прогрессивного и светлого, и вдруг такой облом.

«Ну ни хрена себе! Лучшего, можно сказать защитника престола, матёрого сатрапа вышвырнули, как последнюю шавку! И что из этого следует? А то, уважаемый переселенец, что ни фига вы здешнюю Россию не знаете и не все так однозначно, как вливали в ваши подростковые ушки. Услышав от Егорыча фамилию, вы едва не рявкнули: «Ну его к хренам собачьим». Благо, что сдержались, но ваш безопасник к нему питает явную симпатию и не верить ему не следует. Дерьмо Федор чувствует за версту. Не уверен, что из этого что-нибудь выгорит, но с Зубатовым я пообщаюсь. И если быть перед собой честным, то надо признать — мне до чертиков интересно поговорить с таким персонажем. Слышать от училок, и вернувшись в прошлое переговорить лично… о таким можно только мечтать».

С позиции сохранности секретов в иностранных дочерних фирмах, революционеры Федотова сильно не беспокоили. Большинство из них оказались «литераторами», а потому людьми к реальному труду не приспособленными. Впрочем, и инженеры в своем большинстве таковыми оказались только по названию. Бориса интересовала подноготная будущих разрушителей сложившегося порядка. Надо было знать на кого можно опереться, а кого следовало объезжать на кривой козе.

Попросив Федора Егоровича разузнать адрес Зубатова, Борис скорее по инерции, чем по нужде стал продумывать предстоящий разговор. Накидав пару вариантов начала беседы, понял, что на большее он не способен. Слишком мало было сведений об этом человеке и слишком много предстояло работы по радиофикации всего мира.

К теме грядущих перемен Борис вернулся по дороге домой. Последнее время это стало его традицией и то верно — где еще можно спокойно поразмышлять на отвлеченные темы. И вот что удивительно, Зверев с Федотовым понимали, что какое-то влияние на историю они оказать могут, но никакого решения о серьезном участии в политической жизни принято не было. Был треп, были более-менее здравые наметки, но не решения. Между тем только сейчас Борис осознал, как постепенно они втягиваются в тот поток, что через десятилетие захлестнет Россию. Казалось бы, с какого бодуна Дмитрий Павлович взялся «на сухую» тренировать своих бойцов у дома Фидлера. Вполне хватило бы изобразить стрельбу на любом оживленном перекрестке города, но полез же и из «сухой» тренировка получилась кровавой. А если разобраться, то добиваясь встречи с одним из самых непримиримых и эффективных противников перемен, разве сам Федотов тем самым не лез под каток молоха? Тем более если взять во внимание шаги по созданию бронетехники и треп о вооружении зверевских опричников, то Федотов вообще выглядел неким монстром грядущего социального катаклизма.

«Кстати, а ведь мы уже повлияли на события! — с изумлением осознал вдруг Борис, — Нет, не в плане радио и всей технической требухой, а прямо и непосредственно на политическую историю России.

Давай разберемся. У дома Фидлера Димон обеспечил боевому ядру эсеров блистательную победу, по местным масштабам, конечно, но на фоне остальных поражений это был несомненный успех. Самое интересное, что это событие уже обросло легендами покруче штурма Зимнего дворца, а ведь «еще не вечер», - переселенец даже зажмурился от осознания масштабов будущего легендирования заурядной в общем-то драчки, — Вместо отсидки по кутузкам эсеровские ухари в следующие сутки качественно разнесли полицейские участки и выпустили всех сидельцев, естественно и братву. В нашей реальности боевиков арестовали, и громить полицию было некому. Так не поэтому ли я сейчас вынужден ехать домой с охраной»?

Борис невольно оглянулся, на коляску с двумя охранниками, неотлучно сопровождающих шефа Русского радио — после декабрьского разгрома полиции, на улицах было все еще не спокойно. На лицо имел место факт реакции системы, по-другому прилетела ответка.

«Знать бы еще, как мы повлияли на политические расклады и позиции партий. В своем времени об эсерах я толком не читал, а пара дерьмовых статеек из интернета — явная заказуха. Мол, в пятом году эсеры скептически относились к революции и таковой минувшие события не считали. Даешь, значит, поэтапный переход к социализму, а буржуазная революция так и вааще не нужна, ибо в России большинство жителей крестьяне, а не рабочие.

Блин, хоть стой, хоть падай! А как же бешеный прирост городского населения, а развитие промышленности? Укурки, а тренд посчитать западло?

Кстати, террор они якобы не одобряли, а свою боевую конторку с Борей Савенковым и Евно Фишелевичем содержали в режиме отделения «церкви от государства». Ага, так мы и поверили.

А что сегодня? Несмотря на подавление восстания, все вокруг говорят о победе восставших у дома Фидлера и разгроме полиции. Так до меня доносится оценка итогов здешними эсерами. Почувствовали ребятки, что власть можно завалить, вот азарт и попер из всех дыр! В речах лидеров ПСР пока благодать. Чернов по-прежнему на свободе и жует свое: «мир, водка жвачка», но по слухам в партии кризис. Скорее всего, Витю Чернова оставят ширмой, но изменений партии революционеров социалистов не избежать. Как минимум можно ждать существенного увеличения ее левого крыла. Но отразится ли это на событиях семнадцатого года? Не уверен. История должна иметь механизм нивелирования отдельных флуктуаций, вот если толчки по системе продолжить, тогда можно ожидать нежелательно реакции. Нам же такое ни к чему, ибо в самый ответственный момент можем потерять эффект послезнания.

А как власть?

В целом от эталонной истории события не отличаются. В январе войска в момент разбили баррикады и учинили лихую резню, но жестче, нежели в нашем времени, или нет, того никто из нас не скажет. Скорее всего, изменений в этом плане нет, ибо восстание подавляли те же персонажи, а вести себя принципиально иначе они физически не могли. Даты вроде бы тоже совпадают, но полиция до сих пор зализывает раны и, скорее всего, будущая реакция будет жестче. Иными словами для эсеров их локальные победы есть руководство к грядущим битвам, но таковыми же они являются и для власти. Пока же Россия наслаждается работой первой Государственной Думы. Кстати, девятого июля в нашем времени товарищ царь распустил думу. Ту-то мы и проверим наш исторический хронометр.

* * *

Этот поезд на Питер отправлялся поздно. Как правило, им пользовались люди стесненные в средствах или, как Федотов, стремящиеся попасть в столицу ближе ко второй половине дня, когда по его представлениям объявят о роспуске Думы.

Значение избрания представительного органа власти Империи переоценить трудно. По сути, выборы Думы явились первым серьезным отступлением самодержавия и попыткой преобразования России в парламентскую монархию. Если бы не политические катаклизмы, если бы российский народ был согласен терпеть, если бы не война, если бы…, то лет через сто пятьдесят, жители страны гордились бы почти бесправным монархом и выбираемым парламентом правительством. Увы, такого времени у державы не нашлось, а быстрее чесать репу товарищ царь оказался неспособным и первый бой парламенту в эталонной истории он дал 9 июля. В этот день царь распустил Думу, а Борис, ступив на перрон Московского вокзала города Санкт-Петербурга, рассчитывал услышать эту новость. Если услышит, то и хвала всевышнему — их вмешательство не привело к фатальным последствиям.

На Николаевский вокзал состав был подан строго по расписанию. При свете газовых фонарей в вагон первого класса неспешно входили солидные господа, их багаж вносили носильщики с бляхами на груди. За ними пошла публика попроще, а кое-кто садился в вагон с первым боем колокола, извещавшего об окончании посадки. Вагон оказался комбинированный — четыре полупустых купе и общее отделение с мягкими креслами, в котором ехал охранник. Сегодня это был Гена Филатов, носящий позывной Филин.

Борис по опыту знал — если в Москве никто не подсел, то до Питера он поедет один. В таких случаях Борис всегда приглашал к себе Филатова.

Поезд уже тронулся, когда внимание привлек несущийся по перрону молодой мужчина.

Спортивная фигура, правая рука сжимает билет, левая прижимает к боку саквояж, шляпа натянута на уши. Бегущий одним махом перескакивает через тележку носильщика, задевает провожающего и как только не теряет свой головной убор.

Образовавшаяся куча-мала оказалась непреодолимым препятствием для метнувшегося за ним неприметного типа. Скорее всего это был филер, но вряд ли он толком рассмотрел пассажира. В отличии от обывателей морды тайных агентов носильщики знали «в лицо». И те и другие давно присмотрелись друг к другу и не всегда их ссоры оканчивались мирно. Не поэтому ли под ногой филера «совершенно случайно» оказался край тележки, от чего тот после падения махнул рукой и прихрамывая поплелся к вокзалу.

Ох, не любят на Руси блюстителей, тем более тайных.

Судя по звучащей в тамбуре перепалке, догнать свой вагон опаздальцу удалось.

— Барин, разве ж так можно? Неужто жизни молодой не жалко, а то и меня бы засудили, как пить дать засудили, — причитал раздосадованный проводник.

Нарушитель порядка неразборчиво отвечал, но судя по интонациям виноватым себя не ощущал.

Из купе была видна спина пассажира, а когда тот обернулся, первой мыслью Бориса было, что этого человека он где-то видел.

«Открытое лицо, черные глаза, аккуратная бородка. Ага, в тот день он был в пальто. Черт, да это же Владимир Зензинов, что помог нам с «окном» на финской границе. Мне его мельком показал Димон, но с нами был посторонний и познакомится не сложилось. А лихой он парень!»

Еще в октябре Борис через Зверева договаривался о встрече с Владимиром, но тогда помешали обстоятельства, так отчего бы не скоротать время в пути?

«Пригласить через Филина? Сомнительно. Гена слишком похож на служаку, а сцен с беготней нам и даром не надо. Придется самому».

Понимая, что называть видного эсера по имени не стоит, Борис нацепил на лицо маску придурковатого обывателя, и широко раскинув руки, облапил Владимира.

— Мишенька, боже мой, как я рад вас видеть, а с вашим папенькой я говорил третьего дня, — затараторил Федотов, «пьяно» втаскивая Владимира в свое купе. И не возражений, я в купе один. Садись, садись вот сюда, да что ж ты, как не родной.

Легкий толчок животом отправляет Владимира на диван. Буд-то придерживаясь за саквояж, блокируется попытка его открыть, есть там стреляющие железки или нет, не важно, в таком деле перестраховка только на пользу. Теперь наклонившись, можно шепнуть не на шутку занервничавшему подпольщику: «Зензинов, да потерпи ты две секунды» и почувствовать, как замерла пытавшаяся добраться до замка саквояжа рука.

Главное сделано, а проводник услышал стандартное:

— Любезный, организуйте нам что-нибудь поприличней, — Борис эдак залихватски щелкнул пальцами.

— Вы меня определенно с кем-то путаете, — фраза, почти яростная в начале, у концу увяла, будто говоривший успел осознать нелепость сказанного.

— Естественно путаю, — сняв маску придурка, насмешливо согласился Борис, — или вы хотите, чтобы я при всех орал, что вы господин Зензинов? Не дождетесь, поэтому для всех вы просто Миша.

«Смотри-ка, похоже, Вова въезжает. Привлекать скандалом внимание действительно не стоит. На полицейскую подставу наша встреча явно не тянет, ибо усатых дядек в папахах с кокардами не наблюдается. Другое дело напороться на случайного специалиста из местной гебни».

— Вот и отлично, — мгновенно воспользовался ситуацией Федотов, — вспомните полдень первого воскресенья октября. В тот день Димитрий Зверев должен был вас познакомить со своим компаньоном, но встреча так и не состоялась. Помните, как Дима демонстративно повернулся к вам спиной, а я взял под руку, нашего знакомца и повел вверх по Таганке? — выжидательно глядя в глаза «задержанному», Борис протянул ему визитку.

Деликатный стук в дверь на время прервал разговор, а помощник проводника, профессионально выставив на стол приборы и коньяк с дежурной закуской, тут же записал заказ на горячее.

— Федотов Борис Степанович, директор Русского Радио, — прочитав, Зензинов поднял глаза на хозяина купе.

— Увы, с собой иных доказательств нет, да и надо ли?

— Пожалуй, вы правы, — Владимир устало потер виски.

— А потому лекарство от стресса вам совсем не помешает, — разлитый по бокалам Шустов радовал глаз, а дежурный тост: «За знакомство» возражений не вызвал и коньяк приятно растекся по желудку.

— Извините, но что такое стресс?

— А разве этот термин еще…, - в который раз обозвав себя дубиной, Федотов привычно выкрутился, — я хотел сказать, что этот синоним термина шок. В Чили принято говорить стресс.

— На чилийца вы не очень похожи, — ворчливость в голосе свидетельствовала о наличии терапевтического эффекта.

— Да и вы на революционера не тянете, — парировал переселенец, — и за это стоит поднять бокалы. Как говорил мой покойный дядюшка, между первой и второй, промежуток небольшой.

— Вы хотите меня подпоить? — нервно дернул щекой Владимир.

— Боже меня упаси, вы же от Зверева знаете, что я хочу узнать только о самой сути вашего движения, безотносительно фамилий и фактов. Так сказать, цели и задачи на теоретическом уровне.

— Но зачем? Дмитрий дал ясно понять, что вы категорический противник участия в политических движениях.

— А шоб було. Поставлю в сарай и пущаяй стоит, как старая микроволновка. Вы таки знаете, что такое микроволновка? — в голосе зазвучали интонации с одесского привоза, — Нет? Вот и я не знаю о партии эсеров, так отчего же нам не помочь друг-другу?

Зензинову осталось только сокрушенно мотнуть головой, мол, ну и подходы у вас, уважаемый попутчик, а вслух поставить условие:

— Если вы сумеете мне разъяснить, что такое микроволновка, то можете рассчитывать на взаимность.

Трудно ли объяснить гуманитарию начала прошлого века, что такое микроволновка? А все зависит от умения общаться. Один увлечется техническими подробностями, второй только пользовательскими свойствами, но если в меру дать и то и другое, то перед глазами слушателя вы предстанете ученым с коммерческой жилкой.

— Борис Степанович, но если все так просто, то почему таких штукенций нет в продаже?

— Просто только мышки плодятся, уважаемый Владимир, я вам и сотой части проблем не показал. Давайте перейдем ко второй части нашего балета. Ваше слово, товарищ маузер! — Борис закончил известной сентенцией. Не античной, но зато своей.

— Откуда это? — Владимир изумленно уставился на Федотова, — я ожидал вы вспомните об адажио.

— Есть многое, чего не снилось нашим мудрецам, — ушел от ответа переселенец, не говорить же аборигену об истории Левого марша Маяковского. Доживет до восемнадцатого года, сам узнает.

Глава 9

Ну, почему мы так плохо учим историю или о «тайнах» партии социалистов-революционеров

Июль 1901906 г.

Когда при входе в вагон Владимира облапал этот экстравагантный тип, первой мыслью было: «Что же это за наказанье господне на мою голову?!». В купе его охватила паника, благо, что Борис Степанович нашел верный тон, а присмотревшись, Владимир припомнил в нем человека, стоявшего рядом со Зверевым.

Азы конспирации Владимир начал осваивать еще в выпускном классе гимназии, когда увлекся социалистическими идеями. Затем четыре долгих года учебы в германских университетах, где он вплотную познакомился с эсерами, закончились возвращением на подпольную работу в Москву. Революционный вихрь вынес его в московский комитет ПСР, тогда же он пришел к вводу о необходимости приобретения опыта террора. Одно дело стрелять из револьвера по атакующим баррикады войскам, и совершенно иное стрелять в упор, в живого человека. Видеть агонию ни чем тебе не угрожавшего человека. Вопрос о терроре вставал моральной проблемой, из власти которой трудно вырваться. Революционный террор являлся апогеем, высшей точкой приложения революционной энергии, актом последнего самопожертвования во имя самых дорогих идеалов, ради которых только и следовало жить, ради которых можно и умереть, поэтому он написал заявление о вступлении в Боевую Организацию.

Проявить себя на поприще террора Владимиру толком не удалось. Зимой его направили в Севастополь ликвидировать адмирала Чухнина, но только он нащупал способ, как в того всадила две пули эсерка из московского крыла Боевой Организации. До лета он проторчал в Гельсингфорсе, участвуя в подготовке теракта против командира Семеновского полка, но дело окончилось ничем — Боевая Организация была распущена.

Сейчас он возвращался из поездки по крестьянскому югу России, куда его, недавно принятого в члены ЦК Партии Социалистов-Революционеров, командировали с ознакомительно-инспекционными целями. Время пообщаться было, так отчего же не исполнить просьбу господина Зверева?

Сейчас Борис анализировал своего попутчика. Не дурен собой, высокий лоб, зачесанные назад длинные волосы и аккуратно постриженная бородка. Черные, пылающие и едва заметно косящие глаза, выдают человека если не фанатичного, то устремленного. Борис был в курсе, что Владимир вхож в московский комитет. Слухи приписывали ему взрыв московского охранного отделения. Ну и что? Обыкновенный боевик. Федотов и предположить не мог, что перед ним член ЦК партии, а в недавнем прошлом подопечный самого Азефа.

* * *

Начав свой рассказ, Зензинов попытался было взяться за любимое «развлечение» — ловлю человеческих душ, но напоролся:

— Владимир, умоляю вас, только без пропаганды, — замахал руками переселенец, — начните с истории вашего движения, а будет непонятно, переспрошу, иначе будем мы с вами валандаться до четверга.

— Почему до четверга?

— По четвергам на горе раки свистят, не слышали?

— Ну, как изволите, — слегка обиделся на непонятную шутку Владимир, зато излагать стал сухо и кратко.

Все началось с дворянской молодежи, хлынувшей в Париж на плечах отступающего Наполеона. Пылкие сердца увидели Европу, сравнили с отечеством, и сопоставление оказалось не в пользу родины. По большому счету восстание декабристов двадцать пятого года можно рассматривать и как последствие войны, и как впечатление от Европы. Все зависит от точки зрения.

После декабристов брожение в умах перекинулось к разночинцам и, как водится, рассадником заразы стал Московский университет. Появились первые кружки, тогда же прозвучало словечко «социализм». Ох, и прав же оказался персонаж эпохи: «Ученье вот беда, ученье вот причина…», и почему предки его не послушали?

Из уст Владимира лилось до боли знакомое:

— декабристы разбудили Герцена;

— кружок братьев Критских;

— кружок Н. П. Сунгурова;

— Белинский создает «Литературное общество 11 нумера».

— вокруг Герцена собираются сторонники социализма и республики.

«Боже мой, до чего же все родное, будто я дома на уроке истории», — Борис слушал, попутно фильтруя многословие и мысленно ядовито комментируя.

В тридцатых годах революционеры делятся на западников и славянофилов, а кружок либеральной интеллигенции власти не трогают, и он распадается в тридцать седьмом.

«С делением понятно, без деления нам не жить, а появление «умеренной оппозиции», сиречь первых либероидов, для меня новенькое. А новенькое ли? — тут же усомнился переселенец, — скорее всего, в молодости такие нюансы мне были по барабану».

Власть зверствует. Белинского отчисляют «по ограниченности способностей и слабости здоровья», Чаадаева отправляют в дурку. Ну как в дурку, объявили чокнутым, и под домашний арест, правда, почти на всю жизнь, а это круто.

«Интересно девки пляшут — если с Белинским и Чаадаевым так «расправились», то кружковцам просто погрозили: «Так низя, дядя накажет», — Борис впервые в жизни усомнился в безумной жестокости царского режима, одновременно мелькнула мысль о возрасте тех борцов за свободу.

В школьные годы революционеры рисовались ему взрослыми дядьками с суровыми лицами и все как один в серых кепках. Позже кепки куда-то исчезли, но о судьбе борцов за свободу задумываться не приходилось, зато сейчас он со всей ясностью осознал, что власть боролась с подростками.

«Если Зензинову сейчас двадцать пять, то тем шибздиками было лет по шестнадцать-семнадцать, и эти мозгоклюи по углам вещали, как им обустроить Россию. Невероятно, но из этого детсада выпорхнули те, кто позже круто повернул штурвал истории гигантской страны!»

Неожиданно и не в такт прозвучала мысль, что Чаадаев считал причину отрыва России от Европы в отказе от католицизма и принятии религии рабов — православия.

«Хм, какая связь между взглядами Чаадаева и историей народничества? Случайная оговорка или проявление зензиновского комплекса? Тогда на заметку, пригодится».

Начав «за объективность», Владимир все чаще сбивался на выпячивание зверств тайной полиции и демонстрацию достоинств своей партии. Знал бы он, сколько «кровавых сражений» с демократами и сектантами конца ХХ века выдержал его собеседник, смотришь, и не стал бы попусту сотрясать воздух, но скорее всего, говорить иначе Зензинов просто не мог.

Полезное в этом «потоке откровений» присутствовало, оно автоматом ложилось в копилку знаний, но искалось что-то главное, дающее понимание происходящему.

К сороковому году Герцен переметнулся от западников к идее крестьянского социализма, а в шестидесятых на пару с Чернышевским ими была сформирована концепция этого самого социализма. Из курса истории Борис четко помнил термин «утопический социализм», не о нем ли речь? Владимир выразился многословнее, чем только окончательно запутал переселенца.

Годом позже свершилось грандиозное событие — образовалась Первая Общероссийская Конспиративная Революционная Организация, знаменитая — «Земля и воля». Не сумев запалить пожар революции, «Землевольцы» вскоре самораспустились, а им на смену пришли кружки, которых в семидесятых годах расплодилось, что у паршивого кобеля блох. Ей-ей чума, на нашу голову. Власть, однако, теперь не дремала и к восьмидесятому вымела народничество, как политань выводит лобковых вшей. Кого в ссылку, кого на каторгу, а кого и на виселицу. Больше никаких сантиментов, игры кончились, господа!

Казалось бы, живи и радуйся, но трехглавый дракон свободы, что тебе птица феникс, вновь долбит в заднюю часть организма Империи. Апофеозом народничества можно было считать ликвидацию в 1881-ом году Александра II.

Борис же из этой истории сделал для себя очередное открытие — замешанный в покушении на Александра III, старший брат вождя мирового пролетариата, Александр Ульянов, оказался народником. Казалось бы, что в том особенного? В школе именно так и преподносилось, но здесь и сейчас продолжателями народников являлись эсеры. В сознании переселенца помимо воли складывалась картинка: старший Ульянов «эсер», младший — «эсдек».

В девяностых появляется несколько союзов социалистов-революционеров. Почему союзов? Да черт его знает, наверное, надоело назваться народническими кружками, а в 1901 году союзы объединились в партию эсеров.

Закончив просвещать «чилийца», Зензинов выжидательно уставился на Федотова.

«Ну-ну, а теперь парадным шагом к победе социализма! — мысленно бурчал Борис. — Помнится, большевики вели массы под знаменем марксистско-ленинской теории, а эти?»

— Вы не поверите, но сегодня я получил знаний, что и за год не собрать, а в чем суть теории крестьянского социализма? — Борис ни на кроху не фальшивил, он действительно был благодарен попутчику, а еще он почувствовал, что подбирается к цельному пониманию, не хватало только знаний основ теории народничества и внутренних принципов управления партией, — Да вы не стесняйтесь, коньяк чудо как хорош. За теорию!

Укоризненно поглядев на собеседника, мол, то ли мало налил, то ли непонятно чем же ты меня слушал, пока я тут распинался, Зензинов по-новому раскрыл суть.

По мысли основоположников, так переселенец определил себе роль Герцена с Чернышевским, крестьянская община представляла собой естественную социалистическую ячейку, а крестьянин-общинник оказался революционером по инстинкту и прирожденным коммунистом. Отсюда следовал вывод о возможности прямого перехода к социализму минуя капитализм.

Услышав о прирожденном коммунисте по инстинкту, у Федотова мелькнула мысль, что он ослышался. Нельзя же всерьез думать, что род занятий меняет геном человека?! Может быть, это фигура речи? Но нет, на шутника Зензинов не походил ни в малейшей степени. Под властью идей у революционеров с юмором всегда было не блестяще, к тому же речь явно шла об инстинктах, а этот термин был здесь аналогом понятия генетической особенности. Это Борис знал твердо.

К вспыхнувшему удивлению примешалась легкая брезгливость. Нет, не от самой идеи раскрепощения и свободы, а от того, как произвольно гигантский слой населения наделяется некой особенностью почти физиологического свойства. А ведь если такова теория, то дай эсерам власть, они всех загнали бы в свои общины и артели. А может быть, последующие теоретические изыскания все же более-менее устаканят? Борис с надеждой посмотрел на Владимира.

Вопрос задан не был, но Зензинов раскрыл и эту «тайну». В совершенствовании теории немало преуспел признанный лидер партии, господин Виктор Чернов. Согласно теоретическим изыскам этого «мыслителя», переход к социализму мог произойти парламентским путем и даже сам по себе(!), но мешала неприятность — самопроизвольному переходу страшно мешает царское правительство, искусственно насаждая в стране капитализм.

«Вот это мысль! Оказывается, капитализм в России, не естественное явление, а попытка правительства остановить победный ход истории. Стоп! — резко одернул себя Федотов. — Мне нужна информация, поэтому собственные рефлексии засунем себе в известное место. Кстати, и сам Зензинов в это явно не верит, вон как морщится», — задавив свою реакцию на очередной эсеровский бред, Борис только прикрыл глаза, мол, «я, я, их бин согласен», не прерывать же поток столь чудных откровений.

Очередной перл ждать себя не заставил. Параллельно с поддержкой революции, эсеровские теоретики придерживались тезиса отрицания необходимости революции, а сегодняшняя, по их мнению, ни социалистической, ни буржуазной не являлась. Она как бы даже и вовсе не революция. Может, восстание, может, что еще, но не революция, и все тут. И опять единства по данному вопросу нет — для Зензинова эти события революция.

В сознании переселенца не укладывалось, как могли приниматься практические решения, прямо противоречащие теоретическим постулатам. Незатейливая мыслишка о самопроизвольном переходе к социализму отчетливо резонировала с присказкой: «По щучьему велению, по моему хотению».

«Зуб даю, у этого сказочника-Чернова, бабушку звали Арина Родионовна. Может, спросить о государственности?» — видимо, попутчики мыслили в унисон, а чем иначе объяснить, когда после очередных двадцати грамм, революционер поведал об устройстве будущего государства.

Эсеры оказались сторонниками демократического социализма, то есть хозяйственной и политической демократии, выражающейся через представительство организованных производителей (профсоюзов), организованных потребителей (кооперативных союзов), организованных граждан (демократическое государство в лице парламента и органов самоуправления). Основой государственности являлось местное самоуправление, а судя по недомолвкам, роль центра низводилась до уровня координатора инициатив снизу.

В этом явно прослеживалось сегодняшнее положение земцев — порулить охота, да толком не дают. Отсюда неосознанное программирование будущего государства под сегодняшнюю ситуацию — основные «рулильщики» оставались на уроне местного самоуправления. Непонятно, что они запоют, когда сами окажутся на вершине властной пирамиды.

По ходу повествования, в воображении Федотова вырисовывалась фантасмагорическая картина социалистического государства по-эсеровски. В полях царила общинная благодать. Кто-то пахал больше, кто-то сеял меньше. Нарезающие круги нормировщики, вычисляли коэффициенты трудового участия. В итоге каждому единоличнику или общине выделялось земли больше или меньше. Так, по мнению переселенца, реализовывался уравнительно-трудовой принцип пользования землей. Сама же земля не являлась ни частной, ни государственной. Она была общенародным достоянием без права купли-продажи. Как такое могло быть, несчастному человеку из будущего было невдомек. Ну не мог он себе представить такое состояние главного объекта притязаний.

«Нет, ну точно страна религиозных фанатиков. Большевики истово верят в свободный труд, приводящий к высочайшей производительности, а эсеры, что землю можно раздать без дальнейшей продажи. Похоже, в головах эсеров заворот мозгов в тяжелейшей форме. Инфекционный, передаваемый воздушно-капельным путем. Иначе, с какого бодуна Вова втирает мне об особой эсеровской социализации земли», — на всякий случай Борис пошмыгал носом, не попала ли туда какая бацилла.

В городе основой социалистического предприятия должна была стать артель, но в силу опоры эсеров на крестьянство эта часть теории только разрабатывалась.

Зензинов замолчал. Федотов хотел было высказаться с крутыми афоризмами из военно-матерного, но вовремя прикусил язык — зачем портить отношения с будущим большим эсером, к тому же для осмысления услышанного требовалась пауза.

— Владимир, а давайте мы с вами, макнем, — Борис сделал ударение на первом слоге, — уверен, такого словечка вы не слышали. Очень, знаете ли, занятная у него этимология. В принципе, это какой-то перепев с языка народа алакалуф, обитающего на землях Магелланова пролива, но оставшийся в Чили приятель, не сомневается в его русском происхождении. Василий уверен в древнейшем посещении Южной Америки нашими мореходами, впрочем, мало ли на свете чудаков, — будто случайно Федотов плеснул больше обычного — теперь ему понадобился «раскованный» Зензинов.

«Ну и что мы имеем? — под мерный перестук колес Борис увлеченно перемалывал закуску и услышанное от попутчика. — Обратим внимание на последовательность. Если отбросить всю шелуху, то первоначальный, по сути, стихийный процесс борьбы за свободу, постепенно структурируется. Появляются первые наброски теории, которые проверяются практикой. Что-то отвергается, что-то изменяется, но родившаяся концепция крестьянского социализма в целом остается неизменной. Помнится, в учебниках истории ее называли утопическим социализмом. Концепцией ее называет Зензинов, а по мне так вполне себе «Теория научного социализма крестьянского толка». По объему не марксизм, конечно, зато свое, точнее частный случай с местными завихрениями, а раз есть теория, то должны быть и основоположники — вот они, все те же Герцен с Чернышевским и примазавшиеся к ним Маркс с Энгельсом».

Федотов едва не заржал, представив, как в стране победившего эсеровского социализма на фронтоне здания ЦК ПСР, красуются барельефы Герцена, Чернышевского и Карла с Фридрихом.

«Развлеклись и хватит. — в который уже раз тормознул себя переселенец. — Проверка практикой наверняка повторялась, после чего единственно верная теория победным маршем повела истинных заступников крестьянства к блистательным победам. И не надо ерничать, посмотрите на реалии! До появления социал-демократов, народничество являлось единственным революционным движением в России, а эсеры их прямые последователи. Теперь-то вы точно знаете, что именно они возглавили сегодняшнюю бучу. Следующую революцию эсеры и эсдеки, сделают на равных, но семидесятилетний бренд окажет свое влияние, и в учредилке большинство получат эсеры. Так сказать, закон инерции в действии.

И еще. Сдается мне, что отсутствие в среде народников других революционных сил сыграло с ними скверную шутку — не было конкуренции теоретических взглядов. Народись бы с самого начала близкие партии, народ постепенно перешел бы к предлагающим более-менее здравую идею, но в политическом поле засели одни народники, позже переназвавшиеся эсерами.

Стоп, стоп, стоп, а коммунисты? Разве появление РСДРП не протестная реакция? Да наверняка! Кому-то взгляды народнических основоположников особо мудрыми не показались, и одновременно с объединением союзов, пошел процесс объединения части революционеров вокруг марксистской теории. Таковых оказалось немного, потому первый съезд РСДРП они сумели провести еще в девяносто восьмом году.

Непонятно, правда, почему в учебниках истории такая причина не упоминается, но с моими-то «знаниями» удивляться можно многому.

Кстати, а анархисты? О них я знаю еще меньше, чем об эсерах, но и эти ухари организовались совсем недавно.

Вернемся, однако, к эсерам.

Если вещи называть своими именами, то эсеровский «научный социализм» откровенная хрень. Не теория, а набор пожеланий и слабо обоснованных утверждений. Ключевым является объявление крестьянина-общинника революционером по инстинкту, а крестьянство революционной силой. Сказочники, блин.

Вот только не надо, уважаемый переселенец, думать, что вы такой умный. Вы всего лишь пользуетесь накопленными за столетие знаниями, да и тех у вас с гулькин нос. А поставьте-ка вы себя на место основоположников, да не такого, каким вы являетесь сейчас, а с сердцем борца за справедливость. Можете мне поверить, вы жизнь положите в поиске ответа, как свергнуть этот режим. И тут вам тарелочка с золотой каемочкой, т. е. вал крестьянских волнений в преддверии отмены крепостного права. Полагаете, не мелькнет у вас мысль о крестьянине общиннике и бунтаре? Еще и как мелькнет, но на веру вы ничего не примите, вы же мните себя человеком объективным.

Поначалу прокачаете выкладки на логику, потом проверите на практике. А вы думаете, с какого перепуга адепты этой теории ломанулись «в народ» поднимать крестьян на борьбу за свободу? К сожалению, в таком деле обмишуриться, как два пальца против ветра, вот и обманулись.

Поясню для сидящих на танке. Представьте себе, вы приезжаете в какое-нибудь село Замогильное, а там… одним словом, или зубы на полку, или бунтовать. Искорки достаточно, а тут вы, весь из себя городской барин, да еще показываете свет в конце собственного прохода. Естественно, тут же рванет бунт, но вы-то будете уверены, что перед вами природные социалисты, готовые в любой момент метнуться к светлому будущему. Им только покажи направление забега. И ваши коллеги точно так же в это поверят и распространят частные случаи на все крестьянство, а значит, тезис о коммуняке по инстинкту есть единственно верный. Увы, до появления независимых социологических служб, как до луны раком».

Закрывшись от света ладонями, Федотов уткнулся лбом в оконное стекло. Ни огонька, ни проблеска, лишь отражение задумавшегося о чем-то Владимира.

— Извините, отвлекся, все хотел вас спросить, а кто руководит партией эсеров? — Федотов вновь переключил внимание на попутчика.

— Высшим органом является съезд, после которого руководство переходит к Центральному Комитету, а для неотложных вопросов решение принимает Совет партии. Это все изложено в нашей программе, — подколол переселенца революционер.

— Вы хотите сказать, что в вашей партии нет выбранного на съезде руководителя? — изумлению Федотова не было предела.

— Борис Степанович, и у нас, и в партии социал-демократов демократический централизм и все решения принимаются коллегиально, — в ответе Зензинова вновь прозвучал упрек, на этот раз с обидой, ведь противники монархии сами должны строго следовать социалистическим принципам. Разве это не очевидно?

В поисках ответа, порою приходится перелопачивать горы информации. На это тратятся дни, недели, месяцы, и вдруг один единственный битик раскрывает всю картину. Будто последний поворот кубика-рубика, воссоздает гармонию. Именно это сейчас случилось с Федотовым. Все, что он сегодня узнал, что помнил из курса истории, все встало по своим местам.

На сердце стало легко и спокойно. От вспыхивающей в адрес эсеров брезгливости не осталось и следа. Ну, партия такая, и этим все сказано. Не звери и не гении. Просто люди со сдвигом в справедливость. Интеллект, надо заметить, присутствует, но не самый яркий.

С позиции системы управления, партия эсеров оказалась кружком по интересам, в котором каждый тянул в свою сторону, выдавая почти любые теории. Отсюда диковинные теоретические изыски, отсюда же игнорирование «незыблемых» постулатов.

Отдельно стояли вопросы, требующие внешних ресурсов. Вот тут-то и вступал в действие принцип коллегиальности — у кого пасть шире, тот и перетягивал большинство на свою сторону.

«Теперь понятно, с какой целью дедушка Ленин расколол эсдеков. — осенило Федотова. — Наверняка там квакало такое же болото, а грандиозная цель требовала железной дисциплины. Перейти на формальное единоначалие Ленин таки не решился, но своей логикой и интеллектом жестко заворачивал стадо в стойло. Черт, как же все интересно! Кстати, а почему такие простые и понятные построения ни одна тварь не разъясняла в школе или в институте? Все сводили к ублюдочной фразе — «утопический социализм», блин. Историю КПСС я, конечно, не учил. Заслуженный трояк в дипломе до сих пор греет душу, но почему, скажите мне на милость, почему я ничего не слышал о самом главном?! Чего эти падлы боялись?»

Задумавшись, Федотов не замечал, что на него давно с удивлением поглядывает попутчик.

«С другой стороны, а кто мне мешал внимательно почитать учебники? Ведь ничего принципиально нового Владимир мне не сообщил. Чуть иначе подал материал, чуток я расспросил и… М-да, это сколько же лет я чесал репу! Кстати, а сделал бы я тогда сегодняшний вывод? Пожалуй, что и нет — юношеские умы не улавливают того, что позднее представляется очевидным».

Стараясь ухватить мелькнувшую на краю сознания мысль, Борис задумчиво повертел в руках коньячный хрусталь. Потом поставил его на место. Разлил остатки. Непонятно, как именно, но простые действия способствовали поиску «пропавшей мысли».

«Вот оно! Если бы в среде эсеров нашлась личность масштаба Ленина, то на здании ЦК действительно висели бы те самые четыре барельефа, а после смерти их вождя и все пятеро. Может, подсказать? — Борис бросил взгляд на революционера, но тут же себя одернул. — На фиг, на фиг, мы уже однажды вмешались, хватит им и этого, да и сдвинуть такую махину вряд ли удастся. Это вам не крохотная партия эсдеков на момент раскола на большевиков и меньшевиков», — чувствуя, что пора заканчивать, Борис подкинул последний вопрос:

— Если бы вы только знали, как я вам благодарен, господин Зензинов, и последний вопрос: чем вам так не угодила монархия?

— А вы ее сторонник? — с пол-оборота завелся Владимир.

— Вы прямо, как дедушка Ленин.

— Почему дедушка?

— Батенька, прежде, чем объединяться, вы решили размежеваться, — пафосно спародировал вождя мирового пролетариата переселенец.

— Вы встречались с Владимиром Ильичом? — в вопросе прозвучала оторопь, и было отчего. Судя по всему, его собеседник весьма слабо разбирался в политических коллизиях, тогда откуда он мог знал о ленинской картавости?

— Нет, и даже не сторонник социал-демократов, — немного покривил против истины переселенец, — как и не сторонник никакой иной партии, но особенно не сторонник монархии.

— Но…, почему? — едва заметная пауза выдала озадаченность Владимира.

— Молодой человек, я стою на позиции здравого смысла. К сожалению, у меня завтра много дел, поэтому эту тему предлагаю перетереть в следующий раз. Моя визитка у вас есть, так что если будет желание, тем паче нужда, обращайтесь в любое время. И приютим, и от полиции спрячем. Главное, не стесняйтесь, и еще, вы заметили бегущего за вами филера?

Преследователя революционер не видел, но сильно не встревожился. Видимо, передача срочных телефонограмм о задержании подозреваемых пока не практиковалась.

— Напрасно вы недооцениваете полицию, напрасно, ибо сказано в писании: «береженого бог бережет, а небережного конвой стережет», так что, молодой человек, меняйтесь-ка вы с моих охранником местами и прикидом. Спокойнее будет.

Оставшись один, Борис еще долго ворочался с боку на бок. Сопоставлял услышанное с известным из прежней жизни, сравнивал с почерпнутым в этом мире и чем глубже вникал, тем очевиднее становилось, что в принципе советская историография не врала. Отдельные положения умалчивались, очень многое подавалось вскользь, без разжевывания для особо одаренных троечников. Ничего ненормального в этом не было — историю всегда пишут победители, и возьми верх эсеры или кадеты, появились бы еще две версии истории с выпячиванием себя любимых и принижением проигравших.

Иного человечество за всю свою многотысячелетнюю историю не знает и стенания по этому поводу удел недоумков или заинтересованных говнюков.

Сейчас же Федотов все отчетливее понимал — втаптывать эсеров в грязь большевики и не помышляли. Для этого достаточно было показать бредовость их теории. Более того, они скорее принижали их роль в терроре и в размахе экспроприаций, частично беря эти грехи на себя.

А только ли победители переписывают историю? Если разобраться, то и эсеровская и кадетская версии событий в мире переселенцев давно существуют. Тот же Зензинов наверняка напишет воспоминания, и будут в нем эсеры паиньками и резко поумневшими. Про интернет и говорить нечего — в этой помойке чего только нет.

На грани сна и яви, мелькнула мысль, что Зензинов сейчас наверняка ломает голову, анализирует встречу, и наверняка накопает много для себя интересного. «Ну и пущай себе мается. Думать, оно завсегда полезно, особенно в молодости», — такова была последняя мысль переселенца.

Зензинову действительно не спалось. Мешал храп соседей, и запах верхней одежды охранника Федотова. Мысли крутились вокруг разговора.

Да и какой это разговор, скорее его монолог. Сейчас Владимиру очевидно — из него умело вытряхивали знания. И вот что интересно — господин Федотов ни на йоту не перешел черту, за которой начинались конфиденциальные сведения. Спроси сейчас Владимира, знал ли его попутчик конспирацию, он бы это подтвердил. Такие навыки от сведущего человека не скрыть. Добила Владимира незнакомая рифма: «Береженого бог бережет, а небереженого конвой стережет». От нее пахнуло промозглой сыростью сибирского этапа, только там арестантов охраняли конвойники. Прозвучало без запинки, как набившая оскомину арестантская шутка. Ну и «на закуску», Зензинов был быстро и умело загримирован под охранника. Не бог весть как тщательно, но со знанием дела. Откуда у обыкновенного обывателя такие причиндалы и навыки?

Встречался ли господин Федотов с Лениным? Обостренное чутье революционера говорило — попутчик не фальшивил. Тогда откуда знания о картавости и о новом псевдониме Владимира Ильича, к тому же произносимого со странно-привычной присказкой «дедушка»?

А как Борис Степанович слушал о народниках? Полуприкрыв глаза, едва-едва заметно кивая, и лишь иногда удивляясь, будто к чему-то известному присовокуплялось новое.

Вопросов было больше чем ответов и они разжигали любопытство молодого человека.

Революционеру не пристало отвлекаться на постороннее, но сейчас Владимир был уверен, что непременно зайдет к Борису Степановичу под предлогом вернуть одежду его охранника. И один из вопросов будет: «С какой целью в конце разговора вы показали, что о революции знаете гораздо больше, нежели казалось изначально?». Не забыл Владимир и о том, что надо будет посоветоваться с Гершуни и Азефом.

Глава 10

Денег много не бывает, но от них иногда приходиться отказываться

Июль 1901906 г.

Последнее время не проходило и месяца, чтобы Федотов не побывал в столице — отечественная бюрократия постоянно требовала каких-то уточнений и согласований. Дело привычное. Вот и сегодня перрон Николаевского вокзала встретил знакомой суетой и привычными звуками, среди которых фанфарами прозвучал истошный вопль разносчика газет. Естественно, фанфарами, только для Федотова:

— Господа, сенсация, сенсация! Читайте Высочайший указ о роспуске первой Государственной Думы! Господа, сенсация, сенсация…

«Уф, пронесло, история не изменилась! — впервые в жизни Федотов искренне осенил себя крестным знамением, вызвав уничижающие взгляды пары пассажиров, — Блин, и тут сторонники демократии, — чертыхнулся про себя переселенец, — а с виду приличные люди. Делением они размножаются, что ли, кстати, кстати, а как там наш эсерик?»

На последней перед Питером станции Зензинов, «опоздав» в свой вагон, умудрился заскочить в первый по ходу и теперь резво чесал в сторону извозчиков, откуда помахал взятой «на прокат» шляпой Филатова. Борис так и не понял, была ли нужда в переодевании. То есть, реакция была, но вперившиеся в Филатова цепкие взгляды «ищеек» тут же переключились на других пассажиров. Что это, профессионализм, или отсутствием наводки из Москвы? Ответа на этот вопрос у Федотова не было.

В столице накопилось много дел. Военное министерство, наконец-то, обратило внимание на нового игрока — отечественную компанию «Русское радио». Ну как обратило? «Специально обученные люди», а правильнее сказать нанятые специалисты, влили в вояк не один литр качественного алкоголя. Справедливости ради надо заметить, что сработали и информация от моряков, и реальный интерес сухопутных военных. После поражения в войне с Японией армия наконец-то озаботилась новейшим вооружением.

После встречи с «сапогами» планировался очередной тур переговоров с дирекцией Сименс-Гальске. На закуску намечалась встреча с моряками — «родное» Адмиралтейство опять возжелало лицезреть Федотова. И на фига? Все давным давно согласовано, а специалисты монтируют уже вторую станцию. Непонятка, однако.

На «автостоянке» царил обычный бедлам. Две сцепившиеся коляски и их отчаянно матерящиеся владельцы привычно «радовали» гостей столицы. В этот дуэт гармонично вплетались крики зазывал. Борис же прямиком направился к знакомому «таксеру», к тому самому Крутояру, что подвозил их с Мишениным в самый первый приезд в Питер.

— Ох, барин, я вас издаля заметил, стакнемся не перевернемся? — белозубо улыбаясь, возница напомнил Федотову его дразнилку.

— Ага, за двугривенный в любую сторону моей души, — не остался в долгу гость столицы.

— Опять на Аптекарский или в Адмиралтейство?

— На Аптекарский, Игнат, к господину Попову, — Борис давно знал возницу по имени.

— Это мы мигом. Недавно в газете вычитал, что вы с господином Мишениным переплюнули этого итальяшку Маркони?

Сами того не замечая переселенцы стали приобретать известность, а уж если извозчики в курсе их успехов, то заинтересованные лица и подавно.

Под профессиональный треп «водителя кобылы» путь до дома профессора долгим не показался. Дверь открыла экономка. Провожая гостя в кабинет, она сообщила, что профессор со вчерашнего вечера ожидает гостя, а все семейство уже неделю, как на даче.

Удар у Александра Степановича случился в декабре, после скандального и несправедливого нагоняя в министерстве. Вообще-то, эта история началась еще при первом знакомстве, когда переселенцы услышали о планах Попова баллотироваться на должность директора института. Борис с Мишениным единодушно удивились: зачем тратить себя на администрирование? Естественно, не убедили, и Борис исподволь стал готовить профессора к предстоящему кошмару. А чем еще могла окончиться директорская карьера, когда за окном бушует революция? Только полным фиаско. Для администрирования нужен совсем иной склад ума и характер, и Борис решительно не понимал, отчего это не очевидно тем, кто этими качествами не обладает. Вот и взялся Федотов моросить в мозги профессора «пакостные» мысли. То проскользнет «отчего это чиновники видят для себя угрозу в свободных выборах директора», то «почему нельзя оценивать чиновничество исключительно, как вредоносную субстанцию».

— Но как же так, это крапивное семя губит все начинания! — горячился Александр Степанович, бросая в переселенца хлесткие фразы.

— Да, губит, но привычно же, да и только ли губит? Вам ли не знать, как министерские ежегодно подают прошения об увеличении ассигнования на образование.

— Но…

Человек своего века, профессор разделял всеобщее заблуждение об исключительной вредоносности бюрократии. В родном времени страдал этим и Федотов, пока к средине девяностых не убедился, что с приходом капитализма исчезли лишь вопли демократов о негодяях-чиновниках, зато самих «негодяев» стало заметно больше. Удивительно, но готовя профессора, Борис впервые всерьез осознал, что чиновничество везде одинаково и другим быть не может по определению. Оно может воровать, а может не воровать. Может крышевать, а может не крышевать, — главное, в какую позу его поставить. Что характерно, это в равной мере относилось и к гражданским, и к военной-ментовко-кагэбешным чиновникам. Что прикажут, то и сделают. Механизма, однако, а на железку обижаться глупо.

Именно эту незатейливую мыслишку Борис всеми силами внедрял в сознание аборигена. Не обижаться, не принимать близко к сердцу. Почему он это делал? Переселенцу не давало покоя отсутствие воспоминаний о профессоре после девятьсот пятого года. Вот и сейчас эта беседа продолжилась:

— После удара я долго размышлял над вашими словами о невозможности быстрых изменений в психологии чиновников, но как вы пришли к такому выводу?

— Как пришел? — Борис задумался.

К пониманию инерции культурных традиций, Федотов доходил неспешно, в основном интуитивно, пока не наткнулся на книгу Григория Кваши «Астрология без звезд». В ней автор показал свое видение циклов исторического развития России. Пораскинув мозгами, переселенец пришел к мысли применить постоянную времени к темпу изменения исторических события. По здравым рассуждениям эта величина должна была соответствовать смене поколений, т. е. двадцати — двадцати пяти годам. Получалось, что коль скоро изменение любой системы длится три-четыре постоянных времени, то государство после мощного революционного толчка должно окончательно успокаиваться за семьдесят… восемьдесят лет, а процесс трансформации в самом общем виде должен иметь характер выполаживающейся экспоненты.

Этот вывод удивительным образом совпал с процессами в СССР. Стремительные в начале темпы изменения культуры постепенно замедлялись, а конец эпохи Брежнева и вовсе признали периодом застоя. Нечто аналогичное происходило и при Петре Великом.

Распространяться о собственной «гениальности» Борис благоразумно поостерегся, навешав лапши о случайной беседе с незнакомцем.

— Не дай бог такое узнать моему батюшке, — вздохнул Александр Степанович, — священнику было бы больно слышать о единстве физической картины мира и божественной природы человека, но мне ваши выводы опровергнуть нечем. Публиковаться не собираетесь? — в вопросе едва уловимо прозвучало утверждение.

Борис посмотрел в окно. Раскидистая черемуха старательно затеняла назойливое летнее солнце, а в период цветения от нее наверняка кружится голова.

— Зачем попусту тормошить людей, — гость устало пожал плечами.

— Борис Степанович, вот подборка статей Маркони, — сменил тему профессор, — но я решительно вас не понимаю. Почему вы сами не отметете эти недобропорядочные наскоки, почему за вас это делают европейские ученые? Вот их статьи, — заметно волнуясь, Попов передал Федотову вторую папку. — По существу, на ваших материалах некоторые из них сделали себе имя, что по праву принадлежит вам! Как же так? Вы же сами говорили, что печататься надо без промедления и вдруг…

От волнения у профессора заметно увеличился тремор правой руки. Надо было срочно менять тему.

— Господин профессор, вот вам электрическая загадка: «Висит груша нельзя скушать».

— Лампочка, прошлый раз вы это сами говорили, — сердито отмахнулся собеседник.

— А вот и не угадали — тетя Груша повесилась.

— Борис Степанович! — округлившиеся глаза профессора и изменившийся тон показали — эффект достигнут.

— А что, Борис Степанович? А если я боюсь сглазить, или я уже не человек? — опешившему профессору оставалось только озадаченно лупать глазами. — Как только все разрешится, вы первым узнаете о замысле, — дурацкое окончание «мамой клянусь» Федотов благоразумно не произнес.

«Уф, пронесло. Теперь клиент точно отвлекся», — а еще Борис в который раз подумал, как же погано манипулировать хорошими людьми. Взять, к примеру, Попова. Коттедж на берегу Москва-реки его уже ждет. Там он по-настоящему придет в себя. Конечно, профессор сам отказался, но Борис-то понимал, что мог бы настоять, а вот нужнее Попов в Питере, и все тут.

Как бы в подтверждение этой мысли профессор заметил, что не далее как на прошлой неделе к нему обратились из Технического комитета с вопросом: «Не лучше ли заказать новые станции у германцев?»

— Рогов?

— Он самый, — вздохнул профессор, — капитан первого ранга Рогов Феликс Владимирович.

— А вы знаете, — задумчиво протянул переселенец, — похоже, Феликс Владимирович нам серьезно подыграл.

— ??

— Скорее всего, морякам выделены средства на новые станции, о чем Сименс естественным порядком узнал в первую очередь. А я-то ломаю голову, зачем меня вызвали в Адмиралтейство. Если к тому присовокупить приглашение от фрицев, то тем более все становится по местам. Теперь цену на лицензию им точно не сбить, — Федотов в предвкушении радостно потер руки.

— Почему Фрицев? — невпопад поинтересовался профессор.

— Потому что швабы.

— Не любите вы их.

— Я вообще запад не жалую. Слишком он нагло принижает роль России. Кстати, о птичках, помните, вы высказали мысль о многослойности ионосферы? Так вот, уважаемый профессор, примите мои искренние поздравления — многослойность можно считать доказанной, а вот это материалы, — Борис передал Александру Степановичу толстенную папку, которую тот тут же попытался просмотреть.

— Стоп, стоп, все потом, и вообще, вы знаете, почему эта статья выйдет только за моей подписью? — вновь огорошил профессора Федотов. — Потому, что самый высотный слоя я называл «слой Пи». И пусть вся просвещенная Европа хоть из штанов выпрыгивает, но это будет «слой Попова».

* * *

Военное министерство встретило Федотова в точности, как оно встречало тысячи других посетителей в штатском — блеском эполет дежурного подпоручика и едва заметным пренебрежением во взгляде. Зато в кабинете заместителя начальника инженерного управления саперного департамента отношение существенно отличалось — Бориса изучали.

Первое впечатление едва ли не самое главное. В эти мгновенья многое раскрывается, потому-то так важен правильный настрой посетителя. В той же мере это относится и к принимающей стороне, поэтому липкий взгляд слева и любопытно-доброжелательный справа дали Федотову гораздо больше, нежели хотелось бы хозяину кабинета. Полковник Чижов сидел по центру и никак себя не проявлял. Ну, что значит никак, спокойно-деловое выражение тоже говорило о многом.

Доклад адъютанта по-военному краток: «Господин полковник, к вам прибыл директор Русского Радио, Федотов Борис Степанович». Представление принимающей стороны прошло в таком же стиле: полковник Денис Игнатьевич Чижов, офицеры управления капитаны Сокольцев Дмитрий Максимилианович и Михайлов Фрол Николаевич. Капитаны наверняка радисты, а полковник по большей части администратор. Фамилия Сокольцев показалась Федотову знакомой. Среднего роста, круглолиц, темноволос, с аккуратными небольшими усиками.

«Не он ли спроектировал полевую радиостанцию образца 1905 года? А ведь точно, он самый», — об изобретателе Борис узнал совсем недавно.

После представления зазвучали дежурные вопросы о дороге, о погоде в Москве. Казалось бы, зачем эти пустяшные фразы и ответы? Они важны в той же мере, как и первые обязательные «Да/Нет» при тестировании на полиграфе. Правда, в отличие от детектора лжи, в таких разговорах тестируются обе стороны. К примеру, отсутствующее выражение на лице капитана Михайлов, обдавшего посетителя липкой алчностью, намекало на неуверенность или зыбкость позиции.

Разминка долгой не бывает, и Денис Игнатьевич перевел разговор в рабочее русло:

— Господин Федотов, мы внимательно следим за вашими успехами в деле оснащения связью Флота Его Императорского Величества, но одно дело боевые корабли или станция в Царском селе, и совсем иное подвижные армейские соединения. Хотелось бы услышать, как вы видите эту проблему.

«Грамотно! — искренне матюгнулся Федотов, — Ни одного лишнего слова, а чем недовольны наши оппоненты — ни словечка. Зараза».

— Господа, с вашего позволения, я кратко обрисую некоторые аспекты…

Трудно ли объяснить обывателю с тремя классами церковно-приходской, о существе радиосвязи? Как это ни странно, нет ничего проще. Достаточно произнести: «Отсюда слушай, сюда говори, а твой голос донесет радиоволна». Для особо упертых можно добавить: «Волна эта, брат Елдырин, открыта в стенах института Его Императорского Величества и не твоего ума дело».

Перед Федотовым сидели отнюдь не обыватели. Капитаны профильные специалисты, полковник он и есть полковник, но, так или иначе, все знакомы с электротехникой и проблематикой радиотелеграфной связи. С такими можно оперировать языком физических законов. Не было сомнений, что предложения Русского Радио обнюханы со всех сторон и все недостатки давным-давно осмыслены. Не случайно же прозвучало об аппаратуре для войсковых соединений.

О критике Федотов знал. Особенно разорялись Маркони с французами. Не далее чем вчера ему об этом выговаривал профессор Попов. Еще бы не волноваться фирмачам, коль скоро эти русские увели такие жирные заказы. И не где-нибудь, а прямо в Париже! В своих статьях макаронник с шевалье доказывали нецелесообразность замены существующих передатчиков, а в приемнике предлагали установить один единственный ламповый усилитель. Вот она «истинная» забота о кошельке потребителя, а о том, как искровые передатчики забивают широкополосной помехой эфир…, так ведь пока разберутся, смотришь, мы как-нибудь да обойдем патенты русских.

На войне хороши любые приемы, вот и Федотов не спешил опровергать «жаждущих», чем изрядно озадачил макаронника. За него это с усердием делали университетские ученые всей Европы — этот народец не мог удержаться от соблазна показать свое понимание физики. В чем же интерес Федотова? Ведь он явно терял лавры первооткрывателя некоторых теоретических положений. Все очень просто и одновременно сложно. Используя технологию непрямого воздействия, Борис заставил западную аудиторию работать на себя. Теперь их ученые бубнили о засорении мирового эфира широкополосной помехой и настаивали на жесткой регламентации. Борису же оставалось только ждать созыва международного союза радиотелеграфистов. Ну, не совсем ждать. В частном порядке он искренне благодарил самых влиятельных ученых, а заодно подбрасывал им выгодные ему нормы электромагнитной совместимости. И ведь в большинстве случаев прокатывало!

Статьи макаронника публиковались в широкой печати, и не знать о них военные не могли, другое дело опровержения — узкоспециализированные университетские издания военные инженеры просматривали не часто.

На этом-то Федотов и построил свою стратегию.

Как и ожидалось, посетитель начал с задач войск в наступлении и обороне. Отсюда естественным порядком выстраивались требования к обеспечению связи. Несколько непривычно прозвучали понятия о ротном, батальонном и дивизионно-армейском уровнях, но и об этом отечественная военная наука так или иначе уже писала. Военным инженерам было приятно услышать о достойной стойкости аппаратуры к климатическим условиям, к вибрациям и о возможности работы в движении.

Капитан Сокольцев с удивлением и одновременно с затаенной завистью рассматривал фотографии работающих на марше военных радистов. Компактная аппаратура, прекрасно подрессоренная кибитка, хорошее освещение. В такой тепло в промозглую осень или лютую стужу, но, главное, это работа в движении! Такого удобства пока никто не предлагал.

Реакция полковника была ожидаема:

— Фрол Николаевич, не могли бы вы озвучить ваше видение проблемы?

Нельзя сказать, что капитан Михайлов не владел предметом, как раз владел, но легкие заминки да излишняя углубленность в научно-инженерную составляющую несколько смазывали картину. В целом же капитан был вполне логичен, предлагая не отказываться от искровых передатчиков, а в существующих приемниках добавить один копеечный усилительный каскад.

Такой подход сулил существенную экономию военному министерству и в точности соответствовал «передовому» европейскому мнению, выдержки из которого оппонент Федотова приводил по каждому тезису.

Выжидательный взгляд Чижова, агрессивная уверенность на лице Михайлова. Прячет уныние сторонник переселенцев, склонил голову Федотов. Картина Репина маслом: «Приплыли».

Если кто-то думает, что тщательно приготовившегося к переговорам зрелого мужчину легко поставить в тупик, тот очень глубоко ошибается. Более того, этот наезд явился следствием грамотной подставы. И вот она сработала, но что дальше? Лупануть со всей дурью — явная глупость. Плести словесный узор, провоцируя Михайлова на высказывание: «Я сторонник Маркони!» — не смешите мои тапочки, такого Михайлов не ляпнет, да и не факт, что капитан проплачен. Не тот уровень. Скорее, обыкновенный российский доброхот — западник.

Эти рассуждения решили дальнейшее:

— Господа, извините ради Бога, — из саквояжа извлечена подборка статей западных ученых, опровергающих Маркони, — Александр Степанович просил сразу передать, но… запамятовал я, еще раз извините, — папка легла в руки капитану Михайлову.

Сказано было с едва-едва угадываемой издевкой. Кому она адресована, мог не понять только законченный идиот.

Вторая папка с выкладками Попова легла перед полковником.

— Денис Игнатьевич, в этом документе профессор Попов аргументированно доказывает, что время расцвета искровых передатчиков и когереров фактически позади. В этом с ним полностью согласны западные ученые, — ковок на папку в руках Михайлова, — кроме того, господин профессор убедительно доказывает, что ламповая техника позволяет в сотни раз снизить мощность передатчиков при той же дальности связи. Собственно, в этом и кроется основное преимущество наших лампочек.

Дальше пошли вопросы, почему до сего дня в печати об этом ни строчки, и ответы кивком головы куда-то вверх. Не трубить же о своих подлянках. Сейчас раструбишь, а в следующий раз прилетит птичка «обломинго».

Финал был прогнозируем. «Высокие стороны» столковались о демонстрации технических достижений Русского Радио.

О заказах никто не заикался. Рано. Зато Федотов со студенческой поры помнил, что через два-три года в армию хлынут радиостанции.

Полковник же был озадачен просьбой Федотова пригласить на демонстрацию господ Деникина и Корнилова. Буд-то это так просто! Чижов готов был поклясться, что странная просьба была экспромтом, ведь посетитель не знал даже званий героев Русско-Японской войны.

* * *

Канцелярия Адмиралтейства направила Федотова в чертежную Балтийского завода, где его ждал ИО начальника отдела подводного плавания Морского Технического комитета капитан первого ранга Михаил Николаевич Беклемишев. Какая связь между радиотехникой и подплавом мичман канцелярии знал не больше Федотова. Благо хоть догадался выписать пропуск на завод.

По пути Борис ломал себе голову, зачем он мог понадобиться подплаву, коль скоро заказы проходят через строителей. Может, это личная инициатива Беклемишева, и кто такой этот Беклемишев? Не потомок ли покорителей Сибири? Если генотип не сломался, то этот крендель унаследовал крутой нрав и ничего хорошего это не сулило. Досаждала и беспардонность Адмиралтейства — бегать туда по свистку Федотову категорически не нравилось.

В кабинете с окнами на большую Неву переселенца представили двум аборигенам — капитану первого ранга Беклемишевеву Михаилу Николаевичу и заводскому инженеру Роберту Густавовичу Ниренбергу.

Морской офицер выглядел под стать знаменитым предкам. Возрастом около пятидесяти лет, чуть свисающие густые усы, заметная проседь и привычно сведенные брови. Все в облике моряка говорило о своенравном характере, особенно давящий взгляд. Федотов сформулировал короче — «дуболом». У таких людей может оказаться изобретательская жилка, страсть к картам или к рисованию. Главное в ином — такой народец стремится всегда и везде подчинить себе окружающих. Борис сам принял на работу двоих «дуболомов» — там, где требуется держать в руках бригаду простых работяг, лучшего кандидата не сыскать.

На фоне Беклемишева Роберт Густавович смотрелся типичным интеллигентом-ботаником. Аккуратный сюртук и сатиновые нарукавники, в меру короткая черная бородка и лишь руки с едва заметными следами металлической стружки выдавали в тридцатилетнем мужчине настоящего инженера-конструктора.

Обратиться за консультацией к изобретателю радио морякам посоветовал генерал-майор в отставке Тверитинов.

«Неужели, гад, заложил!?» — эта бесхитростная мысль едва не вырвалась наружу.

— Его превосходительство уверил нас, что вы умеете хранить секреты, — вперившись взглядом в Федотова, каперанг дождался утвердительного кивка, — нам хотелось бы понять, можно ли с помощью ваших усилителей поднять дальность связи прибора акустического телеграфирования через воду, изобретенного Робертом Густавовичем.

«Угу, выпячивает Роберта, значит, не безнадежен, — сделал первую коррекцию Федотов, — интересно, и что это за аппарат подводной связи?».

В начале ХХ века изобретения одиночек сыпались, как из рога изобилия. Преуспел в этом и Ниренберг, предложив в качестве излучателя акустических волн гидравлическую сирену, а в качестве приёмника угольный микрофон и наушники. Клапан открывал и закрывал поток воды, в результате генерировались точки и тире. Ламповый усилитель напрашивался сам собой, но крест на использовании изобретения ставило тройное преобразование энергии и быстродействующая механика — громоздко и ненадежно.

«И что мне делать? В рамках своих знаний Роберт предложил блестящую идею. Пока переусложненную, но это вопрос времени, а вот без двух радистов это кусок железа. М-да, не хочется, но придется критиковать, а чтобы не было обидно поделимся. Один черт самому всего не осилить», — Федотов и сам не заметил, как подперев щеку ладонью, искоса посматривает на схему. Этот жест гостя не понравился. На лице Беклемишева упрямство, на лице Ниренберга растерянность. В отличии от Беклемишева, на него авторитеты действуют.

— Во-первых, позвольте Вас искренне поздравить с красивым решением, поверьте, не льщу! — Борис действительно радовался находке своего собрата по инженерному ремеслу. — Во-вторых, ламповый усилитель после микрофона даст нам полутора-двукратный выигрыш, а с дополнительной фильтрацией можно рассчитывать на двух-трех кратное увеличение дальности. Как говорится, цена вопроса копеечная, а сроки дополнительного проектирования займут не больше месяца.

Федотов выжидательно посмотрел на собеседников.

— Ваши «во-первых» и «во-вторых» подразумевают «в-третьих»? — полученные от Федотова «плюшки» каперанга явно не удовлетворили, а потому свою фразу он, скорее, прокаркал.

«И какая муха тебя укусила?» — от неспровоцированной агрессии Борис стал заводиться. Будь он кровно заинтересован в заказе, возможно, все сложилось бы иначе, но сделать подарок и получить оплеуху… такое прощать было нельзя. Сядут на шею и погонять будут.

— Есть и «в-третьих», к примеру, прямая телефонная связь без всяких морзянок и сирены, но вы, я смотрю, любитель почивать на лаврах?

— Господин Федотов, мы здесь не на светском балу и даже не на рауте, — окоротил переселенца Беклемишев, — давайте, что там у вас с телефоном?

В интонациях едва заметно прозвучала попытка примирения, но… «носорог пошел в таранную атаку».

— А надо ли? — теперь уже Федотов нагло провоцировал каперанга. — Консультацию вы, уважаемый Михаил Николаевич, получили. Схему усилителя и пару образцов на халяву Роберт Густавович от меня поимеет, так что вперед, за орденами!

Растерянность на лице инженера и побагровевшее лица моряка говорили о надвигающемся скандале, и неизвестно, чем бы все закончилось, если бы не срочный вызов Беклемишева и Ниренберга к начальнику чертежной.

— Ждите! — моряк стремительно метнулся к выходу.

«Ага, паузу взял, козья морда», — мстительно выдал про себя переселенец, а вдогон пробурчал:

— Ждем-с, говно не растрясем-с, — трудно понять, что подумал о переселенце инженер, но голова Роберта заметно вжалась в плечи.

В этом времени начальник чертежной был сродни главному конструктору. На Балтийском заводе таковым являлся Иван Григорьевич Бу́бнов, построивший лодки серии «Дельфин» и «Касатка». Мишенин припомнил, что сейчас Бубнов строит свою знаменитую «Акулу» за которой последуют корабли серии «Барс» и якобы этого уровня советские конструкторы достигнут только в лодках серии «Щука».

С недавних пор переселенцы взяли за правило собирать досье на всех знаменитых людей. О ком-то припомнил Мишенин, о ком-то остальные переселенцы, многое почерпнули уже здесь.

Борис знал, что Ивану Григорьевичу Бубнову чуть больше тридцати, что недавно он произведен в офицеры подплава. Парадоксальная ситуация. Начальник чертежной крупнейшего в Империи военно-морского завода, спроектировавший грозные субмарины, по военной линии подчиняется начальнику подплава. Но, судя по тому, как Беклемишев метнулся исполнять распоряжения начальника чертежной, следовал строго противоположный вывод.

«А чё голову ломать? Рассея, однако! — скаламбурил про себя переселенец, рассматривая ржавое корыто, стоящее на месте вечной стоянки ледокола «Леонид Красин». — А ведь я ходил на «Красине» в его последнем рейсе».

Проторчав много лет в порту, корабли, как и люди, теряют свои навыки. Разучился ходить в море и «Красин». Шутка ли провести четверть столетия у причала Мурманского торгового порта!?

А еще ледокол хорош при движении во льдах. На свободной воде его ощутимо кладет с борта на борт даже при волнении в 2…3 балла, а после демонтажа двух паровых машин, остойчивость и вовсе упала. Отправившие судно в тот злополучный рейс об этом напрочь забыли. Наверняка кто-нибудь из старичков-капитанов напомнил, но люди командные такие советы стараются игнорировать.

Тот последний рейс ледокол болтался западнее Шпицбергена, где геофизики проводили геомагнитную съемку в акватории северной части Норвежского моря. В средине августа погода стояла превосходная, но когда через две недели разыгрался шторм в 7…8 баллов, корабль стало кидать с борта на борт под сорок градусов. Кто не ходил в море, тот вряд ли поймет, сколь тяжело переносится такая качка.

Сутки не самого грозного шторма выявили все болячки «старичка». В каютах научного состава вода стояла по щиколотку. В провиантской, в единый ком сбились мука и крупы, обильно приправленные растительным маслом и осколками стекла из разбившихся банок. В довершении всех бед от переборки оторвало стойку с фаянсовой посудой и осколок, длиной с лезвие финки пропорол ногу буфетчицы ближе к причинному месту.

Обязанности доктора на судне традиционно выполнял старпом. Названия таблеток «от головы» он, в принципе, знал, и назначение резинового жгута тайной не оказалось. Соответственно, пострадавшей тут же наложили этот самый жгут. Увы, кроветок только усилился.

Консилиум, а правильнее сказать конвульсиум, из капитана, стармеха и помполита насторожился. Затем, почесав репы, все разом припомнили о «целебных» свойствах клея БФ-2. Как-же, как-же, отличное средство при мелких порезах, вот и выдавили тетке в рану пару тюбиков. Конец этой истории был бы печален, не догадайся начальник радиостанции вызвать по громкой связи научный персонал. Так сказать, в помощь.

Когда в кают-компанию ввалились Федотов со своим напарником Андрюхой Коптевым, перед ними предстала эпическая картина: «В застенках гестапо или пособие по расчленению женского тела». Раскинув ноги, на столе лежала буфетчица. Главный маслопуп ледокола, он же «дед», он же стармех, заталкивал в это самое место (так поначалу показалось Федотову) скомканный бинт. А кто еще кроме «деда» на такое способен? Он единственный был привычен к крови по локти, т. е. к машинному маслу, конечно. Прибавьте к этому кровь на лице и вы увидите вампира. Даже если не вампира, то что-то из средневековья. Не выдержав возврата к феодализму, помполит на глазах ушел в отключку, что, впрочем, осталось незамеченным — на «помпу» старались не обращать внимания и в обычном состоянии.

Первым причину понял Коптев, не зря же он окончил физфак МГУ. Андрей одним движением сорвал жгут, вторым вырвал из раны тампон с клеем. Метнувшихся было пузанов, оттер Федотов, выполнявший при Коптеве функцию силового прикрытия. Надо было видеть лица «судовой аристократии», когда наложенный ниже раны жгут тут же прервал кровотечение.

— М-да, а вы говорите докторишка штабной, — неизвестно к кому обращаясь, глубокомысленно изрек Федотов, — не занимайся мы с Андрюхой альпинизмом, хрен бы ваша тетка выжила. Это надо же было додуматься наложить жгут выше раны? Да любой альпиноид знает, что венозная кровь темно-красного цвета и льется ровной струей. Строители, блин, коммунизма, — причем тут коммунизм, Федотов, скорее всего, не смог бы сказать и под пытками.

Отвлекаться необходимо, но в меру. Федотов глянул на часы — Беклемишев отсутствовал всего пятнадцать минут, значит, с полчаса у него еще есть.

Итак, что же можно сделать в эту эпоху? Подводную связь лучше всего вести на частоте 20–25 кГц. Без приборов такие переговоры никто не услышит, отсюда относительная конфиденциальность. Реализовать трансивер с приемником прямого усиления вообще без проблем, зато шпарить телефоном сможет даже Беклемишев.

Излучатели на сегнетоэлектриках? Федотову как-то попал в руки антиквариат под названием гидроакустическая станция «Рось», и конструкцию излучателя он более-менее помнил, но потянут ли предки керамику из титаната бария? На первый взгляд ничего сложного, но отчего эта керамика появилась только к средине ХХ века? Значит, проблемы будут, а поэтому магнитострикторы выглядели перспективнее.

А дальше? Дальше пойдут шумопеленгаторы и гидролокация, но стоит ли сейчас об этом говорить? В узком кругу не возбраняется, но узкий круг имеет свойство расширяться, а идея утекать к конкуренту. С другой стороны, а разве идея пеленгации не будоражит умы? Еще как будоражит, поэтому надо не секретиться, а качественно закрываться патентами. По минимуму это даст приоритет России и небольшую денежку за использование изобретений, я по максимуму солидные бабки при постановке на производство.

Просматривался еще один несомненный плюс — спасение Титаника. Дело за малым — изготовить горизонтальный эхолот и, напугав до усрачки судовладельцев, заставить их купить железяку. Купят, не купят, а Русскому Радио по любому польза, заодно мишенинская совесть, наконец-то, успокоится. Своим нытьем из-за рубежа Вова доставал даже больше, чем находясь в России.

Додумать мысль о «совести эпохи» Федотову помешало приглашение к самому гл. чертежнику.

Просторный светлый кабинет. Два стола — небольшой начальника чертежной, второй для обсуждений рабочих вопросов. Вдоль стен полки справочников, у окна кульман. Типичная обстановка большого инженера.

Иван Григорьевич не чванясь вышел на встречу Федотову. Крепкое рукопожатие, приветливый взгляд, дежурные фразы:

— Рад встрече. Давно хотел засвидетельствовать почтение русскому изобретателю.

— Взаимно, ибо наслышан об успехах в строительстве подводных миноносцев.

— Ну, какие это подводные миноносцы, скорее полупогружные».

В интонациях слышится гордость, но иначе и быть не могло — Бубнов решил две сложнейших задачи: спроектировал целую серию подлодок и подчинил себе коллектив. Мягкий и пушистый он только сверху. Пока когти не выпустит.

Трудно ли описать типичного руководителя иной эпохи? Поначалу буйная растительность на лицах мешала мгновенно вычленить существенные черты, но со временем взгляд стал выхватывать не морщинки у рта, а выражение глаз, складки на лбу и у носа. При внешней мягкости, господин Бубнов таковым не казался. Высокий, сухощавый, серые глаза без вызова, но внимательно рассматривают собеседника. С таким можно иметь дело.

— Не затруднит ли вас повторить свои суждения? — главный чертежник дал понять, что до него разговор шел о предложениях Федотова.

Отчего же не повторить, тем паче, что время подумать было.

Акустические волны. Частота и затухание, слоистость и изотропность среды. Порою дальность в сотни миль, порою «не услышишь молоток соседа». Вывод прост — телеграфия обеспечивает максимальную дальность, но без двух телеграфистов мертва. Телефония обеспечивает оперативные переговоры, но дальность связи вряд ли больше пяти миль.

Лекция растянулась на добрых десять минут. Много это или мало? Если не лить воду, то по-настоящему много.

«Судя по реакции удивлены. Особенно Роберт, по нему все видно. Понять бы еще от чего — новизна или просто не ожидали услышать от неспециалиста? Скорее, и то, и другое», — Федотов невольно усмехнулся.

— Выбор, господа, за вами.

— Выбор всегда за нами! — отчеканил капитан первого ранга. — Но вы предложили отказаться от сирены, не предложив замены.

— Борис Степанович, не могли бы вы раскрыть эффект фильтра? — взялся выправлять ситуацию Бубнов.

«Ага, раскрыть. Сказал бы прямо, не «Хлестаков» ли ты братец?» — мысленно пробурчал переселенец.

С фильтрацией все просто. В простейшем случае катушка и конденсатор — на бумаге появляются схема и амплитудно-частотная характеристика. Становится понятно, отчего «ушли» внеполосные шумы. Тут же примерные размеры фильтра и эскиз катушки с сердечником в разрезе. Об усилителе говорить нет нужды, он готов.

— А сирена? — вернулся к главному Бубнов.

— Роберт Густавович, неужели вы не думаете над другим излучателем? — иронию скрыть не удалось.

Виноватый взгляд в сторону моряка и просящий в адрес начальника чертежной показал — альтернатива имеет место быть.

— М-м-м, — глубокомысленно промычал переселенец, рассматривая эскиз излучателя мембранного типа, — на первый взгляд перспективно, весьма перспективно, и как долго доводить?

— Первые результаты обнадеживают, через полгода надеюсь закончить.

— Ваше право, но я сторонник полного ухода от механики. На вашем месте я бы перешел на магнитострикторы. Прием и передача в едином изделии и никакой механики.

В ответ последовали возмущения Беклемишева — командиру учебного отряда подплава связь была нужна еще «вчера». Иное дело инженеры. Вперемешку вопросы Роберта Густавовича и Бубнова — идея объединения излучателя и микрофона упала на благодатную почву, а очередной взрыв недовольства каперанга вызвало заявление Федотова:

— Патентами наглухо закрыть варианты с мембраной, а через полгода то же сделать с говорилкой и подводным телеграфом на магнитстрикторе.

— Зачем закрывать? — интонация Бубнова нейтральна, ответ знает наперед, значит, проверяет реакцию.

— Когда на рынке появятся новые приборы связи, наши заклятые друзья кинутся улучшать сирену, и… пролетят, как фанера над Парижем.

— Необычный оборот речи, хотя смысл понятен, но почему не засекретить? — упрямо гнул свою линию главный строитель подлодок Империи.

«Неужели сам не понимает? Не может быть, чтобы инженер такого ранга «не знал жизни». Значит, это камешек в адрес Беклемишева. Подыграем».

— Опыт открытия профессора Попова показал невозможность сохранения секрета такого масштаба. Теперь разберем последствия серьезного патентования. Обойти невозможно. Воровское использование — риск сумасшедших штрафов. В итоге или плати за лицензию, или покупай дорогие русские приборы. Пояснения о налоговых отчислениях в казну требуются?

Пояснений не потребовалось, но возражение прозвучало:

— Русским офицерам не пристало судиться!

— Потому-то я ни за какие коврижки не пойду на службу.

— А прикажут?

— Приказать можно рабу. Станут гадить, уйду к нейтралам, но как тот мичман к Эдисону выбалтывать секрет лампы не ломанусь.

Судя по насупленному виду присутствующих, байка с мичманом уже в ходу, хотя не факт, что это байка. От федотовских грубостей «гадить», «ломанусь» скривился даже притихший Ниренберг, а Михаил Николаевич с возгласом: «Мне все ясно!», и вовсе покинул кабинет.

Глава 11

Попался который кусался

Июль 1906 г. все там же.

— Напрасно вы плохого мнения о Михаиле Николаевиче. — с искренним сожалением заметил Бубнов, когда оба конструктора остались одни, — Если бы не он, вряд ли в Либаве стоял отряд подплава.

— Подводный телеграф его идея?

— И не только телеграф.

— М-м-м, что-то такое я предполагал, но все равно странный человек. Только на заводе узнаю о теме встречи, с бухты-барахты даю консультацию, дарю половину прибора, а меня за это полощут! И вы считаете это в порядке вещей!? — вновь начал заводиться переселенец.

— Простите, что значит дарю?

— Да то самое. Заниматься гидроакустикой у меня физически нет никакой возможности, тем паче за красивые глазки его высокопревосходительства. Чтобы отвязался, пришлось подарить усилитель.

— Вы хотите сказать, что вас не ознакомили с условиями сотрудничества? Как же так, ведь я самолично решил вопрос с финансовым управлением, — растерялся главный чертежник.

— Так это вы инициатор встречи? — теперь пришла очередь удивиться Федотову.

— С подачи Роберта Густавовича, но все вопросы решал я.

— М-да, броня крепка и танки наши быстры, а я-то ломаю себе голову.

* * *

«Эй, на борту, принимайте гостей» — надсадным голосом проскрипел динамик, когда Федотов в сопровождении мичмана уже подходил к субмарине. У входа в рубку матросик с «укоротом», при взгляде на которого в памяти невольно всплыло четверостишье: «Если ближе приглядеться, он похожий на пуму», видно, с детства доставалось на плантациях ему». Люк спасательной камеры встретил встречным потоком воздуха и «детектором трезвости» — четырехметровым вертикальным трапом. Интересно, часто тут падают?

Каждый корабль пахнет по-своему. Рыболовные сейнеры соляркой, камбузом и соленым мужским потом. Это их визитная карточка. Океанские траулеры в тысячи тонн водоизмещения слегка тошноватым духом серьезного рыбного дела. Субмарина 971 проекта пахла пластиком, металлом и электричеством. Пластик вот он, пружинит под ногами, явно с противоскользящим покрытием. Металл везде, а у люка в центральный пост видна толщина прочного корпуса. Еще бы, 600 метров глубины погружения — это не шутка. Света неожиданно много. Заметно больше, чем на надводных кораблях. Впрочем, и понятно — два-три месяца под водой без естественного света требуют иных норм освещенности.

Во всплывающей спасательной камере размещается все семьдесят человек экипажа. Остается загадкой, как им это удается. Даже сейчас тут тесно. Обитаемость атомных кораблей далека от описанной Жюлем Верном. Федотов это знал, но реальность удивила. В коридорах было откровенно тесно, а центральный пост имел размеры примерно пять на семь метров. Это самое большое открытое пространство на лодке, и то заставлено рабочими местами и стойками приборов.

В 2001 году Федотов вел шеф-монтаж аппаратуры на базе атомных подлодок в Гаджиево, вот и напросился на экскурсию. Заказ не дешевый, соответственные «премиальные» в конвертах, так отчего не пойти навстречу представителю исполнителя, тем паче что дальше кают-компании и кубриков команды его не пустили, а ЦП просто оказался по пути. Зато увидел рабочее место командира — трон! Иного термина подобрать трудно.

Сейчас Федотов сравнивал гордость Бубнова — строящуюся лодку «Акула», с АПЛ проекта 971 и тоже «Akula», правда, по классификации НАТО. Мистическое совпадение — и там, и здесь он знакомится с подводными хищниками.

Пятьдесят шесть метров длины здешней «Акулы», против ста десяти многоцелевой атомной субмарины будущего. Отличие всего двукратные, но водоизмещение 500 тонн против 13000 впечатляет.

Аналогично обстоит дело с вооружением — «Akula» ХХI века могла уничтожить флот кайзеровской Германии.

Здешняя «Акула» только строится. Дугообразные шпангоуты похожи на ребра лежащего на спине исполинского животного. Впечатление усиливается отсутствием шпангоутов в районе силовой установки — в этой части животного должно располагаться подбрюшье. Словно шкура зверя, снизу уже приклепана обшивка. Сваркой здесь еще не пахнет.

«Акула», по сути, увеличенная «Касатка», спущенная на воду два года тому назад. Нет герметичных переборок, зато повышенная управляемость — командир видит всех, и все слышат его команды. Поначалу Борису показалось, что у «Акулы» нет легкого корпуса, благо, что не успел об этом ляпнуть. Чем больше Борис присматривался, тем больше осознавал — перед ним отнюдь не «гадкий утенок», а вполне себе опасный подводный хищник.

При посещении атомного корабля Федотову повезло нарваться на толкового капитана третьего ранга. В отсутствии командира Иван Федорович оказался за старшего. Лодка полгода провела у причала, делать особо было нечего, а тут подвернулся «интересующийся». В итоге на голову «несчастного счастливчика» обрушился шквал знаний любителя истории подводного флота. «Несчастного», потому что сведений было явно много-то, а «счастливчика», потому что узнал много интересного о подводных лодках прошлого и тактике подводных войн.

Здесь по этому поводу уже вовсю пишутся статьи и устраиваются международные конференции. В целом все сходятся к мысли об использовании лодок в качестве своеобразных минных банок в позиционной войне у берегов. Ночью лодка стоит на якоре, днем экипаж отсыпается на базе. Не жизнь а малина. Что характерно, первопроходцами на пути появления лодок-охотниц будут фрицы и русские, но в целом страны Антанты эту тактику так и не осознают.

С эстакады Борис с грустью смотрел на будущую гордость Российского подводного флота: ничем особо не прославившись, «Акула» однажды не вернется из похода. Этот факт прочно засел в памяти переселенца. Лучше всего в грядущей войне проявятся подлодки Кайзера, а русские только в отдельных эпизодах — скажется общая нерешительность командования и проблемы с вооружением. Из разговора с Иваном Федоровичем, Борис помнил, что после погружения лодок система стабилизации хода торпед выходила из строя. Выявили это далеко не сразу, а «нормальный» боеприпас был получен только к концу шестнадцатого года. К этому времени русские подводники сделали далеко не один пуск торпед «в молоко». Обидно.

— Что-то не так? — Бубнов не понимал, отчего его жизнерадостный собеседник вдруг так изменился.

— Просто вспомнилось, — неопределенно откликнулся переселенец и тут же, чтобы уйти от ненужных вопросов, добавил, — Иван Григорьевич, мы ведь тоже занялись моторами. Примите к сведению — в моих планах стоит выпуск дизельных двигателей.

Тема моторов для Бубнова оказалась чрезвычайно актуальной, но к ней собеседники решили вернуться на следующее утро. И правильно, день выдался хлопотный, к разговору следовало подготовится, к тому же сегодня у Федотов была назначена встреча с «Сименсом».

Едва за посетителем закрылась дверь начальника чертежной закружил вихрь текущих дел. Время поразмыслить над утренней встречей появилась только в конце дня.

Всего полгода тому назад Морской Технический комитет удовлетворил предложение Бубнова о переходе с бензинового мотора на дизельный двигатель. Несовершенство «бензинок» часто приводило к пожарам в машинном отделении, что для подводного корабля смертельно опасно. Свое предложение Иван Григорьевич предварил запросами в Германию и на завод Л.Нобиле «Русский Дизель», но пока МТК «телился» германцы завязались на поставку двигателей во Францию, а «Русский Дизель», оказался не готов вовремя изготовить моторы. Посетитель честно предупредил, что его детище еще не вышло из стадии экспериментов, но… чем черт не шутит, удалось же господину Федотову обойти всех мировых производителей радиостанций. Шум об успехах «Русского Радио» не утихал.

Сидя в домашнем кресле, Иван Григорьевич прокручивал в памяти утренний разговор. Вот в его кабинет входит директор «Русского Радио». Немного выше среднего роста, коренаст. Прилично пошитый костюм, но без идеальных стрелок на брюках. Небольшие усы и чисто выбритый подбородок. Буйная растительность на голове.

«Глаза серые, во взгляде… что же было во взгляде?» — Припоминая, Иван Григорьевич приспустил абажур настольной лампы. Вспоминая напрягся. Словно на экране синематографа появились распахнутые глаза посетителя. Обегая кабинет, мазанули по лицам собравшихся. Буквально на долю мгновенья замерли на книжных полках и чертежной доске у окна. Вернулись к нему, но выражение стало…теплее. Да, именно так, взгляд потеплел. В тот миг Иван Григорьевич отчетливо почувствовал со стороны посетителя симпатию и… лукавинку. Тогда что же было в самый первый момент? Настороженность? Нет, совсем, скорее готовность дать отпор. Вот именно, дать отпор, вместо тревоги за получение заказа.

Только сейчас Иван осознал суть несоответствия между ожидаемой и фактической реакциями посетителя.

Федотов действительно не был заинтересован в получении денег от казны. В какой-то момент он обронил мысль о чрезмерной занятости. Бубнов ему не поверил и, как оказалось, ошибся.

Теперь многое в поведении директора «Русского Радио» становилось понятным. Почти все, кроме «царского подарка» в виде усилителя и походя выплеснутых знаний.

В свои тридцать четыре года начальник чертежной наивным человеком не был. Некоторые считали его счастливчиком, но это от человеческой глупости. Другие усматривали в нем беспринципного карьериста. Беспринципного, вряд ли. Сам себя Иван считал жестким карьеристом. Обладая блестящей памятью, прекрасной работоспособностью и звериным чутьем на людей, ему удалось подчинить своей воле инженеров, а руководство в правильности его, Бубнова, стратегии построения подводных кораблей флота Е.И.В. Вместе с тем, без буйной инженерной фантазии и мальчишеской жажды таинственного Иван Григорьевич оказался бы обыкновенным мелким начальничком. Клерком, по сути.

Не будучи специалистом в электрическом деле и в том, что посетитель назвал гидроакустикой, Иван, между тем, непрерывно читал и о многом имел добротное инженерное представление. Это давало ему неоспоримые преимущества перед конкурентами, а сейчас позволило безошибочно оценить — усилитель с фильтром выведут подводную телеграфию на принципиально иной уровень.

Главное же в ином — после пояснений Федотова, у Бубнова не осталось сомнений, что усовершенствование Роберт Густавович сумеет воплотить в конструкцию за считанные недели. Несколько недель работы инженера и феноменальное увеличение дальности связи! И все это походя, не испросив и копейки.

«Мне бы такие знания! — укол зависти болезненно сжал сердце Ивана Григорьевича. — И где так учат?»

Иван встал. Вернул на прежнее место абажур — в кабинете посветлело. Прошелся вдоль книжных шкафов. Рука привычно скользнула по корешкам книг. Этот ритуал всегда успокаивал: «Книга корабельного мастера», издание 1797 года — раритет, истертый «Справочник чертежника», а вот Жюль Верн. «Двадцать тысяч лье под водами Тихого океана», «Таинственный остров». Рядом купленный в год окончания кораблестроительного отдела Николаевской морской академии «Флаг родины», самая, пожалуй, неудачная книга любимого автора, но все книги Жюля повлияли на его мечту спустить на воду его, Бубнова, подводный крейсер.

«Была ли своя книга у Федотова?» — мысль мелькнула, но едва ладонь коснулась новинки — Триол Б.Д.В. «Мадагаскар», издание 1906 года, отступила на задний план.

Это была четвертая книга нового автора. На первой странице занятная расшифровка: Б.Д.В. — Большой Диванный Вояка, но кто такой Триол? Скорее всего, псевдоним.

Приключениями героев Иван не увлекался, слишком жестоким виделся Триолу мир будущего. Непрерывные войны, безжалостные космические пираты. Рабство и предательство стало нормой. Зато герой, избиваемый и преследуемый, каждый раз выходил победителем и нес надежду.

О правилах ведения войн в будущем будто забыли. Мысль эта не выпячивалась, но исподволь вливалась в сознание читателя и так же незаметно в сознании закреплялась идея идеальной Империи. Подданные оценивались только по критерию полезности. Расовая принадлежность даже не рассматривалась, а сословия в мире будущего на поверку оказались не более чем декорацией. По-видимому, сословность была данью цензуре.

Зато инженера Бубнова привлекала буйная фантазия технического свойства. В первых книгах, автор обстоятельно вводил читателя в курс технических достижений. Был построен таинственный кварковый реактор, раз и навсегда избавивший человечество от энергетического голода. Почти мгновенные перелеты сквозь мириады верст космической пустоты сделали доступными ресурсы всей галактики. Иван Григорьевич с увлечением следил за разъяснениями автора относительно машинерии оружия, космических линкоров с их чудовищными торпедами и прочей пальбой. Понравилась идея авианосцев, в ней он углядел грядущий перенос сражений не только под воду, что он лично приближал, но и в воздух. В военных журналах об этом уже писалось, но относилось к неблизкому будущему.

В последней книге события разворачивались на забытой богом планете «Мадагаскар». В силу неясных обстоятельств этот мир деградировал до уровня средневековья, но сохранил часть страшного оружия предков. До поры, до времени, понимание опасности такого оружия препятствовало возникновению войн. Время, однако, шло. Властители все больше погружались в невежество, и однажды случилось неизбежное — одна из сторон обрушила на головы противника ад.

Сцены со сгорающими в адском пламени городами, гибнущими от неведомой лучистой болезни люди и… оружие возмездия.

Лежащий на глубине десяти верст подводный линкор пробудился от сейсмических толчков. Сонары обшарили окружающее пространство, выброшенные из чрева корабля воздушно-космические разведчики показали нападение на охраняемую территорию. Искин корабля принял решение об ответном ударе. Остатки цивилизации погибают, но случайно попавший на планету герой, спасается вместе с красавицей-принцессой.

Сюжет Иван читал через слово, но описание подводного гиганта удивило реалистичностью. Длина двести метров и сто тысяч тонн водоизмещения. Внешний корпус каплевидной формы. Прочный корпус двадцати метров в диаметре. Балластные цистерны и сжатый воздух между корпусами. Расписан порядок заполнения цистерн главного балласта — сначала концевые потом средние. Откуда автор мог знать такие подробности?

Из любопытства Бубнов прикинул необходимую толщину корпуса из самых прочных сплавов. Триол, конечно, приврал, но в отличии от его любимого Жюля Верна имел представление о соотношениях между давлением, пределами текучести сплавов и водоизмещением.

«Триол, Триол, занятный автор, пообщаться бы», — эта мысль в который уже раз мелькнула и ушла. У главного чертежника времени не хватало даже на самое главное. Зато вспомнилось, как Федотов встал в центре строящегося корабля. Покрутил головой. Что-то прикидывая, посмотрел вверх.

— Перископ около двадцати метров? — понятые на уровень глаз руки гостя словно легли на воображаемые рукоятки горизонтального наведения. — А где выдвижная антенна?

Разговор перекинулся на радиооборудование, и только в самом конце прозвучало словечко «сонар», о которых изобретатель радио предложил пообщаться на следующий день.

Это было утром, а сейчас Ивана словно ударило обухом по голове:

— Да это черт знает, что такое! — в волнении инженер несколько раз прошелся из угла в угол. — У Триола сонары, у Федотова сонары и откуда такие знания о перископах!? — Бубнов понял, что спокойной ночи у него не будет.

* * *

В отличии от Бубнова, Борис никакой чепухой не маялся. Во второй половине дня у него состоялся заключительный раунд переговоров с дирекцией «АО Русские заводы «Сименс-Гальске». Ага, русские. Вы еще вспомните великую рифму: «Сименс! Как много в слове этом для слуха русского таится». Фирму основали Вернер фон Сименс и Иоганн Гальске, а в России филиалом фирмы рулил брательник Вернера, Карл, пребывавший в российском подданстве ровно до отъезда в родной фатерлянд. Сейчас немецкой конторой в России управлял Герман Осипович Герц, немец из Майна.

Почти год тому назад, предложив Федотову продать патенты, немчура получила встречное предложение не маяться фигней, а вступить в альянс с «Русским Радио». То есть, поначалу будущим фашистам предложили купить лицензию на весьма жестких условиях. Те, естественно, полезли в бутылку, мол, как же так, не по-братски, в ответ им предложили договор о сотрудничестве.

По минимальной цене «Сименс» получал лицензию на внушительную группу изделий, по которым стороны делили между собой рынок. Ну, как делили, на первый взгляд конкурировали. В «запретных зонах» иногда даже выигрывали заказы, но на круг получался добропорядочный сговор. Самое главное, «Сименс» должен был во всем следовать политике «Русского Радио», а в судебных разбирательствах выступать в роли «беспристрастного» эксперта. Кроме того, Федотов надумал слупить с немчуры химический заводик, и не просто так. Сименс обязался обеспечить завод коренными дойчевскими кадрами из расчета: на одного немецкого рабочего, пятеро русских, а на двух русских инженеров один немецкий.

Зачем это Федотову понадобилось? В определенной степени ему не давали покоя лавры царицы Катьки, умыкнувшей из Европы приличную толпу народа. Перед развалом Союза немцев в стране числилось до двух с лишним миллионов.

На самом деле проблема заключалась в дефиците квалифицированных рабочих и инженеров. За пять лет контракта Федотов рассчитывал наставничеством воспитать своих, родных, но перенявших немецкую культуру труда.

А то, что инженеров предлагалось вербовать не женатых, то и ежу (т. е. Федотову), понятно, что в холодной России им подсунут жарких русских красавиц и добрая половина «лимиты» останется в Империи.

Были и другие статьи, что долго не давали фрицам пойти на соглашение. В итоге, Федотову пришлось поделиться идеей тотальной радиофикации. Идея фрицам понравилась, ведь доходы от массовой продукции это вам не сотни тысяч золотых от продажи профессиональных радиостанций. Тут дело пахнет многими и многими миллионами, особенно, пока держится монополия. Прав был великий мыслитель, рассуждая о прибыли, преступлении и капитале — упускать такую возможность было выше германо-человеческих сил.

Подписание договора решили провести в Германии, а намерения скрепили подписями и небольшим банкетом. Звучали тосты о сотрудничестве, о здравии русского царя и германского кайзера. Именно в таком порядке — этикет требовал первым произносить имя правителя страны местопребывания. В какой-то момент Федотов высказался о родившемся в Гиперборее великом арийском духе. На самом деле сначала он вспомнил о тевтонском духе, но, поразмыслив, решил, мол, обойдутся, и перенес ариев в район мыса Канин, ибо нефиг баловать, пусть сперва немного поморозятся, смотришь и поумнеют. Вряд ли кто его понял, ведь банкет уже подходил к концу. Зато прозвучал вопрос Германа Осиповича, о корнях господина Федотова. В подтексте звучало о немецких корнях. А як же, корни у нас, конечно, есть и еще какие кони, настоящие корневища! Естественным порядком Федотов стал припоминать читанное о гаплогруппах R1a и R1b, но цепкий взгляд господина директора быстро прочистил переселенцу мозги. В итоге, так и не совершив за целый день ничего предосудительного, Федотов со спокойной совестью ушел в царство Морфея.

Встреча с Бубновым была назначена на одиннадцать часов. К этому времени последствия банкета почти испарились, но от чашечки крепкого кофе в кабинете Бубнова Борис не отказался.

Пока коляска неспешно несла переселенца по тенистым линиям Васильевского острова, он размышлял, как было бы замечательно проверить влияние послезнания.

Ели бы только можно было открыться! Чего греха таить — это желание не давало покоя всей троице переселенцев, и случай с пальбой у дома Фидлера был тому подтверждением. Их недоделанный психолог, так и сказал — мной двигали неосознанные устремления. Бац, и покаялся!

«Собственно, а что мешает выдать Бубнову порцию знаний? О переносе, конечно, ни слова, зато бонусом станет проверка устойчивости административно — технических систем. Удастся повысить эффективность использования подводного флота — замечательно. Не получится — все одно польза. Будем понимать, сколь прочны «наши устои», но прежде прикинем, прогноз влияния на историю России.

Итак, повлияет наша информация на оснащение подводного фота? В какой-то мере повлияет, но не существенно, ибо дополнительных денег Бубнову никто не даст. А если бы и дали, то их еще надо освоить. Взять ту же сварку», — Борис аж замотал головой от осознания, сколько же сил надо приложить для ее внедрения. Одна только разработка электродов тянула за собой воз проблем, а ведь это далеко не главное. Отработка глубины швов, проверка их на прочность и герметичность требовали многих месяцев экспериментов. А свариваемость сталей? Не дай бог, если придется менять сталь корпуса.

А ведь еще есть проблема кадров и строительства новой электростанции — сварка корпуса лодки это вам не дополнительная лампочка в гальюне.

«Положим, сварка, это революция, — сам себя урезонил переселенец, — можно ограничиться акустикой. Возьмем фантастическое условие — к 1913 году все лодки по полной схеме оборудованы подводной связью, шумопеленгаторами, гидролокаторами, эхолотами и радиостанциями. И что? Это повлияет на ход войны на море? Ага, разогнались. В этой деле главным является отчетливое знание тактики применения лодок, а таковой нет ни у кого в мире, главное — в головах командования нет понимания значимости подводных сил. Да и сколько тех лодок. Хорошо если к началу войны наши наскребут десяток скорлупок. В самом благоприятном случае их влияние составит менее одного процента от суммарной энергии морской компании на Балтике. В общем балансе войны на российско-германском театре это есть величина исчезающе малая, — в бабочку Брэдбери Федотов не верил категорически. — Тем более ничтожным будет влияние на исторические события!»

Анализ давал однозначный ответ — с Бубновым можно говорить, не опасаясь изменения истории.

«Если же возникнет вопрос, откуда вы свалились, ответим: «С Марса, неужели не видно», а станет доставать, то и пошлем. У нас не забалуешь. Местная интеллигенция, кстати, всегда идет строго на три символа, это вам не те, из XXI века — в морду дашь, а они в драку лезут. Темный народ».

В дороге настроение переселенца заметно улучшились, а чашка кофе у Бубнова тому только способствовала.

В отличии от Федотова, Иван Григорьевич выглядел неважно. Тени под глазами и смурной вид, напомнили переселенцу о нелегкой доле главного конструктора. В ожидании результата он, порою, неделями страдает бессонницей, но боже избавь в этот момент напрягать своих сотрудников — только навредишь. Исполнителям проще, не получится — начнут «рыть в другую сторону», а если ошибся главный конструктор, то по головке не погладят. Тут же найдется сволочь, мол, я предупреждал, сигнализировал. Сигнализатор хренов. И не рисковать нельзя. Адова работа. В поисках решения порою месяцами ломаешь голову, а оно возьми да приснится. Вскакиваешь, в полутьме судорожно ищешь авторучку и бумагу — только бы не потерять мысль. Родня в ярости, опять всех разбудил, но ты счастлив. Бывает, компромисс так не находится, тогда скрипя сердцем «лепишь горбатого». Понимаешь, что иного решения нет, что все от неверных исходных условий, но на сердце, словно кошки в подъезде нагадили.

Борис посмотрел на насупленного Бубнова, мысленно почесал репу. Все же, интуиция великая штука — почувствовав состояние оппонента, Федотов начал с двигателя.

Над созданием мотора группа двигателистов работала девятый месяц. Федотов категорически запретил разработчикам сразу строить полноценный двигатель в сборе. На первом этапе отрабатывались только два узла: пара — поршень-цилиндр и топливный насос. Публика, конечно, возмутилась: «Как же так, а мировой опыт? Господа Дизель и Майбах сразу построили свои моторы, а мы? Да что там моторы, они сразу построили авто!». В задницу такой мировой опыт, и пришлось инженерам монотонно подбирать сплавы и формы поршня с цилиндром. Подбирать и после каждого изменения гонять и гонять на отказ одноцилиндрового уродца.

Прав был Федотов? Безусловно, ибо доведя до идеала два основных узла, не потребуется ломать себе голову над причиной отказа — поршень, цилиндр или, к примеру, клапаны системы газораспределения. Топливом Федотов «назначил» солярку со строго определенными свойствами, а для особо одаренных повесил плакат: «Всеядность двигателя залог низкого КПД». В ответ, конечно, ворчанье. Таковы люди.

Научным консультантом проекта согласился стать тридцатилетний Густав Васильевич Тринклер. Будучи студентом пятого курса Санкт-Петербургского технологического института, Густав построил свой первый мотор и получил на него патент. По циклу он занимал промежуточное положение между бензиновым и мотором Дизеля. В Триклер-моторе не было компрессора. По существу он оказался прародителем дизелей будущего.

У мафии длинные руки. Эта истина верна для любого времени. На этот раз в роли мафиози выступил господин Л.Нобиль. В результате мощного наезда, т. е. не слабого отката, директор Путиловского завода запретил Тринклеру совершенствовать его детище. И куда после такого деваться «бедному студенту»? Естественно в загранку. С 1902 года Густав главный конструктор на заводе «Братьев Кертинг» в Ганновере. Сюда волосатые ручонки Нобиля не дотягивались и двигатели изобретателя вскоре пошли в продажу. Возвращение Тринклера на родину Федотов ожидал через полгода, а пока, как мог сам рулил разработкой.

— Борис Степанович, я могу рассчитывать на тысяче сильный двигатель? — судя по интонации Бубнов немного оттаял.

— Рассчитывать, конечно, можете, но сроков я вам назвать не могу. Двигателестроение, извините, не мой конек. Господин Тринклер считает, что если к его приезду появится блок цилиндров с системой впрыска, то чрез год трехсот сильный мотор выйдет на испытания.

— Если не секрет, куда планируете ставить?

— Есть интерес у судостроителей, но конкретика, сами понимаете, есть коммерческая тайна, — распространяться на эту тему Федотову не хотелось.

— Спасибо, с двигателями более-менее разобрались, а что такое сонары, но сперва поясните откуда взялся этот термин? — голос казался нейтральным, но смысловой повтор о сонаре и внезапная нейтральность настораживали.

«В самом деле, откуда? — под пытливым взглядом Ивана Григорьевича Федотов почувствовал себя неуютно. — Если сослаться на английское Sound Navigation, то тут же возникнет вопрос, почему он о таком не слышал. И ведь прав будет, чебурашка. Кораблестроитель не мог не знать такого термина, появись он в природе».

Отступать припертому к «расстрельной стенке» переселенцу было некуда.

— Ну-у, я думаю, то есть, где-то читал, — заунывно, словно попавшийся на незнании школяр, начал выкручиваться путешественник во времени, — этимология этого термина восходит к английскому Sound Navigation And Ranging, что можно перевести, как звуковая навигация или измерение дальности с помощью звука для навигации. По первым буквам получился сонар, красивое слово, между прочим.

Последнее утверждение прозвучало уже с укором — наступление лучший способ обороны.

— Неплохо, а ВСК?

— ? — круто изогнувшаяся бровь и удивление наигранными не были, Борис действительно не понимал, о чем пошла речь.

— Я имею в виду ту самую ВСК, всплывающую спасательную камеру!

Удар был ниже пояса. Не мог Бубнов знать о ВСК! Не мог! Во вчерашнем разговоре о спасательной камере не было даже намека.

Мгновенно закаменевшее лицо и широко распахнувшиеся глаза выдали состояние переселенца, против воли с губ сорвалось паническое:

— Откуда!?

Ответом было резкое движение, от которого выдвижной ящик стола едва не вывалил на пол все содержимое и в ярости брошенная на стол книга.

— Отсюда! — пред Федотовым плюхнулся до боли знакомый четвертый «роман века» — «Мадагаскар».

В принципе, переселенцы были готовы к обвинениям в любых грехах от общения с господином Диаволом до иновременного происхождения и, даже, пару раз потренировались. Лучшей тактикой оказалась взять паузу, дальше действовать по обстановке — посылать или смеяться.

Опершись левым локтем о стол, Борис прижался щекой к ладони. Лицо сморщилось, постарело, но жест привычный и от того успокаивающий. Права рука осторожно приподняла обложку. Под ней оказалась ожидаемое: Б.Д.В. — Большой Диванный Вояка. Так Федотов «увековечил» имена троих переселенцев.

— Мороз крепчал и танки наши быстры, бегут вперед еврейские танкисты, — придурковатая рифма вырвалась, казалось, против воли, — а может не еврейские, а немецкие и не танкисты, а фашисты. Один хрен не помню. Все смешалось в доме Облонских, блин.

Толком еще не понимая происходящего, но уже чувствуя несуразицу, виновником которой оказался он, Бубнов Иван Григорьевич, инженер по инерции пытался понять смысл словесной галиматьи.

— Вы хотите узнать сюжет следующий книги? — не отрывая щеки от ладони, Федотов снизу вверх посмотрел на растерянного хозяина кабинета.

В вопросе не было и намека на торжество, скорее досада.

— Борис Степанович, извините ради бога, извините…

Взаимные извинения, сожаления о случившемся конфузе и естественное в таких случаях желание загладить вину.

Менеджер высшего звена во все времена волен располагать своим временем, но формы «мероприятий» различались. В федотовском мире мгновенно появлялись напитки и нехитрая закусь. Потом по обстановке — ресторан или сауна с телками, ну, не считая мордобоя, хотя бывало и такое.

В этом времени было принято приглашать гостя в дом. Знакомить с близкими, обильно кормить и только потом уединяться в кабинете.

Этот разговор получился долгим, во многом сумбурным, зато полезным. Бубнова интересовало все. В издательстве такие вопросы всплывали неоднократно, поэтому отвечалось, что называется, по накатанной. Крохотная колония русских, дефицит общения. Кто-то в шутку предложил построить «Звездную империю», и… понеслось.

— А почему, а как? Откуда кварковые реакторы, торпеды и космическое пираты? — вопросы сыпались один за другим.

— Так что вы хотите от молодых инженеров, начитавшихся Стивенсона и Жюль Верна? Никто не критиковал и не мешал — что получилось, то и получилось.

Постепенно разговор сместился к любимой теме Бубнова и первый ответ был о всплывающей камере.

— Не знаю, как вам, — как на духу отвечал Федотов, — но мне представлялось, что стоит открыть верхний люк Наутилуса, и от крохотной волны в лодку хлынут тонны воды и не факт, что люк сумеют закрыть. Отсюда родилась мысль о высокой рубке. Спасательная шлюпка Наутилуса мне тоже не понравилась, а когда узнал о гибели первых подводных кораблей, пришла идея соединить шлюпку с всплывающей рубкой, в которой собирается весь экипаж.

Федотов почти не привирал. С шестого класса его мучила сцена — вот он, капитан Немо, открывает люк Наутилуса и его тут же сбивает хлынувший из люка водопад ледяной воды. Виной тому был рисунок, на котором люк располагался едва ли в метре от поверхности океана.

Оказалось, сходные эмоции были и у Бубнова.

— А вы знаете, что подводный линкор вашей глубины не выдержит? — в газах строителя субмарин добрая смешинка.

— В принципе, две-три версты он одолеет, а в остальном признаю, авторский произвол. Заметьте, Наутилус нырял аж на 16 километров и не потоп, — ответная улыбка Бубнову, — а вот с сонарами это всерьез, — переселенец направил разговор в нужное ему русло.

Вообще-то перед Федотовым стояла не самая простая задача. Узнав о увлечении переселенца фантастикой, Бубнов мог воспринять в этом качестве и директора «Русского Радио». Аналогично мог отнестись и к сонарам.

— Иван Григорьевич Николаевич, фантазии фантазиями, но к идее сонаров я прошу вас отнестись со всей серьезностью, и еще, — собираясь с духом, Федотов невольно примолк, — я полагаюсь на ваш здравый смысл и понимание, что услышанное не должно выйти из стен этого кабинета.

Прозвучало неожиданно жестко.

В войне с Японией подводные корабли почти не проявились. Иначе и быть не могло — адмиралы мыслили большими калибрами и тысячами тонн водоизмещения. Внятного представления о сильных и слабых сторонах субмарин у них не было, соответственно, не было и тактики применения. Это не значит, что адмиралы всего мира ретрограды, но стереотип мышления и текучка на руку подлодкам не сыграли. Осознание факта, что субмарина это нападающий из засады свирепый хищник пришло к шестнадцатому году, а окончательная тактика была реализована немцами во второй мировой. Спасибо Ивану Федоровичу из Гаджиева, что просветил будущего переселенца.

«Вещать на манер пророка? Не смешите мои тапочки — только дело загроблю, а что если…»? — решение пришло неожиданно.

Люди, одержимые мечтой, свои замыслы вынашивают в долгих размышлениях и тиши домашних кабинетов. Здесь нет суеты, можно вникнуть, найти золотник, потом другой. В коне концов появляется годный для обнародования эскиз.

— Вы позволите? — Федотов кивнул на приколотый к доске эскиз подводного корабля в разрезах.

Хозяин не возражал.

Федотов встал. Закинув за спину руки и слегка наклонив голову, стал вглядываться в чертеж.

Гладкие линии обводов, тонкие линии шпангоутов. Корабль крупнее «Акулы». Сверху надпись «Кошак» — наверное, будущий семисот тонный «Барс». Постепенно родилось ощущение гармонии — не вызвав возмущений корабль легко раздвинет толщу воды.

— Вы проектировали корабли? — хозяин кабинета правильно прочитал эмоции на лице Федотова.

— Только модели, зато в детстве мои парусники были самые быстрые, — в словах мальчишеское хвастовство, — родители, правда, ругали за вечно мокрую обувь.

Знакомое сближает. Ивана тоже ругали за мокрые ноги, когда он возвращался после испытаний очередного суденышка.

— Красивый корабль, но у кошаков прекрасный слух.

— Вы о сонарах?

— О них, родимых, — Борис не сомневался, что после сегодняшнего «Sound Navigation And Ranging», Бубнов догадался о сути решения и наверняка что-то уже нафантазировал. — Ухо вы уже практически сделали, это микрофон переговорного устройства. Вышли на позицию, легли на грунт и…, - прижав ладонь и к уху, Федотов изобразил человека, пытающегося определить направление на источник шума.

Идея шумопеленгатора лежала на поверхности. О прекрасной слышимости под водой Бубнов знал не понаслышке, и почему до такого простого решения он не додумался?

В воображении конструктора мгновенно нарисовалась картинка, как в ночном мраке его «Акула» погружается у выхода из фарватер вражеской базы. До рассвета время есть, все расчеты сделаны заранее. На поверхности нет даже перископа. Шум винтов корабля противника, все напряжены. Пеленг совпадает с расчетным — команда на пуск. Увернуться от мчащейся со скоростью сорока узлов мины невозможно.

— Микрофон с поворотным устройством и наушники, — потрясенно произнес Иван Григорьевич, — как все просто!

— Не совсем просто, но задача решаемая. Вообще-то можно обойтись без механики и отверстий в корпусе, но об этом позже, — о фазированной антенне и точной пеленгации по минимуму сигнала Федотов распространиться не собирался.

Против опасений идея эхолота «проскочила» без затруднений — клиент был готов слушать. Отраженный от дна зондирующий импульс инициировал повторный импульс магнитостриктора и щелчок в наушниках оператора.

— Иван Григорьевич, обратите внимание, при глубине в сто метров мы получим семь щелчков в секунду. На десятиметровой — семьдесят пять. Если до дна один метр, наш прибор буквально завизжит. Глубину можно отображать цифрами на специальной радиолампе, но на первом этапе достаточно определения на слух частоту щелчков. А теперь перейдем к «глазам» лодки.

Перед мысленным взором строителя подводных кораблей проплывала феерическая картина. В толще вод крадется вражеская субмарина. В какой-то момент ее шумы засекает акустик и выдает командиру азимут. Остается узнать расстояние. Гидролокатор выстреливает короткий импульс и на приборе появляется расстояние до цели. Участь противника решена!

И опять ноющая боль в груди — это могла бы быть его идея. Гидролокатору совсем необязателен магнитосктриктор, достаточно той же гидравлической сирены, тем более мембранного излучателя. Можно обойтись и без всякого цифрового индикатора, человек с музыкальным слухом оценит расстояние не хуже механизма.

Иван Григорьевич знал о своей слабости. Знал, маялся, но не позволял себе поддаваться зависти — спасибо Иоанну Кронштадскому, нашедшему слова от его беды.

Благодаря Иоанну, Бубнов сейчас по доброму завидовал Федотову — того совершенно не мучали такие проблемы. Повезло человеку. А еще Иван Григорьевич был уверен, что будет вспоминать и вспоминать все нюансы этого разговора, Слишком много было необычного в директоре «Русского Радио».

По дороге в гостиницу примерно то же самое думал об Иване Федотов. Сложный человек. Сложный и талантливый, эти два свойства частенько умещаются в людях незаурядных.

Это надо же! Проект «Барса» вчерне был уже готов, а на дворе только 1906-й год. В Союзе лодки аналогичного класса спустили на воду только к тридцатому году.

Самое же отрадное в другом — Бубнов согласился с доводами Федотова, что с сонарами надо повременить и никак эту тему не муссировать. Чем дольше потенциальный супостат не задумывается о перспективах использования субмарин, тем лучше подготовится российский подводный флот, а знание о сонарах в этом смысле могут противника подтолкнуть.

— Борис Степанович, о сонарах знаем только мы с вами, а о магнитострикторах Роберт Густавович забудет. Это я вам обещаю твердо, но с вас шумопеленгатор и эхолот.

Чего-то подобного Федотов ожидал. Не мог главный конструктор субмарин Российского флота не сесть на шею. В итоге, после недолгих препирательств, пришли к приемлемому решению — Федотов через год выдаст размеры будущих железяк, а году эдак к двенадцатому продемонстрирует работающие макеты.

— Почему у 1912-ому?

— Будем считать, что за пять лет никто до такого не додумается.

Не забыл Борис и о сварке корпусов.

— Иван Григорьевич, вы обратили внимание, что корпус подводного линкора гладкий и без клепки? Приезжайте к нам в первопрестольную, посмотрите на наши опыты по электрической сварке рам автомобилей, Может, где и пригодится.

В конце разговора Борис настоятельно посоветовал Бубнову проверить торпеды на точность хода после погружения на глубину.

«Появятся после проверки вопросы? Конечно, появятся. Отбрешемся, не впервой. Скажем, мол, инженерная интуиция и… плевать, одним словом».

Первый вопрос у Бубнова родился, когда Федотов уже дрых в московским поезде — Иван Григорьевич так и не спросил, где Федотову довелось стоять за перископом. В том, что он стоял на мостике боевого корабля, сомнений у него не было — человек, вживую не видевший работу перископа, не мог так уверенно класть руки на воображаемые рукоятки горизонтального обзора.

Чуть погодя возникли и другие, но теперь Бубнов не волновался. Никуда Федотов не денется, кстати, и сварку посмотреть стоило, но только после проверки торпед.

Глава 12

Наши в Женеве

1906 г. ноябрь.

Июльское восстание в Свеаборге и Кронштадте Федотов благополучно не застал, зато по возвращению из Питера его закружил вихрь неотложных дел. Надо было контролировать выполнение огромного заказа от европейцев. Второй в очереди стояла разработка двигателя. С дизелем, который Борис упорно называл тринклером, дело сдвинулось, но с бензиновым мотором непрерывной чередой валились проблемы. А еще неоновая реклама и цифровые индикаторы, документацию на которые надо было передать Мишенину в Женеву, и многое, многое другое. Где-то на задворках телепался зверевский пулемет и звуковое кино. Не забывал Федотов и своего предка — дед Иван нагонял своих сверстников занятиями на дому, и его образование требовало немалого времени.

Как сказал один персонаж из мира переселенцев: «Здесь вам не тут». И верно, за полтора неполных года Федотову с Димоном удалось собрать штат толковых управленцев и инженеров. Все перечисленные задачи лежали на их плечах, но знания инженеров начала ХХ века оставляли желать лучшего, поэтому приходилось совать нос во все проблемы. А еще Борису категорически не хватало Катерины, которую Зверев за каким-то лешим вытребовал к себе в Штаты еще в августе.

На самом деле Борис немного лукавил. Компаньон «Русского Радио» Меллер Юлий Александрович, как-то высказал мысль, что он вряд ли сумел бы в такие сроки организовать дело, тем более так нацелить персонал на результат.

Возможно, он был прав, но все имеет свое начало и свой конец, и комплект документации на индикаторы для завода в Швейцарии Борис повез в первых числах декабря. Туда же должен был приехать из Америки Зверев. Пользуясь моментом, Борис взял с собой Ваню.

Женева встретила Федотовых промозглой сыростью. Нет, не так, на вокзале их встретил Мишенин, а погода слякотью. Мост «Монблан» через Рону. С него вид на Женевское озеро. На берегах парусные суденышки — Рону уже прихватывает ледок. Слева отель Плайнпалайс, справа университет, за ним собор святого Петра. Все в мороси, но купола Крестовоздвиженского собора русской православной сияют золотом. Мишенин успел доложить: в местном универе он «подрабатывает» профессором математики, а в русском соборе Достоевский крестил свою дочь. Здесь задержались. Главный четверик декорирован колоннами, кокошниками и завершён зубчатым карнизом. Вроде бы и не велики отличия от привычного взору русского человека, но выступающие архитектурные формы и паперть в виде крытой арочной галереи радуют глаз.

Глядя на форпост русской культуры, Федотов второй раз в жизни искренне перекрестился. Первый раз с ним такое случилось, когда он услышал о разгоне первой думы. Иван крутит головой на триста шестьдесят градусов. Для него все внове. Море вопросов, на которые Федотов-старший едва успевает отвечать.

Завод располагался на южной окраине Женевы. Неподалеку он него Мишенин снял особняк. Второй этаж оставил за собой, первый поделили между собой безопасник и главный инженер, поэтому встреча была многолюдной и по-доброму бестолковой.

В поезде Федотов позавтракал чаем с булочкой и не прогадал — русское застолье было представлено наваристыми щами, несколькими видами пирогов и картошкой с мясом. Ко всему этому роскошеству прилагался морс и сбитень, а для желающих на столе стоял запотевший графинчик.

Бориса расспрашивали о России. Как дома? Хороши ли морозы, и каковы цены. Что говорят крестьяне после указа о праве выхода из общины и кто он такой, этот самый Столыпин. Был вопрос и о Гришке Распутине.

Ну, что тут сказать. Первое покушение на Столыпина уже в прошлом, последнее еще не случилось, а о Гришке Борис и сам ничего толком не знал, но пристрелить хотел, правда, об этом он благоразумно промолчал. Живущие в Женеве соотечественники интересовались всем без разбора. Особенно это было заметно по женщинам.

В этот же день Федотов побывал в «заводских корпусах», что на деле представляли собой несколько арендованных помещений, по сути мастерских, но для этого времени вполне достаточных для выпуска двух моделей индикаторов. Индикатор настройки на волну уже выпускался, теперь появится индикатор буквенно-цифровых символов.

К вечеру распогодилось, а к полудню, когда Федотов с Мишениным встречали Зверева, вовсю засияло солнце. Поезд замедлил ход. В последний раз лязгнули сцепки. Открылись двери вагона и… встречающие увидели американца!

Высокий рост, светлая шляпа с мягкими полями. Под пальто костюм из твида. Во всех деталях, даже в нахальном выражении лица, угадывался выходец из Нового света.

— Вова, ты посмотри, чистый мафиозо. Димон, как там сухой закон? — задорный возглас Федотова был полон предвкушения прибыли от контрабанды спиртного.

— Привет соотечественникам! Закон еще не приняли, — выскочивший из вагона «американец» галантно помог выйти девушке, — знакомьтесь, Катерина Евгеньевна!

— Ну, дык, вроде понятно, здравствуйте Катя, — на рефлексах откликнулся Федотов, а мявший розы Мишенин и вовсе пробурчал что-то невразумительное.

— Мужики, вы что-то не въезжаете, перед вами Екатерина Евгеньевна!

— Ну, дык…, - вторично ляпнув «дык» и совсем не интеллигентно сдвинув котелок на нос, Борис озадаченно почесал затылок, — Катя, это он что, головой ударился?

— Госпожа Зверева! — голос, повернувшегося к девушке Димона, был полон патетики. — Я вам говорил, что от этих обалдуев повеет родной речью?

Упоминание о госпоже Зверевой, вызвало то ли когнитивный резонанс, то ли диссонанс, но дар речи встречающие потеряли окончательно.

— Вы что, того? — на этот раз первым опомнился Мишенин, — Но мы же не готовы.

Непонятно какую неготовность имел ввиду Ильич, но неготовой оказалась вся русская община в Женеве.

Сенсации среди соотечественников за рубежом имеют свойство распространяться стремительно, не стала исключением и новость о женитьбе Зверева. И пусть заместителя директора «Русского Радио» почти никто не знал в лицо, но о нашумевшей русской компании были наслышаны многие, а потому поданные империи считали своим долгом засвидетельствовать почтение. Заодно познакомиться, развеять скуку и себя показать. Таковы были традиции. Кто-то приходил со скромным букетиком и оставался допоздна, кто-то приносил дорогой подарок и вскоре покидал гостеприимный дом.

От обилия фамилий у приезжих «ехала крыша».

— Дмитрий Павлович, познакомьтесь, Савва Иванович Мамонтов, известный меценат и российский купец…

— Господа, позвольте вас представить друг другу: Русанов Сергей Николаевич, социалист, — и кивок в сторону Федотова, — директор «Русского Радио» Борис Степанович.

Борис хотел было перекинуться словечком со сторонником перемен, но усталость взяла свое и допрос «политзека» был отложен до лучших времен.

* * *

После встречи молодоженов день оказался наполовину пропащим. Ходили, отдыхали, любовались Монбланом, благо погода наладилась. До вершины восемьдесят километров, а кажется рукой подать. После обеда Борис погрузился в проблемы с новым индикатором, Ильич отправился в ратушу, а Димон с Катериной шлялись по городу. Им сейчас все можно. Федотов, правда, не постеснялся навялить им в компанию своего Ивана. Молодым полезно, а Ваньке не так скучно.

Поговорить удалось только к вечеру третьего дня.

— Уф! Наконец-то можно пообщаться. Ильич, тебе плеснуть? — Федотов повернулся к Мишенину.

— Символически.

— И мне на донышко, — Зверев подвинул свой бокал.

— Морпех, не тяни, как там?

По приезду в Америку Зверев встретился с Лодыгиным, что предопределило все последующие шаги. Пятидесятидевятилетний изобретатель оказался крепким и напористым мужчиной, но, самое главное, он не успел продать свое изобретение Эдисону.

Год тому назад Александр Николаевич собрался переехать с семьей в Россию. Средств явно не хватало, и изобретатель решил пожертвовать своим патентом на применение вольфрама в лампах накаливания. Именно в это время его разыскал представитель Русского Радио.

Получив заманчивое предложение, Лодыгин поначалу не поверил — судьба часто поворачивалась к нему своей изнанкой, а предложение было слишком соблазнительным, чтобы не заподозрить подвоха, но две тысячи рублей, половиной из которых он мог распоряжаться по своему усмотрению, лежали перед ним.

Потом пришла тревожная телеграмма с просьбой задержаться, якобы для консультации приезжающего в Америку соотечественника. По правде сказать, тревога длилась недолго — через неделю на банковский счет Лодыгина упали средства в качестве компенсации за задержку. Да и наведенные к этому времени справки о новой компании «Русское радио» говорили о вполне преуспевающем товариществе. Если то, о чем писали газеты, соответствует истине лишь на треть, то его наниматели совершили потрясающее изобретение. Вот и господин Эдисон зашевелился — не случайно его подставная фирма пожелала вдруг выкупить у Лодыгина патент по цене на половину выше. Ой-ёй, какая пошла игра!

В конце девятнадцатого века Александр Николаевич перебрался из России во Францию, где организовал производство ламп накаливания, но жизненные неудачи погнали его за океан. В США он построил и пустил в ход завод по электрохимическому получению вольфрама, хрома, титана. Разработал электрические печи для нагрева металлов, меленита, стекла, закалки и отжига стальных изделий, получения фосфора, кремния. Работал на дядю Эдисона. Чего он только ни делал.

После приглашения от «Русского Радио» появилась конкретная цель — кому как не ему было известно, что надо брать с собой в Россию, и вдруг просьба задержаться.

Лодыгин рассчитывать увидеть инженера, но Дмитрий Павлович оказался управленцем без технического образования. На неучей Александр Николаевич за свой век насмотрелся до хохота, но Зверев в общие рамки не вписывался. Он действительно был гуманитарий, в этом Лодыгин убедился достаточно быстро, но одновременно Дима был осведомлен по большинству технических вопросов. Удивительно, но он неплохо, да какой-там неплохо, для управленца он великолепно разбирался в электричестве. Такое для гуманитария было категорически не характерно. Озвученная Зверевым задача строительства завода по производству батареек поставила Лодыгина в тупик. Зачем за океаном вкладывать средства в какой-то хилый заводик и тягаться с тем же Эдисоном? Вложенные средства, конечно, вернуться, но вкладываться надо в сулящее настоящую отдачу. Александр Николаевич навскидку предложил несколько таких объектов вложения средств, но Звереву зачем-то были нужны эти несчастные батарейки.

— Пришлось мне, господа, — Димон заговорщицки усмехнулся, — копнуть товарища Лодыгина поглубже. Крепкий дядька. Разоткровенничался только после второй пол-литры. Оказался наш человек. Тут я выложил ему, зачем мне нужны «батарейки» калибра 7,62. Сначала, конечно, поупирался, но идеей отработки технологии металлических гильз проникся. А когда я рассказал ему о твоей идее получения сверхмягкого железа, так и вообще ушел в аут. Неделю что-то там копал в книжках. Трындел про какой-то ледебурит, но тут я не копенгаген. Так ему и сказал. На «копенгагена» он почему-то обиделся, но когда мы еще разок посидели, успокоился и на неделю слинял в Ричмонд. Там у него завязки на сталелитейном заводе, зато потом затребовал на опыты пятьсот рублей, а через полмесяца заявил: «Ты, господин Зверев, человек хороший, но в металлургии и технике ничего не смыслишь, и вот тебе мой совет — назначаешь меня главным инженером, но директора ищешь сам. Желательно из местных немцев».

В общем, договорились. Он, правда, выдавил из меня согласие: после запуска завода приедет в Россию порешать вопрос с производством ламп по его патенту. Так что, через год жди.

— А как же заказанные материалы и технология герметичности ламп? — тут же вскинулся Федотов.

— Отправлено морем. Да ты не боись, он тебе написал целый трактат о твоей герметизации. Я попытался было разобраться, но, звиняйте, граждане — не мое. Зато одного алюминия едет почти две тонны, ох, и дорогой, зараза. Может, построим люминьтьевый заводик? — решил блеснуть предпринимательским талантом бывший морпех.

— Ага, на Ангаре, только перекроем и построим, — осадил товарища Федотов, — ты мне скажи, Зверев, ты зачем увел у меня тетку?

— Тут такое дело, Старый, я, конечно, понимаю, что Катерина секретарь вне конкуренции, но мне без нее в штатах стало было совсем туго, а потом оно само как-то так получилось. Батя мой говорил: «Если почувствуешь, что одолевают, то и не сопротивляйся — бесполезняк», а он по молодости был еще тот ходок, и я ему верю.

— Что, и детишки будут? — ехидно уточнил Федотов.

— А то!

— Димон, так мы же установили в Москве рентген, давай определим: мальчик там или девочка? Опять же реклама.

— Охренели! Вот вам во все на все рыло, — Димон с чувством изобразил крайне неприличный жест, — будет УЗИ, тогда поговорим. А что, в самом деле сделали рентген?

— Не поверишь, Мишенин так расписал, отчего наш рентген безопасней европейского, что второй аппарат запустили в Женеве, а Ильича назначили профессором местного универа. А еще мы ждем результат по антибиотикам. Представь, какие пойдут бабки. Кстати, опять Вова настоял.

— Ну, дела, Ильич, растешь!

— Предлагаю за Зверева, — торопливо вставил Ильич. Он слишком хорошо знал, к чему обычно приводят комплименты морпеха.

— Так, мужики, что это за вечер признаний? Ты, Вова, мне лучше скажи, что это за хмырь давеча нарисовался? — Бориса явно заинтересовал вчерашний социалист.

— А что? — с пол-оборота заершился Мишенин. — Ты с разными Зензиновыми водку хлещешь, а мне нельзя?

— Так Русанов социалист!? — Зверев мастерски изобразил искреннее удивление. — То-то я, под окнами нашел следы Владимира Ильича.

— Да зачем мне ходить у тебя под окнами?

— Дык, вроде бы понятно. Если в гости пришел сам товарищ Русанов, то, как же без следов Ленина?

Вовино: «Да ну вас» потонуло в гомерическом хохоте.

Потом друзья решали накопившиеся вопросы. Поговорить без Мишенина удалось только на ночной прогулке.

— Спрашиваешь, как в штатах? Представь, я за неделю открыл фирму, а в России меня наши твари месяцами долбали высочайшими соизволениями и разрешениями. Вове рассказал — впервые услышал от него мат. Там, Старый, действительно свобода предпринимательства, но проблемы есть. Сейчас штаты со всего мира тянут предприимчивых людей. Если ты открыл фирму и выпускаешь продукцию, то все пучком, а вот поставка зарубежных товаров не приветствуется.

Прямого запрета нет, и пошлины действуют в пределах нормы, но если твой товар начинает давить на внутренний рынок, то я тебе не завидую. Сначала о патриотизме начинают вякать газеты. Если не помогает, то о тебе вспоминают пожарники и профсоюзы. Прорваться можно или со специфическим товаром, как наши рации, или работай в убыток.

Об изоляционизме ты, конечно, в курсе, но по большому счету это и есть тот самый негласный протекционизм. Толково они это сделали. Провели компанию, типа, никуда не лезем, мир, жвачка, все свое, и в подсознании обывателя засело — шамкаем только американское.

Да, чуть не забыл, секреты хранить умеют. Этого не отнять. Мы с дури секретим все подряд, а они только главное. Оцени, во сколько раз им это дешевле обходится. Я с института помню, что тесты на проф. пригодность они закрыли секретами с двадцатых годов, а наработки у них есть уже сейчас. Представь, сунулся я к тамошней профессуре, вдруг, что интересное узнаю — хрен вам! Только то, что опубликовано.

Одним словом, серьезный противник, впрочем, кому я говорю, это ты знаешь лучше меня.

— А как гондурасня?

— Нормально, уже вовсю стреляют. Месяц провел в тропиках, зато мои парни получили хорроший заказ! Очень хороший. Договорились, что для спец операций мы поставим три роты. Кроме текущей оплаты, на спец счет кладутся очень не хилые деньги, которые заказчик не может вернуть себе до окончания контракта, а на это нужна моя подпись. Из них пойдет оплата за погибших, что, сам понимаешь, нашим парням придает уверенности. Латиносы сперва стали хорохориться, типа, да мы таких за пятачок мильен навербуем. Пришлось показать нашу подготовку. Тут они сдулись. Да и куда им деваться. В мире толковые бойцы, конечно, есть, но подразделений диких лебедей здесь еще не видели, а у местных одно пушечное мясо. Согласились.

— И на чьей мы, Димон, стороне? — ехидно поинтересовался Борис.

— На правой, конечно, — заржал Зверев, — сегодня платит сеньор Хосе Сантос, значит, мы за Никарагуа. Не боись, Степаныч, по контракту после падения столицы Гондураса, наши бойцы свободны, как ветер, а эвакуацию мои парни готовят второй месяц. Прорвемся. Посмотрел я на них — загорели черти, настоящие бандитос. Ты бы видел, как от них тащатся местные девки.

— Улучшать породу всегда полезно, — авторитетно согласился Федотов.

Думая каждый о своем замолчали.

Федотов размышлял, как они изменились за эти два года.

Мишенин стал крутить шашни с революционерами. Настасья Ниловна, простая душа, поплакалась — к ним на огонек заглядывает очень приличный господин, Георгий Андреевич, да вот беда, последнее время занемог. Вместо себя прислал Русанова.

И кто такой этот болезно-бесфамильный, что вместо себя прислал Русанова? И отчего Вован о нем ни словечка?

Димон внешне изменился мало, но его анализ по штатам говорит сам за себя. Своим решением оставил в Америке Лодыгина. Встретился с президентом Никарагуа и заключил с ним военный контракт. Вырос мужик.

Сегодняшний Дмитрий Павлович напомнил Борису вернувшегося из Чечни подполковника МВД. Был у него такой знакомый.

Не закостенел и сам Федотов. Изменения накапливались исподволь. Сначала встреча с Поповым и Эссеном, с Роговым и Дубасовым. Чуть погодя на горизонте нарисовались Васильев-Южин с Зензиновым. Последние — как в том анекдоте: «Идут по пустыне два негра Абрам и Сара, и оба евреи». Первый эсдек, второй эсер, но оба ему симпатичны. Хорошие и плохие встречались вперемешку, и с какого-то момента все они стали для него своими. Сегодняшний Федотов иррационально не хотел никого из них терять, а Россия представлялась ему сонной теткой. Правящий режим пребывал в нирване полного идиотизма, а активные люди из последних сил тянули державу из пагубной лени. Как это ни парадоксально, но в этой упряжке и тот же Дубасов, и его антипод Васильев-Южин. Каждый по-своему заблуждается и каждый тянул… ну, как на той картине с крылатым щуко-раком.

Борис представил себе плотно размерами три на четыре метра. Естественно, маслом и в богатом багете. На нем, упираясь карабасо-барабасовой бородой, Дубасов тянет в родную тину. В небесах мечтательно воспаряет двухголовая российская курица с лицами Васильева и Зензинова. Мысль Бориса: «А не поставить ли мне себя на место щуки, или эту роль отдать Звереву», была бесцеремонно прервана бывшим морпехом.

— Помнишь, мы трепались о подставных партиях и нашей подрывной литературе?

— Ну? — Федотов все еще грезил свой картиной.

— Дык, я первую брошюрку написал.

— Елки зеленые, Димон! — обрадованно воскликнул Федотов, — Ну, спасибо, а у меня все руки не дотягиваются.

— Вот! — Димон торжественно поднял указательный палец к сияющей в небесах луне. — Я же говорил, что если клоуна загрузить работой, то в цирке станет чище. Нужен пример? Да запросто — Катькиного братца запустили в труд по самое немогу, так он даже слово «революция» не вспоминает. Безопасник мне в первый же день доложил.

Упоминание о безопаснике вызвало естественный отклик:

— А новый Вовин друган?

— Ты о Гришке Гершуни?

— Охренеть, ты и это знаешь, а я прощелкал, а Ильич-то, Ильич! К нему сам Герш заходит!

— Эт точно, наши люди всегда отличались умом и сообразительностью, умом и сообразительностью, — радостно прокаркал Зверев.

Вся «мыслящая» Россия знала легендарного создателя боевой организации эсеров. Его фотография удостоилась чести стоять на столе министра внутренних дел фон Плеве. Зубатов называл его «художником террора». Когда Гершуни арестовали, на его спасение поднялось все сопротивление. Такого напора режим выдержать не мог. Из Акатуй-Тюрьмы особо охраняемого арестанта вынесли в бочке с квашенной капустой, а на всех ямщицких станциях от Сибири до Владивостока его ждали отдохнувшие лошади. Побег увенчался блистательным успехом, и только одному Господу ведомо, кто и сколько за это проплатил, но скинулись «мужики» не слабо.

Все эти подробности переселенцы узнали относительно недавно, поэтому Федотов понимал Мишенина — он и сам с удовольствием пообщался бы со звездой террора. Изумляло лишь одно — Мишенин и Гершуни! Совсем недавно такое не могло присниться в самом страшном сне.

— Старый, это все придумал Гегель в восемнадцатом году, — рифма Высоцкого прослушивалась в явном виде.

— Ну и?

— Ильич припомнил, что Герш в этом году склеит ласты, видать, стало жалко. Думаю, это все из-за Гегеля. Не хрен ему было выпендриваться со своим единством противоположностей, вот эти придурки и потянулись друг к другу.

Изумившись зверевской трактовке философского закона, Федотову оставалось только согласиться:

— М-да, чудны дела твои Господи, так что ты о подрывной литературе? — Федотов вернулся к главной интриге вечера.

— Ну, что тебе сказать, дорога была длинная, делать было нечего. Набросал один вариант, потом другой. Понемногу увлекся.

Кругосветное путешествие длилось без малого десять месяцев. Проездом от Москвы до Владивостока, судном до Сан-Франциско. Заезд в Никарагуа и через Нью-Йорк в Европу.

Самым долгим был рейс через Тихий океан. Деятельная натура всегда находит приключения на известно место. Вот и Димон решил просветить человечество. Авось, подобреет. На счастье, благая идея терзала выходца из светлого будущего не долго, а поэтому, приставив нос к пальцу, он решил ограничиться матушкой-Россией, что тоже не слабо, но все же… Как бы там ни было, но извечные русские вопросы: кто виноват и что делать, схватили просветителя своей мозолистой рукой и не отпускали, пока он не накропал что-то более менее вразумительное.

А вот с «накропать» поначалу вышел облом. Первая попытка изложить свое понимание происходящего в России окончилась пошлой критикой «прогнившего царского режима». Этим мусором полит рынок был завален и без Димона. Подивившись такому конфузу, переселенец зашел с другой стороны, но итог оказался тем же. Получалось, куда не пойдешь, а все одно вляпаешься.

Неизвестно, в каком бы направлении вильнула мысль «просветителя», если бы не шторм. Семь баллов не так и много, но пыхтящему старенькой машиной пароходу досталось, хорошо хоть до Гонолулу он все же добрался.

Стоянка, она всякая бывает. Для команды она ремонт такелажа, загрузка угля и провианта, а для пассажиров твердь земная, женщины и фрукты.

Как говорится: «Jedem das Seine».

Пробормотав известное выражение, Димон естественным образом вспомнил свое мимолетное общение с нациками. На первом курсе Диме было девятнадцать лет. В таком возрасте сильные и категоричные парни привлекают, и какое-то время Димон ощутил себя приобщенным к братству сверхчеловеков.

По счастью, природа наделила Дмитрия критичным отношением к окружающим. Через полгода самые громогласные предстали прячущимися от собственных страхов ряжеными. С этой шушерой он порвал резко, а попытка его удержать окончилось для удержателей плачевно. Самый истинный «ариец», скулил со сломанной рукой, остальные отделались испугом.

Между тем, именно эти воспоминания подтолкнули Димона к мысли, примерить одежды национал-социализма на русского мужика.

Но начал Дмитрий Павлович с анализа.

Реальных различий между конституционной монархией и буржуазной демократий Димон не видел от слова совсем, зато был в курсе художеств временного правительства. По большому счету, именно эти ухари привели страну к октябрьской революции и катастрофе на фронте.

Правильнее сказать, Коля II своей бестолковостью «организовал» в стране «февраль», а сменившие его думские либералы, углýбили его дело до полной невозможности, но октябрьского переворота таки добились. В этом смысле, не лучше выглядели и взявшие власть большевики. Их воззрения многим показались до такой степени неприемлемыми, что страна откликнулась ожесточенной гражданской войной. В этой войне победили большевики.

Что касается либералов, то Зверев и дома относился к ним критически, благо его батя в том немало поспособствовал, а пообщавшись с местными, и вовсе перестал считать их за людей. Сами по себе, они, конечно, были люди неплохие, но доверять им Россию… В родном времени переселенцев доверили и полстраны, как корова языком, кстати, и здесь они поют те же песни.

Когда в салоне княжны Н очередной обустойщик России с умным видом вещал о желательности лишить державу Польши, Финляндии и нацелить на это дело украинцев с прочими хазарами, Димон вспомнил рифму: «Либераст ты неплохой, только ссышься и косой». Вспомнил вслух, на что княжна сделала круглые глаза, даже сумела покраснеть, зато ночью долго пытала, как ее возлюбленному пришло в голову столь восхитительное словечко — либераст. Словечко, между тем, с тех пор вошло в моду, а господин Милюков перестал с Димоном здороваться.

Одним словом, буржуазная республика, по мнению Дмитрия Павловича, России была категорически противопоказана.

При реализации этого варианта из страны надо тикать в Европу, а лучше в Новый Свет и не тот, что в Крыму, а за океаном. Драпать, выкачав из России все сливки, что многие и делали.

А чем плох коммунизм? Да ничем он не плох. Мечта о подлинной справедливости живет с сотворения мира. В этом смысле христианская идея яркое тому подтверждение. Недаром в мире переселенцев неоднократно звучала мысль, что Йегошуа из Нзарета был первым коммунистом. Ясен пень, не первым, но с этим тезисом никто не спорил.

О коммунизме человечество мечтало, считай, с момента своего рождения, вот только для его реализации условия в России отсутствовали. Это строго по классикам, разъяснившим миру о развитии производительных сил и производственных отношений.

С классиками Димон спорить не собирался, зато отчетливо понимал, что к власти отчаянно рвутся только альфа самцы, а беты всегда уступают им дорогу. Хорошо если взявший заветное «переходящее красное знамя» окажется прагматиком — такой начнет рулить, выбирая, где меньше колдобин. А если альфа, отягощен политическим догмами? Вот тут ничего хорошего ждать не приходится, а коммунист он или либерал — по фигу веники. По любому такой крендель тут же начнет претворять в жизнь свои теоретические воззрения.

Начальный этап революции далеко не всегда возглавляют одержимые властью, чаще этим занимаются лидеры бета типа и повезет стране, если такие удержат власть относительно долго, но рассчитывать на такое не стоит — замена лидера бета на альфу вопрос только времени. Вынесенные из институтских стен знания давали Димону однозначный прогноз — если бы Владимир Ильич не заболел, то через несколько лет его бы перевели на почетный пост типа Всероссийского старосты, где почет и уважуха прут изо всех щелей, но реальной власти нет, и не предвидится.

Выслушав в свое время зверевские инсинуации, Федотов пробурчал о дебильности разных вульгаризаторов, и пригрозил заставить думать, но, видать, забыл, а Дима не напоминал, зато помнил о Ленине.

Владимир Ильич действительно был гением, коль так точно вычислил момент взятия власти: «Вчера было рано, завтра будет поздно». Ни прибавить, ни убавить.

Были у большевиков сомнения? А як же, но когда впереди маячит такая морковка, то ни один уважающий себя кролик не удержится.

Власть взяли и тут на кроликов обрушились все плюшки и дырки от бубликов. Эйфория от феноменального успеха, надежда на мировую революцию. Предвкушение халявы от величайшей производительности раскрепощенного труда и ненависть к носителям «отжившего» прошлого в сумме с опасениями расплаты.

Одним словом, все смешалось в одной большой кастрюле, и похлебка получилась отменная, но к управлению государством большевики оказались не готовы!

Нет, с интеллектом и образованием все у них обстояло зер гут, но люди, заточенные на уничтожение государственности, с созиданием такового справляются плохо. Это аксиома.

На перестройку осознания этого факта у большевиков ушло добрых десять лет, зато с 1928 года темпы роста промышленного потенциала страны Советов поразили воображение.

В чем же принципиальное отличие России 1917…1920-х годов от России 1928 года? Та же политическая система, те же люди, или почти те же, ведь знаменитые партийные чистки коснулись пока только самых одиозных.

Изменились два условия — среди большевиков обозначился сильный лидер, а компартии удалось консолидировать вокруг себя существенную часть общества. Самое главное, товарищ Сталин осознал, что с некоторыми товарищами ему не по пути. С этого момента в Советской России пошли реформы.

О том, что происходит и будет происходить с державой, Димон с Федотовым обмусоливали не один месяц. Иногда к этим дискуссиям подпускали Мишенина, но тот сразу сбивался на обвинения большевиков во всех смертных грехах. Можно подумать, что любимые Вовины либералы с эсерами нелюди и кровяку не пускали. Три ха-ха! Одним словом, выжав из памяти Мишениа факты, Вову каждый раз мягко посылали, зато картина более-менее прояснилась.

Итогом стал тот факт, что на торчащей посреди Тихого океана островке, Дмитрий Павлович Зверев рискнул скрестить ужа и ежа, т. е. заразить Россию вирусом национал-социализма. Нет, конечно, не тем, от которого пострадала Германия и полмира, и даже не фашизмом макаронника, а своего, родного, доморощенного. Того, в котором доминантой станет реальное равенство возможностей для всех жителей державы. Нет, пускай не всеобщее, но близкое к оному. Держава же со своей стороны должна это самое равенство обеспечить. Всеобуч, социализация, госплан и индустриализация. Жесткий контроль за владельцами и прогрессивная шкала налогообложения. Социальные лифты вынесут на поверхность талантливых, а несогласных ждет знаменитая пятьдесят восьмая — вороги российского народа должны дрожать при упоминании НКВД.

По-другому, жесткое гос. управление при наличии частной собственности и существенного госсектора в экономике, и такого счастья лет на полста. Приобретет ли эта форма общественного устройства черты корпоративизма, Димон не знал, но полагал, что частично они бы не повредили. Потом неизбежная трансформация или в социализьму, или в капитализьму. По обстоятельствам.

Если сейчас такую идею по-умному протолкнуть в российское самосознание, то в час «Ч» это течение будет активно поддержано населением, а как брать власть в России не знали только… либералы.

Воодушевленный такими мыслями, Дмитрий Павлович накропал таки свой первый «теоретический труд». Название выбрал хлесткое: «Может ли власть поделиться властью?»

Вначале давалось четкое толкование используемых терминов, что само по себе являлось новаторством.

Первая глава раскрывала природу власти, как естественную созидательную силу. В принципе ничего нового, но отсутствовали восхваления и интеллигентские стенания. Все четко и деловито. Власть рассматривалась, как естественная вершина социума, со всеми ее ошибками и гениальными прозрениями. В понятиях жителя грядущего века раскрывалась существо элиты общества. Ей посвящалась добрая часть всей статьи.

Во второй речь шла об управленцах. Через набор черт характера Димон изложил образ толкового начальника в трех основных ипостасях: бригадир, руководитель цеха-завода, директор большого предприятия — лидер государства. Для всех трех типажей отчетливо просматривалась необходимость прохождения основных ступенек снизу доверху. Приводил убедительные примеры из отечественной и мировой истории.

А вот дальше шло то, за что эту брошюру власть бескомпромиссно должна была подвергнуть анафеме.

Анализируя реакцию на последние события, автор убедительно доказывал, что Николай II не обладал и половиной нужных природных задатков и практических навыков. Досталось в этом плане и российской элите. Да какой там досталось, ее просто размазывали, ибо было за что.

Общий вывод звучал приговором:

— сегодняшняя власть неспособна принимать управленческие решения адекватные вызовам истории;

— сегодняшняя власть не в состоянии уйти со сцены;

— с большой вероятностью Россию ждет катастрофа.

Трам-тарарам и тох-дибидох!

Беспристрастная критика дело, конечно, достойное, но без фонарика в конце прямой кишки не стоящая и ломаного гроша. В качестве «фонарика» Димон показал присущий любому социуму механизм самолечения. И опять перед Россией открылись два пути: или бунт дикий и беспощадный, или движение к сияющим высотам социального совершенствования. Естественно, с плюшками для всех слоев общества, ибо без пряника никто и ручкой не шевельнет.

Все это благолепие могло случиться только при наличии прагматичной и ответственной перед обществом элиты, подкрепленной партией «нового типа».

Интригу о партии Димон благоразумно не раскрывал — чем дольше поддерживается интерес, тем большим окажется эффект, а пока каждый видел то, что желал увидеть.

Морпех хотел было продолжить свою «подрывную деятельность», лупанув по болевым точкам российского самосознания, но вовремя остановился — вдруг его коллеги будут резко против, да и дел к тому моменту прибавилось.

Глава 13

Кинодраматургия

1906 ноябрь — 1907 начало февраля.

— Хм, неплохо, — одобрительно хмыкнул Федотов, возвращая Димону отпечатанную на машинке «рукопись».

Вчера, забрав у Димона его труд, Федотов погрузился в чтение. С утра перечитал на свежую голову, затем его захватили заводские проблемы. Поговорить удалось только вечером.

— Дим, я так понимаю, редактуру делала Катерина?

— Ну да, все мои обороты вычистила.

— Заметно, а как ее реакция?

— Как тебе сказать, — задумчиво протянул Зверев, — не ее тема, да и привыкла она к нашим закидонам, но необычность подхода оценила.

— Хорошо, а что дальше?

— Дальше сложнее. Помнишь февральский разговор о промывке мозгов нашей интеллигенции? По этому поводу я тут набросал планчик.

Оказывается, одной статьей Зверев не удовлетворился. На очереди стоял целый список тем. От религии и российской интеллигенции до офицерского корпуса и политических партий.

— Круто, — наконец высказал Федотов.

— Ильича познакомим?

— Твою статью о власти однозначно, остальное выборочно. Меньше знает — спокойней спит.

— И то верно. Но торопиться с печатью не будем. Я прикинул, кому можно подкинуть такой черновик, — Зверев кивнул на статью, — проверим реакцию, и по результатам запустим небольшим тиражом.

— Хм, растешь! — вновь одобрил Зверева Федотов. — Пока ты путешествовал, я ведь тоже не сидел без дела.

Об успехах на поприще радио, моторостроения, о договоре с «Сименсом» Борис поведал своим друзьям в день приезда Дмитрия Павловича. Тогда же упомянул о нужде отечественного подводного флота в моторах. Сейчас пришла пора выложить мысль, одолевавшую его последнее время.

— Есть, Дмитрий Павлович, одна спорная идея, — осторожно начал Федотов, что за ним водилось не часто, — к моменту нашего вмешательства нам не помешало бы иметь с десяток более-менее влиятельных людей, способных поверить в наше появление из будущего. Что скажешь?

— Старый, эт конечно так, но риск.

— Согласен, поэтому есть предложение потренироваться на кроликах. Помнишь, я говорил, что у меня не получился контакт с Беклемешевым? А что если ты пригласишь его с Бубновым проконсультировать тебя по фильму, например «Тайна двух океанов»?

— Старый! — завопил Димон, — Неужели получилось звуковое кино!?

— Ну, кое-что пошло, — потупил глазки Федотов, — французы долго ломали голову, зачем этому русскому понадобилась такая дурная камера, но когда показал им патент на звук, тут же вложились по полной. Все расходы по новой камере взяли на себя. По ходу я вспомнил одну хреновину в лентопротяжке, здесь ее еще нет, так что, теперь у нас считай своя полноценная кинокамера.

— Стоп, стоп, Степаныч, какая связь межу кинокамерой и своими людьми?

— Представь, ты задаешь Беклемишеву и Бубнову вопросы, удивляешься, отчего нет очевидной тебе тактики применения лодок. Если я начну навяливать свое — упрутся, другое дело, если ты начнешь искренне удивляться: «Это же очевидно даже мне, драматургу, блин! Вышли в район, встали завесой, погрузились под перископ и дышим задницей хоть две недели. Кто-то первым заметил противника, связались по подводной связи и вышли на рубеж атаки. Все! Эскадре противника капец».

Дмитрий Павлович оценил изящество предложенной реализации непрямого воздействия. Сразу моряки не согласятся, но мысль заработает. Незаметно, как бы на всякий случай, пойдут изменения в тех задание по автономке. Через несколько лет тактика применения лодок покажется своей и будет проталкиваться со всей возможной настойчивостью. К тому же и фрицы могут не успеть перехватить идею, по крайней мере, очухаются не сразу. По любому, пока корабли Империи стоят в Маркизовой луже, для лодок противника они неуязвимы.

Опять же прав Старый — даже самые удачные действия подлодок влияния на историю не окажут, зато славы и треска будет выше крыши.

Главное, под треп с экспертами красиво подкинуть пару фактиков о будущем. Не сбудутся, и черт с ними, а если сбудутся? Тогда в нужный момент можно будет напомнить, а домогательств в причастности к «потусторонним силам» Димон не опасался. Матерное слово оно завсегда отрезвляет, особенно если умеешь им пользоваться.

По большому счету, все эти игры с вояками, увлечения борцовскими клубами и стрешарами не более чем поиск острых ощущений. Сегодня интересно, завтра тягомотина, тем более что дело в принципе наладилось и особого внимания не требует. Не считая ЧВК, конечно, но и там парни растут, и скоро его роль существенно снизится.

Кино! Стать родоначальником кинорежиссуры и кинодраматургии, цель более чем достойная. Опять же, кто кроме Зверева на такое способен? Из Федотова киношник, как из амбала девочка на шаре, аналогично с математиком.

Открывающиеся перспективы захватывали.

— Старый, берусь! Открываем фирму «Мосфильм»!

Димон так до конца и не осознал, во что он ввязывается. Впрочем, то же касалось и Федотова, но слово, то самое, что было сначала, было произнесено.

* * *

Сад «Аквариум» располагался недалеко от пересечения Садового кольца с Тверской. Место удобное, не случайно в декабре 1905-го года, здесь пытались обосноваться революционеры. На территории два театра: летний «Олимпия», зимний «Буфф» и множество аттракционов. Одним словом, «зона веселья» идеально подходила Дмитрию Павловичу для съемок и демонстрации фильмов. Для пробы здесь же решили встретить Новый год.

В начале ХХ века новый год считался праздником семейным. Первое января в империи был выходным днем, но основные гуляния устраивались на православное Рождество. Собственно елка и Дед Мороз, перекочевавшие к нам из языческих традиций, превратившись в рождественские символы, а Снегурочка «родилась» только в тридцатые годы.

Люди всегда цепляются за привычное. Не стали исключением и переселенцы, поэтому встречу Нового, 1907-го года, они организовали в привычной им форме. Арендовали театр «Буфф», в котором Дед Мороз и Снегурочка всем раздавали гостям подарки, а сотрудникам «Русского Радио» внеочередные премии. Деньги небольшие, но приятно. Стол, викторины, танцы, ночные катания со снежной горки. Приглашенные журналисты в красках расписывали восхитительное сияние, охватившее сад и диковинные ледяные фигуры. Еще бы им не сиять, коль устроители праздника уже год как выпускали неоновую рекламу, а выпивка на халяву… как тут не вспомнить поговорку о «сладком» уксусе.

Среди приглашенных оказался и владелец «Аквариума», кандидат прав Соловейчик Исаак Соломонович. Так в его визитке и значилось: «Кандидат прав». Димон ожидал увидеть классического «соловечика», но Исаак больше походил на успешного предпринимателя конца ХХ века. Фигура борца тяжеловеса, короткая стрижка, гладко выбритое лицо и крепкая челюсть. Скромные по здешним временам усики. О таком можно было бы сказать «мордоворот», если бы не отрицательные диоптрии и тот особый взгляд, что присущ людям много читающим.

Тогда же Дмитрий обозначил интерес, но первое обсуждение отложили на Новогодний вечер, что, впрочем, и понятно — надо было выяснить подноготную друг друга.

Служба безопасности давно вела картотеку на всех, кто так или иначе пересекался с интересами переселенцев, поэтому посетителя стрелковых баз Соловейчика вычислили мгновенно. Выяснилось, что тот недавно прикупил акции «Стрешара». Посещал ли он соревнования клуба «Славянской борьбы», осталось неизвестным.

Соловейчик наверняка знал, что Зверев директор «Стрешара». Визитку зам директора «Русского Радио» он видел при первой встрече, а сегодня Димон выложил очередную ксиву: «Директор фирмы Мосфильм, Зверев Дмитрий Павлович».

— Чем сад Аквариум мог заинтересовать Мосфильм? — в вопросе отчетливо сквозило: «Ты, мил друг, сперва расскажи о своем Мосфильме».

— С финансовой точки зрения Мосфильм требует затрат существенно больших «Стрешара», но отдача в процентах солиднее, — главное было сказано: «Мы знаем, что ты покупатель акций нашего «Стрешара», и предлагаем всерьез вложиться.

С терминологией проблем не возникло. Синематограф победным шагом шел к своей славе, а его словесный греко-английский эквивалент «кинематограф» и словечко «фильма» уже прорывались.

— Сегодняшние кино-мелодрамы ориентированы на невзыскательного зрителя. В этом слабость, а сила в массовости и прибыли. Как вы полагаете, сочетание массовости с высокой художественностью может дать взрывной эффект?

— Вы знаете секрет философского камня? — в глазах откровенная насмешка.

— Делать из говна конфетку не планировал, — иронию надо было давить на корню, — зато патент на звуковое кино в кармане, а фрагмент будущего фильма предлагаю посмотреть через неделю.

— Предположим, вы меня убедите, но почему именно Аквариум?

— Исключительно из прагматичных соображений: близость к центру, наличие площадей под съемочные павильоны и два театра. Актеры пойдут приятным довеском, — скрывать свой интерес Зверев не собирался.

— Определенная логика в ваших словах есть, но я могу подсказать менее затратный вариант, — Соловейчик оценил прямоту господина Зверева и дал понять, что ему таки до конца непонятен мотив Зверева.

— В размерах будущей прибыли, покупка «Аквариума» не самая большая трата, поэтому я рассчитывал прикупить сад после проката первого фильма. Но мне стало известно, что сегодняшний арендатор «Аквариума» может сбежать, не рассчитавшись, и вы, скорее всего, продадите свою недвижимость.

Никаких информаторов у Зверева не было, зато были невнятные воспоминания Мишенина о бегстве француза на «историческую родину» и слухи о проблемах у арендовавшего сад Шарля Омона. Сложив «два плюс два», Димон решил рискнуть. Сбудутся предсказания, смотришь, и вложится Соловейчик, ведь по оценкам сад со всеми постройками тянул на три миллиона, а на нет, и суда нет.

Любая демонстрация — дело непростое, особенно, когда надо убедить серьезного человека выложить несколько миллионов.

Работу над фильмом Зверев начал в конце ноября. Картина о подводниках, по мотивам федотовских фантазий с жюль-верновским привкусом и колоритом командира подводного крейсера из картины «72 метра», должна была подхлестнуть интерес обывателя к Российскому подводному флоту.

Дабы не провоцировать прогресс у бриттов с фрицами, Димон перенес события в будущее. Человечество к тому времени расселилось по вселенной, а земля стала одним большим музеем. В первозданном виде сохранялись лишь несколько десятков городов, в т. ч. Кронштадт. Тем самым Димон снял проблему декораций.

Идея фильма незамысловата.

Псевдоразумным крабам, которых земляне в хвост и в гриву гоняли по всей галактике, удалось просочиться в земной океан и там расплодиться. Крабами их называли за внешний вид. На деле это были коллективные насекомые по типу термитов, которых природа наградила способностью обороняться с помощью некоторого энергетического луча. Уничтожать все живое и перемещаться в пространстве они могли только объединившись в рой, а поодиночке были вполне себе безобидными и даже съедобными созданиями.

Справиться с ними было не сложно, но войны давно переместились в космос и у причала древней базы ВМФ остался единственный подводный крейсер — носитель малых лодок-истребителей. В команде седой командир и его ветераны. Из десяти подводных истребителей только один имел пилота, точнее пилотессу — дочь капитана.

От безысходности подводные истребители укомплектовали пилотами из воздушно-космических сил Российской империи. Молодые летуны свысока посматривают на морячков-старичков. К Маше отношение неоднозначное, зато подчеркнуто пренебрежительное у заводилы — Кирилла Звонцова. Однако тренировочное подводное пилотирование показало — своей «Муреной» девушка владела лучше любого лейтенанта ВКС.

Выход в море. Картины из жизни глубин. Капитанская дочка обнаруживает рой, завязывается бешеная схватка. Форсируя машины, крейсер несется в торпедную атаку. Маша отчаянно маневрирует, ей на помощь бросаются остальные пилоты, но силы не равны.

Попав под удар энергетического луча, истребитель пилотессы медленно опускается на дно, а взрывы торпед закрывают поле брани. Маша, конечно, не гибнет — в последний момент ее спасает Кирилл. Одним словом, любовь-морковь и сопли во всю морду.

Сюжет примитивен до тошноты, даже Федотов высказал свое «фе», мол, отчего бы не отснять экранизацию по Жуль Верну, местные будут тащиться.

Бунт надо было давить на корню, а зачинщика повесить на рее.

— Старый, ты, наверное, фильмы снимал, — елейным голосом начал «главреж».

— Как бы да, — с гордостью ответил знаток сюжетов.

— О как! И много?

— Ну, кукольный фильм был, пластилиновый, потом в школе…, - заметно снизил патетику «известный киношник», — зато много наснимал на свой панасоник. Для истории, — реабилитировался «известный кинодокументалист».

— Будешь консультантом по мультикам! — рубанул правду матку бывший морпех. — Таких специалистов здесь днем с огнем не сыкать. Плачу сто рулей в день, только, ты мне ответь, Старый, какие экранизации тебе приглянулись?

— «А зори здесь тихие», — без запинки выдал Федотов, и с небольшой паузой добавил, — наверное, «Тихий дон», а что? — толком не родившись, вопрос повис в воздухе.

— А то! — с интонациями заботливого папани, зловеще начал Дмитрий Павлович, — Сколько страниц в повести Васильева?

— Да хрен его знает, я что, читал? — возмутился нерадивый ученик.

— Эт точно, что хрен его знает. Ничего-то ты, Старый, в этом деле не понимаешь, слушай сюда. Книги и кинофильмы, есть взгляд на события с разных ракурсов, их мешать — замучаешься в гальюн бегать…

Из разъяснений будущего кинодраматурга следовало, что удачными получаются только экранизации небольших произведений. В идеале, никем толком не читанных.

Суть феномена заключалась в индивидуальном представлении читателя о каждой прочитанной сцене, о каждом герое. Взгляд режиссера физически не может совпадать с читательскими стереотипами. Потому-то все киношки о капитане Немо или о «Войне и мире», пересматривают только мазохисты.

— Тем более, Старый, если за съемки возьмутся такие неумехи, как мы с тобой, — самокритично подсластил морпех. — Помощь от тебя приму, но командовать парадом буду я! — поставил точку Дмитрий Павлович. — И да, чтобы ты понимал, я с детства не перевариваю мозгоклюйство, типа капитана Немо, а нам надо с первого фильма сделать заявку на наше русское кино. Все сразу не получится, но успех я тебе обещаю.

Справедливости ради, надо отметить, что полными неумехами переселенцы не являлись. В свои четырнадцать лет Федотов действительно снимал пластилиновые «мультики» восьмимиллиметровой кинокамерой, и, как это ни странно, кое-то у него получалось, особенно если не торопился. Прочитал, купленную в книжном магазине книгу, о технике любительской съемке. Дите иной эпохи, Дмитрий Павлович, сразу начал с цифровой камеры и какое-то время тусовался в любительской студии.

В итоге, «мультяшные» сцены с летящими в пространстве планетами выглядели величественно, а уносящиеся к ним истребители, уменьшались до микроскопических размеров, подчеркивая космические масштабы. То, что планеты сделаны из школьных глобусов, а истребители из пластилина, зрителям невдомек. Дабы макеты предательски не подрагивали, Борис посоветовал в каждый реквизит впихнуть побольше свинца. Помогло, но «планетарные глобусы» потяжелели до полпуда.

Подбирая музыку, Зверев наткнулся на рок-оперу «Юнона и Авось». После адаптации, песня моряков сама просилась в фильм.

Первая сцена. Текст диктора: «В конце ХIХ века русский ученый Эдуард Константин Эдуардович Циолковский произнес пророческую фразу — земля колыбель человечества, но нельзя вечно жить в колыбели». Под неспешное повествование циклопическое колесо космического корабля с фотонными отражателями, проплывает мимо Сатурна. Отчетливо видны кольца планеты и завихрения в атмосфере.

«В космосе человечество встретило не только друзей, но и врагов» — с этим текстом диктора, картина резко меняется. Вражеские корабли, Грохот энергетических орудий, шипение лазерных лучей и взрывы вражеских линкоров. И не важно, что лазеры не шипят, а грохота взрывов в пространстве нет и быть не может — зритель должен видеть привычное. Из чрева наших кораблей вырываются стремительные истребители. Это феерическое действие подчеркивается ритмом ударных в сопровождении скрипки, кларнета и заполошной скороговорки:

Авось! Матерь богородица, спаси и помилуй,

парус новорожденный в бурях проведи,

пожелай, как водится, чтобы нам под килем

было восемь футов голубой воды.

Во всем ощущается бешеный вихрь русской атаки, которая сменяется отдыхом после боя.

Снимая по ходу шлемы, летуны направляются в бар, но… окружающая действительность вновь таинственным образом меняется. Те же лица вокруг длинного стола в одеждах русских моряков времен русско-турецких войн. У большинства повязки со следами запекшейся крови. Намек более чем прозрачен. Все это сопровождалось решительным мужским сольфеджио:

Вместо флейты подымем флягу,

Чтобы смелее жилось,

Чтобы, смелее жилось.

Под российским небесным флагом

И девизом «авось»,

И девизом, «авось»!

Нас мало и нас все меньше,

А самое страшное, что мы врозь.

Но сердца забывчивых женщин,

Не забудут «Авось»,

Не забудут «Авось!»

Цель первой части — познакомить зрителя с миром будущего и показать молодых лейтенантов, которым предстоит переквалифицироваться в подводников.

Второй пошла сцена — знакомство летунов с командиром крейсера. Музыки нет. Слышен скрип обуви, едкий шепоток молодых лейтенантов ВКС и крики чаек. Ощущение промозглой кронштадской сырости. Такой натурализм театру не под силу.

В фигуре командира ничего величественного, но несколько фраз с колоритом Андрея Краско заставляют летех осознать — перед ними настоящий командир, у такого не забалуешь.

Последняя сцена в море. Хищный корпус скользящего в глубинах крейсера, впереди фронтом пятерка подводных истребителей. В иллюминаторе жители глубин. Зрителю невдомек, что грозные твари — всего лишь «загримированные» стерлядки и угри из елисеевского магазина, а тычущаяся в иллюминатор зубастая акула сделана из резины.

Под повествование о жизни обитателей морских глубина, зритель начинает различать едва слышные вскрики скрипки и речитатив солиста из вступления песни моряков:

В море соли и так до черта,

Морю не надо слез.

Морю не надо слез.

Наша вера верней расчета,

Нас вывозит «Авось».

Нас вывозит «Авось».

Нас мало, нас адски мало,

А самое страшное, что мы врозь…

Но из всех притонов, из всех кошмаров

Мы возвращаемся на «Авось».

И тут вновь меняется действительность, теперь волны рассекает форштевень российского парусника под Андреевским стягом. Грозные орудия, наполненные ветром паруса. Кажется, еще минута, и корабль нагонит противника, а мужской хор во всю мощь передает настроение:

Вместо флейты подымем флягу,

Чтобы смелее жилось!

Чтобы смелее жилось!

Под Российским крестовым флагом

И девизом «Авось»!

И девизом «Авось»!

Символика очевидна — помните о своих корнях и будьте достойны предков.

Морские кадры Димон отснял на цифровую камеру в рейсе на клипере «Крейсер». Качество получилось «не очень», летом придется переснять, но для демонстрации сошло.

Музыкальная аранжировка шла со скрипом, стиль рок-оперы оказался чересчур непривычным. По счастью, нанятый аранжировщик страдал тяжелой алкогольной амнезией и после очередного протрезвления так и не вспомнил об одетых на уши наушниках плеера, зато работа была окончена в рекордные сроки. Аранжировка оказалась настолько удачной, что возник вопрос об авторстве — новое произведение удивительным образом впитало в себя рок-стиль и здешние музыкальные традиции. Не мудрствуя, Димон предложил разделить лавры пополам.

С актерами оказалось еще сложнее.

Представьте себе какого-нибудь «Чацкого», всю глотку восклицающего: «И дым отечества нам сладок и приятен!» При этом он машет руками и поворачивается к залу самой броской частью своего организма. В театре актера должен слышать весь зал, а в фильме требуется негромкая, но проникновенная речь. Такое получалось не у каждого, но, к средине января три фрагмента были отсняты и озвучены.

Для демонстрации Дима выбрал небольшой зал в 50 квадратных метров, установив в нем два динамика по 25 ватт — счастье Соловейчика, что 100-ватники еще были не готовы.

Реакция Исаака оказалась более чем странной. Переваривая, он минут десять сидел с закрытыми глазами. Затем удивленно посмотрел вокруг и… слинял.

Первые фильмы с движущимся на зрителя поездом вызывали среди парижан панику. В подлинности этой легенды Дмитрий Павлович сильно сомневался и тем более сомневался в повышенной чувствительности господина Соловейчика, хотя вид у того был несколько обалдевший. Во всяком случае, наводить на Соломоныча психиатров Димон не стал. Ну его к лешему.

Все разрешилось через неделю. Напросившийся на встречу Соловейчик для начала огорошил бывшего морпеха заявлением, что продавать «Аквариум» он отказывается. Потом поблагодарил за наводку с французом, тот действительно готовился слинять из России, после чего предложил нормальное сотрудничество. В итоге переговоров, за свой вклад Соловейчик приобрел десять процентов в новой компании, должность юрист-консульта и агента по расширению дела кинематографии в пределах всего мира, считай среди своих собратьев по земле обетованной. Средства, надо сказать, новый компаньон вложил грамотно, потребовав создать «Мосфильмбанк». Банк, так банк, кто бы возражал, коль дело приняло такой оборот. Чуть погодя сад «Аквариум» был сдан «Мосфильму» в аренду на десять лет по минимальной цене.

Вот что творит высокое искусство в сумме с чутьем на крутые бабки. М-да.

Впрочем, как позже признался Соловейчик, в тот вечер он получил мощнейшую эмоциональную встряску, в первую очередь от музыки.

Одним словом, Димону действительно удалось создать пока единственное в этом мире киноэссе, точнее, его набросок. Более того, сам того не осознавая, Дмитрий Павлович ввел в обиход приемы киноискусства, шлифовавшиеся многими и многими поколениями кинорежиссеров. Димон применил крупные планы, наплывы, комбинированные съемки и многое другое, о чем даже не подозревал.

* * *

Не забыл Дмитрий Павлович и о консультантах. Первая встреча Димона с Бубновым и Беклемишевым произошла в декабре. Просьба получить консультацию удивила, но возражений не вызвала, скорее обрадовала — в те годы о российских подводниках еще не писали, тем более не снимали фильмов. Правда, поворчали, что фильм не о сегодняшних моряках.

Дмитрий Павлович оказался благодарным слушателем. Его интересовало все, начиная от специфических команд, быта, взаимоотношения в экипаже и кончая ощущениями во время погружения. Благодарным московский гость оказался дважды — кроме интереса он проявлял недюжинное уважение, выражавшееся в качестве крепких напитков. А еще Дмитрий Павлович оказался удивительно непонятливым, когда речь заходила о тактике применения подводных лодок. По простоте душевной он искренне считал, что лодки должны резвиться на коммуникациях противника или контролировать входы во вражеские порты. Поразительно, но господину Звереву никто так и не смог объяснить, отчего затаившиеся у вражеской базы лодки, не смогут подловить один-другой корабль противника. При всем, при том, Димон ни словечка не сказал против существующей тактики, согласно которой, лодки должны на ночь вставать на краю своего минного поля, а с рассветом уходить в родной порт отсыпаться. Только покряхтывал: «А вот это правильно, не приведи господь, уволокут ночью наши мины, не приведи господь».

«Мазута береговая», сказали бы про такого столетие спустя. Справедливости ради, надо сказать, что командиры подлодок точно так же не понимали, почему морское командование не верит в возможности вверенных им подводных кораблей.

Одним словом, свою «подрывную деятельность» морпех начал снизу и вполне успешно. Воздействие «снизу» шло в разрез с идеей Федотова не торопить потенциального противника, но… так получилось, а десятого февраля из Питера в Москву приехали Бубнов с Беклемешевым. Флотское начальство в том не препятствовало, ведь оба моряка ехали за счет принимающей стороны с целью изучения опыта электрической сварки.

Впервые сварочная технология была широко применена при ремонте русских кораблей, получивших повреждения от японских снарядов.

Бубнов об этом прекрасно знал, но Морской регистр Ллойда только приступал к выработке норм на сварку при ремонте, тем более их не существовало на строительство судов. Российские военные корабли регистру Ллойду были неподотчетны, тем более не существовало норм на субмарины, но совсем игнорировать Ллойд не следовало — при любой аварии «доброхоты» тут же воспользуются случаем ущемить русского конструктора.

Все эти перипетии для Федотова секретом не являлись, а консерватизм в судостроении был залогом безопасного судовождения, но Борис знал, что с двадцатых годов сварка начнет успешно завоевывать позиции и рискнул подыграть русскому конструктору.

С этой целью от имени «Технической конторы инженера А. В. Бари», он организовал испытание сварных швов. Строителям высотных сооружений и мостов, взбрело в голову применить сварные балки из сталей разным марок, толщиной до тридцати миллиметров. На вопрос, зачем нужны испытания на герметичность после каждого воздействия, следовал ответ, мол, чтобы заглубленный квадратный профиль не разорвало льдом, его надо герметично заварить. Кстати, отсюда же росли ноги испытаний на стойкость к тяжелейшим ударам. В Сибири, коллеги, случаются ледоставы-с.

Испытания проводились во Франции, Германии и России. Из протоколов следовал однозначный вывод — сварка предпочтительнее клепаных соединений. Кроме протоколов, исполнители предоставили методики расчетов на прочность. В результате Федотов получил данные для проектирования бронеходов, а Бубнов мог воспользоваться материалами для своих задач.

— Сколько же могла стоить такая работа!? — изумился Иван Николаевич, изучив предоставленные Федотовым материалы.

— Не так много. Заказ проходил через университеты, а ученые стоят дешевле.

— А почему заказчиком числится «Техническая контора Бари», — вставил свои пять копеек Беклемишев.

— Контору Бари никто не свяжет с военного заказами.

— Однако! — Беклемишев впервые посмотрел на Федотова с долей симпатии.

— Иван Григорьевич, рискнете? — Федотов кивнул на толстенную стопку документов.

— А? — вопрос Бубнова повис в воздухе.

— Эти материалы вы получите на безвозмездной основе, но просьба свести к минимуму круг посвященных.

Оба подводника прекрасно понимали, какой им делается подарок. Теперь у них появились основания отстаивать свою позицию. Конечно, варить прочный корпус лодок преждевременно, но внешний и отдельные конструкции теперь выйдут дешевле и быстрее. Подарок требовал отдачи, но какой?

Разговор о преимуществах сварки плавно перетек к проблеме качества.

— Согласен, от мастерства сварщика никуда не деться, но недавно наши инженеры предложили неразрушающий контроль.

Борис поведал, об идее ультразвуковой дефектоскопии. Работы еще не вышли из стадии исследований, но уже сейчас макет установки позволял выявить грубые дефекты. Естественно, тут же всплыл вопрос с подводной связью.

— Господа, излучатель дефектоскопа работает совсем на других частотах, но магнитострикторы мы не забываем. Предлагаю посмотреть своими глазами.

Экскурсия растянулась на добрых три часа. Участок раскройки панелей радиоаппаратов, за ним сборка корпусов. Эти участки сейчас не загружены, но гостям показан цикл сборки одного шкафа. В кондукторы зажимаются готовые панели. Шипение точечной сварки, вспышки привариваемых петель. Десять минут с момента начала закрепления в зажимы и готовый шкаф поступает в волосатые руки техконтроля, после чего отправляется в покрасочную. Везде чистота, ни что не мешает работе.

У моряков множество вопросов. На часть ответы получают на месте, но некоторые требуют детального пояснения, такие откладываются.

Следом радиомонтажный участок. Сотрудники в белых халатах. Среди них неожиданно много женщин. На каждом рабочем месте комплект документации с подписями ответственных лиц, на стеллажах детали и жгуты. Блоки собирают отдельно и монтируют в шкафы, которые на тележке переезжает на следующее рабочее место. Здесь женские руки раскрепляют жгуты проводов. На всех этапах проверка качества службой контроля и подписи в технологических формулярах. Через каждый час обязательный отдых, а кроме обеда два перерыва на чай. Гостям поясняют — рабочий день длится десять часов и если не следить за отдыхом работников, резко вырастит брак.

По меркам начала ХХI века полукустарное производство, но здесь невиданное совершенство.

— А где дефектоскоп?

— Здесь в нем нет нужды, прошу в моторную лабораторию.

Два зала, разделенные толстой кирпичной перегородкой. В первом запах солярки и безлюдно, зато на пьедестале мерно урчит оплетенный множеством труб и проводов двигатель. На стене чертеж одноцилиндрового тринклера, рядом его схема. Синяя стрелка показывает подводимый воздух, красная отходящие газы. Везде термометры и датчики давления. Солярной гари нет — отработанные газы выкидываются в атмосферу.

— На этом стенде проводится проверка очередной пары поршень-цилиндр, — пояснения дает старший двигателист. — Цикл испытаний составляет десять суток, после чего определяется износ трущихся частей, вносятся поправки и очередная пара занимает свое место. Удачный образец обкатывается на другой установке. Там определяется ресурс до капремонта.

— И каковы результаты? — Бубнова интересует главное.

— Пока не очень, — инженер явно сконфужен, но отвечает без увиливаний, — лучший образец отработал всего полторы тысячи часов.

— Два месяца непрерывной работы!?

— Пока да, а надо довести минимум до года. Борис Степанович, — двигателист с надеждой обратился к Федотову, — а скоро приедет господин Тринклер?

— Скоро, скоро, Константин, ваш главный конструктор уже в Санкт-Петербурге, через неделю обещал подъехать. Господа, прошу к бензиновым моторам, Константин, ведите презентацию.

Во второй лаборатории, картина аналогична предыдущей, но вместо запаха солярки присутствует бензиновый дух, а в потрохах бензинового движка копаются два инженера. Шум работающего дизеля едва слышен, теперь понятно назначение толстенной перегородки.

— Вы позволите? — внимание Бубнов привлек новенький поршень.

— Конечно, — инженер и не думает возражать.

— Хм, а отчего такой легкий, неужели из алюминия?

— Именно так-с. Без алюминиевых сплавов большой мощности с единицы объема не снять.

Тут же стоит дефектоскоп. На глазах гостей проверили поршень — тот оказался без изъянов. Две заготовки (с браком и без), показали безусловную полезность прибора. О том же свидетельствовали хранящиеся в изоляторе брака блоки и цилиндры к тринклеру — если бы брак заранее не выявили, то двигатель, скорее всего, пришлось бы отправить в переплавку.

Демонстрация работы магнитостриктора интереса не вызвала. Гости притомились, а внешне работа макета не эффектна. Стоит себе в воде трансформатор и стоит, а стрелка прибора показывает мощность в импульсе.

На «закуску» питерцам показывают образцы сваренных броневых листов. Из тех, что проходили испытания от конторы Бари.

— Господа, после приложения нагрузки, образцы распилены, отшлифованы и протравлены, что позволяет увидеть нарушения структуры металла.

На москвичей обрушивается шквал вопросов: «Как прикладывалась нагрузка при разрыве? А как выглядит результат после изгиба и сдвига? Это образец сваренной балки после кручения? Извините, но ударные нагрузки…». Здесь строители кораблей в своей стихии и вопросы ставятся без снисхождения. В целом обе стороны довольны, но Федотов с главным испытателем едва живы, а пропитанные потом рубашки требуют немедленной замены.

Прием высоких гостей дело хлопотное, но справились. Экскурсия по цехам сменилась разговорами за столом, а крохотные стопочки делу не помешали.

Самым слабым местом субмарин того времени были двигатели, точнее их несовершенство. Серия лодок «Касатка», при ста сорока тоннах водоизмещения, имела два бензиновых мотора по шестьдесят сил. Всего сто двадцать сил! Строящаяся суперсовременная «Акула» при наибольшей ширине в три с половиной метра, имела длину пятьдесят шесть метров! Это была «игла», обреченная на отвратительную мореходность. Понимал ли это Бубнов? Несомненно, но отсутствие мощных моторов и требования Морского Технического комитета по скорости корабля поставили его в безвыходное положение. На лодку планировалась поставить три трехсот сильных мотора.

— Борис Степанович, я мог бы ходатайствовать о покупке у вас тринклеров.

На первый взгляд признание Бубновым достоинств, но в подтексте целый ворох условий: «Когда ждать работающий двигатель? На какую мощность можно рассчитывать? О покупке ваших моторов я говорю в присутствии Беклемешева, следовательно, рассчитываю на его поддержку, хотя вы, Борис Степанович, имели неосторожность с ним погавкаться. Впредь, полагаю, такого не повторится».

Пришлось подводников и разочаровать, и обнадежить. Работающие на стендах двигатели пока далеки от совершенства. Посудите сами, сейчас отрабатываются только пара поршень-цилиндр. Боковые реакции от шатунов и коленвала имитируются условно, аналогично с топливным насосом и форсунками. Пройдем этот этап, примемся за остальное.

Естественно, тут же последовал вопрос:

— Не слишком ли вы академичны? Ведь тот же господин Дизель свой первый двигатель испытал в сборе.

— Нет, господа, доведя основное звено до определенного совершенства, нам не придется ломать голову в поиске причин — виноват ли поршень или, к примеру, топливный насос, и так по всем узлам. В итоге, мы быстрее проведем разработку и сумеем грамотно загородиться патентами. Кстати, уже сейчас мы имеем все основания утверждать, что в моторах господина Дизеля на самом деле реализован цикл Тринклера. Сами понимаете, нападок со стороны конкурентов никто не отменял, но в данном случае…

Получалось, что переселенцам есть чем ответить «супостату», кроме того их дотошность уже сейчас позволила перекрыть соперникам несколько путей усовершенствования моторов.

— И все же, когда российские подводники получат моторы мощностью в пятьсот сил? — как истинный военный, Беклемишев умел вопросы ставить прямо. Еще бы, три мотора такой мощности выводила Акулу в безусловные лидеры.

— По плану выпуск двигателей в триста сил начнется в 1909-ом году. О пятисот сильных пока не думали, а тысячесильные надо бы освоить к четырнадцатому, но утверждать пока рано. Дождемся будущего года, — никаких жестких планов у Федотова не было, но озвученные сроки больших сомнений не вызывали.

— А габариты?

На листе ватмана появилась архитектура классического восьмицилиндрового V-образного двигателя.

— Всего семнадцать литров, не мало ли для такой мощности? — в унисон усомнились подводники.

— Применение алюминиевых поршней позволило поднять обороты, отсюда повышение мощности.

— Но обороты винта…

За обсуждением моторов пролетело еще пара часов. К теме «тринклер» гости согласились вернуться через год, но просили держать их в курс дела.

Хлопотный день завершался показом зверевского фильма.

По сравнению с январем картина удлинилась. В сцене «на причале» появился эпизод с розыгрышем молоденького мичмана ВКС.

Бывалые мореманы посылают салагу за «шилом» для капитана. Мол, такова морская традиция — самый молодой новичок получает «шило» и торжественно вручает капитану. Попутно зрителю становится известно, что в стародавние времена «шилом» на флоте назывался спирт, но все, кроме моряков, об этом давно забыли. На берегу все оговорено, мичман получает канистру с надписью «Шило». Сцена построения личного состава, доклад старшего офицера и… торжественно печатая флаг, мичман выходит из строя. Отдавая честь, четко произносит ритуальную фразу: «Ваше высокопревосходительство, морская традиция незыблема!» и с этими словами вручает опешившему командиру крейсера канистру.

Командир на то и командир, чтобы с честью выйти из любой ситуации. Ласковые интонации контр-адмирала зрителя не обманывают — старичкам-разбойничкам мало не покажется.

Побывав на базе лодок в Либаве, Зверев наснимал «американской камерой» множество фотографий. Короткие ролики в этот фильм Зверев не вставлял, зато В конце фильма пошла история подводного флота Державы. Короткие ролики и фотографии российских субмарин у причала в Либаве. Портреты командиров и групповые фото с экипажем. Кадры внутри «Пескаря» и «Стерляди». Вдалеке, у здания штаба первый командир отряда подводного плавания, контр-адмирал Эдуард Николаевич Щенснович.

В декабре встреча с Щенсовичем не сложилась, командира срочно вызвали в Адмиралтейство, но договоренность осталась.

Последними шли фотографии Беклемишева и Бубнова, а голос диктора сообщил, что перед зрителем те, кто проектировал и строил эти корабли.

«Успех спектакля был ошеломляющим», так писали газеты об удачных постановках и, судя по реакции гостей, та же участь поджидала Димона и его фильм.

От ужина с горячительными напитками гости не отказались. После такой встряски всем требовалась разрядка, но прежде всего морякам.

Питерцам не терпелось поздравить Дмитрия Павловича, ответом пошел тост за сотрудничество и русское оружие. Рискнувший было высказать что-то критическое Беклемешев, тут же махнул рукой:

— Дмитрий Павлович, для осмысления нужно время, но коль скоро пригласили в консультанты, то пощады от меня не ждите!

Зато моряка заинтересовало, как автор пришел к идее поставить фантазию о будущем.

На роль человека, перед которым при случае можно было бы открыться, Федотов выбрал Бубнова. Почему? Ответить в полной мере на этот вопрос переселенец не мог, но своей интуиции доверял.

Сейчас, вполуха слушая разговор, Федотов размышлял о реакции конструктора. Об испытаниях торпед Иван Николаевич не заикнулся, следовательно, или они еще не проводились, или результат неоднозначен. В любом случае надо ждать. Сегодня переселенцы подкинули Бубнову сразу две «пилюльки». Федотов намекнул о необходимости быть готовым к четырнадцатому году поставить на лодку моторы, а Зверев демонстрировал будущее. До этого шла речь о сонарах к двенадцатому году. Свяжет ли Иван Николаевич даты готовности, как намек на некоторые события в ближайшее десятилетие? Сейчас всего нет, но аналитика главного конструктора в сумме с его творческой фантазией, не могут не выявить указанной особенности, другое дело, какой будет реакция. Подозрения могут укрепиться, если испытания покажут брак торпед, но на этот случай Борис застраховался, пояснив, что с такой проблемой якобы сталкивались островитяне, о чем ему поведал старинный приятель, инженер из Англии и было это года три или четыре тому назад.

Были у англичан проблемы с торпедами или нет, кто теперь проверит. А вот с началом войны Иван Николаевич очень даже запросто спросит: «Ду бист вер?», что в переводе с чистейшего немецкого звучит впечатляюще: «Ты, блин, хто такой?». И тогда перед переселенцами встанет дилемма — подтвердить или послать.

К сожалению, создать условия, при которых Бубнов будет уверен в их нездешнем происхождении, но не иметь даже крохотных доказательств, оказалось очень и очень непросто. Не вышел из Бубнова Порфирий Петрович, а из переселенцев Раскольников, а может все проще — виртуальный Достоевский оказался не той системы.

Под эти размышления, тема о фильме сама собой пошла на спад, но перед поездкой на вокзал, Зверев попросил подводников оценить еще одну песню для фильма:

Вот что я видел: курит командир,

Он командир большой подводной лодки,

Он спичку зажигает у груди

И прикрывает свет ее пилоткой.

Подлодка, скинув море со спины,

Вновь палубу подставила муссонам,

С подветренной цепляясь стороны

Антеннами за пояс Ориона.

Простая мелодия, речитатив стихов Юрия Визбора, но в тему. Текст слегка изменен, но хрен редьки не слаще. Беклемишев прикрыл глаза — реакция, как у подводников из времени переселенцев. Бубнова не зацепило, зато вникает в текст. Интересно, что он в нем для себя нарыл?

Собственно, ничего особенного Иван Николаевич не услышал. К поэзии и к музыке он, по большому счету, был равнодушен, но в тексте что-то задело. Это что-то не отпускало, пока извозчик вез пассажиров к вокзалу, потом забылось. Стихи всплыли в памяти через неделю, когда в домашнем кабинете он вернулся к проекту своей «кошки».

Прикидывая темп продувки цистерн, Бубнов представил себе процесс всплытия.

Все просчитать невозможно, особенно при вторжении в малоизученную область. В таких случаях от ошибки спасает способность увидеть то, что до тебя никто не видел. В этом появляется добротная инженерная интуиция.

Перед мысленным взором Ивана Николаевича вспучилась водная поверхность, сквозь которую стала прорываться носовая оконечность субмарины. Словно маслянистая жидкость, вода медленно стекала с плоской палубы. Как же тяжело лодке всплывать! Конструктору невольно захотелось помочь своему детищу и палуба лодки стал скругляться на манер головы кашалота. Процесс всплытия пошел легче и в этот момент в памяти всколыхнулось:

«Подлодка, скинув море со спины, вновь палубу подставила муссонам».

«Черт побери, «скинув со СПИНЫ», это же о моей лодке, — мысленно воскликнул строитель субмарин, — Зверев пишет, будто неоднократно видел всплытие китообразного корпуса, а каждый читающий априори знает, о чем идет речь. Как же так? Ведь слушая Дмитрия Павловича, даже я не сразу осознал, что мысль была о всплытии субмарины. Как такое могло быть? — Бубнов стал нервно крутить в руках карандаш. — А дальше?»

Перед ним, словно на листе бумаги, отчетливо выстроились строки:

Подлодка, скинув море со спины,

Вновь палубу подставила муссонам,

С подветренной цепляясь стороны

Антеннами за пояс Ориона.

Настоящий главный конструктор, как и уникальный сыщик, отличается от обычного человека способностью заметить самые малозначительные несоответствия. Почувствовать едва ощутимые намеки, а дальше разбираться, пока все фигуры не встанут в клеточки фантастической шахматной доски. Этот процесс захватывает, не дает покоя, пока не находится непротиворечивое решение.

Следующее несоответствие вот оно, в последней строке четверостишья. Не было на лодках радиотелеграфных станций, тем более не было антенн, а при необходимости установки аппаратов, антенны предполагалось растягивать вручную после каждого всплытия. Мысль, что господин Зверев, прочитав федотовскую фантазию, сумеет столь точно облечь данное обстоятельство в рифму, Иван Николаевич отмел. Вывод напрашивался неожиданный — эти стихи были написаны для слушателей не понаслышке знающих о подводных крейсерах.

«Для других слушателей? Допустим, но тогда эта парочка должна отличаться от нас и что у них общее? — Иван и сам не заметил, что объединил обоих переселенцев в единое целое. — А общее у них манера поведения. Нет в них чинопочитания, и примеров тому легион. Отсюда нелепая ссора Федотова с Беклемишевым — Федотов явно не осознавал естественного превосходства дворянина и морского офицера. Отсюда идиотский розыгрыш командира подводного крейсера в фильме. За такое в любом флоте грозило наказание вплоть до судебного преследования, а автору фильма такое и в голову не пришло».

Окажись на месте Ивана Николаевича обычный инженер, он наверняка помчался бы к «виновникам» выяснять: «Что, черт побери, происходит? Откуда вы на нашу голову взялись и что вам надо?»

Бубнов, в отличии от «простого смертного», был человеком властным. В противном случае не сидел бы он в кресле главного чертежника Балтийского завода. Торопиться он не собирался, как и болтать на каждом углу, тем более, что один раз он уже перед Федотовым обмишурился. Никуда его визави не денутся и времени отточить свои подозрения у него достаточно, но первым делом надо поторопить проверку с погружением торпед.

Глава 14

Февральские посиделки стали традицией

1907 Февраль — начало июля.

К февралю 1907-го года события Первой Русской революции кое-где еще погромыхивали, но в целом сопротивление восставших было сломлено. А что в итоге? Стоило ли бунтовать?

Стоило! По большому счету итоги были грандиозные.

В октябре пятого года Российская Империя наконец-то обзавелась своей собственной конституций и парламентом. Парламентом куцым, с совещательным голосом, но избираемым российским народом, а не назначаемым сверху и не являющимся продолжением шаловливых ручонок хозяина земли русской.

Впервые появились демократические свободы. Политические партии поимели возможность орать о себе на каждом углу, и ни одна собака не могла цензурировать эти вопли. Свобода печати, однако! И ведь завопили и досталось не только «прогнившему царскому», но и «собратьям по оружию» из тех, кто хоть на йоту видел развитие процесса иначе.

Пролетариат получил право на профсоюзы. Забастовки отныне не являлись уголовным деянием, а перетекли, как сформулировали столетие спустя, в категорию взаимоотношений хозяйствующих субъектов и наемных работников.

Крестьян приравняли к виду Homo Sapiens. У них появилось право на перемещение, учебу и поступление на службу. Ого!

Основным бенефициарием стала буржуазия — право на участие в политической жизни сильнее любого наркотика, и она его получила. Ох, не напрасно она проплачивала весь этот шурум-бурум, не напрасно. А касательно воплей о предательстве буржуазией дела рабочего класса, то кто сказал, что она боролась не за себя любимых? Что за бред, и вообще, с каких это пор выгодополучатель должен с кем-то делиться? Извините, но такого в природе не бывает, зато процесс борьбы не остановился, и лозунг о предательстве являлся естественным продолжением вечной схватки.

Был и иной взгляд на события — самым искренним, самым последовательным борцам за свободу конституция казалась куцей, а дума бесправной. Ага, таким что ни дай — им все мало.

С другой стороны, что такое совещательный голос? Да ничего! Одобрила дума решение совета министров — отлично, возьми с полки пирожок. Не одобрила, так ведь что с нее, сирой, взять, не понимат она, однако.

Аналогично со свободой слова и печати.

В итоге, по мнению неистовых сторонников абсолютной свободы, преград на пути реализации этих прав наворотили столько, что иная засека против нашествия Батыя выглядела натоптанным трактом.

Не лучше оказалось положение и с избранием «слуг народа». Правительство шло на любые ухищрения, чтобы провести в думу своих людей, но получалось «не очень». Ну, как «не очень», кое-какие успехи были. После роспуска первой думы часть бывших думцев навсегда дристнула из России. Правое крыло второй думы увеличилось, но в целом она осталась левой, и с двадцатого февраля самозабвенно кинулась обличать правительство во всех смертных грехах.

Столкнувшись с этой чумой, господин Столыпин еще в 1906-ом году пытался протащить изменение избирательного права, но на нарушение основных законов совет министров не согласился, и новый избирательный закон был принят лишь к средине 1907-го года.

Понять царских «приспешников» можно. Правительство решало управленческие задачи. Хорошо ли, плохо ли, но действовало исходя из реальных возможностей, а тут на тебя ежедневно обрушивается ушат помоев. Кому такое понравится, тем более что требования думцев зачастую выходили за рамки разумного.

Как бы там ни было, но в оценке происходящего правы оказались и критики, и одобрямщики, а истина, как водится, пролегла где-то посредине.

Тем, кому волею всевышнего было предписано бороться, боролись. Сверкая лысым черепом кадет Федор Александрович Головин, с 20-го февраля взялся руководить второй государственной думой, а самые хитро-мудрые воспользовались открывшимися возможностями. Пока, значит, не отработала реакция и не захлопнулось окно халявы.

В итоге на нижней ступеньке политического подиума России нарисовалась новая политическая партия — Социалистическая партия Народов России, сокращенно СПНР. В думу она, конечно, не попала, но появилась, а это главное. Не забыли переселенцы и о партийной прессе, ибо что же это за партия без своего рупора. Без рупора нам не жить.

* * *

Революцию можно сравнить с лесным пожаром в средней полосе. Жар в торфяниках тлеет годами. В таком лесу собирают грибы. Некоторые бросают спички. Кое-кто по неосторожности оставляет не затушенным костер, злоумышленники пытаются намеренно поджечь лес, однако пожара не случается. Все будто копится, но вот наступила засуха и в какой-то миг к небу взвиваются струи огня, пожирая сотни гектаров леса.

Свою спичку в пожар будущей революции бросили и переселенцы, а докатилось это до Федотова весьма оригинальным образом:

— А мы его дамочкой.

— А мы ее козырем, и извольте примерить погончики, — Вадим Петрович с победным видом выложил на стол две шестерки.

— Мастак вы, господин коллежский асессор, жаль, что отказались перейти в наше товарищество.

— Так и вы, Борис Степанович, бережете наши добрые отношения. Я отказался идти к вам на службу, вы не согласились взять в жены Маргариту Михайловну. Между нами говоря, и правильно сделали. Племянница моя, женщина выше всяких похвал, но скучно вам с ней было бы. Да-с, скучно.

Произнося это, Вадим Петрович встал из-за карточного столика с резными ножками и, открыв створки книжного шкафа, извлек изрядно потертую брошюру:

— Рекомендую, любопытный, знаете ли, подходец.

Перед Федотовым легло зверевское творение: «Может ли власть поделиться властью?»

С Хмельницким переселенец познакомился полтора года тому назад на «тайной сходке» либеральных балаболов, проходившей на квартире адвоката Черновского. Бориса туда привела Катерина. В тот вечер «чилиец» самозабвенно нес ахинею о Рудольфо Фиерро. Публика реагировала стандартно. Внимание привлек единственный ироничный взгляд. Знакомство с Вадимом Петровичем переросло в добрую дружбу.

За картишками короталось время, обсуждались новые спектакли, книги и, конечно, политические события. Федотову отчаянно повезло — Хмельницкий мало того что был бескомпромиссным конформистом, так еще в молодости он увлекался немецкой философией и марксизмом. Слушая федотовские измышления, он частенько не мог удержаться от хохота:

— Борис Степанович, дорогой мой, лично мне слушать ваши философствования чрезвычайно любопытно, но не дай вам бог схлестнуться с настоящими марксистами — мокрого места не оставят.

По приезду из Женевы у Бориса мелькнула мысль обратиться к Хмельницкому, мол, попало в руки, любопытно ваше мнение, но вовремя одумался — для этого есть Зверев с целым штатом сотрудников. Судьба-злодейка все переиначила, и теперь Хмельницкий предлагал Федотову прочитать «запрещенку».

— Вадим Петрович, а ваше мнение?

— Любите вы людей анализировать, да-с, любите, но я не против.

Изложенное Зверевым было воспринято, в общем-то, так, как и задумывалось, но в конце Хмельницкий сумел удивить:

— Люблю я представлять себе автора, так вот-с, странное у меня сложилось представление об этом Железном Дровосеке. Достаточно молод, но отчего такая отстраненность? Каждый сочинитель стремится к объективности и частенько перегибает с академичностью, но страсти все одно прорываются. Здесь же, — подбирая слова, Хмельницкий смешно пожевал губами, — вы знаете, автору словно близки все скопом: и левые, и правые. Будете читать, обратите внимание на мысль о неиспользованном полновластии нашими царями. Всеми, кроме Петра, разумеется. За это автору и перепадет. Слева и справа, но мне интересно, как взовьются наши интеллигенты, когда по ним пройдется Железный Дровосек.

— Думаете, пройдется?

— И не сомневайтесь, иначе с какого рожна брать себе такой псевдоним.

Самое интересное, что Дмитрий Павлович со товарищи сейчас работал над статьей об отечественной интеллигенции. По выходу брошюры из печати вой должен подняться до небес. Эта работа выйдет легально и упредит знаменитый сборник статей русских философов начала XX века «Вехи» о родной интеллигенции, и ее роли в истории России. Интересно будет выявить, изменится ли тональность авторов «Вех».

* * *

Весь февраль сыпал снег, но на день Советской армии небо разъяснилось, и ночь выдалась морозной.

Постояв под звездным небом Федотов, вздохнул — в безлунную ночь таинственность исчезает.

Отворив калитку, Борис Степанович скептически осмотрел двор — за год тут многое изменилось. Димон, неугомонная душа, прикупил соседние участки и снес заборы, отделявшие бывший дом Настасьи Ниловны от соседей. В дальнем углу инородным телом темнела изба охраны. Везде очищенные от снега идеально ровные дорожки. В центре импровизированное костровище. Простора, конечно, прибавилось, но что-то милое сердцу безвозвратно потерялось. Претерпел изменение и дом. В нем заменили нижние венцы, перекрыли свежей дранью крышу и капитально переделали задний двор. Там теперь просторная кухня и подсобка. Зато фасад с сенями и скрипучим крылечком остался неизменным. Даже щель над входной дверью все так же пропускала в сени снег. Внутри дом выглядел прежним.

Переселенец поднялся по скрипучим ступеням. В сенях потоптался. Покряхтывая, смахнул с валенок снег и зашел в избу. Здесь, как и прежде разливались тепло и дурманящий запах березовых дров, зато прибавился дух чисто выскобленных древесных стен, но это к лучшему — настроение заметно поднялось.

Федотов как бы заново посмотрел на своих друзей.

Дима Зверев. Ему через месяц двадцать девять лет. Внешне изменился не сильно, лишь взгляд стал строже, но внутренне он другой. Сильнее, прагматичное. Одновременно в Димоне осталась кроха того бесшабашного малого, который ни о ком толком не заботясь, плыл по течению.

Мишенину до сорокалетия осталось три года. Сегодня вечный диссидент решил не отставать от товарищей. В стареньких брюках и «дачной» фланелевой рубашке, купленной им в далеком 1993-ем году, Ильич выглядел, как в день встречи с единовременниками после изгнания математика из ночлежки. Лишь округлость гладко выбритых щек да очки в дорогой оправе демонстрировали изменения в жизни. Если сравнивать всех троих, то внутреннее Мишенин изменился более других.

Объяснение простое — если Федотов и Зверев, в принципе, занимались знакомым делом, то математику в родном мире руководство не светило от слова совсем, и открытий чудных на этом поприще он совершил не меряно, естественно только для себя.

Ильича, конечно, страховали и «контролеры» были строго предупреждены: «Вову надо без стеснения макнуть мордой в прозу директорской жизни, чтобы навек забыл нести ахинею». И макнули, и не по одному разу, ибо ученик им достался несколько…бестолковый.

Раньше Ильичу и в голову не приходило, до какой степени одни сотрудники считают себя обделенными, а другие не скулят, но тянут лямку за троих. Первых Мишенин всегда безапелляционно относил к правдолюбцам, но сейчас сильно засомневался — жалобы обличителей вперемешку с доносами Ильича достали. Но настоящим открытием явились реальные, а не выдуманные возможности самого главного начальника.

Казалось бы, директору ничего не стоит выгнать нерадивого сотрудника, но, как оказалось, сделать этого руководитель мог только в крайнем случае. После первой же «сабельной атаки» выяснилось, что работа отчего-то встала, что перераспределение обязанностей пошло через задницу и обошлось ой, как не дешево. Главное, нового сотрудника оказывается надо учить и учить. «Контролеры» в цифрах показали господину директору стоимость его «принципиальности» — на потерянные деньги можно было год содержать троих таких кадров. А еще Ильич и предположить не мог, что по ночам будет маяться мыслями — как расставить людей.

Одним словом, представление о директорате у него изменилось радикально, а своих прежних взглядах он постарался не вспоминать — слишком много в них было откровенной глупости.

Вдобавок ко всему, на чужбине Ильич воочию столкнулся с революционерами. С либералами Ильич общался и в России. Впрочем, какие они либералы. Теперь он понимал, что это обыкновенная серость в обертках доброхотов, а здесь его честолюбию льстило знакомство с членами центральных комитетов партии эсеров и эсдеков. Как ни странно, но многие из них оказались людьми интеллигентными, страстно убежденными в своей правоте. Удивительно, но к ним он почувствовал симпатию, ту самую, что испытывал к демократам своего времени.

А вот в монархии он разочаровался. Дошло до Ильича не сразу, но несколько оплеух, полученных от блюстителей порядка, нелепость сословных отношений и жуткие препоны на пути к любому новшеству. Все это запустило процесс критического осмысления. В итоге, Ильич таки доосмыслялся до странной дружбы с Гершуни.

Никаким революционером он, конечно, не стал, но неизбежность социальных преобразований стала ему очевидной и даже желанной, в них он узрел залог процветания России.

Изменился ли Федотов? Безусловно. Как и Ильич, он стал критичней относиться к своим прежним пристрастиям, но в отличии от Мишенина, поправел. Сегодня отцы-основатели Советского государства виделись Федотову излишне радикальными, а царские «сатрапы» не столь злобно бестолковыми. Многие так и вообще оказались людьми глубоко порядочными и деятельными, радеющими за державу.

Одним словом, в умах переселенцев происходил закономерный процесс конвергенции.

Повесив полушубок рядом со стареньким пальто Мишенина от фабрики «Большевичка» Борис плюхнулся в свое кресло.

— Ну, и кому ждем?

— Дык, кое-кто должен сказать коронную фразу о теплой печке и лютой стуже, — мгновенно выкрутился Дмитрий Павлович.

— Начетчик, — ухмыльнулся Федотов.

— К тому же не наблюдательный, — подцепил морпеха математик, — наш аксакал в безлунную ночь не солирует.

— Угу, спелись, под луной только волки воют, — Зверев отточенным движением плеснул каждому в его любимую посуду, — За встречу, господа!

Как и год, и два года тому назад две глиняные кружки глухо встретились с эмалированной кружкой Бориса. Затем наступила пауза, что всегда следует после первого тоста, которую на этот раз прервал Мишенин:

— Вы знаете, а я до последнего времени не верил, что у нас что-то получится, а недавно стал перечислять и… это сколько же мы успели всего сотворить!

— Это предложение?

— Ну, как бы, да, только пускай каждый вспомнит сделанное за два года. За успех! — едва ли не впервые за все два года Мишенин вызвался лидировать на таком мероприятии. Вот что значит годичная стажировка на директора.

И действительно, сделано было немало. За два года радиосвязь этого мира стала российской. Этого обстоятельства никто толком не осознал, но русская терминология успешно перекочевывает из журнала «Радиоэлектроника» в научные журналы. Одни ученые с авторами соглашаются, другие спорят, но всем приходится пользоваться терминологией первоисточника, а авторитет русского журнала приобретает масштаб академических изданий ведущих университетов.

Аналогично обстоит дело с продажами аппаратуры. Маркони еще трепыхается, но доходы его фирмы заметно снижаются. Господин Форест так и вообще разорился на судебных процессах. А нехрен было доказывать, что еще в пятом году ставил опыты с трехэлектродным прибором. Ставил и ставил, но патенты взяли русские и перекрыли весь спектр радиоэлектронных ламп. Более того, русские вовсю торгуют лицензиями на основные схемотехнические решения. С этим не мог бороться даже Эдисон. Патентование влетело в копеечку, но отдача заметно превысила затраты, а ведь это только начало.

Первый заказ европейцев успешно выполнен, сейчас в работе следующий, одновременно к производству готовятся вещательные радиоприемники трех классов: эконом, средний и эксклюзив. Заказчик — первая радиовещательная компания в штатах. Жаль не в России, но четверть акций в компании за русскими. Можно было взять контрольный пакет, но не стоит — очень скоро радиовещание перейдет в разряд национально приоритетных категорий. Отберут. Приемники будут производиться за океаном. Там открывается филиал «Русского Радио» — производственные возможности переселенцев на родине ограничены катастрофическим дефицитом образованных рабочих. Похоже, господину Лодыгину попасть на Родину в ближайшие год-два не светит. Загрузили его по полной.

В Петербурге проходят переговоры о сотрудничестве с преподавателем технологического института, Борисом Львовичем Розингом. Дальновидением Розинг занимается не первый год и сейчас готовит выстраданную им заявку на «Способ электрической передачи изображений на расстояние». Заявка пройдет без затруднений — в этом «бескорыстно» посодействует помощник начальника канцелярии Комитета по Техническим делам при Департаменте торговли и мануфактур, титулярный советник, Петр Витальевич Соколов: вот что значит вовремя получить по голове.

Вскоре лабораторию Бориса Львовича начнет посещать будущий «отец» телевидения, а сегодня студент первого курса Володя Зворыкин. Переговоры с Розингом идут ни шатко, ни валко — «Русское радио» компания уважаемая, но ее предложения по конфиденциальности Борису Львовичу кажутся чрезмерными. Ни куда он не денется — Федотов хоть сейчас готов набросать ему устройство кинескопа, иконоскопа, а если очень напрячься, то можно вспомнить идею видиокона, но куда торопиться? Единичные экземпляры изготовить, в принципе, возможно, но до массового выпуска пыхтеть и пыхтеть. Пока цель переселенцев — держать руку на пульсе.

Отдельной темой стали моторы. Переселенцы их не афишировали, но заявки в патентные организации многих стран уже пошли, а с ними слушок о новом конкуренте. Всем не терпится узнать, что это за компания «АРМ».

С легкой руки Димона шутейное название «адский рус мотор» закрепилось в аббревиатуре «АРМ». Просто «АРМ» без всякой расшифровки. Димон ляпнул, Мишенин был против, Федотову по барабану. Кто первый предложил тот и прав. К тому же буква «А» в европейских языках стоит на первом месте. Электронных поисковиков еще нет, и не предвидится, но в деловых альманахах ARM следует сразу за германской AEG. Симптоматично.

Двигателей пока нет, но полученные результаты внушают оптимизм. Вскоре после отбытия питерских моряков одноцилиндровый уродец на солярке показал приличную наработку на отказ. Сейчас сразу три таких монстрика шустро пускают деньги переселенцев на ветер. Иначе нельзя — единственный положительный результат должен быть гарантированно подтвержден, в противном случае есть риск оказаться, если не без штанов, то с существенной потерей темпа.

Некогда в России была произнесена замечательная фраза: «Кадры решают все». Разработкой двигателей занимаются три инженера. Все трое только недавно получили высшее образование. Кастинг им был устроен по всей форме, с упором на изобретательность. В итоге, из восьми претендентов с «красным дипломом» на работу был принят один. Второй был твердым хорошистом, а третий инженер и вовсе оказался троечником, зато изворотлив, как бес. Что касается теоретических знаний, то привлеченные преподаватели начитали всем инженерам «Русского Радио» и «АРМ», специализированный курс лекций, а великовозрастные студенты подтвердили полученные знания с оценкой отлично. Еще бы им не подтвердить, коль об увольнении все были предупреждены под роспись.

Дорого? Конечно, дорого, но изобретательный троечник новое решение находит быстрее обычного отличника, а оплата лекций по сопромату, материаловедению и физике с математикой отбивается в течение года.

С приездом Густава Васильевича Тринклера в секторе моторостроения начались проблемы. Густаву было трудно привыкнуть к поэтапному движению вперед, хотелось всего и сразу, но инженеры успели впитать идеи Федотова. Тринклеру мечталось повторить свои двигатели, а Борису «вынь да полож» линейку усовершенствованных моторов.

Как тут не вспомнить чудесную мысль: «Нет человека — нет проблем». Все так, но десятилетний опыт успешных разработок штука слишком серьезная, чтобы от него отмахиваться. Пришлось с товарищем вдумчиво поработать, показав горизонты в виде серии двигателей «Тринклер» с отчислением доли от продаж, но только с новых моделей.

Названием и долей от продаж новоиспеченный главный конструктор впечатлился, остальным не очень, но деваться ему было некуда — пашет, как салага при заточке якоря.

После этого федотовские кадровики помчались по городам и весям в поиске подростков с фамилиями Швецов и Климов. Пятнадцатилетний Володя Климов «скрывался» в стенах Императорского Комиссаровского технического училища. До него тридцать минут езды на извозчике. Шевцова еще ищут — фамилии главных конструкторов авиадвигателей страны Советов, Федотов помнил, а любому успешному конструкторскому бюро о смене кадров заботиться надо загодя. С этой целью недавно была учреждена стипендия «Русского радио». Ее выплачивают учащимся реальных училищ, прошедших тестирование и подписавших контракт на работу у переселенцев. Через полгода первый десяток парней пересядет с парт за рабочие столы. Мало конечно, но лиха беда начало. Толковых людей периодически подкидывает «исправившийся» господин Соколов. Ну, как подкидывает, Петр Витальевич дает наводку на оригинальные изобретения, а дальше с заявителями вдумчиво работают. Похоже, этого ухаря надо будет продвигать по службе.

Для войны нужны три вещи: деньги, деньги и еще раз деньги. Эту фразу приписывают Наполеону, и не суть важно авторство. Для разработки новых изделий так же нужны деньги, деньги и еще раз деньги. Зато, чем железяка совершеннее, тем дольше конкуренты платят за лицензию.

Эх, если бы иметь мильен мильенов, если бы! Впрочем, переселенцы не прибеднялись. С миллионным банковским кредитом они практически рассчитались. Свой Радиобанк исправно обслуживает текущие нужды компаний, а киношные дела будет обеспечивать Мосфильмбанк, — Соловоейчик в этом деле строг.

Основной приток средств идет от неоновой рекламы, сети стрешаров, и продажи станций. Примерно в таком порядке.

Запущен проект сетевых магазинов «Грошик». Магазинов пока два — один в Москве, второй в Берлине. Оба пользуются популярностью, особенно московский — наш народец мгновенно просек возможность втихаря сунуть товар под полу. На москвичах отрабатывается технология контроля и тут же внедряется в Германии — там народ не столь изворотлив в плане стырить, что плохо лежит. Посетители так и не въехали, зачем на вполне доброкачественные продукты периодически объявляются акции, зато обороты растут. Конкуренты что-то прочухали, им, однако, мешают патенты. Еще бы, рамочный детектор стоит копейки, но поди-ка ты его повтори без радиоламп и лицензий. На самом деле детектор работает через два раза на третий, но кто же об этом знает — придет время заработает, а пока отдельных кадров ловят и всем вешают на уши лапшу — техника заморская поймала!

Скоро в денежный поток вольются доходы от продаж двигателей, автомобилей и, чем черт не шутит, аэропланов. Да много от чего. Например, тот же ручной пулемет «Зверь», уже вовсю переводит патроны, а с осени ожидаются поступления от проката фильмов. Сименс проектируется химзавод.

Не забыт и пенициллин. До его массового производства, как до луны раком, но первые сотни миллилитров уже получены, знать бы еще сколько это в действующих единицах, но явно не много. Скорее всего, сотня на миллилитр. А ведь в конце ХХ столетия больному на одну инъекцию прописывали от ста тысяч до полутора миллионов единиц. Мишенин помнил, что питательной средой для грибковой культуры является экстракт кукурузы и глюкоза. В принципе, годится и обыкновенный хлеб. Зеленая плесень на корочке это и есть один из видов грибков пенициллина. Параллельно ищется культура грибков для стрептомицина. Этот препарат принесет победу над туберкулезом, чумой и кишечными инфекциями, но здесь результата можно ждать многое годы.

Самые большие надежды переселенцы возлагают на стрептоцид, который является производным сульфаниловой кислоты. В мире переселенцев этот препарат был получен в 1908 году в процессе поиска красителя для текстильной промышленности, а об его антибактерицидных свойствах стало известно только к 1935-ом году. По сути, обыкновенный краситель оказался мощнейшим лекарственным препаратом с антибактерицидным действием, и не срубить на этом крутые бабки, было бы верхом глупости.

Как это ни странно, но мелочевка в виде канцелярских скрепок и прочей фигни оказалась вполне востребованной.

Никакого докладчика не было — начал Федотов, затем каждый добавил свое, в итоге переселенцы сами удивились масштабам сделанного, но спиртного убавилось всего на треть — сегодня решили не налегать.

Сразу после появления в этом мире о вмешательстве в историю пытались не думать. Иногда это даже удавалось, но сеть борцовских клубов, стрешаров и охранных структур, несли все признаки «технологий двойного назначения». В прошлом году запретной темы стали касаться Борис со Зверевым. Мишенина держали в неведении, да он и сам не стремился к разговорам, хотя о «брожении умов» у своих товарищей догадывался. Более того, осознав масштабы накопившегося в России протеста, Мишенин решил для себя не лезть не в свое дело, зато довериться здравому смыслу его попутчиков по переносу во времени. Так или иначе, но каждый понимал неизбежность вмешательства, поэтому, когда прозвучало предложение Федотова: «Ну, что, коллеги, пообщаемся?», никто не дернулся и не потупил глазки, а Мишенин и вообще буркнул:

— Давно пора.

Иллюзий по поводу математика переселенцы не питали. Вова был обычным домашним мужчиной. Баррикады его не прельщали, но и совсем оставаться в стороне он не хотел. Было в том и нормальное любопытство, и мысль вовремя сделать ноги, ибо, кто предупрежден, тот кроссовками оденет первым.

Как оказалось, никаких конкретных планов, у «заговорщиков» не было, зато было понимание порочности излишне резких исторических поворотов. При формулировании задачи, инициатива перешла к Звереву.

— Раньше февраля семнадцатого нам, Ильич, ловить нечего, а дальше надо перехватывать власть или у временного правительства, или у большевиков с эсерами. Цель — жесткий диктаторский режим.

— А учредительное собрание?

— Учредительное, говоришь, а оно отражало реальные запросы страны? Главное даже не в этом, Ильич, мы с тобой знаем три революции — февральскую, октябрьскую и нашу девяностого года. Обрати внимание — большевики почти десятилетие маялись своей дурью, пока не осознали необходимость жесткого руководства. Аналогично обстояло дело с революцией 1990-го года. Под либеральными догмами Россия гнила десять лет, пока Путин не стал строить вертикаль власти. Временное правительство восемь месяцев творило глупость на глупости, пока им весь кайф не обломали. Полагаешь, выбранное учредилкой правительство сразу станет национально ориентированным?

— А если после отречения Николая воздействовать на временное правительство? — согласившись с основным тезисом, Мишенин все еще не сдался.

— Открыться части их бомонда?

— К примеру, — без уверенности в голосе подтвердил математик.

— Разберем зеркальный вариант. Большевиков с эсерами ты сейчас знаешь лучше нас. Скажи, если дать им прорваться к власти, а потом открыться, мы сможем удержать их от революционной дури?

— Не сможем.

— Вот тебе и ответ — точно так же нас не станут слушать временные, другое дело, если у тебя в руке пистолет, а это и есть диктатор.

— Но диктатура…, - осознав, что начинает по второму кругу, Мишенин сменил тему, — хорошо, диктатуру пока отложим. Как вы себе видите будущее?

Ответ последовал мгновенно:

— Жесткое государственное регулирование при наличии смешанной экономики с существенным госсектором и опорой на левые партии. Для этого периода прогрессивная модель, с солидным левым содержанием. Кстати, в начале ХХ века, она называлась фашизм, а в конце китайской моделью экономики. Ну, это если совсем грубо. — поправился Зверев. — Самое сложное обеспечить представительство левых сил и не сорваться в левацкий бред, типа, нам теперь ничего не делать не надо, теория все сделает за нас. Вот для этого и нужен диктатор.

— Интересно, чем вам не угодили правые? — по выражению лица было видно, что Ильич явно провоцирует своих оппонентов.

— Вова, угомонись, сам же недавно говорил, что эти ребята за ради денег маму продадут. Правые нужны, чтобы карась не дремал, но пускать их к власти нельзя. Скажешь, среди них есть патриоты? Есть, конечно, но мало, поэтому в ограниченных количествах привлечем, но только патриотов, блин.

— А что будет дальше?

— Ну, ты вопросы ставишь, — улыбнулся морпех, — лет через двадцать диктатора сметут и предадут анафеме. Половина успехов накроется медным тазом, но по любому потерь будет меньше, чем без этапа диктатуры. После этого наступит светлое капиталистическое или социалистическое завтра, но индустриализация к тому времени будет пройдена. И за это надо выпить!

— А иначе закончить нельзя? — после очередного глотка алкоголя, Мишенину захотелось благополучного конца диктатуры.

— Запросто, но диктатор нужен умный. В час «Ч» обращение к народу, мол, давно хотел, но уйти не дают. Инсценировка переворота и через годик уход на заслуженную пенсию. К тому времени бывшие противники опутываются неправедно нажитыми доходами. Бывший диктатор получает гарантии неприкосновенности, а пропаганда лепит из него нац. героя.

В этот вечер Ильич узнал много интересного. Оказывается, вот уже целых две недели он состоял членом легальной Социалистической партии Народов России. За партбилет с почетным номером 007, Ильичу пришлось выпить и тут же разочароваться:

— Извини, шутка. Вас с Федотовым в политике светить нельзя, но седьмой номерок я вам обоим зарезервировал. Один на двоих, хе-хе!

Вообще-то Димон хотел назвать партию в духе времени: «Национал-социалистическая Рабочая Партией России». Федотов не возражал, но мешала нестыковка с термином «национал», да и Мишенина надо было поберечь — как бы его от такого названия не хватил удар. Одним словом, морпех решил не выпендриваться и свою партию назвать нейтрально — Социалистическая партия Народов России (СПНР). Кстати, весьма удачное название. Под этот термин удачно вписывались все несогласные: «Так ты не согласен с социализьмой для российского народа? Врагам народ у нас один путь — на лесоповал!»

Об «охранном подразделении» Ильич знал, но был чрезвычайно удивлен обкатке «первой армии» в Никарагуа.

— Господа, а откуда финансирование, это же черт знает какие затраты?! — всерьез заволновалась капиталистическая половина души математика.

— Ты понимаешь, Владимир Ильич…

Борис огорошил математика известием о контракте между охранной компанией Зверева и правительством Никарагуа.

— Облапошить самого Хосе Сантоса! — иного исхода Мишенин даже не рассматривал.

— Но, но, но! Попрошу без неприличных намеков, здесь сидят порядочные люди. Да ты закусывай, Вова, закусывай.

Бойцов в «первой армии» всего полторы сотни, зато лучшие из лучших. В будущем они станут во главе своих отрядов. Все получили азы военного искусства на уровне командиров рот. Лучшие из выживших получат очередной объем знаний. Цинично? Да цинично, зато деньги на ветер не улетят. Курсантов готовили военные из любителей стрешара и привлеченные специалисты из военных академий. Были среди них и артиллеристы. Многое начитал сам Зверев.

Об общевойсковой тактике он почти ничего не знал, но тут ему помогли два «старичка-пиджачка», имевшие за спиной опыт военных кафедр и курсы комсостава «Выстрел». Ильич только теперь допетрил, зачем Зверев выспрашивал его об этой чепухе. Знаний, конечно, крохи, но местная военная наука к концепции опорных пунктов только-только подбиралась. Сейчас бойцы получали практический опыт разведывательно-диверсионной деятельности.

Как использовать эти отряды покажет время. В равной мере они могут навести шороху в тылу германских войск или в славном городке Петрограде. Опять же, обработка сознания в купе с тщательным отбором, гарантировали выполнение любой задачи. Прикажут охранять временное правительство — выполнят. Прикажут расстрелять — рука не дрогнет.

Вечер вопросов и ответов закончился ожидаемо:

— Неугомонные вы, завидую, но я не боец.

— Зато позаботишься о наших близких.

— Не накличь лиха.

— Мы будем стараться.

— Спокойной ночи, лишенцы, пошел я спать.

— А мы с Димоном во двор к огоньку.

* * *

Костерок из сухих сосновых дровишек разгорелся от одной спички. Кода над ним заскворчал закопчённый чайник, Ильич уже спал. Серьезные мысли в голову не лезли, а звездное небо располагало к созерцанию таинства вселенной.

— И что господин психолог скажет по поводу метаморфозы с нашим математиком?

— Накушался он здешних прелестей. Знаешь, надо бы нам нашего Ильича как-то спрятать. Если начнется большой шухер, у него должно быть достаточно средств, чтобы обеспечить всех наших.

Зверев налил из чайника чай.

— Тебе плеснуть?

— Обязательно.

Федотов и сам давно ломал голову, как вывести Ильича из под возможного удара. После сегодняшнего его фактического отказа от свалки, задача перешла в плоскость технической реализации. Ильича можно было спрятать в России. Надежнее всего натурализоваться через Южную Америку где-нибудь в Монреале. Новая фамилия и новая биография гарантированно скрывали человека в потоке миллионов эмигрантов.

— Старый, неужели не получится добить фрицев? — вопрос Зверева прозвучал диссонансом.

— Ты о войне до победного? — не отрывая взгляда от Млечного пути, откликнулся Федотов.

— Угу.

— Суета, лучше посмотри на небо.

— Там твоей луны нет.

— Вот и я говорю, луны нет, — Федотов тяжко вздохнул, — поэтому фрицы сами подохнут. Они луну не любят.

— Предлагаешь встать в оборону и дождаться капитуляции Кайзера?

— Я ничего не предлагаю, я хочу смотреть на небо.

— Погоди, — отмахнулся от хотелок Федотова морпех, — немцы капитулировали в девятнадцатом?

— Ну, как-то так, — вечер единения с природой явно накрывался.

— Получается, если нам не распускать армию, то фрицы капитулируют на год раньше?

— Логично, но как ты втолкуешь нашим стратегам не лезть в наступление, а если те полезут, то отгребут и армия развалится?

— Основной развал начнется с приказов временного правительства и если им не дать порезвиться, то до осени армия как-нибудь продержится.

— Ага, в марте свалить временных. Пустячок! — с сарказмом отметил Федотов. — Как бы самим голову не отвинтили.

В принципе, Зверев и сам понимал необоснованность своего предложения. Парадокс — левые всех мастей, от большевиков до октябристов, готовили «февраль», но к отречению батюшки царя оказались не готовы.

Естественным порядком власть перешла к Думе, а от нее к временному правительству. До этого основные противники режима пребывали кто в ссылке, кто в Женеве. Вернувшись из мест не столь отдаленных, они смогли организоваться только к лету семнадцатого. К этому же времени временное правительство и Петроградский Совет Народных депутатов вызывали у генералитета откровенную ненависть. Именно поэтому, в стране одновременно назревали два кризиса. Один проходил под лозунгом: «Вся власть Советам», другой являлся зреющим военным переворотом. Ни тот, ни другой не реализовались. В июле против большевиков была организована травля, а Корнилова с группой офицеров в августе арестовали.

Совсем иной была ситуация в марте — апреле. Военные еще не поперли буром на немецкие окопы и не потерпели очередное поражение. Соответственно, протест со стороны Петросовета еще не был столь мощным. До опубликования дебильных законов временного правительства и Приказа?1 Петросовета, военные на переворот отреагировали бы однозначно — бунт в стране надо подавить.

Ситуация складывалась идиотская. Если взять власть, не дав напакостить временным, то против переворота поднимется армия. Если позволить правительству вволю нагадить, то армия придет в упадок.

Кроме того, с кем в марте выступать? Опереться на Петросовет, что представлял собой аморфную массу, или на разрозненные силы большевиков с эсерами? Не серьезно.

— Ты, Димон, лучше попытай Мишенина о Брест-Литовском мире. Была там какая-то муть с попыткой сорвать договоры.

* * *

К «пыткам» Димон приступил с самого утра. Ильич, было, возмутился, но против напора не выстоял. В итоге два переселенца услышали занимательную версию событий.

— К семнадцатому году в Центральных державах разразился настоящий голод. Повсеместные забастовки парализовали промышленность. Германия еще держалась, а Австро-Венгрия мечтала, как бы ей повыгоднее сдаться. Не взбрыкни Россия, капитуляцию Антанта принимала бы в конце семнадцатого-средине восемнадцатого годов. Россия взбрыкнула, но положение Центральных держав от это лучше не стало. Почесав репу, Кайзер в начале восемнадцатого года предложил России подписать мирный договор. Мы, мол, понимаем — вы принципиальные противники войны, Индиры, можно сказать, Ганди, но без договора никак. Или договор, или кирдык.

Иными словами, валите вы, русские, из Прибалтики и Финляндии. Забудьте об Украине и западных землях по линии Минск-Псков.

Ни хрена себе, аппетиты у товарища Кайзера! А ведь он еще разинул пасть на полста тонн золота. Как бы за кормежку русских пленных.

А чтобы русские не быковали, главный фриц признал Украинскую Народную Республику и заставил Центральную Раду подписать договор о поставке в Германию и Австро-Венгрию миллиона тонн зерна, марганец и прочую лабуду. Одним словом, оборзел.

Такие же примерно мысли охватили большевиков. В результате в рядах РСДРП наметился раскол.

«Левые коммунисты» во главе с Бухариным затребовали объявить «революционную войну». На вопрос Зверева: «Что есть такое «рев. война», коль армии нет?» — Мишенин резонно ответил, что некоторые обратились не по адресу, а по мнению бухаринцев сразу после объявления «рев. войны», рабочий класс всех прогрессивных стран подхватится и… империалистам придет капец.

Троцкий закосил идею «ни войны, ни мира» — войну прекращаем, мира не заключаем, армию демобилизуем. Точка! По его мнению, осознав величие такого бреда, Кайзер впадет в летаргию, а германский пролетариат мгновенно замутит у себя революцию. В отличии от Бухарина, об остальном пролетариате товарищ Троцкий умолчал. Видать сомневался.

Один Владимир Ильич Ленин трезво смотрел на ситуацию и настаивал на скорейшем подписании кабального договора, и ведь прав отказался.

Переговоры в Брест-Литовске возглавлял Троцкий, но вместо выполнения распоряжения ВЦИК подписать договор, на голубом еврейском глазу запулил свою идею «ни войны, ни мира» — отдал приказ о немедленной демобилизации и тут же свалил с делегацией из Брест-Литовска. Кайзер, естественно, не вкурил и попер на Украину и Питер.

В ответ большевики объявили набор в Красную Гвардию, подарив на 23-е февраля мужчинам России их праздник, но фрицы захватили Украину с Прибалтикой, Одессу с Крымом, Псков и Ростов-на-Дону.

В результате, договор таки был подписан, но аппетиты Кайзера к тому моменту существенно возросли.

После дебильной выходки Троцкого из-за которой Россия лишилась трети населения, пятой части всех железных дорог и тысячи заводов, к подписанию договора его больше не допустили зато поручили возглавить Высший военный совет. Как бы в наказание за роспуск армии. Оригинальное, блин, наказание.

Окрыленный успехом, Кайзер перебросил на запад полмиллиона отборных войск. В марте — июле германцы предприняли мощное наступление на союзников, местами даже продвинулась на 40–70 км, но положив эти самые полмиллиона германских душ ничего более не достигли, и в самом начале девятнадцатого года Германия подписала капитуляцию.

Самое интересное, что по условиям Компьенского перемирия между Антантой и Германией, фрицев принудили отказаться от Брест-Литовского мира. ВЦИК мгновенно аннулировал договор, но золото к тому моменту надежно осело в закромах Кайзера.

Слушая всю эту галиматью, Федотов решил было возмутиться — это ведь его большевики…, но вовремя вспомнил о революционерах девяностых годов. Те наколбасили даже больше своих сородичей из начала ХХ века, но ни Украина, ни Белоруссия в состав России так и не вернулись. Кстати, и армию с промышленностью они расхреначили без гражданской войны, зато с визгом. По всему получалось, что господин бывший первый секретарь Московского горкома КПСС, историю своей партии учил хреново.

И все же, знания Мишенина явно выходили за рамки нормы:

— Ильич, откуда такие подробности?

— В девяностых мой приятель-демократ на этой фишке сделал себе политическое имя. Фабула наверняка верна, но остальное…, - Мишенин поморщился, — делите надвое, не ошибетесь.

— Получается, что хлебного голода в России могло бы не быть?

— В той или иной мере, но до конца верить всем этим байкам не стоит.

Заполучив такую информационную бомбу, «новые революционеры» сперва офигели, потов самый решительный из них выкатил устную резолюцию — Мишенину с Федотовым, прекратить маяться фигней и садиться за подробное описание всех известных им исторических событий. И не дай им Бог что-то пропустить: «Время придет, узнаю и покараю!»

* * *

К средине июля были готовы макеты шумопеленгатора и эхолота, а в мастерских питерского филиала товарищества стоял второй экземпляр армейского узла связи — пара конных повозок с радиостанциями и одна с телефонным коммутатором на сто абонентов. Первый комплект месяц тому назад был передан на испытания.

Свое веское слово о достоинствах представленной техники, должны были высказать пехотинцы, кавалеристы и артиллеристы. Ни Корнилова, ни Деникина среди членов комиссии не оказалось, зато Федотову повезло познакомиться с командиром 2-й гвардейской кавалерийской дивизии, Алексеем Алексеевичем Брусиловым. Сухощавый, высокого роста, с доброжелательным выражением лица, Брусилов не выглядел грозным рубакой. Как оказалось, не имея опыта командования даже полком, Брусилов год назад был поставлен командовать дивизий. Ясен, пень, по протекции, зато неуверенность Брусилова вылилась в повышенном интересе к Федотовским игрушкам.

Тогда же Борису удалось убедить военное министерство испытать второй комплект связи в саратовских степях, а ответственным назначить героя войны с японцами, начальника штаба 57-й пехотной резервной бригады, Деникина Антона Ивановича. К Деникину Борис рассчитывал приехать в начале августа, но военные распорядились по-своему и командировали Антона Ивановича в столицу. Упускать случай пообщаться с будущим правителем Юга России было глупо, к тому же не исключалась вербовка «агента влияния».

К этому же времени Звереву потребовалось отснять последние сцены у причала и в море, поэтому из Москвы отправилась целая бригада.

После «февральских посиделок» Федотов честно взялся выполнять наказ Димона: «вспомнить и записать». Помнил он не много, но по мере изложения, из глубин памяти стали всплывать даты, событий, фильмы, прочитанные статьи, воспоминания отца и дедов, слухи, наконец. Все это частью дополняло, частью запутывало картину, но сказано было «писать, не думая», вот и пишем все подряд. Не в беспорядке — к каждому факту шли множественные ссылки. Что интересно, постепенно самому понравилось и ежевечерние пятнадцать-двадцать минут пролетали незаметно.

— Дим, из головы не выходит лозунг «ни войны, ни мира».

— Дык, в соответствии с теорией Маркса об отмирании государства, армию большевики расхреначили в первую очередь, — Димон постепенно становился докой в исторических коллизиях. — Защищаться нечем, а германец прет. Нормальные люди в таких случаях читают: «Спаси нас Господи». У большевиков мантрой стала мечта о мировой революции. Обрати внимание, Бухарин с Троцким, в принципе, запели в унисон, а прагматиком оказался один Владимир Ильич. Знаешь, мне иногда кажется, что он едва ли не единственный, кто по-настоящему опасался догматизма.

— Хм, любопытно, надо будет это дело учесть. И еще, — сменил тему Федотов, — с октября по февраль восемнадцатого, большевики почти ничего не сделали для защиты своей власти, а создание Красной армии — явилось следствием угрозы тевтонов. Я это к тому, что по факту белым толком никто не мешал готовится. Первые вступления начались в апреле, а полноценные сражения развернулись в мае. Удержались бы большевики, не заложи они в феврале Красную армию?

— Хочешь, сказать Кайзер спас красных?

— Можно и так сказать, — улыбнулся Борис, — главное знать, что до открытого противодействия пройдет от трех до шести месяцев.

— Хочешь сказать, теперь все пойдет мягче?

— Не важно сколь ожесточенным будет сопротивление, главное понимать, что на его организацию потребуется от трех месяцев до полугода. Нам бы не зацепить нарширмассы, тогда драка пройдет совсем мягко.

Такие разговоры переселенцы вели не впервые, и каждый приносил толику понимания. Вчера добавилась крупица в картину будущего преобразования экономики, сегодня вспомнилось о догматизме российской революционной интеллигенции. Все сгодится, все пойдет в дело.

Сам того не замечая, Зверев становился известной личностью. Первая популярность появилась почти два года тому назад, когда он попросил Гиляровского ввести его в курс репортерского ремесла. Тогда же прозвучали песни казацкого цикла Розенбаума, после чего Дмитрий Павлович стал желанным гостем на любом казачьем кругу. Пока он путешествовал по миру, о Звереве немного подзабыли, зато сейчас за его подписью выходят редакционные статьи в еженедельной партийной газете. Партий в России много, но Социалистическая партия Народов России одна и ее лидер всегда на виду.

Партия в процессе становления. В ее программе нарезка из норм конституции РФ и здешних штампов:

— Партия будет добивается построения демократического правового государства с республиканской формой правления;

— Человек, его права и свободы являются высшей ценностью;

— Носителем суверенитета и единственным источником власти в России является ее многонациональный народ;

— Народ будет осуществлять свою власть непосредственно, а также через органы государственной власти и органы местного самоуправления;

— Высшим непосредственным выражением власти народа являются референдум и свободные выборы;

— Свобода совести и вероисповедания;

— Свобода слова и печати;

— Право на труд;

— Право на бесплатное образование и медицину;

О праве народов на самоопределение ни слова, зато подчеркивается равенство всех граждан в не зависимости от вероисповедания и национальности.

Красивые слова привлекают сутью и необычностью словесных конструкций. Досадно только, что и через столетие эти слова останутся словами.

В политическом плане СПНР лежит между эсерами и кадетами, но отдельные положения соперничают со взглядами левых эсеров и большевиков, а отсутствие права на самоопределение народов есть только у монархистов.

Сейчас партии не хватает численности, но это дело поправимое, были бы деньги. Ни мало не смущаясь, Димон «купил» пару парламентариев из самовыдвиженцев. Естественно, из имевших шансы пробиться в третью думу. Потек ручеек средств от состоятельных граждан. С этими людьми можно было говорить без обиняков, и Зверев говорил:

— Господин Столыпин прав, нам не нужны большие потрясения, нам с вами нужны большие деньги. Россия на глазах становится парламентской республикой, и уже сегодня этим механизмом можно и нужно пользоваться. Покажу на примере Русского Радио, в котором я имею пай. Россия покупает радиотелеграфные станции у Маркони. Огромные средства, проплывают мимо моей кассы. Как отреагируют чиновники, если в Думе их начнут хлестать за потерянные державой деньги? Учтите, мой парламентарий стесняться не будет, ибо от преследования он защищен. Такой правдоруб напомнит, сколько детишек русских рабочих умерло из-за какого-то чинуши, вспомнит о лихоимстве.

Вы скажете отмахнутся? Да, для первого раза отмахнутся, но в среде чиновников конкуренция не меньше, чем на рынке, и воспользовавшись «гласом народа», того чиновника быстренько сожрут с потрохами. А его последователь пакостить поостережется.

— Чем плохи кадеты?

— Кадеты люди прекрасные, но припомните хоть одно выступление в поддержку конкретного российского предпринимателя. Таковых нет, а политические болтуны приносят одни расходы. К тому же, за КД стоят слишком разноплановые силы. Вы обратили внимание, что среди вас нет непримиримых конкурентов? Объединяться надо по корпоративному признаку, отбирая заказы у противника.

— Но социалистические лозунги?

— Таковы правила жанра. Для рабочих и крестьян мы должны выглядеть выразителями их интересов.

Кроме того, господа, кому как не вам, очевидно, что попади средства в ваши руки, выиграют все — вы, ваши рабочие, и корона, поэтому ничего крамольного в этих лозунгах нет. Одним словом, я предлагаю вносить средства на содержание нашей партии, а дивиденды делить пропорционально вкладу.

И еще, господа, о нашей спонсорской деятельности распространяться не стоит, но контроль за денежкой должен быть идеальным, поэтому ревизионная комиссия только из ваших представителей.

Как это ни странно, но демагогия действовала, и в партийную кассу средства потекли, а вместе с ними агитаторы начали свою незаметную работу.

Глава 15

Верховный правитель юга России

1907 Июль.

Распоряжение явиться в Санкт-Петербург для испытаний каких-то станций беспроволочного телеграфа начальника штаба 57-й пехотной резервной бригады полковника Деникина застало в самый неподходящий момент. Командир бригады службу нес отвратительно, а с появлением нового начштаба и вовсе свалил на него свои обязанности. Каков командир, таковы и подчиненные. Поначалу распоряжения Антона Ивановича полковые начальники откровенно волокители, но настойчивость Деникина брала свое. Деловые отношения только-только стали налаживаться, и отбывать из бригады в этот момент было совсем некстати.

Вдобавок ко всему, в инженерном управлении саперного департамента ему дали понять, что в аппаратах «Русского Радио» весьма заинтересовано министерство и, скорее всего, не просто так.

— Ваше высокоблагородие, насколько мне известно, о вашем участии в испытаниях, настоял лично директор Русского Радио, — подлил масла в огонь капитан Михайлов, — но вам лучше справится у капитана Сокольцева, он сейчас осматривает эти аппараты. Могу проводить — мастерская недалеко от Финляндского вокзала.

— Не нуждаюсь! — будучи человеком выдержанным, сегодня Антон Иванович был взбешен — какой-то миллионщик распоряжается в военном министерстве, как у себя дома!

Ситуация складывалась отвратительная. На него возлагалась обязанность провести испытания аппаратов, в технической сути которых он мало что смыслил. И это мягко сказано. Ответственности полковник не боялся. В конце концов, есть утвержденная программа и будут профильные специалисты. Их обязанность испытать, его обеспечить работу комиссии. В противном случае, от выполнения необеспеченного приказа он откажется.

Но зачем штатскому взбрело в голову ходатайствовать перед министерством о привлечении к испытаниям его, полковника из занюханной пехотной бригады?

«Это черт знает, что такое! — в который уже раз повторился Антон Иванович, — Еще этот Сокольский, где-то я эту фамилию уже слышал. А не тот ли это капитан, которого я видел под Мукденом? Говорили, что он сделал передвижную радиотелеграфную станцию. Все сходится — здесь передвижной узел связи — там передвижная станция. Помнится, о Дмитрии Максимилиановиче хорошо отозвался командующий», — припомнив имя отчество сослуживца, Деникин немого успокоился.

Во дворе мастерской стояли две добротно сделанные крытые повозки. Над одной, покачивался металлический хлыст, высотой не менее пятя сажень. Странный хлыст, он словно был сложен из поставленных она на другие сотен нитяных катушек.

В глаза бросились необычно широкие резиновые колеса и торчащие из-под повозки ноги мастерового. Рядом, на корточках примостился офицер с капитанскими погонами.

— Дмитрий Максимилианович, это та самая подвеска, благодаря которой обеспечивается мягкость хода, — рука мастерового легла на металлическую трубу, — длинна хода в триста миллиметров, амортизирует большинство наших рытвин. Это вам не рессора.

Производственную идиллию прервал проводивший полковника охранник:

— Ваше благородие, извиняюсь, тут к вам его высокоблагородие, господин полковник пожаловали, — проводивший Деникина дедок заметно волновался.

— Господин полковник! — подскочив, словно ужаленный, Сокольский отдал честь, — Извините, служба у меня такая, разбираюсь с техникой, но, если желаете, нам сейчас же организуют чай.

— Чай это замечательно, с утра во рту ни маковой росинки, но, может быть, вы мне поведаете, что за прохвост меня сюда вытребовал?

— Прохвост? — по инерции повторил за полковником Сокольский. — Но, видите ли…, - начатая фраза окончательно застряла в горле растерявшегося офицера, а взгляд непроизвольно метнулся на выбирающегося из-под повозки мастерового.

— Наверное, этот прохвост я, — разогнувшись, «мастеровой» весело уперся взглядом в Деникина, — И не надо извинений Антон Иванович, не вы один напоролись на грабли военных бюрократов. К вам в Саратов я собирался через неделю, но давайте лучше пообедаем. Я переоденусь, — Федотов на ходу стал расстегивать комбинезон, — а Дмитрий Максимилианович проводит вас в кабинет.

С военной бюрократией разобрались быстро. Кто-то не так понял, кто-то проявил излишнее рвение. В результате сплошные недоразумения, но обижаться на превратности службы, все одно, что ворон пугать. Да и «миллинщик» оказался вполне приличным и нечванливым человеком. Антон Иванович готов был поклясться, что сложившаяся ситуация Федотова забавляла.

Вторая половина дня ушла на знакомство с техникой. Ее вывезли за город, заодно представился случай убедиться в мягкости хода фургона. Внутри аппаратура и места операторов. Сзади в углу металлическая печь. Дверца топки смотрит наружу — разумно, случайный уголек на пол не вывалится. Деникин попросил затопить. Нет проблем. Через пять минут в кузове фургона потеплело. Попросил забросать печь шинелью — опять нет проблем, но ни запаха паленой шерсти, ни угара. Значит, сделано с умом, значит, понимали — зимой здесь будут спать вповалку, потому и стены утеплены. В душе полковника невольно шевельнулось теплое чувство к автору этого фургона.

О голосовой связи полковник Деникин уже слышал, но одно дело слышать, другое удостовериться. Больше всего поразила связь в движении. С такой техникой командующий армией на марше мог общаться с командирами авангардных полков. Его теперь палкой из фургона не выгонишь, еще и койку поставит.

Развертывание узла связи. Ездовые сноровисто распрягают и отводят лошадей, радисты разворачивают камуфляжную сеть. Через три минуты маскировка накинута на фургон и пришпилена кольями. Через полчаса стоят мачты, между которыми растянут диполь. Вокруг установлены телефонные аппараты — таблички показывают принадлежность к службам.

Теперь друг с другом могут одновременно общаться до двадцати пар абонентов.

— А если понадобится больше?

— В фургоне телефонного коммутатора один оператор. Следующая модель пойдет на базе автомобиля, тогда кузове хватит места для троих.

Маскировочная сеть впечатлила и тут же вопрос:

— Зачем со всех сторон? Вроде бы достаточно только со стороны противника.

— Скоро в небе появятся аэропланы противника, думать надо наперед, а не как всегда жопой.

В голову приходит мысль — такая грубость от безысходности.

К вечеру вымотались, наркомовские сто грамм пришлись к месту. И опять вопрос:

— Почему наркомовские?

— Это к господину Звереву.

— Дмитрий Павлович?

— Так мой дед говорил.

Интерес о маскировочной сетке. Где видели и как пришли к такой мысли. Следующую тему предугадать не сложно — автомобили и авиация. В финале разговора всплывет вопрос — почему выбор пал на начштаб запасной бригады. Этот вопрос переселенцам не нужен, поэтому авто и авиация становятся главным блюдом застолья. И ведь есть, что рассказать. Автомобили уже вовсю рассекают по столицам. Царь батюшка приобрел два «француза» фирмы «Delaunay-Belleville» — двадцать тысяч рублей, как с куста. В 1903 году братья Райт взлетели, правда, в основном на рекламе, но лиха беда начало. Сейчас свой самолет достраивает Анри Фарман. Первый полет состоится примерно через год. Глазеющие в небо обыватели и глазом не моргнут, как им на голову посыпаться бомбы, но об авиации позже, сначала полковника загрузим автотехникой.

— Автомобили будите закупать во Франции?

— Нет, для армии только отечественные. Наше правило полная независимость от иностранцев.

— А моторы? — в глаза удивление вперемешку с недоверием.

— В стадии разработки. По плану трехсот сильные моторы наши подводники должны получить в 1909-ом году, тысячесильные хотим поставить на производство в четырнадцатом.

И опять вопросы об автомобилях, в подтексте отчетливо звучит — когда?!

— Вы давеча спрашивали, зачем фургону такие широкие шины. Я ответил, вопросом — разве сто двадцать миллиметров это много? Сейчас отвечу всерьез — чтобы артиллерийский тягач не вяз по ступицу, его колеса должны иметь ширину триста-четыреста миллиметров. Шины далеко не единственная задача. Проблем множество и все они понемногу решаются, к примеру, на повозке телефонного узла обкатывается принципиально иной тип амортизатора. Для повозки он не самый подходящий, зато пойдет на артиллерийский тягач.

— На тягач вы поставите мотор в триста сил? — в глазах Деникина откровенное недоверие. Еще бы, получить тягач с чудовищным мотором, когда вокруг бегают грузовики с двигателем в пятнадцать-тридцать лошадок, к тому же через два года, попахивало откровенной маниловщиной.

— Нет, конечно. Трехсот сильный мотор только для морского применения. На тягач нужен легкий двигатель. Хорошо, если сто — сто пятьдесят лошадок потянут гаубицу лет, эдак, через семь — восемь. Для автомобиля разрабатывается двигатель на пятьдесят лошадей.

У Сокольского глаза в полблюдца, на лице начальника штаба запасной бригады недоверие начинает отступать — он в курсе прогнозов передовой военной мысли. Шапкозакидательства не зарегистрировано. Почти.

Время за полночь, а авиацию так и не затронули, и, слава Богу.

— Господа, прошу меня извинить, но за неделю вымотался, а с утра у нас с Антоном Ивановичем много дел.

Провожая Сокольского, Зверев посоветовал ему забыть весь этот разговор, а Деникин и сам все понимает.

Антон Иванович планировал заехать к однополчанину, но взглянув на время, согласился переночевать в гостевых комнатах при мастерских, зато утром был свеж и бодр.

С методикой испытаний разобрались быстро. Ее требования в основном касались технических специалистов.

— Антон Иванович, за вами контроль, а по технике Сокольский со своим напарником справятся. Отдельно прошу проследить, чтобы фургоны откатали свои вёрсты и все замечания были зафиксированы. Мы в этом кровно заинтересованы. Теперь касательно незаданного вами вопроса.

Борис взял небольшую паузу — полковнику надо дать время переключиться на неприятную тему.

Дурацкая инициатива чиновников в погонах сломала все планы. Как было бы просто, приехав в Саратов, показать Деникину связь и новую стрелковку. Поворчал бы, конечно, но не фатально. Теперь ситуация поменялась принципиально и одно неловкое слово могло все испортить.

«Собственно, а какого хрена я мечу икру? Деникину всего тридцать пять, мне сорок семь. По местным меркам я как бы генерал. К тому же у любого военного в подкорке прошито подчинение — послали тебя штурмовать высоту неполной ротой, значит, где-то готовится главный удар, а тебе это знать не по чину. Уровень компетенции, мать его, не соответствует. Вчера наш подопечный, получил огромнейший блок информации по войсковой связи. Такого не дают ни в одной академии мира. Понимает ли он это? Судя по сегодняшним вопросам, осознание приходит. Даже если сейчас взбрыкнет, со временем информация проявится. Польза будет по-любому. Отсюда что? Вот именно — говорить будем без интеллигентских соплей», — Борис наконец-то поймал правильный настрой.

— Инициатором вашего участия в испытаниях был лично я. Мою настоятельную просьбу командование сочло за блажь богатенького изобретателя, но согласилось.

Очередная микроскопическая пауза. Деникин внимательно слушает. На лице легкий скепсис и едва заметное согласие — настоящие мужчины вину на других не перекладывают.

— Блажь тут не причем, Антон Иванович, следовательно, возникает вопрос — почему выбор пал на вас. Давайте поступим следующим образом. Вчера вы сказали, что слышали о стрешаре. Предлагаю отправиться на нашу Всеволожскую базу. Там Дмитрий Павлович продемонстрирует свой ручной пулемет и наши винтовки. После этого я отвечу на ваши вопросы. Сразу предупреждаю. На некоторые ответов не получите, но впустую время не потеряете. Это я вам гарантирую.

Сказано на одном дыхании. Все точки расставлены, к тому же какой военный удержится от соблазна посмотреть новую стрелковку.

Первая Питерская база стрешара находилась за Охтинским разливом. От мастерских филиала Русского Радио до нее полтора часа. Двуколка идет мягко — кроме надувных шин, ход смягчается амортизаторами. Самое время пообщаться.

— Вчера вы коснулись аэропланов, — название летательных аппаратов произнесено с легкой запинкой, но интерес закономерен.

Об авиации фантасты писали со средины прошлого века, а люди военные пока всерьез рассматривают только аппараты легче воздуха. Воздушные шары для рекогносцировки используются вот уже полстолетия, недавно появившийся цеппелин LZ3 уже второй год бороздит небо над Германией. Поэтому тема оказалась востребованной.

— Начнем с теории прогнозирования. Развитие техники подвержено определенным закономерностям. Рассмотрим на примере огнестрельного оружия…

Оседлав своего любимого конька, Федотов взялся просвещать аборигена о закономерностях развития технических систем по так называемому S-образному циклу. Прямо в движении Борис изобразил на листе бумаги кривую. Получилось более-менее приемлемо.

— Обратите внимание, отчетливо просматриваются три этапа: подготовка, развитие и стагнация. На стадии подготовки, примерно за три…четыре столетия, дальность стрельбы возрастает примерно до двухсот метров. С этого момента наблюдается почти линейное увеличение дальности до двух-трех километров, но с конца прошлого века существенного прироста не происходит. Более того, последние годы появились утверждения, что можно ограничиться прицельной дальностью в километр.

Эта тема полковнику знакома. Для порядка поспорив, против общей закономерности не возражает.

— Теперь обратим свои взоры на автомобили…

Федотов показывает нарастание скорости. Получалось, что к тридцатому-сороковому году, скорости авто вырастут до полутора сотен километров, но дальнейший прирост существенно замедлится.

— Антон Иванович, как и в случае с винтовками, дальнейшее увеличение скорости скорее всего упрется в возможности человека. При ста километров в час и выше резко возрастет вероятность улететь в кювет. Теперь об авиации. Скорее всего, вам известно, что первый полет аппарата тяжелее воздуха с мотором состоялся в Северной Каролине в 1903-м году, сейчас свой аэроплан достраивает господин Анри Фарман, а…

И вновь на полковника обрушивается голимая логика. Из выкладок Федотова следует — первые аэропланы вот-вот начнут показывать, на манер слонов в зоопарке. Можно сказать, это и есть этап подготовки, который в силу стремительного совершенствования моторов буквально через несколько лет сменится стадией развития. Тут же последует военное применение, а предел скорости, скорее всего, упрется в скорость звука.

— Это, уважаемый Антон Иванович, тысяча верст в час. Размеры летательных аппаратов, думаю, ограничатся первыми десятками метров. Об этом мне говорит мой инженерный опыт. Из этого следует, что от Берлина до Санкт-Петербурга, пассажирский аэроплан донесет сотню пассажиров за полтора часа. С тем же успехом это может оказаться десант или десять тонн бомб.

— А цеппелины?

— Гелий слишком дорог, водород взрывоопасен. Одна единственная пуля и взрыв неминуем. Кстати, сегодня увидите зажигательные пули, — Борис закинул еще один крючок.

— Логика в ваших выкладках, имеет место быть, — почеркнуто нейтральный тон выдал напряжение состояние собеседника, — по срокам развития ваших аэропланов спорить не готов, хотя мне они кажутся чрезмерно сжатыми, но ответьте мне на такой вопрос. Когда-то один человек взял в руки дубинку, его противник в ответ изготовил щит. Над авиацией вы думаете не первый день. Что, по-вашему, окажется щитом?

— Хм, давайте подумаем, — прикинулся шлангом переселенец, — мне представляется, здесь уместна аналогия с военно-морским флотом. Появление броненосцев, породило их противников — миноносцев. В свою очередь, против эскадренных миноносцев стали воевать контрминоносцы, по-другому истребители миноносцев. Полагаю, что против тяжелых бомбовозов в небо поднимутся юркие и быстрые истребители. Теперь по вооружению, — Федотов убедительно изобразил озарение, — в отличие от броненосцев, бомбовозы не могут иметь тяжелой брони, следовательно, вооружением истребителей станут обыкновенные пулеметы.

— Вот видите, а вы меня пугали разгромом Санкт-Петербурга, — тут же уел переселенца абориген, — конечно, если завтра у противника появятся такие аппараты, нам придется не сладко, но из ваших выкладок следует, что мы находимся на этапе подготовки и время у нас есть. Не так ли?

«Вот и учи после этого людей грамоте. Как не изгаляйся, а первым делом тебя обязательно пошлют», — пробурчал про себя прогрессор, а вслух произнес:

— Время нас рассудит. Как вспомните этот стишок, непременно дайте знать:

Куда петербургские жители,

Толпою веселой бежите вы?

Не стелят свой след истребители

У века на самой заре,

Свод неба пустынен и свеж еще,

Достигнут лишь первый рубеж еще…

Не завтра ли бомбоубежище

Отроют у вас во дворе?

— Вы готовитесь к такой войне? — в вопросе вновь насмешка.

— Люди только тем и занимаются, что воюют и готовятся к войне. Мы не исключение.

— Борис Степанович, а почему вы пользуетесь метрической системой?

— За ней будущее, да и привык. На пуды с дюймами переходить трудно, извините. Кстати, Антон Иванович, на базе стрешара могут оказаться военные, в том числе высокого звания, но все они в камуфляжной форме, — Федотов пояснил здешних порядки и знаки отличия. Рассказал, как отличить гостей от сотрудников страшара, за которыми закрепилось имя «Боец».

От основного тракта отворот налево. Через километр КПП местного масштаба — попросту говоря, диагонально полосатая будка часового, зато с телефоном. Крепкий отставной солдат, такого ни с кем не спутаешь, лихо берет гладкоствол на караул. Ему отдают честь пассажиры — полковник салютует, Федотов кивком, со специфических поворотом головы.

— Вы служили?

— Можно и так сказать, — ушел от разъяснений переселенец, — через триста метров база за ней стрельбище.

База занимала обширную площадь. Двухэтажное здание усадьбы — здесь администрация и злачное заведение. В сосновом бору слева разбросаны коттеджи участников. Между ними посыпанные песком дорожки. Справа за соснами угадывается конюшня — в этом мире редко кто приезжает на авто. В иные дни на базе до нескольких сотен желающих пострелять. Сейчас на территории несколько участников в пятнистых комбезах и пара в «кикиморах», лица слегка прихвачены зеленым «макияжем».

— Это что за маскарад? — в вопросе явное неудовольствие.

— Маскировочный костюм «кикимора» обеспечивает максимальную скрытность стрелка. На полигоне сможете примерить.

Стрельбище — упирающаяся в земляной вал полуторакилометровая луговина. По периметру в два ряда колючая проволока. Ее завезли из Франции. На смотровых башнях бдят часовые — не дай Бог занесет аборигена.

До базы отсюда достаточно далеко, чтобы звуки выстрелов не тревожили участников.

Обычно здесь собираются любители пострелять по тарелочкам, но сегодня метатели зачехлены.

На столах перед огневой позицией разложено оружие. От подъезжающей коляски его толком не разглядеть.

На штативе, повернутая в сторону мишеней, мощная оптика. В нее сейчас смотрит один из стрешаровцев. Слышны слова:

— Николай, правее пять.

— Есть правее пять, — лежащий на огневой позиции, что-то подкрутил, на мгновенье замер и тут же грохнул выстрел.

— Отлично, оружие разрядить и на стол.

— Есть разрядить и на стол, — ответ прозвучал четко. Так же четко была выполнена команда.

Появление высоких гостей ажиотажа не вызвало. Команда Зверева: «Отделение, становись!» показала, что с дисциплиной здесь знакомы не понаслышке. Бойцы я пятнистой форме без суеты выстроились по ранжиру, часовые остались на своих местах. Все привычно, кроме одного — обычно лица солдат или придурковато-восторженны, или хмуры. Сегодня полковник ощутил на себе доброжелательный интерес. Такое встречается только в офицерской среде и среди курсантов на последних курсах.

Димон четко делает три уставных шага к Деникину. Отдание чести. Все по уставу: «Господин полковник, личный состав для проведения демонстрации построен, разрешите выполнять?»

Ответ последовал в духе традиции: «Выполняйте» — Деникин немного смущен, но встречей доволен.

— Отделение вольно, разойдись!

— Антон Иванович, прошу осмотреть оружие.

На деревянном помосте стоят покрытые сукном столы с бортиком и держателями оружия. Разумно — при разборке детали не раскатятся, а выпавшие из нерадивых рук не потеряются в траве — шпунтовые доски помоста пригнаны плотно.

На одном столе незнакомая винтовка, на втором пулемет с диском. Машиненгевер привлек внимание в первую очередь. Кто бы сомневался.

При разработке пулемета первым делом встал вопрос выбора системы автоматики.

На мировом рынке были представлены всего пять моделей. В пулемете Максима использовалась энергия отдачи ствола и кривошипно-шатунное запирание, в Браунинге рычажное запирание. Французский Гочкис, использовал отвод пороховых газов и как Браунинг рычажное запирание ствола.

В австро-венгерском станковом пулемете Шварцлозе, разработки 1905-го года, применялся полусвободный затвор и опять модное рычажное запирание.

Единственный ручной пулемет, системы Мадсен, был разработан в далеком 1890-ом году и выпускался Копенгагенской фирмой «Dansk Rekylriffel Syndikat». Его автоматика работала на отдаче ствола с коротким ходом, а запирание осуществлял качающийся затвор. Весил этот пулемет всего девять килограмм и питался из установленных сверху рожков на 25, 30 и 40 патронов. В русско-японскую войну Россия закупила у Дании около тысячи таких изделий.

Выбор, в общем-то, был невелик, и опереться толком не на что. Ведущиеся по всему миру разработки пока держатся в секрете, хотя в печати каких только систем не предлагается, а недавно Димон прочел предложение по сбалансированной автоматике, хотя в его мире такое оружие стало появляться только в конце ХХ века.

Идею сходу повторить автомат Калашникова с промежуточным патроном Фкдотов зарезал на корню. Повторить можно, но кому нужен урод стоимостью его веса по золоту. Для начала надо изготовить что-нибудь попроще, и вообще, лучше сперва набить себе руки, чтобы другие не набили морды.

Пришлось вспоминать все, что они знали и не знали о стрелковом оружии. Федотов помнил крохи, но он был инженером и хорошо знал теормеханику без которой разработка пулемета могла растянутся на долгие годы.

Зверев инженером не был, зато в десятом классе попал в лапы военруку и, по совместительству, фанатику стрелковки. Можете себе представить вопли десятиклассников, папаши которых любили посидеть с бывшим зампотехом мотострелкового полка, а полк шефствовал над этой школой. Полный беспредел.

Военрук умудрился притащить в школу даже списанный РП-46 («внука» дегтяревского ручного пулемета ДП-27) и станковый Горюнова — СГ43. Слушая байки об автоматике MG-34 и MG-42, дети офицеров молили бога, только бы старый пердун не раскопал эти изделия сумрачного тевтонского гения. Еще бы! Имея автоматику на отдаче ствола с коротким ходом и поворотное запирание, MG-34 состоял из двухсот деталей! Попробуй все это разобрать и собрать. Зато благодаря пристрастию военрука переселенцы оказались в курсе большинства основных систем.

Получалось, что в начале века конструкторы тяготели к рычажному запиранию ствола. В некоторых пулеметах этот принцип дожил до конца ХХ века, следовательно, был вполне жизнеспособен. Автоматическое оружие СССР и РФ в основном имело поворотное запирание ствола. Если Димон правильно помнил треп военрука, то на этом же принципе запирался ствол в пулемете Льюиса и в немецком MG-34. К тому же вся платформа оружия Калашникова обладала повышенной стойкостью к загрязнению. Но чем это вызвано? Принципом автоматики или тонкостями кинематической схемы? Скорее всего, тонкостями, ибо тот же «немец» был весьма чувствителен к загрязнению.

После долгих раздумий выбор таки пал на систему с газоотводом и поворотным затвором. Эта схема переселенцам была наиболее знакома.

Зверев пару месяцев пыхтел над рисунками деталей, а Федотов изводил его вопросами: «Как эти детали взаимодействует, Димон, вспомни, они скользят или прокатываются?»

Ответы чаще всего были по типу: «Дык, хрен ее знает». Отчаявшись получить вразумительный ответ, Федотов как-то привел гипнотизёра, который долго тряс перед носом морпеха блестящими побрякушками. Ага, так Димон ему и поддался. Хорошо хоть в ухо не засветил, а ведь хотел.

Так или иначе, но кинематика понемногу прорисовалась, чему немало поспособствовала в Ораниенбаумской офицерской школе. В ней до 1905 года в оружейной мастерской служил мастером рядовой Василий Дягтерев, а после демобилизации остался при школе. Там же Зверев познакомился со знаменитым оружейником — Владимиром Григорьевичем Фёдоровым. Дружба с Федоровым не сложилась — оружейник не смог простить, богатенькому шалопаю, что тот увел у него талантливого слесаря Василия Дягтерева. От общения Владимир Григорьевич не отказался, но…

Головной болью стали две связанные между собой проблемы — тип патрона (рантовый или безрантовый) и боепитание — ленточное, или из диска. Теоретически лента не имела ограничений по числу патронов, но размеры холщевой ткани плавали от влажности, вызывая постоянные сбои, а металлическая лента обходилась слишком дорого. Все это усугублялось низкими допусками русского патрона. Не случайно пулемет Мадсена наши пулеметчики окрестили «чертовой балалайкой» — не хотел он работать с русским патроном.

Важен был и калибр. К выбору оружию предки подходили старательно. Начиная со второй половины XIX века, проводились многочисленные исследования зависимости убойности, настильности, дальности прямого выстрела, проникающего и останавливающего действия пули от калибра. Исследовалось даже влияние неравномерности навески пороха и веса пули на все виды отклонений. Оптимум калибра ствола лежал в интервале от 6,5 до 8 мм. По настильности предпочтительнее было иметь калибр 6,5 мм. По останавливающему действию 8 мм. В конце XIX века Россия выбрала калибр 7,62 мм и рантовый патрон. Переселенцы пока остановились на том же калибре, но вместо ленты решили поставить дисковые магазины на пятьдесят патронов с безрантовым американским патроном.30–06 Springfield, он же 7.62х63. Ленточное питание требовало дополнительной работы.

Такова была предыстория, а сейчас Зверев демонстрировал герою Русско-Японской войны ручной пулемет Дегтярева, сокращенно РПД «Зверь». От авторства Вася пытался откреститься, но кто же его стал слушать.

«Зверь» выглядел достойно. Широко расставленные сошки. Под створом пистолетная рукоятка, сверху дисковый магазин и ручка для переноски оружия. Оребреный ствол прячется в кожух. Дизайн вызывающе оригинален, но глаз притягивает.

Без диска это изделие напоминало РПК «Печенег», но внутренности соответствовали оригиналу дай бог, если на две трети.

— Рукоятка для переноски безусловно полезна, но зачем такая широкая? — переодетый в пятнистую униформу полковник, вот уже почти час «пытал» Зверева с Дегтяревым.

— При нормальной ширине рукоятки, нагретый при стрельбе воздух создает на линии прицеливания марево, а широкая этот поток разносить в обе стороны.

— Хм, похвально, но так ли это существенно?

— В бою мелочей не бывает. Обратите внимание на систему охлаждения ствола. Вылетающие из ствола пороховые газы, создают в передней его части разряжение. Холодный воздух засасывается через окна в кожухе под рукояткой для переноски. Благодаря этому длинными очередями можно отстреливать до двухсот патронов, а в час до тысячи.

— По сравнению с «Мадсеном» неплохо, но «Максим» и «Браунинг» ограничений по длительности ведения огня не имеют в принципе, — не сдавался Деникин.

— Не имеют, но их вес не обеспечивает поддержку пехоты в передовых порядках. Этот образец весит пятнадцать килограмм, в будущем полегчает до десяти. «Зверь» обслуживается двумя бойцами, но переносится одним.

— Я плохо себе представляю стреляющего на бегу солдата, — упрямо гнул свою линию Деникин.

— А кто сказал, что стрелять надо на бегу? Тактика применения нового оружия всегда отстает от его возможностей.

— И вы конечно готовы предложить новую тактику, — сквозь нарочитый сарказм проскочила насмешка.

Вообще-то пулемет гостю понравился. Выслушав лекцию о его ТТХ, посмотрев сборку-разборку, Деникин насколько раз передернул затвор, снял и поставил на место диск, поднял и опустил на место ствольную коробку. Все работало мягко, без особых усилий. Еще бы, ведь это был уже пятый макет, а промежуточных образцов было не перечесть. В сущности, Вася Дегтярев только тем и занимался, что полтора года изготовлял новые детали и собирал из них машинки для массового убийства себе подобных.

Потом пошли стрельбы. Короткими очередями отстрелял диск Зверев. Его сменил гость. Приноравливаясь, Антон Иванович поигрался с переводчиком огня, несколько раз щелкнул вхолостую и только после этого попросил снаряженный диск. Стрельба одиночными сменилась очередями. Первые диски вылетели мгновенно — русскому офицеру не часто приходилось ложиться за пулемет, но подстроившись, показал неплохой результат.

Пока речь шла о пулемете, Антон Иванович со всем вниманием выслушивал авторов оружия, но сейчас была затронута святая святых военных — тактика ведения боя. Нет, вмешательство в эту область гражданского его ничуть не возмутило, но зазнайку следовало слегка щелкнуть по носу.

— Почему бы и нет? — не смутился бывший морпех. — Представьте себе сгруппированное вокруг ручного пулемета отделение, в котором практически каждый солдат может заменить пулеметчика. Оружие переносится легко, сами в этом убедились, а его боевые свойства…

Военной наукой переселенцы не занимались, и заниматься не собирались, но крохи этого знания попадали им и дома, и в этом мире. Оказалось, что в войне с Японией окопы рыли и мы, и косоглазые, но не глубоко и в одну линию. Блиндажи и дзоты не применялось, а наступление во всех армиях мира велось в колоннах — самое вкусное блюдо для пулеметов. Фрицы считали, что если уж обороняться, то землю надо кидать полной лопатой. Им в противовес армия лягушатников должна была только наступать, а строительство оборонительных сооружений считалось нецелесообразным и даже вредным для духа армии. Одним словом, чудиков хватало со всех сторон.

К примеру, российская Академия Генштаба стала изучать европейские войны 1866 и 1870–1871 годов только после поражения в войне с японцами. Вдумайтесь! Отказаться от изучений последних войн в Европе, где во все времена рождались эффективные приемы ведения боя!?

По этому поводу Димон сказал: «Охренеть и не встать», естественно, добавив пару самых крутых выражений из военно-матерного сленга.

Вообще же, глядя на это безобразие, переселенцам оставалось только удивляться, как быстро Великая война повернет мозги в генеральских фуражках в правильную сторону. Жаль только, что после войны мозг отечественных генералов мгновенно застывает, как тот холодец.

В будущей войне самыми толковыми, как всегда, окажутся фрицы. Неистовые сторонники рытья окопов, первыми придумают тактику опорных пунктов в обороне, а в наступлении станут родоначальниками штурмовых групп и того, что впоследствии назовется маневренной войной и блицкригом.

К сороковым годам низовым элементов этой войны станет вооруженное ручным пулеметом отделение. Больше никаких колонн и цепей, все перемещения только перебежками. Отделение станет охранять пулеметчика, а тот бойцов отделения. Такое подразделение станет исключительно зубастым и легко управляемым.

Несколько таких отделений будет нащупывать слабое место в обороне, куда устремятся наступающие. В принципе, аналогично будут действовать и армии Вермахта. Об этом переселенцы только слышали, но заикаться не собирались, зато тактику отделения Димон знал доподлинно. В его рассказе к пулемету добавились самозарядные карабины и две снайперские пары. Получилось убедительно, но неприятно. Для противника, конечно.

— Вы хотите сказать, что в роте должно быть десять таких пулеметов? Молодой человек, а вы представляете себе затраты только на патроны!? — Деникин впервые был выведен из себя, но тут же взяв себя в руки, продолжил. — Извините, в чем-то вы, правы, но ведь и атака на столь вооруженную оборону бессмысленна. Получается логический тупик — или прекращаются войны, или вы в чем-то ошибаетесь.

Деникину казалось, что он поймал своего оппонента на логическом противоречии, но ответ морпеха бы гармоничен, как летящий на свехзвуке лом:

— При двухстах орудиях на километр фронта о противнике не запрашивают.

— Ох, Дмитрий Павлович, — укоризненно покачал головой полковник, — фантазер, вы. Давайте лучше посмотрим ваши винтовки.

* * *

Против ожидания, оружие оказалось самозарядным, что само по себе было явлением уникальным. Магазин на десять патронов крепился снизу. Сверху-слева на планках мог устанавливаться оптический прицел, это его корректировал в момент приезда Деникина боец Николай, который «в миру» оказался инженером-механиком. Именно он на пару с Дегтяревым доводил до ума самозарядки и пулемет. Непривычного вида регулируемый приклад и удобная рукоятка пистолетного типа. Оружие получилось прихватистое, с точным боем, его не хотелось выпускать из рук.

На дистанции шестьсот метров Николай уверенно поражал ростовые мишени. Результат у полковника оказался ниже, но лучше, нежели из винтовки Мосина. Оружие пока не под русский патрон, но его уверили, что года через два винтовка и пулемет будут уверенно шмалать отечественным боеприпасом. Зверев так и сказал — шмалять. Деникин авторам верил — до сего дня он не слышал, чтобы кому-то удалось так быстро довести новое оружие до приличного состояния. Даже оружейник Федоров все еще не сумел переделать винтовку Мосина под самозарядную.

Тогда же Деникин опробовал маскировочный костюм «Кикимора» и трассирующий боеприпас. Маскировка оказалась превосходной, а трассирующий патрон, вызвал восторг.

Пока Антон Иванович жег трассирующие боеприпасы, у Зверева мелькнула мысль устроить показательное наступление двух отделений на укрепленные позиции. Деникин согласился, ибо один день ничего не решал, зато хотелось узнать, что же такое ему мог показать штатский.

Зверев занялся подготовкой, а господин Федотов развлекал гостя. Тогда-то и прозвучала идея создания пистолет-пулемета под маузеровский патрон 7,63х25. Идея автоматического оружия с дальностью огня до трехсот метров показалась полковнику абсурдной. Мысль о таких трещотках последнее время дебатировалась, но в их перспективу никто из солидных военных не верил.

Вернувшийся по темноте Зверев пропах потом и пылью. Такие запахи Деникина не смущали. Совсем недавно он сам лазил на брюхе в окопах под Мукденом. Дмитрий весьма убедительно показал, сколь удобным может оказаться пистолет-пулемет в ближнем бою. Правда, для того надо сблизиться с противником на триста метров. Эдакий пустячок — пока противник загнан на дно траншеи мощной артподготовкой надо двигаться за «огненным валом». Мысль о такой тактике на страницах военной литературы уже высказывались, но широкой поддержки не получила. Немного подумав, Антон Иванович согласился, что при основательной подготовке личного состава подойти на полверсты можно, но не ближе.

На следующее утро к учебному бою все было готово. Антону Ивановичу выдали радиостанцию размером с коробку от детских туфель. В наушниках можно было прослушивать переговоры между командирами отделений и руководившим боем командиром роты. Такая же станция была у Зверева, но вдобавок к прослушиванию он мог отдавать команды.

По условию учений, два отделения обороняющихся были вооружены винтовками Мосина и одним станковым пулеметом «Максим», а нападающие двумя пулеметами и самозарядными винтовками. Соотношение противоборствующих сторон один к одному, но у атакующих подавляющее превосходство в огневой силе.

На стороне обороняющихся поднимаются и опускаются грудные мишени солдат и станкового пулемета. Посредством системы тяг их двигали сидящие в блиндажах бойцы.

Наступающие должны били поразить максимальное количество мишеней. Конечно, никаких критериев успеха не было. Устроители давно практиковали стрельбы по управляемым мишеням, поэтому за людей в блиндажах не волновались, но наступление с боевыми стрельбами имитировалось впервые. Эффективность же предложенной тактики предстояло оценить Деникину.

По центу полигон разделяла натоптанная дорожка. Слева и справа от нее отделения «наступающих». Последние наставления, чтобы не растягивались и ни в коем случае не пересекали разделительною линию, а отставшие не зацепили идущих впереди. Волнение устроителей невольно передается Деникину. Похоже, Зверев уже пожалел, что пошел на такой риск.

По сигналу с дистанции восьмисот метров первое отделение перетекло из наспех отрытого окопчика в поле. Ползком пройдена стометровка. По условию в этот момент их замечает противник. В подтверждении у мишени станкового пулемета засверкали электрические вспышки, одна за другой на три секунды стали всплывать грудные мишени. С первой же вспышкой злыми короткими очередями откликнулся изготовленный к бою пулемет второго отделения, с крохотной задержкой туда же полетели пули первого. Он на сто метров ближе. Сто пуль выпущено за секунды — сейчас «Максим» противника главная цель. Гулко частят снайперские винтовки. Наблюдавший в бинокль Деникин уверен — «Максим» не успел совершить и десятка выстрелов.

После подавления пулемета, второе отделение несется вперед. Двадцать секунд, сто метров и оно падает. Теперь очередь первого.

В эфире слышны команды. Первой стала команда на начало штурма, второй на открытие ответного огня. Резко позвучало напоминание в адрес командира первого отделения притормозить, а второму ускориться, это вступил в управление боем командир роды атакующих. Вовремя. Антон Иванович едва сам не вмешался — от «дружественного» огня могли пострадать вырвавшиеся вперед бойцы.

После открытия огня, снайперы и пулеметчик внутри отделений перебегают, попеременно прикрывая друг друга, а еще надо выровняться между отделениями по фронту.

Выравнивание между отделениями получается не очень успешно. Удивительно, что вообще что-то получается — со слов Димона, эти бойцы взаимодействие отделений бойцы еще не отрабатывали.

Тогда-то и мелькнула у полковника мысль: «Если ЭТИ еще не отрабатывали, значит, отрабатывали какие-то другие? Непонятно зачем они вообще осваивают такой вид боевых действий? Ведь это не регулярная армия, и вообще не армия». Вслед укол ревности: «Нам бы так готовить солдат в запасной бригаде, но не дадут. Одних патронов сожгли на добрую тысячу рублей».

После выдвижения второго отделения, Антон Иванович двинулся за «наступающими». Его страхует Зверев и незнакомый боец. Все правильно, не приведи Господь оказаться впереди атакующих. Они, конечно, остановятся, но боевое оружие есть боевое, тем более в горячке. Чем ближе к окопам противника, тем отчетливее видна губительность работы двух «адских машинок» и снайперских винтовок. Защитникам попросту не давали возможности поднять над бруствером голову. Большинство целей поражены не по одному разу. Перед последним броском вместо гранат в окопы противника полетели взрывпакеты и тут же команда «стоп».

«Не хотел бы я сейчас оказаться среди защитников», — такова была следующая отчетливо сформулированная мысль. Несмотря на то, что половину наступающих Антон Иванович списал в потери, их пулеметы тут же перехватывались вторыми номерами, и итог боя был предрешен.

После «боя» Деникин сидел на лавочке. В душе царило опустошение, как после настоящего сражения и чарка водки пришлась кстати. В целом же у полковника сложилось впечатление, что результат был бы аналогичным, даже если увеличить число обороняющихся вдвое.

К вечеру разговор вновь вернулся к теме оружия. Деникина интересовали перспективы поступления оружия в войска. В отношении пулемета прозвучал сдержанный оптимизм — изобретатели планировали облегчить и существенно удешевить это оружие.

— Увы, с винтовкой такого не получится.

— Извините, почему?

— Слишком высока стоимость ствола, а сделать его дешевле пока не удается. Скорее всего, винтовка так и останется штучным товаром, но вам одну подарим.

— Досадно, очень досадно, отличная винтовка, а радиостанции? — в голосе будущего «Верховного правителя Юга России» прозвучала неподдельная надежда.

Работа над носимыми станциями началась недавно, и до ее завершения было не близко. По сути, Деникину показали изготовленные на коленках любительские поделки. Одна «сдохла» во время учебного боя, благо Деникин не заметил, вторая сразу после демонстрации. Цель «пустить пыль в глаза» реализовалась, но сейчас надо было давать задний ход.

— О радиостанциях и учебном бое надо забыть, — прозвучало неожиданно жестко.

— Но?

— Учение Леера истинно, потому, что оно верно, — откликнулся издевательским афоризмом Зверев.

Смысл издевательской отсылки к главному российскому военному теоретику был справедлив, но неприятен.

Основываясь на компании 1912 года, главный военный теоретик, Генрих Антонович Леер, или не догадался, или просто посчитал излишним учитывать развитие социума, техники и экономики. В итоге, по истечении двух лет после Русской-Японской войны только ленивый не плевался на его могилу. Дмитрий же прозрачно намекнул, что он в курсе любимой отечественно забавы — однажды вырвавшись вперед, тут же впасть в летаргический сон до получения очередных звезлюлей. А ведь так однажды можно и не успеть выбраться из берлоги. Прихлопнут, и не чирикнуть не успеешь.

— А вам ведомо, что сейчас пересматривается стратегия и тактика военного искусства? — взвился уязвленный Деникин.

— Ага, флаг в руки, барабан на шею и цепями на пулеметы, — Зверев без розовых соплей показал отношение к господствующей тактике наступательных действий.

После таких слов гость впервые готов был взорваться. Пришлось вмешаться Федотову. Ни какой провокации переселенцы не планировали, все произошло спонтанно. Просто в одну корзину легли и напряжение учебного боя, и затронутая тема, и досада от невозможности что-либо изменить. Не последнюю роль сыграли сленг Зверева и неприятие местных авторитетов, зато Федотову было интересно наблюдать за будущим Верховным правителем юга России.

«Характер нордической, выдержанный. В порочащих связях замечен не был. Удар держать умеет и это радует, интересно, как у него с бабами, т. е. с женщинами, по местному?» — насмешничал про себя Борис.

— Антон Иванович, вы же понимаете, что пока немецкие генералы не опубликуют статьи о такой тактике боя, наши звездуны костьми лягут, но этого «безобразия» не допустят. Для них десять раз сесть на одни и те же грабли — не предел, а разминка, зато фрицы мгновенно перехватят и умоют нас кровью. Это я к тому, что пока показанную тактику и рации лучше не афишировать. Дикость, конечно, но России такой вариант обойдется меньшей кровью.

Логика была непробиваемой. Чувствовалось, что Федотову самому тошно, но в тот момент Деникина задели выражения на грани приличия. И причем тут германцы, которых не в первый раз названы фрицами. Скорее по инерции, чем осмысленно прозвучал вопрос:

— И когда, по-вашему, нам воевать с Германией?

— Вы нас принимаете за прорицателей? — в голосе Бориса прорезалась насмешка.

— Нет, но вы постоянно говорите о германцах.

— Хм, возможно, — ушел от ненужной темы Федотов, — но России вряд ли позволят прожить без кровопускания больше десятилетия. В этом смысле надежды нашего премьера на двадцать лет мира беспочвенные мечтания.

— Но почему с Германией? — упорствовал Деникин.

— Союз России с Германией для англососов полный песец. — морпех, был как всегда «конкретен» и до неприличия «мягок», но завуалированный мат резал слух.

* * *

Вернувшись в Петербург, Антон Иванович навел справки о устроителях этой демонстрации. Оказалось, что оружие ему показали непосредственные владельцы компаний «Русское радио», «Стрешар» и «АРМ», что само по себе льстило, но такой интерес к его персоне был непонятен и даже тревожен. Попутно полковник выяснил, что «АРМ» действительно работает над двигателем для флота, но об артиллерийских тягачах никто и слыхом не слыхивал.

Уже не подъезде к Саратову вспомнилось, как уверенно чувствовал себя на «поле боя» Зверев. Значит, приходилось ему участвовать в военных компаниях. Знать бы только где и когда, но на этот вопрос ответа ждать не приходилось.

А еще полковнику оставалось только удивляться, сколько разноплановых дел затеяли его визави. Тут и радиостанции, и моторы, и оружие. По отзывам почти во всей это машинерии они участвовали лично. Конечно, необычно, даже очень необычно, но возможно. Полковнику оставалось непонятным только одно — откуда они взяли идею эффективных средств маскировки и специфическую тактику наступательного боя. Такого букета новшеств в военной области взяться было неоткуда. Антон Иванович был в курсе передовой военной мысли, но ни Шлиффен, ни Людендорф, вообще никто из признанных теоретиков военного искусства о таком не писал. Сами же устроители этой встречи так ничего и не сказали. Впрочем, сегодня Антон Деникин на Федотова со Зверевым обиды не держал. По сути дела ему был сделан царский подарок. Непонятно только зачем, но это когда-нибудь разрешится, возможно, через год, кода эти новоявленные оружейники пригласят его на демонстрацию пистолет-пулемета.

Глава 16

Агенты влияния и дела сердечные

С июля 1907 по сент. 1908.

— Как тебе показался «Правитель Юга России»? — разливая Бастардо, задал вопрос Федотов.

— Ожидал большего.

— Хочешь сказать, не оправдал твоих ожиданий?

— Ну как бы да. Слишком он, — подбирая сравнение, Димон покрутил в воздухе бокал с тягучим напитком, — слишком он правильный. Сказали не надо писать о тактике и ведь почти не возражал. Своего мнения не изменил, но писать точняк не будет.

— Вот! — Федотов торжественно поднял указательный палец. — В самый скворечник, и потому в нашей истории он встал на сторону закона.

— Эт точно. Знаешь, а вот Брусилов мне показался зашуганным. Поначалу вид нормального вояки, но постепенно стал проступать испуганный мальчик.

— Угу, или обиженный, и вот смотри: оба потомственные военные, оба не лишены таланта, но Деникин пробивается сам, а Брусилову, считай, подарили дивизию. В час истины Деникин пойдет к белым, Брусилов к красным.

— Хочешь сказать, про укус руки дарящей?

— Димон, не упрощай, — поморщился Борис, — лучше скажи, как тебе Бубнов.

— По-моему клиент для разговора дозрел, жаль при мне не раскроется.

С марта контакты с подводниками не прерывались. Зверев фактически отснял свой фильм и сегодня ехал в Либаву для «последнего мазка». На самом деле «для поболтать» с командиром отряда подводного плавания, контр-адмиралом Щенсновичем. Командующий наконец-то выбрал время дать консультацию киношнику. Без этого разговора вполне можно было бы обойтись — посеянные Зверевым бациллы тактики подводного флота и так прорастут, но игнорировать офицера, закладывающего основы подводного флота было, по крайней мере, нецелесообразно.

Федотов плотно опекал Бубнова. Месяц назад товарищество «Русское радио» передало в КБ Балтийского завода усилители для переговорного устройства. Тогда же завязался интересный разговор. Бубнова заинтересовали перспективы развития радио. Тема была под стать футуристическому прогнозу, так отчего бы не просветить аборигена на популярном уровне, тем более, если тот дал понять, что болтать не собирается.

В итоге перед Иваном Григорьевичем развернулась эпическая картина развития гигантской отрасли.

Первые результаты на поприще ламповой техники, мгновенно отзываются колоссальным коммерческим успехом — после военного применения в каждом доме появляется приемник. Тут же открывается приложение в навигации, начиная с радиокомпаса и кончая импульсно-фазовыми системами. Для массового потребителя всходит заря телевидения, с многомилионными телешоу. Наука и вояки получает сверхчувствительные приборы. Многоканальные системы связи опутывают земной шар.

Первые шаги применения электроники в автоматизации приводят к появлению вычислительных устройств, а миниатюризация дает массовому потребителю неслыханные возможности в виде полноценных компьютеров.

Сомнения не высказывались — Бубнов держал слово, но без сомнений не бывает и по мере изложения Федотов давал пояснения. Конечно, далеко не все — давать физику p-n перехода не следовало категорически. В подобных случаях делалось утверждение: «Миниатюризация приведет к созданию сотен тысяч и даже миллионов логических устройств, на миллиметре поверхности, но как это будет выполнено — no comment. Зато разъяснил значение булевой алгебры и показал устройство элементарных логических ячеек на существующих лампах. Последнее впечатлило, и естественным образом всплыл вопрос о расчетчике для торпедных стрельб. Товарищу пришлось объяснить, отчего, такое изделие на сельсиновом аналогом вычислителе будет на порядки миниатюрнее и надежнее. И опять клиент согласился, хотя и вырвал обещание сделать ему такую «считалку».

С перерывами «лекция» длилась дня три, хотя все можно было бы изложить за сутки. «Торопиться не надо» — произнес в фильме «Кавказская пленница» товарищ Саахов. Помня об этом, не спешил и наш переселенец, зато полученные знания прочно улеглись в голове аборигена, но, главное, были проверены не логику. Опять же и Федотов ни разу не работник «просветкульта», чтобы сходу все изложить без сучка и задоринки.

Был риск? Ни малейшего. Когда надо, люди договариваются, не произнося названия предмета договора. Сейчас был именно такой случай. На крайняк все можно свалить на футуристические изыски полоумного фантазера — вишь, сколько книжек накарябал. Делать ему больше нечего.

* * *

В разгар лета погода в Питере меняется, как настроение у ветряной девки. При выезде с Охтинской базы стрешара рассчитывали на удушливую жару, но едва потянуло с северо-запада, как пледы пошли в дело. Зверев прямиком отправился в Либаву, а Федотов на завод к Бубнову. Совещание по монтажу шумопеленгатора и эхолота шло полдня, а по дороге к дому главного чертежника Федотова промочил дождь. После такого «удовольствия» горячий грог показался нектаром, хотя обычно в таких случаях Борис предпочитал глинтвейн.

— Рецептом, Иван Григорьевич, не поделитесь?

— С удовольствием. Единственное правило — для грога берите только белый ром и не переусердствуйте с количеством, все остальное по вкусу. Со своей стороны должен вас сердечно поблагодарить. Я таки добился проверки самодвижущихся мин. Снаряды Уайт-Хайда испытания выдержали, а вот с изготовленными на Обуховском завода история странная. Сначала удалось проверить мины из последней партии. На них потекли сальники, но эти мины еще не переданы флоту, а сделанные по старым чертежам испытания прошли успешно.

Из сказанного следовало, что отмазка Федотова об английском следе в его знаниях, откровенная туфта.

— Сделанные по лицензии? — на автомате уточнил Федотов, ожидая развития разговора.

— Нет, это мины по чертежам Фуинского завода, — в интонациях Бубнова не было и намека на упрек, — после испытаний, дефектные стали рыскать, как козы в чужом огороде.

— Интересное сравнение, — представив себе эту картину, Борис непроизвольно улыбнулся.

— Почему?

— Никогда не видел много коз.

Рогатая скотина Бубнова не интересовала, зато его взгляд как бы случайно упал на подшивку журнала «Россия» за 1900 год с романом Уэльса «В глубь веков». Позже этот роман автор назовет «Машина времени».

Двумя пальцами Федотов подвинул к себе журналы. Под русским названием надпись на английском: «The Time Machine». Ниже аннотация и изображение сфинкса — чудовища из Гизы, пережившее все времена.

— Представьте себе, Иван Григорьевич, вселенную, — не торопясь начал переселенец, — бездна пустого пространства и мириады звезд. Во всем этом невообразимые энергии. Теперь попытаемся спрогнозировать, что произойдет, если привнести в эту вселенную один единственный атом, — сложив пальцы щепоткой, Борис «бросил» в бокал воображаемую песчинку. — В итоге мириадов соударений в невообразимом будущем, мы получим иной рисунок мироздания. Кто-то не родится, где-то вспыхнет новая звезда. По сути, вбросив один атом, мы создадим новую вселенную, но если это так, то на вброс нам потребуется энергия, равная энергии всей вселенной. Сами понимаете, такое под силу только Творцу.

Припоминая диспуты переселенцев двухлетней давности, Борис примолк. Иван Григорьевич не торопил.

— В этом смысле перенос во времени ничем от описанной картины не отличается, а потому машина времени невозможна.

— Интересный подход, я больше привык к аргументации через нарушение принципа причинности, — Бубнов показал, знание тематики.

— Причинность само собой, но мне больше импонирует подход через энергии.

— Это ваше?

— Нет, конечно. Читал где-то, — махнул рукой переселенец.

— А если это Творец?

— Творец всемогущ, — усмехнувшись, Борис сделал вид, что не заметил прозвучавшего в вопросе утверждения о его нездешнем происхождении, — а потому все знает наперед и переигрывать игру ему нет смысла. Между тем, кто сказал, что надо обязательно шнырять по векам? Кто сказал, что нет иных способов прознать прошлое или будущее? Никто этого не говорил.

— Вы…предполагаете, — Бубнов почти по слогам выговорил «предполагаете», — что можно посмотреть на события в ином времени?

— Нет, Иван Григорьевич, это те же грабли, только вид в профиль. Через такую скважину к нам просочится хоть и крохотная, но энергия. Мы-то с вами ее назовем информацией, но по физической сути это та же самая материальная субстанция. В таком случае этот опыт ни чем не отличается от примера с атомом.

— Должен признать, что ваша версия с энергиями корректнее принципа причинности, — Бубнов признал правоту гостя.

— Знали бы вы, как я вас понимаю. Ведь так хочется, если не чуда, то чего-то близкого. По моему разумению, какую-нибудь щелку человек обязательно найдет и тут же сунет в нее свой нос. Что из этого выйдет, не ведаю. Может всемирный армагедонец, а может и нет, но за такое любопытство по ушам нам надают основательно. А что касается машины времени, то по большому счету каждый из нас и есть та самая машина. Другое дело, сколь далеко мы способены заглянуть в будущее.

— В принципе согласен, и каким вы видите подводный флот? — судя по вопросу, Бубнов понял, что большего ему не раскроют, и тут же воспользовался предложением узнать «личное мнение» гостя о будущем подводного флота.

В принципе, ничего нового Федотов не сообщил, точнее, почти ничего, хотя даже это «почти» выглядело весьма солидно. О многом они со Зверевым уже говорили, о многом писалось в военной периодике. Безусловной ценностью таких откровений являются общие тенденции. Если не отмахиваться, то такие знания сэкономят колоссальные ресурсы.

К концу второй мировой войны воюющие страны пришли к трем основным типоразмерам по водоизмещению, а раньше других это осознали в Советском Союзе. Малютки, тип «М», можно было транспортировать по железной дороге. Основу флота Союза составили средние лодки тип «Щ», у немцев тип XII. Крейсерские лодки тип «К», могли действовать на океанских просторах. Близкие к ним корабли типа «Л» применялись для постановки мин и параллельно имели торпедное вооружение.

Типоразмеры водоизмещения крутились вокруг трех цифр:

Малые — 300 тонн.

Средние — 800 тонн.

Крейсерские — 1500 тонн.

Эти размерности уже вычислены и обоснованы без всякой помощи из будущего. Сейчас во всем мире идет их практическая проверка, но подтверждение дорогого стоит. Теперь можно смело проектировать «Барс» не ломая голову над типоразмером. Конечно, всего не предусмотреть, но спущенная на воду «Акула» позволит выявить отдельные дефекты.

О том, что подлодки смогут ходить на глубинах до двухсот метров, иногда погружаясь до трехсот, Бубнов давно просчитал и сам, но услышать подтверждение было приятно. А еще «чилийцы» слишком настойчиво упоминали о тактике засад на коммуникациях противника, чтобы не понять — автономность надо существенно повышать.

— Есть еще важный параметр — скорость погружения должна быть минимизирована, — прозвучало почти в приказном тоне.

— Поясните, — об этом еще не говорили, а новое воспринимается в штыки.

— Для поиска лодок все страны начнут привлекать цеппелины и аэропланы. Понимаю, что для вас это проблемы, но погружаться надо максимум за минуту, иначе лодку утопят глубинными бомбами с самолета.

На вопрос: «Как, и что это за бомбы?», отвечать пришлось обстоятельно. Порадовало, что в отличии от Деникина, Бубнов, в техническую составляющую въехал без раскачки, а идею использования аэропланов принял без особых возражений.

Не понравилось главному чертежнику упоминание о необходимости переборок, зато идея раздельной постройки секций и их соединение сваркой на стапеле вызвала заметно оживление. В самом конце ВМВ, эту технологию успешно использовали фрицы на своем типе XXI. Темпы строительства кораблей выросли в разы, а себестоимость снизилась.

Борис вновь задумался: «Изложено практически все. Если что-то упущено, то позже вспомнится. Главное, что Бубнов согласился слушать без отрицания, зато с многочисленными просьбами пояснить и обосновать. Считать, что все будет воплощено, мы не будем — в отличии от нас, главный чертежник Балтийского завода знает реальные возможности сегодняшней технологии. Главное, он в курсе всех подковерных обстоятельств. Удастся ему убедить не педалировать надводную скорость в ущерб мореходности и автономности? Не факт, но некоторый положительный результат достигнут будет. Так что же я упустил? — эта мысль сверлила, не давая закончить разговор. — Вспомнил!»

Это случилось в самом конце девяностых, в зимнем восхождении. Предвещая снежную бурю, погода стала портиться, когда группа вышла на отметку трех тысяч семисот метров. До вершины Мангун-Тайга оставалось менее полукилометра. С нее, как на ладони Монголия. Завтра со свежими силами, да по утреннему морозцу, группа взлетела бы на вершину за пару часов, но природа поломала все планы. Времени для установки лагеря хватало с лихвой, а ситуация требовала неординарных решений. Самодельную ветроустойчивую палатку типа «Шатер», конечно, не снесет. Восемь оттяжек гарантированно выдержат штормовой ветер, но пережидать непогоду на открытом всеми ветрами склоне удовольствие ниже среднего. Почесав репу, командир решил копать снежную пещеру. Всю ночь и половину следующего дня ревела пурга, но в пещере буйство природы не ощущалось. Отражающийся от белых стен свет свечи и шумящий примус создавали ощущение полной защищенности, а вот «поход» в туалет становился подвигом. Благо, что выход из пещеры был предусмотрительно огорожен снежной стенкой.

Чем в такой ситуации могут заниматься семеро крепких тридцатилетних парней? Ну, если, спирта немерено, то набулькаются, конечно, но спирта по пятьдесят грамм на рыло в сутки, а неприкосновенный запас может быть выпит только в последний вечер. За этим твердо следит завхоз группы. Остается травить анекдоты и вспоминать занятные истории. Когда дежурные анекдоты кончились, кто-то зацепил Николая Поповкина, мол, расскажи-ка ты нам страшную военную тайну. Хорошо ли ты ремонтируешь наши атоммарины на СРЗ «Нерпа» — самый молодой член команды окончил судокорпусной факультет ленинградской корабелки. Сколько времени прошло, а вот надо же, как вовремя вспомнилось.

— Иван Григорьевич, дело не сиюминутное, но подумать стоит. Сегодня вы устанавливаете шпангоуты, а поверх крепите изогнутые листы прочного корпуса. Подумайте, что если сначала прихватить сваркой листы корпуса, а поверх приваривать шпангоуты. Такая технология позволит производить раскрой листов встык, а сам процесс сварки пойдет быстрее и качественнее. Плюс экономия герметичного объема.

Проблема рационально использования внутреннего объема для строителей подлодок всегда головная боль, а тут такое оригинальное решение. Бубнов невольно заерзал.

И было от чего — ему сегодня прямым текстом сообщили обо всех перспективных решениях на полстолетия вперед. На самом деле человек такое существо, что, сколько ему не дай, ему всего мало. Вот и Иван Григорьевич задал давно мучавший его вопрос о реакторах. О тех самых, которые кварковые.

— Во многих знаниях многие печали. Это я к тому, что откуда же мне такое может быть известно? — Федотов посмотрел на конструктора, как патологоанатом на будущего клиента, — С дизелюхами картина более-менее ясная, но все остальное надо относить к фантазиям.

Осознав, что своим вопросом он нарушил негласный договор, Бубнов смешался, но тут его выручил гость:

— Все мои домыслы, Иван Григорьевич, верны процентов на девяносто, но в деталях могу и ошибиться. Так что, если появятся вопросы — с удовольствием готов к обсуждению.

Разговор подлился еще часа два. Собеседники рассуждали о лодках и тактике их использования, как водится, сетовали на инертность командования.

— Иван Григорьевич, я сделаю все возможное, чтобы в самый крайний срок к лету четырнадцатого года вы могли установить мои двигатели на новые лодки, но постараюсь хотя бы на год раньше.

Фраза прозвучала в прихожей, когда выражение глаз московского гостя было уже не разглядеть.

* * *

Когда за гостем закрылась дверь, Иван Николаевич не стал ломать себе голову. К осмыслению «прогнозов» он вернулся спустя неделю. Идея герметичных переборок не нова. За их отсутствие ему постоянно пеняли, но стоимость — вот вечная проблема любого проектировщика. Бубнов был реалистом, а потому исходил из возможного, но сейчас… Порою достаточно толчка, чтобы не задачу посмотреть под иным углом.

В воображении конструктора российских субмарин появились четыре цилиндра, выполненные по технологии изготовления обечаек паровозных котлов. Это решение давно отработано, и стоимость ожидается отнюдь не запредельной. Два цилиндра большего диаметра. В первом центральный пост и с рубкой субмарины. Во втором моторы с аккумулятором.

Пока не установлены торцевые оконечности с люками, открыт доступ для внутреннего монтажа. Господи, как же все удобно! Бубнов буквально физически почувствуй, как упрощается и удешевляется работа. Позже секции проверят на герметичность и соберут в единое целое. Поверх смонтируют балластные цистерны и обошьют листами легкого корпуса. На этом этапе уместно применить сварку — результаты испытаний сварных соединений, проведенные ведущими университетами Германии и Франции, позволяют применить сварку на прочном корпусе, но с этим без проверки спешить не надо.

Покрутив в воображении свой корабль, Иван Николаевич с удовлетворением отметил, как улучшилась мореходность. Одновременно мелькнула мысль, о том, как к этой конструкции его последовательно подводил Федотов. Одновременно стало окончательно ясно, зачем в испытаниях сварных швов, такое значение уделялось проверкам на герметичность. Вспыхнувшая было ревность, тут же угасла — идея раздельного изготовления герметичных отсеков, была его собственной.

«Теперь аккумуляторные ямы, а к идее наружного расположения шпангоутов мы еще вернемся».

Оформить эскизом, увиденное в воображении, задача не самая простая. На этом этапе всплывают многочисленные «подводные камни», но сейчас Иван Григорьевич был уверен — он сможет представить свой проект в самом выигрышном виде. А откуда свалился сам Федотов — да какое это имеет значение. Русский он, и этим все сказано.

* * *

Вид на небольшой по парижским меркам храм, открылся едва Федотов со своим малолетним дедом отошли от площади Терн. Белый тесаный камень и русский стиль грели душу.

— Знаешь что это?

— А как же, это наш православный храм, — с гордостью ответил подросток.

— Хм, а что ты о нем знаешь? — удивился переселенец.

— Церковь Александра Невского в Париже, — заученно затараторил Федотов младший, — относится к Константинопольскому Патриархату. На ее строительство Александр II выделил сто пятьдесят тысяч рублей. Церковь освещена в 1861 году, а ее архитектура включает в себя русский и византийский стили, и эта, как его, — на мгновенье подросток смешался, но тут же вспомнив, продолжил, — византийский стиль ощущается во внутреннем убранстве и росписи храма. Cнаружи она, как наши церкви, — последнее предложение было явной отсебятиной.

— Ванька, да откуда ты все это знаешь? — Федотов с оторопью уставился на своего предка.

— От Ивана Петровича, он сказал, что мимо этой церкви в Париже не пройдет ни один русский и заставил выучить наизусть.

— Хм, может он тебе и про улицу «Красных фонарей» рассказал? — с подозрением спросил Федотов?

— Нет, про блядскую улицу я слышал от дяди Димы, он тоже сказал, что мимо не пройдет ни один русский.

— Этот мог, — с тоской прокомментировал Федотов.

— Дядя Борис, а мы туда сходим?

— Рано тебе на блядей засматриваться. Ты, кстати, знаешь, что французская кокотка это наша блядь?

— Знаю, — потупившись, Иван стал чертить носком ботинка по мостовой.

— И опять от дяди Димы?

— Нет, от учителя французского.

— Правильный учитель, — вынес вердикт переселенец.

За образование своего предка Федотов взялся сразу по его переезду в Москву и сейчас пожинал первые плоды. Возникшая было идея, подтянуть деревенского паренька и отдать в гимназию, натолкнулась на барьер из латыни, греческого, закона Божьего и прочей требухи, которой забивали головы здешним подросткам. Закон Божий и церковнославянский язык, были не самыми сложными предметами — их Иван худо — бедно, но проходил в земской школе. Задавшись целью, Ивана можно было бы подтянуть и запузырить в гимназию. Но зачем? До обязательного среднего образования здесь еще, как до луны раком. Достойные знания Иван получит и без здешних глупостей, а наследством Борис своего деда обделять не собирался, тогда зачем ему официальное образование? Нужды в этом не было, зато вред мог образоваться не малый — при «стандартном» подходе на усвоение нужных знаний просто не оставалось времени, да и здоровья такая нагрузка подростку не прибавляла.

Желающих дать знания за денежку хватало, но и тут не обошлось без борьбы — любой учитель свою науку считает «самой-самой», с чем выходец из будущего был категорически не согласен. Так или иначе, но консенсус был достигнут и знания Ваня поглощал в разумных объемах, а главным оценщиком стал Федотов. Упор, естественно, был взят на точные науки, но и те без фанатизма, зато крепко, с закреплением в мастерских и даже в КБ.

Так или иначе, но через два года, четырнадцатилетний Ваня Федотов в меру знал и латынь, и бином ньютона, и физику с химией. Знал он и о строении атома, но с пониманием — об этом распространяться не следует. Не обошлось и без влияния Дмитрия Павловича — последние полгода Ваня редко когда появлялся со двора с фингалом, чаще со сбитыми костяшками на руках — такова проза московских двориков. Что до бранных слов, то их Иван знал с детства, хотя в деревне редко кто из взрослых ругался. Зато теперь он точно знал, когда нельзя, а когда можно и нужно говорить на военно-матерном. Эту науку ему вместе с самбо преподал Дмитрий Павлович.

Европу Ивану показали без прикрас, и витрину, и изнанку. Чуть позже те же люди провели экскурсию по блистательному Петербургу и Москве. Это был тактически правильный подход — после парижских трущоб московская «Хитровка» чем-то особенным подростку не показалась, а смог лондонских окраин оказался гуще питерского.

В итоге такого образования Ваня врывался в жизнь трезво смотрящим на мир человеком, и в то же время не циником.

Напряженный график, обычно не позволял Борису брать с собой Ивана, но отчего бы в марте не сделать исключения? Вот и прогуливались в это погожее мартовское утро 1908 года по улочкам Парижа оба Федотова.

Начали с Эйфелевой башни, когда солнце едва только подсвечивало небо из-за горизонта, а мостовые были пустынны. Грандиозное сооружение, построенное к началу всемирной выставки 1889 года, твердо опиралось на все свои четыре размашистые лапы. Арочный свод под опорами вел на территорию вставки.

— Ты, Иван, представь, башня планировалась, как временное сооружение, а простояла уже почти двадцать лет, но никаких нарушений в конструкции нет. Попомни мое слово — быть ей вечным символом Парижа.

— А башни господина Шухова, легче и прочнее.

— Прочнее это вряд ли, а так да, согласен, стали господин Эйфель не пожалел, зато простоит не одно столетие. Он был первым, а первому всегда труднее всех.

От башни до Триумфальной арки тридцать минут неспешного шага, за ней площадь Терн, откуда до церкви Александра Невского рукой подать. Конечный пункт сегодняшнего променажа парк Мансо.

Красивое место. Извилистые дорожки, искусственные скалы и водопады. Копии египетской пирамиды и китайской крепости. Машет лопухами-крыльями голландская мельница. Правда, только в ветреную погоду, сейчас у мельников позорное безделье.

Там и сям по территории разбросаны «греческие» и «римские» колоннады, аналогично обстоит дело со статуями. Новодел, конечно, но мило. Два года назад в парке поставлен памятник Шопену, говорят, заслуживает внимания.

В начале XXI века по утренним дорожкам парка мчались любители бега трусцой, сейчас степенно прогуливаются прилично одетые господа и выгуливающие своих чад матроны.

С Нинель Федотов столкнулся, на развилке к памятнику Шопена.

Как при взгляде со стороны перед Федотовым предстала вся сцена. Впереди Нинель, слева и чуть отстав, служанка ведет коляску с младенцем. Расширившиеся глаза Нинель полыхнули узнаванием с затаенной надеждой, которая мгновенно сменяется паническим страхом. Ее взгляд падает на Ивана, и вновь все меняется — паника уступает место холодной неприступности, лишь в уголках губ появляются горькие складочки. Теперь перед переселенцем, сама Снежная Королева.

В сознании Федотова столь же стремительно мелькают мысли-образы: узнавание откликается ответной радостью, страх вызывает изумление, а маска ее величества неприступности все расставляет по своим местам — в коляске его ребенок и мгновенно, без перехода включается разум.

«Сокровище мое, ну что ты себе надумала, — против воли в глазах переселенца заиграли смешинки, — забеременев, наверняка боясь сглазить, потом ждала родов, и тут тебе стало совсем не до писем. Сама запретила мне тебя искать и сама… Женщина, просто женщина и этим все сказано.

Вот не поверю я, что сейчас ты не в курсе моих дел, так что, черта с два я тебя отдам! Такова, блин, проза жизни, данная нам в ощущениях», — Федотов и сам не понял, как встретились руки.

— Отдать такое сокровище? — кивок в сторону коляски, — Никому я вас не отдам. Ты единственная и других таких нет, и не будет, ты…, - казалось, слова сами слетали с языка, и с ними таяло сопротивление.

— Федотов! — руки Нинель бессильно упали, одновременно с этим подал голос предок:

— Дядя Борис, можно я куплю мороженое? — обращаясь к родственнику, Ванька насуплено смотрел на незнакомую женщину.

— Можно, теперь нам все можно!

Ванька немилосердно сопел, когда его представили домашним именем: «Дед Иван». Такое было допустимо только при своих. Женщина Нинель с укоризной смотрела на дядю Бориса, мол, почему мальчика называют «дедом», а дядя в ответ извинялся, потом он ей все объяснит, но не сейчас, а позже. Потом взрослые опять что-то обсуждали, смотрели на едва ковыляющего мальца.

«Вот еще, родинка у него, эка невидаль, у всех Федотовых такая».

Глава 17

И Ленин, такой молодой

Октябрь 1908 г.

Весь сентябрь и начало октября 1908-го года Федотов крутился мелким бесом. А началось все с майского запроса бельгийцев о поставке им пробной партии возимых радиостанций. Тот заказ был выполнен, пожелания заказчика учтены и не далее как на прошлой неделе Федотов подписал контракт на продажу в бельгийскую армию основной партии комплексных узлов связи. Рубка за контракт вышла серьезная. По договоренностям с «Сименсом», Австро-Венгрия и Швеция являлись зоной исключительных интересов немцев, Италия и Франция русских. Бельгия с Нидерландами отнесли к зоне «свободной охоты», поэтому конкурировали без дураков. Ну, как без «дураков», чтобы не обрушить рынок в последний момент перетерли и нашли компромисс: рации и «мототелеги» российские, а телефония от дойчей. Бельгийцы все поняли «правильно» и заплатили достойно. Еще бы им не заплатить, коль бельгийские генералы без бутерброда с икрой просто спать не могли.

Едва Федотов надумал ехать домой, как «проснулись» французы. Прижимистые лягушатники дождались таки окончания всех испытаний и решили прикупить для своей армии такие же станции. Прижимистые то они прижимистые, но куда им деваться, коль скоро на этой территории фрицы играли за русских. Вот и образовался второй договорок, на полсотни станций, а это уже совсем не шуточные деньги, это вам не крохотная бельгийская армия.

Ко всем радостям зашевелились и французские мореманы. Им понадобилась дальняя связь. Вот и пришлось Федотову последнюю декаду сентября мотаться между Брюсселем, Парижем и Тулоном с заездом во французский Брест, а спать по преимуществу в поездах.

Зато, как хорошо солнечным октябрьским утром бездумно брести по окраинным улочкам Женевы. Тихо, никто не орет, не сплевывает под ноги семечную шелуху. На этих улочках наслаждался покоем, пастор Шлаг. Очередная улочка полого спускается к Роне. К Роне, так к Роне, там можно прокатиться на яхте или просто посидеть на набережной. Сегодня можно.

«Эх и хорошо же здесь», — мысль эта, в который уже раз посетила путешественника во времени, и следом ей всплыла возвышенная рифма:

Летят автострадные танки,

Шуршат по асфальту катки,

И грабят швейцарские банки

Мордатые политруки,

И мелом на стенах Рейхстага

Царапает главстаршина:

«Нам нужен Париж и Гаага,

И Африка тоже нужна!

«Золотые слова. Надо бы напеть Звереву, в его время такие шедевры уже вышли из моды», — эта мысль только еще формировалась, как слева призывно потянуло сытным бульоном, оттененным запахом сдобы и хорошего кофе. Здесь, на возвышении в две ступеньки открытая веранда небольшого кафе. Мысль пропустить чашечку ожидаемо толкнула на поиски свободного места. Собственно, а что его искать, коль вокруг полно свободных столиков. На солнышке обосновались две преклонного возраста дамы. Старые косточки не греют и солнце им только в радость. Слева у стены секретничают три господина. Самый удобный столик занят, за ним вполоборота к улице уткнулся в газету коренастый господин в черном сюртуке, а на крючке висит котелок.

«Вот же, черт лысый, занял мое место», — игривая мыслишка мелькнула и тут же забылась, а взгляд нашел по соседству такой же удобный столик, даже лучше. Три шага, отодвинутый стул и уверенная посадка заставила «грамотея» бросить укоризненный взгляд на нового посетителя.

Странно устроена наша память. Порою ломаешь голову — где ты мог видеть этого человека, а бывает достаточно услышать интонацию или мельком заметить профиль, чтобы немедленно пробудить целый пласт воспоминаний.

Вот и сейчас, темные глаза, колючий взгляд исподлобья и газета в руках, вызвали из памяти сразу несколько образов вождя мирового пролетариата.

— Владимир Ильич?! — шипящий возглас суматошно вскочившего посетителя выдавал крайнюю степень изумления. — Извините, совсем не ожидал вас здесь увидеть, — растерянность перла из каждого слова и жеста, а в сознании Федотова грянул гимн, в котором Ленин такой молодой и юный октябрь впереди, при этом губы переселенца сами собой растянулись в нелепую, в пол-лица улыбку.

На извечный русский вопрос, заданный самому себе Федотовым: «И что теперь делать?» — ответ последовал мгновенно: «Черта с два я упущу случай потрепаться с вождем, хрен он от меня отделается», — и опять последняя мысль отразилась на лице, теперь, правда, не растерянностью, а лихой уверенностью.

Прошло два года, как отгремели последние битвы Первой Русской революции, но последние ли? Ничего подобного! Борьба продолжалась, и накал ее оказался ничуть не слабее, полыхнувшего в январские морозы на Красной Пресне. Зато кардинально изменились формы. Сегодняшние сражения протекали в тиши правительственных кабинетов, на тайных сходках и на газетных полосах. Битва велась за умы. Правительство приняло дерзкое решение — изменить выборный закон и ради этого пошло на прямое нарушение 87-й статьи гос. закона. Это победа правительства? Да, безусловно, ведь третья Дума стала послушным инструментом монархии. Но побед без потерь не бывает, и на третьеиюньский переворот Россия откликнулась бешеной яростью и презрением к «заботливым творцам», и неизвестно, кто в конечном итоге выиграл, ведь протестный потенциал имел свойство накапливаться, а накопившись, выплескиваться, сметая на своем пути и правых и виноватых.

Поражение в открытой борьбе отразилось на умонастроениях самых надежных, самых преданных товарищей. Некоторые марксисты ударились в мистику, другие стали строить сомнительные модели мироздания, соединяющие в себе черты материализма и идеализма. Все это подрывало единство и требовало немедленного ответа. Одним из таких стал неделю тому назад законченный Лениным труд: «Материализм и эмпириокритицизм», который сейчас готовился к печати.

Вчера Ильич допоздна работал над письмами к товарищам и окончанием статьи «Толстой, как зеркало русской революции». Лег поздно, а после утренней прогулки заглянул в недорогое, но уютное кафе. Здесь вдали от бушующей страстями Росси он просматривал периодику. Завсегдатаи заведения давно примелькались и раскланивались. С излюбленного места на открытой веранде хорошо просматривалась улица.

На пешехода он обратил внимание, когда тот, внезапно прервав фланирующий шаг, замер, а его нос уверенно повернулся в сторону кафе. Со стороны смотрелось комично, что никак не вязалось с дорогим, тонкой шерсти пальто и возрастом — незнакомцу было явно за сорок.

«Наш купчишка или преуспевающий буржуа, — привычно отметил Владимир Ильич, — держится нахальненько, по-американски, но все одно, русского видно за версту».

Покрутив головой, незнакомец уверенно сел, правильнее сказать плюхнулся на стул ближайшего столика и… и тут все пошло кувырком.

Изумление на лице посетителя полыхнуло, едва только Владимир Ильич бросил на него взгляд. При этом Ленин ни мгновения не сомневался — этих глаз, и этой придурковато-радостной улыбки он никогда не видел.

Чего только стоило его шипящее: «Владимир Ильич! Извините, совсем не ожидал вас здесь увидеть», — будто это чучело здесь ждали.

Лидеры обладают мгновенными реакциями и звериным чутьем на людей. Это не раз выручало Владимира Ильича в трудные минуты, но сейчас опасностью от посетителя не веяло, зато вслед за изумлением от любителя выпендрежа отчетливо потянуло бесшабашной удалью, что полностью выпадало из стереотипа. Столь стремительный переход в настроении наводил на размышления.

«Странный тип. Судя по дорогому платью, выглядит состоявшимся буржуа, — Владимир Ильич хладнокровно оценивал незнакомца, — но без роскоши, что выделяет европейских дельцов, выдвинувшихся на технических продуктах. Русский. Это без сомнения. Речь правильная, без акцента. Эмигрант? Не похоже. Не из аристократов, скорее из разночинцев. Я его определенно не знаю. Откуда в таком случае он меня знает? Сейчас этот тип видел только мое лицо, значит, опознал по фотографии? Но такую можно найти только в жандармерии».

Своим шипящим оправданием и изумлением незнакомец лишил себя возможности навязать направление разговора. Упускать такую возможность было бы глупо:

— К вашим услугам, однако, мы не знакомы, — прищурясь, Владимир Ильич сложил пополам газету, тем самым обозначив вежливое внимание. Правда, оставшаяся в руках «L» Humanite» давала понять: сначала, уважаемый, вы должны пройти проверку на искренность.

Понял ли его визави язык жестов? На этот вопрос у Ильича появились сомнения.

— Федотов, Борис Степанович, инженер из Чили, — представился незнакомец и тут же сконфуженно поправился, — извините, до недавнего прошлого из Чили, а теперь из России.

— Присаживайтесь, согласитесь неудобно вести беседу, когда один стоит, а второй сидит. Больше походит на отчет перед начальством, — забросил первую удочку Ленин, и тут же продолжил, — и будьте любезны, удовлетворите мое любопытство: откуда вы меня знаете?

— Э-э-э, — начал было тянуть, присевший на краешек стула Федотов, но тут же, словно махнув рукой: «была, не была», выпалил, — я вас видел на фотографии. Читая газету, вы подняли голову, и этот миг запечатлел фотограф. Ракурс совпал идеально, поэтому и узнал, — слегка запинаясь вначале, окончил посетитель вполне бодро, одновременно плотно усевшись на стул.

«В речи появились техницизмы, но это ни о чем не говорит, зато соответствует легенде инженера, из которой, надо заметить, выбивается дорогое платье. Принадлежность фотографий сомнения не вызывает, несомненно охранка! — Ленин скрупулезно анализировал ответ. — Между тем, предпочел ответить прямо, что явно указывает на желание поговорить. Вербовка? Вполне возможно. Методы полиции бывают разнообразны, но иногда приводят к обратным результатам, а иметь в охранке своего человека дорогого стоит — от последней мысли Владимир Ильич почувствовал азарт, — будем говорить!»

Откинувшись на спинку стула, Ленин дружелюбно окинул взглядом Федотова, а отложенная в сторону газета продемонстрировала готовность к разговору. И опять странность — явно не реагируя на символический язык жестов, посетитель интуитивно почувствовал готовность к общению. Такая неосведомленность удивила.

— На представителя охранки вы мало похожи, — решил обострить ситуацию Ленин, — смею предположить, вам фото показывали во время… официальной беседы?

— Представитель охранки? Официальная беседа? — изумленно переспросил инженер, и тут же вспыхнул, — Владимир Ильич, да делать мне больше нечего, кроме как бегать за вашими подпольщиками! Своих дел выше крыши, — посетитель вульгарно чиркнул себе ладонью по горлу, — из меня охранник, как из балерины рогатый римский папа, блин, — в конце экспрессивного ответа прозвучала обида.

«Разозлился, и считает себя правым, и мы этим воспользуемся. В конце речь стала стремительной, пересыпанной прибаутками. Даже, кажется, промелькнул мат. Между тем беседа с жандармами не равнозначна обвинению. Эти господа сами назначают время и место для разговора. Зачастую добиваясь его силой. Но то, что разозлился — хорошо, значит, заинтересован в разговоре», — отметил про себя революционер, а вслух продолжил:

— Борис Степанович, во лжи я вас не обвиняю и не подозреваю даже. Однако, первое мое любопытство вы удовлетворили.

— Извините, надо было сразу предъявить, — буркнул посетитель, и на стол легла тисненая золотой вязью визитка.

Взяв ее, Владимир Ильич вслух прочитал: Федотов Борис Степанович, директор товарищества «Русское радио».

Отложив, внимательно посмотрел в глаза визави. Сложившийся план беседы ломался.

Кто перед ним? Провокатор, талантливый агент охранки или действительно директор успешного российского предприятия? Могла охранка решиться на такой подход к нему? Маловероятно. Слишком ненадежно, но проверить стоило.

Успехи «Русского радио» с завидным постоянством дебатировались в европейской и российской прессах. Недавно ими была построена Североамериканская вещательная радиостанция. Аналогичная вот-вот должна открыться в Париже. Не ускользнула от внимания Владимира Ильича и новинка печати — издаваемый «Русским радио» научно-популярный журнал «Радиоэлектроника». Ильича заинтересовало сугубо техническое приложение журнала. В нем регулярно печатались работы за подписью российских и зарубежных ученых. Среди российских отметились господин Попов и профессор Московского университета Умов. Мелькала там и фамилия Федотов.

По информации из России «радисты» финансировали новоявленную социалистическую партию, но социалистическую ли? Слишком у них размытая программа. Финальным аккордом прозвучало предложение этих «социалистов» обсудить взаимодействие в Думе. Инициатором выступил лидер партии, Зверев Дмитрий Павлович, по слухам имеющий в «Радио» приличный пай.

«Зверев, Зверев», — произносил про себя Владимир Ильич, и тут вспомнил мелькнувшую недавно мысль, от которой сейчас напрягся и даже подался навстречу Федотову.

— Где то я читал, что ваше товарищество участвовало в строительстве Североамериканской радиостанции? — Ленин бросил вопросительный взгляд на переселенца.

— Ну да, мы ее строили и стали совладельцами, с оттенком гордости подтвердил гость.

— Даже так?! — Владимир Ильич был удивлен таким откровением. — И сколь вы вольны высказывать свои взгляды, м-м-м по радио? — немного споткнулся о новое словцо Ильич.

— Вот вы о чем, — Федотов посмотрел на Ильича, с едва заметным сожалением, как смотрят взрослые на детей, — должен вас огорчить, уважаемый Владимир Ильич, в самой свободной стране мира пропагандисты социалистических идей долго не живут. Даже мы поостереглись говорить о социализме, хотя, чего скрывать, очень хотелось.

— Вы себя относите к социалистам? — с насмешкой переспросил Ленин.

— Хм, а кто же мы, как не социалисты? От каждого по способностям, каждому по труду, строго по Марксу. — заученно затараторил посетитель, — Да будет вам известно, в нашем товариществе половина заработка работники распределяют между собой сами, — начало фразы прозвучало шутейно, но в конце мелькнула гордость.

На самом деле Федотов сейчас основательно привирал — такой подход практиковался только в коллективах разработчиков, но кто же откажется от похвалы себе любимому? Особенно если тебя некому проверить.

— И прибавочный продукт, вы себе присваиваете так же по Марксу? — тут же щелкнул по носу зазнавшегося «директора-социалиста» вождь мирового пролетариата.

— Нет, в точности по заветам товарища Энгельса, — нахально парировал переселенец, — и еще долго будем присваивать, ибо инерция общественного сознания имеет размерность смены поколений, а торопливость нужна при ловле блох. Владимир Ильич! — было заметно, что в этот момент Федотов что-то вспомнил. — Если вас не затруднит, растолкуйте мне один казус из положения о пролетариате.

Просьба заинтересовала, хотелось понять, что могло в марксизме заинтересовать капиталиста. Именно капиталиста, ибо в его приверженность социалистическим идеалам Ленин не верил ни на грош, зато все больше считал шутом гороховым. Одновременно тема о проблемах марксизма была для Владимира Ильича болезненна — после поражения революции, марксистские социал-демократические партии стали делиться почкованием, стремясь пожрать друг друга в жарких и непримиримых спорах. И этот туда же?

Но здесь не спор, сейчас от оппонента важно получить его позицию — Владимир Ильич вспомнил программу новых «социалистов» — противоречивый набор лозунгов, за которыми, вкупе с деловой хваткой (а теперь он в этом не сомневался), угадывалась целенаправленность и готовность манипулировать общественным мнением ради достижения своих корыстных целей. Тем более непонятно, зачем им союз с левым крылом социал-демократов в Думе? Неужели энесы всерьез рассчитывают получить преференции от блокирования с большевиками?

Маскируя азарт, левая рука привычно схватилась за пойму жилетки, а правая непроизвольно стала отстукивать пальцами по столешнице. Еще сильнее откинувшись на спинку стула и рассматривая Федотова чуть сверху, Ильич с ободряющей улыбкой произнес:

— Что ж, буду рад помочь вам в этой беде.

«Ага, в моей беде, это в твой беде, товарищ Ленин», — пробурчал про себя переселенец.

Здесь и сейчас рабочие Федотова приятно удивили. Образования мизер, зато мозги на месте, а их владельцы не развращены «гегемонизмом» по самые помидорины. Достаточно было внятно поставить задачу и за дело можно не волноваться.

Борис с грустью вспомнил свое родное время и опытное производство при конструкторском бюро, в котором ему довелось поработать на закате Советской власти. Среди сотни рабочих только трое выделялись на «общепролетарском» уровне. Не случайно они вполне прилично содержали семьи в лихие девяностые, а Мишка Войнило так и вообще открыл свою фирму и рассекал на Ленд-Крузере-150.

Остальные оказались трухой. К двухтысячному половина из них подохла от водки, четверть едва сводила концы с концами, и только последняя четверть подавала признаки жизни. Редкие уличные встречи тяготили. Всякий раз хотелось, задрав к небу глотку, во всю мощь завыть: «Да, что же вы натворили, господа демократы, за что вы их так ненавидите, это же люди!»

Одновременно в душе поднималась ярость: «А вы о чем думали, пролетарии недоношенные? Разве вас не предупреждали?!»

Ярость помогала. Правда, ненадолго — после таких встреч, ночами преследовали взгляды, о которых говорят: «как у побитой собаки». Увы, всем помочь Федотов был не в силах.

Причина явления, в принципе, была понятна — из выпускников одиннадцатых классов, институты закончили все мало-мальски способные к обучению, а неспособные шли в работяги. Отсюда росли ноги интеллектуальной стерилизации рабочего класса позднего СССР. Процесс закономерный и естественный. Неестественными становились лозунги о ведущей роли рабочего класса и опять хотелось рявкнуть: «Эй, вы, там, на полубаке! Совсем берега потеряли? Козлы трахнутые! Оглянитесь, нет такого класса! Был, да растаял, как айсберг в океане. Теперь вместо него люмпены с протухшими мозгами и алчными харями».

Этот процесс начался не вчера, и неспешно, но со временем, вместо гордого имени «Рабочий», все чаще звучало презрительное «работяга». Парадокс — виновата в этом была Советская власть. Та самая, что по определению являлась властью рабочих. Как любили шутить в мире переселенцев: «Все смешалось в доме Облонских».

Между тем, крохотные анклавы с настоящим, мощных рабочим классом сохранились. Такое происходило на производствах требующих ручного труда при наличии добротных технических знаний. Федотову повезло с такими познакомиться, тогда же ему стал понятен вывод бородатых классиков о неизбежном доминировании рабочего класса. И тогда же он задался вопросом: почему их последователи наотрез отказались рассматривать процесс в динамике, почему не стали своевременно вносить в теорию коррективы, или все же вносили, или все видели, но молчали?

Ко всему прочему, Федотов только сейчас осознал, что он ни разу не формулировал логически выверенных претензий к положению о пролетариате, а потому задал сам себе вопрос, даже два: «И на хрена я полез со своим любопытством, и что теперь делать?»

О том, чтобы вываливать все накипевшее на голову вождя, не могло быть и речи — не поверит. Даже для того чтобы внести толику сомнений, надо потратить далеко не один день.

Глотнув остывший кофе, Федотов сморщился. Жестом попросил повторить, при этом взгляд его упал на кофейную ложечку со знакомым логотипом.

«А почему бы и нет?» — мысленно выстроив тезисы, переселенец посчитал их приемлемыми.

— Скорее всего, вам это покажется неожиданным, — тщательно подбирая слова, начал осторожно Федотов, — но восьмичасовой рабочий день выгоден капиталисту даже больше, чем рабочему, — такое вступление вызвало скепсис и любопытство.

— Вы спросите почему? Отвечу: после сокращения продолжительности рабочего дня люди меньше устают. Как следствие снизился брак, а доходы выросли. Следуя этой логике, лет через пятнадцать-двадцать, восьмичасовой рабочий день станет нормой, а профсоюзы будут контролировать соблюдение законов о труде. А вот завтра такое не произойдет, и клятое буржуинство тут не причём, — лягнул вождя просвещенный переселенец, — помешает инерция системы: чиновник-промышленник-рабочий. Красивые слова будут трещать, что вам пулемет, но сопротивляться будут все и не по-детски! В нашем случае, наибольшие сопротивление было со стороны рабочих.

Чтобы бы не говорили о Ильиче его недоброжелатели в грядущем, но слушать и мгновенно вычленять главное, вождь умел, и просьба пояснить последний тезис показала Федотову, что его внимательно слушают.

— С позиции теории систем, ответ прост: любое воздействие на систему вызывает такие изменения параметров системы, чтобы наше воздействие свести к минимуму, отсюда новое всегда встречает сопротивление.

О том, что соратник Ленина А.Богданов был едва ли не основоположником теории систем, Федотов помнил из курса автоматики, и, как это ни странно, из курса истории КПСС, поэтому, увидев в глазах вождя отсвет узнавания, сам себе нахально исправил трояк по истории партии, на твердую четверку.

Кто бы сомневался, что следующим посылом не ко времени пробудившейся памяти стал вопрос, а не тот ли это А. Богданов, что стал директором первого в мире института переливания крови? Если это он, то с ним надо непременно встретиться и… Эти высокомудрые размышлизмы заняли менее секунды, и Ленину незаметны, зато он услышал продолжение:

— Если же по-простому, Владимир Ильич, то рабочие попросту не могли взять в толк, почему капиталист их тут же не надует. Тяжелы они на подъем, — вздохнул переселенец, и вновь увидев одобрение, продолжил:

— Теперь к сути проблемы гегемонии. Не открою Америки, если скажу, что чем выше квалификация работника, тем он дороже стоит, и это обстоятельство заставило меня искать мастерам альтернативу, — при этом Федотов, как тот гегемон, посмотрел на вождя мирового пролетариата немного свысока, за что тут же отгреб знаменитый ленинский взгляд на буржуазию.

— Не верите? А вы присмотритесь к кофейной ложечке, что лежит на вашем блюдце. Вот здесь, на сгибе, стоят буковки ММ. — Федотов показал место на своей ложке, — Это логотип нашего завода «Муромский механик», заваливший первоклассной продукцией пол-Европы. Конкуренты бьются в истерике, мол, это результат жесточайшей эксплуатации. Им вторят нанятые либералы, но вот парадокс — оплата труда на этом предприятии выше среднеевропейской, а рабочий день восемь часов!

Федотов пояснил, как глубокая автоматизация, удешевила производство. Как вместо многих сотен квалифицированных мастеров работают машины, за которыми следят несколько инженеров.

— Если эту тенденцию, экстраполировать в будущее, то уместно предположить, что потребность в квалифицированных рабочих снизится. Одновременно снизится численность рабочих, способных претендовать на роль гегемона.

О том, что этот вывод ставит крест на идее гегемонии, Фетов умолчал, зато до него только сейчас дошло, что он затронул едва ли не самую болезненную проблему марксистов, и его: «Ни у классиков, ни у вас, я на эту тему ничего не нашел», прозвучало… в общем, всегда решительный переселенец, в этот раз попросту проблеял.

Чем дольше Владимир Ильич слушал, тем больше наклонялся к посетителю. Ему было по-настоящему интересно. Из того, как тщательно собеседник подбирал слова, как смешал в одном вопросе две различные темы, следовал однозначный вывод — это был очевидный экспромт из стихийных и слабо структурированных размышлений.

Конечно, среди капиталистов попадались мыслители. Редко, но попадались, однако их интересы не распространялись дальше отвлеченных сожалений о судьбе рабочих. Максимум на что они были готовы, это открыть школу для детей рабочих. По существу, бросить подачку с барского стола.

Ленина порадовал вывод Федотова о выгоде капиталиста от сокращения продолжительности рабочего дня. Заинтересовала аргументация о проявлении систем. За тем, как это было произнесено, с очевидностью скрывалась серьезная школа, со своей системой доказательств и весьма полезных выводов. Один из них Ленин пытался сейчас мысленно оспорить, но с наскока у него ничего не получилось. И вот ведь странность, о системах Ленин не раз слышал от своего товарища по партии, большевика Александра Богданова, но взгляд на систему у этого фантазера носил отпечаток поверхностных рассуждений, как и многое в его статьях. Не случайно Богданова пришлось вывести из членов ЦК партии. Он сейчас на Капри, где создает группу «Вперед». Вот и Красин…

Отбросив мысли о положении в партии, Владимир Ильич продолжил слушать своего визави.

Вторая тема была не нова, но дефиниции и аргументация заметно отличались от общепринятых. К средине разговора собеседник раскрепостился. Речь стала быстрой, компактной, местами звучал непривычный юмор. А вот само по себе доказательство грядущего сокращения численности пролетариата не выдерживало критики, хотя внешне выглядела почти безукоризненным. Вот именно, что почти, ибо самой серьезной ошибкой капиталиста стало распространение одного единственного опыта, к тому же в весьма специфических условиях, на весь рабочий класс, и этой ошибкой надо было воспользоваться.

— Интересная концепция. В первую очередь тем, что вы рассматриваете классы в динамике, обосновывая ее техническим прогрессом. Абсолютно с Вами согласен! — говоря о согласии, вождь хитро улыбнулся. — Однако, вы забываете и тот факт, что с прогрессом на пролетариат давит и требование качественного интеллектуального роста. Вы промышленник. Ответьте мне, отличается ли рабочий на технологическом производстве от разнорабочего? Явственно! Уже сейчас квалифицированный рабочий не уступает зачастую заводчику, и тем более помещику в знаниях. И хотя часть из таких рабочих переходит в управление, становясь пособниками эксплуататоров, большая часть остается пролетариями. Больше того, сама природа капиталистических отношений требует от исполнителей все меньшей привязанности к имуществу, все больше расслаивает общество на имущих и эксплуатируемых наемных рабочих, не имеющих ни кола ни двора. Сравните инженеров прошлого и сегодняшнего века.

Значительная их часть довольствуется сейчас исключительно съемными квартирами. В то время, как в 80-тые годы прошлого века любой имел свое жилье, а часто и оборотный капитал. И получается, что всякий технический специалист все более приближается в своем состоянии к пролетариату, смыкается с ним.

И факт обслуживания вашего сложного механизма инженерами, является иллюстрацией этого явления, а не отказа от услуг квалифицированных рабочих.

Таким образом, в будущем мы будем иметь существенно большую базу сторонников социализма, нежели это следует из ваших наивных выводов, основанных на наблюдениях в весьма специфических и неоднозначных условиях. Согласен, база расширится не во всех случаях. Но в динамике это именно так. Таким образом, интеллектуальный уровень пролетариата будет расти вместе с техническим прогрессом, при одновременном увеличении численности рабочих — Ленин завершил фразу тычком указательного пальца в сторону Федотова.

Слушая вождя, Борис подмечал штришки не самого большого достатка. Тщательно вычищенный, но не первой свежести сюртук. Аккуратно повязанный галстук и идеально выглаженная рубашка, которую давно надо было поменять на новую.

Во всем сквозил не свойственный русской душе педантизм и бережливость. Странно было видеть перед собой еще совсем не старого «дедушку Ленина» и сравнивать его с человеком из кинохроник начала века. Тогда на Ильиче было зимнее пальто и каракулевая шапка-ушанка. Вместе с призывами изо рта вырывались клубы пара. Ораторы редко соглашались держать речь перед зимней толпой — можно легко заработать ангину, но в тот день по-другому было нельзя.

Несколько минут назад перед переселенцем сидел задумавшийся Ильич, теперь их роли поменялись.

Сегодня Федотов на десять лет старше Ленина. Вместо привычной ленинской бородки тщательно выбритый подбородок и аккуратные усики. На вешалке котелок. А вот ответ вождя разочаровал.

Утверждение о превосходстве знаний квалифицированного рабочего, над таковыми у заводчика — очевидный закидон. В принципе, ничего страшного, занесло человека, будь он хоть трижды вождь и мыслитель, с кем не бывает.

Федотов предполагал, что Ленин ему не поверит, но такого сногсшибательного разгрома не ожидал. После такого «поражения» любые его слова о грядущей потере пролетариатом интеллекта прозвучат навязчивой глупостью и о продолжении беседы не могло быть и речи.

Резанул тезис о управленцах-пособниках, вышедших из рабочей среды. От такого подхода пахнуло чем-то зловещим из первых десятилетий Советской власти, и родным либерально-демократическим, что безжалостно круша судьбы, победным маршем прошло по стране после 1991-го года. Но и тут все ожидаемо — без образа врага демократы дохнут, как тараканы от бескормицы в лунную ночь, да и рабочих на бунт не поднять. И все же, за Ленина было немного обидно. Правильнее сказать, обидно было за себя, долгие годы считавшего товарища Ленина мудрым и гуманным до неприличия.

Попрощавшись, Борис сбежал на тротуар и порысил вниз к реке. Сегодня был воистину замечательный день! Ленин оказался Лениным. В чем-то близким к привычному образу, но, по сути, другим. Главное, теперь он стал просто человеком и лидером с непростым характером, а иметь с ним дело, или объезжать на кривой козе, отныне вопрос тактики. Еще Федотов порадовался, что Зверев так и не завершил очередной «пасквиль» под названием: «Что думает Железный Дровосек о русской революционной интеллигенции». Теперь Федотову знал, что добавить об этой братии.

* * *

В Женеве, вот уже год главным инженером завода ламповых индикаторов трудился Михаил Витальевич Карасев. Тот самый Миша «Карасик», который помогал организовать самую первую радиосвязь между Питером и Москвой. Вчера Карасев с гордостью показал Федотову цех цифровых индикаторов. Новое изделие внедрялось трудно. Поначалу из Женевы шли панические сообщения. «Карасику» казалось, что причина в его неумении наладить технологический процесс. На самом деле, любое новое изделие проходило эту стадию. Будь у Карасева больше опыта, он бы спокойно ждал положительного результата, но тем неопытный и отличается от опытного, что начинает яростно исправлять ситуацию. Сейчас было приятно убедиться, что выбор технического руководителя был сделан правильно — брак снизился до приемлемого уровня примерно на три месяца раньше ожидаемого срока, а это многие десятки тысяч рублей.

Михаил немного раздобрел, в глазах появилась уверенность, ему уже почти тридцать.

— Думаешь, ты здесь будешь долго прохлаждаться? — прихлебывая чай, насмешливо спросил Федотов.

— Борис Степанович! — догадался о готовящейся «подлянке» Михаил. — Ну, нельзя же так, только начал втягиваться, и на тебе.

— Полгода, максимум год и поедешь в Америку.

— А там что? — клюнул на заманчивое предложение Михаил.

— Надо дать отдых Лодыгину, старик давно просится в Россию. Войдешь в курс дела, и вперед, на амбразуры.

— Борис Степанович, вы у меня забрали Виноградова, а другого конструктора не дали, — Михаил тут же постарался решить наболевший вопрос.

— Человека на замену мы тебе подберем. Будешь его готовить, но на конструктора не рассчитывай — серьезная разработка будет вестись только в России. А вот в Америке часть разработки поручишь местным.

Радисты жестко ставили кордоны на путях утечки технологий, но это касалось только опережающих технологий. Все что попроще, передавалось в руки местных инженеров. В результате «Запад» тратится на обучение инженеров, а прибыль оседала в России, точнее в кошельках переселенцев.

С Виноградовым было сложнее. Как агент, добывающий сведения из эмигрантских кругов он мало чего стоил, зато сам был изрядно болтлив. В результате, от греха, брата Катерины недавно переправили в Россию. Вместо него прибыл «специально обученный человек» по фамилии Эдуардов, и информация о событиях в эмигрантской среде пошла потоком.

* * *

Решив накопившиеся вопросы, и расспросив Эдуардова о делах и делишках в РСДРП, Федотов отбыл через Берлин в Россию. В поезде появилось время поразмыслить.

Эдуардов сообщил Федотову преинтереснейшие подробности. Оказывается, революционер А. Богданов был врачом и грешил нетривиальными, а порою и откровенно завиральными, философскими идеями. Теперь Федотов не сомневался — в мире переселенцев этот Богданов стал директором института переливания крови.

О теории систем Эдуардов слышал впервые, зато сообщил греющую душу подробность — в этом году вышел в свет фантастический роман-утопия Богданова «Красная Звезда» о жизни марсиан, отчего у Федотова появился еще один повод встретиться с этим человеком.

В шестом году Ленин, Красин и Богданов, образовали руководящую тройку большевистской фракции РСДРП. Рискуя свободой, Красин и Богданов мотались по России. Ленин из Женевы ни ногой. После эмиграции два самых эффективных большевицких «полевых командира» по «случайности» оказались задвинутыми на второй план.

Надо отдать должное выдержке и порядочности Богданова. Его очередной философско-завиральный опус, привел вождя мирового пролетариата в такое неистовство, что на статейку в пару листов, Владимир Ильич разразился бешеной отповедью в размере четырех ученических тетрадей. Почта вернула эти тетрадки автору с пиской Богданова — «Давайте считать, что вы эти тетрадки не отсылали, а я их не читал».

Нечто похожее произошло между Лениным и Красиным, когда последний взял от эсеров заказ на печать подрывной литературы. Ленин вновь неистовствовал: «Нельзя печатать этих выразителей интересов мелкой буржуазии, ни при каких условиях!»

Красин рассуждал прагматично — на деньги эсеров мы печатаем подрывную эсеровскую литературу, ослабляющую режим. То же произойдет после печати наших прокламаций, на которые пока нет средств.

Ленин до конца своих дней шпынял за это Красину, что только подчеркивало мощные лидерские задатки вождя.

Сейчас Богданов создает группу «Вперед», призывая соратников готовиться к новому революционному подъёму. К нему вот-вот примкнет Красин, но пройдет совсем немного времени, и оба то ли поправеют, то ли поумнеют, но от партийной суеты отойдут навсегда.

Если отбросить пропагандистские благоглупости советского периода о принципиальнейших заблуждениях товарищей Богданова и Красина, то в сухом остатке остается простой и очевидный факт: лидер-Ленин конкурентов таки выдавил.

Плохо это? Как это может быть плохо, коль скоро такова природа любого лидера. Кто-то своего соперника не может не критиковать, а кто-то не может не объявить его врагом народа, что на полставки подрабатывает германо-нигерийским агентом, а сам готовится перестрелять все советское правительство из рогатки.

По этому поводу память переселенца услужливо извлекла подходящую рифму:

Пока Земля еще вертится —

Господи, твоя власть! —

Дай рвущемуся к власти

Навластвоваться всласть,

Дай передышку щедрому,

Хоть до исхода дня,

Каину дай раскаяние,

И не забудь про меня.

Эти стихи еще не написаны, зато есть другие, призывающие к борьбе за свободу. Сдобренные простенькой мелодией, эти строки возносят сторонников левой идеи к небесам.

Смело, товарищи, в ногу!

Духом окрепнем в борьбе,

В царство свободы дорогу

Грудью проложим себе.

Кажется, взявшиеся за руки, и речитативом проговаривающие эти строки, вот-вот вознесутся к таким высотам, откуда им откроются все тайны мироздания. Главное в другом — наконец-то можно будет раздать всем счастье.

Такое же единение душ ощущали наши предки, что ритмично притоптывая у костра, вращали нанизанные на копья куски мамонтятины.

Позже в религиозный экстаз впадали шугающиеся по пещерам сторонники раннего христианства.

А что будет потом?

Ответа на этот вопрос никто из ныне живущих не знал, но каждый, кто хоть раз погружался в то особое состояние единения душ, был уверен — впереди безграничное счастье.

И снова вопрос, а что будет потом? Нет, не в заоблачной дали, а после того, как власть упадет в руки революционеров-ленинцев? А вот тут выяснится первая пикантная особенность — глупый народ к счастью не стремится. И опять ошибка — от счастья-то он не отказывается, но понимает его совсем не так, как его видят единственно искренние и принципиально непогрешимые служители идеи равенства и свободы.

С этого момента начнется не столько грустное, сколько страшное — неразумно упирающихся начнут гнать в светлое будущие. При этом новым гонителям будет по барабану, что поведение человека накрепко прошито в его геноме. Здесь кроется и сострадание к ближнему, и страстное желание этого ближнего «обуть» до исподнего.

Есть еще одна составляющая нашего поведения. Имя ей культура. Но и эта субстанция, меняется крайне неторопливо. И не так глубоко, как хотелось бы воспитателям человека коммунистической формации.

Если посчитать, что изначально большевики не знали реальной роли генетики и культуры, то логично предположить, что с годами, с накоплением жизненного опыта, этот пробел был ликвидирован. Осознавшие свои заблуждения, частью отошли в сторонку, частью просто жили, произнося ритуальные слова, а вот фанатики так и уши из жизни с горькой мыслью: «Глупый народ их не достоин».

Если же вдумчиво проанализировать поведение властных элит позднего СССР, то становится очевидным — самый печальный сценарий подтвердился.

Федотов вспомнил Розалию Землячку, с ее маниакальной жестокостью. В его мире аналогом этой сумасшедшей стала мадам Хакамада, забубнившая: «Воркутинские шахты закрыть, а шахтеров с тундру собирать грибы». Фраза звучала несколько иначе, но смысл был еще безжалостнее и бессовестнее. Не случайно ее «партийная» кличка звучит изумительно матерно.

Не лучше смотрелся товарищ Троцкий. Сейчас этот крендель на всех углах поносит Ленина за пренебрежение к марксизму, а завтра станет демоном революции, которому марксизм до одного места.

Вспоминая встречу с Владимиром Ильичом, воскрешая в памяти его слова и реакции, Федотов радовался, что не полез к нему сразу после переноса.

Мало того, что в то время, он был попросту не готов внятно сформулировать претензии к марксизму, он и близко не осознавал, до какой степени его представления о добре и зле расходятся с таковыми у товарищей революционеров. Правильнее сказать, представления о добре совпадали, зато пути его достижения и практические формы справедливого мироустройства, расходились кардинально.

Тогда он еще не понимал, что самые последовательные и искренние сторонники идеи социальной справедливости, одновременно такие же последовательные догматики и фанатики, и перелицевать их сознание задача не только крайне затратная, но и невозможная.

«А ведь, черт побери, как же вовремя я заглянул для поболтать к Ильичу, и как вовремя мы начали создавать свою партию, — таков был вывод Федотова, — теперь мне окончательно понятно, что фанатикам среди энесов не место. На низовом уровне от пассионариев не избавиться, зато правильными чистками их поголовье сведется к оптимальному. При таком подходе, можно рассчитывать на двадцать лет мирной жизни, которых не хватило ни Столыпину, ни Сталину.

Проникнувшись собственной прозорливостью, переселенец задал себе вопрос: «А что будет дальше? — и сам же на него ответил. — Да хрен его знает. Глубоко изменить культуру не удастся. Если я не ошибаюсь, на это потребуется не менее столетия. Сумеем мы так завести публику, что после нас потомки, попрутся по проторенной дорожке? А вот хрен на рыло. Такого в истории не было, и не будет. Придется им жить своим умом».

Последней была мысль, что в этом году ему стукнул полтинник, а дома ждут Нинель, малой и Ванька, и всем им по фигу какой-то там Ульянов-Ленин.

Глава 18

Тучи враждебные веют над нами

Октябрь 1908…. февраль 1909 г.

Для людей, по уши загруженных делами, время летит стремительно, при этом внешние события частенько кажутся неожиданными. Так и переселенцы с изумление услышали об открывшейся в Гааге конференции по сдерживанию гонки вооружений. Они были уверены, что борьба с этим злом началась только в их времени и… в очередной раз ошиблись. Конференция, как и полагалось, окончилась ничем, ибо кто же в здравом уме тормознет свою военную промышленность.

В конце седьмого года заработала третья Госдума. В ней «димкина» СПНР заполучила аж целых пять мест! И не важно, что реально прошли только двое — Зверев с Опричниковым, а троих тупо прикупили. Главное, на левом фланге к двенадцати эсдекам, добавилось пять дятлов от новых социалистов, а вот «старые», которые эсеры, заболели тяжелейшей формой гангрены ума — эти идиоты объявили выборам бойкот!

Кстати, аналогичную «простуду» подхватил и Плеханов. Благо, что рядом с «больным» оказался известный эскулап — Владимир Ульянов-Ленин. Вылечил он болезного. Можно сказать вытащил с того света, попутно разразившись статьей «Против бойкота», но результат того стоил. Пройдя в Думу, социал-демократы получили возможность пять лет безнаказанно «клеветать» на прогнивший царский. Эсеры на эти годы залегли сосать лапу.

Ленинскую брошюру «Против бойкота» Федотов получил от Зверева после рассказа о встрече с Владимиром Ильичом.

— Сам-то читал?

— Дык, как тебе сказать. Что делает кот, когда ему делать нечего знаешь?

Зверевский ответ заинтриговал, и Федотов впервые внимательнейшим образом одолел «первоисточник» от корки до корки. Все пятьдесят пять страниц!

На первых пяти Ленин убедительно обосновал порочность бойкота в сложившейся ситуации, после чего с упоением принялся расписывать безграничную принципиальность большевиков — и такую же безграничную беспринципность всех остальных. И такого трепа на пятьдесят страниц! Особенно досталось соглашателям и ренегатам от кадетской партии. Зацепил Ленин и новых социалистов, но явно слегка, как тот кот, что примеривается, вцепиться в лицо.

Закрыв брошюру, Федотов с мнением Зверева о кошаке с яйцами согласился. Тогда же Борис впервые заподозрил в Ильиче гениального политтехнолога, а отнюдь не гениального философа, как о том тарахтела пропаганда СССР.

* * *

Прокат первого звукового фильма в столицах мира вызвал оглушительный успех, а «кошелек» переселенцев едва не лопнул от переполнения. После него на экраны вышли еще два фильма и три пребывали в разной степени готовности, а Россию по праву стали считать родоначальницей нового искусства. И не только Россию, но и лично господина Зверева, известнейшего во всем цивилизованном мире кинорежиссера, кинодраматурга и даже актера. Таково было мнение одних критиков, другие, как водится, не по-детски злопыхали, но что там было сказано в книге мудрости? Вот-вот, караван-то идет, а собаки лают.

Известность, она дама капризная, а с другой стороны, с какого перепуга мало кому известного Димитрия Зверева выбрали в Думу? Такие прорывы требуют очень большой подготовки. Пришлось устроить несколько благотворительных просмотров фильмов с предварительными выступлениями актеров. К тому надо прибавить турне с мужским хором. Казацкий и морской циклы Розенбаума пользовались неизменным успехом, солидная доля которого, обрушилась на СПНР. Агитация за новую партию входила в договор с устроителями хора. Вот так!

Такое нововведение по нраву пришлось далеко не всем. Тенденция показывала, что при таком раскладе в следующей Думе кое-кто может лишиться до полусотни мест, которые перетекут к новым социалистам. Вот и разразились «Русские ведомости» саркастической статьей за подписью мифического «Крокодила». Мол, как СПНР будет петь в Думе, дуэтом или соло? А может быть, они пригласят в Думу хор? За компанию затявкала газета кадетов. Ответ по принципу: «не нравится — не пей», опубликовала газета переселенцев. А вот «Русские ведомости» статью новых социалистов печатать отказались. Какие они, однако, нехорошие.

Зря они это сделали. Не поступи они так недемократично, может, и не выпороли бы земноводного щелкопера (с псевдонимом «Крокодил») усатые дядьки в казацких папахах. А выпороли они его ох, как крепко! Можно сказать, от всей казачьей души. Месяц не мог лежать болезный на спине. Такое кого хочешь, впечатлит.

Вот и возбудилась вся либеральная Россия. Основной вопрос — разобраться, кто мог выдать казакам анонимного автора статьи. Вспомогательный — почему молчит следствие?

Одно странно, «Русские ведомости» на эту тему писать не стали, а издания, рискнувшие высказаться, по большей части призывали к сдержанности. Буд-то их кто-то предупредил не гнать волну.

Следствие же не молчало. Оно работало. Даже изучило «забытую» на месте преступления плетку с атрибутикой донского казачества и валявшуюся на полу фотографию неизвестной в узорчатых панталонах и в шляпке с густой вуалью, но дальше — ни с места. Со слов пострадальца, нападавших было пятеро, и от всех несло перегаром. Ничего более жертва кровавого режима не запомнила, зато заметно нервничала, когда дознаватели задавали наводящие вопросы.

Думаете, следаки не задали себе вопрос: «Кому это выгодно?» Естественно, задали и даже получили ответы. Например, главред «Русских ведомостей» так прямо и сказал, что ничего не знает, никто его о пострадавшем не спрашивал. Ко всему, намекая на фото проститутки, желтая пресса загомонила о любовных утехах то ли пострадавшего, то ли наказанного.

В полиции служат не только дуболомы. Умные люди сразу же сообразили в каком направлении подталкивается следствие, да вот какая незадача — ничто человеческое следакам не чуждо, а эта либеральная прослойка им ох, как попортила кровь. В итоге, дело «само по себе» заглохло.

Как бы там ни было, но проникновение в третью Думу Зверева от Москвы и Саши Опричникова от Питера прошло без проблем. Вот что значит грамотно организованный пиар.

Не только в кино отметились переселенцы. В июле восьмого года в Соединенных Штатах с помпой открылась первая в мире вещательная радиостанция. Спустя полгода такая же станция зазвучала с Эйфелевой башни, а завод радиоприемников в Сиэтле к середине года вышел на проектную мощность. И опять средства уверенно закапали в Радиобанк.

К концу восьмого года с моторами произошел долгожданный прорыв — в серию пошла линейка высокооборотных тринклеров до ста сил и тихоходных, морского исполнения, до трехсот.

Скоростные движки пока покупает только меллеровский завод и бельгийцы. Их выпускают на заводе «АРМ». Зато «Дукс» на первой Санкт-Петербургской международной автомобильной выставке в 1907-ом году завоевал первое место! Сейчас обсуждается проект автопробега. Дело новое и перспективное — главное застолбить первенство.

По меркам середины ХХ века КПД и ресурс моторов ни к черту, но на сегодня основные параметры в полтора раза превышают таковые у конкурентов. Это еще требуется подтвердить на практике, ведь испытания на стенде и в натуре — две больших разницы. Вот и пишутся статьи о результатах эксплуатации меллеровских машин с моторами от «АРМ».

Инженеры-моторостроители завопили о недопустимости такого безобразия, мол, надо добиться трехкратного преимущества! Но кто же их, болезных, будет слушать. Доведут, куда они денутся, а пока что есть, тому и рады.

Сейчас изготовляются три трехсотсильных двигуна для Нижегородской верфи и шесть для разъездных катеров флота. По паре на каждый флот Империи.

Прознав о таком безобразии, в атаку бросились подводники — плевать они хотели на обещание получить двигатель к четырнадцатому году! Даешь, мать вашу, тыщу лошадей здесь и сейчас!

Перебьются. Никто ломать технологию разработки из-за чьих-то хотелок не собирался.

Пятого мая 1907 года в российское небо впервые взмыл планер. Его пилотировал пятнадцатилетний автор по имени Алеша Шиуков, а в августе от земли оторвался первый российский дирижабль «Учебный». Знаковые события. Алешу вниманием не оставили, как, впрочем, и Володю Петлякова. Заодно «припахали» студента киевского политехнического института Игоря Сикорского. Остальных будущих авиаконструкторов пока разыскивают.

К этому времени стал сбываться давнишний сон Мишенина — в КБ начал помахивать крыльями «Миг-1». Пока на бумаге, но дело стронулось. Давно грезивший небом Меллер ожидаемо возбудился. С ним идут сложные переговоры. Помощь «немца» на старте Русского Радио переоценить трудно, но и пятьдесят на пятьдесят в новом товариществе по имени «Авиазавод N1», явный перебор, ведь впереди запахло миллиардами.

Тридцатого июня 1908-го года, строго по графику, сибирскую тайгу в районе Подкаменной Тунгуски посетил гость из космоса. Что он там нашел, одному Богу ведомо, но стекла в домах повыбивал. Мысль похулиганить, и подкинуть в газеты предсказание какой-нибудь полоумной Ванги из Варны, конечно, мелькнула. Но дразнить гусей без нужды посчитали глупостью. А вот «подопытному кролику», на роль которого был выбран Бубнов, Федотов посоветовал обратить внимание на высотные облака в ночном небе над Питером с двадцать седьмого по тридцатое июня, намекнув, что особенно важно тридцатое число. В мире переселенцев появление этих облаков связывалось с прилетом болида.

Кстати, Бубнов смотрел, и эффект не замедлил сказаться. Не то, чтобы Иван Григорьевич не верил Федотову, но всерьез бодаться с Морским Техническим кабинетом, доказывая порочность приоритета надводной скорости за счет мореходности и автономности, было для него чревато последствиями. После сообщения о падении космической каменюги последние сомнения у Ивана Григорьевича отпали, и к началу 1909-го года лед в умах военных моряков стронулся.

Это не значит, что как только Бубнов начал «воевать», так Морской Технический комитет сразу откорректировал тех. задания, и была принята новая тактика применения субмарин. Нет, конечно, но подвижки в нужном направлении наметились. И как им было не появиться, коль скоро короля играет свита, считай агенты влияния. Представьте себе, что то один, то другой подчиненный первого командира подплава, контр-адмирала Щенсовича, высказывает «свою» мысль о тактике. Той самой, которой еще толком и нет. Невольно задумаешься, тем более что логика доказательств очень даже убедительная. Задумаешься и начнешь помалу обкатывать эти идеи, проверяя их на вверенных тебе кораблях. Тут-то и покажется, что это ты внес самый серьезный вклад, а за свое мы бьемся крепко. Одновременно начнешь задумываться о второй составляющей — трещать о тактике на каждом углу не стоит.

Снимая документальный фильм о подплаве, Звереву труднее всего было вбить в головы своим «собутыльникам» мысль не трепать языком. Но и тут наметился прогресс. По крайней мере, статей на тему тактики подводных лодок в «Кронштадском вестнике» пока не появилось.

Не забывал Дмитрий Павлович и о своем пулемете, демонстрация которого стартовала в начале 1908-го года. Машинка получилась удачной. По местным понятиям легкой, ухватистой. Не без нареканий, но детские болячки устранены. Главное же, оружие удалось обкатать в гондурасии и… в Корее. Со средины 1907-го года на севере Корейского полуострова начало разгораться партизанское движение против японской администрации, чем Димон не замедлил воспользоваться.

В обоих динамично протекающих конфликтах «Зверь» пришелся очень даже к месту, а вот «Максим» оказался излишне громоздок. Не последнюю скрипку в рекламе сыграли и красочные плакаты с улыбающимися косоглазыми лицами, что свинцом от бедра поливали подлых японских захватчиков. Глядя на отнюдь не худеньких корейцев, трудно было не вспомнить сакраментальное: «Чем глубже в лес, тем толще партизаны». Ну, а то, что отделение корейских партизан (две снайперских пары, два пулеметных расчета и командир с заместителем) прошло подготовку на подмосковной базе и по-русски говорило едва ли не лучше, нежели по-корейски, так этого плакат не сообщал, зато Япония завопила на всю вселенную. Этого, собственно, Димон и добивался — такая реакция лучше любой рекламы. «Партизаны» же, шумнув для видимости, т. е. отправив пару сотен японских солдат в объятия их языческой Аматэрасу, благополучно исчезли. Терять своих людей за чужие интересы не наш стиль.

В результате всех этих мероприятий французы предложили Дмитрию Павловичу провести боевые испытания его пулемета в условиях Индокитая, а в доверительной беседе ему было заявлено — бельгийский «Мадсен» русскому «Зверю» не соперник — излишне нежен и дорог.

Трудно сказать, какое из начинаний переселенцев можно было считать главным. Все имело свою значимость. Другое дело — личностная оценка. Дмитрий Павлович своей основной задачей считал службу безопасности. Первым нанятым сотрудником стал бывший городовой среднего разряда сыскного отделения московской полиции господин Тарханов.

Федор Егорович организовал оперативную работу с персоналом товарищества, иначе говоря, систему стукачества. Его заботами было предотвращено несколько краж оборудования и хищение важных документов. Без его подписи не принимали на работу, а про двоюродного брата Катерины он высказался однозначно: «Гнилой человек». В принципе, на посту начальника службы безопасности московского филиала Русского Радио Тарханов достиг своего потолка.

Между тем система безопасности постепенно усложнялась. Появилось подразделение внешней разведки, отслеживающее успехи российских и зарубежных конкурентов. Чуть позже возникла необходимость контролировать интерес к переселенцам со стороны властей. Эти подразделения замаскировали под личиной «независимой» от переселенцев частной охранной компании, сокращенно — ЧОК.

Этот самый ЧОК предоставлял охранные услуги различным предприятиям. Он же направлял «добровольцев» в горячие точки. Для охраны предприятий людей набирали из различных спортивных клубов, а иногда и с «улицы», но всех с надежными рекомендациями. Другое дело — люди для операций в «гондурасиях». Для них кадры черпались только из спортклубов славянской борьбы, прошедшие подготовку в стрешарах. По факту, это была двойная проверка. Из них только малая часть привлекалась для деликатных дел.

Одним словом, «независимая» от переселенцев частная охранная компания, являлась инструментом для проведения специфических операций.

Охрана — дело не простое, и к каждой дыре в заборе охранника не поставишь, поэтому в ЧОКе круглосуточно дежурила тревожная группа, возглавляемая оперативным дежурным. По сути, под этой структурой маскировался штаб по чрезвычайным ситуациям переселенцев. В его руководстве состояли самые толковые и надежные люди. С недавних пор штаб возглавил вернувшийся с Корейского полуострова Михаил Самотаев.

А еще в сейфах начальников служб безопасности предприятий переселенцев появились маркированные различными кодами пакеты. Вскрывать их разрешалось только при получении особого сигнала.

Так в делах и заботах подкрался новый тысяча девятьсот девятый год, сопровождавшийся традиционными премиями и новогодними елками.

За ним следовал праздник переселенцев — встреча пятого по счету дня «Красной Армии». К этому времени должен был подъехать Мишенин, и из турне по Европе вернуться Зверев. Увы, традиционная встреча друзей оказалась под большим вопросом.

Тревожный сигнал об аресте распространителя нелегальных брошюр (тех самых, о русской революционной интеллигенции) поступил с опозданием в три дня, а спустя час в оперативный штаб пришла информация о задержании Федотова. Было о чем задуматься.

Арест директора основательно выбил начальника службы безопасности из равновесия. Одно дело — ловить нечистых на руку, и совсем другое — пособить попавшему в лапы полиции директору предприятия. Как назло, в отъезде оказался и непосредственный шеф Тарханова, господин Зверев. Обратиться в жандармерию? Да кто будет слушать бросившего службу бывшего городовой среднего разряда. А может попросить похлопотать господина Шульгина, все же не чужой он человек?

Размышления СБ-шника прервал интерком, голосом секретаря сообщавший, что к нему по срочному делу просится Михаил Константинович Самотаев. Поговорить с коллегой из ЧОКа Тарханов был всегда не против, но не сегодня.

— Гриша, скажи, я занят. Пусть заглянет завтра, чай не горит.

Похоже, у Михаила сегодня что-то «горело», иначе с какого перепуга он ввалился в кабинет начальника СБ московского завода.

* * *

Задержание Федотова был проведено в лучших традиция этого времени, по крайней мере, так ему показалось. На выходе из парадного, слева и справа к нему подскочили два усатых здоровяка в форменных шинелях. Борис едва успел тормознуть своего охранника:

— Игорь, стоп! Это жандармы, предупреди наших.

— Не разговаривать, не положено, — рявкнул было стоящий справа жандарм, но тут же стушевался перед выросшим словно из-под земли невзрачным типом в гражданской одежде, — извиняюсь вашбродь, больше не повторится, — приниженно прошамкал жандарм.

— По распоряжению начальства я должен препроводить вас в следствие, — «гражданский» показал заполненную каллиграфическим почерком бумагу с витиеватой подписью и тут же нервно прикрикнул на шумливого стража порядка, — Смехов подавай пролетку.

Ехать оказалось недалече, а Таганская тюрьма приняла переселенца со всей широтой своей души. Внутри она напоминала киношные американские тюрьмы. Широченный, под десять метров, коридор. По обе стороны двери камер и пять ярусов металлических галерей. В шести тюремных зданиях пятьсот одиночек и ни одной общей.

Везде на удивление чисто: выбеленные, ни пятнышка, стены. Натертые графитом до зеркального блеска полы и остервенело надраенные поручни перил. Сразу видно, что начальник тюрьмы немец. Для уровня «пятизвездочного отеля» не хватало только бассейна с телками.

Федотова поместили в «люксе» на верхнем ярусе. Из зарешеченного окошка под потолком на столик падает тусклый свет, рядом табурет. Железная койка заправлена одеялом, в изголовье чистое белье. Возле двери параша системы деревянное ведро. Запашек, конечно, но деваться некуда.

Взгромоздившись на стол и открыв оконную форточку, Федотов увидел заснеженные крыши домов и тронутые солнечным светом зубцы кремлевской стены — вот что значит «камера люкс»!

Присев на койку, задумался. В похожих условиях лидера кадетской партии продержали полгода, а потом попросту выпроводили из тюрьмы. Допрашивал Милюкова целый генерал, но никаких оснований для передачи дела в суд так и не нашел.

Федотова явно причислили к вип-персонам. Помощник начальника тюрьмы долго извинялся, что такого клиента не встречает приболевший начальник. Лично разъяснил правила. Можно читать и писать, а вот получать передачи и свидания, дозволено только после оформления ареста. Попутно выяснилось — тюремная администрация к процессу следствия отношения не имеет. Эту юридическую тонкость Чирков повторил несколько раз, мол, у меня к вам ничего личного, будь на то моя воля, я бы всех пташек-канареек выпустил на волю.

Проводивший задержание «гражданский» явно нервничал и дал понять, что задержание проведено для выяснения обстоятельств, а там или арест, или свобода.

Ага, «свобода нас встретит радостно у входа», и сколько будет длиться это выяснение? Эти ухари тянуть резину умеют. А может быть, жандармы ждали иной реакции? Иначе, с какого перепуга за углом стояли, точнее, прятались еще четверо «собутыльников»? Эта четверка ехала во второй пролетке и при задержании должна была прийти на помощь первым двоим.

Если это так, то Борис очень вовремя тормознул своего охранника, иначе мог бы появиться формальный повод к резкому изменению иска. Не смертельно, конечно, но нервы бы помотали. Криминала Федотов за собой не чувствовал. Единственно беспокойство вызывал встреченный им в тюремном коридоре зек с разбитой мордой?

Борис напряг память. Вот его ведут по коридору. Справа по ходу открывается дверь камеры. Из нее выводят изрядно помятого клиента. Разбитые губы и заплывшие глаза делали лицо старше, нежели оно было на самом деле. Теперь Федотов в этом не сомневался. А еще сверкнувший узнаванием взгляд. В тот момент Борис на зека внимания толком не обратил, но парень его точно узнал.

«Глаза, глаза, где же я их видел? — прикрыв веки, Борис старался «стереть» с лица зека следы побоев. — Вспомнил! Это один из зверевских бойцов, вернувшийся из Южной Америки».

Ситуация становилась неприятной — полиция, а скорее всего жандармы третьего отделения, взяли боевика из ближнего круга. Как назло, Зверев был во Франции, а Борис не в курсе всех его дел. Если сегодняшняя встреча с бойцом не случайность, то ребят из третьего отделения можно поздравить с виртуозно выбранным моментом. Будь Зверев на месте, он бы этим «голубым» очень сильно помешал. Депутатская неприкосновенность, однако.

А могло ли задержание быть инициировано конкурентами? Опять же запросто. Слишком многим Федотов перешел дорогу. Начиная от банкротящегося Маркони, фирму которого через подставную компанию выкупало «Русское радио», и кончая Русским Дизелем господина Нобеля. Знаменитый швед круто потратился на патент моторов господина Дизеля, а теперь его предприятие со свистом пролетало мимо кормушки — тринклеры оказались эффективнее. Есть кому точить зубы и на Кавказе. Там переселенцы застолбили за собой шикарный нефтеносный участок в районе Грозного.

С той же вероятностью могло активизироваться третье отделение. Правительству успехи СПНР были как серпом по причинному месту. Мало того, что переселенцам удалось перетянуть на свою сторону нескольких воротил крупного бизнеса, так они еще перехватили «умирающую» Трудовую народно-социалистическую партию. Народные социалисты, получив приличное количество мест в первой и второй Думе, в третьей оказались не у дел. Зато они имели пятьдесят шесть местных организаций и около двух тысяч членов. Этот куш теперь отошел к СПНР. Не без потерь, конечно, но деньги на развитие партии были, и не только кадеты опасались усиления позиций новых социалистов.

Получалась, что удар могли нанести с трех направлений: со стороны конкурентов, со стороны обиженных в военных конфликтах и по политическим мотивам власти Империи.

Вот только не надо строить иллюзий — такие атаки в одиночку не проводятся — двое на одного всегда веселее, а еще сподручнее одного пинать втроем.

Разъясняя тюремные правила, помощник начальника тюрьмы заметил, что в течение суток о задержании непременно известят прокурора, после чего сразу же оформят ордер на арест или выпустят. Случаи, когда держат без ордера, еще бывают, но не часто. С этим теперь строго, зато потом господин Федотов сможет получать свидания с близкими и передачки, а пока никак не получится.

Захомутали Бориса в пятницу. Двадцать четыре часа на извещение прокурора истекают в субботу, и кто сказал, что в конце дня адресат окажется на месте? Если вспомнить, что и понедельник «день тяжелый», то реакции надо ждать не ранее вторника. Получалось, что на ближайшие дни его попросту изолировали.

В конечном итоге всей этой лабуды Федотов не сомневался — промурыжат и выпустят. Немного волновала реакция Нинель, но не сильно — она женщина не истеричная. Хуже было другое — Федотов не понимал, что могло случиться в самое ближайшее время, пока Федотов наглухо изолирован, а Зверев за границей.

Размышления «узника совести» были прерваны скрипом открываемого замка. Коридорный надзиратель профессионально оглядел камеру, а вошедший за ним разносчик столь же профессионально поставил на стол нехитрую казенную еду. Все происходило молча.

Такой же скрип раздался утром, но теперь под миской с кашей обнаружилась малява из четырех букв — НШЧС. Федотов облегченно вздохнул: аббревиатура расшифровывалась — начальник штаба по чрезвычайным ситуациям.

Когда Зверев решил создать эту службу, Федотов был не то чтобы совсем против, но факт, что кто-то может вмешиваться в систему охраны тревожил. Зато сейчас осознал — штаб в курсе возникшей проблемы и действует.

Просвещенному обывателю из будущего века известно, что подозреваемого по политическим мотивам принято мариновать в полной изоляции. Прием оправданный — даже самый выдержанный человек через пару недель начинает нервничать. Есть и другой способ — немедленно провести допрос с воплями: «Нам все известно — подписывай!»

Утренний вызов в допросную говорил о выборе второго варианта. Федотов же сделал вывод — со временем у «сатрапов» дела обстоят не блестяще, вот и торопятся.

Прямоугольной формы комната, зашторенный канцелярский шкаф, несколько венских стульев у стен.

На покрытом зеленым сукном канцелярском столе письменный прибор и тонкая папка с делом на арестанта, на краю телефонный аппарат с трубкой из слоновой кости. Перед столом два потертых кресла.

Из-за стола поднялся сорокалетний мужчина в гражданском темно-серого сукна сюртуке. Ростом немного выше среднего, аккуратные усики. Впечатление портили большой с залысиной череп и упрямый исподлобья взгляд прозрачных глаз.

— Полковник Чернышев Иван Иванович, — указав Федотову на кресло, следователь не спеша зашагал по кабинету.

Сделав пару кругов по своему «стадиону», сел в кресло напротив.

— Полагаю, для начала можно пообщаться без протокола, — Чернышев испытующе посмотрел на Федотова.

— Хотите составить психологический портрет? — Борис с трудом подавил желание высказать: «Не смешите мои тапочки, откровенные беседы со следователями ведут только законченные идиоты».

— Не без того, — не стал скрывать интереса следователь, — о вашем товариществе много пишут, хотелось бы из первых уст услышать, в чем успех вашего дела?

«Угу, плавали, знаем, сейчас клиент расслабится, и тут-то ты ему врежешь словом! Только хрен тебе на всю морду, но подыграем», — мысль выходца из другого времени была оригинальна, как падающий на голову кирпич.

— И какое училище мы окончили? — в голосе Федотова отчетливо зазвучали нотки врача у постели безнадежно больного.

— Зачем вам это знать? — ожидаемо взъерошился следователь.

— Иван Иванович, мне же надо знать, на каком языке говорить об успехах российской науки, — вставил шпильку Федотов.

— Михайловское артиллерийское, если это так важно.

— Об использовании радио в военно-морском флоте вы наверняка слышали…

Треп о развитии радиотехники и успехах компании много времени не занял. «Случайная» оговорка о заработанных миллионах явного интереса не вызвала, но огонек в глазах полковника мелькнул. Упоминание о скором банкротстве господина Маркони отразилось едва заметной гримасой, но это в равной мере могло быть гордостью русского человека или опасениями за заказчика этого наезда.

— Иван Иванович, а вы разве не в курсе, что еще в декабре пятого года я лично обеспечил секретные радиопереговоры между Царским селом и канцелярией Московского генерал-губернатора? — формально фраза подтверждала успехи, но в подтексте звучала мысль, мол, мы в курсе всех ваших гос. секретов.

— Признаться, впервые слышу, — легкая заминка показала: об этом в досье нет ни слова, — а как вам последняя пьеса Алексея Максимовича? — перехватил инициативу следователь.

— «Варвары» не самая удачное произведение, «На дне» глубже, а вы как думаете? — Федотов упорно возвращал вопросы, что не могло не раздражать следователя.

— Моя оценка вам вряд ли понравится, — с ленцой ответил следак, — а что вы скажете по этому поводу? — на стол плюхнулась брошюра «Может ли власть поделиться властью».

В этом мире нелегальная литература живо обсуждалась во всех салонах, а степень интереса была пропорциональна новизне или скандальности. Ловить Федотова на слове Чернышев не собирался, да это бы ничего не дало. Ему было важно понять, кто перед ним, поэтому он терпел издевку, звучавшую в словах наглого нувориша.

— Вот! — не стал разочаровывать собеседника «нувориш». — Не в пример вам, господин полковник, Железный Дровосек ничего не боится и показывает подлинных врагов империи. Пояснить? — Федотов с интересом ждал ответа «сатрапа».

— Будьте так любезны, — прозвучало с сарказмом.

— Да запросто, откройте на двадцатой странице, — Борис щелчком отправил затертую брошюру к Чернышеву, — там об этом кренделе очень, знаете ли, доходчиво изложено.

Главу о «титанической деятельности» министра просвещения, графе Дмитрии Андреевиче Толстом, писал Федотов. Стараясь остановить разрастание «опасных» идей, этот дебилоид (с выражениями переселенец не стеснялся) сократил объем часов точных наук, засрав головы гимназистов латинским и греческим языками. В результате Россия недополучила технарей, зато наплодила гигантское количество гуманитариев-революционеров, старательно подтаивающих монархию.

— Папочка у вас на меня тонкая, — деланно вздохнув, Федотов кивнул на досье, — а вы так и не поняли, в чем ошибался господин Горький.

Казалось бы, какая может быть связь между размерами досье и ошибками писателя? Да никакой, зато звучит издевательски и реакция не замедлила себя ждать:

— Вы забываетесь! — тон полковника не предвещал ничего хорошего, а сам он решительно пересел за свой стол.

Если хочешь вывести клиента из равновесия, сопоставляй несопоставимое, это аксиома, но успех надо было закреплять:

— Зашибись! Я забываюсь, — подследственный взорвался «искренним» гневом, — ваши дебилоиды плодят революционеров, а виноваты в этом такие, как мы!

— Молчать! — в бешенстве рявкнул полковник. — Против вас имеются неопровержимые показания.

— Угу, а вот вам еще один персонаж, — встав, Федотов начал торжественно читать из Евангелия от Марка:

«Когда выходил Он в путь, подбежал некто. Иисус, взглянув на него, полюбил его и сказал ему: Одного тебе недостает: пойди, всё, что имеешь, продай и раздай нищим, и будешь иметь сокровище на небесах».

Эти строфы любил повторять спившийся поп-расстрига из родного времени Федотова. Сейчас они пригодилась.

— И чем вам Иисус не социалист? Может быть, вы и Его арестуете, и упечете ко мне в камеру?

Слова из писания всегда действуют успокаивающе. И не важно, веришь ты или вынужденно слушаешь. В этом заключается магия слов и отработанные тысячелетиями интонации. Чернышев не был религиозным фанатиком, но торжественный стиль заставил внутренне собраться и по-новому посмотреть на проигранную схватку.

Это дело полковнику не понравилось с самого начала. В словах руководства скрывалась какая-то недосказанность, да и материалов явно недоставало. Не случайно Московский генерал-губернатор ордера на арест так и не выдал, как не выдал ордер на обыск в заводском кабинете директора: «Вы, господин полковник, — выговаривал Джунковский, — требуете совершенно невозможного. На заводе проводятся секретные работы для нужд флота Его Императорского Величества, и рисковать я не собираюсь. Людьми помогу, ордер на обыск в доме Федотова я, так и быть, выдам. Все остальное по результатам. А на завод можете попытаться попасть, но прошу вас, сильно не усердствуйте».

Оглядываясь назад, Чернышев видел, что его высокопревосходительство, господин Джунковский, как в воду смотрел — на завод его людей так и не пустили, и вся надежда оставалась на сегодняшний обыск.

Не имей этот Федотов такого авторитета, его бы следовало с месячишко помариновать в одиночке. Судя по кислым физиономиям московских коллег, такого времени у него не было. Пришлось сходу вызывать на допрос.

Тщательно скрываемая неуверенность подозреваемого убедила полковника начать с «доверительной беседы». Этот прием всегда помогал определить суть опасений подследственного. Рассказ об успехах товарищества удивил. Чернышев впервые осознал грандиозность открывающихся перспектив. В какой-то момент он даже почувствовал гордость за поданных Империи.

Во время рассказа директор Русского Радио успокоился, но в этом и заключалась цель. Правда, насторожило утверждение, что объект в декабре пятого года лично обеспечивал переговоры Императора и московского генерал-губернатора, но мало-ли кто и что говорит. Прихвастнуть все горазды, особенно нувориши.

Директор оказался еще тем фруктом. Он ловко переводил вопросы к следователю, а саркастические интонации сбивали с доброжелательного настроя. Особняком стояли словечки в которых слышался замаскированный мат, и в какой-то момент, он сорвался.

А добил его вывод из этой гнусной брошюрки, которую он сам подсунул подозреваемому.

Оставалось неясным, с какой целью подследственный приплел строфы из Евангелия от Марка. Мысль о Христе-социалисте звучала дико и от того тем более казалась оскорбительной. Перед ним сидел враг, жесткий и безжалостный. Теперь Чернышев в этом не сомневался и доказать вину становилось для него вопросом чести, поэтому он с трудом подавил в себе желание вызвать конвойного и отправить подследственного в камеру.

— Не знаю, что вы о себе возомнили, господин Федотов, но у меня есть все основания подозревать вас в антиправительственной деятельности, и я это докажу, но сначала предоставлю вам последний шанс! — проскрипел жандарм.

Чем дольше Федотов наблюдал за Чернышевым, тем очевиднее ему становилось, что перед ним не самый искушенный следователь. Нет, он не слабак, полковников в третьем отделении за просто так не давали, но и сильным следователем назвать его было трудно.

Отсюда напрашивался тревожный вывод: сегодняшний наезд, не более чем дым-завеса и Чернышева, скорее всего, разыгрывают втемную. Оставался «пустячок» — выяснить, кто заказчик. Если это инициатива третьего отделения, то через Бориса пытаются наехать на Зверева с его СПНР. Против этого указывали очевидная слабость следователя и отсутствие ордера на арест. Если это конкуренты, то надо ожидать попытки кражи секретной документации, и это очень плохо. На завод жандармов, скорее всего, не пустят, а если они ворвутся в дом? От этой мысли по спине пробежал холодок. Этот вопрос требовал немедленного разъяснения.

— Ага, флаг вам в руки и барабан на шею! — с издевкой откликнулся Борис. — Только не забудьте получить ордер на обыск.

По тому, как блеснули глаза следка, Федотов понял, что сбываются его самые худшие предположения.

— Не извольте беспокоиться, господин Федотов, нам доподлинно известно, что вы говорили о социализме. Все будет выполнено в ближайшее время, наши люди искать улики умеют.

— Вы еще скажите, что сумеете отличить технические документы от беллетристики.

Выстрел наугад дал свои плоды:

— А как же, такой специалист у нас имеется, и не чета вашим, доморощенным.

Яростную фразу: «Звиздец тебе полковник», заглушила телефонная трель. По тому, с каким нетерпением полковник сдернул с рычага трубку, стало очевидным — он давно ждал этого звонка.

* * *

— Михал Константинович, ну просил же тебя повременить! — Тарханов в сердцах прикрикнул на ввалившегося к нему в кабинет Самотаева, — Нельзя же так, в самом деле. Беда у нас — Бориса Степановича схватили.

— Бригаденфюрер, не падайте в обморок, мы все под колпаком у Мюллера.

— Какой к черту бригадефюрер? — не на шутку взъярился Тарханов и… и с изумлением уставился на Самотаева.

— Не бригадефюрер, а бригаденфюрер. Ты, Федор Егорович, забыл произнести отзыв: «Мне нужно взять отпуск на десять дней».

Пароли Зверев взял из знаменитого фильма «Семнадцать мгновений весны», но аборигенам сложнее всего было запомнить «бригаденфюрера».

— Миха, да как же это? — Тарханов все еще не мог поверить, что он переходит в подчинение человеку из ЧОКа. И не только он, но и главный инженер, и господин управляющий.

— Федор Егорович, не тяни кота за хвост, а собирай у себя начальство.

Пройти из кабинета в кабинет много времени не надо и через десять минут перед несгораемым сейфом стоило прибалдевшее руководство московского радиозавода.

— Господа, в силу чрезвычайных обстоятельств, вы все поступаете в мое непосредственное подчинение, — Самотаев внимательно посмотрел в глаза каждому.

Сейчас Миша Самотаев не выглядел тем весельчаком и балагуром из ЧОКа, к которому все привыкли. Перед ними стоял зрелый мужчина, привыкший отдавать приказы.

— Господа, мы с Федором Егоровичем в вашем присутствии своими ключами открываем сейф, и я достаю нужный пакет, о чем мы все ставим свои подписи, после чего знакомятся с содержимым.

Ничего сверхъестественного в пакете с кодом А-2 не было. Подтверждались полномочия Самотаева, указывалось на недопустимость распространения информации об этом факте. Подчеркивалось необходимость скорейшей сдачи в секретную часть не используемой на данный момент документации. Пунктов было много, но так или иначе, все они не раз оговаривались. Принципиальным было требование безусловного подчинения Самотаеву. Особняком стояли заранее заготовленные директором приказы о категорическом недопущении на завод посторонних и запрете вмешательства в работу охраны из ЧОКа.

По окончании всех процедур, Самотаев четко и быстро раздал нужные распоряжения:

— Господа, ваша задача не допустить на территорию завода посторонних, в том числе из жандармерии. Охрана уже проинструктирована, но в случае появления высокого начальства, вас вызовут и вы покажете приказ директора о запрете вмешательства в работу охраны. Главное, тяните время. Эта часть работы в основном ложится на плечи господина Тарханова, а главный инженер и управляющий вчерашним числом готовят приказ о проведении особо секретных испытаний аппаратуры тайной связи для флота Его Императорского Величества. И запомните — этого совещания не было. Обо мне вы знаете только то, что знали, а все тревожное сообщаете Федору Егоровичу. Все свободны, а нам надо пообщаться с господином Тархановым.

— Ну что, Егорыч, не ожидал? — пытливо спросил СБшника Самотаев, когда за руководством завода затворилась дубовая дверь.

— Не ожидал, а оно вона, как повернулось, — немного растерянно согласился бывший городовой, — Миха, ты мне скажи, как есть, мне не доверяют?

— Доверяют и ценят. Просто у нас с тобой разные задачи и ты о моих не спрашивай. А что молчали, так подумай — ты на виду и при случае тебя легко вывести из игры, а как взять в плен того, кого нет?

— Ловко, — оттаивая, согласился Тарханов, — небось, сам господин Зверев придумал?

— Не без того, вот что Егорыч, я еду в дом господина директора, а ты оставайся на хозяйстве, главное, не удивляйся нахальству репортеров. Их специально вызвали. Для вида поругай, но в меру.

В арендованном Федотовым особняке все было спокойно. Всполошившаяся поначалу Нинель, вместе с племянником Федотова находилась на пути к московской базе стрешара. Дворника и слугу сменили два бойца тревожной группы, а дворецкого старательно изображал из себя бывший полутяж классического стиля Коля Львов. Доклад «дворецкого» был по-военному краток:

— Нинель в дороге, тайного наблюдения за домом нет, приглашенные репортеры мирно пьют водку.

— Не сопьются? — усмехнулся Михаил.

— С ними Гиляровский.

Ответ заглушила телефонная трель.

— Миха, это тебя с завода, — Николай протянул командиру трубку.

С тех пор, как Самотаев познакомился со Зверевым, прошло четыре года. Сначала Михаила увлекла тайная славянская борьба. Назначение старшим по группе льстило самолюбию. Когда Зверев попросил помочь в щекотливом деле с бандой Седого, угрызений совести Михаил не испытывал. И тем более их не возникло, когда он осознал, какой мерзавец скрывался под личиной титулярного советника Соколова. По сравнению с ним бандит Седой, смотрелся уличным сморчком. А потом началась учеба. Самотаева с группой инструкторов стрешара учили умению перевоплощаться и настоящему военному делу. Путно дали курс точных наук. Он изучал историю, географию и… и чего он только не изучил. Даже основы права, психологии экономики и политической географии. Побывал в Приморье, отметился в Гондурасе. В Корее он руководил ходом всей операции, а за глаза его все чаще называли генералом. По возвращении с Дальнего Востока, Михаил Самотаев возглавил штаб по чрезвычайным ситуациям. В этом качестве ему довелось побывать на заводах в Европе.

К неприятностям готовились. Прорабатывались сценарии, от наезда простых бандитов до жесткого удара со стороны властей. Нервничал ли Михаил? Да нервничал, но это было то состояние, которое заставляло мгновенно находить оптимальные решения, поэтому, выслушав сообщение Василия Птицына о прибытии полиции, коротко бросил:

— Птиц, меня не жди и действуй по плану.

Молодняку надо было дать проявится. По результатам похвалить и ткнуть носом в ошибки. Ситуация на заводе это позволяла, а Михаилу надо было организовать связь с Федотовым.

Глава 19

Сколь веревочке не вейся

Февраль 1909.

Прибывшая на завод группа Василия Птицына заняла заранее оговоренные позиции. Высокий и внешне флегматичный Гриша Пилюгин с позывным «Фаза» сменил охранника на проходной. Старшего смены, представительного сорокалетнего брюнета Евгений Верховского, тщательно проинструктировали. Оконце в его комнатенке позволяло наблюдать зону перед турникетом. Сам Птиц скромно примостился на одной из лавок в фойе. Там же сидела закутанная в шаль тетка в потертой овчинке.

Когда на двух пролетках подкатила полиция, на часах уже было без малого два часа пополудни. В проходную вломились двое городовых во главе с урядником, с ними прилично одетый господин, который тут же присел на лавку.

«Концерт по заявкам» развивался в лучших традициях жанра. Попытка нагло пройти проходную была пресечена Фазой, благо, что проход перекрывался мощным турникетом. Вопли полицейского: «Как ты смеешь, молокосос, не пускать полицию!?» успеха не возымели. На угрозы следовал ответ донельзя «перепуганного» охранника: «Господин урядник, я к вам со всей душой, но без пропуска не велено, а нарушу — тут же вылечу с волчьим билетом». На требование, подать сюда самого главного, последовал ответ, что всенепременно, уже вызвали, надо подождать, господин старшина смены уже спешит.

В общий бедлам свои пять копеек вносила тетка, постоянно дергающая Фазу за рукав:

— Милок, ну когда мой Колька-то придет, беда у нас, Марфа отравилась, а у ей дите вот-вот полезет.

— Мамаша, да сколько тебе раз говорить, придет твой Колька, сейчас со старшиной придет.

Появившийся старшина начал было строить своего подчиненного, но увидев полицию, тут же стал заискивать, мол, мы с полным к вам уважением, но без пропуска пустить никак не можно, а господин начальник службы безопасности, он вот-вот подъедет, а чтобы господам полицейским не терять время, им надо получить пропуск в бюро пропусков. Без докýмента все одно ни кого пускать не велено.

В бюро разъяренному полицейскому грамотно вынес мозг хмурый дедок: «С какой целью, и в какой цех господам требуется пройти? А может, господам вызвать кого? Тут ведь у нас такие секреты, такие секреты, что ого-го!»

При этом дедок постоянно путался и начинал записывать заново. Когда выяснилось, куда надо пройти гражданскому, дедок тут же заявил, что к инженерам никак неможно — там сейчас идут секретные испытания. И вообще пропуск выдается только на следующий день.

— Господин хороший, — дедок обратился к прилично одетому господину, — полицейским я так и быть пропуск на завтрева выпишу, а вам надобно показать пачпорт.

То ли у гражданского не было с собой документа, то ли еще какая причина, но что-то буркнув, он круто повернулся и вышел на улицу. Зато практически в этот же момент в помещение влетел запыхавшийся Тарханов.

Боевое братство таковым было, есть и будет, поэтому, после мата разъяренного урядника, предложение бывшего городового заскочить в комнату для переговоров, было принято с пониманием. Тут же появилась запотевшая беленькая с нехитрой закуской, и перед полицейскими открылась нелегкая судьба-судьбинушка их бывшего коллеги.

— Платят мне, Кирилл Николаевич, неплохо, но строго тут у них. Ты прикинь, в прошлом месяце мастер цеха провел своего племяша, и где теперь тот мастер, и где тот писарь из бюро пропусков? Вот и посадили нам этого ирода. Все жалуются.

Разливая по второй, Тарханов вспомнил о «гражданском»:

— Кирюха, а что не зовешь своего, — Егорыч кивнул на деверь, — мерзнет, поди.

— Да ну его, — махнул рукой урядник, — немчура поганая. Ты Сосновского помнишь?

— Как такого не упомнить?

— Его человек. Пристал как банный лист — проведите его к инженерам, дальше он сам найдет, что ему там надо. Да нешто я не понимаю, что так дела не делаются? — теперь полицейский обрушился на свое начальство. — Мне же никакой бумаги не дали.

Разговор этот закончился ближе к полуночи. Зато с утра урядник со своими орлами грозно стучал в двери особняка Федотова.

Открывший дверь дворник тут же отгреб оплеуху от мающегося похмельем городового. Когда выяснилось, что хозяев нет, «дворецкому» был предъявлен ордер на обыск.

Кроме троих полицейских и вчерашнего «немца», группа была усилена двумя чинами из третьего отделения. Оба были в цивильной одежде, а командовал всеми усатый тип в коверкотовом пальто, представившийся Синеглазовым. Слугу и дворника шуганули, чтобы не путались под ногами, а одного полицейского поставили у входа.

Обыск длился вот уже четвертый час. Ну, как длился? Бегло осмотрев кухню, гостиную и комнаты домочадцев, полиция уверенно направилась в кабинет хозяина, но тут случилась первая заминка — кабинет оказался заперт.

— Открывай! — голос Синеглазова не предвещал ничего хорошего.

— Ваше благородие, — заскулил «дворецкий», — не велено мне сюда заходить, а ключи только у дворника.

— Дворника сюда, каналья!

— Да вы же его сами выперли, дабы под ногами не мельтешил, — Львов старательно изображал из себя простака-увальня.

— Митяй, вышибай эту дверь к чертовой матери, — окончательно разъярился жандарм.

Ничего хорошего из этой затеи не вышло, а Митяй, держась за разбитое плечо, поскуливал на хозяйском диване в гостиной. Да и как могло быть иначе, коль дверь оказалась из четвертьдюймовой стали. Проникнуть в кабинет через окна второго этажа так же не удалось — их закрывала толстенная решетка.

Поиски дворника затянулись на добрых полтора часа. Искали бы дольше, если бы тот сам не заглянул посмотреть, не окончен ли обыск.

Дворник, жилистый чернявый парень, оказался не робкого десятка и сходу учинил скандал, заявив, что эту пьянь, — дворник едва только не плюнул в сторону понятых, — он даже на порог не пустит, не то, что в кабинет хозяина.

— Ищите из порядочных соседей, чтобы я их знал, — нагло заявил возмутитель привычного порядка, т. е. легкого полицейского произвола.

Не помогли ни ругань, ни пара оплеух, а карманы «дворника» оказались девственно чисты. Деваться было некуда, пришлось искать правильных понятых, на чем потеряли еще почти час.

— Ключи! — Синеглазов требовательно протянул открытую ладонь к строптивому дворнику.

— Подвинься, ваше благородие, — дворник решительно оттер плечом жандарма.

Дальше произошло чудо — дворник приложил ладонь к двери, что-то скрипнуло и дверь сама собой приотворилась.

Много повидавшие на своем веку полицейские, на этот раз были изрядно ошарашены. Вновь взятый в оборот дворник упорно мочал, а повторный обыск ничего не дал. Да и не было у Петра Локтева никакого ключа, зато в кармане у Львова лежал примитивный радиобрелок.

В кабинете обыск пошел по всем правилам. Синеглазов со своим напарником бегло просматривали бумаги. Часть передавали «немцу», часть оставляли без внимания, а часть стоявший до того у входа полицейский убирал их в объемистый баул коричневой кожи.

На шум внизу внимания поначалу не обратили, зато, когда на второй этаж ворвалась орава репортеров с фотоаппаратами, выгонять их было поздно. Попытались, конечно, но много ли навоюешь, если тебя со всех сторон слепят вспышками десяток пройдох из газетной братии? И ладно бы только репортеры! В дом ввалилась невесть откуда взявшаяся толпа по виду студентов, которая на все лады стала галдеть о распоясавшихся полицейских, которые под шумок воруют ценные вещи.

Апофеозом стал дикий рев дворецкого: «Держи вора!» Это Николай Львов ломанулся за ускользающим «немцем». И ведь почти нагнал, стервеца, но споткнувшись, скатился по лестнице, сметая всех на своем пути.

Пока растаскивали помятых «студентов», пока укладывали на второй диван пребывающего в полуобморочном состоянии «дворецкого», и все это под аккомпанемент магниевых вспышек и воплей журналюг, вора и след простыл.

Какой уж после этого обыск. Выгнав всех из дома и прихватив баул с бумагами, полиция удалилась.

* * *

Московский генерал-губернатор был в бешенстве. Вчера он выслушал неудовольствие из канцелярии Е.И.В, а сегодня с утра премьер министр, настоятельно попросил его как можно скорее замять разрастающийся скандал.

И все это от чрезмерного усердия стоящего перед ним навытяжку полковника третьего отделения столицы.

— И что вы мне на это скажите? — Владимир Федорович в ярости швырнул на стол стопку газет.

— Виноват, ваше высокопревосходительство, но я по-прежнему уверен в виновности подозреваемого, — полковник Чернышев больше всего напоминал упрямого бычка.

«Господи, за что мне такие испытания, — мысленно взмолился Джунковский, — вот ведь действительно, бодливой корове Бог рогов не дает», — хозяин кабинета брезгливо скривил губы в адрес столичного гостя.

Позавчера в вечерних газетах проскочили скупые сообщения об аресте директора Русского Радио и обыске у него дома. Зато утренние разразились шокирующими подробностями. Известного во всем мире изобретателя и почетного члена многих академий Европы, как последнего татя хватают на улице и бросают в застенки. Полиция пытается проникнуть на принадлежащий изобретателю завод, но получает укорот, после чего полицейскому обыску подвергается дом господина Федотова, и везде замечен неизвестный иностранец, которому удается скрыться вместе с федотовскими бумагами. На газетных фотографиях перекошенные яростью лица агентов третьего отделения. На цветных рисунках залитый кровью дворецкий из последних сил тянется к убегающему иностранцу, но подло подставленная нога в сапоге не оставляет ему шансов. Каждый читающий понимает, что подножку ставит полицейский, но придраться не к чему, и это вдвойне неприятно. Странно, но фотографий таинственного иностранца нет. Зато есть хлесткие фразы: «Так полиция отплатила верному сыну отечества, за подаренную Державе славу. И где теперь тот иностранец, и кто будет оплачивать многомилионные убытки, понесенные господином Федотовым?»

Непривычно прозвучала мысль о налогах, взимаемых с заводов господина Федотова, идущих на нужды школ, больниц и той же полиции. «И что будет, — восклицали газеты, — если Федотов решит покинуть Россию?» Намек на дурачка, рубящего под собой сук, был более чем прозрачен. Такого скандала полиция давно не помнила.

Утренний тираж московских газет успели арестовать. В продажу ушел самый мизер, но московский губернатор не всесилен и день спустя завопили газеты Санкт-Петербурга и губернских городов державы. Им с издевкой вторили газеты Лондона и Парижа: «Русский царь, вновь проявил свою азиатскую жестокость, зато добропорядочные европейцы всегда готовы приютить у себя изобретателя».

Реакция канцелярии Е.И.В. и премьер-министра, была более чем понятна. Московский губернатор был человеком опытным и по получении первых утренних газет, отдал распоряжение немедленно выяснить всю подноготную этого дела. Увы, полученные из третьего отделения Москвы сведения не радовали.

По информации он агента в Русском Радио, господин Федотов пропагандировал социалистические идеи, и внедрял их на своем предприятии.

Не поленившись лично вникнуть во все материалы дела, Джунковский только выругался: агент охранки докладывал, что в канун событий на Пресне Федотов перед своими инженерами утверждал, что на его предприятии соблюдается социалистический принцип: от каждого по способностям — каждому по труду. Если это считать социализмом, то всех директоров и управляющих заводов империи следовало немедленно отправить на каторгу. Губернатор был далеко не глупым человеком, и, перечитывая написанные агентом показания, буквально видел, как директор издевается над агентом, и как потешаются над неудачником его коллеги-инженеры.

Последнее сообщение от агента было о финансировании Русским Радио новоявленной социалистической партии и участии работников предприятия в распределении части оплаты труда.

С основаниями для преследования по политическим мотивам было не густо. Это Джунковский почувствовал, когда из столицы прозвучала настойчивая просьба всемерно содействовать направленному из столицы полковнику третьего отделения. При столь куцем компромате, Владимир Федорович ни за какие коврижки не согласился бы на арест уважаемого человека, да московская жандармерия этого и не предлагала. Другое дело, когда дело взяли в свои руки столичные гости. И ведь были у него сомнения, ох, были, но недавно назначенный губернатором позволил пошерудить в своей вотчине, за что и поплатился.

Сейчас, после разразившегося скандала, стало окончательно ясно — этот Федотов кому-то наступил на больную мозоль, а задержание и обыски, лишь средство поприжать удачливого изобретателя. Упоминания о таинственном иностранце косвенно указывали на заинтересованную сторону.

Самое скверное, что крайним оказывался он, московский генерал-губернатор, так как ссылаться на интересы высокого столичного начальства категорически не приветствовалось. Во-первых, все и так все понимали, во-вторых, никто его силком действовать не заставлял. Мог бы мягко спустить на тормозах. Он бы и спустил, но не хотелось выслушивать неудовольствие от высоких столичных персон.

Владимир Федорович в присутствии столичного гостя демонстративно вызвал секретаря и потребовал немедленно и со всем почтением доставить к нему в кабинет господина Федотова.

— А вас, господин полковник, я больше не задерживаю и приказываю немедленно удалиться из Москвы.

«С вами же, господин Федотов, мы еще разберемся!» — мстительно произнес про себя хозяин кабинета.

* * *

Из тюряги Федотова выпустили 21 февраля. Встреча бывшего арестанта была обставлена в лучших традициях века грядущего — недавнего зека ждал автомобиль представительского класса, а два качка профессионально оттерли жадных до сенсации репортеров. За рулем сидел Зверев, который отвез Федотова в баню, после чего доставил на расправу к Нинель. Справедливо опасаясь попасть в немилость, сам он заходить Федотову не рискнул.

Пятую, юбилейную февральскую встречу друзья планировали провести у лесного озера. Того самого, на берегу которого они устроили первую ночевку после десантирования из вагона-столовой в далеком уже феврале 1905-го года, но наезд полиции спутал все карты.

Последняя встреча проходила при пасмурной погоде. Как бы в компенсацию за такое безобразие сегодня природа решила подарить крепкий мороз и полыхающую в полную силу луну.

Традиционно постояв на улице, а чуть позже потоптавшись у оконца в доме Настасьи Ниловны, Федотов уселся в свое кресло.

— Ну что, господа вольнонаемные моряки, за успех нашего безнадежного? — Федотов, как и во все эти встречи, поднял предмет своей гордости — старенькую эмалированную кружку емкостью 0,25 литра, с загадочной надписью на тыльной стороне донца — Ц52к.

И опять глухой стук металла об глиняную посуду, напомнил им кто они, и откуда здесь появились.

Вопрос — ответ, ничего не значащие замечания.

— А знаете, — протянул Мишенин, — каких бы глупостей я натворил, не окажись вас рядом со мной. За нас!

— Думаешь, ты один такой? — откликнулся Зверев. — Спроси Степаныча, куда бы он без нас вляпался.

— Точно?

— Точнее некуда, — авторитетно подтвердил Димон.

— Эй, народ, Мишенин, между прочим, предложил тост! — Борис вернул спорщиков к главному. — Ильич, поддерживаю!

Качественный коньяк и приличная закуска всегда способствуют правильному течению мысли. Друзья вспомнили, кем они были в своем мире. Поделились соображениями, кем бы могли стать спустя четыре года. Математик попытался было перечислить, сколько всего они успели в этом времени наворотить, но бросив это бесперспективное дело, заявил:

— Вот что, господа хорошие, вы тут решайте свои вселенские проблемы, а я пошел спать.

— А на посошок? — тут же подхватился Димон.

— Только по чуть-чуть.

Когда два полуночника выбрались во двор, луна уже склонялась к западу, а мороз заметно усилился, но накинутые на плечи овчинки в купе с жаром от потрескивающих в костре сосновых поленьев, создавали непередаваемое чувство защищенности и тепла. Все способствовало философскому течению мысли:

— Дим, ты только представь! — наши первобытные предки точно так же сидели у костра.

— Эт, точно, — согласился морпех, — только у них коньяка не было, а у меня из головы не выходит местный менталитет.

Собираясь с мыслями Димитрий примолк. Федотов не торопил, хотя про себя позлословил: «Хм, менталитет у него из головы не выходит, а нечего было его туда заталкивать».

— Помнишь, ты рассказывал, как в нашем времени тебя доставало преклонение перед западом?

— Хочешь сказать, что теперь оно достает тебя?

— Не то слово, — тяжко вздохнул бывший морпех, — если бы не общение с этими долбаными думцами…

Общаясь со своими однопартийцами, Дмитрий Павлович напоролся на их стойкую убежденность в превосходстве западной культуры. Страдали этим делом не все, но достаточно многие. Казалось бы, что в этом нового? Россия не первое столетие грешила своим преклонением перед заграницей. Так-то оно так, но в какой-то момент Дмитрий Павлович с изумлением ощутил, как эта зараза стала входить в противоречие с реализацией программных целей думской фракции СПНР.

На словах никто из новых социалистов не возражал против приоритетного обеспечения заказами российских предпринимателей. Естественно, в ущерб иностранных капиталов. Но это на словах. В глубине души эти доброхоты не могли согласиться с таким подходом, и неосознанно тормозили внедрение принятых решений. По существу Зверев на своей собственной шкуре испытал эффективность агентов влияния. Вроде бы как свои в доску, а вредят словно рота диверсантов.

«Если это так, — рассуждал про себя «новый социалист», — то партийные чистки выправят положение».

Увы, проблема оказалась глубже — в той или иной мере этим вирусняком болели все партии, кроме, может быть, самых черносотенных.

Сомнений в порочности такого положения состояния у Зверева не было. Слишком убедителен был пример развала Российской Империи и Советского Союза. И опять же не все в этом процессе было однозначно. Развал Империй произошел далеко не по одной причине. К счастью Зверев это понимал, но проблема либерального скулежа о величии запада, была отнюдь не безобидной.

Покуривая любимый «Каприз», Борис про себя усмехался. Димон впервые столкнулся с проблемами, стоящими перед управленцем и то-то еще будет! Можно сколько угодно талдычить о единоначалии, но в реальности каждый директор, будь он хоть сто раз собственник, вынужден учитывать взгляды основных помощников. И тут важно понять: если постоянно лавировать, то ни черта у тебя не получится, точно так же порочна абсолютно «несгибаемая» воля. Примеры эпох Петра I и Николая II, а также периода руководства Сталина и коллективного политбюро эпохи Брежнева были тому яркой иллюстрацией.

Зверев говорил, а Федотова разбирало любопытно — куда вывернет мысль бывшего морпеха и сегодняшнего лидера Социалистической Партии Народов России. Именно так, все с большой буквы! Всех Народов России! Это вам не вшивые кадеты или какие-нибудь октябристы.

— Степаныч, представь, поставим мы во главе державы своего диктатора. Объясним ему политику партии и правительства, а проникнется?

— Об этом пущай думает поп-толоконный лоб, — возразил, пребывающий в прекрасном расположении духа Федотов, — а я наслаждаюсь ходом твоих мыслей.

— Поп, говоришь? — задумался Зверев. — А что, это идея, и за это надо выпить.

— Э-э-э, ты о чем? — протянув кружку, Борис изумленно уставился на товарища.

— Как о чем, об идее, конечно. Скажи, в чем суть айкидо? — Зверев требовательно посмотрел на Бориса.

— Ну-у-у, — стал вспоминать переселенец, — это как-бы использование его силы, т. е. инерции, а что?

— А то! Вместо драки с попами, поднимем их на борьбу с либерами!

— Ха-ха-ха, — заржал, утирая слезы Федотов.

— А что тут смешного? — набычился бывший морпех.

— Представил себе проповедь: «Братья и сестры, сегодня мы вспомним, что сказано в Священном Писании о либерастии головного мозга, поразившей часть наших прихожан».

— Вечно ты все опошлишь, — обиделся Зверев, — если нашим попам грамотно втюхать мысль о связке католицизма с либерализмом, то их потом за уши не оттащишь толкнуть проповедь против этой заразы.

— Что-то в этом есть, — резонно согласился Федотов, — но это в будущем, а что мы будем сейчас делать с нашим итальянцем?

Обыск кабинета Федотова едва не привел к крупным неприятностям. Рукописи подметных статей под наименованием «Может ли власть поделиться властью», хранились в тщательно спрятанном сейфе, там же лежали черновики федотовских фантастик. Тайник полиция так и не обнаружила. Да и вскрыть его без автогена было проблематично. А если бы Федотова к этому принудили, то таким ушлым достались бы одни угольки — термитная шашка секреты сжигает с гарантией.

Собранные полицией бумаги оказались заранее заготовленной макулатурой: внешне подозрительны — в реальности бытовуха. По первой тревоге люди Самотаева аккуратно разложили по полочкам и ящикам заготовленные «вещдоки». Другое дело, что Борис забыл убрать в сейф эскизы и расчеты по стержневой лампы, а чоповцы в этом не разбирались.

Трудно представить, во что бы обошелся переселенцам обыск, не перехвати самотаевские бойцы «немца».

«Немец» оказался итальянцем, что указывало на заказчика. Это же подтвердил и сам Альберто Кавалли. Его даже пугать не пришлось — зимний погреб и звероватого вида выводящий в драном зипуне подействовали не хуже сыворотки правды.

Казалось бы, угроза ликвидирована, и дело можно тихо положить на полку. Почему тихо? Да потому, что в таких сражениях полицию привлекать не принято. Больше вреда, нежели пользы. Главное отбиться и дать противнику понять: «Все парень, тут тебе больше ловить нечего».

Так бы все и произошло, не вселись в Зверева дух наставничества по отношению к Самотаеву:

— Пантера, помнишь, что мы говорили об операциях прикрытия?

— Помню, но ты же сам сказал — тут все путем.

— Мало ли что я сказал, а может это нам показывают?

Мысль эта, высказанная скорее в шутку, подтвердилась после дополнительных расспросов итальянца с демонстрацией зубоврачебного инструмента, и ниточка от фирмы «Маркони К®» потянулась к германской конторе AEG, которая предложила этого эксперта третьему отделению.

Картина нарисовалась следующая. В какой-то момент то ли Маркони вышел с предложением к фрицам объединить усилия против зарвавшихся русских, то ли это сделали немцы. Этой тонкости Кавалли не знал, зато «дознавателям» стало понятно — немцы светиться категорически не желали, и на запрос от русской полиции предложили обратиться непосредственно к итальянцу: «К нам сейчас прикомандирован специалист от самого Маркони, рекомендуем обратиться к нему. По-русски говорит неважно, но специалист первостатейный».

Казалось бы, что в этом особенного? Снюхались два промышленных крокодила AEG и фирма Маркони, грабануть третьего и по-братски разделить барахлишко. Есть такая забавная дележка: брату меньше — себе больше. Все так, но пряталась в этом деле одна тонкость.

Сегодняшний управляющий российского отделения «Сименс и Гальске» Герман Осипович Герц, до недавнего времени был большим человеком в AEG, что косвенно, но очень уверенно говорила, что ген заказчиком явились фрицы из «Сименс и Гальске». Только они доподлинно знали о возможных преференциях.

В тени оставалось российское высокопоставленное лицо. Надо отдать должное этому деятелю. Он таки сумел убедить столичное руководство жандармов в необходимости наезда на руководителя фирмы «Русское радио» и привлечения в качестве эксперта инженера из иностранцев, и наверняка не за красивые глазки. Кому-то было обещано повышение по службе, кто-то мог рассчитывать на иные преференции.

Об этом Кавалли не информировали, зато сейчас итальянец клял себя последними словами, что согласился на заманчивое предложение, исходившее от полковника Чернышева, оценить, нет ли среди технических документов господина Федотова крамольных записей.

А вот перед переселенцами вставала сразу прорва вопросов. Первый, как реагировать на действия Сименса? Второй, что делать с итальяшкой? Третий касался полковника Чернышева. А ведь были и четвертый, и пятый, и шестой.

С ответкой на действия Сименса торопиться не стали. Надо было выждать и в правильно выбранный момент, например, когда немцам от нас что-то понадобилось, нанести «визит вежливости» с доказательствами. Но и этого мало. Представьте себе, вы представили документы, а вам отвечают: «Это не мы, это совершил наш «Вася Пупкин». Затмение на него нашло, но мы его покараем». И что? Обращаться в арбитражный суд с требованием наказать партнера? Можно, но тогда раскроются некоторые подробности, о которых сейчас говорить преждевременно. И что, просто утереться?

Для капитализьмы вопросов чести или совести не существует в принципе. Вместо этих благородных субстанций у представителей этой экономической формации существует опасение потерять нажитое честнейшим разбоем. Не случайно формула: «Боливар не выдержит двоих», в будущем трансформировалась в сентенцию: «Извини, дружище, ничего личного, просто бизнес».

Между тем, наказать можно любого капиталиста, было бы желание и время, тем паче, если это твой «деловой» партнер.

— Димон, как только подготовим очередную новинку, тут-то и придет к фрицам северный зверек и вежливо так спросит: «Ну чё, товарищи фашисты, платить будем или пролетаете?»

Мысль Федотова выглядела вполне мирной, чего нельзя было сказать о Зверевской относительно судьбы Альберто Кавалли:

— Ножки в тазик с цементом и в прорубь. Обувь можно не снимать.

— Не смешно.

— Согласен, тогда трехведерную клизму.

— Теплее, но чтобы память стерла.

— Отлично! Клизма с раствором серной кислоты самое то.

Злодеем Федотов не был, но и ситуация с итальянцем к благодушию не располагала, кроме того нельзя было не учитывать предстоящий разговор с московским генерал-губернатором.

* * *

Резиденция главного начальника Москвы и ее окрестностей располагалась в трежэтажном здании на Тверской. Федотов это заведение знал, как московскую мэрию, а до этого Моссовет. Правда, в его время домик был шестиэтажным, что говорило о среднем приросте по одному этажу каждую треть столетия.

Эти расчеты переселенец провел, пока его вели от тюремной кареты до приемной губернатора. Долго ждать не пришлось, и вскоре он внимательно рассматривал Джунковского, правильнее сказать, оба изучали друг друга. Федотов стоя, генерал-губернатор сидя. Показатель, однако.

Из «объективки» на Джунковского Борис знал, что его собеседнику еще нет сорока пяти. Будучи убежденным монархистом, в октябре 1905-го года Владимир Федорович вместе с демонстрантами под красным флагом ходил от тюрьмы к тюрьме. Революционеры в тот день добивались освобождения политзаключенных. Джунковский, скорее всего, был с ними солидарен, хотя наверняка не во всем, иначе не видеть ему кресла лидера второй столицы. О будущем генерал-майора переселенцы ни чего не помнили, зато им было известно о его фанатичном увлечении фотоделом. Была в этом человеке яркая индивидуальность, что редко встречается в чиновном мире. Это знали многое, к тому же, всеми отмечалась редкая в этом мире честность.

Широкий овал моложавого лица. Тщательно выбритый подбородок, густые усы и аккуратный тонкий нос. Спрятанные в глубине орбит внимательные глаза полыхали серо-голубым, и, казалось, жили своей жизнью. Общий вид портили жидкие русые волосы. В целом создавалось впечатление, что перед Федотовым одновременно два человека: первый — бесшабашный, пышущий здоровьем гусар, второй — осторожный чиновник, готовый в любой миг высокомерно хлестнуть или ободряюще улыбнуться. А еще в глубине глаз пряталась зависть. Нет, не та, что выворачивает человека наизнанку, а другая, которой Федотов не мог дать определения.

Джунковский сидел, Федотов стоял.

— Вы всегда не здороваетесь? — фразу генерал-майор произнес, выйдя из-за стола и став напротив Федотова. При этом оба про себя отметили — они одного роста.

— Меня сюда доставили под конвоем, — «арестант» дал понять, что в его положении приветствия не уместны.

— Сами виноваты, — жест в сторону стоящего у стола стула с резной спинкой, — или вы считаете виновными всех кроме собственной персоны?

— Сначала надо определиться с моим статусом, — гнул свою линию переселенец.

— Хм, мне говорили, что вы человек своевольный, — скривился губернатор, — впрочем, извольте — все обвинения против вас сняты.

— В таком случае, здравствуйте Владимир Федорович, — широко улыбнувшись, Федотов нахально протянул хозяину кабинета руку для крепкого мужского рукопожатия.

Проверка реакций прошла не без шероховатостей — так здороваться, здесь было не принято. Остались вопросы, которые обычно выясняются во время пустячного разговора ни о чем.

Джунковский полюбопытствовал, а на самом деле попенял, отчего Федотов не является на благотворительные мероприятия.

И в самом деле, почему? Ответ в стиле: «А хрен ли я там забыл», не годился, — Джунковский не вызывал у него неприязни, не говоря уже о неуместности хамства по отношению к генерал-губернатору второй столицы империи.

В мире Федотова «меценаты» реализовывали один из самых отвратительных способов заработка. Оплачивая «благотворительные» проекты, они выигрывали на будущих заказах и налоговых послаблениях. От этих тварей и телевизионных сучек, ахающих по поводу «неслыханной щедрости», Федотова тошнило. Этот стереотип он не мог не проецировать на этот мир, хотя и понимал, что далеко не всегда прав. А еще он доподлинно знал, что и в его времени были люди, действительно безвозмездно тратящие свои деньги на благое благо, но процент таких был исчезающе мал, и на благотворительных тусовках такие люди не светились.

Но разве это можно объяснить московскому генерал-губернатору образца 1909-го года? Нет, конечно. Пришлось вспомнить о стипендиях Русского Радио. Оказалось, что об этом хозяин кабинета в курсе, зато он впервые услышал о финансировании переселенцами школ для одаренных подростков из беднейших слоев населения.

Две из них функционировали уже второй год. Самое большое сопротивление вызывала программа обучения. Земства, на территории которых находились школы, упорно не соглашались с подходом переселенцев, а те не собирались оплачивать «слово божье» больше минимально необходимого объема и принимать в школу посредственностей. Тем более слабоумных.

— Борис Степанович, что же вам мешает обнародовать сей факт? — будучи отнюдь не кабинетным администратором, Джунковский мгновенно оценил масштаб затрат.

— А зачем? — последовал естественный для жителя будущего века вопрос.

— Как зачем? Во-первых, исчезнет царящее в московском высшем свете недопонимание в ваш адрес, во-вторых, я с чистой совестью буду ходатайствовать о присвоении вам подобающего чина.

Для полного «счастья» Федотову не хватало только чина и мундира с блестящими пуговками по фасаду. Желательно и на ширинке. Черт бы с ним, с чином, но довеском к нему пойдут обязанности, которые, как известно, всегда не ко времени.

— Не стоит оно того, Владимир Федорович, — небрежно махнул рукой Федотов, — другое дело получить от вас помощь в организации школ. Вы же знаете, как у нас любят командовать на местах, а чин от сегодняшней неприятности не спасет. В таких коллизиях можно полагаться только на свои силы.

Вроде бы невинное объяснение, отдающее излишней бравадой богатенького Буратино, но это как посмотреть. По сути Федотов сказал, что в гробу он видел навяливаемые господином губернатором обязанности. При этом призывает того к сотрудничеству, тем показывает, что не считает своего визави замешанным в жандармском наезде. Концовка же прямо говорила — эту проблему мы решим сами.

— Можно и так считать, но чин обеспечит вас законными привилегиями, коих вы пока лишены и не всегда можете постоять за свою честь. Особенно в газетных баталиях, — при этом Владимир Федорович по-особому взглянул на Федотова. — Любые вопросы можно решить к взаимному удовольствию, было бы желание. Тем паче, если в этом замешаны иностранцы. Надеюсь, вы меня понимаете? — Джунковский вновь внимательно посмотрел в глаза переселенцу. — Так, что, Борис Степанович, в среду к десяти жду вас с предложениями по работе ваших школ, — с этими словами губернатор сделал пометку в большом блокноте.

Переводя этот спич на нормальный язык, Федотову дали понять, что все их «проказы» с газетчиками из лагеря кадетов властям известны. За руку никого не хватили, но при большой нужде дело с «патриотами от казачества» легко повернуть в нужную сторону. Было бы желание.

Точно так же власти догадываются об истинных виновниках скандала, связанного с арестом уважаемого господина директора. Защищаться от провокаций третьего отделения не грех, но обороняться надо изящно, не подставляя власть предержащих. А вот тут переселенцы круто лопухнулись, серьезно обидев самого главного московского начальника. Да, классический путь дорог, но от этого он не менее действенен, так что, в следующий раз раскошеливайтесь, но чтобы все было тихо.

Намек на итальянца так же был прозрачен, как утренняя роса молодого поросенка — делайте что угодно, но чтобы даже тень не упала на наше достоинство и никаких заявлений о пропаже итальянца на Российских просторах.

Прощаясь с «арестантом», губернатор дал понять, что тот все еще узник, упаковав это в обертку из слов о бюрократических особенностях системы, мол, только завтра утром. Чего-то подобного Федотов ожидал, поэтому не расстраивался — власть физически не могла не попытаться указать ему на его место, а губернатор был всего лишь человеком своей эпохи.

Глядя на закрывшуюся за господином Федотовым дверь, Джунковский размышлял. С самого начала он не чувствовал в посетителе ни обиды, ни высокомерия, но не было в нем и пренебрежения.

Да, посетитель настоял на точном определении своего статуса, но сделал это спокойно, как само собой разумеющееся.

Немного резануло непривычное рукопожатие. Говорят, так вульгарно здороваются в Северной Америке. Более того, его явно по-доброму провоцировали. Зато поразили масштабы затрат на организацию школ. Странно, что эти заведения раскиданы по провинциям. Пока их четыре, но планируется увеличение. Может, попросить открыть в Москве?

Джунковский знал, что Федотов из мещан, откуда же в нем такая уверенность в собственном праве? Уверенность, которую не надо доказывать, к которой ты привык с детства, с пеленок.

«А ведь Федотов действительно не нуждается в чине, более того, ему это почему-то неприятно», — такова была финальная мысль губернатора.

* * *

К несчастью для Альберто Кавалли, основание для его «безвременной пропажи» было более чем серьезное. Инженер держал в руках рисунок стержневой лампы с полем распределения электронов, а толковому специалисту достаточно одного взгляда, чтобы ухватить идею. Если бы не это, Борис с удовольствием бы дал бы ему пинка под зад.

— Старый, все мы расслабились. Лучше скажи, ты этого итальянца можешь загрузить работой?

— А если сбежит?

— Есть одна мыслишка, но обдумать надо. Вот что, — принял решение Зверев, — я пока организую фиктивный выезд этого придурка из России, а там посмотрим. Кстати, о полковнике.

Покрутившись в коридорах Таврического дворца, Димон стал иначе оценивать сегодняшнюю монархию. Теперь она напоминала ему триединую сущность. Первая — это до икоты перепуганная бабища, в упор не понимающая происходящего. Вторая напоминала слона в посудной лавке, которому отчаянно хотелось всем настучать по голове, но было боязно порушить хозяйский сервиз. Третья пребывала в нирване беспросветной лени — авось обойдется. Триста лет нас все боялись, так и на наш век хватит.

Если говорить о ярких личностях, то среди царского истеблишмента были умные люди, искренне болеющие за державу, но таких явно недоставало, чтобы кардинально переломить ситуацию. Хуже другое — Николай II излишне доверял окружающим его «небесным» старцам. К советам умудренных возрастом прислушиваться, безусловно, следует, но именно прислушиваться, а не следовать им в большинстве случаев, как частенько делал государь всея Руси.

В итоге, Дмитрий Павлович опасений Бориса не разделял, и намеки Губернатора воспринимал как отголоски прошедшей грозы — она еще громыхает, вдали даже видны всполохи разрядов, но над головой уже синее небо.

Наглеть, конечно, не стоило, но и переоценивать не следовало. Другое дело, как именно разобраться с ретивым полковником. Проще всего «сделать заказ» местным бомбистам, и, как говорится: «Нет человека — нет проблем». Даже если исполнители попадут в лапы охранки, не беда — ничего вразумительного они сообщить не смогут.

А если полкана вербануть? Перспективы открывались приличные, но в положительный исход верилось с трудом — слишком тот был уперт. Самое главное, а существует ли «проблема Чернышева»?

— Знаешь, Степаныч, — задумчиво протянул бывший морпех, — а чем, собственно, нам может помешать это крендель? Ему дали приказ, он его выполнил, а что озлобился, так это пройдет — полученные от губернатора звездюлины просто так не забываются. Думаешь, он по своей инициативе полезет в дела наших питерских фирм? Ох, сомневаюсь я. Кукловоды его теперь и близко к нам не подпустят, ибо самим может прилететь. Осторожность, конечно, не повредит, но и торопиться смысла не вижу.

Время близилось к двум часам ночи, а друзья так и не заикнулись об окопавшемся в их рядах стукаче. Не тронули они и темы с попавшем в лапы охранки бойце. Вот что значит редко собираться.

— Димон, по последней?

— Угу, на все проблемы никакой водки не хватит, кстати, не забудь посмотреть плеер.

— А что с ним?

— Барахлит малеха, а мне надо срисовать с него пару вещичек.

* * *

Ни одно доброе дело безнаказанным не остается. В полном соответствии с этим «законом», Федотову на пару со Димоном пришлось долго и нудно объяснять московскому генерал-губернатору, почему Русскому Радио взбрело в голову открыть институт управления. Почему на пару с Димоном? Потому, что таково было требование губернатора.

А началось все с разговора о школе для одаренных подростков. К той беседе Джунковский, надо отдать ему должное, подготовился тщательно. В целом Владимир Федорович против концепции не возражал, но у него, как и у представителей земского самоуправления, возникло непонимание — зачем администрацию школ наделять правом отчислять подростков, по каким-то непонятным для окружающих критериям. Ведь среди отчисленных оказались не только отстающие, но и получившие отличные оценки.

Когда Борис, будучи еще студентом последнего курса института, зашел в свой будущий сектор конструкторского бюро, то застал поразившую его картину. Большая комната, почти зал. В центре несколько кульманов, по периметру десяток столов с таинственно мерцающими шкалами приборов. В обеденный перерыв народ отдыхал. Обратил на себя внимание молодой человек, читающий Флеминга на языке Шекспира. Виталий с отличием окончил техникум связи, затем с красным дипломом ЛЭТИ. Диплом, кстати, он защищал на английском, что в восьмидесятые годы было редкостью. Позже выяснилось — Виталий обладал уникальной памятью. Он по памяти шпарил страницы из учебников. В этом было его счастье, и его беда — при такой памяти ему не приходилось фантазировать и… разработчика из него не получилось от слова совсем. Благо, что в девяностые Виталий радикально поменял профессию на законника, и на своих бывших коллег смотрел из-за руля навороченного мерса.

Поясняя суть проблемы, эту историю Федотов переиначил на здешний лад.

— Владимир Федорович, юноши с уникальной памятью являются подлинным сокровищем, но сегодня нас интересуют будущие изобретатели. В такой среде подростки с блестящей памятью попросту потеряются. И зря наши земцы мутят воду, никто эти таланты не закапывает. По нашей рекомендации их с удовольствием берут в гимназии на казённый кошт.

С таким подходом генерал-губернатор согласился, но за содействие «предложил» открыть школу в Москве. Вымогатель.

Окончив с первой проблемой и памятуя о железе, которое надо ковать не отходя от кассы, Федотов рискнул поднять вопрос об институте управления. Джунковский не возражал, но потребовал явиться вместе с Дмитрием Павловичем.

Идея создания такого заведения сначала пришла в голову Звереву, когда тот начал задумываться над вопросом — кто и как будет управлять новой Россией. Силовой блок из подготовленных бойцов у Зверева в общем-то уже был, но кого ставить на управление регионами? Тут нужны люди преданные и знакомые с наукой управления.

Не то, чтобы о воспитании элиты в Империи не задумывались. Задумывались, конечно, но шли в кильватере общемировых практик. Будущая элита воспитывалась в привилегированных военных училищах. Их образование продолжались в гвардейских полках, из которых выходили будущие генерал-губернаторы.

Такое положение дел было вполне приемлемым для начала века девятнадцатого, но с началом двадцатого эта плеяда высших военных управленцев с задачей менеджмента усложнившегося общества не справилась и Российская Империя из списка империй на время исчезла.

Не спасло положение и то обстоятельство, что к «эффективным менеджерам» из среды вояк в последние десятилетия прибавились правоведы. Увы, студентов университетов управлению гражданским обществом точно так же не учили, а одних знаний законов для этого, как оказалось, недостаточно.

Ясен пень, что это была не единственная причина распада империй в начале ХХ столетия, и то ведь, как посмотреть. Если управление рассматривать, как систему, эффективно отвечающую на вызовы истории, то на нем сходятся все успехи и неудачи государства. Можно сколько угодно нести высокопарный бред о неизбежном отмирании империй, но суть остается одна-одинешенька — при правильно выполненном прогнозе развития общества и корректно принятых управленческих решениях, такое образование будет существовать сколь угодно долго. Собственно, именно это история человечества и демонстрировала. Менялись названия, создавались и распадались альянсы, а если посмотреть на ту же европейскую история со стороны, то зачатки Евросоюза можно увидеть еще в конце XIX столетия в виде Тройственного союза. Чуть позже он оформится в «кружок» Центральных держав. Противостоять ему взялась Антанта. По сути, к началу первой мировой войны образовались два «Евросоюза». Подрались, конечно. Помирившись и вновь подрались, после чего, убедившись в бесперспективности военного доминирования, мирно слились в контору под названием Евросоюз. Чем это не новая империя, впитавшая в себя Германскую и Австро-Венгерскую с примкнувшей к ним островной державой?

Аналогично дело обстояло и с Россией, которая, потерпев поражение ввиду неэффективности своего менеджмента, возродилась под коммунистическими управленцами, и вновь, как только протухла система управления, потерпела поражение, чтобы вновь возродится под новым именем. Так было, так есть, и так будет, если, конечно, банально не переколошматить подавляющую часть ее населения.

Зато сейчас, чтобы в предстоящем преобразовании Российская Империя пострадала по минимуму, переселенцы озаботились проблемой подготовки будущих высших начальников.

Это большевики с эсерами могли себе позволить биться в экстазе от осознания образованности первого Совнаркома! Проку-то, коль никто из этих высокообразованных ухарей так и не разобрался в причинах замедленной реакции государства на их управленческие решения. Знай себе, квохтали о царской бюрократии, а об инерции системы подумать было слабо. Похоже, до начала тридцатых годов никто из истинных революционеров так и не разобрался с причиной этого явления, может только кроме Красина. Зато это явление было понятно любому администратору из бывших.

Конечно, ничего этого переселенцы говорить губернатору не собирались. Товарищ Джунковский услышал о нужде отечественного бизнеса в грамотных управленцах. Узнал об эффекте от внедрения системы управления господина Фредерика Тейлора на заводах Форда. Зато ни словечка не услышал о французе Анри Файоль, в ближайшие годы готового существенно дополнить Тейлора. Тем более не узнал он о системах планирования ресурсов предприятий, о которых Федотов слышал на лекциях по современному менеджменту.

— Владимир Федорович, внедренная на наших предприятиях система управления превосходит даже американцев, и это не пустые слова. Посудите сами, много вы знаете в России предприятий, на которых бы не вспыхивали волнения? — Зверев победно посмотрел на генерал-губернатора. — А у нас не было ни одной забастовки даже в самые трудные годы.

— Положим, в так называемые «трудные годы», господин Зверев, у вас с вашим компаньоном завода еще толком не было, — проявил завидную осведомленность Джунковский, — да и Бог с ними, с забастовками. Будем считать, что ваша система управления действительно перспективна, но что вы хотите от меня?

— Содействия, только содействия в продвижении прошения на Высочайшее Имя, — тут же оттарабанил бывший морпех, преданно смотря в глаза одному из высших сановников Империи.

— Лукавите, господин Зверев, — с нажимом произнес Джунковский, — свои курсы синема вы открыли без всякой протекции, или я что-то путаю?

— Никак нет, ваше превосходительство, но то курсы, а открытие института требует несравненно больших усилий. Без вашей помощи, мы рискуем получить разрешение не ранее, чем через год.

— Или вообще не получить, — дополнил за Димона губернатор. — Не прибедняйтесь, господин Зверев, когда надо, вы бываете весьма настойчивы. Особенно там, где настойчивость может выйти вам боком. Надеюсь, вы понимаете, что нам известно о ваших контактах с неблагонадежными лицами?

А разве вы, Борис Степанович, этим не грешите? — генерал-губернатор всем корпусом повернулся к Федотову. — Или, полагаете, что у третьего отделения не было никаких оснований для разбирательства?

Говоря на жаргоне из будущего, к переселенцам прилетела крутая ответка. Вовремя с точки зрения губернатора, и ох, как не ко времени с позиции переселенцев.

— Вот что, судари мои, свою задумку оформляйте в виде курсов, а лет через пять получите статус института, и не вздумайте кочевряжиться насчет присвоения вам чина. В противном случае я могу вам обещать большие неприятности. Да-с, именно так. Большие неприятности. Кстати, за свои художества вы откроете в Москве две школы.

* * *

— Ну, и чё скажешь, — спросил товарища Федотов, когда изрядно обалдевшие переселенцы отъехали от резиденции?

— Силен гад. Развел нас, как лохов на привозе — в голосе морпеха звучало неподдельное уважение.

— Вот и я о том же, но ты заметил, как он нам помог выкрутиться?

— Дык, генерал, однако. Степаныч, ты, когда мне отремонтируешь плеер?

— Сегодня пропаяю у наушника провод.

— Старый стал, ленивый стал, да?

Глава 20

Все равно совьется в плеть, или, что не делается, все к лучшему

1909 г. конец февраля.

Нинель слушала и не могла оторваться от льющейся из наушников музыки. Все началось с того, что она зашла в мастерскую мужа, напомнить ему о позднем времени. Вдоль правой стены полуподвала располагался помост на подобии подиума. На нем стояли: небольшой бар, секретер с бумагами и журнальный столик с парой низких кресел. Поначалу такая мебель Нинель показалась странной, но, привыкнув, отдала ей должное. Здесь же находилось последнее «изобретение» Федотова, которое он называл кофе-машина.

В мастерской Борис поставил два верстака. Один для слесарных работ, второй для поделок из дерева. На стенах висели с любовью подобранные инструменты.

Тут он иногда что-то паял, здесь с племянником Ваней они делали для Кирюнделя игрушки, отсюда в плаванье по соседней луже вышел игрушечный пароход, но сейчас Федотов беззастенчиво дрых в своем кресле у журнального столика. Эту часть мастерской он называл зоной отдыха.

На столике лежал аппарат размером с мужской портсигар. От него к одетым на голову мужа наушникам шел провод. Редактируя журнал «Радиоэлектроника», женщина о наушниках знала, поэтому, осторожно сняв их с мужа, не смогла не полюбопытствовать.

Не в пример прежним, эти наушники оказались очень удобными. Они мягко прилегали к ушам, а едва одев, она ощутила, как неведомым образом перенеслась в концертный зал, со сцены которого звучала «Хабанера» Бизе.

Это была последняя треть арии, когда на помощь скрипичным инструментам торжественно и резко вступали медные духовые. В какой-то момент ей показалось, что инструменты звучат с разных сторон. Чтобы сосредоточиться она прикрыла глаза, но эффект присутствия от этого только усилился. Женщина явственно услышала сидящих слева скрипачей, справа им отвечали виолончелисты, а на заднем плане пели валторны.

Отзвучали последние ноты, но что это? Спустя секунду ария зазвучала вновь. Вроде бы та же самая «Хабанера», но одновременно другая. И верно другая. На пятом такте непривычно зарокотали малые барабаны, которых здесь быть не должно, а когда пришло время запеть скрипкам, вступили флейты. Нет, не флейты, но что-то очень на них похожее и чем дольше Нинель вслушалась, тем яснее ощущала, как под непривычную ритмику по-новому раскрывается тема вступления.

Вот смолкли последние ноты, и тут же зазвучало очередное произведение. На этот раз неведомый пианист блестяще исполнял «К Элизе». Как и с «Хабанерой», после окончания «К Элизе», произведение зазвучало вновь, но на этот раз это был не Бетховен, точнее не тот Бетховен, к которому привыкла Нинель. Этот оказался резким, в чем-то даже скандальным, а рояль неведомым образом периодически начинал звучать на манер клавесина. Нинель подумала, что пианисту виртуозно вторит второй оркестрант на старинном инструменте, но прислушавшись, она эту мысль отбросила. Звучал один единственный рояль, мгновенно меняющий звучание любой ноты.

Такого просто не могло быть. Вдобавок к исполнению постепенно присоединился оркестр, который можно было бы назвать симфоническим, если бы не непривычное звучание и назойливая ритмика множества барабанов, да и барабаны ли это?

Нинель осторожно взяла в руки таинственный прибор. О том, что музыка хранится в нем, она уже не сомневалась. В небольшом окошке на крышке появилась надпись: «Рок опера. Юнона и Авось. Песня моряков».

«Почему об этой опере я ничего не слышала, и при чем здесь рок? Может быть, подразумевалось: роковая опера?»

Додумать свою мысль Нинель не успела, узнав по самым первым нотам Песню моряков, что впервые прозвучала в фильме Зверева о подводниках.

Позже это произведение победным маршем прокатилось по концертным залам. Но, Боже мой, как же необычно звучала эта песня сейчас! Теперь Нинель не сомневалась — в этом приборе хранится оригинал того произведения, что переложенное на современные инструменты исполнялось в залах всего мира. И точно так же здесь хранятся оригиналы арий из двух известных опер, и их переделанные копии. Ее рассуждения отступили на задний план с появлением новой надписи: «Рок опера. Юнона и Авось. Эпилог».

На этот раз ей показалось, что под сводами громадного купола храма едва слышно зазвучали четверостишья женского церковного хора:

Жители двадцатого столетья!

Ваш к концу идет двадцатый век,

Неужели вечно не ответит

На вопрос согласья человек?!

Две души, несущихся в пространстве,

Полтораста одиноких лет,

Мы вас умоляем о согласье,

Без согласья смысла в жизни нет!

Странная это была музыка. Она одновременно звучала молитвой и яростным вызовом жизни небытию. Она несла печаль безысходности, как будто уже ничего нельзя был сделать, и, одновременно, теплилась надеждой.

Восприятию мешало непривычное звучание инструментов, особенно ударных и отсылки к непонятным символам. Нинель была почти уверена, что в своей торопливости автор не сумел довести свою идею до идеала, перенасытив ее отсылками к библейским темам. Часто излишним, и в этом то же прятался вызов, но к кому?

Отзвучала последняя нота, и окошко с надписями стало серым стеклом. Нинель, только сейчас почувствовала, как у нее затекла спина, ведь присев на краешек кресла она так и не шелохнулась. Держась за спину, поднялась. Напряжение стало отпускать, зато появилось ощущение какой-то неправильности. Одновременно в памяти всплыли первые слова первого четверостишья: «Жители двадцатого столетия! Ваш к концу идет двадцатый век».

«Почему идет к концу двадцатый век? Наверное, это ошибка, но почему так странно звучит музыка? И везде навязчивые ритмы».

Повернувшись к мужу, она увидела, что тот уже просыпается:

— Федотов, и как ты все это объяснишь? — голос жены предвещал ничего хорошего.

— А который сейчас час?

— Пять минут двенадцатого.

— Значит, я дремал полчаса, — растирая лицо ладонями, Федотов отчаянно пытался сообразить, что же именно могла услышать Нинель и что ему теперь со всем этим делать, — А ты здесь давно?

— Это имеет значение? — выгнувшаяся дугой бровь демонстрировали непреклонность.

— М-м-м, в общем-то, наверное, нет. Извини, просто я еще не проснулся. Присядь, пожалуйста, — встав, Федотов мягко усадил жену в кресло.

Музыкальные записи остались тем немногим, что материально связывало переселенцев с их миром. Плеер был не вечен, и Зверев понемногу перекладывал на бумагу партитуры приглянувшихся произведений. Подключить к этому посторонних категорически воспрещалось, и дело двигалось медленно. Сегодняшний ремонт был не первым, и, припаяв отвалившийся у наушника провод, Борис, решил послушать свой любимый «Айн, цвай, полицай», за которым следовал «металл» группы Рамштайн. По ним Борис пытался изучить язык вероятного противника, правда, существенно в этом не преуспев, перешел на традиционный способ. Затем звучала окрошка из песен военного времени и группы Любэ. Эти записи Зверев собрал для своего отца. Зачем Димон сохранил несколько арий из опер, он и сам не помнил, а в конце шли несколько арий из рок-оперы «Юнона и Авось».

Федотов задремал под орущих фрицев. Вряд ли Нинель довелось познакомиться с группой Любэ, если только в самом конце. А вот оперные арии мимо ее внимания проскочить не могли, и Федотов сейчас лихорадочно искал ответ на вопрос любимой женщины. Он понимал, что рано или поздно жена задала бы подобный вопрос. И не важно, попался бы ей плеер, или она в полной мере осознала чуждость переселенца этому миру. Вот только что ей ответить?

Мысль навешать лапшу на уши по принципу «нападение — лучший вид обороны» он благоразумно отринул. Нинель достаточно хорошо изучила Федотова, чтобы не попадаться на такую уловку. Тем более после мощного эмоционального воздействия.

Вывалить на любимую всю правду-матку? Ей и без того приходилось нелегко. Виной тому был слом привычного образа жизни и дефицит общения — двери многих домов оказались для нее закрыты. Да и сам Федотов не мог уделить жене достаточно времени. Он, конечно, старался, но вечная занятость и неумение вести салонный беседы этому не способствовали. Последнее время ситуация стала меняться. Федотов в буквальном смысле заставил себя находить то немногое полезное, что можно было извлечь из светских раутов, да и сам круг общения стал меняться. Федотов с Нинель постепенно становились желанными гостями в среде деловых людей первопрестольной. К тому же приглашения от губернатора, заставили бывших знакомых Нинель задуматься — а не слишком ли они были бескомпромиссны?

— Борис, я жду ответа! — в голосе женщины снисхождения не было от слова совсем.

— А…, - Федотов и сам не заметил, что уже минуту пялится в одну точку, — ответа, говоришь? — зачем-то уточнил путешественник во времени. Получилось, надо заметь, глупо.

Окинув взглядом свою мастерскую, Федотов в который раз подумал, что Нинели трудно понять подобные увлечения.

«А может, все к лучшему? — Борис ухватился за спасительную мысль. — По любому Нинель надо будет что-то объяснять перед началом революции, так не лучше ли это сделать сейчас?»

Последовательность эмоций от женщины не укрылась. Вот ее муж, бессмысленно уставившись в одну точку. Затем, будто прощаясь, он осмотрел свои владения, и, наконец, решился:

— Похоже, придется, но прежде я заварю чай и кофе.

Борис сдвинул в сторону плеер с причиндалками, а на освободившееся место поставил чашки. Жена наблюдала, как он заваривает ей чай, а себе кофе из своей машины. К этому ритуалу он никого не подпускал, но сегодня в его движениях сквозила несвойственная ему суетливость. Такого Федотова Нинель не видела, и не вполне понимала, чем вызвана такая реакция. Музыкальная обработка известных арий ее, безусловно, поразила. Еще больше удивила опера Юнона и Авось, но, по большому счету, ее требовательный тон был розыгрышем, на который Борис повелся. Самое интересное, что таким шуткам ее научил сам Федотов. Их он отчего-то называл наездами. Поначалу Нинель обижалась, потом начала злиться, называя его шутки босяцкими, но постепенно привыкла, и вот на тебе — Федотов, который обычно мгновенно понимал, что его разыгрывают, обмишурился.

Глядя, как ее муж готовится к разговору, она всерьез озадачилась, а не скрывается ли за этими произведениями и необычным аппаратом чего-то очень серьезного? Она задумчиво взяла в руки плеер. Светло-серая, почти глянцевая и приятная на ощупь поверхность. Во всем чувствовался непривычный, но законченный стиль. Аппарат не хотелось выпускать из рук.

На верхней панели надпись SONY Digital Music Player, ниже нарисованы кнопки и стрелки. Отметив несуразность названия, которое можно было перевести как «пальцевый музыкальный игрок», Нинель перевернула плеер тыльной стороной. Здесь она обнаружила неглубокую прямоугольную впадину, с которой явно что-то содрали. Причем, содрали грубо, оставив на поверхности борозды и клочки черной бумаги. Зачем это сделали, что хотели скрыть? От этих вопросов тревога усилилась.

Будто подслушав ее мысли, Федотов взял из рук жены странный аппарат, а то, что он странный, Нинель не сомневалась с самого начала. О фонографах она знала и убедилась, сколь отвратительно они звучат. Перед отъездом из Парижа ей попалась статья в журнале Радиоэлектроника о записи музыки на эбонитовых дисках по методу германского инженера, фамилию которого она сейчас не помнила. Автор писал о достоинствах портативного механического граммофона, выпускаемого компанией ее мужа и названого «Патефон». Там же шла речь о фонографах с ламповым усилителем, которые вот-вот должны выйти на рынок.

— Борис, это электронный проигрыватель? — Нинель, наконец, вспомнила термин из статьи.

— Не совсем, — обойдя кресло, Федотов наклонился над женой, — смотри, нажатие на эту кнопку включает воспроизведение, нажатие на эту останавливает. Сейчас прозвучит своеобразная частушка. Не пытайся понять смысл, его там нет, просто прослушай. Хорошо? — Федотов просительно заглянул в глаза женщины.

— Нет, не хорошо, — Нинель решительно отодвинула руку с наушниками, — Федотов, я тебя не узнаю, ты же решился, а сейчас опять оттягиваешь время.

Борис действительно тянул резину. Начав готовить кофе, он, наконец-то, осознал, ЧТО именно вывалит на голову своей Нинели, и делать это ему категорически расхотелось. Тут же мелькнула спасительная мыслишка, предложить ей неделю послушать записи, а там, смотришь, она и сама откажется. Увы, из этой затеи ничего не вышло, а его, как нашкодившего щенка, щелкнули по носу. Сев в свое кресло, Федотов посмотрел на жену.

— Господи, какая же ты красивая, — фраза вырвалась сама собой.

— Борис, все настолько серьезно? — на этот раз в голосе женщины прозвучало опасение.

— Ну, это как посмотреть, — страх жены, как это ни странно, вернул Федотову обычную уверенность, — Нинель, ответь, что-нибудь для тебя изменится, если ты узнаешь, что этот аппарат Зверев купил в тысяча девятьсот пятом году? — Федотов понял, что нащупал правильную нить разговора.

— Нет, конечно, но где он мог его купить?

— А если в тысяча девятьсот пятнадцатом? — Федотов упрямо вел свою линию.

— Борис, как в пятнадцатом?

— Нинель, ответь, пожалуйста, на мой вопрос, — с нажимом произнес Федотов.

— Да нет, конечно, какая разница, когда он его купил, но я не понимаю, к чему ты клонишь.

— К тому, что этот плеер Зверев приобрел в две тысячи четвертом году, и называется он цифровой музыкальный проигрыватель японской фирмы «Сони». Музыка в этом устройстве записана в так называемом цифровом формате, а считывается специальным лучом света вот с этого диска, — Федотов ловко выщелкнул переливающийся цветами радуги компакт диск емкостью 750 МБ, — его надо держать вот так, — Федотов осторожно вложил в руки жены диск, — только не прикасайся к радужной поверхности.

Треп о технологии давался легко, обеспечив переселенцу передышку, а женщине возможность осмыслить сказанное. Отказываясь верить, Нинель растерянно перевела взгляд с мужа на диск и обратно.

— Он побывал в будущем!? — возглас прозвучал шепотом и еще тише продолжение. — И ты, вместе с ним, и Мишенин?

— Нинель, стоп! — команда прозвучала резко, а вместо компакт-диска в руке Нинель оказалась рюмочка коньяка, которую Федотов успел наполнить, пока готовил чай, — зажмурь глаза и махом, как извозчик.

В порядке «шефской помощи», Федотов показал, как это надо делать, а Нинель тут же был предложен соленый огурчик.

— Я понимаю, что коньяк солеными огурцами закусывают только босяки, но тут ничего не поделать, детство у меня такое было. Да ты сама мне это не раз говорила, но сейчас надо повторить. И не отказывайся, так надо! — Федотов вновь добавил в голос металла.

Вторая прошла хуже. Нинель закашлялась, а Федотов, слегка поглаживая, одновременно мягко похлопывал жену по спине, приговаривал.

— Ну, вот и хорошо, вот и славно, теперь я с чистой совестью расскажу тебе, что такое рок-музыка, и какие наряды носят женщины в будущем, а остальное завтра, но не все, а частично. Только не надо мне возражать. Все будет хорошо, пойдем потихоньку наверх. Поздно уже.

Уснуть удалось к четырем ночи, и все это время Федотов рассказывал, что такое рок-музыка, и как зародился этот стиль. Много времени ушло на объяснение, что такое музыкальный синтезатор. Попытки перевести разговор на тему: «А как вы туда попали?» решительно пресекались. Впрочем, Нинель и не настаивала, зато научилась управлять плеером. Засыпая, она сожалела лишь о двух моментах. Во-первых, никому этот аппарат показывать было категорически нельзя, а, во-вторых, она так ничего и не услышала о нарядах.

Утром Нинель первым делом убедилась, что плеер ей не приснился. Вот он, в ее столике, там же записка от Федотова, в которой тот извинялся, что не разбудил, не поцеловал, и к обеду его не ждать. Ну, это как обычно, и как обычно женщина почувствовала легкий укол ревности.

Потом она на носочках прошлась по спальне. Так она делала каждый день, начиная с самого раннего детства, и как в детстве жизнь обещала ей волшебные таинства. Она даже знала, какие именно ждут ее сегодня, но не торопилась. Сначала надо заняться собой.

Нинель приняла душ. Посмотрела на себя в зеркало. Долго расчесывала волосы, после чего занялась макияжем. Это модное словечко пустил в оборот известный гример императорского театра Макс Фактор. Нинель только недавно узнала, что его знаменитый принцип «цветовой гармонии» грима появился на свет после общения со Зверевым. А недавно во Франции открылась парфюмерная фабрика ее мужа, выпускающая всю гамму чудесных гигиенических кремов и губных помад. Каждый покупатель получал брошюрку с рекомендациями по сочетанию цветов парфюма от «Макс Фактора». А еще фабрика производила удивительные зубные пасты в тюбиках. Эта пасты препятствовали заболеванию зубов. Сейчас в случайность встречи Фактора со Зверевым в купе с созданием модной парфюмерной фирмы женщина не верила. Слишком все получилось складно.

Позавтракав, Нинель достала плеер и вскоре порадовалась, что Федотов ее предупредил: «Нинель, первой пройдет частушка, под названием «Айн, цвай, полицай», дальше три вещички группы Рамштайн, но, знаешь, это все хорошо только для изучения той культуры, а вообще-то это мусор».

На вопрос, почему он называет германцев фрицами, муж только пожал плечами, мол, и сам не знает. После «орущих фрицев» (теперь с таким определением Нинель была согласна) зазвучали русские мелодии, и опять она была благодарна Федотову, предупредившему ее, что это сугубо песенный жанр, как бы почти народный. И действительно многие песни казались народными, чего категорически нельзя было сказать о некоторых из них. Особенно выделялся романс «Кавалергарда век не долог», который с легкой руки Зверева пошел гулять по всей России.

Но больше всего Нинель привлекла классика, а после очередного прослушивания классики в рок-обработке она признала, что эти произведения раскрылись по иному. Нет, не лучше и не хуже, а просто иначе. Как если бы упавший на картину солнечный луч высветил иной замысел Творца. Нинель было невдомек, как ей повезло, ведь Зверев записал только самые «приличные» варианты рок-обработки.

Незаметно для себя женщина стала вспоминать последние месяцы своей жизни. Поначалу ей все было внове, но постепенно стал ощущаться дискомфорт. Часть прежнего круга общения от нее не то чтобы отвернулся, но в нем она стала чувствовать себя лишней. Другая часть стала не интересна ей самой. К тому же и сам Федотов, как ни старался, но не вписывался в эту тусовку. Произнеся про себя это словечко, женщина сделал в памяти зарубку непременно расспросить мужа, откуда пошел жаргонизм «тусовка».

Нинель понимала, что ее Федотов человек занятой и увлеченный, но только теперь осознала, до какой степени он погружен в свои проблемы. Благо, что Борис незаметно стал втягивать ее в эти заботы. Это она осознала далеко не сразу. Для начала он ее попросил помочь с редакций журнала, потом стал рассказывать о заводе. Каждый вечер она стала узнавать о текущих делах. Нинель и сама не заметила, как стала втягиваться. Люди, о которых рассказывал ее муж, стали ей интересны. Некоторые оказались близки и понятны, другие эгоистичны и своенравны. Когда-то Нинель работала в редакции одного из журналов, и сейчас, благодаря ежевечерним беседам с Федотовым, ей открылся смысл некоторых действий тогдашнего главного редактора. Федотов же назвал его толковым управленцем.

Круг общения стал меняться незаметно. В среде больших промышленников ее замечания начали вызывать явное одобрение. Такая оценка сильных и властных людей льстила ее самолюбию. Но основной перелом в ее теперешней жизни случился после предложения заняться организацией благотворительного общества. Нинель с удивлением узнала о стипендиях Русского Радио, о финансировании школ для одаренных подростков, а на пороге замаячили высшие курсы управленцев. В итоге о праздном времяпровождении пришлось забыть, а сегодняшнее утро было лишь данью прошлого.

Вновь включив проигрывание романсов, Нинель прочитала аннотацию: «Кавалергарды. Булат Окуджава на музыку Шварца», и тут же сообразила, что ни в одной аннотации она не встретила еров и ятей.

Одновременно припомнила, как на ее упреки в неграмотности, Федотов отшучивался: «Давно пора провести реформу русской грамматики и выкинуть все эти еры с ятями, иначе всеобуча нам не видать, как своих ушей. И да, имей в виду, без евров я тут самый большой грамотей»! При этом Федотов вместо «еры» явно намеренно произносил «евры».

«Неужели в будущем провели эту реформу, и Федотов пишет по тем правилам? Сколько же тогда лет они прожили в будущем, и как они туда попали?» — эти вопросы тут же вызвали целый сонм воспоминаний о дурацких словечках и нелепых афоризмах. Федотов почему-то называл их военно-морским юмором. От осознания очередных несоответствий, на душе вновь поднялась тревога.

Ответа пришлось ждать до вечера, и едва Федотов переступил порог, как был накормлен и тут же препровожден в «пыточную», коей оказалась его собственная мастерская. «Вот и проявляй заботу о ближних. Делай для их блага звуконепроницаемые двери», — ворчал про себя переселенец, но на допрос шел с гордо поднятой головой.

А вот дальше все пошло совсем не так, как предполагала Нинель. Во-первых, Федотов демонстративно наполнил две рюмки «антидепрессантом», во-вторых, на вопрос, как он со Зверевым попал в будущее, она услышала совершенно не тот ответ, на который рассчитывала:

— А кто сказал, что мы туда попадали? — в голосе ее мужа сквозило неприкрытое ехидство.

— Но ты же сам вчера сказал…, - не окончив фразы, Нинель растерянно замолчала.

— Я говорил, что этот плеер Зверев купил в две тысячи четвертом году, но я не утверждал, что мы туда попадали.

— Ты ведешь себя сейчас как мальчишка! — начала терять терпение женщина.

— Молодость кончается с первой беременностью, поэтому мужчины никогда не стареют, — наезд жены Федотов парировал очередным афоризмом из будущего.

— Федотов, опять этот твой босяцкий юмор. В конце концов, это неприлично.

— Тут ты не права, просто так люди разговаривают, — попытался выкрутиться переселенец, но увидев подозрительно заблестевшие глаза, тут же стал отрабатывать, — Нинель, ты понимаешь, тут такое дело. В общем, мне очень трудно все объяснить, но дело в том, что мой племянник Иван, ну, как бы это тебе сказать. Одним словом, Ванька нашему Кириллу приходится родным прадедом. Вот.

И фраза и ее содержание получились настолько нелепыми, что некоторое время Нинель не могла сообразить, что это значит.

— О Боже! Что же теперь будет!? — неподдельный страх на лице жены, показал, что опасения Федотова были не безосновательны. Надо было срочно спасать положение.

— Родная, да что тут особенного? Обыкновенный перенос во времени, — зачастил «бывалый» переселенец, — всего-навсего спонтанный прокол пространственно-временного континуума.

Нинель не была набожной женщиной, но, как и всякий житель этого времени, религиозные ритуалы были ей не чужды и… В молитвах Федотов был не силен, но призыв спасти и уберечь от нечистого ее единственного ребенка он расслышал вполне явственно.

— Нинель, ты же умная женщина, — начал Борис с интонациями патологоанатома, — умная и красивая, и вдруг поддалась суевериям. Ты лучше спроси, из какого мы времени, и в каком году родились, — для убедительности переселенец осенил себя крестным знамением, — вот видишь, и серой не пахнет, — при этом Федотов пару раз втянул в себя воздух, как это делал блохастый барбос Тузик.

Человек будущего знал, что запущенная им ориентированно-исследовательская реакция эффективно гасит агрессию и панику, а поэтому с удовлетворением услышал, что он закоренелый безбожник, и вместо того, чтобы пугать несчастную женщину, ему надо было сразу сообщить самое главное, а не молоть ерунду, и быстренько поведать ей из какого они времени, и кем они там были, и….

Рассказ получился сумбурным. Узнав о переносе из конца две тысячи четвертого года ровно на одно столетие в прошлое, Нинель высказала естественное предположение о Божьем промысле, на что Федотов возразил, что такими числами боженька не оперирует. Ему подавай дни творения, и вообще десятичная система это изобретение хомо сапиенса. А если всерьез, то кто сказал, что они попали в прошлое своего мира, а не в параллельную реальность? Несчастная женщина стойко выслушивала федотовские бредни ровно до того момента пока, тот не ляпнул, что Бог создал вселенную за неделю, и поэтому Всевышнему свойственны числа кратные семи, в то время, как вселенная описывается двенадцатью измерениями, и это число не семь без остатка не делится.

На этом Нинель потребовала прекратить нести вздор. И вообще, ей теперь очевидно, что в своем родном времени Федотов был жалким несостоявшимся человечком, коль скоро он до сих пор не обратил внимания на наличие ДВЕНАДЦАТИ измерений!

— Не понял, причем тут двенадцать? — искренне удивился переселенец.

— При том, дорогой мой, что Бог сотворил мир за шесть дней и твоих измерений приходится ровно по два на каждый день Создания.

— М-да? А разве он создал мир не за неделю?

— Нет, не за неделю, а за шесть дней. Седьмым днем было воскресенье.

Подивившись логике и глубине познаний любимой, Федотов вспомнил, что с женщинами лучше не спорить, ибо чревато, зато достал приготовленные на службе эскизы женских силуэтов в мини юбках и туфельках на шпильках.

А вот тут Федотов попался по крупному — женские наряды, это вам не теория струн с черной материей, и кротовыми норами, в этом надо всерьез разбираться или молчать, как рыба об лед.

Против ожидания Нинель ни на мгновенье не усомнилась в наличии таких нарядов, хотя поначалу они ее шокировали. Впрочем, Нинель рассудила здраво — дурного женщины носить не станут, а что сегодня они непривычны, так это дело времени. Федотов даже заподозрил, что его жена успела прикинуть, как бы чудно смотрелись в таких нарядах ее стройные ножки, иначе с чего бы на него посыпался град вопросов, на которые он в принципе не имел ответов. Единственно, что он знал доподлинно, так это о колготках. Идея этого предмета женского туалета легла на благодатную почву, но на все вопросы, касающиеся женских шляпок, тканей, ленточек с выточками и прочего, прочего, прочего Нинель в основном слышала одни междометия. В конце концов, Федотов посоветовал жене все это выспросить у Зверева, который, по мнению Бориса, был большим специалистом по части женской одежды. Зря он это сделал.

— Федотов, как я могу обратиться с подобными вопросами к молодому мужчине?

— Э-э-э, а что в том особенного?

— Как что особенного!? — возмутилась Нинель. — Вы в своем будущем совсем стыд потеряли? Ты лучше подумай, что будет, когда Дмитрий Павлович узнает о моем посвящении в вашу тайну.

— Да ничего особенного, на крайняк назовет меня чудаком на букву «М».

— ?

— Нинель, это очень неприличное слово.

— Я так и думала. У вас что ни слово, то сплошное непотребство. Борис, ты специально мне морочишь голову нарядами? — прикусив нижнюю губу, Нинель пристально посмотрела мужу в глаза.

Федотов понимал, что предыдущий треп был не более чем прелюдией к серьезному разговору, и все же вопрос застал его врасплох.

— Ты о будущем? — на всякий случай уточнил переселенец.

— У тебя есть сомнения?

Машинально помешивая давно остывший кофе, Федотов размышлял с какой стороны подъехать. Обижать жену недоверием не хотелось, но рассказывать о предстоящих событиях было еще большей глупостью. По сути, предстоял выбор между плохим и очень плохим.

— Нинель, пойми, мы самые обыкновенные люди. Я был инженером, Зверев тренировал борцов, а Мишенин занимался математикой. О путешествиях во времени у нас писали только фантасты, а машин времени не существовало даже в теории. Теперь о наших знаниях истории. Согласись, что о событиях столетней давности, например, о царствовании Павла Первого ты знаешь поверхностно. Основные даты, с полсотни имен, кое-какие произведения, но о подковерной драке или о международных проблемах ты ничего толком не знаешь, я прав? — дождавшись утвердительного кивка, Борис продолжил. — Примерно такой же положение и у нас.

Поднявшись с кресла, Борис пару раз прошелся туда-сюда. Он ни минуты не сомневался, что Нинель сейчас пытается вспомнить, что же ей известно о той эпохе и удивляется мизерности своих знаний. Признав правоту Федотова в одном, ей будет проще согласиться с остальным. Для этого потребовалась пауза.

— Теперь представь, что ты оказалась в той эпохе и случайно заикнулась о предстоящей гибели Павла. Скажи, ты хотя бы примерно представляешь, какие против тебя будут брошены силы, и сколько часов ты проживешь? — судя по побледневшему лицу, Нинель была в курсе слухов об истинных причинах гибели Павла Первого. — Вот поэтому, дорогая моя, я был бы последним дураком, если бы стал рассказывать тебе о грядущих событиях.

— Борис, на Николая будет покушение!? — голос выдал неподдельное смятение женщины.

— Да кому он нужен?! — Федотов небрежно махнул рукой.

— Но ты же сам говорил о Павле, и я…

— Нинель, вот поэтому я с удовольствием расскажу тебе, как там живут люди. Ты узнаешь, какие у нас дома и магазины, как можно за час долететь от Москвы до Санкт-Петербурга, но об исторических событиях ты узнаешь только то, что я посчитаю возможным тебе сообщить, и это не обсуждается.

Осознав, что спорить бесполезно, Нинель задала давно мучавший ее вопрос:

— А люди у вас счастливы?

— Нет, конечно, — при этом прилагательное «конечно» прозвучало позорно буднично, — ты знаешь, только пожив в этом мире, я стал догадываться, что счастье в общепринятом смысле, скорее всего, не достижимо. Понимаешь, Нинель, все оказалось гораздо сложнее, чем представлялось сторонникам социальных перемен, да и мне, если честно.

Федотов поведал, что жители некоторых «успешных» стран его мира могли всю жизнь прожить на социальное пособие. Они не голодали, имели кров, но счастливыми назвать их было бы издевкой. А еще Федотов припомнил диалог из Стругацких:

«А голодные бунты у тебя были?»

«Были, но я с этим справился, теперь люди не голодают».

«Значит теперь надо ждать сытых бунтов».

«Что ты несешь! Какие могут быть бунты от сытой жизни?!»

«Перестань на меня орать, я только показываю порядок вещей. Ты отнял у людей заботу о хлебе насущном, ничего не дав взамен. Людям становится тошно, поэтому потоком пойдут самоубийства, наркомания, сексуальные революции, дурацкие бунты из-за ничего. Если хочешь знать — это ты стал заложником и рабом толпы, ради которой ты, по факту, живешь».

— Борис, значит, все гуманистические теории лживы и мечты о счастье это утопия?

— Они не лживы. Просто из всего созданного великими умами до толпы доносится сиюминутное, и это поверхностное закрепляется, как единственно верное. О глубинном, конечно, вспоминают, но не все и не часто, и это мягко сказано. Оказывается, есть у социума такая особенность — взять от великих идей самое простое и как тараном проломить закостеневшую систему отношений, но потом заснуть колодой до следующего кризиса.

— Ты имеешь в виду революцию? — уточнила Нинель.

— Не только. Похоже, любая трансформация общества, даже сугубо эволюционного свойства, проходит по одному шаблону. И вообще, революция или эволюция, — Борис опять махнул рукой, — это всего лишь о темпах преобразований.

— У тебя там осталась семья?

— Да, жена и дочь, — ответ на этот вопрос был давно готов, но все равно переселенцу было не по себе, — Наталья окончила институт и вышла замуж. У нас большинство женщин имеет высшее образование, а вот жену… — Федотов хотел сказать, что ему ее жалко, но с момента переноса его не покидала иррациональная уверенность, что в этот мир попал не тот изначальный Федотов, а его абсолютная копия. — Я думаю, из нашего исходного мира мы никуда не исчезали.

— Но как такое может быть, а как же душа? — всполошилась Нинель и опять в ход пошла заготовка:

— Если бы ты знала, сколько открытий сделано о природе жизни, но если я сейчас начну рассказывать о генетике, то нам и следующих суток не хватит, поэтому, о душе в следующий раз.

«Следующий раз» начался и закончился. Ему на смену пришел очередной «следующий раз». Постепенно в голове Нинель сложилась картина другого мира, в котором кроме широченных дорог с миллионами автомобилей, с шикарными магазинами, жили люди, которые смеялись, плакали или, ничего не замечая, проходили мимо. Все как от сотворения мира. Федотов познакомил Нинель с сильно урезанной версией физического строения мироздания, с достижениями медицины и с генетики. Нинель с грустью узнала, что большинство церквей были снесены. Будучи человеком трезвомыслящим, в чем-то даже передовых для этого времени взглядов, ей, между тем, было жалко церкви, в которой ее крестили, которую она посещала с детства, и вновь прозвучал вопрос о душе.

— Нинель, мне трудно об этом говорить. Пойми, я не знаю, что такое душа. Как и ты, я ее в себе чувствую, но что это такое, я не знаю. Если так проявляет себя какой-то набор генов, то о бессмертии говорить бессмысленно. Если душа это вечная нематериальная сущность, то, при чем тут гены?

— Господи, Федотов, какой же ты безбожник, — сокрушенно покачала головой Нинель, — но ты же сам сказал, что чувствуешь в себе душу, значит, она есть, разве это не так?

— Э-э-э, стоп! Как у нас говорят, включаем голову, а по вашему логику. Если душа есть вечная нематериальная сущность, то с какого перепуга она может быть связана с материей? Она же НЕ МАТЕРИАЛЬНА, т. е. вне материи, и мы ее никак не можем чувствовать или наблюдать приборами!

— Федотов, но ты же сам говорил о неопознанности мира о каких-то непонятных полях, может это они, — судя по интонациям этот разговор, стал женщину тяготить.

— В том все и дело, что поля это проявление материи в пространстве. Представь, наступил паж на платье королевы и та тут же шмяк на пол. Так и с полями, они как бы окружающее материю платье и от материи неотделимы. Поэтому, или мы снимаем версию нематериальности и вечности души, или говорим что ее нет.

— Но как же… — Нинель с отчаянием посмотрела на мужа, — как же со всем этим жить?

— Как как все люди. Радоваться, стараться привнести в наш мир добро. Немного грешить, без этого не бывает. Как говориться, не делай добра, не получишь зла. Ты пойми, как верно подметил один гениальный человек: «Религия это опиум для народа», но без нее мир скатывается в пропасть. Не весь, конечно, но четверть населения религия сдерживает от моральной деградации.

— Борис, и ты после этого ходишь в церковь?

— Нинель, я всего лишь человек и мне не чуждо желание окунуться в атмосферу нравственной чистоты. Некоторым попам можно открыть душу, но в принципе, верить им не стоит. За редким исключением, слишком они простые ребята.

— Борис! Так нельзя говорить о служителях церкви.

— А что Борис. Борис он и в Африке Борис, — ворчливо отбрехивался зарвавшийся переселенец, — ты лучше скажи, что мне думать об умственных способностях, придумавшего весь этот кошмар с кипячением грешников? Ты только представь: одни идиоты вечно пилят дрова, другие на этих полешках вечно варят похлебку из придурков. Нинель, куда мне деваться от понимания, что если вечно жечь один единственный костер, то на эту забаву уйдет вся материя вселенной. Вся до последнего атома водорода, и все это за ради кипячения идиотов, с отклонениями в генетическом коде.

Федотову хотелось поведать Нинель об очередной гениальной идее, на которую она его только что натолкнула. Если предположить наличие некоторых, неизвестных на сегодняшний день полей, вдоль которых автоматом структурируются спирали ДНК, то мы просто обязаны предположить обратное влияние на конфигурацию этих полей со стороны белковых молекул в процессе их жизни. Вместе с тем, полей без материи не существует. Значить, эта таинственная и крайне слабо связанная с вселенной материя, пропитавшись воздействием со стороны ДНК, несет на себе слепок живого существа. Фактически это и есть душа. Не вечная, конечно, но срок существования которой исчисляется минимум миллионами лет. И как тут не вспомнить о реинкарнации? Вплыла такая субстанция с отпечатком дебила в пределы земли, и тут же вокруг нее скомпонуются гены, например, баобаба. А потом родятся стихи: «Но, если туп, как дерево — родишься баобабом, и будешь баобабом тыщу лет, пока помрешь».

Ничего этого Федотов говорить не стал, зато принялся убеждать плачущую Нинель, в том, что он полный идиот, и это ему надо жариться на сковороде, чтобы добиться прощения.

Глава 21

Даешь державный социализм

Апрель 1909 г.

— У тебя есть другое предложение?

— Нет, но Иван не предатель, — Федотов с трудом оторвал взгляд от лениво ползущей по столу мухи, — я его знаю четвертый год. Гнильцо в нем есть, но в его предательство я не верю! — Борис от души треснул линейкой по ползающей твари и брезгливо протер линейку салфеткой.

— Старый, все улики против него, ты их сам формулировал.

— Но твоя наружка ничего не показала.

— Это ни о чем не говорит. Кто сказал, что на связь Виноградов должен выходить раз в неделю? Появится компромат тут же и побежит, а мы уже две недели пасем и все впустую.

— Но мы же подбросили наживку.

— Ну и что? Мои парни не филеры, могли и проморгать. Если надо кого замочить — сделают в лучшем виде, но следить в городе…, - Димон устало махнул рукой.

Этот разговор продолжался второй час. После допросов в Таганке, а особенно после встреч с губернатором, переселенцы всерьез озаботились поисками затесавшегося к ним «крота».

Все инкриминируемое полицией Федотову относилось к двум периодам — к лету 1905-го, когда перед инженерами КБ Федотов причислил себя к социалистам, и к периоду, начиная с осени прошлого года. Это обстоятельство переселенцы вычислили практически сразу, но посчитали, что часть информации до них не дошла. Мысль, что именно в эти периоды Виноградов находился в России, первой пришла в голову Федотову. С этого момента Ивана Никитича взяли в разработку. В первую очередь проверили его контакты с Шульгиным, но ничего не выявили. Точно так же ничего не показало установленное за ним наблюдение. Понятно, что «крота» можно вычислять годами, но кто сказал, что после очередного доноса, этот кадр не побежит продавать конкурентам известные ему секреты Русского Радио? Предатель, он и есть предатель.

— Знаешь, Димон, — начал на распев Борис, — а ведь у нас есть полиграф.

— Откуда!? — возглас Зверева назвать удивлением было трудно, больше годилось определение «заорал в крайнем изумлении».

— От верблюда. — самодовольно усмехнулся Федотов, — Мы недавно испытали кардиограф, вот и мелькнула сейчас мысль — почему бы его не превратить в детектор лжи?

— Старый, сколько тебе надо времени? — «агент национальной безопасности» едва не выпрыгивал из собственных штанов.

— Готовь вопросы, психолог, испытания начнем через пару дней.

В своем мире, в самом конце 1998-го года, Федотов столкнулся с сайентологами. Эти говнюки отчаянно хотели слупить с Федотова денежные знаки, которых Борису и самому не хватало. То ли дела у сектантов шли неважнецки, то ли отнюдь не худенькой брюнетке-директрисе нечего было делать, но через пятнадцать минут ее бреда, глядя в лучистые глаза перезрелой шлюхи, Федотов нагло заявил, что прибор, с помощью которого ему пытаются морочить голову, он сделает одной левой. И, таки, сделал. Китайский мультиметр с легкостью переделывался в измеритель проводимости, которым, по сути, и являлся прибор от самого отца-основателя этой обираловки.

Девочки-дурочки, проверившие работу федотовского прибора, были в полном экстазе, но не долго. Заявившаяся мадам-директриса орала, что такого святотатства она не потерпит. При этом ее выцветшие глаза действительно сияли. Правда, сияли они злобой, зато незамутненной. Мадам визжала, дескать, только освященные самим Роном Хаббардом (!) приборы имеет право непонятно на что, но девиц из секты тут же выперла.

Посчитав себя за благодетеля, Федотов умудрился через «изгнанных из рая» дурочек толкнуть адептам этой богадельни десяток своих детекторов лжи. Мадам гнала фирмý по три штуки баксов за аппарат, а «левые» пошли всего по сотне американских рублей, но после дефолта на вырученные деньги Федотов на месяц отправил семью к морю.

Вспоминая этот эпизод из прежней жизни, Федотов разглядывал срочно слепленный трехкомпонентный полиграф. Первый канал писал на ленту сердечные ритмы, второй проводимость ладоней, третий фиксировал потенциалы височных областей головной костяки. Труднее всего оказалось, присобачить к стандартному кардиографу еще два самописца. Внешний вид прибора был, мягко говоря, ну очень неказистым. По сути, на столе лежали небрежно соединенные между собой три кардиографа. Иной макет по сравнению с этим убожеством смотрелся куда как краше, но аппарат работал, и это было главным.

Непосредственных разработчиков наградили и взяли подписки о неразглашении, а Зверев приступил к проверке «кардиографа с расширенными функциями». Под такой легендой проводились наработки применения полиграфа.

Роль «профессора» исполнял знакомый господина Тарханова отставник-полицейский. «Медицинское светило» задавал вопросы, на которое надо было отвечать только «да» или «нет». Народ постоянно путался, за что особо бестолковые получали стетоскопом по лбу. Сам же «проф» бормотал под нос фразы странного содержания, а как иначе можно воспринимать такой перл: «Так, так. Живой, говорите? А вот это мы сейчас, милостивый государь, проверим. Да-с, непременно проверим-с». Зверев прятался за ширмой, пытаясь на слух уловить фальшь. Получалось не очень убедительно. Вскоре выяснилось, что и полиграф привирал, впрочем, это было ожидаемо — даже в начале XXI века эти приборы не давали стопроцентного результата, поэтому, когда детектор лжи показал идеальную честность Ивана Никитича, Зверев призадумался.

Что толкнуло «медицинское светило» заняться следствием так и осталось неясным, скорее всего, сказался опыт, но сработало на все сто!

— Вы говорили с посторонними о политических взглядах господина Федотова?

Отрицательный ответ полиграф проглотил, но полицейского обмануть было сложнее.

— Вы говорили со своими?

— Да, но я за этого человека ручаюсь, — мелькнувшую в ответе неуверенность прибор зафиксировал точно.

— С кем вы обсуждали политические взгляды своего начальника? — рявкнув, «проф» явно вспомнив полицейскую молодость, и… и результат не замедлил сказаться:

— С Игорем…

Как тут было не вспомнить знаменитое: «Бывших в спецслужбах не бывает». И ведь действительно не бывает, и не важно, как называется та контора: ФСБ, КГБ, НКВД или просто московская полиция.

«Кротом» оказался младший чертежник подготовительного участка Игорь Черемушкин. В лапы политического сыска Игорь попал летом 1904-го года. С тех пор он аккуратно стучал на своих товарищей-эсеров, а в 1905-м ему «порекомендовали» присмотреться к своим новым коллегам, среди которых оказался и Виноградов, который помог устроиться Игорю в «Русское радио».

Иван знал своего протеже еще по гимназическому кружку. Потом их дороги разошлись — Игорь примкнул у эсерам, а Ивана занесло к эсдекам, поэтому Никитичу и в голову не приходило скрывать от однокашника события, не относящиеся к его партийной работе. К слову сказать, Иван толком ничего не знал даже о делах своей ячейки — последние годы он до отказа погрузился в работу.

Игоря взяли «неизвестные», лиц которых он так и не увидел. После слегка отбитых почек и трехдневной отсидки в холодном погребе, человека с красивой фамилией Черемушкин правильнее было бы назвать «Соловьевым», так красиво он пел о своих злоключениях. О причинах, побудивших Игоря сначала примкнуть к эсерам, а потом доносить о них в полицию, его толком не спрашивали, зато до мельчайших подробностей выясняли, что, когда и кому он сообщал. Его мучителей интересовало, что за люди с ним контактировали, их внешний вид, привычки, даже жесты и манера речи.

Выпотрошенного до дна стукача, выкинули на окраине Москвы, предварительно качественно разъяснив, как отныне он должен жить. Будущее ничего хорошего не предвещало. Теперь Игорь был обязан стучать неизвестным «дознавателям», а в полицию доносить отредактированную ими версию.

Для стойкости «убеждений», Черемушкину ввели в вену препарат, якобы требующий ежемесячного противоядия. «В противном случае умирать вы будите долго и болезненно», — такими словами напутствовал его мучитель в белом халате. После инъекции Игоря три дня корежило, потом полегчало, но спустя неделю, вновь начались рези в желудке, и так продолжалось до получения таблеток «противоядия». Вот что делает подмешанное в пищу слабительное и противоядие в виде подкрашенного свеклой мела.

С Виноградовым оказалось сложнее. Человеку, наивно считающему своих единомышленников людьми беззаветно преданными идее, было трудно осознать факт предательства и тем более тяжело общаться с предателем.

Поначалу Зверев пытался втолковать ушибленному на голову подпольщику, дескать, ликвидация Черемушкина ничего кроме вреда не принесет. Во-первых, охранка поймет — пора искать замену, во-вторых, подпольщики лишаться возможности вбрасывать ищейкам ложную информацию, а ведь такая фальшивка помогла бы раскрыть других провокаторов и сберечь жизни его товарищей. Если же нужен жертвенный баран, то смерть провокатора должна быть представлена несчастным случаем, или происками конкурирующей конторы, например, кадетов или эсеров. Это в зависимости от политической конъектуры.

Какой-там! Двоюродный брат жены Зверева не по-детски истерил в том смысле, что над предателем должен состояться суд, на котором провокатор должен посмотреть в глаза своим товарищам.

Ха-ха-ха! Как будто это кому-то поможет, а обратного эффекта не хотите? А подумать, сколько товарищей разуверится и отвернется от вашего дела?

От мысли Зверева о подставе политических конкурентов Ивана так и вообще чуть не хватил кондратий.

Зверев Виноградова недолюбливал с момента перевода того через границу и растолковывать очевидное больше не собирался.

— Вот, что, Иван Никитич, ты обосрался с ног до головы. Первый раз, когда просил за этого недоноска, второй, когда сливал ему о нас информацию. О твоих однопартийцах я не заморачиваюсь и сопли тебе утирать не собираюсь, но запомни — не дай-то бог, если твои революционеры что-нибудь пронюхают об Игорьке, или ты перед ним проколешься. Свободен.

По форме Виноградов был поставлен перед выбором, которого в реальности не было, а резкое «свободен» хлестнуло словно плеть.

* * *

История с Черемушкиным имела еще одно продолжение. Из допроса провокатора выяснилось, что курировал его Виктор Сергеевич Шульгин. Совсем недавно переселенцы поздравляли Виктора с повышением в звании до штабс-капитана.

— Старый, обрати внимание на последовательность, — Зверев ткнул пальцем в разграфленный лист бумаги, — охранка знает о твоем разговоре с инженерами в августе 1905-го года. Это когда ты им вешал лапшу по поводу капиталиста — социалиста.

— Не вешал, так все и есть, — Федотов ревностно относился к присвоенному самому себе статусу.

— Да не вопрос, главное, что вскоре после этого мы переправили Виноградова в Женеву, о чем Черемушкин не знал и знать не мог. Зато он в курсе о возвращении «особо-опасного» и тут же донес об этом в полицию. А вот теперь начинается самое интересное. Тебе инкриминируют финансирование СПНР, что преступлением, по сути, не является, но молчат о соучастии в побеге Виноградова.

— Оба-на! — Федотов вспомнил давно забытый возглас из своего мира, — Шульгин?

— Вот! — Зверев торжественно посмотрел на Федотова. — А теперь присовокупи к этому, ведение дела против нашего Кузнеца.

— А тут что не так? — Федотов вспомнил, что позывной «Кузнец» носил Аристарх Кузнецов, встреченный Федотовым в коридоре Таганской тюрьмы.

— Расследованием его дела тоже занимался Шульгин.

— Ты хочешь сказать, что Виктор так отделал нашего бойца? — с сомнением переспросил Борис.

— Нет, конечно, при задержании Кузя «воевал» против пятерки городовых, но я о другом. Адвоката мы наняли толкового, и исход дела был предрешен, но я запомнил его слова: «С таким дознанием и адвоката не надо, а ведь поначалу дело казалось проигрышным».

— Получается, Виктор так подал информацию о побеге Виноградова, что ее не приняли всерьез? — задумчиво уточнил Федотов. — Знаешь, а ведь это на Шульгина похоже.

— Эт, точно. А теперь вспомни наш давнишний с Виктором разговор, когда мы посоветовали ему не бросать службу. У него тогда был кризис. Так вот, чуть позже я ему дал понять, типа, не спеши бегать к начальству, жизнь она такая полосатая, что не сразу разберешь, где правда, а где кривда. Похоже, наш жандарм внял.

— Еще бы ему не внять. Вспомни, сколько ты с ним работал.

Общение с Шульгиным назвать работой было бы неверно, но заключив негласное соглашение, темы поднимались совсем не простые. Поначалу разговор шел вяло, больше намеками, но молодость сделала свое дело, и вскоре сверстники отчаянно выясняли, что есть истина в подлунном мире.

Яростный сторонник монархии схлестнулся с человеком иной эпохи, и случайный свидетель мог бы услышать такие перлы:

«Во-первых, как перед боем очисть разум, во-вторых, почувствуй себя над схваткой. В противном случае пролетишь, как фанера над Парижем.

….

— Они ненавидят Россию.

— Согласен. Отдельные экземпляры те еще отморозки, таких надо мочить в сортире, но драка идет не против монархии, а за эффективную систему управления страной.

……

— Виктор, ты же знаешь мое отношение — пока на троне «Петр Первый» лучше монархии только диктатура, но что делать, когда наследник посредственность? Табакеркой по голове?

….

— И когда, по-твоему, можно ждать начала конца?

— Я не Бог, но монархии уже посыпались, империи, надо полагать, на очереди, поэтому окажись над схваткой.

— Ты повторяешься.

— И буду повторяться — окажись над схваткой и постигни мудрость, иначе проиграешь главный бой в жизни».

Шульгин отстаивал свои идеалы, Зверев не разубеждал, но помогал справиться с душевной болью.

Как тут было не оказаться под влиянием зверевских взглядов? Тем более, что сам Дмитрий все больше проникался мистическим величием монархии, и Шульгин это чувствовал. Нет, Димитрий не стал монархистом, но только здесь он впервые осознавал, как много скрывалось за скупыми фразами лектора о религиозно-мистическом мироощущении. Одновременно Зверев стал догадываться, почему в сорок втором его дед погиб с именем Сталина, а отец гордился принадлежностью к компартии.

О вербовке Шульгина даже не заикались — менять агента влияния на обыкновенного осведомителя было непростительной глупостью, а вот грамотно использовать и уберечь к началу событий не помешало. Этот порыв заставил Федотова вспомнить фрагмент из мемуаров Деникина в котором Антон Иванович сетовал на приписанных к штабам жандармов. Формально эти люди занимались разведкой и носили общевойсковую форму, но фактически выполняли функции особых отделов в армии СССР.

Естественно, тут же родилась идея о «перепрофилировании» Шульгина в военные контрразведчики. Зверев поддержал, но Федотова уколол:

— Старый, а раньше об этом вспомнить не мог?

— Самому надо было книги читать, неуч. Кстати, куда торопишься, до первой мировой вроде бы целых пять лет.

— Не поверишь — в новом фильме он у меня в консультантах по военной контрразведке.

— Видать, такая у мужика судьба, заодно и подучишь.

— Эт, точно. Кстати, Степаныч, не забудь, у нас завтра встреча с Коноваловым.

* * *

— Примерно таким мне представляется политический расклад России. У вас есть возражения? — прежде чем начать разговор о СПНР, Зверев передал эстафету Коновалову.

Беседа в кабинете известного предпринимателя России длилась уже час. А началось все с салона баронессы Икскуль, в котором три года тому назад Зверева познакомил с Коноваловым литератор Андреевский. С той поры Дмитрию запомнились высокий рост, слегка одутловатое лицо и взгляд человека, испортившего зрение чтением. Вторая встреча произошла в московской торгово-промышленной палате, где Зверев оформлял свой первый клуб любителей пострелять. Тогда же выяснилось, что Коновалов-музыкант брал уроки игры на фортепиано у самого Сергея Рахманинова. С той поры эпизодические встречи оканчивались обещаниями как-нибудь пообщаться. Конец этой бодяге положил сам Александр Иванович, почувствовавший, что с предпринимателями, заработавшими миллионы всего за четыре года, непременно стоит познакомиться поближе. И ведь познакомился, и даже вложился наравне с братьями Рябушинскими в акционерное общество «Электросталь». На все проекты у переселенцев реально не хватало средств, а без металлов с жестко заданными характеристиками о моторах и оружии можно было только мечтать.

С этого времени встречи стали носить более-менее упорядоченный характер. Коновалов оказался сторонником патерналистской политики по отношению к рабочим. Еще в 1900 году он ввёл на своих фабриках девятичасовой рабочий день. Запретил труд малолетних и добился строительства школы и бесплатных яслей на 190 мест.

Кроме того Александр Иванович успел отметиться в качестве товарища председателя Московского биржевого комитета и председателя Российского взаимного страхового союза. А еще он состоял в правлении Московского банка Рябушинских.

Будучи предпринимателем в третьем поколении и получив прекрасное воспитание, Коновалов частично утратил предпринимательскую жилку, отличавшую его предков. Ни чем иным объяснить его тягу к заседаниям в многочисленных комитетах было нельзя.

В политическом плане он стоял где-то между октябристами и кадетами, а Мишенин припомнил, что в составе временного правительства был некто Коновалов А.И, что и предопределило сегодняшнюю встречу. Не упускать же возможность пополнить партийную кассу за счет очередного богатенького чебураха, к тому же совсем не скверного человека. Как говорится: «Нам этого потомки не простят».

Зверев начал с анализа политического спектра, который можно было разделить на три категории. Первая это монархисты, бьющиеся за сохранение своих привилегий, то есть за незамутненную халяву. За ними шли все буржуазные партии, стремящиеся поменьше отдавать заработанное честнейшим присвоением прибавочного продукта.

Между этими двумя силами разразилась нешуточная драчка, итог которой был предрешен.

Особняком стояли левые партии марксистского толка. Как и буржуазные партии, они стремились не отдавать заработанное, но в отличие от остальных политических сил марксисты оказались единственными сторонниками высшей справедливости: «Мы категорически против эксплуатации человека человеком!»

— Дмитрий Павлович, в логике вам не отказать, но вы определенно сгущаете краски, — поморщился Коновалов, — российские буржуазные партии отстаивают равенство прав и свобод для всех граждан без исключения.

— А кто сказал, что они их не отстаивают? Они горой за право всех и каждого прихватить часть произведенного продукта, против чего категорически возражают марксисты.

Своей репликой Зверев основательно вывел хозяина кабинета из равновесия. Еще бы! Кому понравится сравнение с неизвестным пока Остапом Ибрагимовичем, знающим четыреста способов относительно честного отъема денег. Коновалову было непонятно, к чему клонит Зверев и что ждать от помалкивающего Федотова, поэтому он не удержался от шпильки в адрес своих собеседников:

— Извините, но ваша СПНР точно так же не отрицает частной собственности и возможности, как вы изволите изъясняться, обогащения.

— Вы совершенно правы, — нимало не смущаясь, согласился Дмитрий, — СПНР действительно не отрицает частной собственности, но давайте на время отложим программные лозунги.

Об экономических циклах Кондратьева помнил даже Зверев, о циклах Кузнеца один Мишенин, но эти знания требовалось уточнить. Начатая год назад работа по поиску других волн недавно дала свои плоды. Нанятые специалисты нащупали циклы с периодом 3–4 года, 20–25 лет и 50-ти летние кондратьевские, а среднесрочные циклы Жюглара (7-11 лет) в это время были уже известны.

Директивно запретив местным экономистам нести ахинею о связи цикличности с ценами на хлеб или золото, Федотов заставил их искать запаздывание информации. И таковая была найдена, правда, пока только для коротких и среднесрочных колебаний. В итоге «юные поисковики» пришли в такой восторг, что им пришлось пообещать заслуженную часть славы первооткрывателей, но о длинных К-волнах до поры помалкивать. Публика поворчала, но куда было деваться, коль скоро договор категорически не оставлял лазеек для разглашения полученных сведений. К тому же о наказании строптивых доходчиво разъяснили доброхоты. Нашлись такие.

Получив в руки такой материал, удержаться от навешивания лапши на уши было трудно. Дескать, толчком к созданию СПНР послужила угроза суперкризисов, которые, кстати, можно предсказать. А что? Обоснование вполне себе достойное, тем более в глазах предпринимателя-миллионщика. Тут тебе и экономическая наука, и почитаемый в этой среде социализм немарксистского толка.

Одним словом, к концу разговора на Коновалова было трудно смотреть без сочувствия, столько на него обрушилось знаний из будущего. Естественно, многое под маркой «недавно установленных истин».

— Александр Иванович, не буду вас загружать серьезной математикой, — с умным видом вещал Федотов, — лучше я приведу пример. Как предприниматель вы прекрасно знаете, сколь важно вовремя снижать объемы производства с наступлением насыщения рынка. К сожалению, такая информация всегда запаздывает, что влечет за собой накопление товара. Соответственно, когда спрос начинает расти, мы опять узнаем с запозданием, а потом судорожно наверстываем упущенное. Вот вам механизм возникновения коротких волн. Кстати, в теории автоматического управления доказывается, что запаздывание сигнала в цепи отрицательно обратной связи вызывает колебания входного параметра.

Для убедительности Федотов написал диф. уравнение системы со звеном запаздывания в цепи обратной связи, а для наглядности показал, как растут амплитуда и фаза процессов в зависимости от величины запаздывания.

Пример с насыщением рынка был прост и очевиден, а уравнение и слова о теории регулирования только добавили убедительности. Как-никак, но один курс физико-математического факультета Московского университета Коновалов окончил.

Известные здесь циклы Жюгляра Федотов объяснил задержкой между принятием инвестиционных решений и строительством производственных мощностей.

Добило Коновалова объяснение причин тяжелых кризисов, вызванных сложением минимумов нескольких циклов.

— Собственно говоря, Александр Иванович, открытие этой угрозы экономике России и послужило толчком к созданию Социалистической Партии Народов России. И не так важно, сколь грозны будут суперкризисы. России по любому нужен внутренний мир и работы на свое будущее. К сожалению, без эффективного государственного регулирования экономикой и индикативного планирования достичь такого состояния, мягко говоря, затруднительно.

Эта встреча была далеко не последней. В первую очередь Александр Иванович скрупулезно изучил результаты исследований волновых процессов. Долго удивлялся, почему столь грандиозное открытие все еще не опубликовано, но получил ответ, что пока нет полной ясности о связи между К-волной и технологическими укладами. И опять на переселенцев обрушился шквал вопросов, что за «зверь» технологические уклады. Пришлось выкручиваться. Было бы хуже, сорвись с языка упоминание о мир-системной теории, но бог миловал.

Узнав, что публикация готовится в журнале Радиоэлектроника, Коновалов рискнул посоветовать, что такого рода работа должна стать достоянием всего человечества. Соответственно, статье место только в солидном европейском издании.

Но тут нашла коса на камень: «Александр Иванович, мы люди русские и печатаемся только в своих изданиях. Кому надо тот купит наш журнал, тем паче, что в нем не каждому иностранцу предоставляется честь печатать свои работы».

Слегка уязвленный Коновалов с удивлением узнал, что этот журнал в Европе действительно пользуется большим авторитетом. В нем периодически помещаются работы по разным областям техники. Даже по медицине, но экономических статей пока не было.

А еще Коновалова неприятно поразило требование: «Александр Иванович, надеюсь, вы понимаете, что о сложении волн распространяться не следует. Тем паче о К-волне». Вежливая просьба на деле являлась категорическим требованием.

Капиталисту Коновалову все сразу стало ясно, а в груди разгорелся азарт от осознания открывающихся перспектив. Еще бы, это как можно обогатиться, зная о наступлении кризиса, но душа русского интеллигента противилась подобному положению дел. И опять он получил прагматичный ответ, начавшийся непривычным каламбуром:

— Недолго мучилась старушка в высоковольтных проводах, Александр Иванович, я с вами согласен — если такое открытие сделает западный ученый, то об этом сразу узнает весь мир, а если европейский капиталист?

Намек был более чем прозрачен: надо ловить удачу, а не щелкать клювом. Нечто подобное ему несколько раз выказал его тесть — Второв старший. Эта акула делового мира не щадила никого, и таким же был его сын Николай Второв.

Сначала Коновалов подумал, что его компаньоны по Электростали были крепко обижены на европейцев, но постепенно он свое мнение изменил — Европа и Америка оказались не при чем. Его визави точно так же жестко относились и к царизму, и к российской интеллигенции, и даже к народу. По поводу монаршей власти он с ними был, в принципе, согласен, но народ, и его лучшая часть…

— Дмитрий, чем вам не угодила думающая часть русского народа?

Напрасно он задал такой вопрос психологу из будущего. Ох напрасно!

— Это вы об интеллигенции? Может быть, вы рискнете поставить знак равенства между умом и образованностью? Тогда ответьте мне на вопрос…

Для начала Дмитрий убедительно разорвал связь в тождестве «знание — ум». Сделать это было не сложно — предприниматель-Коновалов давно убедился, сколь трудно найти умного инженера.

Точно так же был поставлен под сомнение тезис о наличии у прослойки повышенной совестливости, зато доказано — совесть в равных пропорциях присуща всем группам населения. Как, впрочем, и подлость со стяжательством. Зато эгоизм творческой прослойки просто зашкаливает.

И опять Александр Иванович был придавлен потоком знаний о психотипах, фокус-группах, о подверженности внушению, даже о законе нормального распределения, и многому, многому другому, что вынес психолог-троечник из родного мира. Одним словом, есть интеллигенция, и есть интеллигенция, и это две большие разницы.

— А вот что касается русского народа, то в массе своей он не столько ленив, как утверждают некоторые, сколько безынициативен, что есть естественное следствие крепостного права. Самое печальное, народ наш катастрофически неграмотен. Поэтому наша партия будет добиваться закона о всеобщем, обязательном и бесплатном четырехклассном образовании. И это только на ближайшее время. Совсем скоро острейшим образом встанет вопрос о необходимости семилетнего, а потом всеобщего среднего образования.

Дальше абориген был качественно обработан в духе светлых идей национал-социализма, но не европейского, а российского. В чем разница? А в том, что равенство провозглашалось не по национальному, а по территориальному признаку. Иначе говоря: «Даешь социализм для жителей одной шестой части суши!» и никаких претензий к жителям других стран — как хотят так пусть и живут. Особливо, никаких унтерменьшей и уберменьшей — нацизм идет лесом в сопровождении десятка специально обученных Сусаниных.

Вторая существенная составляющая, взятая от чумы ХХ века мира переселенцев, являлась жестким государственным регулированием экономикой при наличии частной собственности. Ко всему прочему, из китайского опыта переселенцы привлекли государственный контроль над основными отраслями народного хозяйства.

И пусть себе производительность на казенных заводах немного ниже частника, но государство должно гарантированно контролировать ключевые отрасли промышленности. А для этого в равной мере годятся и блокирующие пакеты акций, и предприятия со стопроцентной долей державы. Главное, не зацикливаться на идее.

Все остальное как обычно — государство гарантирует право граждан на образование, медицинское обслуживание, на работу и на жилье. Естественно, выборность и разделение властей, но с обязательной сменой лидера.

Ага, с обязательной сменой. Держите карман шире — пока новые отношения не утвердятся, никакой демократии не будет и близко, но об этом абориген не услышал даже намека, зато слышал другое:

— Александр Иванович, — проникновенно начал Зверев, — не все так просто. Поднять народ на великие свершения без воспитания населения в имперском духе невозможно.

— Более того, — вторил ему Федотов, — только слияние народов России в единую общность позволит стране выстоять в великом противостоянии государств. Если говорить откровенно, то выбора у России нет: или она станет великой мировой державой, или исчезнет. Русские, как и калмыки, и татары, останутся. Никуда они не денутся, но будут прозябать в границах карликовых государств, подпитывая народы, не протанцевавшие свои богатства на балах и не спускающие их в унитаз европейских казино.

Многое из сказанного Коновалов неоднократно слышал и, чего греха таить, сам не раз утверждал подобное. Наедине с собой он не раз признавал правоту тестя. Подобные разговоры носили не совсем бессистемный характер, но им не хватало целостности. Сейчас перед ним раскрывалось недостающее звено, и зрелище это завораживало.

Характерно, что и Александр Федорович Второв говорил то же самое: «России не пристало жить в долг, а русским купцам брать займы у иностранного капитала!»

Естественно, под сомнение Коновалов ставил каждый тезис, но наибольшее недоверие выразилось в вопросе: «Где деньги, Зин?»

К серьезным вопросам готовились, поэтому Александр Иванович услышал, что проблема решается двумя способами. Во-первых, оптимизацией расходов, во-вторых, зарабатыванием денег. Под оптимизацией понималось снижение и перенаправление расходов. К примеру, без броненосцев сухопутная держава как-нибудь переживет, а без образованного населения гарантированно откинет копыта.

Заработать можно — только что-то продавая. А продавать Россия в состоянии лишь товар с минимумом квалифицированного труда. И какой отсюда вывод? Все правильно, затянуть поясок и научиться, наконец, строить сложные вещи. А на время учебы продавать обычный колониальный товар — хлеб, лес, нефть. Ресурсы, одним словом. Зато последних у России не просто много, а по некоторым позициям как у дурака махорки.

Удивительно, но переселенцы вспомнили довольно много конкретики по геологии. Молибденовый комбинат в Тырнаузе знал каждый любитель восхождений, а ведь это еще и вольфрам. Зверев не раз бывал в Орске, где однажды спустился в Гайский меднорудный карьер. Его разведкой путешественники во времени уже занялись. Не забыли они Джезказган и стратегическое месторождение серы в середце Кара-кумов. Федотов, исходивший Кольский полуостров, мог топнуть ногой, указав расположение Ждановского медно-никелевого рудника, а в Хибинах пальцем ткнуть в выходы апатито-нефилиновых руд, а это удобрение и алюминий.

Не был секретом титан Крыма, а строго на север в полутысячи километров от деревушки Бодайбо ждала свих геологов кимберлитовая трубка «Мир». Ко всему прочему Мишенин за каким-то чертом вычитал в Интернете координаты урановых ГОКов, лучше бы он интересовался месторождениями золота.

Но самым ликвидным товаром России была нефть. И если до озера Самотлор пока было не дотянуться, то нефть и газ Поволжья вполне годились для разведки и добычи, тем более у городка Альметьевска.

Никакой конкретики абориген, естественно, не получил. Он и сам был в курсе богатств Урала и Сибири, а потому в существовании такого источника средств на модернизацию державы не сомневался.

— Вторая часть средств, Александр Иванович, должна поступить с налогов. Представьте себе, сколько талантливых русских мальчишек получат блестящее образование, если ограничить мотовство нашего брата в «Ниццах»?! Пропаганда, конечно, подействует, но без кнута, в виде прогрессивного налога на личные траты, ничего не получится. К сожалению.

Среди российских предпринимателей Коновалов занимал особое место. Он не горел страстью приумножать богатства предков, но не был и мотом. При этом Александр Иванович тяготел к общественно-административной деятельности, благодаря чему в среде промышленников пользовался определенный авторитетом.

Не попытаться привлечь такого человека в СПНР было неразумно. Кроме того, к этому времени Дмитрий Павлович нащупал более-менее непротиворечивую идеологию. Наметились основные этапы модернизации, которую он все чаще называл Великой. В силу этих обстоятельств Коновалов стал тем подопытным кроликом, на котором испытывалось новое «лекарство для России».

Судя по тому, что от Коновалова стали поступать предложения по «обустройству России», выбор переселенцы сделали правильный.

Как это ни странно, но больше всего выиграла Нинель — появился еще один спонсор, жертвующий на школы для одаренных подростков. С недавних пор это стало для нее едва ли не основной заботой. Одно ее опечалило — самых успешных выпускников Коновалов непременно хотел получить к себе в работники.

* * *

Излишней подозрительностью Александр Коновалов не страдал, впрочем, как и излишней доверчивостью. В противном случае вряд ли бы он владел состоянием в семь миллионов. К тому же в его характере присутствовала изрядная дотошность, заставлявшая его вдумываться во все сказанное переселенцами.

Партийная программа начиналась со слов милых сердцу любого российского либерала о свободе слова, собраний, печати и совести. Привлекли внимание необычные словесные конструкции:

— носителем суверенитета и единственным источником власти в России является ее многонациональный народ;

— высшим непосредственным выражением власти народа являются референдум и свободные выборы;

— первейшей задачей всех органов власти, является сохранение целостности и процветание России.

На первый взгляд ничего необычного. Но требование к процветанию, автоматом распространялось на весь народ, что следовало из всеобщего равенства.

Такого не предлагала ни одна политическая партия, то есть, все они подразумевали — дадим народу свободу и процветание попрет, как мухоморы в майскую ночь.

С целостностью было проще — как можно отделиться, например, тем же полякам, если против этого голосует большинство народа России? Вот и получалось, что дав всем равные права, для баланса к ним присовокупили равные обязанности.

И все же, на первом месте стояло образование и рост экономики. О том постоянно толковали его компаньоны:

— во что бы то ни стало надо срочно довести уровень грамотности населения минимум до германского;

— ускоренное развитие России выше эгоистических устремлений отдельных предпринимателей, и если это выгодно системе, то давить паразитов надо нещадно;

— надо сделать все возможное и невозможное, чтобы богатства, заработанные совместным трудом рабочего и капиталиста, не прожигались в Европе и не вкладывались в развитие экономики других стран, а оставались в России.— основным критерием эффективности правительства должен являться общий рост экономики, который можно обеспечить только жестким управлением экономикой.

В том же ряду стоял энтузиазм масс, активно поддерживаемый государством. Без всеобщего подъема Великую модернизацию не провести.

Этот тезис возражений не вызвал, зато идея глубокого индикативного планирования подверглась критике.

По мнению собеседников Александра Ивановича госплан должен был задавать контрольные цифры. Например, размер прокладки железных дорог, производство станков и паровозов. Под эти цели определялось производство стали. Как на такие цифры отреагируют «стальные короли»? А ведь со вниманием. Не все и не сразу, но если правительство эффективно распорядиться налоговым стимулированием, то дело пойдет.

Отдельно стоял сложнейший вопрос «черного передела», но и тут переселенцам удалось если не убедить, то заставить серьезно задуматься Коновалова. Ничего нового они не предложили, подобную идею высказывал еще Сергей Юльевич Витте. На первых порах финансируемые государством тракторные станции обслуживающие крупные хозяйства и организованные на базе сельских общин госхозы. В этом деле главное не нестись галопом, а планомерно повышать эффективность сельского труда. Высвобождающиеся трудовые резервы поглотит развивающаяся промышленность. Главное всегда помнить — без крупно-товарного производства сельхозпродукции модернизация обречена на провал. Переселенцы даже показали модели тракторов, что лет через пять существенно упадут в цене, при одновременном увеличении ресурса.

Идея демпфирования кризисов пришлась по душе. И опять механизм был прежний — в период роста давать максимальные свободы, а в кризисы включать комплекс административно-налоговых мер, не позволяющий рабочим требовать чрезмерного, а предпринимателям душить работников низкими заработками. Вкупе с планированием и пониманием природы экономических волн, такой подход должен был дать очень неплохой эффект.

А вот о «НКВД», и знаменитой 58-й статье с различными цифирями, Коновалов не услышал. Любые реформы имеют своих героев и антигероев, и чем круче преобразование, тем шире круг недовольных. Самую суть этого явления Коновалов понимал, даже задавал вопросы, но получал ответ, дескать, все под контролем, кто-то пострадает, но это «издержки производства».

Ага, как будто в режиме опережающего развития такое возможно. Тем более, в Великую модернизацию. Да один только прогрессивный налог вызовет бешеное сопротивление. Это сейчас идея такого налога преподносится Коновалову, как исключительная мера. Дескать, на годик-другой, да и какой там налог, смех один, скорее демонстрация патриотизма предпринимательства. В реальности по личному карману будет нанесен жесточайший удар и налог будет введен навсегда. Соответственным окажется сопротивление.

И ведь понять людей можно — больше столетия состоятельная Россия качественно обирала своих граждан, чтобы изредка поблистать в Венской опере. Все к этому привыкли — запад к постоянной подпитке, наши к редкому блеску и вдруг все в один момент обрушается. «Да за такое вы у меня не только табакеркой по голове, да я вас за это…». И это только цветочки. Впереди ограничения на вывоз капитала и дикая пахота на государство. И это при том, что они и на себя-то, любимых, работать не стремились, а тут на общее благо!

И как тут не вспомнить незамысловатое: «На живых не угодишь», за которым тянется естественное продолжение: «Добрым словом и пистолетом сделать можно гораздо больше, чем одним добрым словом».

Так что, смягчай не смягчай, но колючку надо закупать тысячами тонн и загодя, а геодезистам пора озаботиться разбивкой территории будущего Норильсклага.

И ни кого в этой истории не будет волновать, что в иной реальности все протекало стократно болезненнее. Всегда найдется стенающий о слезинке младенца.

* * *

— Не грусти, Старый, давай еще по пятьдесят капель за нашу империю.

— Тебе легко говорить, а я сейчас похоронил мечту и потому пребываю в тоске и печали.

— Печаль, это правильно, но империя превыше всего.

— Превыше, но все одно тошно! — скривившись, словно от сивухи, Борис опрокинул в себя очередную порцайку хлебного вина? 21.

До самого последнего времени Федотов надеялся на поддержку левых. На самом деле со стороны эсеров, кое-какая движуха имела место быть, но даже меньшевики приняли СПНР в штыки, а Ленин в яростной статье «Кто такие новые социалисты и что им надо от рабочего класса» раскрыл подноготную новой соц. партии. Естественно со своей, ленинской, точки зрения, и подноготная эта приличной не выглядела. Не пошел он и на контакт со Зверевым. Димон, правда, надеялся, что встреча состоится, но когда это произойдет — одному богу известно.

Так или иначе, но рассчитывать приходилось только на собственные силы. По крайней мере, до того срока, пока СПНР не завоюет серьезные позиции в Думе, или пока ее идеология не окажется привлекательнее, нежели у тех же эсеров и кадетов.

В этом отношении успешная «вербовка» Коновалова, явилась прорывом, так как до сего момента спонсорами СПНР были не самые состоятельные люди.

Умом Федотов понимал, что к гибели СССР привели ошибки в теоретических воззрениях большевиков, но ему было до соплей жалко свою страну. В этом плане вербовка Коновалова, как бы положила конец надежде на воссоздание его мира. Самое поганое, что ключевую роль в этом сыграла его собственная фраза:

«Господин, Коновалов, давайте говорить откровенно — миром всегда правят сильные! В этом плане вы совершенно напрасно тревожитесь обилием трескучих обещаний социалистического толка. Социализм России нужен, вы это сами подтвердили, а вот его количество будет определено только нами. А пока лозунги служат для привлечения рабочего класса. Без него, поверьте, ничего не выгорит».

Все так, но одно дело незамутненный разум, и совсем другое сердце. Это, как известно, две больших разницы, вот и загрустил Старый, по убиваемому им большевизму.

Димон состояние товарища понимал и поэтому в меру умений старался «вернуть его к жизни». Естественно, с помощью антидепрессанта и доброго слова:

— И вообще, Старый, кончай ныть. Если хочешь знать, я твоим большевикам завидую.

— ?

— Они ошибок не наделают, зато мы будем по уши в дерьме.

— В чем-то ты прав, но нам не привыкать.

— Эт, точно, и за это еще по одной.

На самом деле серьезных оснований для федотовской депрессии не было. Никаких репрессий по отношению к революционерам «новые социалисты» не планировали. Точнее, почти никаких. Кое-кого придется отправить на уборку чукотского снега. Любителям политического террора придется сделать подарок в виде удвоенного срока, а кое-кого прислонить к стенке. Правда, делать это надо без фанатизма, зато основную массу протестунов привлечь на свою сторону.

Нормальные включатся в пахоту и станут надежным противовесом буржуазии. Бестолковые пополнят биржи труда или отправятся за бугор. По-настоящему умных загрузят работой па полную катушку. На их плечи ляжет основной труд по социалистической модернизации России, а чтобы не мешади их неизбежные левацкие закидоны, над обеими сторонами должен возвышаться диктатор. Не нравится диктатор? Тогда вот вам президент или премьер, но с диктаторскими полномочиями. Одним словом, что совой о пень, что пнем о сову, но чтоб третейский судья оказался с полномочиями и дубинкой.

А еще Зверев замыслил подтолкнуть мечтающих о светлом будущем, всерьез поработать над теорией общества.

— Знаешь, выделим им институт, пусть будет НИИ Марксизма, и нехай они там ваяют свое учение. Если что путное слепят, то дадим им анклав. Для натурного эксперимента, тесезеть. Только людей на такое дело пущай уговаривают сами. Если получится, то я первый туда ломанусь, а не поучится…, - Димон развел руками, мол, «доктор сказал в морг, значит в морг», — так что, Старый, неизвестно кому повезло. Ну что, еще по одной?

— За теорию!

— Угу, но это по-последней, иначе твоя Нинель меня прибьет.

Глава 22

Война на южных рубежах

Октябрь — декабрь 1911 г.

Очередная русско-персидская война началась в 1909-ом году. Бывший шах Персии даровал подданным меджлис, по-нашему парламент, после чего благополучно преставился. Заступившего на вахту сынулю заела жаба: «На черта им власть, коль мне самому не хватает»? Отобрал, в результате чего Персия получила гражданскую войну, а Россия проблемы. И в самом деле, ладно бы персы резали друг друга, дело-то житейское, так эти козлы с увлечением принялись грабить российские представительства и мочить русских поданных, которых на севере страны было под четверть населения.

После ввода русских войск конфликт стал затухать, но летом 1911 разгорелся с новой силой. Злые языки поговаривали, что ручку к этому делу приложила Турция на пару с Великобританий. Россия отреагировала вводом десяти пехотных полков с артиллерией. Непосредственное руководство операцией осуществлял генерал-квартирмейстер штаба Кавказского Военного округа генерал-майор Юденич Николай Николаевич.

Кроме пехоты, в состав «ограниченного контингента» входил второй Кавказский железнодорожный батальон и Кавказская автомобильная команда. Связь обеспечивала Кавказская искровая рота.

Никакого влияния на создание этих подразделений переселенцы не оказывали. Другое дело — комплектация. Древняя как мир истина — «кому война, а кому мать родная», проявилась в полную силу. Наверное, поэтому большая часть автотранспорта была производства завода «Дукс». «Искровая рота» таковой называлась только номинально, а по факту была оснащена ламповыми радиостанциями Русского Радио. Новым словом в военном деле оказался Первый авиаотряд, вооруженный двумя этажерками «Фарман IV», двумя монопланами «Ньюпор N I» и двумя бипланами «Миг-1». Для создания этого подразделения переселенцам пришлось приложить недюжинные усилия.

* * *

Ровно гудит мотор, а воздушный винт кажется прозрачным диском. Слева неспешно проплывают Курдские горы. За ними Турция. Справа гладь соленого озера Урмия. Вдоль него желтой ниткой вьется дорога.

Апшеронский полк наступает по двум направления. Основная часть с командованием уже в Тебризе, а вдоль границы с Турцией пылит первый батальон. Впереди конники, за ними пехота. Колонну замыкает артиллерийская батарея. Несмотря на начало ноября, днем пота и пыли всем хватает с лихвой. Юг, однако, а вот на высоте минус пять. Спасибо меховому комбинезону.

Сидящий за штурвалом «мигаря» Михаил Самотаев в который уже раз подивился приключениям, выпавшим на его долю за последние семь лет. Сначала был клуб славянской борьбы, куда его пригласили поработать тренером. Потом база стрешара, где он вскоре назначается старшим инструктором. После игрушечных пострелушек пошли вполне реальные дела, но сначала ему пришлось всерьез учиться военному ремеслу. Лекции читали нанятые Зверевым преподаватели военных училищ и офицеры-практики. Диверсионно-подрывное дело давал Дмитрий Павлович. Сейчас Самотаев понимал, что так бойцов никто не готовит. Естественным порядком всплывал вопрос: «Где Зверев постигал эту науку, как он пришел к такой методике?» Таких вопросов Командиру задавать было не принято.

Боевое крещение состоялось в драчке с хунхузами. После Дальнего Востока судьба забросила Михаила в Никарагуа. Здесь он сначала командовал личной охраной президента Хосе Сантоса, а позже всем отрядом русской частной военной компании. Тогда они еле унесли ноги, но деньги получили сполна. И вновь учеба. На этот раз лекции читали офицеры с эполетами.

После месячной «командировки» в Корею, его стали натаскивать жандармы. Правда, не долго — Зверев сказал, что Михаилу достаточно азов контрразведывательного ремесла.

В свое время Самотаев окончил четыре класса гимназии. На большее у родителей из рабочей среды средств не хватило. Попав в лапы Звереву, пришлось вновь сесть за буквари. Переход из Ливерпуля до восточного побережья Никарагуа длится почти месяц. Столько же обратно. Как тут не обложиться учебниками? По возвращении взялся учиться каждый свободный вечер. Нанятый Зверевым репетитор давал задания и спрашивал результат. Часто морщился — репетитора Зверев резко ограничил в его поползновениях сделать из Михаила «по-настоящему» образованного человека из народа. Димитрий Павлович так прямо и сказал: «Никаких лишних знаний. Из латыни сотня расхожих слов и столько же фраз. Античная литература и мифология на том же уровне. Философию глубже, но без фанатизма. Диалектика Гегеля это такая же мертвая наука, как черчение.

Такому взгляду Михаил удивился, даже взял уроки черчения. Со временем согласился — диалектика Гегеля действительно оказалась наукой мертвой в том смысле, что законченной — четыре закона и больше ничего. Выявить их оказалось чрезвычайно трудно. Не случайно их открыли только в начале XIX столетия, но практического применения почти никакого. Репетитор утверждал — диалектика дает ответы на все вопросы. Михаил пытался применить ее для прогноза будущего, но результат оказался нулевым. Зато общее направление изменений Миха мог предсказать сам, безо всякого перехода количества в качество.

По этому поводу Зверев просветил — для серьезного прогноза не хватает знаний по социологии, психологии, экономике и черт его знает по каким еще не открытым наукам.

Изучал Михаил и точные предметы. Здесь парадом командовал Федотов, и опять морщились репетиторы: «Это вопиющее верхоглядство», но Федотов был непреклонен: «Моим подопечным машины не проектировать, зато они должны добротно ориентироваться в механике и электротехнике».

Полной неожиданностью для Самотаева стало направление его на обучение летному делу. Для этого в 1910-ом году ему пришлось поступить вольноопределяющимся в Учебный воздухоплавательный парк, которым командовал генерал-майор Кованько.

«Старик», так за глаза называли Александра Матвеевича, мечтал о дирижаблях, но от двух дармовых аэропланов «Миг-1», производства «Авиазавода?1» (так называлось выделившееся из «Дукса» авиапредприятие), отказаться был не в силах.

И мотивировка нашлась более чем убедительная — «мигари» и так лучше любых «фарманов», но где их довести до ума, кроме как в воздухоплавательном парке? Поэтому мы готовы отдать самолеты в дар, а к ним командировать заводских механиков и пятерых пилотов. Главное, чтобы иностранцев к машинам ближе ста метров не подпускали. Халява, однако.

Халява-то она халява, но генерал-майору дали ясно понять — пилотов от авиазавода надо произвести в первое офицерское звание, зачем иначе им было записываться вольноопределяющимися.

Побурчав, дескать, как же он подготовит гражданских, Александр Михайлович вскоре убедился — эти «шпаки» военное дело знали лучше иных пехотных офицеров, а авиационных званий пока не существовало. В итоге, с мая 1911-го года Михаил Самотаев щеголял в погонах прапорщика, а осенью был направлен на русско-персидскую войну в качестве заместителя начальника Первого российского авиаотряда. Командиром отряда назначили военного летчика Георгия Георгиевича Горшкова.

Сегодняшний разведывательный полет проходил с севера на юг вдоль границы с Турцией. Под перевалом Эсендере стоял эскадрон турок. Сделав для верности пару кругов, Михаил убедился — средств усиления у эскадрона нет.

Такая же картина наблюдалась неделю назад под Капыкёйем. Стоявшая там турецкая сотня ушла на свою территорию, едва появилось передовое охранение батальона Апшеронского полка.

На «мигаре» стояла рация, а батальонный радист не дремал. Передав для комбата разведданные, Михаил лег на обратный курс. До Ханшана пятнадцать минут лета, после чего поворот почти строго на восток к Тебризу. Там аэродром.

Перед отправкой в действующую армию у Михаила состоялся обстоятельный разговор со Зверевым.

«Михаил, к гадалке не ходи, вопросы к тебе будут. Перед Юденичем не скрывайся, но без «пикантных» подробностей. Основная цель — генерал должен обратить внимание на нашу подготовку бойцов. Вторая — надо провести компанию в среде господ офицеров по пропаганде стрешаров».

Разговор вышел долгим, оговаривалось все, вплоть до тактики общения с репортерами. Тогда же Командир в очередной раз огорошил — по возвращении из командировки, Михаилу предстояло баллотироваться в Государственную думу.

Разговор с Юденичем состоялся сразу по прибытии авиаотряда в Нахичевань. Николай Николаевич внимательно выслушал доклад командира авиаотряда, штабс-капитана Георгия Горшкова, а по окончании попросил прапорщика Самотаева задержаться.

По-видимому, Юденич отчасти был в курсе специфических «забав» Михаила в Южной Америке. Чем-то иным объяснить интерес генерала к обыкновенному прапорщику-авиатору было трудно.

По тому, как Юденич покручивал свой левый ус, было очевидно, что он испытывает некоторые затруднения, но интересы дела взяли верх:

— Господин прапорщик, спрошу прямо: вы участвовали в Никарагуа-Гондураской компании?

— В Гондурасе я был частным порядком, но о некоторых событиях в курсе, — от развернутого ответа Михаил пока воздержался.

— В том числе о коллизии с морскими пехотинцами Соединенных Штатов в Пуэрто-Кортесе? — поморщившись, генерал все же принял эзоповский язык.

— Говорят, они плохо отнеслись к местным жителям. Как следствие, кто-то крепко похулиганил, выведя из строя второй батальон. На самом деле, местные жители сами мало чем отличаются от бандитов, но кто это был конкретно, — искренне глядя в глаза генералу, прапорщик пожал плечами, — споры идут по сей день.

Тот разговор бы прерван срочным вызовом Юденича к командующему округом, а перед вылетом Михаил получил распоряжение — по возвращении в Тебриз доложить обстановку Юденичу лично.

Самотаев привычно бросил взгляд на альтиметр. Озеро Урмия осталось позади. Слева и впереди почти до Тебриза широкой полосой тянутся соляные болота. Там сесть негде, и вообще с площадками в горах не густо. Справа горы с высотами до трех тысяч метров. Под самолетом редкая зеленка с курдскими кишлаками.

В полетах времени для раздумий хватает, а анализировать Самотаев научился. В противном случае не командовать ему всем контингентом военной компании в Никарагуа.

В последнем наставлении Зверева прозвучали два условия — не скрывать от Юденича методов подготовки бойцов и пропагандировать стрешары в офицерской среде.

Естественно возник вопрос: «Почему именно сейчас, на рубеже наступающего 1912-го года, Командир решил форсировать отношения с армейцами? Что ему мешало это сделать раньше? И нет ли тут связи с его будущим «думством», а если есть, то какого рода? Внятных ответов на эти вопросы не просматривалось, а спрашивать Командира — сам не сказал, значит так надо.

Размышления Самотаева были прерваны вспышками выстрелов с проплывающего в трехстах метрах справа склона. Круто заложив вираж влево, Михаил почти вывел аппарат из-под обстрела, но последний выстрел отозвался бешеной вибрацией мотора, а на диске воздушного винта ясно обозначилось кольцо. Такое могло быть, если пуля вырвала фрагмент пропеллера. Случай редчайший, но — отлетался.

Быстрый взгляд на карту — под крылом кишлак Азаршахр. Впереди Мамагхани, до него около десятка верст. Не дотянуть, да и вряд ли там стоят казаки. Скорее всего, логово духов.

Местность — поросший арчой выполаживающийся влево склон, на нем тут и там валуны размером с избу, не говоря о мелочи. Самолет не посадить. Прыгать с парашютом удовольствие ниже среднего, но деваться некуда. Главное, пока мотор работает, по максимуму оторваться от басмачей.

Ранец с боеприпасами и НЗ лег на колени. Он будет выкинут первым. На поясе пистолет, на груди бинокль и две лимонки. Чтобы не зацепились стропы, все под летным комбинезоном. Слева карабин с тремя обоймами. Сейчас он в чехле, но достается и собирается в полминуты.

Кое-кто говорит не эстетично, и сидеть неудобно. Темные люди — с таким чехлом стропы не зацепятся, а это куда важнее эстетики. Ради такого можно пять минут и потерпеть.

Теперь оценка обстановки. Противно завывая, самолет тянет вдоль склона общим направлением на восток. Конному без тропы не пройти, разве что в поводу, но это морока. Справа по склону тянется дорога типа «козья тропа». Сейчас она чуть ниже самолета. По ней, отстав на версту, пыхтит десяток злых придурков с допотопными ружьями. Допотопные-то они допотопные, но дуру, сбившую его самолет, держали двое. Страшно подумать какой там калибр. Что еще? Ага, основная дорога идет низом, впритирку к соленым болотам. Значит, впереди развилка — одна тропа уйдет влево вниз на соединение с основной дорогой, вторая вправо вверх к пастбищам. Туда бородачи сегодня точно не пойдут.

Утробно рыкнув, двигатель замолк. Винт застыл, а в наступившей тишине стали слышны вопли несущихся по тропе конников.

Когда до земли оставалось около трехсот метров, Самотаев выбросил НЗ, и следом вывалился сам. Стабилизирующий купол вышел штатно. Спустя три секунды без рывка раскрылся основной. До земли не более пятнадцати секунд полета. Этого времени едва хватило посмотреть, не перехлестнуты ли стропы, разглядеть купол приземляющегося ранца и оценить направление ветра. Увы, ветер западный, и подрулить к ранцу не получится, зато нашлась удобная для приземления площадка, а купол погас, обняв валун. Его и убирать не надо.

Проводив взглядом падающий самолет, Самотаев поморщился — машина с треском упала примерно там, где вниз спускалась «козья тропа». Бензин, к сожалению, не вспыхнул, и секретная рация осталась цела. От вскрытия она защищена, но мало ли что случилось с термитной шашкой после такого удара.

Что должен делать летун после приземления во вражеском тылу? На первый взгляд драпать. В принципе верно, но не совсем. Учитывая расстояние до преследователей и их численность, Михаил быстро собрал карабин, поставил на место прицел, пристегнул десятизарядный магазин с дозвуковыми патронами. Вот теперь ходу к ранцу, но не прямо, а забирая вверх, с выходом во фланг бородачам, если таковые начнут искать падающие с неба подарки. Вряд ли они поняли, что под первым парашютом груз, а под вторым тушка пилота.

Двести метров Самотаев пролетел, что называется, на одном дыхании и тут же плюхнулся за корявый ствол. Его комбез в буро-желтых разводах придавал летчику вид каменюки. Парашют ранца прочно запутался в разлапистых ветвях сухой арчи, его сейчас пытались снять два «зенитчика» в грязных чалмах.

«Ну-ну, аллах вам в помощь. У сухой арчи очень жесткая древесина, а сама она как один большой колючий куст высотой почти три метра. Поди-ка, сдерни с такого купол, а тряпки здесь в цене. Минут десять проваландаетесь. Если не все пятнадцать. А мы пока полежим и оглядимся — нет ли рядом третьего лишнего. Оно, конечно, вряд ли, но береженого бог бережет, — попутно отметив, что так и не расспросил Зверева, почему этих дженгелийцев тот называл то басмачами, то духами, Михаил стал неторопливо осматриваться через оптику, — А что это там внизу за демонстрация? Ба, да это же делегация из Азаршахра»!

Несколько человек верхами и куча народа пешим порядком выдвигались в сторону аэроплана. Позади всех на ослике наяривал белобородый старикан, рядом семенил оборванец. В прицел видно — большая часть делегации голимое пацанье. Все говорило за то, что пора делать ноги. Но не по-английски. Покидать столь гостеприимных хозяев было рано.

Перекрестье прицела привычно совместилось с настырным любителем чужих парашютов. Чпок — выстрел прозвучал на манер треснувшей ветки. Чпок — второй завалился, не успев даже оглянуться. А говорят, горцы такой чуткий народ. Чурки они. Безглазые.

К самолету идти поздно — от любителей чужой авиатехники там скоро будет не протолкнуться. Надо было сразу идти к аэроплану, но теперь поздно. И не факт, что это ошибка — интуиции надо доверять.

Отщелкнув ранец от парашюта, Михаил порысил в сторону оставленных басмачами коней, но не прямо. Сначала он пересек тропу и к привязанным животным вышел сверху. И опять Михаил оказался прав — там дремал третий «зенитчик». Дремал не долго. Тратить на такого дефицитный боеприпас непростительная роскошь, зато нож легко вытирается о халат.

Оттащив с дороги труп и отцепив от арчи уздечки, Михаил попытался сесть на самую смирную лошадку, но тут же оставил эту затею — почуяв кровь, животное нервничало. Изображая побег в сторону озера Урмия, пришлось вести за собой весь «табун».

Пробежав с версту, или, как говорил Командир, с километр, Самотаев от души прошелся плетью по двум ни в чем не повинным конским задам. Пусть местные думают — белый сагиб не справился и бросил двух коняшек. «Свою» лошадку Михаил повел за собой в сторону Азаршахра. Естественно, затерев следы, и обмотав морду животного куском халата. Чтобы не ржала. Почему в сторону селения? А потому, что там его будут искать в последнюю очередь. Что-что, а продумывать замыслы противника, Самотаев научился очень даже качественно, и учителя у него были достойные. За все годы он лишь однажды попал в засаду, после которой носил на правом плече отметину.

* * *

«Тихо в лесу, только не спит барсук, носом барсук зацепился за сук, вот и не спит барсук». Эти матерные стишки под мелодию вальса «Амурские волны» однажды напел Зверев. С тех пор, стоило Самотаеву залечь перед ночной атакой, как в памяти всплывали барсуки с оленями и прочей живностью.

Михаил бросил взгляд на светящийся циферблат командирских часов. До восхода луны еще час.

Днем, спустившись ближе к селению и привязав несчастное животное, Михаил пошел на разведку. Чтобы не тревожить псов, близко не подходил, а со склона в бинокль селение, как на ладони.

Кишлак как кишлак, в том смысле, что за дувалом одна улица с редкими ответвлениями. Вдоль «проспекта» глинобитные хибары и юрты. Значит, это полукочевое племя. Шляться ночью по такой «деревушке», ему категорически не хотелось. Одно радовало — все заинтересованные, т. е. мало-мальски способные ходить, усвистали к его аэроплану. Это позволило вдосталь напоить в арыке лошадку, благо, что тот протекал выше селения.

Самолет местные любители авиации приволокли спустя четыре часа. А вот дальше случился затык — уцелевшее крыло не позволяло протащить машину дальше первых двух домов, а отломать его было то ли лень, то ли жаба душила.

Судя по жестикуляции, спор состоятельных и религиозно настроенных жителей шел по вопросу: «Можно ли эту богомерзкую летающую табуретку заносить в кишлак, или ее надо предать огню не оскверняя и пяди родной земли». Так ли стоял вопрос или несколько иначе, Михаил, конечно, не знал, но мулла с толстяком в дорогом халате ругались отчаянно. При этом, то один, то другой призывали на помощь юродивого и белобородого Ходжу Насреддина с осликом, т. е. к ослику обращался только старикан.

Не ошибся Михаил и со вторым пунктом повестки великого хурала: «Куда, черт возьми, подевался шайтан, так ловко выскочивший из летающего гада? И почему все еще нет троих обормотов, направленных к падающим с неба подаркам»?

Не прошло и трех часов, как из ворот селения неспешно отправилась «поисковая экспедиция». О восточной неторопливости Самотаев был в курсе, но только теперь осознал ее масштабы. На пятерых было два старинных ружья и «зенитное орудие» на заводном коне. Древний карамультук по виду имел не меньше двух метров длины. Местных понять было можно — коль скоро летающего дракона сбили из этого инструмента, то и сидящего в нем шайтана, скорее всего, можно поразить только из этого ружьеца.

В целом с оружием у местных было не густо. У прикопанных им «зенитчиков», было одно ружье. У «поисковиков» три допотопных огнестрела считая карамультук. Что это, как не свидетельство нищеты?

После отъезда «экспедиции», притихший было спор между светской и религиозной властью вспыхнул с новой силой. В какой-то момент у служителя культа терпение лопнуло и, махнув рукой, он ушел с поля боя. Миха было подумал, что его партия проиграла и самолет уволокут на центральную площадь, но в этот момент крик муэдзина призвал всех верующих к вечерней молитве. Вот что значит восточная хитрость!

Проще всего было бы взять в заложники семью местного бедняка, посулив ему пяток золотых червонцев. От такой суммы самолет сгорит сам, без всякого вмешательства. Кто-то скажет, мол, бесчеловечно, но это как посмотреть. Налюбовавшись на никарагуанских либералов, Михаил признал справедливость Зверевского выражения: «Самый хороший либерал — мертвый либерал». У тех, дорвавшихся до власти сторонников либеральных ценностей, руки не то что по локоть в крови, они в ней купались. Так что, в его случае никакой жестокости нет — ты побуждаешь аборигена сделать доброе дело, за что очень неплохо платишь. Ну, а если клиент окажется идейным, то пусть не обижается. Впрочем, идейных бедняков Михаил не встречал.

Увы, брать заложников было глупо — его знание фарси ограничивались двумя выражениями: «салям алейкум», и «ин чанде», что значило: здравствуйте и сколько это стоит? Пришлось обходиться своими силами.

На самом деле задача предстояла тривиальная. Проникнуть на окраину селения курдов-полукочевников. Снять с самолета рацию и, запалив остатки бензина, устроить аэроплану аутодафе. К такому выводу должны были прийти аборигены.

Когда луна вышла из-за хребта, темная тень бесшумно скользнула к воротам кишлака. Только наивный считает, что такие селения ночами охраняют бдительные часовые. Ничего подобного. Эту заботу взваливают на свои лохматые плечи собачки, мать их собачью маму за ногу.

Поста не было даже у самолета, в этом Миха убедился с вечера, зато собачий гвалт поднялся, едва он перескочил через ворота. Пять секунд, и Самотаев у аэроплана. Столько же, чтобы вырвать секретный блок рации и, ткнув ножом в бензобак, бросить в остро пахнущую жидкость фосфорную спичку. Треска выдираемого железа за лаем собак никто не услышал, а пламя всполошило местных, когда Самотаев уже был за воротами.

Уместно задать вопрос: «Почему правоверные сразу не отреагировали на собачий лай»? Ответ был прост — еще с вечера Михаил три раза спровоцировал собачий концерт. Расчет на «привыкание» оказался верен — на отходе никого мочить не пришлось. И опять вопрос — чем, кроме происков шайтана, можно было объяснить возгорание богопротивной леталки? Вот именно, что ничем. Был, конечно, вариант, что в этом замешан мулла, но против духовной власти никто даже не пикнет. Азия-с.

Бег в физическую подготовку бойцов ЧВК входил одной из основных дисциплин, поэтому две версты Самотаев с рацией на плече пролетел за 10 минут. Здесь для блока был заготовлен схрон. Не таскать же за собой железо. Рядом выщипывала по травинке верная Машка — так Михаил нарек «свою» кобылку. Отсюда до Сордари, где, как он знал, стоял русский гарнизон, сорок верст. До Тебриза пятьдесят.

Не особо напрягаясь, до Сордари можно добраться за пять часов, т. е. к утру быть у своих. Но это, если нет препятствий в виде злых последователей Мухаммеда, а таковых в этой долине как блох у персидского кобеля. Вскочив на лошадку, Самотаев неспешно направился на восток.

* * *

С противным звуком «вжик» над головой пролетела очередная пуля, а в восьмистах метрах вспухло облачко дыма. Судя по тому, как высоко пролетел гостинец, стреляли в белый свет.

«Да черт бы вас побрал!» — чертыхнулся Михаил, выцеливая в оптику слуг аллаха, но стрелять с такой дистанции не спешил.

Пока светила луна, Самотаев одолел около двадцати пяти верст. Мог бы и больше, но приходилось объезжать каждое селение. На двоих духов он напоролся на рассвете, когда огибая слева крупный кишлак Хосрошал, выскочил на перекресток дорог. Отсюда на восток до Сардари оставалось всего пятнадцать верст. На юг, в сторону Саханда, дорога полого поднималась по пыльному гребню хребта.

Первого, вооруженного огнестрелом, Михаил свалил на рефлексах. Второго едва достал, соскочив с дернувшейся под ним Машки. Все бы обошлось, если бы не семеро дженгелийцев, двигавшихся со стороны Сардари. До них было около двух верст.

Пришлось погнать изрядно уставшую кобылку вверх по южной дороге, правильнее сказать по скотогонной тропе.

Место для обороны он выбрал почти идеальное, благо, что времени до подхода басмачей хватило. В верхней точке хребта, с которого тропа, спускалась к Саханду, стояли развалины кошары. Голые склоны не позволяли приблизиться незаметно, а валуны стен служили хорошим укрытием. Хватило бы боеприпасов и воды.

Заметив отползающего воина ислама, Михаил прикинул расстояние. Получалось около четырехсот метров.

По-видимому, этот кадр притаился за крупом лошадки, убитой во время первой атаки.

«Ну, и зачем ты, родимый, полез? Или страшно стало? Сейчас станет еще страшнее», — Миха внес поправку на расстояние и разницу высот, совместил перекрестье прицела с телом и плавно потянул спусковой крючок.

Бах! Карабин привычно толкнул в плечо, а ползущий, извиваясь, истошно закричал от боли.

«Вот так. Лежал бы смирно, смотришь, вечером был бы дома. А вот добивать мы тебя не будем, во-первых, боеприпасов много не бывает, но, главное, слушать твои вопли остальным куражу явно поубавит».

Вдоль дороги, откуда к кошаре поднимался Самотаев, лежало четыре тела. Теперь уже пять. Их он положил, когда семеро курдов пошли в атаку. Жаль не всех.

Надо отдать должное командиру духов. Видя результат огня одиночного противника, он вовремя прекратил самоубийственную атаку, а позже отвлек Михаила от отстрела посланных за подмогой. Вон он лежит, с таким же смельчаком.

К недостаткам позиции можно было отнести близость к кишлаку с его людскими резервами и отсутствие воды. При расходе воды четыре литра в сутки на человека, ему ее хватит максимум до завтрашнего вечера. Лошадка в планы на водопой не вписывалась. Пришлось отпустить. Во-он она, внизу у ручья. Там и травка есть.

Духи притихли, и Михаил принялся осматривать дорогу на восток. Словив воздушным винтом пулю фузеи, он успел передать в эфир об аварии. Подтверждения, правда, не дождался. Не до того было. По-любому, тревога должна была быть поднята, едва он не прилетел вовремя на аэродром Тебриза. Но факт оставался фактом — дорога была девственно чиста.

Конный отряд из Хосрошала показался спустя полтора часа, и был он до неприличия мал. Всего около десяти сабель. На таком расстоянии определить точнее не получилось. За это время Михаил успел оборудовать позицию с юга, где на рубежах двести и сто метров он установил растяжки. Не бог весть какая преграда, но для непривычных к такой войне аборигенов эти препятствия окажутся неприятной неожиданностью. Основную атаку он ждал с севера.

Чем примитивней культура, тем люди тупее и трусливее. В этом Михаил убедился, повоевав бок о бок с горячими никарагуанскими бандитос. Такими на деле оказались бойцы «непобедимой» армии президента Хосе Сантоса. Подтверждение этому правилу он наблюдал и сейчас.

Вместо того, чтобы дожидаться основных сил, передовой отряд, выхватив кривые сабли, сходу ринулся на кошару. Останься жив командир самого первого отряда, он бы такого безобразия не допустил, но чего нема, того нема.

Бах, — упал один из замыкающих. Бах, бах, — свалился второй, а вот «вожачка стаи» Михаил трогать не спешил. Свали он его в первую очередь, атака, скорее всего, захлебнется. Вроде бы, что в том плохого?

В том и дело, что тогда эти недобитки вольются в неспешно выходящий из селения основной отряд и отбиться от массированной атаки будет много сложнее.

«А нам этого не надо. И вообще, слона надо есть маленькими кусочками, если он нас, конечно, не растопчет».

Лихача Самотаев уложил, израсходовав на него пол обоймы, уж очень ловко тот улепетывал вниз по склону. Зато упал прямо под ноги оставшимся от первой семерки. Эти в атаку не пошли. Похоже, поумнели.

Набивая три расстрелянные обоймы и посматривая на усеянный телами склон, Михаил Самотаев размышлял, как долго он продержится. В принципе, шанс уцелеть у него был. Для этого надо было отбить еще одну атаку и не получить ранений несовместимых с бегом по пересеченной местности. Михаил поправил повязку на правом предплечье. Надо же, как ему «везет» на отметины справа.

Патронов россыпью осталось два десятка. Посетовав, что взял всего пять обойм, Михаил приник к биноклю.

Основные силы подошли, когда муэдзин прогнусавил о начале полуденного намаза. Не исключено, что не ломанись командир передового отряда за славой, общая атака началась бы сразу после молитвы, но груда тел навела и командующего, и его драное войско на размышления. Во-первых, валяющиеся здесь и там организмы не добавляли их соотечественникам оптимизма, во-вторых, чем позже начнется атака, тем меньше ждать сумерек. С другой стороны, если нападающий тщательно подумает, то шансы обороняющейся стороны пропорционально уменьшатся.

«Ну вот, накаркал», — группа пеших пошла в обход, и не возьми они в одном месте чуть выше, Михаил бы их прошляпил. Одно радовало — похоже, там всего десяток басмачей.

Сигналом к атаке послужил залп с северной стороны, когда на часах было около четырех пополудни. На этот раз в атаку пошло не менее тридцати рыл.

Бах, бах, бах — зачастил самозарядный карабин, обильно собирая кровавую жатву. Ну, что значит обильно, большая часть пуль прошла мимо целей — дистанция пока пятьсот-шестьсот метров, но при массированной атаке экономить боеприпасы категорически противопоказано. На этот раз ребят в ярких халатах он выбивал в первую очередь. А еще повезло, что в этом месте склон был довольно крутой. Полной скорости конники не развивали, а в лаву атакующие могли развернуться только за сотню метров.

Бах, бах, бах — вторая, третья и четвертая серии по десть зарядов принесли результат — не выдержав вида падающих слева и справа соседей, полусотня, или то, что от нее осталась, частью спешилась и залегла, частью откатилась назад. Свою роль сыграло и основательное прореживание командного состава.

Одновременно сзади рванула первая растяжка, значит, рубеж в двести метров пройден. Меняя на ходу обойму, Миха метнулся к южной огневой точке.

На склоне лежало три тела, зато остальные, вопя во славу своего всевышнего, резво неслись на Михаила. Поймав в прицел первого и потянув спуск, Михаил в который уже раз поблагодарил Зверева, заставлявшего своих подопечных не терять навыков стрельбы.

Бах, бах, бах, — вновь зачастил карабин, неся наступающим смерть, а защитнику надежду. Несмотря на беготню и адреналин, результат оказался более-менее приличным — трое уцелевших плюхнулись за валуны. И вновь бросок к северному склону, и вновь вовремя. Почти вовремя, т. к. до противника едва полсотни метров — увидев атаку с юга остатки полусотни бросились на штурм.

Опустевший карабин в сторону, в ход пошли гранаты. Первая, вторая, третья. Михаил выхватил пистолет, но тут перед глазами все поплыло. Последнее, что он помнил, это бородатое лицо, в которое он силился всадить пистолетную пулю. Удалось ли ему нажать на спуск, так и осталось загадкой.

«Черт, откуда такая качка, и куда мы плывем»? — этот вопрос задал самому себе Михаил, перед тем как вновь провалиться в небытие.

Второе пробуждение оказалось не лучше — над ним склонился тот самый бородач, которого он пытался пристрелить. Губы против воли произнесли: «Пить».

— Это мы мигом, ваше благородие. Митрич, воду давай! — зычно крикнув, бородач исчез из поля зрения, чтобы тут же приложить к губам Михаила флягу с живительной влагой. — Ваше благородие, ты не торопись, тебе шевелиться нельзя, — спаситель заботливо приподнял голову Михаила, — у тебя голова разбита, покой в таком разе первейшее дело.

Сигнал об аварии самолета, радист узла связи в Тебризе попросту проспал. Ну не привыкли еще радисты к должной дисциплине. Теперь пойдет под суд. На площадке у города, которую громко называли аэродромом, в тот день вообще никого не оказалось, и тревогу поднимать было некому.

Самотаева, по сути, спас случай. Связь через горы не проходила, и командир первого батальона Апшеронского полка с утра послал в Тебриз полусотню передать донесение командованию полка. Узнав о сбитом самолете, полусотня пришпорила коней и в последний момент успела поставить точку в разыгравшей военной коллизии. Тревога в Тебризе была поднята только к обеду второго дня. В результате два отряда встретились в трех верстах от Сардари, откуда Михаила переправили в госпиталь.

По большому счету, лежать в отдельной палате было не скучно. Героя-авиатора женский персонал госпиталя вниманием обойти не мог по определению — есть у слабого пола чутье на успешных представителей мужской части генофонда. Мало того что их смельчак летал выше туч, так он в одиночку не побоялся сразиться с целой армией злых персов!

Не забывали Михаила и военлеты, приносившие то фрукты, то чего покрепче. Это, «что покрепче», посетители поначалу выдували сами, ибо с контузией шутки плохи. Главврач госпиталя, коллежский асессор Гришин Иван Петрович, человек во всех смыслах лояльный, но только не в отношении здоровья своих подопечных, произнес как припечатал: «Спиртное, господин прапорщик, не ранее чем через неделю, и только после моего осмотра»!

Где неделя, там, как известно, хватает и трех дней, но… поклонницы своего героя заложили в первый же вечер. Такие они, на самом деле.

Захоронку с секретной рацией казачки первого батальона нашли по пути в батальрн, а через неделю она была в авиаотряде.

Не давали скучать и репортеры. Первым к Самотаеву прорвался представитель Таймс. Высокий, плечистый мужчина, с открытым мужественным лицом.

«Ну-ну, такую доброжелательность мы изображать умеем не хуже тебя, а вот кто тебя ко мне пропустил — найду гада, и уши отрежу».

Кстати, и нашел, и покарал. Публика естественно возмутилась: «Как можно так жестоко водить за нос толстяка-подпоручика»? А нечего было лезть на чужую грядку. Пусть скажет спасибо, что остался с ушами. Не в пример публике, коллежский экзекуцию одобрил. На словах пожурил, но по глазам было видно — сам бы оттрепал интенданта, да положение не позволяет.

Вопросы жителя Оловянных островов были предсказуемы:

— Господин Самотаев, читатели самой популярной газеты Великобритании с нетерпением ждут рассказа, как вам в одиночку удалось уничтожить стольких бандитов?

— Простите, стольких, это скольких? — скрывать язвительность у Самотаева не было и в мыслях.

— Не менее полусотни, — не моргнув взглядом, выпалил представитель второй древнейшей профессии.

— Вы сами-то, в это верите? — качественно изобразив крайнюю степень изумления, начал Михаил. — А почему не сотню, или две? — Мистер Смит, в самом деле, — темп речи стал возрастать, — а что мне стоит уложить сотню-другую бандитов? Как в сказке: «Одним ударом семерых». Автора, кстати, не напомните? И правильно, не стоит беспокоить старика Грима, — Михаил не давал британцу вклиниться в разговор, — он в гробу перевернется, услышав такой бред. Так что вы мне хотели рассказать о вранье на войне и на охоте? Или опять молчим, как рыба об лед?

— Приношу извинения за пробелы в русском языке, но я не понял последней идиомы, — переведя разговор на второстепенную тему, репортер доказал свой профессионализм.

— Каждый язык, господин Смит, — откинувшись на подушку, Миха пустился в откровенное разглогольствование, — имеет свои особенности. Возьмем, к примеру, итальянский — ни один европейский язык и близко не стоит по выразительности исполнения на нем оперных арий. Теперь рассмотрим тевтонов. Язык лающий, стихи на нем звучат, как телега на брусчатке, зато команды передается предельно точно. Русская речь, в этом отношении, исключительно метафорична. Она в равной мере виртуозно передает, как настроение героя, так и все оттенки предмета разговора. Для примера берем две поговорки: «Я буду нем, как рыба» и «Я бьюсь, как рыба об лед». Первая как бы клятва молчания, вторая констатация бесполезности добиться некой цели, чаще всего справедливости. Теперь представьте себе смысловую нагрузку, выражения: «Молчать, как рыба об лед» Сложно? Да, сложно, а иностранцу чаще всего непостижимо. Зато эта идиома вызывает потрясающую массу интерпретаций, позволяя слушателю додумать то, о чем автор и не помышлял. Поэтому, даже Шекспир на русской сцене звучит богаче, чем на родине. Так, что вы хотели узнать по поводу пяти сотен безвинно убиенных, извините, пяти десятков? — ехидно закончил Самотаев.

— Сдаюсь, сдаюсь, — в знак примирения репортер поднял руки, — но что же было на самом деле?

— Представьте, ничего выдающегося. По большому счету, мне просто повезло, — рассказывать о себе подробности, тем более репортеру-англичанину, Михаил давно зарекся. Слишком многим из англоязычных он крепко прищемил интимные места. Для всех он представлялся обычным человеком, может с капелькой везения, но никак не отчаянным головорезом.

Отмахав пешим порядком с пяток километров, Михаил присел передохнуть в тени арчи, что росла чуть выше по склону. Едва он собрался выйти на тракт, как раздался конский топот. Решил переждать, но его заметили. Одного дикаря он свалил с первого выстрела (как-никак с батей на медведя он ходил), второго свалил, истратив остатки обоймы. Повезло, что пальба велась далеко от кишлаков, иначе бы ему несдобровать.

Дальше рассказ мало чем отличался от реальных событий. Взяв «на прокат» лошадку одного из бандитов, Михаил добрался до перекрестка за Хосрошалем, где его заметил отряд курдов. Пришлось уходить на юг. Здесь его обложили всерьез и если бы не подоспевшая казачья полусотня, лежать бы ему сейчас с перерезанным горлом. Дикари, они, знаете ли, такие.

Сколько он там положил варваров? Трудно сказать. У Хосрошаля пятерых он ссадил с коней точно, но не больше семерых. А вот убил или ранил, одному богу известно. И вообще, из-за контузии подробности того боя, он помнит смутно, но по зрелому размышлению задержать супостата удалось ручными бомбами. Не исключено, что они свалили еще несколько бандитов. После бросков гранат он вообще ничего не помнит, но казаки подоспели вовремя.

— Вы всегда берете с собой бомбы?

— Остались от наблюдателя с его кавалерийским карабином. Вместо него взял дополнительный бензин.

— А что случилось с самолетом?

— Бандитская пуля, — здесь скрывать было нечего.

— Вы знаете, что ваш аэроплан сгорел?

«Оп-па! Интересно, откуда эта информация. Казаки, передав командиру встречного отряда донесение в штаб и меня, поспешили в батальон. Получается — или об этом уже просочились известия, или мистер черпает информацию из агентурных источников».

— То-то я ночью видел на западе зарево. Жаль, хорошая была машина.

Разговор с репортерами Российских газет Самотаев вел несколько иначе. Число убиенных бандитов осталось тем же, но в головы пишущей братии вбивалось две мысли:

— Господа, вместо восхваления отдельных героев, вам бы донести до читателя, одну простую мысль: «героизм русского солдата, как правило, является следствием бездарной работа командного состава». Донести так, чтобы от одного упоминания об очередном подвиге с летальным исходом героя у читателя все сжималось от омерзения.

— Вы хотите сказать, что ваш случай из таких? — почувствовав жареное, репортер Биржевых ведомостей, едва не выпрыгнул из штанов.

— Любезный «биржевик», — ядовито начал Михаил, — долг репортера не трындеть попусту, а вскрывать факты, стоящие за каждым подвигом. Мать его в качель. А еще, господа, вам стоило бы внимательно почитать программу партии социалистов российского народа. Там вы найдете много интересного, в том числе предложения по военному строительству.

Дальше следовало развитие темы, а по сути голимая пропаганда СПНР. Кто-то морщился, кто-то соглашался, но доводы Самотаева равнодушными не оставили ни кого.

Разъяснения Самотаеву существо идей новых социалистов, Зверев ничего не скрывал: «Михаил, никогда не верь ни партийному функционеру, ни в программу его партии. Даже если ты не найдешь ни капли лукавства. Думаешь, я оговорился? Нет. Все дело в том, что сегодня еще нет теории общества, которая бы достоверно описала его развитие. При этом партийные программы имеют обыкновение опираться на существующие заблуждения. Следовательно, в той или иной мере все они брешут. В этом смысле идеи СПНР от остальных не отличаются. Теперь к вопросу, почему я придерживаюсь именно этой программы — мне очевидно, что заложенные в ней идеи помогут России вырваться в мировые лидеры. Почему? Потому что по своей сути программа СПНР это идея кнута и пряника, которыми на протяжении лет двадцати надо будет основательно охаживать задницу нашей многострадальной матушки России. Это, чтобы она не впадала в привычную спячку».

Разговор получился долгим. К теме не раз возвращались, зато теперь Михаил с легкостью общался с любым политиком и репортером.

Так или иначе, но издания запестрели статьями о российском смельчаке-военлете, стойко отбивавшемся от курдов-кочевников до подхода полусотни батальона Апшеронского полка. Сообщалось число убитых врагов — от семи до десяти. В зависимости от симпатий. Некоторые намекали на скромность героя, дескать, казачки говорили о существенно больших цифирях.

Ни одно издание не оставило без внимания выжимку из программы партии новых социалистов: «Воевать надо не числом, а умением». И не важно, что первым эту фразу произнес фельдмаршал Суворов. Писали о приверженности героя идеям этой партии. Кто с гордостью, а кто сквозь зубы. Да и черт с ними — пиар заработал на все сто, а это главное.

* * *

Начатый месяц назад разговор с Юденичем в Нахичевани, продолжился на следующий день после награждения Самотаева «Анной» четвертой степени.

Мордатый, в мятом, скорее даже жеваном кителе с одиноко болтающимся орденом святого Владимира, Николай Николаевич мало напоминал того грозного генерала, с которым Михаил не так давно общался. Вот что значит военные действия. Даже не самые значительные.

На этот раз никаких вопросов из серии: «В каких еще краях отметился Михаил» не последовало. Результат войнушки с дженгелийцами (по-русски с партизанами) говорил сам за себя. Зато Самотаеву пришлось исчеркать не один лист бумаги схемами стычек. Кто и где стоял, сектора обстрелов, из каких соображений выбраны маневр и позиция. Не остался в стороне вопрос результативности применения самозарядного карабина и гранат производства завода «Механика». Разговор затянулся на долгих три часа. В конце прозвучало риторическое: «Хотел бы я знать, где вас так обучали», — судя по интонации, на ответ генерал не рассчитывал, но он прозвучал:

— Разведывательно-диверсионное дело и тактику малых групп нам давал офицер, знакомый с этим не понаслышке. Военное искусство преподавали офицеры военных училищ и не только российских. По понятным причинам от публичности они воздержались, — этой фразой Миха дал четко понять — распространяться об этом категорически не стоит.

Генерал поморщился. Во-первых, о приватности разговора он понимал ничуть не хуже прапорщика, а, во-вторых, его слух резануло непривычные словосочетания — «разведывательно-диверсионное» дело и тактика малых групп. С «разведывательно-диверсионным», в принципе, все было понятно. Даже корректнее, нежели принятый у казаков термин — «охотники». Но «тактика малых групп»! Какая может быть особая тактика у малых групп, и что это такое в понимании прапорщика? С другой стороны, только сейчас он гонял этого военлета по всем стычкам и надо отдать должное — в ряде случаях, тот применил приемы нетипичные тому, чему учат в российской армии. К примеру, в одном случае Михаил в первую очередь уничтожал командный состав, а во втором оставил его на закуску. На сколько Юденич помнил, такие вопросы в училище даже не рассматривались.

Ко всему Юденич осознал масштаб финансовых затрат на создание и поддержание в боеготовности такого подразделения, и ему откровенно стало неуютно.

— Оружие нам поставляется из разных стран. Из пулеметов мы предпочитаем «Зверь».

— Опять «Зверь», — бросил Юденич, — а правду говорят, что этот пулемет детище господина Зверева? — в интонациях генерала прозвучал заметный сарказм.

— Насколько мне известно, идея и основные принципы механики его, хотя Дмитрий Павлович не инженер.

— Машинка неплохая, — согласился генерал, — но пулемет Максима не имеет ограничений по длительности непрерывного огня.

— Из своей практики могу сказать — я этой проблемы не ощутил, но, допустим, она существует. Тогда ее решение лежит в плоскости удвоения пулеметов на версту фронта. Заметьте, затраты на два «Зверя» практически равны стоимости одного «Максима», но в критические моменты плотность огня увеличивается вдвое. Ко всему прибавьте удвоение стойкости по отказам.

— А патрон?

В «Звере» использовался безрантовый патрон, и на русский стандарт Дмитрий Павлович переходить отказывался. Спору нет, рантовый патрон требовал существенного усложнение кинематики. Сначала патрон извлекался из ленты, и лишь после этого вводился в патронник. Кроме удорожания в производстве такая механика вызывала удвоение отказов. Так стоило ли этим заниматься? Тем более, что заказов хватало. Как недавно узнал Самотаев, для реализации спроса во Франции как раз сейчас запускался новый завод.

Михаилу было очевидно, что разговор о пулеметах и рантовых патронах, не более, чем дань традиции. Эта тема явно не уровня прапорщика-диверсанта, поэтому обсудив русский патрон, он свернул разговор в нужное русло:

— Ваше превосходительство, с моей колокольни заслуга Зверева не столько в пулеметах, сколько в организации коммерческого дела со Стрешарами. Эти базы мы использовали для тренировки в России и во Франции.

— Хм, — своим «хм» Николай Николаевич умудрился показать и недоверие, и удивление, а еще в этом «хм» прозвучала ревность. Впрочем, все это говорило в пользу генерала.

— Поверьте, очень полезная подготовка. Без нее мне бы перед вами сейчас не сидеть. Кстати, о Стрешарах. Российским офицерам дается очень большая скидка. Буквально до уровня окупаемости.

«Первый вброс сделан, а глупых генералов не бывает. Почти не бывает, — тут же поправился Михаил, — заодно и проверим. Если после сегодняшнего разговора Стрешары не начнут посещать офицеры Кавказского округа, то я сильно удивлюсь. Пора выполнять вторую часть задания», — оборвал себя Михаил.

— Ваше превосходительство, мне поручено передать вам предложение господина Зверева лично ознакомиться со всеми оружейными новинками завода «Механика». Тогда же можно будет предметно обсудить методику подготовки личного состава.

Автора методики Михаил не назвал, но по тому, как сверкнули глаза генерала, тот понял все правильно — Юденичу предлагалось ознакомиться с подготовкой бойцов частной военной компании. Одновременно делался намек — Зверев имеет к ЧВК некоторое отношение.

Все нужное сказано, но генерал не был бы генералом, если бы не рискнул прощупать «противника»:

— Насколько я в курсе, вас скоро демобилизуют? Остаться в армии не желаете?

«Ага, генерал случайно знает о прапорщике», — улыбнулся про себя Михаил.

— В Никарагуа в моем подчинении находились два батальона, — открыв эту сторону своей биографии, Михаил дал понять, что по табелю о рангах он как бы имеет чин полковника, которого в Императорской армии ему не видать, как собственных ушей. Возраст и экстернат в сумме с кастовостью ставили жирный крест на серьезной карьере человека из низов.

Конечно, батальоны таковыми могли быть только по названию. Могли, и наверняка численно отличались в меньшую сторону от пехотных, но сложность задач, стоящих пред такими подразделениями, на порядок превышала таковую у обычных. В этом Юденич ни секунды не сомневался.

— А говорили «частное лицо», — генерал ехидно напомнил Михаилу разговор месячной давности. Одновременно, в этом ехидстве прозвучало заметная доля уважения.

— Действительно частное. Ни в одной армии я не состоял, но мною получены директивы на расширение границ откровенности.

Против такой аргументации «прапорщика», генерал достойного ответа не нашел, зато масштабу заграничных сил ЧВК был откровенно поражен. По слухам, ее численность достигала максимум двухсот бойцов. Не верить сейчас Самотаеву было глупо — генералу явно целенаправленно давали доподлинную информацию. Выводов напрашивалось два — люди стоящие за Самотаевым, прятать информацию умели, и отказываться от встречи не стоило.

— Спасибо, по возвращении с этой компании, непременно о себе напомню. Мне доложили, что медицина минимум на месяц не допустит вас до полетов, — сменил тему генерал.

Еще под Гатчиной Зверев заинструктировал Михаила требованиями особого отношения к здоровью военлетов, и даже добился назначения в первый воздухоплавательный отряд фельдшера. Поэтому, иллюзий на свой счет Миха не питал. Даже если в госпитале медики дадут добро, то в отряде к полетам не допустят еще долго. Ответ на реплику генерала был краткий:

— Я в курсе.

— В небе, наверное, красиво, — с легкой не то тоской, не то завистью начал генерал, — а на грешной земле солдаты воюют. Приказать не могу, но не согласитесь ли вы проинспектировать подготовку пластунов казачьих отрядов?

Самотаев понимал, что этим предложением Юденич решал две задачи — получал полезную информацию со стороны, и еще раз прощупывал «прапорщика», а точнее тех, кто за ним стоял.

От генеральской просьбы Михаил не отказался, но четко оговорил условие: инспекция пройдет без вмешательства в подготовку, а свои рекомендации Михаил передаст лично Юденичу.

Генерал согласился. Человека со стороны примут далеко не все, а вносить смуту в военное время — глупость несусветна, но от помощи, если таковая появится, просил не отказываться.

В конце разговора со стороны прапорщика прозвучала надежда, что на этом контакт с генералом не окончится. На первый взгляд, такое пожелание со стороны заурядного прапорщика звучало, как минимум, неуместно, но ведь и прапорщиком Самотаев был только номинально. Что характерно, Михаил и сам не понимал, зачем Зверев просил его эту мысль непременно вставить в разговор с Юденичем, и желательно в конце.

* * *

Время на анализ разговора с «прапорщиком» у генерала нашлось только через неделю. Первое впечатление не всегда самое верное, зато всегда полезное.

Рост выше среднего. В меру коренаст. Руки большие, сильные. По тому, как он входил, как двигался и садился, чувствовалась грация, присущая людям физически сильным и тренированным.

Глаза серые, спокойные. Взгляд без тени подобострастия, и без намека на высокомерие.

Во всем чувствуется удивительный самоконтроль и внимание к мелочам. Тогда же мелькнуло неосознанное ощущение: «Работать с таким подчиненным одно удовольствие».

Во второй встрече эта особенность подтвердилась — за весь разговор, Николай Николаевич ни уловил даже намека на нервическое состояние, и это при том, что генерал провоцировал собеседника на темпераментное отстаивание своей позиции. Все ответы были лаконичные и обоснованные. Без попытки затушевать недостатки или преувеличить достоинства.

А еще Юденич отметил правильную и компактную речь — никаких слов-паразитов и эканий. Мысль излагается точно, кратко и без повторов. В тоже время по массе мелочей, по морщинкам у глаз, чувствовалось, что прапорщик натура едва ли не артистичная. Такой за словом в карман не полезет — острое словцо выскочит мгновенно. Самоконтроль и артистичность — редкое сочетание.

Разговоры о русских наемниках в Никарагуа, Корее и в других местах, шли уже давно. Такую новость офицерская среда России пропустить не могла. Кто-то презрительно кидал: «Ничтожества, воюющее за деньги», но большинство относилось с пиететом: «Да, за деньги, но это русские добровольцы».

В печати периодически проскакивали совершенно невероятные истории о подвигах бойцов частной военной компании «Вагнер». Якобы так эта ЧВК себя называла, хотя официальных подтверждений этому никто не приводил. Зато разговоров, мол, Рихард Вагнер, принес в мир свою музыку, а что за «музыку» принесет ЧВК «Вагнер», ходило более чем достаточно. Кстати, и сама аббревиатура «ЧВК» все чаще мелькала на страницах журнала «Разведчик». Не отставали от «Разведчика» газета «Русский инвалид» и журнал «Военный сборник». Последние два издания являлись официальными вестниками Военного министерства и публикации о «Вагнере» шли в литературных рубриках. Исключение составил последний номер «Военного сборника», в котором о ЧВК впервые упоминалось в разделе «военная наука».

Истории о добровольцах подогревались «очевидцами». Чего стоили эти «очевидцы» Юденич до конца осознал после общения с «прапорщиком». Это как же надо исхитряться, чтобы сохранить в секрете подлинное количество сил!? И это при том, что нигде так не болтают, как на войне.

В России этой ЧВК как бы и не было, а о стране, приютившей у себя наемников, ходили самые причудливые слухи. Кто-то намекал на Францию, кто-то на Аргентину, но все это было не конкретно, без ссылок на документ о месте регистрации. Аналогично обстояло дело с руководством. Кто эти люди, оставалось тайной. Ходили разговоры, что в части стрелковой подготовки «Вагнер» связан с базами Стрешара. Но это естественно — Стрешары лучше всего подходили на роль полигонов.

Зато сегодня прозвучал намек — «Вагнер» имеет какое-то отношение к Звереву. Или наоборот? Прямо об этом не говорилось, но из контекста следовало.

Анализируя сейчас информацию, Николай Николаевич не мог отделаться от впечатления, что кто-то ненавязчиво дирижировал информацией в печати. Если прошлые публикации в основном касались оружия «Механика» и, мягко говоря, несерьезных рассказов о приключениях бойцов «Вагнера», то с недавних пор статьи начали разбирать роль ЧВК и особенности ее действий.

Сегодня из уст прапорщика прозвучало пожелание продолжения контактов. Прапорщик делает предложение генералу. Было о чем задуматься.

Глава 23

Политика и дела технические

Ноябрь 1912 г. — февраль 1913 г.

Сегодня Таврический дворец заполнен до отказа. С хоров торжественно звучит «Боже царя храни». Все стоят. Еще бы, пятнадцатого ноября 1912 года происходит открытие IV Государственной Думы!

В зале все 442 депутатов. На галерке репортеры. В правительственной ложе председатель совета министров — Владимир Николаевич Коковцев. Совсем скоро он огласит волю Императора. После чего Думу напутствует старейший депутат нового созыва и председатель прежнего. Они сейчас в президиуме.

Потом пройдут выборы председателя и на этом повестка первого заседания, будет исчерпана.

Будущий председатель известен, это октябрист Владимир Михайлович Родзянко. Он руководил прежней думой и никому особо не насолил. Фигура несамостоятельная, но всех устраивающая. Про него часто говорят: «Вскипел Бульон, потек во храм». За зычный голос его дразнят «барабан», а за грузную фигуру «самовар». Родзянко поддержат трудовики и кадеты с октябристами. Этого достаточно. Настоящий лидер у октябристов Гучков, но он предпочитает оставаться в тени.

Бодаться с Владимиром Михайловичем не сложно, его легко спровоцировать на опрометчивые высказывания, а в сложной обстановке он теряется. Последние годы Самотаев частенько замечал — при анализе он пользуется терминологией Зверева. Аналогично используются зверевские прибаутки.

Основная рубка за влияние в Думе начнется позже. Надо будет выбрать двоих товарищей председателя, секретаря и пятерых его товарищей. От этой «восьмерки» во главе с председателем будет зависеть очень многое.

Новые социалисты получили двадцать семь мест. Оглушительный успех, но Зверев выразился кратко: «перебор» и прикупать «независимых» не стал. Если припечет, приплатим «сочувствующим» движению СПНР, а таковые уже наметились. Командир сейчас рядом с Самотаевым.

С памятного полета, когда военлета сбили под Азаршахардом, прошло чуть больше года. За это время, Михаил умудрился получить вторую награду, демобилизоваться и поучаствовать в гонке за место в Госдуме. С этой осени он посещает высшие курсы управленцев.

Герой-авиатор из народа, лично уничтоживший банду коварных кочевников — таков был ореол, созданный стараниями прессы. Грех было не использовать эту карту в поддержку своей партии. Последние полгода Самотаев мотался от Санкт-Петербурга до Ставрополя, и от Нижнего до Киева. И не просто мотался с выступлениями, а еще и летал над городами, сбрасывая листовки в поддержку того или иного кандидата от СПНР. Все это сопровождалось бесплатным прокатом фильмов, выступлениями казачьего хора и множеством встреч с полезными, но чаще бесполезными людьми.

Итог того стоил. Казачество отдало СПНР десять голосов — в новой партии юг России усмотрел заявку на твердую власть. Городской интеллигенции хлебом не корми, дай порассусоливать о социальных лифтах, мол, мы такие талантливые, а нас не замечают, зато теперь… Кроме представителей богатого сословия, в Думу от СПНР прошло пятеро рабочих. Новые социалисты тут же с гордостью заявили: «Наша партия демонстрирует реальное единение капитала и трудящихся».

«Ага, скрестили ежа и ужа», — иллюзий по поводу такого «единения» Михаил не питал, но Командир сказал: «Надо терпеть, а примерно к пятнадцатому году готовься взять лидерство партии».

По ходу предвыборной компании перед Самотаевым разворачивалась феерическая картина борьбы за влияние в Думе.

На правом фланге, как и положено правые, националисты и центристы, по крайней мере, так себя называет часть правых. Здесь представители богатейших фамилий, искренне верующие в монархию и прикормленные правительством. Последние всегда проголосуют за любое предложение власти.

Левее расселись, точнее, стоя слушают гимн октябристы. Это умеренно правая партия крупных землевладельцев, предпринимательских кругов и чиновников. Даже странно, как Зверев с Федотовым исхитрились переманить от них несколько денежных мешков во главе с Коноваловым.

Впрочем, почему исхитрились, просто в позиции новых социалистов промышленный капитал увидел свою выгоду. Лозунг: «Только трудолюбие должно стать мерилом успеха», оказался одинаково привлекателен и капиталисту, и рабочему. Последнему были обещаны пенсии, защита от произвола, нормальный рабочий день и множество других преференций. При этом Дмитрий Павлович не скрывал, что с приходом к власти придется прижать рантье, и вообще, деньги должны работать на Россию, а не проматываться за зеленым сукном в Ницце. Промышленники поскрипели, но согласились. Значит, не такие они пропащие. Что характерно, интерес к СПНР проявили не только октябристы, но кое-кто из правых. В целом же программа новой партии оказалась привлекательной и нашим, и вашим.

Левее октябристов польское коло с мусульманами и белорусами. Следом СПНР, а еще левее кадеты, после которых трудовики с прогрессистами. На левом фланге социал-демократы. У них всего пятнадцать мест.

Как это ни странно, но занятие политикой Михаила увлекло. Был в этом деле и азарт, и риск. Словестная эквилибристика с оппонентами постепенно оттачивала аргументы в пользу идей СПНР, и в какой-то момент он почувствовал их своими. Более того, единственно верными.

Слушая сейчас гимн империи, Михаил мысленно благодарил Командира, за ушат холодной воды: «Миха, не забывай, что ни одна партийная платформа не принесла людям счастья. Все это, не более чем полуфабрикаты. Одни получают преференции, другие тачку дерьма и по другому не бывает. Всегда помни — если нам удастся подтолкнуть развитие России, то пройдет всего двадцать-тридцать лет и идеи СПНР будут преданы проклятью, а ее носители анафеме. Так устроен человек и с этим ничего не поделаешь. Более того, если бы в людях не было этого механизма, то мы так бы и сидели макаками на деревьях».

Анализируя тот разговор, Самотаев понял — Зверев внимательно следил за его состоянием и вовремя вмешался.

В конечном итоге все это помогло увидеть рациональное в платформах каждой фракции государственной Думы, а увидев рацио, тут же найти их слабые стороны, что чертовски помогло в аргументации своей позиции. Одновременно с этим стало приходить понимание опасности идей СПНР, тех самых о которых его предупреждал Командир. Особенно следовало опасаться фанатиков, принимающих любые броские идеи за абсолютную истину.

Получалось, что раскочегарив Россию, надо будет вовремя сменить знамена, и сделать это с минимальными потерями для страны. А еще Михаил наконец-то осознал, что только такой и должна быть политика, и кто этого не понимает, тот рискуют попасть под раздачу.

* * *

— И все же, уважаемый Борис Степанович, мне непонятна ваша уверенность по спросу на алюминий.

— Три года тому назад вы сомневались в эффективности кислородного конвертера, а сегодня нашу сталь покупает вся Европа, — напоминать, что по прошлому году их товарищество принесло около двух миллионов прибыли, — Федотов не стал.

— Не лукавьте. В умении убеждать покупателя я вам дам сто очков вперед, — с укоризной посмотрев на компаньона, Второв дал понять, что подменой понятий его с толку не сбить. — Спрос на такие стали был известен, а сомнения касались только эффективности кислородного конвертера.

— Вас не убеждают эти графики? — Федотов указкой показал на кривые спроса на алюминий для авиации.

— Нет, не убеждают. К пятнадцатому-шестнадцатому годам мои инженеры прогнозируют максимум пятикратный спрос, и это с учетом продаж в Европу, вы же прогнозируете минимум десятикратный только по России. Чем можно объяснить такие расхождения?

Разговор с самым успешным предпринимателем России, длился уже второй час.

На Федотова Второв вышел вскоре после образования совместного с Коноваловым товарищества Электросталь. Это произошло три года тому назад. Не потянув расходы на второе совместное предприятие по производству сталей методом кислородного дутья, Коновалов предложил вместо себя Второва.

Федотов не возражал. Родственник Александра Ивановича по линии жены слыл жестким предпринимателем и дотошным человеком, что не мешало ему быть авантюристом. Не случайно его называли «русским Морганом».

Широкоплечий, с крупными чертами лица, с коротким ежиком тронутых сединой волос и большими карими глазами, Второв относился к тому редкому типу людей, которые распространяли вокруг себя ауру уверенности. Таким хотелось безоглядно доверять и точно так же таким не хотелось лукавить, тем более обманывать.

По формальному признаку Николай Александрович, относился ко второму поколению купцов, но не обремененный серьезным гуманитарным образованием, зато с малолетства познавший, каково это с утра и до вечера стоять за прилавком, он до совершенства довел торгашеские навыки. При этом, став во главе торгово-промышленной империи, штрафами не увлекался и умел прислушиваться к мнению специалистов.

Впервые столкнувшись с Второвым, Федотов ощутил себя едва ли не пигмеем. Заметил это и Второв, поэтому, просчитав скорость окупаемости, согласился внести свою долю, но лишь на условии владения половиной предприятия, плюс одной акцией.

В затраты Николая Александровича входила стоимость уникальной для этого времени установки для получения кислорода в промышленных масштабах. Отказываться смысла не было, но Федотов поставил условие — заводы переселенцев десять лет снабжается в приоритетном порядке, естественно с ограничением цены, а еще он оговорил право вето на продажу лицензий. Облегчать жизнь немецким металлургам Федотов не спешил.

Торг был жесткий. Второв играл на недостатке у переселенцев средств. Федотов возражал, дескать, вы сами вычислили срок окупаемости и нам ни чего не стоит взять деньги у французов или немцев.

— Тогда вы солидно переплатите, — давил Второв, принципиально не бравший кредит у иностранных банков.

— Зато потом вся прибыль будет наша, — возражал Федотов.

— Или потеряете все до копейки.

— И потому вы рискнули взять полный контроль над предприятием? Придумайте что-нибудь убедительнее.

— Борис Степанович, ваше право вето при продаже лицензий не лезет ни в какие ворота, — акула бизнеса превосходно изображала искреннюю обиду, — я оплачиваю почти три четверти предприятия, а вы мало того, что имеете половину дивидендов, так еще владеете правом запрета на продажу метода.

«Ага, так я тебе и поверил, а ведь ты еще не знаешь, сколько мы отхватим сопутствующих патентов. Взять только спектрографы для экспресс анализа», — злорадствовал про себя, избавившийся от комплекса неполноценности переселенец.

— Не три четверти, а только две трети, плюс вы продаете металл себестоимостью на четверть ниже мартеновского и владеете уникальной установкой получения кислорода.

Деваться Второву было некуда, и через два года конвертер стал стабильно давать качественную сталь. Лучше сплавы получались только в электропечах, но там и стоимость была заметно выше. Но и здесь наметилась выгода, ведь малые конверторы стояли непосредственно перед электропечами, подавая в них жидкий металл, тем самым обеспечивая дополнительную экономию электроэнергии.

В преддверии войны остро встал вопрос с алюминием. Покупать его в Европе будет проблематично, а в Северной Америке дорого. Строить низконапорную ГЭС на Волхове? Слишком дорого, хотя глинозем под боком.

Минимальные затраты получались при строительстве ГЭС и алюминиевого комбината на Вуоксе в районе финского поселка Яаски.

С этим предложением Федотов обратился к Второву и… нарвался.

Аргументировать скорым началом войны было глупо. В том, что она начнется, ни у кого сомнений не возникало, но после двух последних балканских войн, считалось, что основные противоречия были сняты и в ближайшее время войны не случится. Пришлось выкручиваться.

— Можно? — Федотов протянул руку к аналитической записке.

Второв не возражал. Пробежав глазами текст, Борис мимоходом отметил качество документа:

«Ничего лишнего, а все расчеты в приложениях. По росту потребления алюминия пятое, и что в нем? Ага, здесь указана потребность металла на условный авиадвигатель с коэффициентом полтора. Надо полагать, так расчетчик учел неопределенность. Толково. В принципе, подход правильный, но автор аналитики явно не в курсе цельнометаллических конструкций. Вот на этом мы и будем играть.

Разгонять прогресс, конечно, не есть хор, но кто сказал, что аборигены тут же кинутся строить цельнометаллические машины? Расчеты однозначно показывают — алюминий нужен при скоростях выше двухсот-трехсот километров в час. Внимание обратят, к гадалке не ходи, а мы им подыграем, дескать, русские малость спятили и круто проиграли в стоимости».

В принципе, на Второве свет клином не сошелся, но Федотова подкупала позиция самого богатого человека империи: «Никогда не брать денег у банков с иностранным капиталом».

Что это, как не сходство с программным положением СПНР? Тем паче, что до Зверева дошли сигналы об интересе Николая Александровича к этой партии.

Федотов с тоской прикинул, сколько средств уходит на химкомбинат, металлорежущие станки, и на многое другое, что всерьез начнет давать отдачу к началу пятнадцатого года.

«Если Второв откажется, не помрем. Обратимся к тому же Абамелек-Лазареву, к братанам Поляковым или Рябушинским. Последние давно подают сигналы, но сперва поборемся».

— Прилетели мягко сели, высылайте запчастя́, фюзеляж и плоскостя́, — нараспев продекламировал Федотов и тут же вопросом пояснил, — неужели ваш аналитик не слышал поговорок авиаторов?

— Вы хотите сказать? — от неожиданности Второв на мгновенье замялся.

— Именно! — в паузу тут же втиснулся Федотов, — будущее за цельнометаллическими аэропланами, — и, глянув на скептическую мину на лице Второва, решительно продолжил, — вот что, уважаемый Николай Александрович, полагаю, без обоснований нам не обойтись, поэтому прошу ко мне в конструкторское бюро — Борис решительно повел госта на другой край завода.

За последние годы предприятие Меллера заметно разрослось и моторостроительный завод, точнее завод «АРМ» давно перебрался под собственную крышу. В нем доля Меллера всего десять процентов.

Автозавод «Дукс» оставался под пятой «тевтона», хотя и не на все сто процентов — часть акций «Дукса» перекупили переселенцы. Авиазавод, точнее цех завода «Дукс», находился в стадии переезда под собственную крышу. Большая его часть принадлежит переселенцам, а само предприятие называется «Авиазавод?1».

Отказываться от сотрудничества с немцем Федотов не собирался, хотя поначалу споры каким быть российскому самолету булькали не слабо.

В Меллере гармонично совмещались изобретатель-конструктор и технолог. Первого тянуло придумывать новое, второго пустить конструкцию в серию. Не случайно его велосипеды, а позже авто уверенно теснили на рынке конкурентов. Но и на старуху бывает проруха, и Меллеру втемяшилось в голову пустить в серию лицензионный «Фарман IV». Федотов был категорически против — лягушатников на помойку, только свой самолет.

В какой-то момент пришлось употребить силу, пригрозив разрывом деловых отношений. Благо, что к этому времени моторы «АРМ» стали стабильно демонстрировать неплохие параметры, да что там неплохие, по меркам этого мира просто отличные. Пусть лучше лягушатники покупают российскую продукцию. При этом самое сладкое придерживалось под прилавком, ибо неча гнать прогресс у конкурентов.

Чуть позже пришлось бодаться с заскоками Меллера-конструктора. Впрочем, а как могло быть иначе, коль скоро этот человек нес в себе весь опыт и мать ошибок трудных начала ХХ века.

Как бы там ни было, но и с этой напастью справились. В 1910-ом году в небо уверенно взлетел «Миг-1», а в сентябре 1911 года он завоевал первенство на первом конкурсе военных аэропланов. В это же время в небе стал парить «Миг-2». Именно, что парить. Скорость максимум сто десять, зато по взлетает и садиться на пятачке, а дальность полета по сравнению с бипланом «Миг-1» существенно выросла.

Это первый моноплан с верхним расположением крыла и управляемыми закрылками. Повороты за счет руля направления и элеронов. Сейчас в моде повороты аэроплана за счет перекоса крыла расчалками.

Основной девиз компании: «Наши аэропланы не падают», заставил конструкторов изрядно попотеть, зато статистика уверенно показала — обещание выполняется. Особенно удачен «Миг-2», прощающий многое ошибки пилотирования.

Следующая модель на подходе. Для всех «Миг-3» сугубо разведывательная машина, ибо не стоит провоцировать сторонников стреляющей авиации, хотя место под пулеметы зарезервировано. Пока же главное оружие это штатный фотоаппарат, позволяющий пилоту вести съемку даже в одиночку.

Компоновка «Миг-3» повторяет таковую от «Миг-2», но крыло, с полной механизацией, в сумме с глубокой амортизацией шасси, позволит этой птичке взлетать и садиться на любой мало-мальски пригодной поляне. В будущем на него будет установлен двигатель в двести — двести пятьдесят лошадок, что должно обеспечить скорость до двухсот километров в час. Но это в будущем, а пока полное остекление трехместной кабины, дает прекрасный обзор и комфорт, а прозрачный полиметилметакрилат, известный как органическое стекло, уже вовсю производится на «родном» химкомбинате.

Характеристики этой машины, на сколько помнил Федотов, ближе всего к таковым у германского Шторьха средины тридцатых годов.

Имя «Миг» решено было присваивать всеми машинами, спроектированным в КБ. Первая буква от фамилии русского немца Меллера Юлия Александровича. В полной аббревиатуре после номера модели шифровалась фамилия главного конструктора и основное назначение машины.

О предстоящей войне не забывалось, и работы над аэропланами велись с темпом, позволяющим чуть-чуть опережать противника. Фактически «Миг-3» проектировался, как многоцелевая машина. Хорошее вооружение, трехместная кабина, приличная грузоподъёмность и хорошая скорость, позволяли использовать его как истребитель, легкий бомбардировщик и разведчик.

В то же самое время вундервафлей он не являлся. Скорость к моменту начала серийного выпуска не запредельная. У французов есть машины близкие по скорости. Аналогично с грузоподъемностью. О возможности установки стреляющего через винт авиапулемета, и ручного в кабине пассажира, пока не трындят. А вот по сумме всех параметров, и особенно по живучести, «Миг-3», скорее всего, окажется лучшим самолетом своего времени.

Впрочем, долго задержаться на пьедестале ему не удастся, слишком скор в военное время прогресс.

Макеты всех аэропланов продуваются на аэродинамической трубе в имении Дмитрия Павловича Рябушинского, где тот на свои средства создал полноценный Аэродинамический институт. Удивительно толковый инженер, скорее даже ученый, напрочь отказавшийся заниматься семейным бизнесом.

Там же проверяется прочность сочленения корпус-крыло. Испытатели удивляются: «Зачем такой запас прочности?» — не знать о перегрузках на машинах этого класса людям несведущим простительно.

Аналогично с будущими бомберами. Только главный конструктор знает, что он строит не супер-пупер модерновый пассажирский моноплан с полностью остекленной носовой частью, а самолетик для сброса особо-ценных подарков с горизонтального полета.

Кроме аэропланов «Авиазавода?1», из отечественных машин российское небо бороздят машины Григоровича, Гаккеля, одесского грека Хиони и Сикорского, которого Федотов «отпустил» в свободное плавание.

Последней и самой большой сенсацией стал первый в мире супербомбовоз Сикорского, который вот-вот должен взмыть в пасмурное Балтийское небо. Или в голубое, если подфартит с погодой, но это вряд ли. Четырехмоторный гигант с размахом крыльев в двадцать семь метров поражал воображение обывателя, а Федотова своей кабиной по типу трамвайного вагона. Не хватало только латунного логотипа: «Русско-Балтiйский вагонный заводЪ, трамвайный отдел». В этом отделе велась разработка самолета, такой вот выверт истории.

Поначалу завод купил германские «Аргусы», но недавно заменил их на сто двадцати сильные от «Миг-2». Федотов не препятствовал. Более того, он оказался одним из немногих, поддержавших Сикорского на Втором всероссийском воздухоплавательном съезде 1912-го года, проходившем под патронажем Жуковского. Сомневающихся было более чем достаточно. Добрая половина критиков утверждала, дескать, «трамваи» по воздуху не перемещаются, ибо там нет рельсового пути.

Шутники, блин. И казалось бы, какое им дело? Сами ни хрена не строят, только пописывают о том, в чем мало разбираются, так еще злобно тявкают, как только почувствуют мало-мальски очевидную новизну. Ох уж эта россейская традиция — обязательно обосрать отступившего от канона. Особенно, если тот иностранный.

Зато после выступления Федотова, посоветовавшего критикам обратить внимание на зависимость тяговооруженности от размеров летательного аппарата, и на этом основании делать прогнозы, а не трындеть бабами на базаре, Игорь долго тряс руку единомышленнику.

Меллер неодобрительно морщился, но Федотов был непреклонен — успехи конкурента надо признавать. При этом Хиони с Григоровичем приглашать в свое КБ не спешил, а Звереву разъяснил: без конкуренции российской авиации придет или амбец, или капец. К тому же трем медведям в одной берлоге… ну, типа, одной бабы им не хватит, а если теток несколько, то это уже будет публичный дом и никакой романтики. А вот Якова Модестовича Гаккеля привлек.

* * *

Протоптанная в январском снегу кабанья тропа повторяла изгибы крохотной речушки. На правом берегу сосновый бор, на левом дубняк и березовое мелколесье. Туда, на оклад зверя, только что ушли две группы загонщиков.

Первые лучи скупого зимнего солнца коснулись вершин сосен, чтобы тут же высветить стоящий не одно столетие раскидистый дуб.

Привычным движением Второв переломил стильный Зауэр второй модели. Вставил патроны на кабана, которые как всегда снаряжал только сам. Примерился в изгиб тропы, где кабан окажется в профиль, прислушался к разговору:

— Вы, барин, кабана скоро не ждите. Сперва пойдут косули и зайцы, потом можно увидеть рыжую, а кабан объявится в послед. Солнце ему аккурат будет в глаз и вас ему не видать, но почуять может за версту, ух и чуткий хрюшник, — со знанием дела вещал Федотову егерь Второва.

— А волк, разве тут нет волков? — поинтересовался Федотов.

— За волка, барин не бойся. Он зверь умный и будет уходить в сторону, да и я буду рядом, — по-своему истолковал вопрос Бориса егерь.

— Филимон, в октябре господин Федотов из своего карабина при мне двух серых завалил, — Николай Александрович дал понять охотнику, что Федотов не новичок.

— Извиняйте, господин Второв, — немного расстроенный, Филимон отошел на свой номер.

Из головы Николая Александровича не выходил недельной давности разговор с Федотовым.

При входе в КБ их остановил охранник, потребовавший от директора пропуск на постороннего, и когда такого не оказалось, попросил директора пройти в отдельную комнату и дать письменное распоряжение. Позже, на удивленный взгляд Второва последовал ответ:

— Такова система охраны секретов и не мне ее менять.

— Но разве охранник вас не знает?

— Охранник подчиняется только начальнику охраны и инструкции, которая предписывает вывести меня в отдельное помещение.

И вновь удивление на лице самого богатого капиталиста России, и вновь пояснение:

— На случай, если мой визави держит меня под прицелом.

— И кто ж такое удумал? — опешивший от таких премудростей, Второв неодобрительно покачал головой.

— Господин Зверев.

— Но литератор…

Ответ был резок:

— Боевому опыту этого «литератора» впору позавидовать многим нашим генералам.

В кабинете Федотова никаких излишеств. По одной стороне от Т-образного стола книжный шкаф с затертыми корешками справочников, по другую два кульмана, на которых пришпилены какие-то чертежи. Стул, почти кресло, хозяина, такие же у посетителей. С первого взгляда понятно — здесь обсуждаются проекты, а хозяин работает, и явно по долгу. Будучи сам работоголиком, приметы этого свойства Второв читал безошибочно.

Против ожидания в обольщение перспективами от продаж алюминия Федотов не бросился. Вместо этого он кратко рассказал о тенденциях развития аэропланов серии «Миг» и лучших машин конкурентов. После чего поведал об особенностях «Миг-3».

— Обратите внимание, уже эта модель требует применения алюминия, без которого глубокой механизации крыла не получить.

Из дальнейшего разъяснения следовало, что, несмотря на дороговизну алюминия по сравнению с деревом, применение металла даст солидную экономию на первый взгляд не очевидную.

— Поясню на примере. Если на Русском Витязе господина Сикорского применить алюминий, то его грузоподъемность с пяти человек вырастит до десяти. Аналогично и полный срок службы. Только по этим двум параметрам получаем минимум трехкратное снижение стоимости перевозки одного пассажира, а ведь еще не учен ресурс моторов и масса других обстоятельств.

Отсюда можно сделать уверенный вывод — в ближайшее время авиация станет основным потребителем алюминия.

— То-то каждый второй летчик носят погоны, — уколол Федотова Второв, справедливо не верящий в рентабельность пассажирской авиации.

— А разве может быть иначе? — не остался в долгу собеседник. — Вспомните порох. Фейерверки почти сразу сменились военным применением, и только потом порох пошел на добывание зверя и прокладку тоннелей.

На этот пассаж ответить Второву было нечего, но «противника» надо было добивать:

— Кстати, по военному применению. Здесь все много «вкуснее». Во-первых, с ростом бомбовой нагрузки, за каждый боевой вылет пропорционально растет число погибших врагов, соответственно, снижается удельная эффективность его ПВО.

— Простите? — Второв впервые прервал Федотова.

— ПВО это противовоздушная оборона, которая тут же начнет активно развиваться.

— Вы всерьез верите в ближайшую войну?

— Причем тут верю, или не верю. Важно только одно — война будет, и авиация станет одним и эффективнейших видов оружия.

— А дирижабли? — Второв впервые показал знание тематики, ведь кайзеровцы делали ставку на цеппелины.

— Мертворожденные дети. При случае докажу, но сейчас важно знать — чем позже это поймут германцы, тем России будет легче, а поэтому…

Дальше Федотов показал хранящиеся в небольшой комнатушке модели, в которых человек будущего узнал бы все основные машины винтомоторной авиации: пикирующий бомбардировщик и близкий ему по классу штурмовик, тяжелый бомбер и истребитель. Озвученные характеристики этих машин были существенно ниже достигнутых к началу второй мировой, но выше, нежели имевшиеся в Великой Войне.

После описания эффективности применения боевой авиации, у Второва зародилось подозрение, а не болен ли его собеседник. Уж очень красочно «авиамоделист» изобразил ковровые бомбардировки, а от терминов «гибель от баротравм легких» и прочих малоприятных подробностей, аппетита не добавлялось. Но мысль эту он отбросил после заявления:

— Именно поэтому, уважаемый Николай Александрович, я изо всех сил торможу развитие этих машин. Дай моим конструкторам волю, «мигари» уже через год достигнут скорости трехсот вест в час. Пусть пока набираются опыта на малой авиации и строят пассажирский аэроплан. А эти, — Федотов кивнул на добротно выполненные модели, — не поверите, но их не видел ни один из моих конструкторов. Сам делал, а вот металл мне нужен здесь и сейчас. Сегодня на нем больших денег не заработаешь, но когда полыхнет вся Европа, затраты окупятся сторицей.

После упоминания, что еще сам господин Чернышевский завещал потомкам делать алюминиевые полы, разговор сам собой затух. Второв взял на раздумье паузу, а на неделе пригласил Федотова на зимнюю кабанью охоту.

Его размышления прервал далекий звук рожков, значит, через час на охотников выйдет зверь. С этого момента никаких шевелений и тем более разговоров.

Николай Александрович скосил глаза на Филимона. Егерь, ходивший на зверя еще с его отцом, походил на вросший в землю обломок старой ели. Такой же корявый, и такой же неподвижный.

Переместив взор на Федотова, вновь удивился, как меняет человека эта маскировочная накидка. Белая, с темными пятнами «сучков» и нарисованными линиями ветвей, она делали человека невидимым, а обмотанный тряпками карабин казался дряхлой ветвью. Если бы не едва двигающееся кольцо прицела, Второв бы не догадался, что Федотов смотрит в свою оптическую трубу.

Вот еще странность. На охотника Федотов не походил никаким образом. По этому поводу Филимон как припечатал: «Не охотник». Второв бы с ним согласился, если бы не помнил два выстрела и двух замерших на осенней траве матерых хищников. Филимона в тот раз не было.

По тому, как замерло кольцо прицела, Николай Александрович понял — Федотов кого-то заметил. И верно, спустя малое время на опушку выскочила косуля. Тревожно поведя ушами, сделала два шага, замерев, принюхалась. До нее было не меньше сотни шагов и это «принюхалась» Второв не видел, скорее догадался. Слишком далеко, зато впервые позавидовал Федотову — в его прицел можно рассмотреть даже трепет ноздрей лесной красавицы.

Что спугнуло девочку так и осталось загадкой, но метнувшись вправо, она исчезла в густом подлеске. Следом ей на опушку вылетели две подруги и не раздумывая последовали за своей товаркой.

Охоту на кабана Второв-младший полюбил за возможность полюбоваться таким чудом. Еще в отрочестве увидев лесных красавиц, он никогда на них не охотился. Повзрослев, Второв как-то порвал деловые отношения с компаньоном, устроившим отстрел этих животных. С тех пор он взял за правило проверять своих компаньонов. Не всех, конечно, но в этот раз посчитал случай подходящим.

На смену косулям из леса вышла лисица. Рыжая разбойница сначала шла прямо на Филимона, но почуяв человека, резко взяла влево.

Кабаны появились после зайцев. Впереди шла самка, за ней молодняк. Замыкал «караван» мощный самец.

«Пудов на пятнадцать», — оценил размеры зверя Второв, — но откуда он здесь, обычно течка заканчивается к январю, а сегодня день Святого Григория».

Пропустив мамашу, повел стволом за двухгодовалым поросенком. Следующего должен был взять Федотов, а Филимон стоял на подстраховке.

Бах! — ружье привычно толкнуло хозяина в плечо, едва кабанчик вышел на прямой участок, но за долю секунды до выстрела двухлетка просел в глубоком снегу и вместо ожидаемого кувырка, метнулся вперед. Нажатие на второй спусковой крючок отозвалось сухим щелчком бойка, зато со стороны Филимона грохнуло его ружьишко.

Когда Николай Александрович еще только нажимал на второй спусковой крючок, самец, будто выброшенный гигантской катапультой, метнулся на обидчика. Как переламывалось ружье и выдвинулись гильзы, Второв не помнил. Это движение его правая рука сделала помимо воли хозяина, а левая судорожно пыталась извлечь из патронташа патрон. Понимая, что перезарядиться не успевает, Второв инстинктивно начал бросок влево, уходя от клыков разъяренного хряка. И опять же на уровне ощущений понимал, что клык порвет ему ногу, и поэтому мысленно проигрывал, как в самый последний «миг» успеет немного ее подобрать и как, изогнувшись в броске, зверь сумеет полоснуть по щиколотке. Он даже успел представить, как попытается заглушить режущую боль. А еще, в который уже раз, осознал, насколько этими своими умениями он отличается от окружающих.

Последний бросок самца совпал с резким грохотом выстрела, походившим на удар бича от которого зверь зарылся в снег, и только задние копыта бешено молотили воздух.

— Извини, раньше стрелять не мог, — Федотов мотнул головой в сторону стоящего на линии огня старого егеря.

* * *

Разговор продолжился в усадьбе Филимона, прячущейся в глухомани владимирских лесов. Хозяйский дом-пятистенок с хлевами и амбарами.

Для гостей протоплена чистая изба, принявшая распаренных после бани охотников. Керосиновая лампа освещает нехитрую снедь, венцом которой настоящие сибирские пельмени из добытого на охоте кабанчика. Иного Второв не признавал. Там же Смирновская водка и хрустящие грузди с вареной картошкой.

Еще готовясь к переговорам по конвертеру, Федотов собрал о российском магнате всю доступную информацию, и не зря. Второв не страдал излишним меценатством, полагая это занятие пустым и даже вредным, в чем Федотов был с ним солидарен. Склонность к авантюрам, т. е. к кидалову, будущий магнат продемонстрировал еще в пятнадцать лет. Пользуясь подложными документами, он умудрился втюхать купцу Варфоломееву право на несуществующую дорогу Томск-Новосибирск. Дело вскрылось и, спасая отпрыска, отец «героя» отписал Варфаламееву одно из своих предприятий. Ага, компенсировал убытки, а заодно избавился от самого убыточного предприятия с долгами в пятьдесят тысяч целковых. Разобравшись, купец было рыпнулся, но документы, изобличающие Второва-младшего уже перешли к папане юного прохиндоса.

Такие они, «благородные» российские купцы. Впрочем, а разве может быть иначе? Оказывается, может, особенно, когда легендируются «свои». К примеру, в Британии самыми честными могут быть исключительно британские дельцы. В Германии немецкие, а во Франции все как один лягушатники. Зато забугорные только отчаянное ворье, за которым нужен глаз да глаз.

Благоглупостей о безумной честности купеческого сословия, переселенцы наслушались еще дома. Димон эту муть в голову не брал, Федотов ярился, пока не привык, Мишенин пускал слюни, и умилялся пока его не ограничили в праве распоряжаться деньгами. Что характерно, не только на службе, но и дома. Настасья Ниловна быстренько смекнула, какие тараканы бегают в голове ее благоверного и…. не зря об эффективности «лесопилки» на пару с ночной кукушкой слагаются легенды.

Между тем, «безумная купеческая честность», о которой так славно пели в конце ХХ века, имела место быть, правда, с некоторой оговоркой — не честность, а купеческая честь. А вот это сосем другое дело, ибо честь купца выражалась в единственном условии — умении держать слово, данное другому купцу прилюдно, т. е. при других купцах. Ну, дык, тут-то все в порядке — в этом времени свидетельские показания в суде имели очень даже солидный вес, и поди откажись. Себе дороже будет.

Ничего неприемлемого в русском магнате Борис не усмотрел и, справившись с «купеческим обаянием», торговался без всяких соплей. В итоге выиграл. Вот и сейчас он ничуть не удивился услышав:

— Все вы, Борис Степанович, говорите верно, и предложенное дело окупиться, но хотелось бы узнать, что вы недоговариваете.

«Это надо думать, мне сделано предложение, мол, поведай ты мне, братец, на чем я тебя смогу подловить. Ага, размечтался», — Борис прекрасно осознавал, что на самом деле Второв произнес ключевое условие — я готов вложиться.

— Есть немного, но к производству алюминия это не относится, — своим ответом Борис дал понять, что догадка верна, но продолжения не будет. Хочешь вложиться в верное дело — вкладывайся, а выносить мозги я и сам умею.

— Мне сдается, нам не хватает еще одного компаньона, как вы смотрите на участие в деле Рябушинского?

— Только не Павла Павловича, — замахал руками Федотов, — не люблю скандальных политиков.

— А как же Коновалов? — лукаво улыбнулся сибиряк, понявший намек Федотова на неуемную страсть Павла Рябушинского к занятию политикой и скандалам.

— А разве ваш родственник мутит воду по поводу и без? Хотя, да, зря он так увлекся политикой. Дело страдает.

— А ваш компаньон Зверев? — тут же съехидничал Второв.

«Здравствуй папа, новый год, борода из ваты, похоже, нашего магната политика достала, вот только, что тебе ответить?» — Федотов только сейчас осознал, как ловко Второв вывел разговор на тему о политических партиях.

— Один умный человек сказал: «Если вы не будете заниматься политикой, политика займётся вами». Это я к тому, что на мир надо смотреть трезвее, — Федотов ощутимо щелкнул по носу собеседника, демонстративно сторонящегося политики.

— Думаете, на политику стоит обращать внимание? — на этот раз вопрос прозвучал серьезно.

Товарищество «Русское радио» привлекло внимание Второва, когда о нем почти никто не слышал. Тогда же он не поленился и заслал к владельцам гонцов, якобы желающих на корню скупить все предприятие. Названная сумма говорила о наглом мошенничестве или о желания отделаться.

Вскоре после феноменального захвата рынка радийных станций и скупки предприятия самого господина Маркони, прошел слушок об увлечении владельцев РР моторами. Прошел и прошел, но каково же было удивление, когда по российским дорогам резво побежали автомобили «Дукс» с моторами «АРМ», а чуть позже в небе появились аэропланы той же марки. Не осталась без внимания весть об учреждении нового акционерного общества «Корабел». Его учредили завод «АРМ» и акционерное общество Леснера. «АРМ» поставлял моторы, Леснер торпеды.

А ведь еще было химическое производство и много чего интересного. Взять те же стрешары, лекарства или сетевые магазины, которые как грибы появлялись в каждом районе города, да не по одному.

При этом владельцами всех этих предприятий, оказался все тот же Федотов с двумя своими компаньонами.

И вот тут обнаружилась первая странность — если Зверев как-то проявлял себя в деле, то господину Мишенину в пору было стоять за кафедрой, чем, как недавно выяснилось, он и занимался в Женевском университете. Второв впервые слышал о практикующем профессоре математики, владеющим промышленным капиталом стоимостью под двадцать миллионов рублей. И пусть это совместная стоимость, но к ней можно смело присовокупить аналогичные зарубежные активы.

Дальше больше — не прошло и трех лет, как о господине Звереве заговорил весь мир, а в театральных залах стали показывать фильмы, поставленные родоначальником нового искусства, и деньги там закрутились бешеные. Не случайно, в это дело тут же влезло крапивное семя господ Рокфеллеров.

Следом пошло стальное литье, и вновь успех. На этот раз Николай Александрович стал совладельцем предприятия, на котором плавка качественной стали обходилась в четверть дешевле мартеновской, а недавно Федотов предложил Второву вложиться в Русал и намекнул о получении сверхтвердого сплава. С его слов выходило, что прочнее «Победита» может быть только алмаз, и как только закончится отработка технологии, сразу надо строить завод.

Понять бы еще, откуда он взял все свои словечки и ненормальные прибаутки.

И все же, два вопроса не давали Николаю Александровичу покоя. Зачем Федотову со Зверевым в таких размерах делиться с профессором и зачем им СПНР, на которую они прилично потратились.

В отличии он большинства фракций Госдумы новые социалисты самым бесцеремонным образом лоббировали интересы определенной группы деловых людей. Остальные этим занимались весьма завуалировано. Не оставались без внимания и рабочие, в результате чего недавно были приняты поправки СПНР по работе фабричной инспекции.

Затраты на создание партии в значительной мере оправдались при обсуждении бюджета Морского министерства. Заказ на строительство двенадцати лодок получил Корабел. Все так, но Второв нутром чувствовал — что-то главное оставалось в тени.

— Спрашиваете, стоит ли обращать внимание на политические партии? — не зная с чего начать, Федотов задумался. Второв не торопил. Наконец, прикинув нить разговора, выдал любимый каламбур всего времени:

— Раз пошла такая пьянка, режь последний огурец, но Смирновскую мы пока отставим. — перевернув лафетник, Федотов обозначил серьезность разговора. — Сегодня принято считать, что последние балканские войны сняли противоречия и причин для серьезной европейской бойни не существует. Это вам скажет любой премьер-министр или генерал. Исключением является господин Ленин, но кто же его послушает, — последнее прозвучало с едва заметной горечью, — если же посмотреть на даты войн недавнего прошлого, то мы с легкостью увидим: в основном они приходятся на период подъема экономического роста К-цикла, а мировая экономика сейчас на взлете. Кому или чему верить, это не ко мне, но два военно-политических союза уже оформились, и гонке вооружений не видно конца. Сдается мне, что вождь мирового пролетариата прав.

Обдумывая дальнейшее, Федотов не спеша налил из поющего свою нескончаемую песню самовара, плеснул заварки, оценил тонкий аромат чая, заваренного по сибирским рецептам.

— Знаете, Николай Александрович, по большому счету не так важно, когда все взорвется. Зато важно, что России достанется по-полной. Это вам не война с Японией. Все будет по-взрослому, что бы там не трепал наш сферический конь в вакууме. Это я о господине Сухомлинове. Какие партии после этого придут к власти, одному богу известно. Но мне бы очень не хотелось видеть там либеральных долбоклюев, — последним определением Федотов выплеснул яростную неприязнь ко всем думским болтунам.

Разговор о политике получился сложным. Не бесспорно, но достаточно убедительно Федотов показал тупики, что ждут державу при реализации программ основных политических сил. На этом фоне предложения СПНР смотрелись более-менее здравыми. Второву импонировала мысль жестко прекратить транжирить средства и подчинить чиновничество единственной задаче — делать свое дело и не мешать деловым людям. В этом же крылось противоречие:

— Вы утверждаете, что Россия не выживет без жесткого управления экономикой, и одновременно ратуете за свободу предпринимательской активности. Как вас понимать?

Благоглупость в духе: «Вместо волокиты с разрешениями на высочайшее имя, должен действовать заявительный характер и прочая бла-бла-бла», здесь не прокатывала. Требовался серьезный ответ.

— Кроме рычагов налоговых обременений или льгот, надо будет использовать целый ряд драконовских мер, заставляющих чиновничество, и предпринимательство пахать, как проклятых. Думаю, вы понимаете, что как бы ни заманчив был итог реформ, сопротивление будет отчаянным, и без широчайшей поддержки воевать нет никакого смысла. Передовым отрядом, или если хотите тараном, должна стать партия новых социалистов.

По словам Федотова при сломе прежних отношений, на первое место выдвигалась пропаганда «здорового образа жизни», которая должна была разъяснить интерес каждого класса, каждой социальной группы. А для особо непонятливых предлагалось наладить лечение в лесных профилакториях системы «лесоповал», с путевками от лечебного заведения НКВД.

Конечно, вместо грозной аббревиатуры местный олигарх услышал спич о родном третьем отделении, но хрен редьки не слаще.

В том же ряду стояло требования всеобуча, отмена сословных привилегий и национальных ограничений. Не сразу, но непреклонно, и никаких прав на самоопределение наций.

— В империи все равны, и кто с этим не согласен, тот враг народа без права переписки. Жестоко? — Федотов дерзко посмотрел в глаза самого богатого человека империи, и сам же подтвердил. — Да жестоко, но в противном случае кровищи прольется в десятки раз больше, и без мощной партии такого не провернуть.

— Вы надеетесь на успешный переворот? — Федотов впервые увидел искреннее изумление в глазах Второва.

— Какой переворот, Николай Александрович, бог с вами! Сегодняшние болтуны все перевернут с ног на голову без нас.

* * *

С семи лет глядя на покупателя из-за прилавка отцовой лавки, Второв научился безошибочно распознавать людей. Этот простофиля, ему сам бог велел всучить товар с гнильцой. Этого обвести трудно, но можно, а к типу с цепким взглядом надо отнестись со всем уважением. Бесконечная игра с людьми захватила на всю жизнь, и ошибок с наймом приказчиков он практически не совершал, тем более с управляющими своих многочисленных предприятий.

С Федотовым Николай познакомился через Александра Коновалова. Практически его одногодка, коренастый, с шевелюрой тронутых сединой темных волос. Новоявленный миллионщик простофилей не выглядел, но и привычного шарма акулы делового мира в нем не было. С первых фраз Федотова Николай почувствовал, что с легкостью переиграет будущего компаньона. Предложенное дело сулило солидную прибыль, и то, как легко Федотов согласился отдать контроль над предприятием, только подтвердило первоначальный вывод, но дальше нашла коса на камень. Ни аргументы, ни риск потерять компаньона не действовали ни в малейшей степени. Зато условия, касающиеся отпуска металла фирмам его визави были сформулированы с величайшей тщательностью. Только теперь Второву открылось — основной задачей его партнера было гарантированное получение стали. Посетовав, что сразу не разобрался, Второв подивился, с чего это черный металл может стать дефицитом, и как такое можно просчитать на десятилетие вперед.

Была в Федотове какая-то неправильность. Нет, не в плане риска быть обманутым. Просто он был другой. Первое, что поразило Второва, это отсутствие даже намека на раболепие к сановным фигурам. И как бы в противовес бросилось в глаза отношение к Федотову со стороны инженеров КБ. Никто не вскочил, зато каждый бросил приветственный взгляд или кивнув, тут же погружался в свою работу, а у одного молодого сотрудника в углу чертежа красовался шарж на проходившего мимо директора. По тому, что рисунок не исчез, а Второв при возвращении намеренно обратил на это внимание, он понял — такое было в порядке вещей.

Поразила легкость, с которой Федотов делал заключения о целесообразности вложений в то или иное техническое начинание.

Для проверки Николай сделал предложение, обещающее скорый успех. Из тех, которым сам едва не занялся. Прикинув, Федотов, что называется мимоходом, разразился одним из своих каламбуров: «Этот ероплан не взлетит». Второву даже показалось, что компаньон разгадал его замысел, но на вопрос: «почему», практически слово в слово повторил мнение экспертов. И это при том, что нанятые специалисты работали над этой задачей месяц.

Вот и сегодня, Федотов дал удивительно емкие характеристики всем политическим партиям. По его мнению, правые в принципе не понимали грядущих перемен и поэтому были обречены на сокрушительное поражение. По-настоящему последовательной защитницей пролетариев была только РСДРП, но ей от Федотова досталось больше всех. Все так, и в тоже время Второв не мог отделаться от ощущения особого пиетета его компаньона к этим экстремистам. А на вопрос, не мог бы Федотов обосновать столь пессимистичную оценку в случае начала европейской войны, прозвучал ответ:

— Для начала рекомендую прочесть Блиоха, «Будущая война», а в ближайшее воскресенье могу показать некоторые заблуждения автора.

Естественным образом всплывал вопрос — почему при таких знаниях и деловом чутье, Федотов лишь недавно занялся делом? Свой вопрос Второв оставил при себе — вторично выслушивать сентенцию: «Зачем задавать вопрос, если не знаешь, что будешь делать с ответом», ему не хотелось.

Когда надо Федотов реагировал жестко, но иногда его реакции были чересчур либеральны. Вспоминая минувший разговор, вновь удивился оценке, данной Коновалову: «Саша человек исключительно ответственный и только поэтому продолжает родительское дело, но его душа хочет спасать Россию». Так Федотов объяснил тягу Александра к просиживанию штанов в Госдуме.

Как это ни странно, но ответ на вопрос о реальной цели создания СПНР прозвучал без всяких экивоков. Точно так же прозвучало о стрешарах: «Угадали. На поверхности нажива, в глубине силовая поддержка. Кстати, советую озаботиться. Потом будет поздно».

Никаких скоропалительных выводов Второв предпринимать не собирался, но идея заставить Россию яростно трудиться ему импонировала. Самое интересное, что последние годы он буквально кончиками пальцев ощущал изменение динамики промышленного мира. Порою ему виделся прекрасный и могучий зверь, что сладко потягиваясь, вот-вот скинет с себя оковы и стремительно ринется вперед. И если он не ошибся в своих предощущениях, то идеи новых социалистов падут на благодатную почву.

До Владимира охотники возвращались в санях, а дальше Федотов предложил Второву проехать на его авто, которое он называл джипом. Именно так, со строчной буквы, значит это класс машин-вездеходов.

Глава 24

Суета сует

Весна 1913 г. — начало 1914 г.

В мире постоянно происходят события случайные или малопонятные. Среди таких, может оказаться неожиданно свернувший на проезжую часть пешеход, или забурившийся в чащобу грибник. Пешехода непременно обматерит кучер, а потерявший кошелку грибник, скорее всего, выберется из леса. Конечно, такие истории не всегда заканчиваются благополучно, и тогда о несчастье появляется заметка в местной хронике. Или не появляется. Мест, где газет еще нет, полным-полно. Вот и не попало в газеты ни одно сообщение, что с начала лета 1913-го года какие-то люди присматривались к железным дорогам на западе империи. Справедливости ради, надо заметить, что и сами эти люди привлекать к себе внимание не торопились. Представьте себе пару мужчин самой заурядной наружности, проехавших от Варшавы до Пскова. Время отправления они выбрали утреннее, и весь день задумчиво посматривали в окно. Они не молчали, но ничего особенного их случайные попутчики не услышали, ну, а то, что высокий делал пометки на полях книги, так мало ли что он там себе вычитал и хотел отметить.

Потом эта пара, имеющая предписание на осмотр дистанции пути Гродно-Белосток, от товарищества, что недавно выиграло конкурс на проведение этих работ, неспешно двинулась в обратный путь. До них путь уже осматривался, и сейчас мастеровые уточняла только состояние некоторых проблемных участков.

Вернувшись через Гродно до местечка Немейщизны мастеровые пешим ходом попылили вдоль полотна Петербурго-Варшавской железной дороги до станции Кузница. Если верить стоящим вдоль чугунки километровым столбам, пеший путь составил всего двенадцать километров, или, как по традиции говорили в империи, двенадцать верст. Что касается наименований мер длины, то тут все как раз понятно. Метрическая система была допущена к применению в необязательном порядке законом от 4 июня 1899 года к километрам российский люд не привык. Непонятен был интерес путников к этому извилистому участку пути, особенно у станции Бокуны, где дорога перепрыгивала через речушку Лососинку, и у крутого поворота тремя верстами не доезжая Кузницы.

У моста «железнодорожники» сначала долго высматривали, нет ли вокруг местных, а дождавшись прохождения очередного состава, принялись осматривать деревянную опору. Если бы кто прислушался к их разговору, тот бы понял — мастеровые соображали, как бы половчее заменить тронутое гнилью бревно. Прикидывали, какой для этого понадобится инструмент, и какими силами можно обойтись.

Тщательно измеряли и записывали размеры дефектного бревна, чтобы новое легло, как родное, и даже скобы встали по своим местам, а один из мастеровых со словами: «И цвет подгоним», — ловко стесал с края бревна щепу.

По прикидкам получалось, что если в мастерской сделать заготовку, то вшестером ее можно установить минут за пятнадцать. Конечно, если работать дружно.

Участок, не доезжая Кузни, «мастеровые» выбрали совсем по другим критериям. К стоящему там мосту, они даже не подошли, зато со всем вниманием принялись осматривать участок полотна, где на повороте составы проходили по высокой насыпи. На рисунках ими были отмечены шпалы, на которых стыковались рельсы.

Если бы посторонний, тем более имеющий отношение к военному делу, мог слышать разговоры странных «мастеровых», он бы непременно понял, что речь шла о подготовке диверсии. По задумке, после одновременного подрыва нескольких зарядов, свалившиеся с насыпи вагоны и то, что в них находилось, должны были получить тяжелейшие повреждения.

Ну, чистое злодейство.

Характерно, что на этом «мастеровые» не успокоились, а стали присматривать места установки пулеметов, да так, что бы крайние могли, как минимум, достать до центра лежащего на боку состава. А еще лучше, если даже крайние пулеметы прошьют весь состав. Не были забыты и пути отхода.

Не все дороги в равной мере привлекли внимание злодеев. На одних было присмотрено два — три участка, а вот на железных дорогах, ведущих от Вены и Пруссии в Россию, дело доходило до пары десятков. Любопытно, что интерес злодеев в основном касался участков путей от границы империи, до воображаемой линии Рига — Двинск — Пинск — Луцк. Правда, не везде. В нескольких местах «динамитчики» перемещались на сопредельную территорию.

Не были обойдены вниманием и пути, идущие с севера на юг, но интерес к ним был заметно меньшим.

Ближе к началу зимы, когда все полевые работы закончились, а грибникам в лесу делать было нечего, злодеи вновь принялись за свое черное дело. Надо заметить, что знали они его крепко. Двое-трое наблюдателей разбегались по сторонам. Пара копателей быстро изымала под нужной шпалой грунт, который аккуратно складывался на рогожке. После чего в углубление закладывался стальной контейнер, с адская машинка внутри. Грунт с рогожки тут же возвращался на место, трамбовался и присыпался пылью. Через пять минут даже взгляд путевого обходчика не замечал ничего необычного. Много ли надо зарядов, чтобы пустить под откос состав? Тут все зависит от характера пути. Где-то можно обойтись одним, а где-то требовались все пять. В среднем требовались два с половиной заряда, а на минирование одного участка в среднем уходило около получаса. Но и это еще не все работы. После подготовки полотна, копались и маскировались пулеметные позиции, да так, чтобы все углубления казались естественными. Больше всего годились ямы от выворотней.

На самом деле, далеко не все контейнеры были с зарядами. Большинство из них оказались пустыми. Заряды в них установят, когда придет время, или не установят вовсе, или установят в другом месте. Мало ли, как все сложится. В злодейском деле всего не предусмотришь.

В любом случае, перед диверсией кто-то должен вскрыть контейнер, вставить в разъем с позолоченными контактами ответную часть, и соединить с соседними зарядами, после чего пробросить провод до подрывной машинки у пулеметных ячеек, а это минимум сто метров.

Если прикинуть затраты на подрыв одного состава, то… лучше не считать, чтобы не расстраиваться. Тем более, что и перечислено не все. Подготовленные к диверсии участки надо держать под контролем, а для этого кто-то должен устроиться обходчиком или недалече крестьянствуя, ожидать начало рельсовой войны. Для этого «смотрящему» надо заранее прикупить домик, да так, чтобы соседи привыкли, и домик не простой, а с грядкой, которую он должен постоянно поливать машинным маслом. А ведь еще нужен человек, что будет знать о движении поездов, ведь не пускать же под откос порожняк, мигом останешься без штанов. И такой человек стоит отнюдь не копейки.

Одним словом, война занятие дорогостоящее.

* * *

Первый выпуск высших курсов управления организованного еще в десятом году, незаметно рассосался по всей России. Часть выпускников разобрали промышленники и купцы. Кого-то взяли по просьбе благотворительного фонда, считай тех же переселенцев, а кто-то приглянулся пока студент проходил практику. Была и такая.

Солидная доля нашла себя на железной дороге и в земствах. Казалось бы, какая может быть связь между местечковыми управлениями и чугункой? Никакой, естественно, но удивительное дело! Группа, подающих надежды выпускников, попала на места незаметные, а вот пахоты на таких должностях было выше крыши. Ну и что с того, что с таких места просматривалась вся система, зато, если не справишься — вылетишь мгновенно. Дети известных фамилий редко когда соглашались начать службу с таких мест, а зря. С них, как из катапульты, люди трудолюбивые и толковые достигали больших высот.

Чего греха таить, не все выпускники курсов управления горели желанием начать жизнь с мизера. Студентов в эту группу тщательно отбирали по множеству параметров. Доминировали здоровье, психологическая устойчивость и наличие лидерских. Превосходство над окружающими, эти люди испытывали еще до поступления в училище. Серыми мышками они никогда не были и Зверев делал на них ставку.

Кроме обычных дисциплин, в программу обучения входили такие экзотические предметы, как социология и психология. Студенов учили выделять явных и неявных лидеров, умению собирать единомышленников. Учили собственному лидерству, устраивались тренинги по технологии непрямых воздействий. Они овладели принципами сетевого планирования и использованию Диаграмм Гантта, точнее то, во что они превратились к концу ХХ века. Не были забыто и умение быстро вникать в техническую сторону проблемы. С этой целью, после обзорного курса лекций, проводился тренинг, в котором студенты должны были самостоятельно определить объем финансирования и номенклатуру работ по созданию предприятий трех основных типов: промышленного, торгового и эксплуатационного.

Одним словом давали то, что, по мнению переселенцев, было необходимо настоящему управленцу. Ну, почти настоящему, ибо, находясь в здравом уме, ни кто не давал будущим руководителям азов организации цветных революций. Не прямо, конечно, а под прикрытием умения противостоять подобным рукотворным процессам. Умные со временем поймут что за оружие вложено им в руки.

Устроителей всего это безобразия печалило только одно — большинство известных в их мире теорий они знали до безобразия плохо. Но лиха беда начало. Вложенные в головы знания очень скоро будут переосмыслены и дополнены, а двое вчерашних курсантов оставлены при курсах читать лекции вместо Зверева и Федотова. Через некоторое время к новоиспеченным преподавателям присоединятся некоторые из тех, кто сейчас набирается практики.

И вот, после двух лет напряженной муштры таким толковым и перспективным предложено начать с нуля. Печалька, конечно, но куда им деваться, коль за учебу они платили едва ли половину стоимости, а многие и вовсе учились за счет благотворительного фонда, но с условием — три года отработка по направлению. К тому же, «избранные» прошли школу стрешаров и не простую, а ту, в которой делался упор на умение приказывать и умение подчиняться. А о том, что учащиеся были поголовно заражены идеями партии новых социалистов, и говорить нечего. Администрация курсов по этому поводу старательно изображала недовольство, грозила отчислениями, даже слегка наказывала рублем, но в этом был коварный замысел — запретный плод слаще.

Была еще одна особенность, на которую никто не обратил внимания — по странному стечению обстоятельств, большинство «железнодорожников» оказались разбросаны по магистралям, ведущим с запада к центру державы. А вот городские управы, оказались восточнее линии Псков-Киев. Следующий выпуск не обошелся без легкого ажиотажа. Получив первых зеленых управленцев, их гоняли в хвост, и в гриву. Перемещали с места на место. Как это ни странно, почти все выдержали испытание, а четверть оказалась отмеченной повышением. И это всего через год службы! Ко всему «железнодорожники» проявили интерес к профсоюзной деятельности и кто-кто был избран в управление.

В итоге спрос на выпускников заметно вырос. Часть его была удовлетворена, но не вся. Очередную группу выпускников вновь поглотила железка, и те же городские управы. Что характерно, получившие повышение, все как один старались принять к себе в помощники выпускников тринадцатого года. Не всем это удалось, но процесс консолидации однокашников пошел.

* * *

— Фролыч, и как тебе эти гаврики? — городовой, на погоне которого красовалась одна лычка, кивнул в сторону стайки задержанных подростков.

Его напарнику, даром, что тот был рядовым, достаточно было одного взгляда, чтобы увидеть не только испуганно жмущихся друг к другу «арестантов», но и отроческую дерзость, которой так и разило от взглядов исподлобья. Вон тот, что повыше, ну чисто орел в куриных перьях. Но не останови такого сейчас, ох, и натворит он дел, да и остальные туда же. Так и до каторги докатятся.

— Дык, что тут непонятного, смутьяны. Выпороть бы их, и все недолга, а то ты сам, Матвей, не понимаешь.

— Прав ты, Фролыч, да нельзя. — тяжело вздохнул Матвей, — господин околоточный надзиратель строго-настрого запретил. Говорит, схватите пяток самых дерзких, припужните, но в меру, и чтобы к вечеру все сидели по домам.

— Чудны дела твои, господи.

— Есть такое, а ты мне вот что скажи, — хитровато глядя на Фролыча, продолжал философствовать Матвей, — кого нам не велено трогать?

— Знамо дело, людишек, этого, как его, Михаила Архангела.

— Эх, «Ярёма», не Михаила Архангела, а проправительственные силы! — с трудом выговорил длинной слово старший напарник. — Вот и получается, что эти шибздики, как раз и есть проправительственные силы!

— Эти?! — подхватился Фролыч. У него в голове не укладывалось, как такая мелюзга, да еще дерзко пялящая на него свои зенки, может оказаться какой-то там проправительственной силой. — Тьфу-ты, нечистая, — выразил свое отношение к услышанному младший городовой Нижнего Новгорода.

Как это ни странно, но примерно такое же мысли не давали покоя околоточному надзирателю Василию Антоновичу Звонареву, тому самому, который «не велел».

Василий прожил долгую жизнь, и давно перестал маяться высокими материями, что когда-то не давали ему покоя. Детей он вырастил, а девок, слава богу, пристроил.

«Хорошая жена, хороший дом, что еще надо человеку, чтобы встретить старость»? — частенько повторял про себя Василий Антонович, даже не подозревая, что эта фраза вот-вод зазвучит в новой кинокартине: «Белое солнце пустыни».

Правда, Василий Антонович к этому отношения иметь не будет. Зато сейчас ему не давало покоя происшествие, что случилось в его околотке. Все началось третьего дня, когда сверху пришел сигнал, дескать, на берегу речки Кадочки, там, где у березовой рощи ее можно переплюнуть, молокососы собираются жечь факела, да не просто так, а с политическими целями.

Перво-наперво, было непонятно, как можно жечь факела с политическими целями. Но это и не важно — на то оно и начальство, чтобы чудить. Но почему не дать ясного указания? Например, для искоренения крамолы, мальцов схватить и примерно наказать. Так, нет, крутили, вертели, играли в камушки, а толком ничего так и не сказали.

На самом деле Василий Антонович начальство понимал и ворчал скорее по привычке. После смуты пятого года, он стал внимательнее относиться к политике. Принялся почитывать программы партий. Попадалась ему и нелегальщина. И чем глубже он вникал, тем тревожнее становилось на душе. По-первости, выходило, что все партии за народ, но почему-то сразу хотелось сказать: «Эх, господа, господа, народа-то вы и не знаете».

Позже он стал понимать, кто и за что ратует на самом деле. Четыре года назад объявились «новые социалисты». Чума на их голову. Народ последний хрен без соли доедает, а эти туда же, в спасители отечества. Однако время шло и за вязью звонких фраз Василий Антонович стал улавливать интересный мотив, что сводился к простой и понятной мыли: «Да что мы все скулим!? То нам мешает правительство, то реакционные силы, а некоторым социал-демократы с эсерами. Известно, что вам всем мешает, да писать о таком неприлично. Работать надо. Впрягаться и пахать, как пахали наши предки, а не ныть, что в Европе все лучше, а русские в душе рабы».

Аналогичным образом по этой партии прошелся и «Железный дровосек». В очередном ежегодном выпуске досталось всем российским партиям. Не была забыта и СПНР. Ее отчихвостили за популизм с восьмичасовым рабочим днем. По мнению «Дровосека», продолжительность рабочего надо снижать постепенно. Например по часу в год. Иначе экономика провалится и кому от этого станет легче?

В целом итог по партии социалистов был благожелательным: «На сегодняшний день СПНР единственная партия, предлагающая более-менее реалистичную программу ускоренного развития России с поднятием благосостояния людей непосредственно занятых в производстве. Всех, от последнего чернорабочего, до владельца завода». А еще «Дровосек» отметил то, на что мало кто обратил внимание: «Выступать против правительства можно и нужно, но ни какие выступления не должны нарушать законов».

О готовящемся сборище Василию Антоновичу донесли раньше, чем о них узнало городское начальство. Положа руку на сердце, он не одобрял СПНР за привлечение подростков. Никаких законов они не нарушали, но его смущало факельное шествие, ведь это же идолопоклонство. Одновременно Василий Антонович отдавал себе отчет: года через три-четыре из этой мелюзги вырастут стойкие сторонники партии. Той партии, с которой он связывал свои надежды. Вот и не лежала у него душа наказывать новых социалистов, потому и тянул с докладом начальству. Судя по всему, его руководство мыслило примерно в том же ключе. Иначе, с чего бы ему мямлить о наказании. В итоге Василий Антонович впервые в жизни принял решение, за которое его могли и наказать, но виноватым себя он не считал — хоть одна Российская партия не несла ахинею, ей не грех было подсобить. В меру сил, конечно.

Августовские массовки прокатились по всей России, и у полиции не было сомнений в рукотворном характере этих сборищ. В одних городах реакция полиции была жесткой, в других мягкой, а во Владимире и Самаре, полиция и вовсе проморгала выступления. Впрочем, беспорядков, считай, и не было. На митинге поболтали о своем выживании, мимоходом заикнулись о поддержке со стороны думской фракции СПНР, потом прошли колонной с берестяными факелами, а как те погасли, так тут же запалили костер с песнями и плясками. Во всех губерниях выступления прошли как под диктовку. С другой стороны если бы все смутьяны так выступали, то их надо было бы награждать. Вот и посчитали полицейские чины, что заключили они с СПНР негласный договор.

* * *

В Нижний родители Саши Фиолетова перебрались год назад и здесь у него начались неприятности. Во дворе его третировали «старожилы», а в гимназии донимал Петр Варин. Высокий, броский, он находил особое удовольствие издеваться над фамилией Фиолетова, вызывая смех у всего класса. Ситуация начала меняться после зимних каникул, когда над новичком взял шефство старшеклассник Григорий Старостин. Для начала он пригласил Сашу в географическое общество, которое вел учитель географии. До весны члены общества развлекались, разбирая жизнь Робинзона Крузо. Устраивали диспуты на тему, как бы тот или иной гимназист поступил, окажись он на необитаемом острове посреди Волги, а вокруг не было бы ни души.

Нет ничего удивительного в том, что жить в одиночестве неинтересно и мысль о создании общины «робинзонов» родилась сама по себе. Гимназисты с увлечением принялись читать о ботанике, животноводстве и геологии. Рассуждали о том, как они начнут разводить коз и создадут гончарное дело.

С началом весны, начались ботанические и геологические экскурсии, а летом к гимназистам примкнули мальчишки из реального училища.

Для Саши занятия в географическом обществе стало настоящим спасением. О том, что у него появились настоящие друзья, Саша понял, когда провожавшие его Старостин и реалист Максим Крючков, устроили знатную трепку дворовым мальчишкам, а его школьный недруг перестал третировать Сашу после разговора со Старостиным. Это произошло еще зимой.

«Тайное общество выживальщиков», так оно само себя назвало, оформилось в начале лета. И опять же, нет ничего удивительного в том, что «выживальщики» стали задумываться о форме взаимоотношений в их воображаемой общине. Волшебные понятия социализм и труд на благо общины, каким-то образом стали переплетаться с идеями партии новых социалистов. Идеями легальными, ничего противоправного не содержащими, тем более, что речь шла о фантастическом мире в котором мальчишки остались одни одинешеньки. Ну, а о том, что кто-то умело направлял рождение и идеологию «тайного общества», подросткам было неведомо.

Если быть до конца честным, то надо сказать, что когда на поляну, вывалились полицейские, Сашу парализовал ужас. Он и рад был убежать вслед за самыми шустрыми, но ноги отказались повиноваться. В тот вечер в лапы полиции попали шестеро виживальщиков. Удивительно, но среди них оказались Михаил и реалист Максим. С ними Саше было не так страшно, а то, что те не думали бросать Сашу и еще троих «выживальщиков» он сообразил много позже. Тогда же он окончательно понял, какие у него верные друзья. Полной неожиданностью для Саши стало отношение к нему дворовых мальчишек. Из новичка и слабака, он в один миг превратился в объект уважения. И случилось это, как только прошел слух о Сашином «аресте».

Постепенно все успокоилось. Спустя полмесяца вновь заработал кружок, но Саша стал другим человеком. Этот новый Саша Фиолетов, не мог забыть охватившего его ужаса. И чем больше проходило времени, тем оскорбительнее воспринималось то состояние, и тем яростней становился Саша внутри. Тогда же Саше попался зачитанные до дыр «Катехизис революционера».

«Вот каким надо быть! Вот к чему надо стремиться!» — читая огненные строки, твердил гимназист.

Против ожидания Старостин сашиных восторгов не разделил. Признав ценность катехизиса, он отметил, что такая самоотверженность дело нужное, но обычным людям она недоступна. Аналогичным образом отреагировал Максим Крючков.

Трудно сказать, что заставило Сашу сделать вид, что он согласился с мнением старших товарищей, но внутренне он стал ощущать себя избранным. Оставалось найти таких же, как он, Таких мало, но они есть, Саша был в этом уверен. Жаль, что их нет среди выживальщиков, но не беда, своих он почувствует с одного взгляда, с полуслова.

* * *

Готовящий записку офицер полиции поставил себя на место подростка «тайного общества выживальщиков» и едва не задохнулся от ощущения восторга.

Как же ловко придумали это социалисты. Официально кружки назывались то «кружок робинзонов», то «общество выживания», то «географическое общество». Прилагательное «тайное» официально нигде не фигурировало, и как прикажите бороться с тенью?

Мальчишки идут валом. Затраты социалистов минимальны — в основном платят родители, зато в Думе громыхают: «Только мы заботимся о подростках!»

Серьезные претензии к партии новых социалистов отсутствовали. Своего хождения в гимназии и реальные училища они не только не скрывали, но даже афишировали. Объяснительные, взятые с учителей, написаны будто под копирку и ни один здравомыслящий директор и пальцем не пошевелит, что бы запретить кружки «робинзоноды». Попытка организовать запрет от имени министерства народного образования обречена на провал. Тем более ничего путного не выйдет от полицейского циркуляра — был кружек юных робинзонов, станет кружком ботаников. Да и надо ли запрещать? Может попытаться согласовать интересы?

* * *

Аналогичный анализ проводился и с другой стороны. Результат робинзонады для его истинных устроителей оказался неожиданно громким. Во-первых, никто не ожидал такого наплыва подростков, во-вторых, придумка с факельными шествиями одним пришлась по душе, другие, усмотрели в нем подрыв устоев веры. Дебилы.

Отчет ответственного по работе с молодежью, Самотаев прочитал еще вчера. Написано было толково, без воды. С выводами и рекомендациями по улучшению работы. Средств потребуется не мало, но оно того стоило.

— Альфред Николаевич, а где вторая часть? — Михаил внимательно посмотрел на сидящего напротив него помощника по молодежной работе.

— Пожалуйста, — из портфеля был извлечена тонкая папка.

Открой ее посторонний, он бы увидел перечень городов империи с постатейным распределением затрат на организацию кружков робинзонады. Михаил же увидел иное. Кроме затрат по каждому городу был выведено количество выявленных лидеров альфа и бета типа, и подростков, к которым следовало отнестись настороженно. Никаких фамилий не фигурировало. Вместо них использовался набор цифр, кодирующих губернию, город, волость и уникальный номер конкретного подростка. Расшифровка этого номера лежала в сейфе помощника, и при попытке несанкционированного вскрытия гарантировано сгорала в пламени магниевой шашки.

Напротив кода Саши Фиолетова стояло число 9÷10, символ фанатизма и знак вопроса.

— А в чем сомнения? — карандаш в руках Самотаев остановился против знака вопроса у кода Саши.

— Сложный случай, — задумчиво ответил Альфред, — очень чуткий подросток, постоянно настороже. По мнению кураторов, его сознание перевернулось буквально в один момент, после задержания полицией. А вопрос, — Альфред замолчал, пытаясь вновь почувствовать того подростка, — мне кажется, что он может наложить на себя руки, я не уверен, но мне так кажется.

— Готовый бомбист?

— Похоже. И еще, я практически на сто процентов уверен, что своим теперешним товарищам он не доверяет.

— Перейдет к эсерам?

— Скорее всего.

— А если поспособствовать?

— Сам ломаю голову. Сейчас нам такой «подарок» и даром не нужен, но кто знает на будущее? — Альфред пытливо посмотрел на Михаила.

Теперь задумался Самотаев. Иметь под рукой такой «товар», конечно заманчиво, но кто знает, что он выкинет завтра? И черт с ним, если просто разругается со своими кружковцами, но если сам пойдет на теракт от имени СПНР? Такого допускать было нельзя. В случае нужды проще заплатить уголовникам. Дорого, конечно, зато при всем желании наемники не смогут разболтать, кто и зачем их нанял.

— Ну его к черту. Нам и от нормальных кадров достается, — принял решение Михаил, — выводи его на эсеров, но контакта не теряй. По возможности. Теперь давай пройдемся по лидерам.

* * *

Неизвестно, какие силы были задействованы в небесной канцелярии, но в 1911-ом году, в центральной конторе Сименса в Берлине, Федотов был представлен новому заместителю директора берлинского филиала, Леониду Борисовичу Красину. Тому самому революционеру Красину, который оказался едва ли не основным инициатором созыва III съезда РСДРП по вопросу поддержки восстания пятого года, и которому удалось связать разрозненные комитеты РСДРП с ЦК партии.

В пятом году заработала построенная им бакинская электростанция «Электросила» и там же, под носом у полиции шесть лет кряду (!) печатала литературу руководимая им подпольная типография «Нина».

Тогда же начались первые разногласия с Владимиром Ильичом. Решив поправить финансовое положение типографии, Леонид, за хорошие деньги взялся печатать эсеровскую литературу. По Красину это шло в русле общей борьбы с царизмом и давало средства на печать прокламаций РСДРП, по Ленину печатать «лживые инсинуации» политических оппонентов было категорически недопустимо.

Как все знакомо: что не съем, то надкушу и отрублю себе руку, чтобы не здороваться с соседом.

Оба были непреклонны в своих мнениях, но Владимир Ильич пребывал в Женеве, а Красин вел реальную подпольную работу в России и руководил боевой технической группой при ЦК РСДРП. Кому как не ему было знать плачевное состояние с финансами в партии. Одним словом, увещевания Владимира Ильича были проигнорированы, зато подпольщики получили так необходимую им литературу.

Кстати, тогда же, в 1905-ом году, Федотов мельком увидел Красина в ресторане «Три медведя».

Эмигрировав в восьмом году из России, Красин некоторое время пытался вести партийную работу в эмиграции, но разногласия с Лениным и непрерывные склоки между окопавшимися в Женеве революционерами-литераторами, побудили его сначала примкнуть к группе «Вперед» Богданова, объединившую нестандартно мыслящих марксистов, а после и вовсе заняться делом. В результате, всего за пять лет Красин из рядового инженера вырос до генерального представителя Сименса в России!

Сожалела ли партия российских социал-демократов о потере талантливого организатора? Вопреки расхожему мнению, партия сожалеть не могла, как, впрочем, и радоваться, и обижаться — любому объединению людей такие категории не свойственны. Зато одним ее представителям проблем заметно прибавилось, другим стало даже проще — исчез раздражитель, имеющий свою точку зрения, а может даже конкурент.

В Советское время Красин был назначен наркомом промышленности и торговли. «За вашу договороспособность, — ядовито напоминал Красину Ильич.

После смерти Леонида Борисовича его именем был назван ледокол, пробившийся сквозь арктические льды к месту крушения дирижабля полярной экспедиции Нобиля. Федотову довелось сходить на этом корабле в Норвежское море. Это был предпоследний рейс ледокола перед постановкой его на вечный прикол в Ленинграде. В море времени всегда в избытке и чтобы его скоротать, Федотов перечитал все хранящиеся в судовой библиотеке воспоминания о Красине.

Больше всего Леонид Борисович проявился в эпизоде с конкурсом на строительство трамвая в Саратове. Вернувшегося в Россию Красина, бросили, что называется «на прорыв». На месте стало ясно — дело требует нестандартного подхода. Войдя в доверие к конкурентам, он «в дрова» напивается в кабаке и «забывает» портфель с конкурсными документами. Итог блестящей авантюры — Сименс получает заказ, Красин поощрение, а конкуренты сосут лапу.

Тогда Борис впервые почувствовал симпатию к этому неординарному человеку. Пройти путь от разнорабочего на строительстве железной дороги под Иркутском, до ген. представителя Сименса в России, такое дано далеко не каждому. Кроме превосходного здоровья и светлой головы, для этого требовалось великолепное чутье на людей, всегдашнюю готовность к риску и все остальные качества сильного лидера. В том числе умение крепко выпить и не потерять самоконтроль. Без этого никак. И не поэтому ли Красин и Ленин не ужились в одной «берлоге»? Не из-за спиртного, конечно, а по причине присущего обоим лидерства.

Ленин частенько называл Красина то «соглашателем», то «примиренцем». В реальности Леонид Борисович был человеком твердых принципов, а его «примиренчество» проистекало из риторической школы реальных училищ, где на первом месте стояло умение услышать коллегу-технаря. В противовес Красину, риторика гимназиста Володи Ульянова восходила к грекам. К древним, естественно. Сегодняшние изрядно поизмельчав, славились умением проносить по рыбам по звездам шаланды полные кефали. Впрочем, кефаль предметом контрабанды не являлась, но чтобы там не случилось с рыбачкой Соней как-то в мае, а в гимназической системе ценностей нормой считалось цветастое многословие с непременным переходом на личности. Кто не вставил коллеге крепкое винтовое изделие, тот, считай, проиграл и вообще неумеха, дурак и трус. В том числе и по этой традиции думские болтуны так старательно готовились к словесным баталиям, тщательно шлифуя едкие фразы, выплескивая на оппонентов ушаты дерьма по поводу и без. Традиция-с.

Справедливости ради, надо заметить, что был в Российской Империи и третий язык. На нем говорил служивый люд от юнкеров до высшей знати, и в силу указанных «фольклорных» различий все три группы относились друг к другу с известной долей недоверия. А как могло быть иначе, если одни и те же термины в ряде случаев имели различные смысловые значение.

Рейс на ледоколе Леонид Красин в 1990-ом году, мимолетная встреча с подпольщиком Красиным в 1905-ом и работа с ген. представителем Сименса Красиным в 1914-ом. Через 78 лет петля времени замкнется. Какой пустячок — прожить все 76 лет.

Первые попытки «поболтать за политику» Леонид Борисович игнорировал, но постепенно холодок недоверия растаял, тем более что никаких «секретов» Федотов не выведывал и в партийную суету не завлекал.

Сегодня, в январе 1914-го года, Федотов «выдавливал» из Сименса остатки оборудования, что те были вынуждены поставить ему в счет компенсации за авантюру по наезду на «Русское радио» в 1909-ом году. Тогда Сименс блокировался с ныне приказавшей долго жить компанией Маркони. Всех нюансов Красин не знал, но спорные вопросы по этому делу легли на его плечи.

В преддверии Великой войны через подставные фирмы Федотов набрал в Германии и Австро-Венгрии прорву товарных кредитов. В них доминировали станки, стальной прокат, броневой лист, подшипники и прочие, прочие вкусности, без которых производить военную продукцию весьма затруднительно.

Получалась двойная выгода — будущий противник лишался поставляемой им в Россию продукции, зато Россия могла все это использовать к своей пользе. Не постеснялся Борис пощипать (правильнее сказать общипать) «антантовцнев». В итоге, последние полгода в Россию потоком шли эшелоны с материалами и современнейшей техники, которой хватало бы для оснащения нескольких новых заводов.

Естественно, все договоры были тщательно обложены условиями форс-мажорного характера, ведь войну никто не ждал и некоторые спорные требования русских, пусть со скрипом, но подписывали. Зря они так. Тем более, напрасно доверились банку-гаранту, что загодя был назначен кандидатом в покойники. Поддержанные его авторитетом фирмы-однодневки, испаряться вместе с материальными ценностями, а банк лопнет в первую очередь. Такова классика «Великого развода», который еще только ждет своих будущих исследователей. Не забыл Федотов и новокаин, технологию производства которого он нагло спер у немцев. Не весть какой эффективности анестетик, но других пока нет. На носу была Великая война, и моральные проблемы Федотова не интересовали от слова совсем, а наступит мир, так что там можно доказать? Производившая препарат фирмочка, растает как весенний снег, а деньги? Деньги, как известно, не пахнут и жулика по ним не отследить, а слишком щепетильные всегда сосут лапу.

Аппетит, как известно, приходит во время еды, вот и захотелось Федотову урвать еще «грамульку». Мелочь, но приятно.

— Поставленный вами реактор, Леонид Борисович, не соответствует техническим условиям по составу материала корпуса. Вот протокол, — Федотов протянул Красину результаты анализа стали.

В нем никеля вместо девяти с половиной процентов, значилось девять и две десятых. На самом деле реактор был вполне годным и наезжая на поставщика, Борис рассчитывал выцыганить кислотоустойчивую трубу. Дескать, так и быть, акт приемки мы подпишем, но с вас, господа, труба на сумму в половину стоимости расходов на перегон ректора в Германию и обратно. Такие мы бессребреники. Но на этот раз Красин к наезду был готов:

— Увы, ничем не могу вам помочь, — лучезарно улыбаясь, Леонид Борисович развел руками, — результат лежит в пределах погрешности.

— Это как это в пределах? Наш метод дает точность в одну десятую процента, — почувствовав подвох, всполошился Федотов.

— А в договоре указан другой метод, с пределами погрешности в полпроцента и претензий к нам быть не может.

Крыть было нечем, пришлось признать поражение:

— Хм, всегда говорил, что вы умный человек, а так хотелось урвать копеечку.

— А еще говорите, что чтите Маркса, — поняв, что обсуждение окончено, Красин уже традиционно съехал на шутливый тон.

— Да, и чту. Более того, как капиталист коммунисту, я вам вот что скажу: не будет коммунизма — не будет человечества.

— И поэтому вы финансируете, не побоюсь этого слова, самую реакционную партию России?

— Скажете тоже, реакционную! — оценка Красина задела Федотова за живое. — Если хотите знать, в настоящий момент СПНР самая прогрессивная партия России.

— И вы можете это обосновать? — насмешливо уточнил Леонид Борисович.

— Хм, а почему бы и нет, но предлагаю переместиться ко мне, тем паче рабочее время давно кончилось.

«Ко мне» значило в дом на седьмой линии Васильевского острова, в котором «Русское радио» арендовало весь верхний этаж. Тут можно было переночевать или в приватной обстановке встретиться с нужными людьми, вышколенная прислуга любопытством не страдала.

Разговор продолжился под белое вино в гостиной. Не зная с чего начать, переселенец мялся. Удивляясь такому Федотову, Красин решил его немного подтолкнуть.

— Господин Федотов, я вас не узнаю.

— Я сам себя не узнаю, — буркнул Борис, — впрочем, чего нам терять кроме собственных цепей.

— В манифесте такое писалось о пролетариате, — тут же ввернул шпильку собеседник.

— Можно подумать, что я не пашу, как негр на плантации. И зарабатываю я вряд ли больше вашего, так что, присвоение прибавочного продукта это, знаете ли, — Федотов замысловато покрутил в воздухе вилкой, то ли намекая на слабость собственного рассудка, то ли относя это к теории товарища Маркса, — в определенной степени лукавство! Присвоение конечно есть, — тут же пошел на попятную эксплуататор трудового народа, — но почему в теории не отмечен факт, что аккумулируя средства, проклятый капиталист пускает их на создание благ, которыми пользуются все? Что это, как не процесс обобществления капитала? А ведь таких упущений в теории до черта. В результате марксизм скорее является упрощенной схемой, нежели математически выверенной теорией развития социума.

Эта встреча на «конспиративной» квартире была не первой, и критика в адрес марксизма звучала не единожды. Серьезными эти разговоры назвать было трудно, скорее они являлись своеобразной гимнастикой для ума. Зато можно было высказывать самые нетривиальные суждения. А основания для критики марксизма были. Чего только стоило отсутствие в марксизме признаков надвигающейся революции. Если отбросить слова, о величии классиков и их теории, то приходилось констатировать — начало обеих русских революций прохрюкали все. И марксисты, и социалисты-народники, и, тем более, анархисты. И ни одна революционная партия не почесалась закрыть лакуны в своих теориях, зато все продолжали самозабвенно презирать царский режим.

Нести пургу о февральской революции, ясен пень, Федотов благоразумно воздержался. Засмеют и заклюют, зато на примере революции пятого года с вожделением принялся топтаться на костях ныне живущих.

— Черт с ними, с нашими соцнародниками-огородниками, — разорялся Борис, — те еще мозгоклюи, но почему ни один марксист не взялся править пробелы в теории?

Признавая определенную справедливость упреков, Красин не сдавался:

— Марксизм диалектически рассматривает процессы исторического развития, вызванного противоречием между трудом и капиталом. В этом его безусловная ценность и революционность.

Дальше шли слова, типа, да, конечно, недоработочка вышла, но согласитесь, магистральная теория это одно, а тактика и сопутствующие атрибуты это совсем иное. В подтексте звучало — не царское это дело творцам думать о пустяках.

— Ага, щазз! — жег глаголом Федотов. — Революционность и отсутствие критериев назревающей революции. И это вы называете передовой теорией, указывающей человечеству путь в светлое будущее? Если это так, то я конь педальный и дед Мазай в одном стакане.

Причем тут конь и дед Мазай, Федотов не уточнял, а Красин морщился, но не спрашивал.

— Отсутствие критериев, уважаемый Леонид Борисович, говорит о просчетах в основах теории, и кто сказал, что эта неточность единственная? Кто моделировал развитие событий, на манер, как это делается на штабных учениях? Никто! Почему не вызван на допрос главный подозреваемый — пролетариат? Опять непонятно. Почему уважаемый Владимир Ильич дятлом стучит о недопустимости ревизии?

Не все разговоры протекали в таком стиле. О серьезных проблемах в марксизме говорили обстоятельно, пытаясь найти решение. Иначе и быть не могло. Оба инженеры и оба управленцы. Красин сильнее, как управленец, Федотов, как инженер. Считай квиты, а делить нечего, отсюда незамутненная взаимная симпатия.

Любопытно, но, не сговариваясь, Красин и Федотов опасались реализации принципа «каждому по потребностям». Устроенный классиками шабаш с вечным ням-ням, трах-трах, и отсутствием противоречий, являлся концом истории человечества. По поводу этого бреда, Федотов вспомнил анекдот про Чапая и квадратный трехчлен. «Квадратный, Петька, я еще как-то понимаю, но чтобы трехчлен…?!» Здесь, в роли Чапая выступил Горемыкин.

Как бы там ни было, но поломав для приличия головы, оба решили оставить эту проблему на откуп мыслителям будущего. Если таковые найдутся. А Федотов рассказал большевику еще один анекдот:

«На повестке дня колхозного партсобрания два вопроса: строительство сарая и строительство коммунизма. Ввиду отсутствия досок сразу перешли ко второму вопросу».

Как не пыжился Борис на пальцах объяснить, что такое колхоз и почему партийцы решили строить коммунизм, юмора Красин не понял, но немного обиделся. Объяснять надо было толково, а лучше не нести такую чушь.

Камнем преткновения стал пролетариат. Аргументы о причинах его деградации Красин в целом принял, но это не снимало основного тезиса марксизма — противоречие между трудом и капиталом должно быть разрешено.

Да, должно быть разрешено, и законов мироздания Федотов нарушать не собирался. В этой части марксизм был безупречно точен. Правда, из курса философии Федотов смутно помнил, что противоречия якобы не снимаются полностью, и снятие одного всегда порождает другое. Об этом им, студентам третьего курса, трепанул заглянувший в их комнату препод по научному коммунизму. После очередного развода, Константин Зиновьевич временно проживал на втором этаже.

Сейчас Федотов хотел было заметить, дескать, получается эдакий принцип неопределенности, но чтобы не вляпаться в ересь, эти «тайные знания» Борис решил оставить при себе. Зато выдвинул идею, что противоречия могут разрешаться самым причудливым образом, например, буквально полной ликвидацией рабочего класса с появлением искусственных мозгов.

Искусственные мозги Красину не приглянулись. Мало ли что еще в запале придумает чокнутый радист. Если даже такие когда-нибудь вырастут, то к тому времени революция пройдет по планете победным маршем и поэтому напирал на воспитание. Федотов возражал с позиции генетики. Термин генетика не звучал, но существо аргументов от этого не страдало, зато иерихоновой трубой звучал закон нормального распределения. «Вот вам гауссиана, и вот вам четверть абсолютно внушаемых, или, если хотите, воспитуемых. Такая же четверть не внушаемых. Оставшуюся половину всего множества можно убедить пойти на приступ, но для этого надо очень сильно постараться. Присовокупите сюда склонных к стяжательству и мечтающих о власти. Есть, наконец, просто трусливые и ленивые. Дай бог, если вам удастся наскрести четверть сторонников от общего числа рабочих».

Леонид Борисович слушал, отбрехивался, и снова слушал. В итоге инженер-Красин согласился, что половина рабочих за ним не пойдет, но Красин-революционер это утверждение посчитал сомнительным, ему надо было больше.

Так работает человеческая психика. И это при том, что Красин-управленец прекрасно осознавал проблемы с интеллектом у существенной части рабочих.

Федотову было проще, но больнее — он знал, что эксперимент с гегемонией рабочего класса провалился, а Советский Союз накрылся медным тазом.

О развале Союза Федотов промолчал, зато поведал о встрече с Лениным. Рассказал не все — кому приятно обсасывать подробности собственной глупости, но суть передал «близко к тексту».

Позже, когда он анализировал свой разговор с вождем мирового пролетариата, до Федотова дошло, что изначально Ильич принял его за полицейскую ищейку. Потом решил подыграть. Дело обычное — великим тоже надо развлечься.

Переселенцу, затронувшему тему сокращения численности рабочего класса, и в голову не приходило, что он задел самые основы марксизма. Странно и недальновидно? Да, странно, но так же легкомысленно рассуждало большинство российской интеллигенции в его времени: не получается с пролетариатом, на его место назначим техническую интеллигенцию. Раз-два, и в дамках, и что они там мудрят?!

Жителям грядущих веков свойственно пинать авторитеты прошлого. Как же: «Мы из просвещенного века, — чавкают такие просвещенные, — нам все ведомо, — чаф-чаф, раздается из корыта».

Зазорным это не считалось, а осмыслить масштабы собственного невежества кому-то не хватало такта, но большинству мозгов. Таким пинателем, Федотов, по сути, и оказался. Видимо, что-то рациональное в сумбурном вопросе переселенца прозвучало и вместо того чтобы отшить придурка, Ленин четко обозначил границы предстоящего обмена мнениями:

Первое — рабочий класс со временем действительно может изменяться, но не критично, и далеко не завтра.

Второе — тенденция социально-экономического сближения технического специалиста с пролетариатом, наблюдается, но его масштабы пока не столь заметны, чтобы выплеснутся на страницы печати.

Третье, — рабочий, перешедший в управление — пособник буржуазии.

И все было бы неплохо, не отреагируй федотовское подсознание на фразу Ленина о пособниках эксплуататоров. Слишком хорошо переселенец знал размер кары, обрушившейся на таких «пособников».

Не растеряйся Федотов от встречи с Владимиром Ильичом, у разговора было бы иное окончание, но перед переселенцем оказался сам Великий Ленин. Так сработало советское воспитание. В результате, вместо того, чтобы немного подумать, и провести интереснейшую беседу с самым значимым человеком эпохи, Борис сморозил ерунду.

Вот и сейчас Федотова с его идеей «обобществления капитала» явно занесло. По мнению Красина это было следствием буйной федотовской фантазии с некоторым привкусом «не самого глубокого» понимания марксизма. Ну, это мягко сказано. Федотова можно было, как он сам однажды выразился, ткнуть фейсом об тейбл, но зачем? Гораздо интереснее узнать причины, побудившие «радистов» поддержать новых социалистов. Поэтому, вместо очередного отпора, Борис услышал предложение:

— Чтобы называть марксизм упрощенной схемой, надо иметь свою, не примитивную, — Леонид Борисович чуть приподнял бокал, который до этого задумчиво грел в руке, — ту, в которой нет таких ляпов.

— Хм, нет ляпов, а вы уверены, что такая теория вообще возможна? — попытался съехать с темы Федотов.

— Борис Степанович, не увиливайте, разве не для этого мы с вами собрались?

— Ага, как здорово, что все мы здесь сегодня собрались.

— Это из чьих-то стихов? — отреагировал на рифму Красин.

— Да, Юрий Визбор, — как о чем-то само собой разумеющемся ответил, размышляющий с чего начать, Федотов.

«Собственно, а что я тяну? Ничего секретного в финансировании нами СПНР нет. Устраивает она нас! Такие мы прагматичные, только, господин марксист, начнем мы с критики марксизма. Так мне удобнее выйти на тему социалистов», — мысленно плюнув через левое плечо, Федотов предложил свой привычный тост:

— За успех нашего безнадежного дела.

— Прозит, — хмуро откликнулся большевик.

О том, что дальше последует пошловатый пассаж: «Между первой и второй…», Красин не сомневался. Некоторые словесные извращения Федотова он находил вполне достойными, но большинство считал излишне вульгарными. Стеснительным гимназистом, Красин не был, скорее наоборот, но обилие федотовских перлов раздражало. И тем более удивительно, когда по этому поводу Борис вполне искренне ответил, дескать, в его дворе высказывались настолько резче, что даже он этого не повторит.

Знать бы еще, в каком российском городке есть такой дворик.

— Вот вы, Леонид Борисович, упрекаете меня за скептическое отношение к марксизму и за симпатии к СПНР, — несколько напряженно, как когда-то на комсомольском собрании, начал Федотов, — все так, но прежде чем перейти к новым социалистам, хочу поделиться с вами одной мыслью. Только, чур! — подняв указательный палец, Федотов, прикинул, достаточно ли он вертикален. — Только, чур, без обид и вааще, как сказал поэт, будем проще и к нам потянутся люди.

— Борис Степанович! — взмолился против очередного надругательства над русским языком Красин, — ну как можно быть таким несерьезным!

— Вот, с Лениным я стал говорить всерьез, так до сих пор икается. Нет уж, второй раз я на эти грабли не наступаю, а поэтому…, - подбирая слова Федотов вдруг понял свое упущение, — и вообще, я позорно забыли о перерывчике между первой и второй!

После «второй» легкое напряжение спало, и разговор пошел естественным порядком. Борис попросил проследить за его логикой:

— Докопался я, Леонид Борисович, до интереснейшей мысли. Я сейчас буду говорить, а вы меня проверьте.

Федотов впервые рискнул высказать мысль, что пришла ему в голову еще пару лет тому назад:

— Когда я наткнулся на неточности в марксизме, тошно стало, хоть вешайся! Сами знаете, каково, когда сыплется вся конструкция справедливости и никакого просвета впереди. Сунулся к одному, ко второму, но… вы же сами сказали, что ни один революционер-литератор моих сомнений не разделит, а рабочие марксисты…, - Федотов безнадежно махнул рукой, — пришлось думать самому. Но стоило мне задаться вопросом: о чем, собственно, мечтает, к чему стремится человечество, как все встало на свои места. Смотрите, что получается. Основные мировые религии, с позиции нашего вопроса не что иное, как отклик на запрос о лучшем мире. Так продолжалось тысячелетия. Первые ростки капитализма, и одновременное усложнение общественных институтов, мгновенно откликнулось утопиями Томаса Мора и Кампанеллы.

Подлив себе вина, Федотов продолжил:

— Между тем, реальный мир стремительно усложнялся, и требовал все более и более обоснованных теорий. «Город солнца» признали красивой утопией. По Европе стал шариться призрак коммунизма, а наши народники подняли знамя крестьянского социализма. А теперь, проверяйте мою логику, — Федотов вновь пригубил из бокала, — коль скоро, в такт с усложнением общества, усложняются и совершенствуются социальные теории, и, коль сейчас мы с вами наблюдаем дальнейшее усложнение окружающего нас мира, то нам следует ожидать появления новых, более совершенных, нежели марксизм, социальных теорий.

Высказав главное, Федотов задумчиво почесал шевелюру, что же еще он упусти? Ага, оставалось сделать похоронную концовку:

— Если мой вывод верен, то сегодня марксизм уже не может претендовать на истину в последней инстанции. Или он будет доработан, или ему на смену придет теория, точнее определяющая существо общества свободы. А пока да, марксизм свое великое дело сделал, и, похоже, превратился в застывший ком противоречий. К сожалению.

Вывод Федотова был неприятен, но по-своему хорош. Вечная потребность в справедливости, вечное усложнение жизни и ответом вечное развитие теории свободы лежали в русле диалектики. Главное, такой подход давал надежду на торжество справедливости.

«Боже, как же ускоряется мир! — в который уже раз осознал Леонид Борисович, — Кто бы мог представить, что при мне родиться новейшая теория о свободе, и она же начнет стареть!»

Задумавшись, Красин покручивал опустевший бокал. Федотов не торопил.

— Признаться, не ожидал. На первый взгляд логических ошибок не просматривается, но я что-то не слышал о теоретиках от новых социалистов, — невольно выплеснувшиеся эмоции говорили о реакции на услышанное.

— Так, откуда им там взяться? — безмятежно улыбнулся Борис. — Обыкновенная, в общем-то, партия. Земная, без заскоков. Мечтает о процветающей России. В отличии от других искренне. Одним нужна свобода, другим, вынь да полож монархию. Третьим хочется денежек. Социалистам тоже хочется денежек, но на первом месте ускоренное развитие державы.

— Стяжательский инстинкт всегда побеждает, сами говорили, — уколол абориген.

— Согласен, — все так же беззаботно откликнулся переселенец, — но пока в руководстве наши люди, опасаться нечего.

— Ничто не вечно под луной, — сентенция в устах Красина прозвучала как всегда к месту.

— Ага, но к тому времени или ишак сдохнет, или падишах станет евнухом. Главное отличии новых социалистов от всех «идейных» заключается в предложении взвешенного баланса между всеми основными запросами. Именно это обстоятельство дает мне основание считать эту партию самой прогрессивной и отсюда проистекает естественный рост ее популярности. Нужен России социализм — вот он. Нужна просвещенная Россия и развитие капитализма — извольте кушать. Без поднятия благосостояние народа — этого не добиться. Одна только программа просвещения чего стоит: за пятилетку ликвидировать безграмотность, за две подойти к всеобщему семилетнему образованию, и заметьте, все строго обосновано с цифрами затрат и эффектом отдачи. Ни одна собака не опровергла. Царя, опять же, не ругают, я имею в виду громко, зато и помех социалисты имеют помнимому. Я уже не говорю о всеобщем равенстве перед законом вне зависимости от разреза глаз, размеров кошелька и факта рождения. И что это, как не интернационализм в отдельно взятом царстве-государстве?

— То-то на вас ополчились все левые партии, — сказанное Борисом секретом не являлось, и со многим Красин был согласен, но как тут было не съехидничать.

— Есть такое, особенно лютует Владимир Ильич: «Что такое новые социалисты, и как они борются с социал-демократией», — процитировал название последней работы Ильича переселенец, — и это вместо благодарности за титанический труд по приближению торжества марксистской теории.

— Борис Степанович!

Красин прекрасно понимал подтекст сказанного, но надо же знать пределы ерничеству. Вот только Федотов с этим был не согласен:

— Да что тут непонятного, — прикинулся шлангом переселенец, — развивая капитализм с человеческим, заметьте, лицом, новые социалисты приближают. Пролетарскую революцию, которая, согласно учению, может состояться только в развитых странах, так же приближают. Вот и думай, кто из нас больший марксист я или Ленин?

— В скромности вас упрекнуть, трудно.

— Есть такое, а теперь давайте подумаем, что произойдет, если большевики получат помощь в размере полтинника в месяц. Я имею в виду тысяч рублей, — поправился, довольный произведенным эффектом переселенец.

Указанная сумма позволяла решить самые сокровенные замыслы. Бывшему казначею партии большевиков это было ясно, как божий день.

Подпольная литература потоком хлынет в Россию. На местах появятся, так необходимые для организации забастовочной борьбы средства. И не только забастовочной, появится оружие. Будет, наконец, решен вопрос с регулярным созывом съездов. Средств хватит не только на их проведение, но и на безопасный выезд депутатов за границу. Силу денег Красин знал доподлинно.

Леонид Борисович был умным человеком. Задохнувшись от открывшихся перспектив, он тут же запустил критический анализ и его выводы ему не понравились. Заметил это и Федотов:

— Не уверен, но мне кажется, мы думаем сходным образом.

— Тогда, вы открываетесь первым.

— Годится. По-моему, ничего новаторского в марксизм Владимир Ильич не привнесет, и другим не позволит. Но едва мелькнет возможность успешного переворота, он тут же ринется брать власть и строить пролетарское государство, и в гробу он видел догмат марксизма о революции одновременно в нескольких развитых странах.

«И точно также, но чуть позже, он пинками будет загонять сопартийцев в НЭП», — эту концовку Федотов произнес про себя.

Прозвучало резко, даже со злостью. Не то, чтобы сказанное Федотовым совсем не совпадало с представлениями Красина, но резанула прозвучавшая неприязнь.

— Не слишком ли вы жестко? — в интонациях Красина послышалось недовольство.

— Вы думаете, я упрекаю Ленина? В какой-то мере да, упрекаю, но к лидеру такого масштаба относится с обывательскими мерками, откровенно глупо. А то, что мы видим, всего лишь проявление лидерских свойств.

Ленин — сильный лидер, эта мысль посетила Бориса в канун перестройки. Лидер не может не доминировать, но кружок по интересам, что по ошибке назывался Российской социал-демократической рабочей партией, превращению в революционную силу отчаянно сопротивлялся. Отсюда причины драки за влияние в ЦК и в редакции Искры. Многие этого не понимали и драку за сильную партию называли склоками.

Потом эта мысль забылась. Спустя годы в интернете Борис наткнулся на высказывание какого-то марксиста-ревизиониста: «Революция 1905-го года пошла не по Марксу, что вызвало глубочайший кризис в партии. Умные люди сразу поняли — марксизм не идеален. Прекрасно видя огрехи, Ленин стеной встал на пути ревизии учения. Причина более чем убедительна — пересмотр марксизма в то время мог разрушить партию».

Краткий курс о таком стыдливо умолчал, а мысль запомнилась, но если автор прав, то почему догма о пролетариате дожила до восьмидесятых годов? Ответа на этот вопрос у Бориса не было, как и не было желания обсасывать особенности личности вождя. Для себя Федотов все давно решил — марксизм содержит в себе слишком много неувязок, чтобы им пользоваться в практических целях, ну, разве что изредка бросить звонкое словцо.

— Мне кажется, что все гораздо печальнее. Это сейчас, пока партия пребывает в плачевном состоянии, наши жандармы жуют сопли, но появись с этой стороны реальная угроза престолу, как… несчастный случай с летальным исходом Ленину обеспечен, но первыми кокнут полоумных меценатов.

«А в случае прихода большевиков к власти, дай бог, если «данайцам» предоставят место на «философском» пароходе. С запасной парой кальсон в саквояже, но знать Красину, как большевики выперли из страны несогласных вольнодумцев, не стоит».

— И вот еще, что, — резко сменил тему Федотов, — кой-какая теория у социалистов появилась. Под их патронажем, вышла работа о корпоративизме. Очень любопытная статья, рекомендую. В ней рассматривается идея солидарного общества, в котором в той или иной мере собственниками становится все его члены. По замыслу авторов, это в значительной мере демпфирует основное марксово противоречие.

Кстати, помните, как в 1911-ом году вы меня навели на статью о исторических волнах развития России? Так вот, социалисты взяли ее на вооружение.

На самом деле «Теорию исторических волн» написал коллектив молодых историков нанятых Зверевым.

Димон курировал и платил, Федотов вспоминал прочитанное у Григория Кваши о его 144-летних циклах развития. Коллектив копал глубоко и самозабвенно. И в самом деле, почему бы молодым и амбициозным выпускникам исторических факультетов не порыться в истории своей страны, и не выявить массу фактов, подтверждающих предположения странного мецената? Особенно, если за твою работу тебе неплохо платят и ты такой молодой и перспективный, печатаешься в солидных журналах. Такая работа заставляет трудиться почище любой неволи, а то, что на тебя обрушиваются мастистые, так ведь и сторонников более чем хватает. На публичных слушаниях студенческая галерка профессуре не давала рта открыть, и однажды пришлось вызвать полицию.

Авторы не подвели и нарыли даже больше, чем рассчитывали наниматели. Они самостоятельно надыбали 12-ти и 4-х летние интервалы, о существовании которых Федотов напрочь забыл.

«Соцалистические партийцы» заглотили эту идею, как алкаш похмельную стоку. Еще бы, ведь на основе анализа истории России с допетровских времен и по настоящее время, теория предсказывала, что Россия вот-вот войдет в стадию «Большого 36-ти летнего рывка». Кто же удержится не попытать счастья возглавить и войти в историю.

Верна ли эта теория? В какой-то мере верна. К тому же, не только Кваша грешил оцифровками событий. Многие авторы выделяли волну длительностью около ста пятидесяти лет. Кваша анализировал период от допетровских времен до начала ХХI века, получалось складно — за периодом большого рывка, следовал период идиотизм саморазрушения, на смену которому приходило успокоение, сменяющееся застоем. Здесь копился протест против мирного ням-ням и Россия вновь рвала вперед. Эпоха Петра I и Сталина удивительным образом совпали. Будет ли взрыв на этот раз — покажет будущее.

И ведь это еще не все. Кроме теории исторических волн, в печать недавно пошла статья, известная в мире переселенцев под названием: «Неокорпоративизм Филиппа Шмиттера». Жаль, что Петру Аркадьевичу удалось познакомится только с ее набросками, но радикально нарушать ход истории нельзя, точнее рано.

Своя партия переселенцам была нужна для взятия власти и последующего толчка России на прорыв.

Интерес Красина, каким Федотов видит государственное устройство, был удовлетворен: республика при соревновании всех форм собственности и жестким управлением со стороны государства.

Удастся ли реализовать всеобщий подъем? Большевикам удалось, но заплаченная цена кусалась.

Поначалу они непозволительно долго маялись фигней, ожидая реализации предсказаний Маркса. Ждали, что еще немного и их подержит пролетариат развитых стран, и тогда… Ах, какая бы тогда была жизнь!

Не дождались, зато ввергли страну в гражданскую войну. И именно таких ошибок хотели избежать переселенцы, а будет ли к тому времени написана какая-нибудь непротиворечивая теория или нет, не так сейчас и важно. Если таковая появится, то кто же откажется ее поддержать, а нет, то ее придумают позже. Главное, не впадать в фанатизм с любыми измами, но при этом очень хорошо помнить: без идеи и великой цели человек существовать не может.

Никаких ставок на привлечение бывшего большевика к этой задаче, Федотов не планировал. Леонид Борисович был для него своеобразным островком, связывающим этот мир и тот, из которого Федотова вышвырнули словно нашкодившего котенка. А все дело в том давнишнем рейсе на ледоколе Леонид Красин. Может быть поэтому, провожая Красина до автомобиля, Борис, смущаясь, сообщил, что без матпомощи Владимир Ильич не остается, но настоящего источника знать никому не надо.

КОНЕЦ ВТОРОЙ КНИГИ

Content

Борис Иванович Каминский
Ох и трудная эта забота из берлоги тянуть бегемота. Книга 2

Глава 1 Особенности осенней охоты по-русски

Глава 2 Политика и предки

Глава 3 Вновь Питер и вновь советник Соколов

Глава 4 Декабрьскую Москву 1905 года никому представлять не надо

Глава 5 У революции много лиц

Глава 6 Февральский вечер, год спустя

Глава 7 Рождение преторианской гвардии

Глава 8 Вновь о промышленном прогрессорстве и встречи

Глава 9 Ну, почему мы так плохо учим историю или о «тайнах» партии социалистов-революционеров

Глава 10 Денег много не бывает, но от них иногда приходиться отказываться

Глава 11 Попался который кусался

Глава 12 Наши в Женеве

Глава 13 Кинодраматургия

Глава 14 Февральские посиделки стали традицией

Глава 15 Верховный правитель юга России

Глава 16 Агенты влияния и дела сердечные

Глава 17 И Ленин, такой молодой

Глава 18 Тучи враждебные веют над нами

Глава 19 Сколь веревочке не вейся

Глава 20 Все равно совьется в плеть, или, что не делается, все к лучшему

Глава 21 Даешь державный социализм

Глава 22 Война на южных рубежах

Глава 23 Политика и дела технические

Глава 24 Суета сует