Д. Н. Замполит

Председатель

Глава 1

– Слово для отчетного доклада предоставляется Председателю президиума Верховного Совета Советского Союза, Генеральному секретарю Центрального комитета Коммунистической партии товарищу Скамову Михаилу Дмитриевичу.

Сияние ламп. Громадные хрустальные люстры. Зал, похожий на Кремлевский Дворец Съездов, тысяч на пять мест, не чета Большому театру.

Я собрал бумажки и шаркающей старческой походкой двинулся к трибуне, на груди в такт шагам закачались награды. Дойти бы, не упасть, в моем возрасте это не шутка…

Съезд победителей встал как один человек и приветствовал меня оглушительными аплодисментами.

Соратники за спиной хлопали в ладоши с не меньшим энтузиазмом – Муравский, Красин, Ульянов, Чернов, Кропоткин, Натансон, Савинков, Губанов, Сталин, Жаботинский…

«Господи,» – мелькнуло в голове – «а его когда успели избрать?»

Добрался, поправил микрофон, разложил текст, прокашлялся… черт, в горле сухо как при похмелье, хорошо хоть графин тут стоит. Налил полстакана, предательски звякнув несколько раз о край, выпил до дна.

Собрание терпеливо ждало.

– Тоа… кх-кхе… ини… – несмотря на воду, в глотке першило, и я подавился первыми словами.

Из зала на меня смотрели тысячи глаз. Все первые ряды занимали известные мне люди – военные, ученые, инженеры, путейцы, кооператоры…

– Тоа… – попытался я еще раз.

– Жги, Митрич! – выкрикнул из партера Ваня Федоров.

Горло сжало как обручем, язык еле ворочался. Похоже, я не смогу выдавить даже пресловутые «сиськи-масиськи»…

Понемногу нарастали шепотки, сливаясь в гул.

– Тоа… – я закашлялся, глаза налились слезами.

Схватило сердце, тело повело влево, рука скрежетнула ногтями по бортику кафедры, а я завалился на пол, безуспешно цепляясь за опору.

И проснулся.

– Миша? Что с тобой, ты такие странные звуки издавал… – поднялась на локте Наташа.

– Кошмар, просто кошмар, спи, – я вытер мокрый лоб и откинулся на подушку.

– Тебе надо пустырник на ночь пить…

Да тут пустырником не отделаешься, такие дела идут…

Зима 1916-1917

На перронах Николаевского вокзала мы заметили пока только одно изменение – вместо привычных жандармов и городовых стояли по двое-трое молодые ребята с красными повязками. Одеты они были пока что вразнобой, но Московский совет уже думал, как привести «народную милицию» к презентабельному виду.

Оглядывая пути, составы и паровозы я зацепил взглядом толпу пассажиров третьего класса, среди которых вдруг мелькнул знакомый облик. Я прищурился… похож! Вроде бывший пристав Кожин, но далеко, не разглядеть. Только я собрался кликнуть патруль и послать за ним, как засвистел наш паровоз, Наташа поцеловала меня на прощанье и перекрестила на дорогу.

– Бросьте эти поповские штучки, мадам Скамова. Нам, революционерам, это неприлично, – с максимально суровым видом поцеловал я ее в ответ.

Тем временем заинтересовавшая меня согнутая фигурка скрылась среди людей, пара и вокзальной суматохи. Ну и черт с ним, не до приставов сейчас, нам до Петрограду пора, в помощь Муравскому и Носарю, уж больно там все круто заварили. Оттого пришлось и делегацию собирать серьезную, и охрану с собой брать, и целый поезд у фон Мекка выпрашивать. Бог весть как там с жильем и питанием обернется – а у нас все с собой.

Красин, Губанов, Савинков, увязавшийся с нами Тулупов и председатель Московского Совета товарищ Скамов – избрали меня без малого единогласно. Город оставили на Ваню Федорова, Медведника и Митю, Сокольники на Терентия, кооперативы на Свинцова. Отбили телеграммы Ломоносову и Собко, получили зеленый свет и поехали со спокойным сердцем – было кому нас заменить, выросли отличные кадры и в Симонове, и на Пресне, и в Центросоюзе. За комитет Городской думы мы тоже не беспокоились, там все больше говорильня и ее неизбежная спутница бестолковщина, вся власть в Москве реально в руках Совета. Наиболее дельные работники из комитета Гордумы бились-бились неделю, потом плюнули и потихоньку подались к нам под крыло.

Так что трамваи ездили, электростанции работали, с продовольствием тоже норма – Совет первым делом наложил арест на спекулянтские запасы. Порядок худо-бедно поддерживали патрули Красной гвардии и военных, даже с юнкерами в училищах договорились. Но вот ликвидация в революционном угаре городской полиции уже вышла боком – в городе пошаливали, особенно ночью. До серьезной стрельбы пока дело не дошло, но дойти могло и нужно срочно принимать меры.

Савинковцы взялись за правопорядок в городе, чему немало помогло, что при освобождении политических мы сумели не выпустить уголовных. Ну и что почти всех городовых и жандармов спасли от самосуда отряды красногвардейцев во главе с ребятами Бориса. Сейчас сатрапы прежнего режима сидели под временным арестом, заодно проходили фильтрацию, и наименее одиозные уже возвращались на службу, пока в качестве консультантов.

О чем Савинков и докладывал по дороге в вагоне, оборудованном под учебный класс.

– Почти весь состав сыскной части приступил к службе, во главе опытнейший следователь Карл Маршалк. Я еще хочу в Питере найти Кошко и перетащить к нам. С жандармами плотно работаем, четверо уже согласились на сотрудничество, сейчас пишут обстоятельные справки о методах и что-то вроде учебных пособий.

– А низовой состав?

– Пока только патрули. Желающие есть, сейчас создаем краткосрочную школу милиции.

К здешней «февральской революции» в ноябре подпольное наше государство подошло, что называется, в силах тяжких. Но без армии и полиции. И если армия у России еще была, то вот с полицией требовалось создавать все почти что заново, участки разгромили по всей стране, не обошлось и без расправ над полицейскими.

А так – кооперативы охватывали восемьдесят с лишним миллионов человек, правда, серьезно рассчитывать можно было лишь на треть. Остальные по преимуществу были дети и «на новенького» – очень здорово выросла численность за три года войны, когда людей приперло, а пример «старых» кооперативов показывал, что скопом выживать куда легче. Но проникнутся артельным духом за это время деревенские, конечно, не успели и чудили порой очень неслабо. Пользуясь растерянностью, а то и отсутствием местных властей, мужички-богоносцы начали потихоньку растаскивать усадьбы и явочным порядком приватизировать барскую землю. А вот артелям это было невыгодно, куда правильнее было на этих землях создать новые «колхозы», а в усадьбах – школы, больницы или там центры переработки продукции.

– Так что в деревне у нас намечается неожиданный классовый раскол, – излагал обстановку Губанов середняки-артельщики за социализм, а голь перекатная во главе с кулаками – за приватизацию.

– Что, прямо все-все?

– Нет, конечно, и зажиточные многие с нами предпочитают сотрудничать, и среди бедняков Союз Труда популярен, но стоит нам упустить, как все покачнется.

Казалось бы, рецепт известен – Комбеды, натравить неимущих на богатеньких, но оно нам надо? И крепких хозяев расточат, а они нужны как противовес, чтобы артели не борзели, и демагоги мелкотравчатые наверх вылезут… Плохо кончится, родной.

Срочно, прямо срочно нужен Чернов с его эсерами, без них мы ничего толком в деревне не вытянем.

Пока же мы собрались пить чай и тут, уловив паузу, заговорил Леша Тулупов. Долгое время он оставался как бы «законсервированным», то есть, состоял в организации чисто формально. Сам при этом занимался педагогикой – организовал три школы, одну из них в колонии толстовцев, печатал учебники и тому подобное. Даже в классные чины вышел, не генерал, но коллежский асессор по министерству народного просвещения. Впрочем, он всегда тяготел к административной и академической работе, методичен до занудности. И таких вот «спящих» у нас после первой революции было много, время от времени они нам помогали по мелочам, а сейчас стали фактически кадровым резервом. Ну, те, кто убеждений не поменял, конечно.

Так Леша насел с тем, что нужно все бросить и немедленно учинить реформу образования. Вот прямо сейчас вынь да положь ему всеобщее хотя бы начальное. Нет, он, конечно, прав и без этого ни о каком развитии страны и речи быть не может, но, блин, вотпрямщаз? Тут новой власти без году неделя, фронт того и гляди треснет пополам, в городах с продовольствием все не здорово…

Ему талдычили, что у нас почти поголовная грамотность в артелях, что рабочие курсы и народные университеты в каждом городе (и вот голову на отсечение, что их больше, чем в моей истории), но Леша упертый, его не проймешь. Желаю быть царицею морскою, то бишь великим просветителем. Своего рода фанатик, хоть и в полезном направлении.

Заткнуть его удалось только когда вспомнили про стандартные вопросы – а есть ли у вас план, мистер Фикс? В смысле, есть ли проект реформы? Источники финансирования? Сколько надо школ построить? Где для них взять учителей?

Очень Тулупов озадачился и ушел в свой угол, что-то черкать, время от времени приставая к мне с вопросами по строительству школ.

– Алексей, чтоб ты нам был здоров! Сделать проект мы сделаем, ты только скажи, что тебе нужно. Сколько классов должно быть? Пять, десять, двадцать? Сколько педагогов?

И он уходил опять что-то высчитывать. Ничего, до Питера доедем, сдадим его министерским, там тоже умные головы есть, над реформой давно думают, пусть Леша их взбодрит.

В Лихославле нас дожидалась телеграмма от Муравского – в столице бардак и погромы, делегация Петросовета будет встречать нас на станции Тосно. Отбили ответную с просьбой дать подробности, а сами снова засели в учебном вагоне, пытаясь понять, что же там творится.

Информация поперла начиная с Волочка, причем, прямо скажем, поганая.

Не в пример Москве, на брегах Невы все обстояло гораздо хуже. У нас-то крепкий Совет, на фоне которого потуги городской думы смотрелись хило, а тут неслабая Дума Государственная, подпертая военными. Плюс бешеные толпы запасных, вышедших из-под контроля. Минус количество винтовок – если в Москве мы тупо стрясли с думцев тысяч восемьдесят винтовок для Красной Гвардии, то в Питере этот номер не прошел и Петросовет вынужденно опирался на солдат и матросов, у которых в голове ходили очень разные мысли. Положение в городе сложилось неопределенное, пагубное безначалие, как писал Салтыков-Щедрин. По улицам туда-сюда носились грузовики, набитые солдатами, матросами и вооруженными штатскими, все в красных бантах и пулеметных лентах, эдакий революционный шик. Причем что это за люди – никто не понимал, то они кого-то разоружали, то их, аресты произвольные, пальба… Под видом поисков «контрреволюционеров» пошли грабежи с разбоями и даже убийства. А начиналось-то все с митингов и демонстраций, «Свобода!», но что-то пошло не так. Опять же, с продовольствием в столице было куда хуже, чем в Москве – вокруг болота-с, на одном финском молоке не далеко не уедешь.

В Окуловке получили продолжение первой депеши: революционные массы добрались до винных складов, и понеслось. Мало-мальски надежными Петросовет считал учебные команды, школы прапорщиков, офицерские училища и некоторые экипажи Балтфлота, все остальные пошли вразнос. Штаб округа до появления Корнилова сопли жевал, не зная, что делать. Предыдущий командующий Хабалов вообще витал в облаках и, например, когда ему доложили, что в ходе революционных выступлений казак зарубил городового, воскликнул «Вот уж этому я никогда не поверю!» Хорошо хоть Лавр Георгиевич войска малость в меридиан привел и начал устанавливать порядок, но, как оказалось, поздно.

Часть третья, телеграмма в Малой Вишере, педантично сообщила как хвосты за хлебом смешались с пьяными солдатами и что в городе третий день погромы, причем безадресные. Под раздачу первыми попали «немецкие» заведения, потом еврейские со сходными фамилиями на вывесках, а потом дело дошло до «контрреволюционеров». Стоило кому-нибудь обозвать лавочника или приказчика «провокатором», как пьяная толпа разносила лавку. И хорошо если указанный успевал удрать и остаться в живых.

Попутно людское скопище разнесло здание Окружного суда и Дом предварительного заключения на Шпалерной улице, из коих, а также из «Крестов», выпустили всех сидельцев, невзирая на то, политический он или уголовный.

Но это, как оказалось, еще цветочки, ягодки питерцы приберегли для последнего сообщения, полученного в Чудово. Отрекшийся Николай находился в Пскове как бы под стражей, а императрица – в Александровском дворце. Вот ее Временный комитет Госдумы и решил арестовать и направил в Царское село специального комиссара с отрядом. И нет бы сделать это тихо, не привлекая лишнего внимания, хрена там, распирало, надо было непременно речь произнести, мать их!

За комиссаром немедленно увязалась громадная орда доброхотов, подогретых вином.

– Вот, в общем, так и вышло, – мрачно рассказывал встретивший нас в Тосно Муравский. – Тысячи две человек, ворвались во дворец вслед за комиссаром…

– А конвой что? – удивленно спросил Савинков.

– А что конвой… казаки сами с красными бантами по Царскому ездили.

– И что дальше? – подбодрил Красин.

Коля только рукой махнул и отвернулся.

– Все плохо, товарищи, – продолжил за него Носарь. Ворвались, начали громить, прислуга разбежалась. Комиссар как раз до личных покоев добрался и только предложил одеться и проследовать за ним, как в толпе заорали «Немку спрятать хотят!», ну и…

– Что «ну и»? Что вы мямлите? – не выдержал я.

– А то! – неожиданно твердо выплюнул Коля. – Штыками перепороли, как Драгу Сербскую. Дворец разгромлен и сожжен.

– А дети? – охнул Губанов.

– Девочек отстояли, половина отряда полегла.

– Наследник?

– Кровью истек. Видимо, в свалке зацепили, лейб-медик его выдернул, да пока отбились, пока пожар тушили, стало поздно.

Мать, мать, мать! Хотел без расстрела в Екатеринбурге обойтись – так пожалуйста, никакого Ипатьевского дома не будет, все как заказывали. Зато будет Александровский дворец. Ммма-а-ать…

Я расстегнул сумку, вытащил взятую в дорогу плоскую фляжку – чуял, что пригодится. Глоток спирта провалился в живот, как вода, фляжка пошла по рукам.

– Свидетели есть? – продышавшись, задал вопрос.

– Ищем, – буркнул молчавший доселе Вася Шешминцев.

– Найти. Любой ценой. Установить зачинщиков, арестовать и судить.

– Так судьи же разбежались…

– Революционным судом. Вы Совет или кто?

Муравский с Носарем переглянулись.

– Черт, как все нехорошо вышло! – с тоской проговорил Красин. – Ладно, давайте думать, что мы из этой ситуации извлечь можем. Сколько у вас рабочей милиции?

– В списках пока девяносто восемь тысяч человек, но оружия мало, едва-едва каждый четвертый.

– Запасных в городе сколько?

– Почти полмиллиона, – подал голос Вася.

– Точнее!

– Четыреста двадцать – четыреста тридцать тысяч.

– Под это дело можно у Думы винтовки вытребовать, – заметил черкавший в блокноте Красин.

– Именно. Мотивировать созданием противовеса запасным.

– В казармы все равно идти надо, говорить с солдатами, – заметил Губанов, – там и артельных, и рабочих много.

– Правильно, формировать из них какие-нибудь «революционные роты», и аккуратно устанавливать контроль над оружием, – Леонид говорил и продолжал писать. – Затребовать офицеров для подготовки отрядов Красной Гвардии. В частях продвигать командиров, которых солдаты уважают, но понемногу закручивать гайки. Надеюсь, никто не догадался издать какой-нибудь приказ о введении демократии в гарнизоне?

– Нет, мы как договорено, – замотал головой Носарь. – Был там один присяжный поверенный, Соколов, что-то говорил насчет отмены чинов и званий, так мы на него на улице выпивших солдат натравили, еле отбился и с тех пор большой сторонник укрепления дисциплины.

– Нам бы с Корниловым договориться, как в Москве, – ввернул Муравский.

– Есть у меня знакомый в отделе генерал-квартирмейстера, попробую через него.

– В Огенкваре? – поднял голову Савинков. – Однако, уровень.

– Ну так Болдырев же, поедем вместе, познакомлю.

Столица производила удручающее впечатление. Заколоченные досками витрины, неубранные улицы, местами пьяные компании и поверх всего бардака – красные флаги, лозунги и банты. Офицерство после событий в Царском селе раскололось на три группы, самая большая встала в демонстративную оппозицию к новой власти, вернее, игнорило ее и выполняло только приказы военного командования.

Некоторые взъярились, один прямо в Таврическом дворце, пользуясь всеобщей неразберихой, устроил стрельбу и успел положить пять человек, прежде чем его самого изрешетили набежавшие солдаты. Еще от полусотни до сотни монархистов было застрелено, заколото или иным способом убито непосредственно в частях. Это при том, что свежеизбранный Центробалт удержал ситуацию на флоте, расправ над флотскими командирами в Ревеле, Кронштадте и Гельсингфорсе не было. Закон сохранения, мать его.

Ну и небольшая часть офицеров пошла-таки на службу Думе – судя по всему, это были прожженные прохиндеи и приспособленцы.

Командующий округом генерал Корнилов за пару дней сумел привести в нормальное состояние учебные команды нескольких полков, и теперь они несли караулы в Таврическом дворце, охраняли министерства и посольства. Послы же ничего внятного не высказали, и неудивительно – сами подпихивали ситуацию к отречению и смене власти. Причем что в Англии, что во Франции революции кончались казнью монархов, уж это они должны были помнить.

Корнилов организовал охрану госпиталя Веры Гедройц, куда поместили дочек царя. И арестовал остальных членов императорской фамилии – целее будут. Николая же теперь охранял целый георгиевский батальон – и Алексеев, и командующие фронтами единогласно приняли такое решение, во избежание расправы над бывшим царем. Но по сообщениям из Пскова там нужнее врачи-психиаторы, как бы Николай от таких новостей не рехнулся, жену-то он реально любил, а тут еще и сын…

По городу видно, что власть думцы взять-то взяли, но пользоваться ей не умеют. Да что там думцы! Упустили город, сейчас надо все приводить в порядок. Об этом пришлось долго спорить с членами Петросовета в особняке Кшесинской. Зря, конечно, они в Таврическом дворце не остались, чтобы Думу и Временный комитет мало-мало контролировать, ну да ладно, будем держать дистанцию.

В особняке все было устроено на удивление правильно – телефонисты, машинистки, охрана, разделение по комитетам – и причина этого довольно скоро объявилась. Звали причину Петя Рутенберг, вывалился он на меня из дверей с объятиями и горящими глазами. Впрочем, вечер воспоминаний не состоялся, дел было по горло.

Пока, в отсутствии «шведов» порешили наш подпольный актив легализовать лишь частично, потому как нужно сохранить глубокий резерв. Хрен его знает, как там дальше повернется, вдруг утратим некие территории? А так будет там действующая сеть.

Ну и главное – самим наверх не лезть, дать кадетам облажаться по полной, хотя куда уж больше. Но у нас пока ни сил, ни возможностей взять власть не хватает, нужно создавать Советы везде, где только можно, усиливать там влияние «практиков» и понемногу всю эту структуру унифицировать. Ровно по программе, выработанной эмигрантским «теневым кабинетом» в Швеции.

– А зачем тогда Советы?

Незнакомый делегат, наверное, из новых, из заводских, еще не успел во все вникнуть.

– Сейчас главный лозунг «Вся власть Учредительному собранию!» Выборы мы однозначно выиграем, – поддержал план Муравский. – Мы ведь и в куда худших условиях Думу выигрывали.

– Вот именно. То есть, если мы проведем большинство в Учредительное, то просто проголосуем о передаче власти Советам.

– Так кадеты возмутятся! – возразил новенький.

– Кадетам от убийства в Царском теперь не отмыться, так что флаг им в руки, барабан на шею, – делегаты усмехнулись, а я продолжил. – Опять же, если сейчас взять власть, то мы все проблемы не вытянем. А так, в тени Думы, подучимся на ходу, разделим ответственность – заслуги нам в зачет, а за провалы пусть эти клоуны отдуваются.

И тут как прорвало. Заговорили почти все сразу, перебивая друг друга, выкладывая давно задуманное и только что пришедшее в голову.

– Надо съезд Советов готовить, общероссийский.

– Правильно, причем в Москве.

– И профсоюзов! Сперва по отраслям, потом общий.

– А что с армией? Солдаты воевать не желают.

– Запасные да, не желают, им и тут хорошо.

– Фронт хочешь-не хочешь, держать надо. Если немцы сомнут, революции гаплык.

– Значит, нужно как-то усиливать армию, – кивнул Красин. – Создавать ударные части, отряды Красной Гвардии, объяснять, пропагандировать. «Ушел с фронта – отдал немцу свой хлеб», в таком духе. И никаких «демократизаций».

Все верно, несущий каркас, как в строительстве.

– Почему?

– А ты на улицы посмотри. И Царское Село вспомни. Стоит открыть калитку, такое попрет – потом не расхлебаем. Так что пока никакой воли комитетам в строевых и боевых вопросах.

Делегаты Совета переглянулись и только собрались возразить, как от двери неожиданно раздалось с легким грассированием:

– Здравствуйте, товарищи!

Я повернулся на знакомый голос – Ленин! Ленин и Андронов! Но как?

– По льду, товарищи, по льду. Балтика встала, так мы через Аланды на санях и вот здесь! – радостно сообщил Старик, вешая в углу пальтишко и ушанку. – В Швеции остались за старших товарищи Гарденин и Коба. Там сейчас составляют списки на выезд, за месяц должны сюда всех переправить.

Ну и отлично, теперь я за Питер спокоен. И за пропаганду тоже.

– Что решили? – присел к столу Ильич.

– Да все как планировали. Союз Труда входит во все общественные структуры и не входит в государственные.

– То есть де-факто брать власть, де-юре от нее дистанцироваться. Замечательно, замечательно! – Ленин потер озябшие руки. – Выборы в Учредительное собрание когда намечаются?

– Будем продавливать на февраль, чтобы собрать как можно раньше, примерно в апреле.

Глава 2

Зима 1917

На первом этаже давно знакомого заводоуправления Нобеля было шумно, многолюдно и накурено до неразличимости лиц в трех метрах, несмотря на то, что курильщиков выгоняли на мороз.

– Следующий! Лесснеровцы! – выкрикнул сидевший за столом парень студенческого вида и поправил большую тетрадь перед собой.

К нему сквозь толпу двинулись двое рабочих средних лет с красными повязками, еще один высунулся в дверь на улицу и крикнул «Максим! Максим! Наша очередь!». На него зашикали – из приоткрытой двери шарахнуло морозным воздухом, немного разогнавшим клубы дыма.

За спиной студента, занесшего перьевую ручку над записями, встал один из делегатов, которого я видел в особняке Кшесинской. Перед столом – дядьки-красноповязочники, кричавший и, видимо, тот самый Максим, куривший на улице.

– Завод Лесснера, вот список, – подал бумаги усатый дядька, – семьсот пятьдесят восемь человек.

Делегат принял бумагу, пробежал ее глазами и недоуменно спросил:

– Погодите, так вы что, котельный завод Лесснера? А где с механического, с «Нового Лесснера»?

– Курят они все, давайте пока нам.

– Черт с ними, выписывай.

Студент застрочил в книге, делегат размашисто расписался и протянул бланк усатому.

– Вон, в углу у делопроизводителя поставьте печать Петросовета и вперед, в арсенал. Телеги или автомобили есть? Двадцать шесть ящиков с винтовками и пятьдесят один с патронами.

– Есть, есть, – пробасил усатый. – Патронов только маловато, они же по шестьсот в ящике?

– По восемьсот, в пачках без обойм. Пока по пятьдесят на ствол, потом еще будет.

Лесснеровцы двинулись к выходу – кричавший и Максим радостно, а старшие недовольно крутя головами.

– Сахарный завод Кенига! Кениговцы! Тоже курят? Тогда фабрика Гергарди!

– Тут порядок, пошли, глянем, как на руки выдают? – потащил меня вглубь Красин.

Там тоже все было налажено и революционный прогресс двигался в ритме танго. Во дворе стояла пара грузовых АМО, с которых снимали тяжелые ящики и подтаскивали в помещение. Так же сидели за столами студенты-гимназисты, к ним по одному, громыхая тяжелыми ботинками, подходили рабочие – люди, никогда не державшие в руках не то что «катеньку», но даже и пятьдесят рублей. Студенты сверяли фамилию со списком, сзади из ящика подавали новенькую винтовку. Красногвардеец брал ее в руки, клацал затвором, его фамилию и номер винтовки вносили в разграфленную на клетки амбарную книгу и давали расписаться в получении.

Я улыбался, а Леонид с неожиданной досадой сказал:

– Надо было двести тысяч требовать.

– И куда бы ты их дел?

– Запас карман не тянет…

– Вот ты куркуль…

– Сам ты! Кто двести пулеметов и автомобилей захапал?

– Ну я.

– Вот! Ты жадный!

– Я не жадный, я хозяйственный.

Двести автомобилей очень помогли Петросовету развезти по районам полученные сто тысяч винтовок, а после установки на них пулеметов Красная Гвардия получала летучие отряды, готовые прибыть по вызову буквально через 10–15 минут.

Расщедрились военные и Временный комитет Государственной Думы неспроста. Для начала, на меня возжелали посмотреть послы. После смены власти, они старались познакомиться с наиболее влиятельными фигурами, в это число попал и я – судя по всему, у них был неплохо налажен сбор информации. Впрочем, ничего удивительного, и Морис Палеолог, и Джордж Бьюкенен коротко общались с думцами и масонскими кругами и были в курсе всех дел.

Палеолог вполне демократично посетил меня с утра в поезде Моссовета, не побрезговав подъехать на запасные пути. После двадцатиминутной беседы он убедился, что я не собираюсь агитировать за Германию и откланялся. С Бьюкененом встреча состоялась уже в Таврическом дворце – ни о каком визите ко мне сухощавый англичанин даже и не мог помыслить, а мне было некузяво принимать его приглашение на завтрак в посольстве. И тоже весь разговор крутился вокруг отношения к немцам, к продолжению войны, к возможности сепаратного мира. И после этого разговора у меня появилось чувство, что англичане знают о деньгах германского генштаба. Без деталей, но какие-то подозрения имеют, уж больно специфические вопросы задавал посол.

Но фильтр мистер Скаммо прошел, особенно послам понравилось мое заявление, что проливы России не нужны, вполне хватит участия в международном контроле. Так что дипломаты дали добро или что там у них, и мы втроем – Носарь, как председатель Петросовета, я как председатель Моссовета и Красин как куратор боевых групп – составили делегацию на переговорах об оружии.

Господа Родзянко и Львов и поначалу ходили вокруг да около, вещали о революционном долге, высших интересах России и никак не желали переходить к делу. Пришлось самым наглым образом надавить на них, пугая новым всплеском «революционной активности» – еще не все винные склады были разбиты и разграблены. Думцы вздрогнули, комендант гарнизона Энгельгардт, кооптированный во временный комитет, взглянул на нас с интересом.

Тут нам карта и поперла. Мы развернули проект создания комендатур рабочей милиции по фабричным районам (фактического противовеса разгулу запасных), потребовав жалкие сто тысяч винтовок с патронами, немножко автомобилей и пулеметов. И офицеров для обучения. Ну и заодно заявили, что видим себя исключительно на городском уровне, а что там общероссийское правительство – это не наше дело. Похоже, именно это больше всего и хотели услышать временные, так что мы тоже установили двоевластие, только не по вертикали, а по горизонтали. Пусть пока поиграются, создадут Временное правительство – состав-то Прогрессивный блок еще два месяца назад согласовал, правда, господа кадеты и иже с ними записали в министры только себя, любимых, и начисто забыли о сотне депутатов от Союза Труда.

А тут такое облегчение – левые во власть не лезут. Так что Красин прав, мы могли вытребовать и двести тысяч винтовок, и даже броневики. А вообще черт-те что происходит – незнамо кто по незнамо чьей санкции вооружает целую армию.

Петросовет организовал перевозку и выдачу стволов и патронов, уже на следующий день «свои» и прикомандированные офицеры начали обучения заводских отрядов. Оставив Красина разбираться с внезапным богатством, я повез Савинкова к Болдыреву. Лавр Максимович принял нас частным порядком на квартире, чтобы зря не светить ни своих подчиненных, ни нас перед ними. Очень мило располневшая Маша накрыла нам чай, к которому мы смогли приступить только после того, как Аксюта, Максим и Петя выспросили у меня все про своих подружек – моих дочек.

– Кстати, как там наш герой-беглец? – тоже не удержался генерал.

– Отлично, командует рабочей гвардией Симоновского района и создает автоотряд.

– А здесь как? Винтовки сумели получить?

Я поведал в лицах историю переговоров с Временным комитетом, вызвав лишь недовечивую ухмылку Болдырева. Поправив свои малость поседевшие володыевские усы, он заметил, что случись этот разговор год-полтора назад, ничего бы нам не обломилось. А нынче военное производство в империи раскачалось, и снаряды с пулеметами и винтовки с патронами идут на склады потоком.

– Вон, в одной только Казани на складах больше миллиона снарядов, полтора миллиона пудов нефти, двенадцать тысяч пулеметов…

– Погодите-погодите, это что, все вместе хранится?! – остолбенел Савинков.

– Ну, не вместе, но близко.

– Вы можете повлиять на то, что хотя бы пулеметы оттуда вывезли?

– Зачем? Там удобные склады…

– Лавр, ты видишь, что творится с войсками? – влез я. – Дисциплина падает, и если завтра в Казани часовой бросит окурок, не видать нам миллиона снарядов. И вообще, хранить вместе взрывчатку, нефть и оружие – на редкость дурацкая идея.

Еще какая дурацкая, я помню на военной кафедре нам даже специальный подрывной комплект показывали – продолговатые заряды взрывчатки и зажигательная мина-поплавок. Из зарядов собирается рамка, ставится на резервуар, поплавок кладется рядом, метрах в пяти. Как сработает взрыватель и заряд пробьет стенку – из прямоугольной дыры начинает хлестать нефть, поток подхватывает мину и через несколько минут она поджигает черное золото. И привет, по всему хранилищу растекается море огня, самое то, что снарядам нужно. И пусть до подрывных комплектов еще лет пятьдесят, но ведь немцы не дураки, вполне могут обойтись подручными средствами, ради такого дела даже агента не жалко потерять.

Выслушав все это, маленький генерал вытащил из нагрудного кармана записную книжку и черкнул в ней пару строк. А потом докончил рассказ про военную промышленность, с драматическими подробностями секвестра Путиловского завода год назад. Понятное дело, что думцы и Особое совещание слишком политизировали вопрос, но отстраненное руководство тоже красавцы – сдали дела, оставив на текущем счету завода всего сто тридцать пять рублей, а наличными в кассе вообще рубль с копейками. И это за пять дней до выплаты двух миллионов заработной платы и четырех миллионов расчета по поставкам. Частные закидоны, как обычно, оплатило государство, перечислив заводу десять миллионов рублей.

Рассказал Лавр и про организацию Ванкова, и про Земгор, посетовав, что слишком много тырят, и даже похвалил нас за контроль над ковровским заводом.

– Как думаешь, Лавр Максимович, долго еще война протянется?

– Полагаю, где-то год. У немцев сейчас тяжело, вряд ли они дольше выдержат.

А потом инициативу перехватил Савинков и два профессионала надолго выпали из мира. Болдырев помнил «дело Бадрова» и другие случаи, когда наша информация сильно ему помогала и вот, наконец, дорвался до общения с самим Борисом. А я подкинул им идейку рельсовой войны – фронт будет неизбежно деградировать, слишком уж сильное потрясение вызвало падение монархии. Вон, казаки уже зашевелились, упирая на то, что у них с царем была «личная уния», а теперь они совсем вольные люди.

Так что надо думать, как немцев не пустить дальше, иначе не расхлебаем. Охранять все дороги невозможно, а перебить рельс большой заряд не нужен. Опять же, угольные мины в паровозные топки. И клинья на рельсы. И группы в лесах, и налеты по ночам на штабы и тыловиков. Подполье наше в оккупированных губерниях имеется, осталось сформировать и поднатаскать группы, только не отдавать на откуп в армии и корпуса – у военных сейчас несколько странные представления о партизанстве. Перебросить туда сахалинских боевиков, они сейчас в самой силе, да и те, кто помоложе, успели опыта набраться на каждом километре, на Балканах и по всему миру.

Оставил Лавра с Борисом делиться опытом, попрощался с Машей, с младшими Болдыревыми – и к Губанову. Не один, разумеется, авто с охраной, все дела. И вот у Савелия я в очередной раз обалдел. Он с местными занимался созданием Всероссийского продовольственного комитета, в чем ему помогали двое молодых ребят из эсеров – Николай Кондратьев и Питирим Сорокин. И если первая фамилия никаких ассоциаций поначалу не вызвала, то вот второе имя… Сорокин с теорией социальной мобильности нам очень пригодится. А там и Кондратьева вспомнил, и названные его именем экономические циклы и то, что он был разработчиком новой экономической политики. Так что Губанову я прямо сказал – ни в коем случае этих двоих не упускать.

На следующий день из Швеции приехал Чернов и мы наконец собрались почти всем Исполкомом, набежало и рабочих, и соратников по Совету. Причем впервые меня представили собравшимся как товарища Большева. Нет, многие и так уже знали, но кое для кого это стало новостью.

Настроение у собравшихся было весьма приподнятое и даже шапкозакидательское. Ну и пошла рубка-колка. Несмотря на мрак в городе, эйфория захлестывала – как же, вековечный враг повержен, – и первым делом пришлось ее гасить, чтобы в угаре не наломать дров.

– Товарищи, я понимаю, у нас большая радость, наконец-то свергнут царизм, но впереди, до созыва Учредительного собрания, очень сложный период. Нам нужно будет пройти по кромке – не дать укрепиться во власти кадетам, и самим не свалиться в революционный экстаз.

– Это что за экстаз такой? – спросил пожилой рабочий, как оказалось, представитель от Выборгского района.

– А это когда революционные массы на волне революционного воодушевления врываются куда угодно и устраивают революционный самосуд.

– Если вы про императрицу, то поделом ей.

– А мальчику? – спокойно спросил Губанов.

И этот негромкий вопрос сбил волну. Заерзали, несколько человек потупили глаза, но нашелся один, возразил.

– Нечего с ними церемонится! Еще бы Николашку так!

– То есть, вы считаете, что в порядке вещей убивать без суда?

– Правильно, суд нужен! – поддержал Носарь.

Идея суда над царской фамилией, как ни странно, сработала. Уж больно очевидны были выгоды – раскрыть сущность самодержавия, показать всему миру нашу гуманность и так далее. Вплоть до того, что отпустить гражданина Романова в Европу. Естественно, в обмен на царские капиталы за границей. Но стремление раскручивать революционный маховик и тяга к мировой революции никуда не делись. Пришлось напоминать, какими усилиями дался сегодняшний день и что самые ярые радетели мировой революции даже приблизительно не знают, сколько у нас сторонников в Германии, Англии, Франции… Так что никакого форсирования, ни вовне, ни внутри. Медленно, обеспечивая каждый шаг, спускаемся с горы…

Судя по репликам, у нас в Исполкоме может появится левацкий уклон, и специально для его потенциальных участников пришлось напоминать выработанное в Швеции.

Никакой мировой революции. Даже никакой пролетарской революции без должной подготовки. И никакого коммунизма на следующий день после ее победы. Люди и к социализму-то не очень готовы. Вон, после двадцати лет относительно сытой жизни в артелях все равно нет-нет, да и вылезет кулацкая морда. А уж вне артелей… жуткая, необоримая крестьянская жадность, когда за медную полушку готовы рвать глотки. Разгромы усадеб идут, и если чего утащить не могут, то жгут или портят. Локомобили разбирают и растаскивают, хотя казалось бы – зачем? Ан нет, пусть не работает, зато вот железка теперь моя, в хозяйстве пригодится. Вот что менять надо, всю социальную мораль, вот где настоящая революция нужна… А вы в коммунизм завтра собрались.

Так что первым решением Исполкома стало поручение Чернову срочно активировать эсеровские ячейки в деревне и направлять черный передел в нужное русло. А дальше пошло почти по «Апрельским тезисам», разве что с поправками.

Вся власть Учредительному собранию, скорейшие выборы, единый список кандидатов от Союза Труда.

По всей стране назначить и разослать инструкторов, создавать Советы. Везде, особенно на национальных окраинах, объяснять, что местный Совет это лучше, чем местная автономия, а то растащат на кусочки.

После созыва Учредительного собрания – переход к республике Советов как власти рабочих и крестьян. Для обеспечения этого создание своих отрядов везде, где только можно – в идеале каждый Совет должен иметь под рукой вооруженную силу. Особенно здесь, в столице, тем более что среди запасных изрядно именно питерских рабочих.

Революционное пораженчество – войну прекратить, германца не пущать, революцию защищать, истинный мир без свержения власти капиталистов невозможен.

Ситуативный союз с временными, подготовка аграрной реформы по эсеровской модели.

Ну и немножко мировой революции, так и быть – устанавливать связи с единомышленниками по всему миру.

Вот сколько раз все это обсуждали, планировали, расписывали, а вот поди же ты – началось по новой, так на всех ситуация действовала. Заседали двенадцать с лишком часов, но вроде уговорились.

* * *

Утром, после известия о том, что приехали следующие эмигранты из фаланстера, мы решили, что вечером отправимся обратно. Тем более, прибывать теперь «шведы» должны были по пять человек каждый день. Напоследок, после переговоров с Моссоветом по прямому проводу, поехали предъявить требование о созыве Учредительного собрания в Таврический дворец.

В Питере возобновили работу фабрики и заводы, а главное – после недельного перерыва был пущен трамвай, но город по-прежнему производил тяжелое впечатление – разгромленные лавки, суетливые караулы, грязные улицы, заполненные расхристанными солдатами. В Думе – непрерывная говорильня, причем с участием свеженазначенных министров. То есть вместо того, чтобы вступать в дела, они витийствовали здесь. Хорошо хоть есть на свете инерция и бюрократическая машина продолжала вращать свои маховики.

Мы передали отпечатанное заявление Петросовета, ребята разбрелись по кабинетам налаживать взаимодействие с временными, а я попытался найти Гучкова. Кто-то из думских канцеляристов послал меня в Министерский павильон, где Гучков предпочитал работать на отшибе от всего улья. Там-то я неожиданно напоролся на только что приехавшего Корнилова с адъютантом. Цепкая память разведчика не подвела генерала, он окинул меня взглядом, прищурил калмыцкие глаза и обратился без обиняков:

– Господин Скамов? Нас знакомил генерал Болдырев. На пару слов, если можно.

Павильон построили лет десять тому назад, чтобы царские министры могли дожидаться в отдельном кабинете вызова на трибуну без контакта с думцами – министры нового правительства на это мгновенно забили. В этот кабинет и стукнулся адъютант и, не обнаружив Гучкова, шуганул троих господ, явно вставших «на защиту завоеваний революции» из карьерных или партийных соображений. Впрочем, хозяевами жизни они себя почувствовать не успели и поспешно ретировались без возражений.

Кабинет метров в тридцать пять имел три высоких окна и три двери – в приемную, в секретарскую и прямо на улицу, из последней заметно дуло, а интерьеры здесь были несколько проще, чем в самом дворце, помнящим еще Григория Потемкина, князя Таврического. Мы уселись подальше от выхода на улицу в кресла с гнутыми ручками. Адъютант раздернул полосатые шторы на окнах, вышел и встал за дверью.

– Я знаю, что вы председатель Московского совета и хочу вас спросить напрямую, – угрюмо начал генерал. – Что в свете произошедшего Совет намерен делать с войсками?

Да, вот тоже не пожелаешь такой участи. Разведчик, боевой генерал, весьма популярный в войсках не в последнюю очередь из-за личной храбрости. На должность командующим округом, как рассказал мне Болдырев, поставлен фактически еще Николаем, успевшим до отречения завизировать ходатайство о назначении Корнилова. Оказавшись во главе страны, Временный комитет радостно поддержал «назначение на должность главнокомандующего петроградским военным округом, для установления полного порядка, для спасения столицы от анархии, доблестного боевого генерала, имя которого было бы популярно и авторитетно в глазах населения». И свалил на «известного всей России героя», прославленного в том числе и побегом из австрийского плена, все проблемы с дисциплиной в Петрограде. Полки митинговали, солдаты занимались приработками на стороне – дворниками, разносчиками, даже телохранителями. Многие дезертировали, некоторые подались в криминал и участвовали в налетах и самочинных обысках, но никто не нес службы.

Сегодня, всего через несколько дней после назначения генерал выглядел усталым уже с утра. Судя по всему, он крайне тяжело переживал убийство в Александровском дворце, полагал себя ответственным за то, что не сумел предотвратить такого развития событий и потому был полон пессимизма. Еще бы, такой геморрой и при этом необходимость демонстрировать новым властям «революционное» поведение.

– Да выбор-то невелик – или восстанавливать дисциплину или встречать кайзера.

– Господин Гучков говорил мне, что вы считаете необходимым продолжать войну.

– Не совсем так. Войну лучше всего прекратить, но не ценой подавления немцами революции.

– Это ваша позиция или Совета?

– Это позиция Московского Совета и вчера она была принята Петроградским.

Корнилов задумался и уставился в окно, на сугробы и хорошо видимую за голыми деревьями ограду парка Таврического дворца. Через пару минут он, решившись, повернулся обратно ко мне:

– Я считаю необходимым переформировать округ в Петроградский фронт с присовокуплением войск Финляндии. Ни в коем случае не отменять смертную казнь. Переукомплектовать запасные полки, отправить излишек запасных на фронт. Вы поддержите такую программу?

– Кроме смертной казни.

– Без нее невозможно управление войсками!

– Без нее сложнее, но возможно. В качестве альтернативы предлагаю формировать в полках ударные роты из надежных солдат и опираться на них. Мы готовы помочь с этим.

Разделяй и властвуй, ага. Ударные роты помогут нам выпихнуть неуправляемую массу на фронт и при этом послужат отличным инструментом Совету.

Корнилов встал, подал мне руку, и на контрасте с пафосным смыслом сухо и бесцветно произнес:

– Честным словом офицера и солдата заявляю, что я, сын простого казака-крестьянина, беззаветно предан Родине и Свободе.

Пришлось и мне ответить чем-нибудь пафосным:

– Со своей стороны, заверяю, что мы поддержим Временный комитет и командование в наведении порядка в армии. Сами же намерены взяться за наведение порядка в городе, начиная с фабричных окраин.

Интересно, расслышал ли генерал в моей фразе пропущенные слова «сейчас» и «пока».

Глава 3

Зима 1917

В коридоре барака треснуло подряд пять или шесть выстрелов, стоявший рядом молодой дружинник сунулся было вперед, но Митя успел ухватить его рукав и дернул обратно, за угол стены.

– Куда???

Рабочий горячо зашептал:

– Так револьвер же, семь выстрелов уже сделал, перезаряжается, самое время!

– Сиди, он там не один.

Митя огляделся. Михеич, бывший городовой, помнивший бои и перестрелки первой революции, показал ему большой палец, а затем, отставив драгунскую винтовку, нашарил среди сложенных у печки дров чурку и метнул ее в сторону стрелявших.

Деревяшка стукнулась об стенку, упала на пол и не успела сделать даже один оборот, как на звук грохнули сразу несколько стволов.

– Видал? – шепнул Михеич рабочему. – Три револьвера точно.

На предложение сдаться окруженные ответили стрельбой и Митя, вопреки тому, что его команда рвалась на штурм, приказал оставаться на местах и держать под прицелом окна и двери. Одного из бойцов он отрядил сбегать на станцию Угрешская, до которой было менее полуверсты и телефонировать в Симоновскую комендатуру, чтобы прислали подкрепление с пулеметом.

– Говорил же, нам бы авто дождаться, – пробурчал в усы Михеич.

– А если бы они ушли?

– Ну, то так.

Сообщение пришло из Центрального комиссариата, под утро. В лабиринте избушек и бараков между городской бойней и Угрешкой агент сыскного отделения обнаружил натворившую немало дел банду. Милиционеры отдыхали по домам, под рукой были только четверо футболистов, двое недавно зачисленных в милицию рабочих и Михеич, принятый инструктором. А текст, подписанный самим начальником сыскного отдела Маршалком – что подтверждало крайнюю серьезность дела – численность банды указывал в пять-шесть человек. Идти ввосьмером против пятерых, засевших в бараке, Митя посчитал слишком опасным. Он расставил своих людей и принялся будить и выводить остальных обитателей наружу, но тихо не получилось – бандиты всполошились и началась стрельба. Прорваться через коридор они не смогли, а попытка удрать через окна стоила им как минимум одного человека – динамовцы плотно держали окна и не давали высунуться. Патовая ситуация.

– Давай им бомбу кинем? – снова зашептал молодой рабочий.

– А жить в развалинах потом ты будешь? И так вон, сколько стекла побили.

Дружинник смущенно замолчал, а Митя в который раз пожалел, что футболистов мало. Сыгранные ребята, физически развитые, да еще боевики Красина вели у них, так сказать, «дополнительные занятия». Спортсменов охотно привлекали к охране порядка в Симонове – одно дело тебя пытается приструнить паренек недавно из-за парты, а совсем другое, когда перед тобой стоит здоровенный хавбек, которого вся слобода знает и готова на руках носить. Вот и поднатаскались. С путейцами, кстати, такая же история – зря фон Мекк надеялся сделать вместо боевой дружины спортивную, получилась очень даже боевая.

Через полчаса, за которые Митя с товарищами сумел-таки вывести всех жильцов, во двор въехала легковая АМО с милиционерами и бандиты, поняв что ждать больше нечего, пошли на рывок. Но от пулемета не убежишь, все и полегли.

Еще через час приехал Маршалк и, пройдя вдоль выложенных в рядок тел, удивленно ткнул во второго слева тросточкой:

– Однако, Дмитрий Михайлович! Это же Сашка-Семинарист! Что же вы его живым не взяли?

– По неопытности, Карл Петрович… Исключительно по неопытности! Кто же знал, что пулеметчик огонь откроет.

– Да чего с ними церемониться! – подал голос один из милиционеров. – Грабят и режут, так и кончать их на месте!

– Кого кончать, а кого нет – не наше дело, молодой человек, на то суд есть, – довольно резко возразил Маршалк.

– Знаем мы ваш суд, – недовольно пробурчал рабочий.

И даже Михеич одобрительно крякнул – Сашку-Семинариста поймали еще до войны за исключительные по жестокости убийства, осудили и посадили. Просто в тюрьму, даже не на каторгу отправили, хотя явный садист жертв своих не просто убивал, а долго мучал перед смертью. Так что Митя испытывал двоякие чувства – с одной стороны все его воспитание, убеждения и образование, да и авторитет отца, были за суд. Но с другой – он хорошо понимал, что в нынешнем бардаке от суда много ждать нет смысла. А даже если и ждать, то вот, сумел же Семинарист прикинутся политическим и выбраться из тюрьмы на волне революции, мгновенно сколотил новую банду и принялся за старое.

В комендатуре за время отсутствия ничего не изменилось, кричал в телефон дежурный, приходили и уходили патрули, мальчишки-посыльные носились с записками.

– Я пойду в общежитие Бари, посплю немного, если что – будите.

– Так зачем в общежитие, Дима? – удивился дежурный, знакомый еще со времен, когда Митя учился у Мазинга. – На втором этаже в конце коридора комнатка с диваном, я скажу, чтобы не беспокоили. А то у Бари, сам знаешь, как бы не шумнее, чем здесь.

Это да, и причина не в грохоте котельного или кузнечного цехов – на заводе готовили съезд профсоюзов металлистов.

Покойный Александр Вениаминович Бари заработал немалые деньги на сотрудничестве с отцом, причем заметную часть потратил на улучшение жизни рабочих – недаром заводское общежитие или клуб считались в Москве образцовыми. А большую часть своего пая он, пропитавшись идеями инженера Скамова, завещал рабочим концерна. И вот уже третий год заводом управлял Совет рабочих уполномоченных. Вернее, не сам Совет, игравший роль собрания акционеров, а нанятые им профессионалы. Концерн успешно развивался, тем более с помощью военных заказов, но Мите казалось, что не хватает какой-то предпринимательской лихости, что ли, готовности пойти на риск…

Впрочем, по уровню и качеству жизни рабочие Бари, как их по-прежнему величали, служили ориентиром для всей России, вот потому профсоюзный съезд и затеяли тут, в недавно перестроенном заводском клубе. Пусть делегаты приедут и познакомятся с передовым опытом вживую, а не со слов докладчика на трибуне.

Такие же съезды готовили железнодорожники, Союз Текстильщиков, строители и другие, с тем, чтобы создать всероссийские объединения и выбрать депутатов уже на общий съезд всех профсоюзов.

Дежурный был прав – ни в клубе, ни в общежитии спать было невозможно. Громкие голоса профсоюзных активистов, привыкшие перекрывать шум кузнечных или литейных цехов, сну как-то не способствовали. А вот на диванчике три часа пролетели незаметно и Митя поднялся в отличном настроении.

– На АМО две машины на ремонт только что пригнали, может, глянете, что да как, Дмитрий Михайлович? – заступивший с утра дежурный был из новых милиционеров и уважительно величал его по имени-отчеству.

Идти было далековато, времени жаль, но Митя удачно запрыгнул на платформу, шедшую через станцию Лизино как раз на АМО и через десять минут уже был на месте.

Посреди ангара головной станции обслуживания АМО стояли две машины: одну готовили для передачи в милицию, вторую оттуда вернули. Ничего необычного в подготовке к патрульной службе не было – осматривали, заменяли детали, иногда чинили. А вот вторая машина получила на облаве пулю в двигатель и потому ее возвратили для ремонта.

– Может, нам броневики лучше? – иронию в голосе заведующего автоотделом милиции Терентия Жекулина распознал бы любой слушатель.

– Броневик вещь хорошая, Терентий Палыч, только нам пока ни к чему. А вот двигатель слегка прикрыть не помешает, – Митя отложил чертеж в сторону и потрогал пальцами дырки в капоте.

– Как это ни к чему, третья машина за четыре недели!

– Так незачем водителям в гущу переться, их дело издалека поддерживать.

– Так может хотя бы движок прикрыть?

– Точно, – поддержал Жекулина один из механиков, – эта пару листов тонкой брони, и сзади щит какой, чтобы, эта, стрелять можно было. На шарнирах. И эта, шкворень приварить сзади, чтобы мадсен с упора стрелял.

– Чертеж сможешь сделать?

– Чего тут чертить, эта, смогу.

– Броню вряд ли, но котельное железо на заводе Бари имеется. Да и с Гужона можно кое-что выбить.

На площадке перед заводоуправлением катались несколько машин, тут готовили водителей. А судя по треску очередей в Тюфелевой роще, подготовка пулеметчиков тоже шла полным ходом.

С Митиной точки зрения пулеметы в милиции были излишни, но Исполком принял решение создавать милицейские отряды так, чтобы при необходимости легко превратить в военные. Опять же, держать все под контролем легче в одном кулаке.

Как ни крути, а польза от милицейских АМО была, во всяком случае, через пару дней по вызову Федорова Митя отправился не пешком, а на только что переоборудованном авто центральной комендатуры. Доехав с шиком до Гнездниковского переулка, где городская милиция, не мудрствуя лукаво, заняла здания бывшей полицейской канцелярии, Митя отметился на входе и по указаниям часового нашел на втором этаже комнатку Ивана.

– Привет, Митяй, проходи! Видишь, какие хоромы? Раньше я сюда только под конвоем попасть мог, а сейчас гляди – начальник! – весело приветствовал его Федоров, ныне руливший патрульной службой.

Митя слабо улыбнулся – хоть и рад он был видеть бывшего слесаря, но лучше бы поспать вместо поездки, да и растрясло его в дороге.

– Тут такое дело, вчера приходили с Хитровки, желают тебя видеть.

– Кто? – дрема мгновенно слетела с Мити.

– Представители преступной молодежи.

– Кто???

– Ага, – радостно осклабился Иван. – Заявили, что будут говорить только с тобой.

– Чего вдруг?

– Говорят, ты им ближе по возрасту, опять же, авторитетный человек, Сашку-Семинариста завалил. Ну и молодежными делами ты вроде в Союзе занимался, так тебе и карты в руки. Через полчасика должны подойти, ты располагайся пока, сейчас чаю организую.

Падение самодержавия перебаламутило и криминальные низы, на волне революционной эйфории даже сидельцы тюрем принимали воззвания. Митя вспомнил читанное в «Русском слове»:

Мы, уголовные арестанты московской исправительной тюрьмы, военные, гражданские и каторжане, не подлежащие немедленному освобождению из тюрьмы в силу указа об амнистии и пока еще остающиеся в ее стенах, шлем свое сердечное и искреннее спасибо доблестным братьям-солдатам и всему великому русскому народу, не позабывшему протянуть руку помощи нам, доселе лишенным всякой надежды своротить когда-нибудь с пути, по которому мы зачастую против собственной воли, задыхаясь, летели в бездну порока и преступлений.

Пусть будет проклято и забыто прошлое!

Угу. Забыто. Почти вся мелкая шушера, выпущенная временными, немедленно принялась за старое. Хорошо хоть наверху хватило мозгов не выпускать сидевших по серьезным статьям, но кое-где они сумели вырваться сами в момент освобождения политических. В Москве-то все прошло гладко, а вот в Питере или Одессе нет…

– Последние новости из Питера знаешь? – как будто услышав его мысли, спросил Федоров, ставя на стол стаканы в подстаканниках и чайник.

Митя помотал головой и улыбнулся – небось, градоначальнику подавали уже в стаканах, какой там чайник.

– Милюков, зараза, заявление союзникам сделал, дескать, будем воевать до победного конца. Или до последнего солдата. Так едва правительство не скинули.

– С чего это? – дело наведения порядка в Москве порой не оставляло времени на сон, так что и от политических событий Митя отстал.

– Так никто воевать не хочет. Так, терпят, лишь бы немца дальше не пустить, а не эти вот милюковские проливы, без которых он жить не может. Ну, побузили, состав министров перетасовали. Заодно линкоры переименовали – теперь вместо императоров «Воля», «Демократия» и «Свобода». А! Керенского помнишь?

– Керенского… Вроде у дяди Коли в «Правозащите» был такой адвокат, потом в Думу выбрали.

– Ага, он самый. Так он в правительстве, министр юстиции нынче.

– Погоди, так Исполком же всех депутатов от Союза Труда предупредил, чтоб не лезли?

– Вот все и не лезут, а этот полез, – дуя на чай неодобрительно сообщил Федоров.

– Исключат, как думаешь?

– Должны. Дисциплина все-таки. Пусть и дальше сами в дерьме мажутся, а нам незачем.

Чай допить они успели под мечтания о том, как вернутся к своим занятиям, когда милиция заработает как следует. Иван твердо намеревался учиться дальше:

– Ты вон, ученый человек, а у меня только Пречистенские курсы да подпольные университеты. А нам очень образованные люди нужны, тут я с Михал Дмитричем всем сердцем согласен.

– Товарищ Федоров! – дверь без стука распахнул посыльный. – там к товарищу Скамову пришли!

Посетителями оказались трое молодых людей необычного вида.

– Мы представители преступной молодежи, – заявил первый. – Хотим организовать союз молодежи из нашей братвы.

– Хотим бросить воровство и всякое такое, – пояснил второй, вихрастый парень.

– Помощь нужна, – широко улыбнулся третий, засветив металлический зуб.

Вот так Митя и оказался на Хитровке. Бывал он тут и раньше, но краешком, а вот в самой гуще не доводилось. Его провели мимо знаменитого дома-утюга, трактира «Каторга», в переулки между Солянкой и бульварами. На небольшой площади бойко шла торговля съестным – торговки в лохмотьях насовывали покупателям, замотанным в тряпки, нечто горячее. Митя даже подходить поостерегся, мало ли чего они там наловили и едят…Странно, но особняк Морозовых отсюда всего в двухстах саженях, да и другие не бедные места тоже.

Деловые в щегольских сапогах, полуразутые оборванцы, вдоль стенок стараются незаметно проскользнуть хитровские жители…

– Не боись, ты наш гость, не тронут! – подбодрил Митю вихрастый.

В ночлежке, скупо освещенной маленьким оконцем, стоял полумрак, на нарах рядами лежали и переговаривались молодые ребята. Тряпки в углах, закопченый чайник, несколько ящиков в середине. Мите подвинули один в качестве сиденья и начали собрание.

Ну как собрание… Говорили, почитай, все разом, перебивая друг друга и поминутно переходя на феню. Сразу видно, что не привыкли складно излагать свои мысли, вот если подковать штымпа, стопарнуть клифта или обчистить куреху на замазку… Но большинство давило на то, что раз такая маза, то надо коренным образом менять взгляды и образ жизни. Один даже предложил создать воровской профсоюз, но его засмеяли.

– Все поднято вверх дном. Все рушится, все старое. И нам надо революцию у себя сделать!

Та же эйфория, подумал Митя, листая взятую с соседнего ящика анархистскую брошюрку. Вот скинули царя и сразу новая жизнь, братство и равенство, а завтра они проснутся в той же ночлежке, с теми же дружками и никуда из этой колеи не денутся, пока не попадут в тюрьму. Выдергивать их надо.

– Вот что граждане, разговоры вы хорошие говорите, менять вам жизнь надо, это так. Потому кто готов на такие перемены – жду завтра с утра в Симоновской комендатуре. Будет вам дело, койка в общежитии и паек.

Собрание загудело, в углу даже принялись записывать тех, кто придет завтра – выходило как бы не полсотни чесловек.

Пришло десять.

Их раскидали в милицейские отряды и отправили патрулировать Симоново, где шансов напороться на старых дружков не было. Да и другие патрульные присмотрят. Митя надеялся хотя бы месяц понаблюдать за своими новыми подопечными, но Федоров опять выдернул его и поручил новое дело.

– Да почему мне?

– Ты офицер, с Георгием, другое отношение.

Фильтрацию бывших полицейских и жандармов закончили, часть, как Михеича или гонявшего Митю в детстве Никанорыча уже вернули на службу. А вот тех, кто не прошел сито, было решено отправить на фронт. Дело организовали просто – в полицию же брали только отслуживших, вот в их старые полки и направляли. Жандармский конный эскадрон так просто переименовали в кавалерийскую часть. Прием, проверка документов, сличение с учетными записями военного присутствия, выписка направлений и бумаг на дорогу… Ничего сложного, только долго и муторно. И да, прав оказался Федоров – сколько споров погасло, стоило только Мите скрипнуть портупеей…

В феврале по всем воюющим странам Европы прокатились антивоенные стачки и демонстрации. А в России съезд шел за съездом и состоялся, наконец, первый всероссийский съезд Советов. В Москве, на чем настаивал отец, упирая на то, что сюда гораздо удобнее добираться, да и с продовольствием в городе получше, чем в Питере. Больше тысячи делегатов, из них восемь с лишним сотен от Союза Труда, полсотни кадетов и беспартийные.

От Временного правительства выступать отрядили Керенского, произнесшего экспрессивную речь. Впрочем, о чем она была, Митя не смог бы вспомнить и через полчаса – слишком витиевато, слишком пафосно. Да и обязанностей по охране здания Большого театра, порученной симоновцам, никто с него не снимал. Но съезд внимательно выслушал Александра Федоровича и громко похлопал.

И даже принял резолюцию «О войне», с объяснением, почему необходимо защищать революцию от германцев. А потом занялся более насущными делами – унификацией уже созданных Советов и созданием школ подготовки специалистов для Советов.

– Да ну, что это за подготовка такая, три месяца? – вопрошал Митя у заехавшего в гости Муравского.

– Три месяца лучше, чем ничего. Начнем устраиваться понемногу, там и другие школы откроем, на полгода, год.

– Стратегия малых дел?

– Что-то вроде.

– Дядя Коля, а что с Керенским случилось? Он же вроде в Союзе Труда был?

– Головокружение от успехов, Митя. Сказал речь, сорвал овацию, понравилось. Еще сказал – фурор, еще больше понравилось. Любимец публики, лучший оратор Петрограда. И пошло, революционная фраза и лишь бы на гребне себя чувствовать. Депутат-нарцисс. А я – депутат-балбес, потому что вовремя не разглядел.

* * *

– Митяй, привет! – прогудел от двери Терентий. – Как сам, домашние волнуются?

– Да в порядке все, – улыбнулся Митя.

Жекулин был на редкость живописен – в кожаных брюках и куртке, в вороте которой виднелась тельняшка, в кожаном шлеме с очками-консервами на лбу и с висящей поперек груди деревянной кобурой маузера. Возле его ног как всегда с мрявом вились неведомо откуда бравшиеся коты.

– Чего это они?

– Да черт его знает, сапоги новые, может, где с валерианой лежали, вот они на запах… Да черт с ними, собирай своих мячебойцев, поехали.

– Куда?

– Анархистов выселять и разоружать.

– Так они же наши?

– Диких анархистов, давай, не телись.

Бывший матрос исполнил свою мечту – обзавелся броневиком и теперь гордо именовал подвижные силы милиции «автобронеотрядом». Но, как говорится, по Сеньке и шапка, единственную бронесилу отправили на такое дело – анархисты заняли несколько особняков и, похоже, совсем не собирались на этом останавливаться. Собственно анархистов там было раз-два, остальные набежали на призывы о социальной близости, вольготно и весело пожить среди мягкой мебели, ковров и хрусталя. Ну и пострелять в картины, например. А уж как там пили… Вот чтобы пресечь это в корне, Моссовет и отрядил Жекулина, выделив ему в помощь Митю с футболистами.

В Трехсвятительском милиционеры горохом посыпались из кузовов АМО, а из броневика выбрался Жекулин – теперь стало ясно, зачем он носил шлем с кожаными валиками.

– Граждане анархисты! – рявкнул Терентий, картинно поправляя маузер. – Моссовет постановил очистить особняк! Я вам даю пять минут, одна это уже сейчас!

– А если нет? – раздалось из дома.

– Будете потом иметь дырку в боку, для посвистеть.

Подъезды к особняку перекрыли несколько легковых АМО с мадсенами, на двух из них подняли защитные щитки. За спиной Терентия скрипнула башня броневика и рыло «максима» уставилось на окна первого этажа.

Из дома вышла группа из трех человек и направилась к Жекулину. Юноша бледного вида в очках, парень во флотской форме, а в третьем Митя узнал вихрастого парня из хитрованцев.

– Мы совершенно не понимаем, – начал очкастый, – причин такого резкого обращения со нами. Мы такие же революционеры и выступаем с прикладной инициативой ультрапарадоксального отказа.

Вихрастый, углядев Митю, засмущался и встал позади.

– Мы собираем здесь социально близких товарищей для перевоспитания и думаем…

– Думаете? – спросил с высоты своего гренадерского роста Терентий. – Думать это хорошо, думать надо наперед, а то однажды думалку отобьют и бескозырку носить негде. Верно, братишка?

Морячок, в которого Жекулин для верности ткнул твердым, как поручень броневика, пальцем, пошатнулся и потерянно кивнул.

– Вот и я говорю. Ваши «товарищи» – те же преступники, а потому социально близкими настоящим анархистам быть не могут.

Откровение это аж подбросило юношу в очках и он возмущенно возопил:

– Почему это???

– Да потому, что в банде всегда есть власть. То же государство, но в миниатюре, понял? А раз понял, командуй своим на выход, пять минут истекли.

Глава 4

Зима-весна 1917

Все-таки «мужской приличный костюм» – адское изобретение, не везде ведь во френче оценят. Жилет этот дурацкий, годный исключительно для ношения часов, воротничок жесткий, галстук-удавка. Ткань совсем-совсем натуральная вроде гуд, ан нет: полчаса поносил и все мятое, через месяц вытертое, а через год лоснящееся. Оденешь – стоит колом, отчего здешний покрой весьма замысловат. В карман ничего толще записной книжки и тяжелее портсигара не положишь, выпирает. Даже не такой отвратный, как автохтонный, а несколько усовершенствованный по моим наметкам вариант – очень неудобная для меня вещь, Двадцать лет в нем, вместо свитеров, джинсов и футболок, а все потому, что солидный инженер, иного не поймут-с, общественное мнение!

Да елы-палы, у нас революция или где? Я революционер или погулять вышел? Почему я до сих пор таскаю этот чертов костюм-тройку? Обществу вынь да положь галстук и жилет?

Ладно, ща я вам выну и положу.

С этими мыслями и пачкой рисунков я выкроил время и добрался до Ламановой. Концепцию штанов-карго Надежда Петровна оценила, немного доработанный френч удивления не вызвал, а уж зимний бушлат (разве что на меху) лежал более-менее в русле традиции. Мерки мои у нее были, кройки-шитья на два дня, но я просил не торопиться, поскольку дел по горло и когда я смогу забрать, не знаю сам.

А дел да, дел выше крыши. У нас выборы в Учредительное собрание назначили, агитация и пропаганда в полный рост. Дня не проходило, чтобы на митинге глотку не драть. А еще постоянные согласования и пересогласования списков, листовки и прочее издательство. Плюс обычная текучка – город-то ждать не будет, его надо кормить-поить, охранять и обихаживать. Новая структура, новые люди, новые проблемы. Комиссии и подкомиссии Совета, коммунальные вопросы, милиция, подготовка инструкторов для всей страны и внезапно еще один головняк – телеграфисты. Выяснилось, что кое-где чиновники почтового ведомства попросту саботировали отправку сообщений Советов, приходилось их заставлять силком и буквально стоять над душой. А в этом случае очень полезно иметь под рукой людей, умеющих управляться с телеграфным аппаратом и читать депеши. Ну, чтобы господа саботажники не вильнули. Вот на базе радиотелеграфных рот, радиоцентра на Ходынке и телеграфной мастерской Московско-Рязанской дороги развернули дополнительную подготовку. Заодно наиболее продвинутых начали учить на радистов, хоть и не особо нужно пока. Но при плохом раскладе, которого очень хочется избежать, у нас впереди гражданская война, а связь есть основа управления войсками. Станции «Норд» в наличии, кадры наработаем, не помешает.

Так что забрал заказ я только через полторы недели и теперь красовался перед зеркалом в губернаторском доме, занятом под Моссовет. А что, самый центр, опять же, насквозь наша городская милиция в трехстах метрах, теоретически даже докричаться можно. Но мы на всякий случай организовали дублирующий канал – флажный семафор от Моссовета через дом Нирнзее до милиции, а то вдруг найдутся сообразительные мятежники и захватят телефонную станцию.

А костюмчик вышел что надо – тонкий брезент или парусина, на знаю, как точнее, крашенный в армейский зеленый цвет. Штаны с большими боковыми карманами, заправленная в них гимнастерка тоже с карманами на груди. Трикотажная фуфайка (ну не тельняшку же мне, в самом деле, при моей морской болезни носить) и вместо пиджака куртка аж с шестью карманами. Закрыл гештальт, называется, почти на семидесятом году жизни – еще когда в школе учился, у нас одному пареньку родитель из Анголы кубинскую форму привез. Вот я по мотивам и рисовал, разве что камуфляжных тигровых полос не стал наводить, ни к чему это пока.

Все, налюбовался и хватит. У нас тут неожиданная аберрация всплыла – предвыборная поддержка кадетов оказалась больше ожидаемой. Хотя вроде не с чего, землю они не обещали, про окончание войны ни гу-гу, от событий в Царском не отмылись… И агитационной литературы кадетской море, хотя наши печатники ни сном, ни духом, а кроме наших других, почитай, и нету. Вот пожалеешь, что нет у нас института Гэллапа или Левада-центра, чтобы опросить тысячу-другую человек, обработать результаты и выдать причину.

– Ух ты! Это где же такую форму дают?

В дверях стоял Савинков.

– Приехал? Как там в Питере?

– У временных так себе, у Корнилова получше, у наших хорошо. Но ты не сбивай, где взял?

– Где взял, где взял… купил! Ламанова сшила.

– Сам придумал? – Борис пощупал материал и обошел меня со всех сторон.

– Ага. Давно хотел.

– В чем соль?

– Не жмет, не тянет, карманов много. Я вон, даже свою сумку забросил – все и так помещается. Материал недорогой, не жалко испачкать, отстирывается легко.

– Хм. Здорово смотрится. Может, мне тоже такую завести?

– Не, тебе кавалерийскую шинель надо, пол подметать.

– Зачем это? – подозрительно осведомился Борис.

– Ну ты же за нашу разведку и контрразведку отвечаешь.

– Не понял, это как связано?

Я хлопнул его по спине:

– Никак, дурака валяю. Так что там в Питере?

– Приказ о преобразовании округа во фронт правительство утвердило, сейчас там кадры туда-сюда тасуются. Корнилов теперь Главкопет, в силу входит, в штаб фронта подбирает, так сказать, идейно близких. А часть наших симпатизантов выпер, их Главный штаб пригрел.

– Что, всех?

– Контрразведка округа почти вся к Болдыреву ушла, на ее место новые люди. Кстати, ты одного знаешь, – ухмыльнулся Савинков. – Кожин, бывший полицейский пристав.

– Жив, курилка! А я думал, что тогда, на вокзале, обознался… Но ты хоть информаторов в штабе фронта оставил?

– Обижаешь… откуда я тогда все это знаю?

– Отлично. Тогда к тебе еще дело будет, вернее, не дело, просто ситуация странная, может, по твоим каналам прояснится, – и я посвятил товарища Крамера в предвыборную ситуацию с кадетами.

Боря поржал и выудил из своего портфеля папку с бумагами, порылся в ней, нашел и протянул мне листок. Оказывается, питерские печатники уже неделю как сообщили в Петросовет о дивном финте Прогрессивного блока. Эти ушлые ребята из Думы наложили лапу на Первую государственную типографию, на ее экспедицию и почтовые права. Для понимания – эта громадная типография занимала целый квартал и обеспечивала издание всех правительственных документов, а также их рассылку по всей империи. И теперь кадеты печатали там свои материалы за спасибо, и точно так же бесплатно распространяли их по всей стране.

Тонны, буквально тонны литературы, причем вне очереди и за государственный счет, а мы-то голову ломали! Ай молодцы кадеты, ай ловко!

– Давай, Боря, срочно собирай все по делу, в особенности накладные на печать и рассылку, с подписями.

– Сотрудников опрашивать?

– Обязательно, тоже под запись, с понятыми, чтобы все честь по чести. У тебя по Земгору материал есть?

– Ха, у меня на них два шкафа материалов!

– Тогда так. Выбери из них те, где замазаны кадеты…

– Да там во всех кадеты, – хмыкнул Савинков.

– Тогда выбирай самые вопиющие. Всю подборку – Андронову, и материалы по типографии тоже.

– Топить будем? Это хорошо, а то воруют как не в себя.

– Вот именно, раскрутим газетную кампанию на тему, что крадут даже больше, чем при царе.

Борис доложил еще про деятельность новообразованной «Чрезвычайной Следственной Комиссии для расследования противозаконных по должности действий бывших министров и прочих высших должностных лиц как гражданского, так военного и морского ведомств», куда он командировал троих своих ребят. Там же работало и несколько адвокатов из «Правозащиты», так что мы имели полное представление о следствии и даже копии протоколов.

* * *

– Степаныч! Степаныч!!!

– Да что ж такое, ни минуты нельзя спокойно поработать! – оторвался от наших бумаг Баландин. – Что еще стряслось?!

– Авдеевские нашу землю режут!

В кабинетик ввалился растрепанный мужичок из многочисленного клана Рюмкиных. Судя по виду, его уже потрепали в разборке – у картуза треснул козырек, а правый рукав пиджака держался на нескольких нитках.

– Где режут, сколько их, подробнее!

– Я мимо ехал, – зачастил вестник, – глядь, за Колькиным ручьем, где наши луга, авдеевских человек двадцать!

– И что?

– А то! Саженью меряют, галдят! Я к ним сунулся – накостыляли! Грят, земля теперь общая, а у нас избыток! Ты власть, давай, разбирайся!

Выпалив все, Рюмкин сразу успокоился, уселся в углу на стул и принялся безуспешно прилаживать рукав к пройме, причитая, что в таком виде домой не покажешься, Клавка убьет. Мы с Васей переглянулись.

– Все вокруг артельное, все вокруг мое. Это кто там у тебя такой умный, Вася?

– Единоличники, – скривился председатель уездного Совета.

Когда строилась плотина Можайской ГЭС и проходил перенос деревень, Союз артелей выкупил несколько имений и отселил туда тех, кто ни в какую не соглашался вступать. И чересполосицы поменьше, и дрязг с переделом земли тоже. Причем авдеевским тогда прирезали по одной-две десятины лишку, и весь процесс прошел на «ура». А вот сейчас гляди ж ты…

– Они года два тому сами хотели артель создать, да только перегрызлись все. А сейчас, на чужое, очень даже собрались. Ладно, надо ехать, разбираться. Ты как, в Москву или со мной?

– С тобой, Вася, с тобой. Поехали, макнемся в гущу народной жизни.

Гуща тем временем заваривалась все круче. Рюмкин по дороге в Совет разнес весть и на Колькин ручей бежали, ехали и валили участники с обеих сторон. У ближайших к месту событий изб, не разбирая, где «артельные», где «авдеевские», уже разметали частоколы, оставив только сиротливые тонкие жердины. Две гудящие толпы пока стояли напротив и переругивались, поминая старые обиды, реальные и выдуманные. И если артельщики выглядели более-менее однородно, то вот авдеевские наглядно демонстрировали «классовое расслоение в деревне»: несколько «справных хозяев» заметно выделялись одеждой на фоне тех, кто победнее. За прошедшие после переселения годы «самые умные» либо разорились в конкуренции с артелями, либо свои наделы продали сразу. Те же, кто переселялся, имея какой-никакой капиталец, пускали его в рост, понемногу выкупали участки умников, а их самих нанимали батрачить. Именно так все и происходило в моей истории, именно так произошло бы и здесь, не раскрути мы артельное движение. И вот сейчас передо мной встала картинка в буквальном смысле противостояния старого и нового образа жизни.

– Да ваши коровы нам посевы сколько раз травили!

– А вы наш покос захапали! – высоким голосом завопил батрацкого вида мужик, которого явно подначивал стоявший чуть позади «справный».

– Как же, у тебя покосу-то – шиш да завалинка!

– А вы зажрались!

– Голь кабацкая!

Кто начал драку, я не углядел, но вспыхнуло мгновенно, взметнулись колья и пошла потеха.

– Стой! Стой! – заорал Баландин и кинулся разнимать.

– Куда, Степаныч! – попытался его остановить один из артельных.

Месились в полную силу, одни уже размазывали по лицам юшку и с ревом лезли обратно в свалку, другие, наоборот, вываливались и, баюкая свернутую челюсть или отбитую руку, брели в сторону. А уж выбитых зубов, наверное, и не считали. Баландин безуспешно метался между стенками, оттаскивая и распихивая, до тех пор, пока не получил колом по голове и не упал на землю.

– А-а-а, падла, совет твою мать! – гаркнул мужик в новой рубахе и саданул Васю сапогом под ребра.

Это был край. Во всех деревенских драках, до какого бы ожесточения они не доходили, лежачего бить западло. Ребра там поломать, глаз подбить, череп проломить колом, а то и убить насмерть – но только не бить упавшего.

– Лежачего??? – взревели артельные.

Грохнул выстрел, потом еще.

– Назад! Все назад! – орал я, потрясая задранным в небо «кольтом». – Кто сунется – пристрелю!!!

Бивший Васю мужик с белыми от бешенства глазами осклабился и шагнул ко мне. Пустая это идея, братан – приходить с колом на перестрелку, – я опустил ствол и бахнул в полуметре у него над головой. Мужик вздрогнул и остановился, пелена безумия в его глазах сменилась осмысленным выражение и он со злостью шваркнул кол об землю.

Сзади скрипнули тормоза, из кузова АМО посыпались сторожа артельных складов. Еще минут через пять заполошный Рюмкин бегом пригнал из Михайловского взвод работавших в селе военнопленных. Немцы довольно быстро навели орднунг, растащили побитых, даже повтыкали колья на место в ограду. Васю и еще трех пострадавших увезли на грузовике в больничку, я отправился следом.

* * *

Больше всех проведение выборов в Учредительное собрание оттягивали как раз те, кто эти выборы декларировал. Кадеты, взявшие власть «временно», совершенно не желали с ней расставаться и затягивали процесс как могли, надеясь с помощью «административного ресурса» получить до выборов более прочные позиции.

Ресурс-то у них был, вроде той же государственной типографии, а вот с опорой внизу дело обстояло куда хуже. Кадеты были широко представлены на Дону и Кубани, но у казаков и свои мысли насчет будущего устройства имелись, и потому рассчитывать на них всерьез конституционные демократы не могли. По всей же остальной стране низовые органы власти именовались Советами, с редкими вкраплениями земств. И в Советах преобладание Союза Труда было подавляющим, за исключением Армении, Азербайджана и нескольких областей Туркестана. Там приходилось сотрудничать с местными националистами, коии все, по нынешней моде, именовали себя «демократами». Так что было у нас даже не двоевластие, а полуторовластие, поскольку из кадетов полноценной власти пока не получилось.

И оттого попытки Временного правительства затянуть с выборами результата не дали. Создать Особое совещание для подготовки проекта Положения о выборах в Учредительное собрание? Да зачем же, вот «Правозащита» подготовила проект. Вы не согласны со всеобщими, равными и прямыми выборами? Или с тайным голосованием? Ах, согласны, тогда в чем же дело? Придраться в проекте было не к чему – все демократические хотелки были нами вписаны без изъятий. Никаких ограничений по вероисповеданию, сословию, полу, имуществу и так далее. Женщинам! Женщинам предоставлено право голоса! И молодежи с двадцати двух лет. И даже солдатам.

Ах, это неожиданно, надо еще обдумать? Хорошо, тогда низовые Советы тоже берут паузу, пока вы думаете, разбирайтесь там с городским хозяйством самостоятельно. И гарнизонный Совет считает необходимым снять охрану с Таврического дворца, а то караул сильно устает.

Приперли мы кадетов к стенке со всех сторон, да еще газетная кампания о зашкаливающем воровстве им подгадила, так что договорились – выборы срочно и, самое главное, никаких зарубежных кредитов без одобрения Петросовета и Моссовета. А то знаем мы, «хоть день, да мой!» – раздадут обязательства, профукают полученное, а мы отдувайся.

На голосование отвели две недели – страна большая, до глухих уголков не сразу и добраться можно. Зная за кадетами склонность к мелкому жульничеству, мы продавили институт наблюдателей, куда записывали иностранцев, представителей партий и вообще известных на местах людей с хорошей репутацией. Союз Труда вообще действовал подчеркнуто честно, хотя при моих-то знаниях выборных выкрутасов «святых девяностых» и поздне, набрать 146 % – как два пальца об асфальт. Тех же партий-спойлеров насоздавать в проблемных областях. Пусть выбирают между, скажем, Партией народной свободы, Партией демократов-конституционалистов, партией «Конституция и Демократия» и Народно-демократической свободной партией. Не говоря уж о «каруселях», голосовании в воинских частях, вбросах бюллетеней и прочих грязных технологиях. Но зачем пачкаться, если нас обойти некому? Ага, «не соблазняй малых сих», не надо тащить в это время всякую дрянь, пусть оно подольше остается таким же неиспорченным.

На выборы я поехал в Екатеринбург, несмотря на то, что избирался в Москве. Просто так решил Исполком – все его члены разъехались по крупным городам в помощь местным практикам. Чисто руку на пульсе подержать, и чтобы было кому оперативно принять решение в случае чего. Ленин в Питере, Чернов в Самаре, Муравский в Одессе и так далее, а я вот на Урал, в сопровождении трех бойцов Красина. Только в белокаменную никого не снарядили, тут и так все под контролем, есть кому проследить.

Мда. Сколько я по стране не ездил? Почитай, лет пятнадцать, со времен кругосветки за пулеметами… Последние годы все в Москве да Питере, на крестьян смотрел в образцово-показательном Можайске, на рабочих – в образцово-показательном Симонове. Знать, что в стране делалось по рассказам и докладам это одно, а вот так, своими глазами… Россия, как говорится, за МКАДом не заканчивается, она там только начинается. Во всей красе, и со всеми язвами.

Но сколько же всего изменилось! Вот завод новый, вот мост красивый, вот мачты Шуховские, склады артельные, элеваторы в цветах Центросоюза, рабочие поселки… И там же, рядом – неухоженные города, разбитые дороги, и вечные кривые заборы. Гордость за то, что так много сделал, оторопь от того, как много еще надо сделать. Что там заборы, когда через Волгу на восток всего два моста – в Сызрани и Симбирске! Ну ладно, три, еще Романовский в Казани, но… в Казани ветка заканчивается, железку на Екатеринбург когда еще дотянут, так что мост ведет в тупик, А в Твери – вообще в другую сторону, да и Волга там всего метров сто-сто пятьдесят. А в среднем и нижнем течении, где от берега до берега и километр не редкость – всего два! Два моста! Ни в Царицыне, ни в Саратове нет железнодорожного перехода. Даже в Нижнем нет, хотя казалось бы – торговая столица России! Еще есть паромные переправы, но этого для Урала, Сибири и Дальнего Востока мало. Или взять Туркестан – на весь край одна однопутная (!) дорога.

Строить и строить… Надо, кстати, собирать инженеров, экономистов и академиков – у них же там целая «Комиссия по изучению естественных производительных сил страны» есть. Пусть садятся за планы развития, ГОЭЛРО там какое, пятилетки-семилетки, мосты-дороги… Инфраструктуру поднимать, ключевые заводы… На все на это сколько народу потребуется – как раз тех, кто с фронта вернется или кого из деревни выдавит, это ж какой ресурс! Вот и направить их на большое дело, заодно школы вечерние развернуть – хороший рывок сделать можно! Только денег под него найти надо.

Примерно это мы и обсуждали с Черновым, он ехал до Самары, а я дальше, через Уфу и Челябинск. Виктор весьма воодушевился перспективами, но при этом не терял связи с реальностью, среди прочего его волновало, что будет дальше с партией эсеров и с гражданином Романовым.

С партией понятно – его детище, самая многочисленная часть Союза Труда, что неудивительно. Партия крестьянская же, крестьян в стране большинство, вот и численность. И вот эта крестьянскость выявила нежданную проблему – левый и правый уклоны, я чуть не подавился, когда Чернов их так назвал. Но зато ясно, откуда ноги растут, леваки это те, кто мог бы в комбедах зажигать, радикальная беднота. А правые – кулачье, сельская буржуазия, опора всяких потенциальных Директорий и Комучей. И все мы пока что вместе, но очень скоро все поменяется.

– Я бы, Виктор Михайлович, по старинному нашему рецепту это движение возглавил.

– Лично? А, нет, вы имеете в виду, подготовить и провести раздел? – Чернов простецки почесал в затылке. – Кого поумней переубедить, перетянуть…

– Именно. А всех неуправляемых и буйных выделить сперва во фракции, а там дальше видно будет.

– Подумаю, подумаю… А с царем что?

– Так нет у нас царя, отрекся.

– Не ловите меня за язык, Михаил Дмитриевич, не первый год друг друга знаем! С бывшим царем, естественно.

– А что с ним? Сидит себе в Екатеринбурге, вокруг охрана. Рядом набережная, Совет и казармы. Дочек к нему недавно привезли, да вы сами знаете.

– Говорят, Николай после событий в Царском поседел…

– Не знаю, приеду – посмотрю…

Глава 5

Весна 1917

– Здравствуйте, Михаил Дмитриевич!

Радостная улыбка на лице незнакомого мужчины, примерно Митиного или чуть постарше возраста, говорила, что он знает меня лично. Тем более назвал по имени-отчеству, а не «товарищем Скамовым»…

– Не помните? Марьина Роща, стройка…

– Гавря!!! Жохов! Какими судьбами?

Мы обнялись и наперебой пустились в воспоминания, не замечая окружающих. Митин дружок детства начал помощником лифтера в первом нашем квартале, потом пошел в школу технического персонала при Жилищном обществе, работал лифтером и механиком. Показал себя, попал на курсы Общества при Императорском техническом училище, а затем уехал старшим техником в Екатеринбург, где поднялся до заведующего механической службой. Здесь же вступил в эсдеки, а сейчас в городском Совете руководил коммунальной комиссией.

– Сколько же тебе лет? Двадцать девять? Смотри-ка, какую карьеру сделал – товарищ головы в уездном городе! Старыми деньгами считай, что в титулярные советники вышел! Митя, кстати, тоже в рост пошел – начальник милиции Симоновского района!

Собравшиеся понемногу вокруг нас делегаты Совета с удивлением слушали и не решались прервать, переминаясь с ноги на ногу и уплотняя круг. Только минут через пять Гавриил спохватился и представил меня. Я пожал всем по очереди руки:

– Вот, товарищи, старинного знакомого встретил, нашего москвича…

– Да какой он москвич, даже акать позабыл! – парировал невысокий уралец, перетянутый ремнем поверх гимнастерки без погон. – Сколько лет уже здесь!

– Это товарищ Малышев, председатель комиссии общественной безопасности, – подтолкнул его вперед Жохов.

Большинство носило военную форму. Неудивительно – при семидесяти тысячах населения в городе стояло как бы не тридцать тысяч солдат, отчего в Совете было изрядно военных. После общего знакомства и первых расспросов мы уединились с Малышевым и председателем военной секции Быковым.

– Советы действуют по всей Пермской губернии, по всем промышленным центрам Урала. Недавно третье совещание в Перми провели. Рабочие твердо за Союз Труда, крестьяне тоже, только в городах земцы да кадеты виляют. У нас что ни день, то митинг. Но все их старания впустую.

– Почему же? – спросил я Малышева.

– Комиссию по выборам контролирует Совет. Ну и мы вопросник напечатали, сорок тысяч тираж.

Кадеты заливали про революцию, про трудное и сложное положение русского государства, про переход от рабства к свободе, призывали к верности Временному правительству, к защите завоеваний революции и вообще растекались мыслею по древу. Но каждый раз сдувались, как только из толпы им прилетали конкретные и крайне неудобные вопросы – какова ваша земельная программа? Когда закончится война? Кто допустил убийство в Царском Селе? Затыкали одного – немедленно спрашивал другой.

Пока было время, напросился посмотреть на «гражданина Романова», Быков отправил меня с делегатом от полка, несшего охрану дома. Хорошо хоть дом не Ипатьева, а Главного начальника уральских горных заводов – до изъятия частных строений дело еще не дошло.

Пока шли, любовался планировкой – никаких тебе кривых улочек и переулочков, все прямоугольное, прямо как в Америке, авеню вдоль, стриты поперек. Двухэтажное здание с мезонином и классическим портиком стояло прямо на берегу Исетского пруда, левую половину занимали помещения караула, там же работала и военная секция Совета. А в правую меня не пустили.

Поначалу уперся часовой, потом доктор Боткин, лейб-медик Николая. Сюда с экс-императором приехал не только личный врач, но и повар, горничные, камердинер, слуги…

– Категорически против. И я считаю своим долгом заявить, что решительно возражаю против постоянных и отвлекающих визитов разного рода комиссаров и делегатов. На пациента и так негативно воздействует соседство с военной секцией, а…

– Евгений Сергеевич, – взял я Боткина под локоть, – я инженер Скамов, возможно, вы знаете обо мне от вашего покойного брата или вашего коллеги, лейб-хирурга профессора Федорова…

Доктор осекся на полуслове, удивленно поднял брови и тут же сообразил:

– Вы автор расчетно-эвакуационной модели! Но помилуйте, что вы делаете здесь, в этом окружении?

– Я председатель Московского Совета.

– Вы же приличный чело… Простите, я не это хотел сказать. Я не понимаю, почему вы с… этими.

Вот так вот. Сословный снобизм, а ведь всего два поколения, как Боткины из посадских людей вышли…

– Вот именно потому, что приличный. И наш долг, извините за неуместный пафос, быть с народом. Но к делу, давайте вот как поступим. Мне нет нужды видеться с Николаем лично, достаточно посмотреть на него издалека и оценить режим содержания. Кстати, будет хорошо, если вы свои протесты и предложения подадите в письменном виде.

Боткин помолчал, кивнул и сделал приглашающий жест рукой. Внутри дома стояло еще два поста, причем я отметил, что никакой расхлябанности у солдат не было. Мой провожатый проверил их, перебросился двумя словами со старшим и ушел на половину Совета. Боткин же повел меня по лестницам к выходящему во двор окну мезонина.

Внизу, между каретным сараем и конюшней, заготваливали дрова. Пара солдат тягала туда-сюда визжащую двуручную пилу, третий стоял у составленных винтовок. Чуть поодаль моложавый седой дед колуном разваливал плашки на чурки, еще один солдатик складывал наколотое в поленицу. Я вопросительно глянул на лейб-медика, но он только мотнул подбородком в сторону седого.

Матерь божья…

– Да, во Пскове еще. Как известия получил, – сухо подтвердил доктор. – С тех пор отсутствует проявление эмоций, даже при контактах с дочерьми. Общение сведено к «да» и «нет». Механической работой может заниматься, пока не остановят. Еще молится, тоже пока не остановят.

– А… прогноз? Возможно ли возвращение в… – я запнулся, подбирая слово.

– Состояние стабильное, ухудшений и улучшений нет. Прогноз… Не могу сказать, я не психиатр. Возможно, со временем придет в норму.

– Я слышал, что положительно может подействовать эмоциональная встряска.

– Как и отрицательно. Во всяком случае я, как лечаший врач, резко против подобных экспериментов.

– Да какие эксперименты, бог с вами… Как думаете, может перевести семейство куда-нибудь поближе к столицам? Например, в одну из усадеб вокруг Москвы?

– На природу? Пожалуй, это будет неплохо. Лес, рыбалка, простые радости…

– Евгений Сергеевич, бытовых жалоб нет? Питание, отопление, уборка? Нет? Тогда жду ваши предложения в письменном виде, телеграфом на мое имя. Совет я предупрежу.

* * *

В Екатеринбурге выборы прошли чинно-благородно, с явкой полков строем, с заводскими колоннами рабочих под красными флагами и транспарантами – до запрета агитации в день голосования никто еще не додумался. Собрали и подсчитали бюллетени, подписали протоколы да и наладили меня с охраной обратно.

Очень мы правильно продавили сроки выборов – как раз зашевелились окраины. Ладно там поляки с финнами, дашнаки или мусаватисты, они давно существуют, но началась движуха в Грузии, Бессарабии, Средней Азии и в казачьих областях, пока с разговорами об автономии. Но все эти национальные потуги дело такое – стоит лишь немножко упустить, как из автономии мгновенно вылупится самостийность и все, нету страны, растащили по норкам.

И англичане активизировались, очень нехорошие сигналы идут из Баку и Туркестана. Нефть и давнишний пунктик джентльменов насчет угрозы Индии, все неймется результаты Большой Игры пересмотреть, сделать между жемчужиной короны и Россией прокладку потолще.

А следом за англичанами – американцы. Стоило только им выбрать в президенты Вудро Вильсона, как он объявил войну Германии. Очень своевременно, как раз к дележу добычи поспеют. Но нам бы хорошо послать к ним десяток-другой человек поучиться – там же колоссальные процессы сейчас, введены государственное управление всеми железными дорогами, продовольственный и топливный контроль. И логистика, феерическая логистика. Перебросить через океан всего за несколько месяцев миллионную армию – это вам не хрен собачий. Вот только где сейчас учеников взять, наши все при деле, даже с учетом приехавших из Швеции и других стран.

В станционном буфете Рязани все было по-прежнему, не считая цен. Шустрили официанты, стояли пирамиды бутылок и горы пирожков, разве что публика стала малость подемократичнее – меньше золотого шитья и генеральских шинелей. Оттого на меня с сопровождающими никто особо внимания и не обратил, если не считать Шухова. Владимир Григорьевич тоже возвращался в Москву и с радостью примкнул к нашей компании.

– Откуда путь держите?

– С Волги, Миша, в Саратов и Царицын ездил, место под завод подбирал. Рябушинские вознамерились трактора производить.

Ого, вот это здорово. А что – двигательный завод АМО есть, дизель какой освоить можно. На сам трактор купить лицензию у тех же американцев, чтобы с разработкой не возиться. А что меня не позвали – так зачем я в таком деле? Подходящих патентов у меня нет, разве что волшебное слово «болиндер» знаю, но их и так в Россию поставляют.

– А почему там? Трактора сейчас в армии нужны, пушки тягать, нет бы в Москве или Киеве, поближе к фронту…

– Так война не вечна, когда-то и пахать надо будет. А спрос на такую технику – как раз в южных губерниях. Я вот больше к Саратову склоняюсь. По Волге – нефтепродукты из Баку, по железной дороге – сталь и уголь. Мост опять же…

– Какой мост? Там ведь паром!

– Ты наверное, еще не знаешь, правительство как раз утвердило проекты двух мостов в Саратове, железнодорожного и обычного.

Вот стоило только подумать… Прямо как силой мысли подействовал на происходящее, хе-хе… Ну что же, значит, не будет у нас Сталинградского тракторного, будет Саратовский.

* * *

Выборы мы выиграли без малого триумфально. Из восьмисот с хвостиком мандатов Союз Труда получил шестьсот сорок восемь. Прогрессивный блок, то бишь кадеты с присными – двадцать семь, остальное досталось прочим спискам и беспартийным, причем человек сорок из них вполне можно было считать нашими «попутчиками». Подпортил только Керенский, соскочивший в кадеты еще до выборов, уж больно нравилось ему речи толкать, а либералы известные мастера по организации всяких говорилен, вот и спелись. Да еще масонские ложи эти… Но теперь он наверняка кусал локти – вместо правительства оказался в масипусечной оппозиции.

Временному правительству жить осталось до созыва Учредительного собрания и оно, почуяв, что под ними подгорает, развило бурную деятельность. Для начала провозгласило временную республику. При том, что само брало власть на условиях, что все вопросы государственного устройства России решит только Учредительное собрание. Так что де-юре это переворот. Я же по такому случаю подал заявление о переходе в российское гражданство, а то как-то нехорошо получается – ладно внесли в избирательные списки американца, но вот становиться депутатом с чужим паспортом…

Вторым ходом Львов, Родзянко и компания бабахнули указ об отмене сословий. Флаг временным в руки, офицеры и так их не любят, а крестьянам да рабочим пофиг. Разве что в вагоне первого класса теперь ездить можно, да только цена там для трудового человека неподъемная.

Ну и третье – решили навести в Петрограде порядок. Начали с анархистов, вернее, с тех, кто себя таковыми называл. В Москве-то мы их в меридиан привели, а вот в столице они чувствовали себя привольно и даже набрали тысяч пятнадцать-двадцать человек. С дисциплиной, ясный перец, у них было так себе, но две дивизии – это две дивизии.

Лидером у них был некий товарищ Солнцев, программа была проста, как три копейки: окончательная революция сбросит властный гнет, для чего прямо сейчас необходимо упразднить все государственные институты, включая армию, а дальше свободный и сознательный народ немедленно самоорганизуется. И с такой силищей, что и немцев выпнет, и порядок наведет, и даже железные дороги начнут работать строго по расписанию.

На такую утопию набежали те, кому эти самые государственные институты стояли поперек горла – всякая околокриминальная публика и прочая шантрапа. А питерские анархо-коммунисты охотно их вооружали, понемногу захватывали особняки и прочие полезные объекты. Но вот с редакцией и типографией газеты «Русская воля» – как ни странно, при таком названии газета принадлежала двум банкирам и топила за крупный капитал, – вышел облом. Буквально на следующий день по приказу Корнилова вольницу кого повинтил, кого выгнал на мороз крупный военный отряд. Анархисты обиделись, создали на давно захваченной даче Дурново «штаб восстания», разослали на заводы агитаторов и устроили налет на «Кресты», дабы отбить своих.

Временные, понятное дело, озверели и в трогательном единении с Корниловым провели разгром «штаба». Не обошлось без жертв – ранили матроса с такой знакомой фамилией Железняк и в суматохе убили двоих – товарищей Рауса и Асанина. Причем второй был покрыт уголовными татуировками с головы до ног. И понеслось.

Анархисты немедленно подняли заводы на забастовки – измена! Временное правительства предало идеалы и подавляет революцию! Из Рауса и Асанина сделали беззаветных героев, тем боле, что это были весьма популярные фигуры в 78-м запасном и 1-м пулеметном полках.

Петроградский Совет удерживал ситуацию на рабочих окраинах, но в центре начался хаос. По улицам, как и в ноябре, помчались грузовики и автомобили с «максимками», набитые солдатами и матросами. В центр города двинулась демонстрация под лозунгами «Долой министров-капиталистов», «Долой войну» и «Хлеба!» Такая концентрация вооруженных и воодушевленных людей, подогретых агитаторами, неизбежно означала пальбу и она не замедлила. В городе застучали пулеметы, появились первые убитые и раненые. Стреляли у Николаевского вокзала, на Литейном, на Садовой, на Знаменской площади, на Обводном канале… Кто и с кем воевал – тайна, покрытая мраком, зато под шумок начали грабить квартиры «буржуев».

Временное правительство бросилось к единственной силе, способной, с его точки зрения, навести порядок – к командующему Петроградским фронтом генералу Корнилову. Тот сформировал отряд из нескольких устойчивых полков, казачьих частей, усилил его артиллерией и двинул в город.

На основную массу участников орудийные залпы подействовали отрезвляюще, а Корнилов продолжал действовать решительно и безжалостно. В городе развели мосты, команды юнкеров и георгиевских кавалеров начали облавы и аресты.

Часть матросов-анархистов заперлась в Петропавловской крепости, Корнилов подтянул тяжелые пушки и все могло кончится плохо, но Петросовет успел выступить посредником. Переговоры вел недавно вернувшийся из Швеции товарищ Коба, анархисты сдались, их разоружили и отправили посидеть в Кронштадт, под охрану моряков Центробалта.

Наиболее ретивые корниловцы попытались разгромить Петросовет и редакцию «Правды», но не преуспели, красногвардейская охрана была хорошо организована и вооружена.

Еще дня два шло «умиротворение», по результатам которого с подачи Гучкова Корнилова назначили верховным главнокомандующим.

– Так что я не исключаю, что Временное правительство, опираясь на Корнилова, возжелает разогнать Учредительное собрание, – ровным тоном закончил доклад о положении в Питере Болдырев.

– Значит, его нужно собирать в Москве. Здесь у них сил не хватит, да и ехать в Москву проще.

– У вас нет Таврического дворца, – свраливо парировал генерал.

– Прекрати делаться большим питерцем, чем Медный всадник, Лавр. У нас есть Политехнический музей, Народный университет, Малый и Большой театры. Расскажи лучше, как твоя поездка в Казань.

– Завершили разработку двух германских групп, выкорчевали. Как ты и предполагал, готовили пожары нефтяных резервуаров и взрывы на артиллерийских складах.

– Раскидали хоть?

Болдырев скривился. Ну да, миллион снарядов на раз-два не раскидаешь.

– Пулеметы вывозят. Как навигация открылась – в Пермь, Симбирск, Нижний и Ярославль. Понемногу и снаряды растащим.

Генерал собрал разбросанные по моему столу бумаги, уложил их в папки и упихал в портфель. Внизу звенела посуда – накрывали на стол, сегодня редкий день, когда Митя ужинал дома.

– Забавный у тебя, Миша, костюмчик. Я смотрю, удобный и крепко сшитый, вот бы нашу армию в такое одеть.

– Дорогонько выйдет, всю армию пока не потянем. Вот построим новую республику, а в ней заводы и фабрики, вот тогда…

– Ладно, я не о том хотел, – Лавр помялся, но продолжил. – Отпусти Митю со мной.

– Зачем?

– Два дела есть, одно с нашей стороны фронта, другое с немецкой.

– Давай туда лучше кого из немцев направим? У нас на связи есть социал-демократы…

– А они что, по-русски говорят? А из Мити швейцарца даже делать не надо, документы идеальные, язык и знание страны тоже.

– Хорошо, спроси у него, он взрослый парень, сам решит.

И мы отправились ужинать. По нынешним временам это было практически пиршество – ну так двое в доме получали пайки Центросоюза, я да Иван, муж Аглаи. Картошка, жареная курица, огурчики, наваристый грибной суп – Ираида даже из весьма сокращенного набора продуктов творила шедевры.

На этот раз послы сподобились приехать ко мне сами. Ну, не то чтобы прямо ко мне, но в Москву. И обставили все так, что отказаться от завтрака в Метрополе не было никакой возможности – пригласили по всем правилам этикета, как мэра второй столицы.

Ради такого дела я прибыл с охраной и секретарем, причем в своей зеленой униформе. Чрезвычайные и полномочные новшество не оценили, вероятно, из зависти – все время поглядывали на мой свободный ворот без галстука и подозрительно часто поправляли свои жестко накрахмаленные ошейники.

Дипломатов бешено взлетевшие цены не взволновали, платят-то не они, а правительства, потому завтрак был сервирован с прежним блеском. Метрополю вообще с продуктами повезло, поскольку еще на стадии бизнес-плана было заложено самообеспечение и ресторан имел свои пекарни (отдельные для булок, бисквитов и расстегаев), свинарники, рыбные садки и так далее. Ну а прямые контакты с подмосковными и не только артелями покрывали все остальное.

Англичанин при всем великолепии выбора предпочел традиции своей родины. Яйца с беконом и все такое. А вот Палеолог, как истинный француз, предался гастрономическим радостям в полный рост и налегал на икру, балык и копченую осетрину.

Я же ковырял омлет с ветчиной и слушал дальние заходы. Начали с конференции социалистов Антанты в Лондоне, уже второй. Послы весьма упирали на всеобщую, полную и безоговорочную поддержку левыми своих правительств. Впрочем, какими левыми, Второй Интернационал медленно, но верно скатывался к центру. Пора, пора, нам делать свой Интернационал. Но вот думаю, что при «мягкой» революции с ним будет труднее – нет прорыва, нет мечты, за которой можно пойти, отринув все. Хотя может это и к лучшему, не будет фанатиков, ненависти и ненужной экзальтации.

Послы добрались до дела только к концу завтрака.

Антанта возжелала нанести последний, решающий удар Центральным державам и для этого скоординировать наступления на всех фронтах. Как умные люди, послы понимали, что без поддержки Советов русская армия не сдвинется с места и прощупывали меня, не гнушаясь и шантажом.

– В ходе недавнего расследования, проведенного Скотланд-Ярдом совместно с Министерством финансов, нам стало известно, что деньги на финансирование некоторых радикальных организаций поступали, в том числе, от германского Генштаба.

– Не исключаю, у радикальных организаций обычно множество источников денег, – флегматично ответил я, поигрывая ложечкой в чашке с черным кофе.

– Нас тревожит возможный кризис, если сведения об этом просочатся в прессу. Сейчас это будет крайне несвоевременно.

– Не думаю, что это как-то повлияет на ситуацию, во всяком случае, в России. После недавних событий в Петрограде русское общество уже ничем не удивишь. А наступление… я не военный, но мне кажется что в нынешнем состоянии армия наступать неспособна. Мы готовы предпринять некоторые меры для ее укрепления, но тут все карты в руках у правительства и Главковерха.

Глава 6

Весна-лето 1917

Выполнить приказ доехать до Минска и остановиться в гостинице «Европа» Митя не смог. То есть до Минска-то он доехал, но вот дойти до гостиницы не получилось – и сбегавшую к Свислочи Губернаторскую улицу, и площадь Свободы, недавно переименованную из Соборной, занимали манифестация и митинг.

Непричастную публику гоняли офицеры-распорядители с красными лентами через плечо, отчего многие зеваки предпочли устроится на крышах невысоких домов, Митя же застрял на углу Преображенской, как раз напротив гостиницы. Мимо него, за жидким оцеплением, громыхая по булыжнику и трамвайным путям, проехали два грузовика с музыкантами, сжимавшими инструменты, чтобы не выронить на ухабах. Затем автомобиль с двумя французскими офицерами, скорым шагом прошел оркестр пожарной команды, а потом по толпе прокатился гул. Взметнулись в приветствии руки, раздались крики «Ура». Знамена, транспаранты и поднятые для приветствией фуражки и шляпы совсем закрыли от Мити следующие два авто. Шум укатился следом за машинами, потом грянули духовые и барабаны, и народ, стоявший на тротуарах, пропустили на площадь.

Не без труда пробившись сквозь эту людскую реку, Митя в помятом виде добрался до гостиницы, где услужливый портье выдал ему ключ от номера под самой крышей. Балкончик выходил прямо на Соборную и с него удивительным образом было отлично слышно все, что говорили с трибуны внизу.

Все пространство между католическим костелом и крупным зданием присутственного места заполняли шпалеры солдат и толпы демонстрантов. Там и здесь торчали красные знамена и транспаранты «Приветствуем делегатов съезда ударных частей фронта!», «Вся власть Учредительному собранию!», «Сбор пожертвований увечным воинам», «Свободный народ непобедим», «Да здравствует интернационал, мир хижинам, война дворцам: война до победы над буржуазией!» и даже пара на идиш, которых Митя, разумеется, прочесть не смог.

– Нас упрекают в том, что организация армии совершается недостаточно демократически. Товарищи, вы знаете, при каких условиях выработалась организация армии. Многое было сорганизовано наспех, временно.

Митя всмотрелся. С трибуны, обращаясь к солдатам, напористо говорил высокий оратор с ежиком черных волос и крупным носом.

– Теперь настало время для пересмотра организации армии. Наши молодые организации приобрели уже большой опыт. Созываемое по этому вопросу совещание делегатов даст ясный, определенный ответ на все вопросы организации армии, уже не на основе теоретических построений, а на основе опыта.

Оратор вертелся на трибуне, обращаясь ко всем сторонам площади.

– Говорят, что я, как министр юстиции, восстановил для солдат каторжные работы. Все это установлено для дезертиров, а не для солдат, а дезертир, укрываясь в тылу, сам себя выбросил из солдатской среды.

Министр юстиции? Митя на секунду задумался и сообразил – «Керенский, он же еще работал в „Правозащите“ у дяди Коли!» А фигура в полувоенном френче чем дальше, тем более энергично жестикулировала.

– Большая беда, что наши солдаты, читая газеты, верят всему, что там написано. Отсюда их увлечение крайними течениями. Солдаты начинают забывать, что есть единая воля большинства русской революционной демократии и единая воля временного правительства, как исполнительного органа этого большинства. Я уверен, что армия в целом должна твердо и беспрекословно выполнять волю большинства демократии и волю временного правительства.

Собравшиеся внимательно слушали, хотя кое-где вились дымки от самокруток.

– Докажите миру, что армия сильна не царями, а сознанием долга; идите и ваше самопожертвование будет примером для всех. Помните, что революция и вся демократия с вами пойдет дружно!

Площадь полыхнула овациями и криками «Ура!», «Правильно!», слева, от католического собора, оркестр грянул «Марсельезу». На трибуне что-то кричал распорядитель митинга и, когда шум немного стих, вперед вступил невысокий сухощавый генерал с усами вразлет, в котором Митя узнал Корнилова.

– Армия должна быть укреплена. Необходимо принятие тех мер, которые я доложил Временному Правительству. На этом докладе подписались также управляющий военным министерством Гучков и комиссар при верховном главнокомандующем Яковицкий.

Говорил он размеренно, без страсти и несомненно проигрывал Керенскому как оратор – зажечь, увлечь за собой солдат он не мог.

– Я перехожу к главной основе. Без дисциплины нет армии. Только ведомая единой волей армия может быть боеспособна. Не место у кормила власти тем людям, которые против идеи государственной обороны. Если есть люди, которые говорят о необходимости прекращения войны и о заключении сепаратного мира, то этим людям надо сказать следующее – мир сейчас не может быть достигнут уже по одному тому, что мы не в состоянии произвести демобилизацию.

Не дослушав, Митя ушел в номер, быстро раскидал свой чемоданчик, собрал нужные бумаги в полевую сумку и отправился в Удегенверх. Под этим диковинным названием скрывалось управление дежурного генерала при верховном главнокомандующем, куда его и направил Болдырев. Вернее, конечной целью поездки была отдельная команда, подчинявшаяся даже не штабу фронта, не говоря уж о корпусе или дивизии, а непосредственно генерал-квартирмейстеру. И потому отыскать ее можно было только так – из команды постоянно приезжали за распоряжениями.

Посыльный забрал Митю и к вечеру довез до глухого хутора на Логойском тракте. Когда до цели оставалось совсем немного, куча веток на обочине дороги тихо, но отчетливо спросила:

– Пропуск!

– Бердянск! – так же тихо сказал сопровождающий.

– Бомба, проходите.

Внимательно оглядевшись, гость с трудом понял, что куча была не одна – ее страховали вооруженный куст и пулеметный стожок поодаль.

– Ну у тебя и охрана, – обнимая начальника команды поручика Михненко подивился Митя, – еле заметил, кусты, деревья…

– То есть два секрета перед последним ты вообще не разглядел? – хлопнул его по плечу Нестор.

– Ого, а зачем такие сложности?

– Дело такое, тайное. Ну и тренировка. Пошли в избу, поговорим, я тебе задачу обрисую.

Из рассказа старого приятеля стало ясно, что название «команда» было, мягко говоря, условным – саперов в команде митиного полка было около семидесяти, а здешнее подразделение по размерам едва ли не больше батальона.

– Здесь постоянно не больше ста человек, оттого и «команда», а так весь состав кто где. Передовые группы в окопах, вместе с саперами обеспечивают проходы. Зафронтовые ходят к немцам, покамест налаживают там сеть и делают закладки. Тыловые закладывают тайные базы от аж до Могилева.

– Могилева??? Так фронт же под Брестом!

– А скажи мне, вот если немцы ударят, как думаешь, удержим их?

– Если всей силой – нет, не удержим.

– Вот то-то и оно, на будущее соломку подстилаем. Таких команд, как у нас – по одной на фронт, мы как бы центральная, при Генкваре. Есть еще школа для офицеров и унтеров, но она вообще за Вологдой.

Митя подивился размаху, с которым организовал дело Болдырев – а кто же еще, потому как структура и цели были очень похожи на рассказы отца и Егора о тактике «коммандо». Не иначе, и генералу довелось это послушать.

– А наша ближайшая задача – перейти фронт, заложить базу у линии Брест-Варшава, найти контакт в Бяле-Подляске и установить связь.

– Так, найти контакт должен я?

– Ну да. Швейцарский коммерсант, занимаешься закупками свиной щетины. Если сможешь поднять связи и дальше, вплоть до Варшавы, вообще отлично.

– Слушай, а у тебя в команде что, есть люди, понимающее в конспиративной работе?

– Хватает.

– Откуда?

– Оттуда, Митя, оттуда. С опытом прошлой революции, есть и кто потом по всему миру повоевал.

Значит, точно отец, без него такое никак бы не вышло.

В ожидании выхода Скамову поручили учить солдат команды подрывному делу. Скатался он и в Минск за указаниями, застав на площади Свободы очередной митинг. Говорили все и обо всем:

– Ради тех хищников капитала ведется это истребление народов, которые греют руки у пожарища войны…

– Что касается питания нижних чинов, то оно подвергается большим колебаниям…

– Поместный собор восстановил патриаршество…

В отделе генерал-квартирмейстера Митя нос к носу столкнулся с Корниловым. Тот выходил из кабинета, раздраженно выговаривая семенившему за ним генералу: «Надо переносить Ставку в место поспокойнее. Тут невозможно, сплошные съезды, комитеты и прочее». Главковерх мазнул взглядом по вытянувшемуся Мите, коротко кивнул и скрылся в коридорах.

Штабс-капитан, хорошо сложенный шатен с карими глазами и Георгием на груди, увидев таковой же у Мити, посчитал его достойным своих откровений и доверительно зашептал:

– Прав Главковерх, нужно железной рукой наводить порядок! Вся эта шваль на митингах очень много о себе понимает. Восстановить смертную казнь, перевешать смутьянов, вернуть сословия…

– Сословия?

– Конечно! Эта сволочь в Питере уравняла нас с быдлом. А иерархия – основа порядка! Мечтаю, чтобы Лавр Георгиевич взял власть…

Поскольку штабс-капитан говорил все громче и громче, стоявший за ним подполковник остановил его, тряхнув за плечо и увел за собой, а оставшийся на месте капитан щелкнул каблуками и поклонился Мите:

– Прошу извинить, наш товарищ контужен и его временами заносит.

– Не беспокойтесь, я хорошо знаю, что такое контузия. Опять же, ничего такого страшного ваш товарищ не сказал.

Капитан оценивающе посмотрел на Митю, пожал руку и ушел вслед за другими.

Митя только хмыкнул ему вслед. Интересные разговоры ходят вокруг Верховного…

Наутро большая часть команды во главе с Михненко погрузилась на подводы и двинулась в сторону фронта. Митю обрядили в солдатскую шинель с погонами вольнопера, выдали винтовку и усадили с унтерами-подрывниками. Первые полчаса они устраивались на грузе, подтыкали и перекладывали, но, наконец, улеглись и задымили козьими ножками размером с хорошую трубку. Потек неспешный разговор, очень быстро свернувший на животрепещущие темы – войну и землю.

Два унтера, по словам Нестора оба из Союза Труда, в который раз препирались с третьим, возчиком, родом, как он сказал, «з-пид Полтавы».

– Яка ще социлизация? Уся земля мужикам! Кожному – по двадцать десятин, вичне володиння, вид батька до сыну…

– Ну и где их взять, эти твои двадцать десятин?

– Видибраты у помищыкив, и щоб духу их не було!

– Так ты сам прикинь, деревянная твоя голова, вся земля, почитай, у крестьян да артелей, за помещиками мене двадцатой доли. Поделить на всех – полдесятины получится.

– Ничого, пидемо с фронту, подилимо.

– Да ктож тебя отпустит?

– А я и питати не буду. Штык у землю та до хати. Хай паны воюють.

– А тогда немцы тебе не двадцать десятин, а два аршина оставят! И хлеб заберут!

– Не виддам!

– Как же не отдашь, коли штык в земле оставишь? – заржали унтера.

– А отак, не виддам и все!

– Вот ты на полголовы бестолковый!

– Ага, а на другой половине шапку носит! – поддержал второй унтер. – Ну, положим. Но вот гляди, если мы развалим фронт – то и всю страну развалим.

– Нехай…

– Шалишь, брат! Уйдут поляки, туркестанцы, финны, кавказцы…

– Та й хрен з нымы!

– А долги за них ты платить будешь?

– Яки ще долги?!

– Так за кредиты и займы, рублей по триста на каждого, от мала до велика. Вот они уйдут, а все долги тебе оставят, плати, Грицко! Так что мы сейчас не за панов, а за свое бьемся, за землю, за хлеб, за то, чтобы Советы нам новую, хорошую жизнь наладили.

Возчик хекнул, сплюнул в дорожную пыль и замолчал.

* * *

Государственное совещание у нас случилось в Питере. Временное правительство решило собрать «все организованные силы России», сколотить из них блок в поддержку себя, любимого и противопоставить уверенно набиравшим силу Советам. Проводить его в Москве, оплоте Союза Труда, было полным безумием, тем более, что в белокаменной базировался Центросоюз. И как раз проходил Всероссийский съезд профсоюзов, причем доброму десятку крупных профцентров даже никуда не нужно было ехать – они и так располагались тут. А в Питере была какая-никакая возможность поговорить без засилья левых.

Ради такого дела Керенского из министров юстиции назначили министром внутренних дел, заодно надеясь на то, что он перетащит к себе некую часть эсеровских лидеров, в особенности тех, кто увлекся масонством. Некоторые повелись, но особой удачей стало явление Брешко-Брешковской, чье личное отношение к товарищу Большеву перекинулось на все «мои» организации. Против Большева хоть с чертом, примерно так.

Собрали также депутатов Госдумы, начиная с первого созыва, земцев, военных, священников, представителей национальных организаций – словом, всех, кто не входил в Советы и жаждал получить кусочек власти.

Говорили в основном за твердый порядок, железную руку, готовность раздавить все попытки сопротивления правительству, войну до победного конца. Говорили вслух, нимало не беспокоясь тем, что озвученное приведет к еще большему отторжению временных от народа. Ну а как еще должны реагировать крестьяне на планы продразверстки, рабочие – на введение казарменной дисциплины на производстве, солдаты – на восстановление смертной казни?

Выступали Гучков, Корнилов, Родзянко, Краснов, Милюков, Керенский… И все в один голос требовали войны до победного конца и позарез необходимого жесткого правления. Для чего полагали необходимым упразднить Советы и заменить их привычным земством, а также ликвидировать все выборные организации в армии и запретить профсоюзы на время военных действий. Сделать же все это должен был военный диктатор, коим подразумевался Корнилов.

После чего Временное правительство как обухом по голове ударило страну постановлением о переносе Учредительного собрания на «в шесть часов вечера, после войны».

– Да, дождались мы переворота, Петр Алексеевич!

– И что же теперь предполагаете делать, Михаил Дмитриевич? Или лучше вас звать «товарищ Большев»?

Кропоткин только-только вернулся в Россию после без малого сорока лет эмиграции и сейчас сызнова обживал родовой дом в Штатном переулке.

– Как вам удобнее. А делать… Полагаю, что сейчас нужно собирать съезд Советов и на нем назначать сбор членов Учредительного собрания.

– А почему бы не назначить его прямо сейчас?

Хм… А действительно, что мешает? Переворот произошел, решение что Моссовета, что съезда Советов одинаково легитимно, или нелегитимно, это с какой точки зрения посмотреть… Можно подписать под это дело Советы крупных городов и алга, собрать и съезд, и собрание одновременно, там же пересечение по составу будет примерно наполовину, если не больше. Ну, чтобы два раза не вставать.

– И еще. Петр Алексеевич. Очень прошу, нужно ваше слово к товарищам, а то вот недавно в Питере такая заваруха была из-за неверно понятой теории анархизма…

– Обязательно, я уже две статьи для «Правды» написал, могу и еще, для анархистской печати.

С военными в Москве мы поладили просто – жрать хотите? Порядка хотите? Мы тоже, поэтому все сидим на попе ровно и чтоб никаких поползновений. Комитет городской думы после возвращения депутатов с Государственного совещания пытался возбухнуть, но там за последние месяцы осталось полтора калеки и на них никто давно не обращал внимания.

Совместное заявление Советов Москвы, Питера, Киева, Одессы, Нижнего, Риги, Харькова, Тифлиса и так далее о созыве Учредительного Собрания «во исполнение прежнего постановления Временного правительства» поставило нас в открытую конфронтацию. В городах и весях мы частично переводили наших людей на нелегальное положение, готовили агитаторов и Красную гвардию на случай, если против нас двинут войска.

И случай не замедлил – Корнилов послал на Москву, сняв с фронта, 3-й кавалерийский корпус Крымова. Пожалуй, это был единственный генерал, готовый выполнить такой приказ. Остальные кандидаты отказались влезать во внутреннюю политику, отчего военный министр Гучков затеял «чистку» высшего комсостава.

Оба деяния желаемых результатов не принесли. Эшелоны корпуса зависли от Смоленска до Голицыно, как и в моей истории их встретили агитаторы местных Советов и гарнизонов. Даже не до Москвы, а только до Одинцово добрались лишь две сотни 10-го Донского полка. Железнодорожники просто угнали паровоз, бросив эшелон, а встречать дорогих гостей прибыли пять броневиков и примерно шестьдесят пулеметов на автомобилях. При таких весомых аргументах казаки вполне согласились с предложением отправиться обратно, так же закончились и остальные переговоры, разве что без участия пулеметов. И корпус как приехал, так и уехал, позабыв в Гжатске свой штаб, где его арестовали солдаты местного гарнизона и отряд Красной гвардии. Через два дня «недоразумение» уладили и отпустили господ офицеров вслед за корпусом, но доехали не все – генерал Крымов предпочел застрелиться.

А гучковская чистка только озлобила комсостав, поскольку несколько сот генералов и полковников уволили не из-за реальных качеств, а на основании «мнений» близких к Гучкову и Керенскому карьеристов.

Так мы дожили и до двоевластия, причем разделение прошло не по вертикали, а по горизонтали.

Советы потихоньку начали прикрывать земства и придушивать деятельность кадетов, принимая на себя все больше и больше задач. А временные делали вид, что повелевают страной, армией и кинулись во внешнюю политику, под которой понималось получение займов.

Военные же занялась делами на фронте, чему мы никак не мешали. Давным-давно было решено, что никаких сепаратных миров с Германией нам не надо, а, следовательно, нужно сохранять устойчивость армии.

* * *

– Таким образом, по сравнению с началом четырнадцатого года мы лишились четвертой, если не третьей части паровозов и наблюдаем явную деградацию работы транспорта, – мрачный Собко закончил доклад и сел на место.

Поскольку разворот корпуса Крымова не в последнюю очередь был совершен благодаря железнодорожникам, в Москве единовременно оказались многие заинтересованные лица – Юра Ломоносов из МПС, делегаты Викжеля, фон Мекк… Собко предложил собраться «узким кругом» в Центросоюзе, можно, конечно, было и на Казанском вокзале, у Николая Карловича, но мы решили посекретничать.

– У нас неисправных паровозов на дороге больше сотни!

– И у нас! У нас тоже!

– Предлагаю Викжелю связаться с Викметом и Союзом механических производств и составить план ремонта. Потому как, товарищи, нам без транспорта зарез будет.

– Поддерживаю!

– Пока там паровозы ремонтируются, – начал Ломоносов, – можно и нужно ввести единые правила работы на всех дорогах, государственных и частных. А то сейчас здесь так, тут эдак, очень большие накладки и задержки от чересполосицы.

Юра посмотрел на фон Мекка, тот развел руками, признавая его правоту.

– Только как это сделать? Приказом сверху не получится. А разрабатывать правила – время.

– А давайте так, товарищи, – влез я, – создадим при Викжеле, скажем, «Комиссию тяги» или там «движения», как у вас принято назвать. Чтобы не увязнуть в согласованиях, взять за основу существующие правила государственных дорог, задача-то у нас государственная. И явочным порядком ввести везде.

– Акционеры возмутятся, – заметил Николай Карлович.

– Не думаю, что падение прибыли будет больше, нежели при забастовке путейцев, – отрезал Собко.

Мекк только устало кивнул.

А потом мы вчетвером сидели над картой и мечтали, какие еще дороги нужны стране. Нижний-Вятка, Сарапул-Екатеринбург, Кизляр-Астрахань, Семипалатинск-Ташкент… Ломоносов так воодушевился, что вспомнил и про амбициозный проект магистрали с Кавказа через Персию и Афганистан в Индию.

– Ну, с Индией и Афганистаном нам англичане голову оторвут, а до Тегерана можно попробовать…

– Миша, да ты с ума сошел! Какой Тегеран! – вскинулся Собко. – Нам у себя дороги на двухпутное движение переводить надо, а вы еще новых напридумывали! Там одних рельс сколько потребуется!

– А вот ты и посчитай. Напиши, где сколько чего надо, сведи в таблицу, выдай итог, сравни с возможностями производства.

– Так рельс от этого не прибавится!

– Зато будет ясно, сколько нам металлургических заводов строить.

Глава 7

Лето 1917

Заявление Советов о перевороте и узурпации власти Временными мы опубликовали во всех европейских газетах, до которых смогли дотянутся. В Англии, Франции, Италии, Швейии, Швейцарии и так далее. И в тот же день передали послам еще одно заявление – что с этого момента Советы рассматривают Временное правительство как нелегитимное. И в особенности все долги, которые временные с этого момента наделают. Послы, как и положено, сделали непроницаемые рожи – «Я доведу это до сведения кабинета».

Ну, доведут или нет, неизвестно, но для гарантии через пару-тройку дней наши люди передали это заявление в министерства иностранных дел тех же стран и в Госдепартамент США до кучи.

А в Москву потихоньку начали съезжаться делегаты, в первую очередь из Питера, казачьих земель и некоторых национальных территорий, где Советы оказались как бы вне закона. Остальные-то могли спокойно добраться к назначенному сроку, а вот «делегаты подполья» выехать скопом не могли, приходилось использовать кружные, а то и вовсе нелегальные пути.

* * *

В Симоново меня выдернул Медведник. Треугольник Тюфелевой рощи в несколько десятков гектаров был надежно отгорожен излучиной Москвы-реки и территорий заводов первой очереди. Здесь, на бывших огородах, сейчас спешно готовили отряды Красной гвардии. Ну а когда надобность в учебном центре отпадет, мы обязательно построим вторую очередь АМО.

Доступ контролировали стационарные посты на железнодорожном мосту, на проходных заводов, а также частые патрули вдоль берега реки. Ну и постоянная пальба отпугивала любопытных – официально здесь находилась школа городской милиции.

Вот эти самые милиционеры, помимо необходимых им знаний по охране порядка, проходили и полный курс учебной команды пехотного полка, и дополнения к нему, составленные Медведником. Обучение – три месяца, набор двести человек каждую неделю, за год можно дивизию прогнать. Хотя сильно надеюсь, что через несколько месяцев у нас в руках будут нормальные военные лагеря для подготовки, а пока так.

– Заря-жай! – скомандовал инструктор из числа демобилизованных по ранению унтеров.

Два десятка рабочих – учебное отделение – скинули с плеч винтовки, перехватили их на левую руку, лязгнули затворами и почти одновременно вогнали по обйме. Клац-клац – винтовки смотрят налево-вверх, штыки топорщатся, к бою готовы.

Унтер прошел вдоль строя, поправил незаметные моему глазу ошибки, вернулся на место:

– Разря-жай!

Тут у всех хорошо не получилось, только двое четко открыли снизу магазинную коробку, высыпали в ладонь патроны, щелкнули затвором и поймали последний, сидевший в патроннике. Прочие же кто уронил, кто замешкался, отжимая тугую защелку, кто упустил патрон, вылетевший при экстракции. Посыпались смешки и подначки, без которых в мужском коллективе никак, прерванные многозначительным покашливанием унтера. Потолкавшись, отделение снова встало в две шеренги.

– Заря-жай!

Увидев у меня на лице сомнение, Вася Шешминцев, начальник «школы», поспешил заверить, что патроны учебные, по сути – болванки, и даже самый криворукий курсант никого не пристрелит.

Такая возможность предоставлялась им чуть дальше, на стрельбище, упиравшемся в специально насыпанный вал. Не в первый раз сталкиваясь с подготовкой новобранцев, что буров, что сахалинцев, что македонцев, Вася к каждому на огневом рубеже приставлял по унтеру-надзирателю с правом пресекать нарушения правил методом непосредственного удара.

– И что, многим достается?

– Обычно на поток трое-четверо ошибаются, раза два по рукам лупить пришлось. Но совсем неспособных нету, рабочие же, все с инструментом да за станками привыкли. Из станочников, кстати, хорошие пулеметчики получаются.

– С пулеметами недостатка нет?

– Какое там, как из Казани нам груз передали, не знаем, куда избыток девать.

– Ничего, скоро пригодятся все.

Разгрузка казанских складов, которую пробил Болдырев, дала нам около тысячи пулеметов. Еще десять тысяч разъехались на хранение в разные города, подальше от взрывоопасных складов и пожароопасных нефтебаков. Причем города, как на подбор, оказались такие, где власть была в руках Советов. Нет-нет, что вы, господин министр, случайность!

В Тюфелевой роще учили не только обращению с винтовками и тактике пехоты. Пришлось тренировать даже перемещение на грузовиках – посадка, высадка, правильное положение при езде. Многие в революционном порыве пытались делать это стоя, а водители были заряжены на максимальную скорость передвижения, ну и…

Учили пулеметчиков и командиров отделений, чем занимались самые опытные унтера и несколько офицеров, а также наши боевики – буры и сахалинцы.

– У нас сейчас на отделение один «мадсен», а на роту два «максима».

– Богато.

– Ну да, по сути новую тактику вырабатываем. О, вот и Егор! – Вася махнул рукой в сторону двух авто, из которых выходил Медведник в сопровождении еще нескольких человек.

Среди них я узнал Лебедева, остальные, несмотря на штатскую одежду, тоже наверняка из военных, в больших чинах – как лом проглотили, эту осанку ни с чем нельзя спутать.

Мы двинулись навстречу и когда уже были в десяти шагах, Егор с нежданным озорством в глазах вдруг громко скомандовал:

– Товарищи офицеры! – и врезал строевым по направлению ко мне.

Пришлось втягивать живот и принимать максимально лихой вид, насколько это при моих кондициях возможно.

– Товарищ председатель Московского Совета! – остановившись в двух шагах, Егор кинул руку к фуражке. – Группа кандидатов на командные должности Красной гвардии прибыла для ознакомления!

И отшагнул в сторону. Вот же зараза какая, знал, что я насквозь штатский… И Вася, стервец, явственно подвывал сквозь сжатые до белизны скул зубы, чтобы не расхохотаться. Пришлось делать шаг вперед, прикладывать ладонь к картузу и повторять:

– Товарищи офицеры!

Впечатленные этой пантомимой по самое немогу, а в особенности сочетанием «товарищей» и «офицеров», группа из пяти человек застыла по стойке смирно – рефлексы никуда не делись – и отмерла только после того, как Медведник репетовал «Товарищи офицеры!»

Первым, с веселым блеском в глазах, подошел здороваться Лебедев. Медведник, быстро пожав руку, уволок остальных показывать территорию, а Пал Палыч двинулся со мной, понемногу вводя в курс дела.

– После гучковской чистки в отставку отправили полторы сотни генералов и как бы не втрое больше полковников. Вот, подбираем понемногу годных.

– Кстати, Лавра Максимовича не затронуло?

– Нет, ему, по старой памяти протежирует Корнилов. Кстати, генерал Болдырев на днях будет в Москве, все расскажет лично.

– Прекрасно, прекрасно. А кого привезли?

– Генерал-майоры Костяев, Самойло и Раттэль, полковники Каменев и Петин.

– Хорошие специалисты или только жертвы репрессий?

– Не беспокойтесь, Михаил Дмитриевич, вполне. Особо ценным полагаю генерала Раттэля, он был юзагенкваром и начвосо.

– Да что же вы с языком делаете! – в сердцах воскликнул я. – Экий ребус! Ну, положим, генквар это генерал-квартирмейстер, юза… юза это юго-западный, так?

– Так точно, генерал-квартирмейстер Юго-Западного фронта.

– Нач это начальник, а вот восо… тут я пас.

– Военные сообщения. Начальник военных сообщений театра военных действий.

Ого, военная логистика! Очень нужный дяденька.

– Вы, Пал Палыч, прикидывайте организацию штаба не только на Красную гвардию Москвы, но и во всероссийском масштабе.

– Красная гвардия России? – остановился Лебедев.

– Нет, армия республики Советов.

Пока Медведник водил генералов и полковников по роще, я обрисовал Лебедеву перспективы. Понятное дело, создать сейчас полноценный Генеральный штаб у нас не выйдет, но некую структуру, которую можно будет принять за основу и наполнять специалистами, пора делать. По крайней мере для того, чтобы было кому контролировать командование пока еще существующей Русской императорской армии. Или как там ее сейчас Временное правительство переименовало?

– Лечь! Встать! Целься! – рядом, на тактическом поле унтера гоняли взвода красногвардейцев. – Коли! Прикладом бей!

– Вот штык нам, я так понимаю, особо ни к чему, – обернулся я к Лебедеву.

– Так куда деваться, винтовка-то со штыком пристреляна.

– А если на карабины какие перейти?

– Карабины это хорошо, да где их взять столько.

Потом пришел Медведник и успел вкратце мне рассказать про последнюю придумку в деле подготовки командных кадров – военвед начал призывать студентов для обучения на прапорщиков. А уж среди студентов наши позиции всегда были сильны. В общем, среди пяти тысяч человек в школах подготовки прапорщиков пехоты в Москве, Одессе, Тифлисе, Петергофе и бог знает где еще, мы могли рассчитывать тысячи на две-три.

А потом пришедшие с Егором господа генералы устроили мне форменный допрос. Каковы взгляды Советов на продолжение войны, за каким хреном нужна Красная гвардия, на чьи деньги она создается и что вообще ждет Россию. Начал издалека – с электрификации. Показал, что Советы имеют программу промышленного рывка и вывода страны из иностранной финансовой кабалы, что они вполне одобрили. Объяснил, что такая программа возможна лишь при полном контроле над страной и ее тяжелой промышленностью. А уж что такой контроль невозможен без собственной военной силы, они сами догадались.

– Так что как русские офицеры и патриоты, вы наши естественные союзники. И вы, и мы, хотим видеть Россию страной сильной, справедливой и в числе передовых держав.

– А как же насчет отделения окраин? Вроде господа Маркс и Энгельс ратовали за национальное самоопределение? – поддел Самойло.

– Ратовали они пятьдесят лет назад, за это время сколько всего поменялось. Мы хотим построить социализм, для этого нужна большая и мощная страна, так что все национальные окраины будем удерживать.

– И Финляндию?

– Хотелось бы, но вряд ли. Как и Польшу. Остальное – в наших силах.

Вообще, перенос сроков Учредительного собрания и последовавшее заявление Советов стронуло лавину самостийности и первыми, как ни странно, стали казахи. Собрался учредительный съезд партии Алаш, причем в казачьем Оренбурге, где наши позиции были слабоваты и где восходила звезда полковника Дутова. Казахи начали с малого, заявили о необходимости автономии, под которую они хотели весь северный Туркестан, включая земли не только оренбургских, но и семиреченских, и сибирских казаков.

Следом за автономию выступили молдаване и сформировали Сфатул Церий, некий орган самоуправления. Правда, чем они там собирались управлять, было непонятно – кругом войска, военная администрация, Советы и частично земства, поляна занята наглухо.

Дашнаки тоже пожелали автономии, причем там были и голоса за независимость, но соседство с Турцией, только что увлеченно резавшей армян на своей территории, как-то охладило самые пылкие головы.

Тем более что соседи-мусаватисты помимо автономии всерьез обсуждали пантюркистские (читай: протурецкие) идеи, отчего желание независимости Армении совсем поблекло. Вот если бы русские разгромили турок, завоевали Армянское нагорье и угомонили бакинских татар, тогда конечно, тогда да, тогда Великая Армения аж до Средиземного моря и до исконно армянского города Алеппо.

Финны говорили о самостоятельности в полный голос, но им было проще всех: у них и так уже готовое государство, полунезависимое Великое княжество Финляндское, осталось только дождаться ухода русских войск, принять декларацию о суверенитете и сменить вывески. За финнов мы особо не тревожились – там сильные социал-демократы, а всякие «Союзы силы» и прочие, так сказать, спортивные общества были если не под контролем практиков, то в сильной степени инфильтрованы ими.

Поляки же разделились на два лагеря. СДКПиЛ вместе с ППС-Левицей вполне видели Советы в будущей Польше, как части общего союза. Правые же все больше и больше склонялись к идеям Пилсудского, как раз сейчас командовавшего в австрийской армии Польским вспомогательным корпусом. Но правые пока помалкивали – война, знаете ли, за поддержку воюющих на той стороне могло неслабо прилететь.

Идеи незалежности среди украинской интеллигенции тоже имели фоном австрийских же «сичових стрильцов» и потому вслух особо не пропагандировались. Остальное же политическое поле было занято либо откровенными русскими националистами вроде Шульгина, либо Украинской партией социалистов-революционеров и прочими организациями из состава Союза Труда. Да и Советы на Украине, начиная с Киевского, работали вполне успешно. И Михаил Сергеевич (нет, не Горбачев) Грушевский со своими сторонниками оказался на вполне маргинальной обочине. Ну а как иначе, когда мы подперли тезис о «неразрывном союзе Украины и России» всей нашей агитационной мощью во главе с бодро шедшим вверх Петлюрой.

Об автономии, вернее, федерализме, принял резолюцию и съезд мусульман, но там голоса разделились почти поровну – делегаты Поволжья, Северного Кавказа и части Туркестана стояли за унитарное государство.

Самый же головняк ожидал нас ожидал нас в казачьих областях, в первую очередь в крупных, «исторических». Кубанцы уже собрали свою Раду, донцы – свой Круг, шли разного рода подвижки в на Тереке, Яике и в Оренбурге.

– Что посоветуешь с твоими делать, Лавр? – спросил я Болдырева напрямую, когда он через день появился у меня в Сокольниках.

– С какими это «твоими»? – подозрительно нахмурил бровь генерал-лейтенант.

– С казаками. Тут недавно интересное мнение прозвучало – дескать, казаки с Российской империей были связаны исключительно личной унией и потому теперь вольные птицы.

– Так мы всегда себе на уме и наособицу, хе-хе…

– Так-то оно так, но сам же понимаешь – идея отделения деструктивна.

– Ну, это очевидно, без промышленности казачьи области неизбежно будут нежизнеспособны.

– Или станут протекторатами. Ну и Россия немало потеряет – сомневаюсь, что страна сможет при таких раскладах удержать Туркестан и сохранить влияние в Маньчжурии.

– Все так, но у нас парадокс на парадоксе. С одной стороны, кого ни спроси – военная служба слишком дорого обходится, несмотря на выделяемые военведом деньги. С другой – все против отмены обязательности службы, поскольку это уравняет с «мужиками».

– А если казачьи привилегии распространить на всех?

– То же самое, исчезнет разница, гордиться станет нечем.

И с землей парадокс – земля в казачьих областях уже социализирована прямо-таки по эсеровской программе, она вся в общественном пользовании, ей владеет войско в целом. Но казаки против социализации, это же придется наделять понаехов-иногородних, а их кое-где до половины населения округов. И это при том, что на одного казака куда больше земли, чем в среднем по России – десятин до тридцати. Обычное дело, и рыбку съесть, и косточкой не уколоться – от службы освободить, но землю не отдадим. Под это и всякие теории о самобытности и отдельном народе, мол, мы не русские, мы от хазар. И опять же парадокс – кто крестится и говорит по русски, тот русский, неважно от кого произошел. От мери и прочих угро-финнов – русские, от половцев – тоже русские, от бурят – русские, от прочих народов, включая персов, шотландцев и бог его знает кого еще, попавшего на Русь – русские. Только вот от хазар почему-то не русские. Наверное, хазары некачественные попались, подпорченные. Вон, сравнить с нынешними чалдонами или поморами – у них куда больше оснований считать себя отдельными народами. Но – не сложилось, как не сложилось и у казаков. Да, предпосылки были и при другом раскладе на геополитической карте могла, могла возникнуть отдельная страна.

Да мало ли чего могло возникнуть, мало ли чего в веках растворилось – Булгария, Новгородчина, Великая Пермь, и это только навскидку что вспомнилось. А тянуть за уши эдакое самоопределение означает дробить Россию на пару десятков мелких государств. Поморию, Чалдонию, Татарию, Казакию и Дворянию, последнюю специально для монархистов. Тут выбор простой – либо ничего не дробить, либо все, а на это мы пойтить не могем.

И давить казаков, как большевики, тоже нельзя, от казачьего самоуправления до Советов – рукой подать, да еще при общности земли, грех такой потенциал не использовать.

– Главная проблема, как я вижу, Миша, это иногородние. Их много, они самим фактом сословного разделения оказываются в контрах с казаками.

– Это, кстати, еще один аргумент против теории «отдельного народа». Пока были сами по себе – всех беглых принимали и в казаки верстали без вопросов. А как только стали сословием – все, шалишь, ты иногородний и хрен тебе, а не земля и вольности.

– Как-то так. Но сейчас на Дону голоса за то, что иногородних в третьем поколении можно наделять землей.

– А до второго поколения дожать можно?

– В малоземельных округах вполне. Там, кстати, и артелей гораздо больше, – Болдырев потянулся, потер спину и скривился.

– Что, спина?

– Да, слишком много сижу.

– Давайте-ка я тебя к Яну Цзюмину отправлю, два часа и ты как новый.

– Времени жаль.

– А себя не жаль?

Лавр хмыкнул и вернулся к теме.

– Я вот твои книжечки почитал, про классовую борьбу и прочее. Так если там все верно, то мне кажется, что с казаками вообще не надо ничего делать, сами справятся.

– Это как?

– Ну так разделение же не только с иногородними, еще и простые казаки с верхушкой, дворянство казачье и так далее. Тем, кто на земле трудится все это политическое самоопределение без нужды, только нагрузка станет больше – военвед же перестанет за коня, справу и винтовку платить, а налоги местные вынь да положь. А вот тем, кто наверху да, интересно отделиться. Чтобы в набольшие начальники выйти.

Может, и так, классовая война все порешает, причем на Дону как бы не проще всего – и артели есть, и Ростов город рабочий, и Донецкий округ шахтерский… Уральцев и оренбуржцев немного, лишь бы дорогу в Туркестан не перекрывали, что решается десятком бронепоездов. Терек – зуб даю, будут заняты разборками с горцами, Кубань тоже. Значит – на самотек, своих поддерживать, противников подталкивать к дроблению и размежеванию, в крупные конфликты не влезать. Кровь… да, будет. Но если специально не давить – ее будет меньше в разы.

У ворот прогудел клаксон, хлопнула калитка и через несколько мгновений к нам присоединился Собко, красный от натуги.

– Вот, – сообщил он, с грохотом ставя на стол нечто, завернутое в промасленную бумагу. – Тяжелая, зараза!

Стол, подтверждая его слова, печально скрипнул.

– Сделал? – обрадованно спросил я.

– Да чего тут делать, ты бы и сам справился.

– Ага, вот только председателю Моссовета делать больше нечего.

– Ой-ой-ой, какие мы важные!

Взаимные шпыняния прервал Болдырев, резонно предложивший показать содержимое. Василий Петрович развязал веревочки, снял бумагу и представил на наше обозрение пудовую железяку с ребрами, дырками и укосами.

– И как это работает? – генерал попытался приподнять изделие, но вовремя вспомнил про спину и оставил его на столе.

– Как я понимаю, колесо наезжает вот сюда, следом реборда и вот этот бортик направляет ее в сторону.

Собко важно кивнул, подтверждая сказанное.

– Так поезд его просто вперед протащит, нет?

– Нет, Лавр, смотри: вот отверстия, они такие же, как на стыковой накладке, крепится на болтах, стоит насмерть. Так, Вася?

– Так. Мы испытывали, работает безупречно.

Вещь немного сложнее молотка, технологична до безумия – в любой сельской кузнице сделать можно. Колесосбрасывающий башмак, в рельсовой войне штука покруче динамитного заряда – колесные тележки одна за одной слетают с пути, если в правильном месте установить, то весь поезд можно под откос одним махом завалить. Чем и займутся отдельные команды Болдырева, а то, похоже, затеянное Временным правительством наступление кончится плохо.

Глава 8

Лето 1917

– Идет, – Митя опустил бинокль и махнул рукой.

Никакой надобности в сигнале уже не было – высокий султан дыма пыхал над деревьями, закрывающими поворот, а гудок, пусть и слабо слышный, чуткие уши уловили минут пять тому назад.

– Хорошо закрепил?

– Обижаете, Дмитрий Михайлович, не впервой замужем, – оскалился во все тридцать два зуба Петька, пулеметчик, сорвиголова, как и все в группе.

Снова свистнул и показался из-за леска паровоз, за которым на рельсах покачивался эшелон. Справа-слева от Мити по редкой цепи прошло шевеление – залегшие разведчики отдельной команды охотников в последний раз смахивали несуществующие веточки с вещмешков, служивших опорами для винтовок.

Вытянув вагоны на прямую, локомотив прибавил хода, до точки встречи осталось не больше километра. Вот эти минуты давались труднее всего – когда ты ждешь состав, можно сидеть, курить, да хоть встать и пройтись, а сейчас нужно лежать и не высовываться. Митя на всякий случай прикрыл бинокль ладонью сверху, чтобы не дай бог не пустить зайчика, и последний раз взглянул на паровоз. Все в порядке, в будке немцы, военные. Едут и смеются, пряники жуют, на дорогу смотрят изредка. Да и что там увидишь – с недавних пор группа взяла за правило мазать клинья глиной, под цвет балласта и шпал. Опять же, место было выбрано так, чтобы на него падала редкая тень, и в ее мерцании разглядеть закладку ой как непросто даже без маскировки.

Уловить момент наезда первым колесом, как всегда, не удалось. Вот вроде все не в первый раз, все известно, все видно, но… несколько мгновений от подъема обода на клин до скрежета реборды по скосу размазывали контакт во времени и только звук металла по металлу и легкий, почти незаметный крен локомотива давал понять, что колесо сброшено.

Черная туша, продолжая двигаться вперед, добралась до клина второй парой, потом третьей и начала неумолимо закручиваться направо, под откос. Следом за ней один за одним накатывались на клин, сходили с рельс и валились туда же тендер и вагоны. Который раз Митя замечал, что картинка как бы растягивается во времени, и успевал уловить и прыжок машиниста из будки, и разрыв сцепок и жалобный гул, с которым паровоз ударялся о землю.

А потом все перекрыл грохот – гулко бахал котел, визжало железо каркасов и тележек, трещало дерево обшивки, кричали люди… Вагоны рассыпали свой груз вдоль дороги, на путях удержался только хвост состава – его успели застопорить тормозные кондуктора и он, разорвав сцепку, скрежетал колесами и остановился в опасной близости от клина.

Справа стукнули выстрелы, и двое немцев, соскочивших с площадок упавших вагонов, грянулись на шпалы, со звоном выронив винтовки на рельсы.

Охрана из хвоста попрыгала на противоположную сторону откоса, прикрывшись насыпью и составом от засады, прозвучал первый ответный выстрел. Все, теперь их быстро не выковырять, хотя Митя был уверен, что при необходимости они справятся – семь подготовленных разведчиков с пулеметом против полутора десятков тыловиков – но времени это займет столько, что успеет прибыть подмога.

Немцы пальнули раз, другой, с их стороны донеслись команды, не иначе какой фельдфебель пытался организовать оборону. Значит, пора уходить и отрываться.

– Петя, слева, в просвет между насыпью и вагонами.

– Само собой, Михалыч! – весело отозвался Петя и его «мадсен» несколько раз причесал полотно дороги.

Немцы отползли за насыпь, разумно предпочитая сохранить головы целыми. Митя и бойцы подхватили свое хозяйство и легкой рысью побежали вглубь леса. Сзади еще пару раз стрекотнул «мадсен».

Через час в заброшенной стодоле группа вместе с догнавшим их Петькой готовилась к возвращению. Последний клин был израсходован, все задачи выполнены и пришло время переходить фронт обратно.

Митя укладывал мешок и улыбался, вспоминая, как он под личиной «швейцарского торговца щетиной» ездил по городам и весям, поднимал старые связи и явки, знакомился с немецкими офицерами, заказывал у кузнецов детали для клиньев и таскал их в лес неподалеку от железной дороги, где была обустроена база группы.

Отличные документы, хорошая легенда и три-четыре подписанных контракта в саквояже снимали все вопросы у оккупационных властей. А одна-две бутылки вина развязывали языки новым знакомым настолько, что пару раз Митя всерьез жалел, что у них нет «Норда-15», до того интересные сведения выбалтывали нежданные собутыльники. Да, насколько бы эффективнее работали группы, будь у них быстрая связь…

Все порученное, как приучил его отец, Митя делал старательно и без упущений, хотя с большим удовольствием корпел бы сейчас в лаборатории у Морозова – там зависли несколько интересных проектов. Ну да ничего, война когда-нибудь закончится…

Дорога обратно, правда, обещала быть раза в три длиннее, чем была сюда – после неудачного наступления русская армия попятилась до Пинска, Барановичей и даже сдала Вильну. На редкость дурацкая затея это наступление, немцы и так противник серьезней некуда, а тут еще армия после революционных потрясений. Но Временным было позарез нужно выполнение союзнического долга – без него, как и без экспорта хлеба, кредитов не давали. И если с хлебом можно было кое-как отбоярится, ссылаясь на узость транспортного коридора на Романов и Архангельск, то от наступления не вышло…

Вопреки единодушному гласу генералов, Гучков и Корнилов продавили решение, не останавливаясь перед тем, чтобы смещать строптивых начальников и назначать на их места явных карьеристов. И армия, понукаемая из Петрограда, двинулась вперед. Снарядов, винтовок и патронов на этот раз было в достатке, но не было главного – желания воевать. Солдатам война осточертела уже давно, генералы и полковники считали всю затею безумием и тихо саботировали, выдвиженцы орали и топали ногами, но не имели ни опыта, ни веса для того, чтобы успешно руководить войсками.

И когда германец ударил навстречу, все посыпалось.

Контрудары немецких корпусов не просто срезали вырвавшиеся вперед русские части, но и на плечах беспорядочно отступавших полков пробились через непреодолимую ранее оборону. Оставшись в окружении, быстро сдались крепости Гродно и Ковно, пали Луцк и Тернополь, нависла угроза над Ригой, вокруг которой спешно создавали укрепленный район.

Что называется, не было бы счастья, да несчастье помогло – начатые одновременно с русским наступлением диверсии особых команд Болдырева оказались гораздо эффективнее в условиях наступления немецкого. Угольные мины рвали котлы паровозов, горели пакгаузы, взрывались водокачки, падали под откос поезда – немецкая логистика вздрогнула и затормозила. Нет, не остановилась, у Второго рейха еще было достаточно сил на то, чтобы усилить охрану, пускать перед составами дрезины, выстроить драконовский режим вокруг паровозных депо и угольных бункеров. Но перевозки за наступлением уже не успевали и фронт снова встал, тем более что на западе не считаясь с потерями давили англофранцузы, снова шли кровопролитные бои при Изонцо и высадились первые американские дивизии.

Помозговав над картой, Митя выбрал южный маршрут, надеясь перейти линию соприкосновения в районе Пинска. Фронт здесь выглядел странно – саперы не рыли сплошных траншей на многие километры. Да много чего они тут не рыли – ни трех позиций, ни окопов в полный рост и более, ни ровиков для орудий и мортир… Даже ходы сообщения отсутствовали, чего уж говорить про «лисьи норы», блиндажи, заглубленные укрытия для лошадей или полевых кухонь. Кое-где на сухих возвышенных местах вгрызались в землю рота-другая, но и там зачастую окопы строили «вверх», насыпая бруствера или складывая их из найденных в округе камней. Даже сколачивали или сплетали щиты или втыкали вдоль мелких ходов деревца, лишь бы скрыть передвижения от взгляда противника. Впрочем, враг мог подобраться близко только там, где имелось такое же сухое и высокое место – вокруг расстилались болота, в которых тонули даже колья, потому колючую проволоку с развешанными на ней консервными банками натягивали почти вплотную к передовым окопам.

Пространство же между опорными пунктами стерегли редкие секреты на кочках, патрули и конные разъезды, но чем дальше на юг, тем больше места захватывали болота и тоньше становилась оборона, постепенно теряясь в глубине топей.

В силу такой разреженности позиций все неудобство перехода фронта свелось к тому, что приходилось скакать между водных бочажков, упираясь слегой и ставя ноги след в след за проводником. Ну или лежать по уши в грязи и воде, дожидаясь, пока пройдет очередной патруль, отчаянно ругавший те же самые воду и грязь.

Наконец, проводник махнул рукой и показал на восток:

– Дальше вроде русские. Вон, тропинка, по ней идите. Если что – вправо, в болото, там не топко, но скрыться можно, не полезут.

То, что это своя сторона стало ясно уже через час, охотников, радостных от того, что выбрались на сухое, остановил резкий окрик:

– А ну стой! Хальт! Бросай оружие!

– Свои!

– Ща поглядим, какие свои! Бросай оружие!

Митя кивнул, группа аккуратно сложила винтовки и пулемет в козлы и отошла на несколько шагов в сторону. После свиста из кустов показались три казака, к ним вскоре присоединились еще человек десять – не иначе, как разъезд.

– Кто такие?

– Отдельная команда охотников Западного фронта.

– Почему в штатском? – вихрастый вахмистр ткнул винтовкой в сторону Мити.

– Я поручик Скамов. Доставьте нас в штаб полка.

Бородатый детина увлеченно потрошил саквояж Мити, вытащил оттуда швейцарские документы и ахнул:

– Немец!

Казаки набычились. Гражданская одежда и немецкие документы вполне тянули на повешенье – если захваченных в своей форме разведчиков просто брали в плен, то попавшиеся в штатском или, того хуже, в чужой, однозначно считались шпионами. А со шпионами все воюющие стороны не не церемонились на вполне законных основаниях.

– Повторяю, я поручик Скамов. Мы отдельная команда охотников, подчинены напрямую генерал-квартирмейстеру Болдыреву. Немедленно доставьте нас в штаб полка.

Фамилия Болдырева, которую знал каждый казак, немного ослабила напряжение, но тут собравший мешки охотников урядник вывернул один наизнанку и на землю посыпались часы.

– Э! – ощерился Петька и вдал следом такую витиеватую матерную тираду, что на него с уважением посмотрели все присутствующие.

– Немецкие… – растерянно констатировал урядник, взвешивая тикающие луковицы.

– Угу, с охраны подбитых эшелонов снимал, – ответил Петька на укоризненный взгляд Мити.

До штаба их доставили не сразу, передавая от вахмистра к хорунжему, от хорунжего к сотнику, от сотника к есаулу и, наконец, к полковнику. Всю дорогу Петька оправдывался за мародерство:

– А я чо, я ничо! Не пропадать же добру! И потом, не будь часов, там бы нас и шлепнули!

И где-то он был прав – только разобрав часы по карманам, казаки подобрели и поступили так, как положено.

– Дезертиры? – неприязненно смерил их взглядом полковник.

В заблуждение его ввели отсутствие оружия да грязная и драная форма. Еще бы, после стольких скитаний по лесам и болотам!

– Никак нет, – доложил вахмистр, – говорят, что отдельная команда, лаются и требуют доложить в штаб фронта.

Дальше пошло веселей, застучал аппарат Юза, отбивая сообщение в штаб, спустя полчаса полковник получил подтверждение и устроил группу на ночлег. Наутро их со всем бережением отправили в тыл, правда, и тут не обошлось без скандала. Винтовки-то им вернули, а вот пулемет казачки попытались заиграть, пришлось задержаться и требовать казенное имущество обратно. Через час его вернул крайне недовольный сотник с красной рожей.

* * *

– Погоди, я не понимаю, ну пытаются временные взять еще один кредит, ну в Швеции, в чем проблема-то?

Я отодвинул выложенную передо мной стопку бумаг и уставился на Савинкова.

– В обеспечении сделки, шведы не хотят светить ее перед немцами.

– Логично, имея такой торговый оборот с Германией, вдруг выдать кредит ее противнику.

– Тем более, сам знаешь, в Петрограде никакой секрет дольше дня не удержится – разболтают.

Я попросил секретаря (ага, солидный человек, городской голова, у меня теперь и секретарь есть) сообразить нам чаю и никого не пускать и внимательно выслушал детали. Схема рисовалась такая: для обеспечения кредита Временное правительство направляет в Швецию больше десяти тонн золота. Но делает это не само, а передав его Азово-Донскому банку, а уже он по своим каналам доставляет в Стокгольм, в частный банк. Тот, действуя строго по шведским законам, передает золото на хранение в Риксбанк. Итого: русское золото в залоге у шведского государства, но всех сторонние наблюдатели видят только операции двух частных банков.

– Интересный гешефт. Думаю, тут надо посоветоваться с Рабиновичем.

– С каким еще Рабиновичем? – вытаращился на меня Борис.

– Да с любым.

– Тьфу на тебя с твоими дурацкими шуточками! Смотри дальше. Вот мы собираем Учредительное, берем власть…

– И Азовский банк заявляет, что это его золото! – догадался я.

Какие уж тут шутки, это надо пресечь.

– Ну, а я о чем! – деланно возмутился Савинков. – Тем более, что золото должны отправить из московского хранилища Госбанка.

– А сумеем?

Хотя о чем я спрашиваю, вон, в Англии поезд выпотрошили, а сейчас МПС наше, отряды Красной гвардии на каждой станции, в Москве Совет управляет, бери – не хочу.

– Там охраны-то будет восемь человек и десять счетчиков. Отцепим вагон, устроим проверку от имени комиссара Временного правительства и все, – Борис допил чай и поставил стакан на стол, звякнув ложечкой.

– Нет, не все. Надо такого страха на охрану и счетчиков нагнать, чтобы Госбанк еще месяца два трясся в ужасе. Чтобы там даже мысли не было отгрузить из других хранилищ. А когда мы возьмем власть, чтобы никто даже не пикнул.

* * *

Размещение на две тысячи человек мы организовали в Старой Оружейной палате, временно выселив войска в Манеж. Не все приехавшие согласились ночевать в эдаком общежитии – каждый зал был рассчитан на целую роту, двести пятьдесят человек, – и устроились в городе. Но большинство, привычное к рабочим казармам или перенаселенным крестьянским избам, восприняло это совершенно спокойно, тем более, что денег ни с кого не требовали а даже наоборот, утром раздавали кашу, а вечером – чай.

Питерские газеты к событиям в Москве отнеслись предсказуемо. Они писали о чем угодно, о речах в Таврическом дворце, о разъездах министров, о происшествиях в городе, вплоть до того, кто из спекулянтов кого обмишурил на ящик мыла, публиковали сводки из Ставки и телеграммы из-за рубежа, лишь бы не про Учредительное собрание. Ну, совсем про такое не написать никак нельзя, поэтому на третьих-четвертых страницах, между сообщениями «Лондонские суды наложили большой штраф на лиц, участвовавших в разгроме квартир германских подданных в Истенде, после налета немцев на Лондон» или «Датским финансистами получен запрос о возможности заключения большого займа для Турции в Дании» попадались заметочки и про нас. Обычно – глухие и невнятные, с эпитетами «так называемое» и «якобы». Съезд Советов вообще старались не упоминать, разве что одна из бульварных газеток отличилась, назвав его «сборищем разнузданных дезертиров и германских агентов».

В Москву приехали свыше семисот членов Учредительного собрания. Кто-то не смог добраться, кто-то не пожелал приехать, как кадеты, кто-то просто успел помереть – было таких два человека. Но как ни крути, кворум собрался, и счетная комиссия постановила что собрание правомочно.

Ну мы и врезали.

Тем более, что все было готово заранее. После приветственной речи избранного председателем Чернова (я прямо взвыл от того, что Железняк все еще валялся в госпитале в Питере и не мог возглавить караул), Учредительное собрание без лишних разглагольствований приняло повестку дня и приступило к работе.

Конституцию республики Советов Муравский с товарищами написал два года тому назад, за это время ее успели разобрать по косточкам в шведском фаланстере, а за последние полгода еще и проверить на практике. Серьезное изменение потребовалось только одно – зачеркнуть на обложке слово «Проект», Учредительное собрание шестьюстами двадцатью тремя голосами «за» выбрало государственное устройство Союза Советов.

Более трех четвертей «списочного состава», ни одна сволочь не посмеет вякнуть, что решение незаконно. И принято оно было на глазах сотни репортеров русских и зарубежных газет и, самое главное – специально вызванных в Москву послов союзных и нейтральных держав. Уж эти-то, в отличие от временных, отлично понимали, что таким событием манкировать не стоит.

Далее Учредительное собрание постановило перенести столицу в Москву, составило список-наказ с перечнем первоочередных декретов, объявило Временное правительство вне закона и торжественно завершило работу, передав полномочия съезду Советов.

Затем минимум человек пятьсот просто перешли из Малого театра в Большой, где поменяли свой статус члена Учредительного собрания на делегатский мандат Съезда Советов. Его открыть мы планировали завтра, а пока принимали, распределяли и расселяли депутатов.

– Однако лихо вы все организовали! – вместо приветствия обратился ко мне Вернадский.

В Москву из членов Учредительного собрания от кадетов не побоялся приехать только трое, в том числе и академик.

– Все строго по демократической процедуре, не так ли?

– Да, это и удивительно. И что же вы намерены делать дальше? – уставил браду Владимир Иванович.

– Развивать страну. Строить железные дороги, металлургические заводы, химические фабрики…

Вернадский мелко засмеялся.

– А где же вы возьмете столько железа и стали?

– А вот это, дорогой председатель Комиссии по естественным производительным силам, вы нам и скажете. В ближайшее время мы откроем финансирование, вам будет необходимо организовать несколько геологических экспедиций.

Вернадский, неверяще глядя на меня, медленно кивнул.

Утром он попытался показать мне сделанные за ночь прикидки, но какое там…

Съезд Советов открылся пением «Интернационала». Следом, как из пулемета, делегаты приняли закон о социализации земли. Разве что с отсрочкой исполнения до окончания военных действий, причем дезертиры и те, кто начнет дербанить землю самовольно, из очереди исключались.

Приняли закон о гражданстве – всех, родившиеся на территории Союза Советов или имеющие родителей, родившихся на таковой, признавали равноправными гражданами. А титулы, чины и сословия отменили.

Во исполнение решения Учредительного собрания избрали следственную комиссию по делам Временного правительства. Съезд также подтвердил отказ от признания всех долгов, набранных за последние месяцы.

Поставили под государственное управление все банки, национализировали все железные дороги. Последние и так были у нас в руках, а в банки мы готовили «десант» из кадров Павла Свинцова, знакомых с финансовым делом. Сам Паша, когда на него взвалили эту задачу, просто взвыл – я, говорит, уже не знаю, куда от бумаг деться! Одно счастье – весной езжу в Михайловское пахать, вот брошу все и вернусь крестьянствовать! Но ничего, крякнул и принялся за дело, а там и во вкус вошел. Еще бы, одно дело Московский Народный, один из многих, а другое – будущий единый Госбанк.

Постановили все Советы именовать просто Советами, чем ликвидировали разносортицу рабочих, крестьянских, казачьих, солдатских, инородческих, мусульманских, безземельных и еще черт знает каких.

Приняли закон о рабочем контроле, существенно расширивший полномочия профсоюзов.

Ну и сформировали правительство, но тут, следом за Свинцовым, пришлось утешать Чернова – он не попал в число народных министров, и очень дулся на то, что советским премьером съезд назначил товарища Ульянова.

– Ты блестящий теоретик, Виктор, твои статьи мы держим в наших сердцах, – говорил я Чернову в кулуарах, – но как доходит до практики, ты, прямо скажем, слабоват. А у нас работы невпроворот! И потом, в правительстве полно твоих кадров, сильных организаторов! Вольский, Пешехонов, Вологодский, Авксентьев, да мало ли! Каждый должен заниматься своим делом, так что давай мы с тобой останемся членами ВЦИК и будем спокойно думать о судьбах Родины.

ВЦИК, как орган управления между съездами, был сформирован напоследок и на его первом же заседании председателем избрали товарища Скамова. Потом в коридорах хихикала и подначивала меня вся наша банда – Савинков, Красин, Муравский, Губанов, Носарь…

Вот же сволочи, а я хотел строительством заняться, еще над Свинцовым посмеивался.

Глава 9

Осень 1917

Финны перекрыли границу под лозунгом «Вы там сперва разберитесь, кто в доме главный, а мы потом посмотрим». Но обращение с просьбой о признании полной независимости и свободы направили все-таки не Временному правительству, а Учредительному собранию.

Что, в общем-то, неудивительно: на принятие Финляндией закона о восстановлении автономных прав временные с грацией бегемота ответили указом о роспуске Сейма, назначением нового генерал-губернатора и Сената, то бишь правительства. Мало того, командование Петроградского фронта заняло войсками здание парламента в Гельсингфорсе. В условиях, когда на только что прошедших выборах финский аналог нашего «широкого фронта» получил три четверти голосов (сто два у эсдеков, шесть у Крестьянской партии и сорок три у Аграрного союза), ничего лучшего и придумать было нельзя.

С обращением, правда, вышел пролет – неторопливые финны опоздали. Хотя надо признать, что добираться им пришлось практически подпольными тропами, через Петроград. Так что когда официальная делегация Эдускунты (финского Сейма) доехала до Москвы, Учредительное собрание уже самораспустилось.

Делегация пометалась между Большим и Малым театрами, а потом ее глава, социал-демократ Вяйне Таннер сообразил ткнуться к отлично знакомому по кооперативному движению Губанову. И свежеиспеченный товарищ народного министра земледелия притащил растерянных финнов ко мне, как к главе государства.

В кремлевском здании Сената дым стоял коромыслом, из помещений «уплотняли» в подвал тамошние канцелярии, а на их место въезжали новые министерства, комиссии ВЦИКа и прочие органы новой власти. По коридорам таскали шкафы и столы, орали грузчики и сурово рыкали стоявшие на часах красногвардейцы.

– Но, господин председатель… – неуверенно начал Таннер.

– Товарищ. Мы же с вами социалисты, не так ли?

– Таа, – от волнения растянул гласные финн.

– Такая вот, товарищ Таннер, у нас коллизия. Обращение ваше – в адрес Учредительного собрания, а его уже нет. Поэтому давайте вы мне пока расскажете, как вы добились такого успеха на выборах, а я попрошу присоединиться к нам товарища министра юстиции Муравского, он подскажет, как поступить правильно.

– Как вы знаете, – начал финн, – по новому закону избирательный возраст мы снизили с двадцати четырех до двадцати лет. От эттогоо число голосующих увеличилось примерно на десятую часть. А среди молодежи наши позиции всегда были сильнее, чем среди старших.

– А что консерваторы?

– О, они остались в «пеньковом Сенате», - Вяйне увидел непонимание в моих глазах и поспешил объяснить. – Это тот, созданный Временным правительством. Наша коалиция сразу из него вышла, остались старофинны и младофинны.

– Этто как ваши консерваторы и кадеты, – дополнил еще один член делегации. – Только у ваас они объединились в Прогрессивный блок, а у нас поссорились.

– Не без нашей помощи, – хитро улыбнулся Вяйне, – и нам на радость.

Нравился мне этот парень – по северному флегматичный, с чистым русским языком, лет тридцати пяти, аккуратно и без выпендрежа одетый… Разве что из нагрудного кармана торчал такой знакомый колпачок авторучки Montblanc с белой шестигранной звездочкой. Сколько в ней моих патентов – шесть, семь? Я только вздохнул, но воспоминания прервал вошедший Коля и сразу взял быка за рога.

– Товарищи, вот какой казус получается. Учредительное собрание передало полномочия съезду Советов, съезд тоже закончился. Кроме того, по принятой конституции ВЦИК такие вопросы сам решить не может, это прерогатива исключительно съезда.

– Но надо что-то делать, нельзя давать правым такие козыри!

– А мы и не дадим. Я предлагаю следующее: ВЦИК делает заявление, в котором, во-первых, принимает ваше обращение к сведению, во-вторых, объясняет, что решать это должен съезд, в-третьих, заявляет о поддержке вашего стремления к независимости.

Финны облегченно заулыбались, а я подхватил:

– А мы тем временем ликвидируем Временное правительство, восстанавливаем власть над Петроградом и приступаем к переговорам о предоставлении независимости.

– Переговорам? – нахмурился Вяйно.

– Конечно! Необходимо обеспечить безопасность Петрограда и сохранить контроль над заливом, тем более в условиях войны с Германией.

– Вы имеете в виду базы в Хельсинки, Свеаборге и систему береговой обороны?

– Да, это тоже. А еще взаимный обмен гражданами, буде найдутся желающие, вопросы долгов, компенсации за имущество, поставки продовольствия…

Вот тут Россия могла держать животноводческую Финляндию практически за горло – горячим парням приходилось импортировать две трети зерна. Нет, теоретически можно было покупать и в Германии, и в США, но у нас ближе и дешевле. Да и Германия, боюсь, еще сколько лет не сможет вернуться в стан продавцов.

– Так что спокойно, не торопясь, обсудим все вопросы, чтобы потом не было взаимных обид и претензий. То, что Финляндия должна быть независимой, сомнений не вызывает, просто давайте все сделаем правильно.

То есть не задаром. Российского имущества в Суоми навалом, Выборгскую губернию надо бы вернуть обратно, а там пока переговоры, глядишь, и до власти Советов у северных соседей дойдет.

* * *

Вторым внешнеполитическим направлением чуть было не стала Украина, где скучковавшиеся вокруг Грушевского самостийники объявили о создании Центральной Рады и об автономии Украинской Республики в составе восьми губерний. Их, правда, довольно быстро взяло к ногтю военное командование, сильно недовольное брожениями в частях, набранных в тех самых губерниях. Советы в Киеве, Херсоне, Харькове и Екатеринославе только приветствовали такой поворот и продолжили работу.

А нам пришла пора устраивать штурм Зимнего.

– Зимой и весной в запасных частях, – докладывал прибывший нелегально председатель Петросовета Носарь, – сформированы с нашей помощью «революционные роты» общей численностью примерно в семьдесят-восемьдесят тысяч человек. Опираясь на них, Главкопет разгрузил город от излишних частей, ныне гарнизон составляет порядка ста пятидесяти тысяч.

– Включая революционные роты?

– Да. И с учетом юнкеров военных училищ. Таким образом, против условно верных временным восьмидесяти тысяч штыков у нас столько же, плюс сто двадцать тысяч красногвардейцев, плюс силы Центробалта, это около сорока кораблей и примерно пятнадцать тысяч моряков. Я думаю, если повлиять на юнкеров, все сложится само.

– А эти их «батальоны смерти»?

– Две штуки, мужской и женский. По уровню подготовки пока слабее Красной гвардии. Централизованного снабжения не имеют, все на добровольных пожертвованиях, – дополнил Медведник.

– Я вот еще что предлагаю, – пошелестел блокнотом служащий ныне по министерству внутренних дел Савинков. – Послать группу Лебедева в Ставку и тем, одновременно с началом действий в Петербурге, арестовать Корнилова. И в то же время Гучкова и Керенского арестуют Исколат и Армискрур.

«С такими именами хорошо ходить в Мордор, с кольцом всевластия» – подумал я, но, как оказалось, это были всего-навсего исполнительный комитет латвийского Совета и армейский исполком Рижского укрепленного района. Туда-то, под Ригу и намылились два министра-капиталиста, говорить войскам речи ввиду угрозы немецкого наступления.

– Ну что же, наши цели ясны, задачи определены. За работу, товарищи!

Но Керенский с Гучковым даже не доехали, их перехватил и арестовал Совет во Пскове. Вышло-то лучше, чем планировалось, но псковским товарищам пришлось объяснять, что значит «действовать по утвержденному плану», а то мы так далеко не уедем.

В Питере же все прошло строго по заветам Ильича – по сигналу Военной комиссии Петросовета отряды Красной гвардии и солдат заняли вокзалы, телеграф, телефон, здания министерств, выставили караулы у посольств. С вошедших в Неву миноносцев выгрузились и захватили мосты моряки, они же взяли под контроль Петропавловку. Ну а дальше Временное правительство окружали добрые, хорошие люди, медленно сжимая кольцо.

Первыми дрогнули и разошлись по домам «батальоны смерти» – их не успели толком ни сформировать, ни обучить. Потом Болдырев при помощи своих офицеров вернул к занятиям пару военных училищ. А когда вокруг Зимнего замкнулось оцепление красногвардейцев с сотней пулеметов на автомобилях, а прямо напротив дворца встали эсминцы «Авторил» и «Забияка», начали сваливать и последние защитники временных. Их деликатно разоружали и отпускали, за исключением пары десятков человек, пополнивших число сидельцев крепости напротив.

Часа через два после начала «осады» в здание вошли группы Красина, вел их Федоров – Иван упросил отпустить его в Питер, поскольку имел неожиданную для слесаря тщеславную мечту «вписать свое имя в историю». Я согласился при одном непременном условии, и Федоров его честно выполнил. После прохода по дворцу, выставления караулов, он открыл дверь в зал, где заседало полунизложенное правительство и рявкнул:

– Которые тут временные? Слазь! Кончилось ваше время!

Этими историческими словами и закончилось двоевластие.

* * *

– Подъем, орелики.

Раз Михненко сказал «орелики», значит, побудка не срочная и особая команда не торопясь начала откидывать одеяла. Или шинели – в это гимназическое здание их перевели в срочном порядке и даже не успели толком оборудовать спальные места. Хотя чего ворчать-то, тепло, сухо, ватерклозеты, рай по сравнению с лесами и болотами, где им приходилось скитаться последние месяцы, да еще порой с погоней на хвосте.

– Через полчаса внизу по форме. Из оружия револьверы и карабины.

Митя влез в сапоги, накинул на шею полотенце и побрел умываться. Дневальные метали на столы скорый завтрак и горячие чайники, разведчики толпились в туалетных комнатах над умывальниками, пихались и брызгались водой. Кто-то шикал «Осторожнее, бреюсь же!»

– Слушать внимательно, – невысокий широкоскулый Нестор прошелся перед строем. – Выдвигаемся на вокзал, берем его под контроль, выставляем посты чтобы ни одна сволота не проскользнула.

– Так ломиться начнут, – резонно возразил Петька.

– Всем говорим, что принимаем особо опасный груз. Секретный. До двух часов дня вокзал закрыт.

Опасный груз привезли аж на бронепоезде. Состоял груз из примерно тридцати генералов и полковников во главе со знакомым еще по Болгарии Лебедевым. Все в военной форме, но почему-то без погон. Еще с двух эшелонов на задворках станции быстро разгрузили автобронеотряд Жекулина.

На вокзал по распоряжению Михненко пропустили председателя Минского Совета и еще пятерых товарищей. Полчаса совещания и с вокзала выслали группы, короткими бросками занявшие почту, телеграф, телефон, радиостанцию. Команда Нестора вместе с Лебедевым, генералами и бойцами Терентия, с которым Митя успел только обняться, погрузилась на авто.

Через десять минут они уже сняли караулы вокруг Ставки и окружили здание. Лебедев отдал тихие распоряжения, взял с собой беспогонных генералов и десяток солдат автоотряда и пошел внутрь.

За полчаса, что орелики стояли, тревожно оглядывая ближайшие улицы, до них доносились разговоры на повышенных тонах, что-то падало, но в конце концов наружу повалили и собрались беспорядочной толпой у крыльца телеграфисты, офицеры, машинистки, вестовые… Следом, без портупеи вышел Корнилов и офицеры ставки, за ними – Лебедев со своими.

«Смешно» – подумал Митя, – «Эти без погон, те без портупей».

Один из офицеров, молоденький поручик, внезапно разрыдался и на неверных ногах, держась за стенку, зашел за угол. Шарахнул выстрел, взвились птицы, рухнуло тело и из-за угла выпала рука с дымящимся наганом. Стоявший рядом с Митей штабс-капитан повернулся и с белыми от бешенства глазами начал скрести кобуру.

– А-а-а, суки…

Первым среагировал Петька, он ухватил и выкрутил за спину руку штабса, заломив ее к лопатке.

– Убью, сволочь! Убью! – дергался тот.

А Митя вспомнил, что уже видел этого шатена, ну точно, вон и Георгий болтается в такт его рывкам…

– Сохранять спокойствие! – громко и ясно сказал Корнилов. – Новый главнокомандующий – генерал-майор Лебедев. Я должность сдал. Господа, за мной.

– Генерал! – кинулся ему наперерез капитан, тоже с Георгием. – Скажите одно слово! Все офицеры отдадут за вас жизнь! Без колебаний!

– Я должность сдал. И уезжаю на Кавказские минеральные воды, поправлять расшатанные нервы.

Штабс-капитан, крепко удерживаемый Петькой, тем временем затих и только угрюмо шипел сквозь зубы:

– Ничего! Ничего не кончено! Возомнили, быдло! Посчитаемся еще!

Вслед Корнилову прошагали четверо всадников-текинцев личного конвоя, настороженно поводя узкими глазами на смуглых лицах.

* * *

Советы взяли власть по всей стране быстро и практически бескровно. В Питере вообще погибло всего двое, причем до конца неясно, это действительно были жертвы «штурма» или просто случайные люди.

Неожиданно взбрыкнул штаб Казанского военного округа, предприняв попытку разоружить «советские» части силами юнкеров. Поменять командование во внутренних округах у нас просто не хватило кадров, в первую очередь «жертвы чистки» приняли на себя Ставку и штабы фронтов. Но тем не менее, в Казани, особенно после появления нижегородского автоотряда, все прошло по стандартному сценарию – почта, банки, телеграф, телефон, вокзалы… Штаокр оказался окружен в Кремле и после часовых переговоров сдался во избежание кровопролития. Еще три дня отряды Красной гвардии вылавливали националистов, под шумок решивших взять суверенитета, сколько смогут унести.

Облисполкомзап уверенно утвердился в белорусских губерниях, Исколат – в Лифляндской, в почти полностью артельной Сибири Советы оказались наверху с легкостью необыкновенной.

Тяжелее всего, как и предполагалось, было в казачьих областях. Если относительно слабое Астраханское войско не сумело выступить организованно, и выход к Каспию мы забрали за три дня вялых стычек, то на Северном Кавказе понемногу разгоралась ограниченная гражданская война, как минимум в рамках одного региона. Гремучая смесь иногородних и горцев, зажиточных и малоземельных казаков, рабочих Екатеринодара и Грозненских приисков, со взаимными обидами и вендеттой – война всех против всех стала вполне реальной. Все это подпитывали самыми разнообразные идеи – восстановление имамата, суверенитет Кубанской Рады, присоединение к Турции и бог знает что еще.

Самый же серьезный провал у нас случился в Ростове. Там отряд «добровольцев» из казаков и юнкеров военных училищ разгромил городской Совет, а еще через пару дней и Ростов, и Таганрог заняли силы Войскового правительства. Месяц тому назад донским областным атаманом избрали того же самого Каледина – что называется, под руку подвернулся, приехал с фронта, а тут как раз войсковой круг собрался. Прочие кандидаты при виде генерал-лейтенанта взяли самоотвод и на Дону появился первый за последние двести лет выборный атаман. Честь по чести выборный – за него проголосовали две трети делегатов. Заодно Круг принял программу независимости Области Войска Донского.

Вот во исполнение этой программы Каледин и начал щемить Советы. Ростов, Таганрог и углепромышленный район упирались, но против серьезного перевеса у казаков сделать пока ничего не могли. Даже три запасных полка, весьма советских по духу, ничего не изменили. Атаман объявил военное положение, начал аресты рабочих и делегатов Советов, и послал эмиссаров в Оренбург, на Кубань и Терек.

Будь у него власти побольше или сумей он ей распорядиться тверже, возможно, все бы удалось уладить миром. Но атаман раздавал приказы сверху, а внизу их выполняли «донские партизаны», довольно быстро почуявшие вседозволенность. Начались расстрелы.

Известия об этом пронеслись по стране быстрее телеграфа и на Дон ринулись все противники власти Советов, от московских капиталистов до генералов, от интендантов с подгоревшей задницей до корниловских офицеров. Причем крупных и надежных войсковых сил внутри страны у нас еще не было и Каледин с его пятью-шестью тысячами «партизан» сумел зачистить почти всю область.

Нам нужно было до зарезу продержаться до поражения Германии, по многим признакам близкой к последнему издыханию, и потому единогласно было решено войска с фронта не снимать. А то выдернешь один полк, все и посыпется, так что лучше не мешать новому главковерху Лебедеву. А он выдал концепцию удержания фронта при минимальной активности, для чего спустил вниз директиву не препятствовать локальным перемириям. А сам решительно вводил в полках «революционные роты», бестрепетно вливая в отобранный состав красногвардейцев и формировал ударные части.

Ну и расширил террор против немецких перевозок. В сводках из Огенквара постоянно попадались фамилии удачливых командиров «особых команд» – прапорщика Лонгвы, корнета Балаховича, полковника Клещинского, капитана Пепеляева, подпоручика Щорса и, разумеется, капитана Михненко, действовавших с опорой на подполье Союза Труда.

Тем временем Каледин обратился к казачьим полкам с призывом оставить фронт и следовать на Дон для защиты от Советов. Частично нам удалось парализовать это движение, тупо заблокировав преревозки, но встряску фронт получил немалую, а ВЦИК после такого фортеля прямо объявил Каледина «германским агентом, изменником и врагом власти Советов». Небольшая часть казаков с фронта все-таки сумела прорваться, но, что характерно, желанием воевать никак не горела. Почти все они сдали оружие еще по пути домой, причем в нескольких случаях – заведомо более слабым отрядам красногвардейцев, а по прибытии большинство заявило о нейтралитете. Но в любом случае, с донской Вандеей нужно было решать, и побыстрее.

Примерно на месяц все застыло в динамическом равновесии: в сторону Новочеркасска пробирались офицеры и проклятые буржуины, а мы спешно сколачивали отряды и занимали ключевые пункты вокруг казачьих земель. Именно тогда впервые прозвучал термин «Советская армия», применительно к Донецкому бассейну, куда были направлены восемь полков. Основной заслон создавался на линии Мариуполь-Иловайское-Дебальцево-Миллерово, охраняя тем самым жизненно необходимый стране Донбасс и позарез нужный казакам Луганский патронный завод. Вторым пунктом сосредоточения командовавший операцией Медведник назначил Царицын – из него шли важные дороги на Лихую и Тихорецкую, и через город пролегал естественный маршрут связи донцов с уральцами и оренбуржцами.

А потом на Дон прибыл Корнилов, следом россыпью офицеры и текинцы его конвоя, смещенные чины Ставки и еще немного сторонников генерала с разных фронтов. Но в целом, как докладывали армейские комитеты, офицеры в войсках были за легитимную власть Советов. Не без ворчания, но все-таки за – и войну с Германией мы не прекращали, и армию не разваливали, и вообще были няшками, а не узурпаторами. Да и офицерский корпус ныне был совсем не тот, что десять или даже пять лет тому назад, слишком много разночинцев пришлось призвать. Нет, были такие вроде неудавшегося Дашиного жениха, но вот как раз они и сдернули к Корнилову.

Информация с тихого Дона поступала регулярно, сыграло старое решение не легализовать часть наших структур и мы сохранили работающую подпольную сеть. Вот по этим каналам мы и получили подтверждение того, что в Ростове расстреляны около пятидесяти рабочих и что в области активно действует отряд есаула Чернецова. Тактика его была проста: внезапные нападения на города, разгром Советов (при том, что его самого избрали в макеевский) и уход обратно в степь.

В начале ноября «партизаны» атаковали Чистяково и после короткого боя расстреляли около ста человек – шахтеров и красногвардейцев, в том числе нескольких женщин. А потом отряд двинулся дальше, громя поселки и шахты по дороге к Дебальцево.

Глава 10

Осень 1917

– Товарищи! Без Донбасса нам кранты! Не будет угля – встанут заводы и паровозы! Не будет железа и транспорта – нечем торговать с деревней! Наши братья-крестьяне без железных орудий труда накормить страну не смогут! Голод, разруха, нищета – вот что такое потеря Донбасса!

Бас Жекулина, окрепший над реями рея, накрывал всю Зацепскую площадь, где рядами стояли бойцы автоотряда, команда бронепоезда «Красная Москва», батальон симоновцев и провожающие. Терентий, в своей тельняшке и кожаной куртке, рубил воздух кулаком и вколачивал фразы в холодный воздух.

– Наша задача – в кратчайшие сроки разгромить казачью контрреволюцию! Разогнать генеральское отребье! Восстановить работу Донбасса!

Вот да. Даже если эти уродцы будут просто терроризировать шахтерские поселки и рудники, добыча сильно просядет. А других энергоносителей у меня для вас нет. Торф? Ну, такое… все заводы никак не вытянет. Нефть? Каспийская – лишь малая доля пока, до поволжской как до Пекина раком, про сибирскую и говорить не о чем. Уголь? Польский под немцем. Кузбасс пока не раскачан, там всего дюжина рудников, хотя перспективы огромные и железная дорога есть. В Архангельской губернии Инта открыта еще в 1912 году, но попробуй оттуда вывези… На Донбасс вся надежда, кроме него некому.

Кстати, надо расспросить Вернадского поподробнее, вдруг и Воркута уже известна? А там, насколько я помню, очень хороший уголь. Я, конечно, геолог ненастоящий, но в школе учился, да и шахтерские забастовки девяностых помню, кое-что в голове засело. Алтай, Хибины, якутские и архангельские алмазы, алюминий Красноярска, никель Норильска… Но до этого когда еще руки дойдут, а сейчас Донбасс: без угля получим мы ту самую «разруху» в полный рост.

Перед отправкой на юг Медведник представил ВЦИКу и Совнармину общий план действий – опорные пункты, мобильные отряды, бронепоезда… Егор модифицировал тактику своего старого знакомца Китченера в Трансваале, с которой столкнулся лично. Бронепоезда Егору срочно клепали в Москве, Екатеринославе и Калуге, причем к московскому добавили нашу «пожарную команду» – автоотряд Жекулина. И два жилых состава, два товарняка с запасами патронов, снарядов, продовольствия, топлива, шпал и бог знает, чего еще. Любопытное соединение получилось, эшелонная война 2.0. Заодно напихали Терентию в котомку два десятка радиостанций «Норд», дали обученных радиотелеграфистов и даже два аэроплана «Дукс» с летчиками и обслугой.

– Товарищи! Я предлагаю назвать нашу бригаду – Московской Пролетарской! Кто за?

Площадь взревела, вверх полетели шапки и папахи. Даже увивавшийся возле ног Терентия приблудный кот взмявкнул и принялся драть когтями штанину матроса.

Город расстарался, экипировал своих бойцов как следует: снабдил теплыми вещами, обувью и всем, вплоть до табачка. Разнобой, конечно, но пока так. А когда вернутся – оденем в «скамовскую» форму, как раз пошить успеют. Будет еще один образец для подражания, помимо «идеального колхоза» и показательного рабочего района. Удачная практика оказалась, многие приезжавшие не только цокали языком, но и начинали внедрять у себя. И Моссовет сейчас подбирал площадку для ВСХВ – если Нижний не успеет раньше, быть выставке у нас…

– Слово председателю ВЦИК товарищу Скамову-Большеву!

Я поежился под холодным ветерком и шагнул к парапету трибуны. Симоновцы, красногвардейцы – самая мотивированная наша сила. До ужаса жалко посылать их в бой, где неизбежны потери, но в цейтноте нет другого выбора. База-то у нас расширилась, однако понимающих пока критически мало, а для разгрома калединцев нужны стойкие и уверенные бойцы. К власти Советов прилепиться сейчас многие желают, но рассчитывать на них пока рано. Есть небольшой костяк непрерывно работавших в Союзе Труда, кооперативах, профсоюзах, остальные – вернувшиеся в движение «спящие», да и просто новички. А они, даже если и горят энтузиазмом, запросто могут его растерять после первого боя. Тут и в мирные дела команду сложно набрать: а чо, власть взяли, социализм образуется сам по себе, инициативой масс – чего дергаться-то?

Так что работать, пинать, тащить за собой. И посылать на смерть лучших.

– Ребята, я знаю вас двадцать лет. Я учил вас и ваших детей. Мы вместе строили заводы и машины, дома и клубы. Я знаю, на что вы способны. Просто вломите этой сволочи по-рабочему!

Я сорвал с головы мохнатую шапку, подаренную мне сибирскими кооператорами, и потряс ей в воздухе.

– Урра-а-а! – отозвалась площадь.

– Бригада! Нале-во! На погрузку ша-агом… марш!

Грянул оркестр, мимо трибуны пошли взвода и роты. Во главе второй шел Митя.

* * *

Бронепоезд и эшелоны бригады гнали на юг «зеленой улицей» – Викжель расчищал колею идущим на защиту угля, задерживая или переводя на другие пути прочие составы. За недолгую дорогу Митя сошелся со своим ровесником Мишей Левандовским, начальником бронедивизиона из Питера, и совсем молоденьким командиром орудия Костей Калиновским.

– А чего ты вдруг на бронепоезд пошел? Ты же чистый артиллерист? – спросил его Митя в одну из тихих минут.

– Нравится мне это дело, – улыбнулся пухлыми детскими губами Костик и погладил стальную стенку вагона. – Да и отчество способствует – Брониславович я, так что броня это мое.

В штабном вагоне бывший полковник, а ныне комбриг Шорин и его штаб работали с картами, получали и посылали телеграфные сообщения. А еще Шорин натаскивал, насколько было возможно, «молодую гвардию» – Митю, Костю и Мишу.

Замысел Чернецова был вполне понятен: взять Дебальцево или Алчевское, окружить Луганск, занять патронный завод, после чего Донская армия сможет резко расширить свои действия. Оттого Медведник и стягивал к станциям все наличные силы и требовал ускорить движение бронепоездов.

В Дебальцево рабочие механического завода и вагонных мастерских спешно строили две бронелетучки. Со всей округи к городу отступали шахтерские отряды, принося нерадостные вести: убито десять человек, захвачена шахта, расстреляно сорок, уничтожен Совет, повешено пятеро… Приходили под защиту Советов и небольшие группы казаков, все больше из артелей – с ними начали сводить счеты резко взявшие верх богатеи, давние конкуренты. Шли иногородние и бежавшие из Ростова и Таганрога рабочие. Прибывшие с Медведником офицеры экстренно обучали желающих встать в строй.

Всю эту кипучую работу и застал комсостав Пролетарской бригады.

– Привет, – Егор поздоровался с Шориным, обнял Жекулина и Митю. – Не успел я вас в обход направить, придется отсюда обратно ехать.

– Как обратно?

– На Попасную и оттуда на Родаково. У Алчевской левый фланг рыхлый – нутром чую, Чернецов туда бить будет. Там рабочий полк формируется, но ядро пока слабовато.

– А здесь кто же?

– Остальная бригада, да еще бронепоезд из Екатеринослава гонят. Ваша задача – удержать Алчевское, пока мы подойдем для удара во фланг. Так что дуйте на всех парах, тут верст сто десять-сто двадцать, через четыре часа доложите с места. Связь телеграфом.

– А если перебьют? – оторвался от записей Шорин. – У нас радиостанции есть, можем поделиться.

– Отлично, парочку дадите?

– Да хоть три.

Эшелон, выгрузив броневик и пяток пулеметных авто, ушел со станции в тыл, а бронепоезд остался на путях восточнее Алчевской. Митя и Костя на автомобиле двинулись на окраину, где занимали оборону местные красногвардейцы. Появление подмоги вызвало радостную волну вдоль цепей, особенно командир отряда оценил пулемет.

– Так, я на колокольню, – Костя закончил протирать бинокль, – буду тебе данные по целям скидывать. А ты уж по радио на бронепоезд.

Митя с телеграфистом развернули свое хозяйство, включили, проверили работу, отстучали пробное сообщение и едва получили ответ от Левандовского, как совсем рядом в небе вспух первый разрыв.

– Ориентир один – колокольня! – крикнул сверху Калиновский. – Пусть подтвердят, что видят.

Телеграфист кивнул и отбил вызов.

Митя поморщился – с противным свистом пролетели и разорвались над околицей две шрапнельные гранаты.

– Спокойно, товарищи, спокойно! – пошел вдоль окопчиков командир отряда. – Казаки пристреливаются.

– Да какое тут спокойно… – пробурчал здоровенный рабочий-металлист. – Давеча с рудника прибежали: казачье опять две дюжины расстреляло, а восьмерых шашками порубали. И баб тоже, того…

– Чего того?

– Того! Сам, чтоль, не понимаешь?

– Вот, нам их пропускать никак нельзя! Так что ждем спокойно, товарищи.

Заговорили винтовки – казачьи цепи двинулись к поселку. Вдалеке опять басовито рявкнули пушки, и разрывы на этот раз легли гораздо ближе.

– Эй, заснул? – крикнул Митя наверх.

– Хочу батареи засечь поточнее. Пусть обозначатся как следует!

Перестрелка усиливалась. Вскоре цепи противника подобрались на расстояние последнего броска и с гиком и посвистом рванули вперед.

И тут за спиной рабочих медные трубы грянули «Интернационал».

Полузамерзшие, остервенелые металлисты, не дожидаясь подкреплений, выскочили из мелких ячеек и со страшным ревом бросились в штыки. Удар был столь внезапен и силен, что цепь «партизан» не выдержала и побежала.

– Назад! Назад! – надрывался командир отряда.

Но рабочие рвались вперед.

Гнали казаков, пока встречь не хлестнули пулеметные струи.

Теперь уже побежали защитники Алчевского. Казачьи орудия ударили снова, над рабочими разорвались снаряды… Молодого парня шрапнель посекла всего в дюжине шагов до окопа, вырвав из тела куски мяса. Горячие брызги долетели и до тех, кто успел спрыгнуть в траншею.

– Мать вашу, почему команду не слушаете? – орал командир. – Глядь, сколько народу положили!

Снежно-грязное месиво было усеяно десятками тел.

Снова и снова рвались шрапнели, выкашивая то там, то здесь бойцов из линии. С каждым погибшим командир мрачнел: еще минут двадцать – и его просто сметут. Митя на всякий случай проверил пистолет, загнал патрон в ствол карабина и снял с авто пулемет.

Грохнуло за первыми домами, взвизгнула медь…

– Оркестр накрыло! – пронеслось вдоль цепи.

– Срочно радио на бепо, координаты батарей! – раздалось сверху.

Следующие пять минут Митя был занят передачей и даже не вздрогнул, когда в стену над ним впились две пули. И пропустил момент, когда к поредевшим металлистам подошло первое подкрепление – отряд шахтеров с ближайшего рудника.

Вторая атака началась через полчаса. Орудия успели дать по окраине несколько залпов и замолчали – бронепоезд взял в вилку и накрыл батарею, о чем радостно сообщил Костя. Но радость была недолгой – казачья сотня ворвалась в город там, где ее не ждали, со стороны Юрьевского завода. Цепи чернецовцев снова потеснили рабочих с шахтерами, и все смешалось в рукопашной схватке.

На глазах у Мити ворвавшийся в проулок конник вздел и бросил вниз злую сталь шашки. Взлетели и опали в последний раз руки зарубленного. А в проулок, с дробным грохотом копыт, ломились еще и еще, вращая такой же сталью над головами… И свист, разбойничий свист пронзал ужасом мозги, словно раскаленная спица…

Пулемет ожил в руках – прямо так, не целясь, подмел Митя проулочек. Высадил весь короб, и не стало казаков – падали и кричали лошади, вылетали из седел люди, на них набегали рабочие со штыками…

Мало-помалу защитников поселка оттеснили к зданию коммерческого училища. Костя остался на колокольне…

– Музыку! Музыку давай! – пронесся крик.

– Нету музыки, перебили оркестр…

– Сеня! Гармошку!

Молодой парень-шахтер растерянно оглядел товарищей:

– Я ж это… Трынацинала не знаю… не умею его…

– Давай, что умеешь! Помирать, так с музыкой!

Парень растянул меха и начал с кварты, лица шахтеров стали тверже…

– Гудки тревожно загудели… – начал молодой сильный голос.

– …народ валит густой толпой, – постепенно вступил хор.

Местные песню знали, а вот Митя слышал в первый раз и механически, заканчивая набивать магазин, отметил – «Размер две четверти, минор». Сюда, за угол училища он притащил только «мадсен». Автомобиль с рацией пришлось бросить у церкви, мотор заупрямился и не завелся.

– А молодого коно-го-она… – все громче выводили шахтеры.

С западной окраины ударили пулеметы, послышалось «Ура!»

– Наши! – крикнул наспех перевязанный командир. – А ну, навстречу, в штыки! За убитых товарищей, за баб наших!

В сумерках снова вскипела рукопашная. В тесноте свалке рвались гранаты, тонко верещал пробитый штыком гимназист-доброволец, с хеканьем рубились прикладами и ножами рабочие.

Вонь сгоревшего пороха и развороченных внутренностей, ровные строчки пулемета и беспорядочная пальба, предсмертные хрипы и визг гармошки – ничего страшнее этой атаки под «Коногона» Митя в своей жизни не видел. Он вдруг отчетливо понял, что сейчас этим людям не страшна смерть, и что чернецовских они будут рвать руками.

Поняли это и казаки – дрогнули и побежали. Тем более, что от завода непрерывно накатывались цепи Пролетарской бригады, а в тыл, сверкая вспышками башенных пулеметов, выходили броневики Левандовского.

Через час, уже в полной темноте, на площадь перед училищем согнали сотню пленных – совсем молодых юнкеров и гимназистов, среди фуражек которых изредка виднелись папахи с алым верхом.

В штабе Медведника, развернутого в том же коммерческом училище, было людно, весело и накурено.

– А я смотрю – наших нет, закрыл люк и сидел, смотрел как в синема! – рассказывал, размахивая руками Калиновский.

– Сховался! – ржал парень с навсегда въевшейся в кожу угольной пылью.

– Хрена там! Я с карабина двоих снял!

– Точно! – поддержали из угла. – Як шмальнул, то казаки и побиглы!

– Бу-га-га-га!

В коридоре возникла суматоха, внутрь ввалился Левандовский, утирая пот с квадратного лица.

– Доставили, товарищ комбриг! – обратился он к Шорину.

– Сколько?

– Сорок восемь человек.

– К стенке их, – мрачно раздалось из угла, откуда шутили над Костей.

И, судя по мгновенно посуровевшим глазам местных, это было единодушное пожелание.

– Нет, товарищи, – остановил всех Медведник. – ВЦИК прямо приказывает нам проводить дознание и судить тех, кого обвиняют в убийствах мирных жителей.

– Ну да, они нас не жалеют, а мы с ними валандаться будем!

– Будем, товарищи, будем. Потому что мы за новый, светлый и честный мир. И все должны делать по правде и по порядку. А то так одного стрелим, другого, а потом, глядишь, решим, что вот ты, – командир красногвардейцев ткнул в ржавшего парня пальцем, – вагонетку забурил нарочно, и тебя надо тоже того, разъяснить.

– Да я!.. – захлебнулся возмущением шахтер.

– Пропустите, товарищи! – в паузу вклинился звонкий женский голос.

Сквозь штабных и клубы табачного дыма к столу Шорина прошла стройная девушка в кожанке и заломленной набок черной папахе.

– Рапорт о бое. Кто примет?

– Давайте, – протянул руку комбриг.

– Митя… – прошептал Егор.

– А? Что?

– Подбери челюсть, заметно.

Митя закрыл рот и придержал Медведника за рукав:

– Она кто?

– Ольга Здалевская, из Екатеринослава, командир бронепоезда.

После первого шока мужчины в комнате немедленно закрутили штатную карусель вокруг девушки – пододвинули стул, предложили чаю, папирос, карамель…

– А хороша, а?

Митя только вздохнул – он пропал с первого взгляда. Гибкая фигура, высокие скулы, слегка миндалевидный разрез зеленых глаз… Она села, сняла папаху, и по плечам красным золотом полыхнули волосы. В голове Мити стучали только две мысли – что ее любой ценой нужно забрать с собой в Москву, даже если для этого придется просить отца. И что прямо сейчас он сорвется и наделает глупостей, если Миша не отойдет от нее шагов на пятьдесят.

Егор несколько раз перевел взгляд с Мити на девушку и обратно, оценил сложность ситуации и принял решение, за которое Скамов-младший был ему благодарен, что называется, по гроб жизни.

– Дмитрий Михайлович! – командирский голос Медведника вывел его из оцепенения., - Проводите товарища Здалевскую к радиотелеграфистам, отберите две станции с расчетами и согласуйте таблицы связи.

– Есть! – кинул руку к фуражке Митя и нырнул в этот зеленый омут. – Прошу за мной.

За спиной Костя с дурашливой ухмылкой развел руками перед разочарованным Левандовским.

Зима 1918

За полгода американцы перекинули в Европу четыре десятка дивизий, что позволило командованию Антанты перейти к войне на истощение. Все лето и осень одно за одним шли наступления, тараном долбившие оборону немцев.

На Пьяве итальянцы при помощи американцев и французов отбросили австрийцев, Салоникский и Месопотамский фронты теснили болгар и турок. Еще в октябре лорд Алленби вошел в Иерусалим, во главе одного из полков Еврейского легиона шел Трумпельдор. Их встречали лидеры подполья, список фамилий которых выглядел, как выдержка из курса истории ВКП(б).

Младшим членам Четверного союза приходилось несладко, и они держались только благодаря немцам – офицерам в штабах и полевым войскам в окопах. А Второго рейха на все фронты уже не хватало, хотя он тоже старался не отставать и успел учудить парочку операций, крепко встряхнувших Западный фронт. Казалось, адские потери никого не смущают – лишь бы побольше крови пустить. И эта тупая стратегия в конце концов принесла результат – Германия выдохлась.

Выдохлась она еще и потому, что меньше преуспела на Восточном фронте, не смогла оккупировать Украину и вывезти из нее десятки тысяч вагонов с продовольствием.

Первыми сдались болгары – немцы перебросили войска на запад, оставив болгарскую армию наедине с противниками. Для начала греко-французы выбили братушек с позиций на реке Скра, а потом началось общее наступление Салоникской группировки. Невзирая на потери, войска Антанты давили, давили и, наконец, додавили – фронт лопнул. Начался стремительный отвод болгарских войск, а местами попросту паническое бегство. Прошла волна солдатских бунтов, пара дивизий даже снялась и двинулась на Софию – а остановить их оказалось нечем. Так что Рождество Болгария встретила в состоянии мира. Точнее, капитуляции – вовсю шла сдача оружия, греки и французы занимали ключевые города.

Затем пришел черед турок, отрезанных от Австрии и Германии. Пал Дамаск, Кавказская армия заняла Мосул и вышла на Тигр, но главное – к Эдирне подходили войска, только что выбившие из войны Болгарию. Турки сдались на условиях разоружения армии и оккупации Константинополя. Союзнички и тут попытались элегантно выпихнуть из процесса Россию, пообещав туркам, что в столицу войдут только англичане и французы. Пришлось экстренно грузить десант на все доступные корабли Черноморского флота и высаживать на Босфоре. Сопровождая это требованием создать в зоне проливов международный контингент из всех европейских стран Антанты. Греки, итальянцы и всякие прочие сербы радостно поддержали наш демарш, и с января в зоне Проливов союзники начали формировать военную администрацию. Французы и эллины уже присутствовали, мы тоже, англичане перебросили бригаду чуть позже, за ними появились и остальные.

Глядя на такое, парламент Венгрии расторг унию с Австрией, и лоскутная империя рассыпалась, как дженга, из которой вытащили последний брусок. В конце января возникли и немедля объявили о независимости Чехословакия и Югославия. В начале февраля Пилсудский в Кракове провозгласил свободную Польшу, а Петрушевич во Львове – Западно-Украинскую Республику.

Доминошки падали, падали – и зацепили Германию: по всей стране двинулся вал голодных и солдатских бунтов, приведших к отречению кайзера и установлению республики, немедленно запросившей перемирия.

Мы выдержали.

Теперь нам предстояло демобилизовать армию и утихомирить неизбежные волнения в стране, вызванные двумя подряд встрясками – установлением власти Советов и окончанием войны.

А также выгрызть у союзников условия, без которых нам новое общество не построить.

Глава 11

Весна 1918

Окончание войны проблем только добавило. Так-то мы удерживали несколько миллионов вооруженных мужчин в окопах угрозой немецкого наступления, а после перемирия держать их стало нечем. Разве что свидетельством о демобилизации, без которого к дележу земли не допускали.

Но это в теории. На практике мы получили с одной стороны не устоявшуюся власть, а с другой – рвущихся домой крестьян, зачастую с винтовками.

– Вот, полюбуйтесь, что ваш мужичок-богоносец творит, – передал мне очередную сводку Предсовнармина. – Делят землю, грабят усадьбы. Типичная мелкобуржуазная среда. За ржавый семишник готовы вцепиться в горло. Считаю необходимым послать Красную гвардию на усмирение.

– Что-то у вас терминология, как у недавнего премьера Столыпина, Владимир Ильич.

– Вам шуточки, а Столыпина, между прочим, – он постучал пальцем по бумагам, – убили при разграблении усадьбы.

– Печально. Тем не менее, я категорически против силовых методов. Да, мелкобуржуазная, но другой среды у меня для вас нету, нужно работать с тем, что есть. И действовать по утвержденному плану.

– Организовать обобществление земли, создавать артели и вводить новый налоговый кодекс, – кивнул Ленин. – Но все-таки нужно подкрепить Советы вооруженной силой.

– Разгром поместий – это, к сожалению, издержки, мы их никак не избежим. Черт с ними, пусть выпустят пар, хотя жалко безумно. А насчет силы… Надо дать инструкцию местным Советам – пусть усиливают милицию и по возможности спасают всех и все.

Хотя мне кажется, что в нынешних условиях ущерб будет куда меньше. Все-таки двадцать лет примера перед глазами – работай сообща и будет тебе счастье, – ситуацию несколько смягчает. А может, и правда гражданская неибежна? Просто чтобы стравить то адское напряжение, накопленное в деревне за двести лет и никакие артели тут не помогут?

– И все таки я за посылку красногвардейцев.

– Ну, где дело дошло до вооруженного бунта – да, как крайняя мера, – я потер глаза. – Что с демобилизацией?

– Полный паралич транспорта в прифронтовой зоне. Масса самовольно оставивших части стремится выехать во внутренние районы, доходит до угона поездов.

– А вот тут и силу употребить нужно. Поставить заградительные отряды, заслоны, останавливать поезда, в любом случае разоружать.

– И отпускать? – ехидно прищурился Ильич.

– Нет, нам нужно остановить неорганизованное движение. Всех, кто без свидетельства о демобилизации – в трудовые лагеря при заслонах. А выпускать постепенно, чтобы не создавать излишнюю нагрузку на железные дороги. В любом случае, нужно обсудить эти меры с военными и утвердить постановлением Совнармина.

Ленин черкнул в блокноте и продолжил:

– Лебедев докладывает о создании военно-экономических комиссий для надзора за отходом австро-германских войск. В первую очередь для того, чтобы лишнего с собой не забрали.

– Кстати, надо бы устроить так, чтобы они своего имущества побольше оставили, нам пригодится. Например, кто сдает и готов отправиться налегке – те части в первую очередь.

– Ну, немцы аккуратисты и педанты, они на такое не пойдут. Но попытаться стоит, согласен.

Сговорчивость Предсовнармина объяснялась громким провалом «атаки на капитал». Практически сразу после Съезда Советов и принятия Конституции, верные ленинцы потребовали немедленной и широкой национализации. Им возражали неверные – третьей подряд встряски страна может и не пережить. В качестве компромисса было решено поставить эксперимент на живых людях, то бишь на трех московских мануфактурах – Даниловской, Трехгорной и Гюбнеровской. Последнюю оставили как есть, на Трехгорке усилили контроль со стороны профсоюза, а вот Даниловскую полностью национализировали, в основном из-за того, что главные пайщики, Кноппы и Щукины, поддерживали Временное правительство и Корнилова. И вот на ней создали фабрично-заводской комитет, которому и передали в управление производство. За полгода наилучшие результаты показала фабрика Гюбнера, но при сильном недовольстве рабочих. На Пресне рабочие были довольны, но доходность была ниже. А вот даниловские, несмотря на поддержку правоверных марксистов, дело без малого развалили – специалисты предпочитали увольняться, поставки и сбыт разладились, производство падало. Что характерно, в Иваново, где для гарантии проделали то же самое, результаты вышли аналогичные.

Ну и меньшее число радикалов в составе правительства тоже сыграло не последнюю роль в выборе стратегии. Постепенно, мелкими шажками, чтобы не столкнуть неустойчивую ситуацию в пропасть. Уговаривать, а не принуждать, пробовать на малом и все такое.

– Вы прямо как Керенский, главноуговаривающий, – саркастически поддел меня Ильич.

– Разумеется. Вот смотрите, для того, чтобы добиться от человека чего-либо, есть только четыре метода плюс их комбинации: насилие, обман, обмен, убеждение. Насилие – метод феодальный. Обмен и обман – буржуазные, убеждение – коммунистический. Впрочем, до построения нового общества нам еще очень далеко и мы вполне можем и должны использовать не только убеждение, но и обмен.

– Интересные у вас концепции. Только кто будет принуждать промышленников, у которых не конфискована собственность? Они же непременно захотят вернуть утраченные позиции, начнут вредить и саботировать.

– Поле для насилия сохраняется, пока существует государство, не так ли, Владимир Ильич?

– Государство вообще есть систематизированное насилие, вопрос в интересах какого класса оно его употребляет.

– Ну так что нам мешает употребить его для защиты власти трудового народа? Контроль и принуждение, не без этого. Полагаю, нам надо на основе структуры Савинкова создать некую комиссию, по борьбе с саботажем.

– Чрезвычайную!

– Пока можно обычную, надеюсь, до чрезвычайной дело не дойдет.

А еще мы обсудили первый международный договор Союза Советов, вернее, первое соглашение с правительством республиканской Германии об обмене военнопленными. Тоже ведь, миллионы народу, махом перевезти невозможно. Да кое-кто и обжился в плену, что у нас, что в европах, и домой не желает. Так что договорились формировать постепенно эшелоны и вывозить понемногу, с питанием и прочим обеспечением. Ну а если кто рвется во что бы то ни стало и вот прям щаз, то вот тебе рубль (ну, или там марка) и дуй самостоятельно. После объявления о таком методе число нетерпеливых резко сократилось, хотя некоторые и потопали с котомкой за плечами. Мы же в первые ряды записали наиболее «советизированных» пленных, нахватавшихся вольного духа в артелях и городах. А самым продвинутым еще и организовали курсы на тему создания и функционирования Советов. Пусть там у себя Венгерские и Баварские Советские республики не с нуля создают, а на имеющемся опыте.

МПС в лице Собко затеяло программу восстановления локомотивов и подвижного состава, загрузив все доступные мощности, от Коломенского завода до мелких мастерских.

Врачей лично я озадачил «неизбежными эпидемиями из-за скученности и передвижений больших масс людей» – ну не говорить же им про грядущую пандемию гриппа-испанки, а так, глядишь, общими мерами угрозу уменьшат. Да и тиф тоже тот еще подарочек, тут лучше перебдеть.

Потихоньку шла конфискация собственности. Церковь, конечно, нас чихвостила в хвост и в гриву – землю-то мы у них того, социализировали, – но на каждый их взбрык мы напоминали, что несть власти аще не от бога, и что Советы им посланы за грехи. Прибрали имущество членов Временного правительства и аффилированных с ними лиц – с паршивой овцы, как говорится. Ну и сатрапов царского режима потихонечку трясли, исключительно на основании следственных документов. Во всяком случае, несколько полученных таким образом особняков в Москве очень пригодятся для посольств, а то дипломаты уже всю плешь проели с требованиями предоставить им помещения в новой-старой столице.

Но в целом текущими делами занимался Совнармин, а ВЦИК зарылся в рассмотрение проектов на перспективу. В частности, экономическим развитием. И вот тут граждане ученые мне мозг выносили ежедневно – потому как у каждого был список наисрочнейших и неотложнейших мер в его любимой отрасли.

Знаменитый металлург Дмитрий Константинович Чернов, несмотря на свои восемьдесят лет, написал письмо о необходимости ставить завод у горы Магнитной. Вот бросить все и ставить. И я его понимал – выработку металла нужно увеличивать в разы.

Другой Чернов, Александр Александрович, тоже знаменитый, но только геолог, добился возможности сделать доклад и доказывал, что на северо-восток от интинского угольного месторождения должно быть еще одно, более крупное и с углем прямо-таки волшебного качества. Инту же разрабатывать надо прямо сейчас, еще до Магнитной. И его я тоже понимал – в Питер, оказывается, до войны уголь из Англии возили, с Донбасса дороже получалось, так-то.

Но сиюминутная польза была – мои знания про Воркуту даже легендировать не пришлось, Вернадский уже готовил экспедицию на лето. Одна беда – тундра там есть, а вот железной дороги нет и тем более курьерский там не мчит и не предвидится даже в проекте. Но меня убедили, что можно вывозить баржами. Да, мало, да, сложно, но для начала неплохо. И даже притащили из Питера профессора-гидротехника Тимонова. Всеволод Евгеньевич начал с восстановления Северо-Екатерининского канала – всего два шлюза, все просто. А потом перешел к наметкам канала Печора-Кама. Вроде тоже несложно, для «мелкого» варианта рыть всего пять километров, только вокруг – тайга. Так-то конечно, заманчиво, по воде печорский уголь на Урал, в Поволжье, Вятку, Архангельск и дальше….

Но все-таки мы решили начать с электрификации, уж больно заметное отставание у нас было. И тут Графтио с Классоном меня огорошили – проект Днепровской ГЭС существовал в двух вариантах, супер-плотины и каскада из трех станций. И с первого взгляда каскад был и дешевле, и производительней, да и затопление раз в пятнадцать меньше. Но такая схема работала в полную силу только при высокой воде, напор был недостаточен. И для компенсации провалов требовалось строить несколько угольных ТЭС, что в целом делало проект в полтора раза дороже одноплотинного.

– Так что большая станция экономически выгодней, – заключил Генрих Осипович.

– А схемы отселения у вас есть?

– Приблизительные.

Нда… тридцать тысяч десятин плодородной земли, артели, колонии… да и агрегатов под большую плотину у нас пока нет… видимо, придется строить каскад и ТЭС. Так и порешили, тем более, что заводы-гиганты мы тоже сейчас не осилим. Будем пока что базу под них готовить. И создали мы комиссию по государственному экономическому плану, куда, помимо энергетиков, вошли и металлурги, и экономисты, и химики, и горняки. Выполним первый план – там уже можно будет браться за сверхпроекты типа Кузбасса, а то сегодня у нас беда буквально со всем. Единственный на всю страну подшипниковый завод в Москве хотя бы на полную мощность выведем, железные дороги опять же…

Среди всех метаний состоялся у меня и непростой разговор с Морозовым. Виделись мы с ним в последнее время нечасто, но связь поддерживали, да и Митя в его проектах участвовал.

– Отбираете, так? – с возрастом магнат стал похож на моржа, особенно вислыми седыми усами.

– Национализируем.

– Что в лоб, что по лбу.

– Не скажите. Вот, посмотрите прикидки.

Савва Тимофеевич недовольно взял папку, начал листать. С каждой минутой он все больше и больше увлекался, быстро перекладывая листы с выкладками и отрываясь только чтобы бросить на меня недоверчивый взгляд.

– Вы что же это, затеяли Германию перегнать, так?

– Пока только догнать.

– А пупок не лопнет?

– Если национализируем ряд предприятий и сконцентрируем усилия – нет, не должен. Вы же видели расчеты.

– Так, вы забираете химический в Кондопоге, а фабрики в Орехово? А Карболит?

– Текстильные не трогаем. Только металлургию, машиностроение, энергетику и химию. Давайте с нами, Савва Тимофеевич, Россию поднимать.

– Заманчиво, но страшно.

– Вы и боитесь риска? Вспомните, я когда-нибудь плохие решения предлагал, а? Решайтесь!

– Так что я внукам оставлю?

– Текстильные фабрики. И гордость за деда. Опять же, сколько наследников капиталы по ветру пустили, вон, хоть на Николашу Рябушинского поглядите! А так вам в управление вся химическая промышленность страны достанется.

– Знаете, чем заманить. Эх, была не была, по рукам!

– Ну вот и отлично. Заодно и в комиссию по разработке плана модернизации текстильной отрасли вас включу.

Морозов засмеялся;

– Ну обул! Кругом обул, так! И заводы отнял, и вкалывать заставил!

* * *

Пока мы верстали планы, а Егор бился с Калединым, в Галиции разгоралась драка между Польшей и Западно-Украинской республикой. Началось все с внезапного захвата Львова украинцами, еще до провозглашения независимости, затем быстро перекинулось на соседние области и к марту рубилово уже шло повсеместно. Польско-украинское население перемешано по всей территории, и чтобы попасть на войну, в большинстве случаев достаточно выйти за околицу. Все происходило прямо «по месту прописки» – столкновения в Перемышле, Станиславове, Раве-Русской тому подтверждением. Как потом выяснилось, Петрушевич торопился так, что провозгласил республику во Львове, наполовину занятом поляками, в пороховом дыму уличных боев. По мере бодания в городах из добровольческих отрядов и самооборонцев понемногу формировались регулярных вооруженные силы, а фронт растянулся от румынской границы до Ровно. Пилсудский, заполучив в свои руки промышленно развитые польские губернии и области, срочно создавал армию на базе Польских легионов.

В Лондоне граф Бальфур отписал лорду Ротшильду, что правительство Его Величества не возражает против создания еврейского государства и более того, будет этому содействовать. Лишь бы евреи не нарушали права неевреев. Ага, сейчас, при тамошней взаимной любви. Ну то есть я понимал это так, что англичане решили сыграть в свою любимую игру: создать проблемный регион и выступить в нем арбитром. Та же Южная Африка, теперь Палестина, а сколько их еще будет – Индия, Пакистан, Ирак, Кипр…

Силы Донского правительства редели после каждого боя – Медведник и Шорин загоняли «партизан» и «добровольцев» в огневые мешки, утюжа их бронепоездами и броневиками. В ясную погоду у калединцев вообще не было шансов – аэропланы «Дукс» регулярно летали на разведку и выискивали даже самые мелкие отряды. Мало-помалу безнадега вооруженной борьбы против советской власти стала очевидной и «войска Донского правительства» тронулись по домам. Казаков ждала весенняя посевная, некоторым господам гимназистам родители всыпали по первое число, но примерно тысячи три упорных ушли в Сальские степи. Восстановлению Советов весьма помогло и появление второго автобронеотряда под командой Михненко, куда перешел Митя и сманил за собой Ольгу, подальше от ухаживаний Левандовского.

На Кубани и Тереке тем временем шла кровавая карусель и туда из Ростова двинулись самые упоротые под командованием Корнилова, в надежде получить там базу и создать хоть какое-то подобие армии. Дошло человек пятьсот – никакого «чуда о бронепоезде» генерал Марков не устроил, только сам убился о стенку броневагона. «Красный Харьков» рассеял немало добровольцев, а броневики и самолеты докончили дело.

Тактика «пожарных команд», напичканных пулеметами, радиостанциями, авиа- и автотехникой вполне зарекомендовала себя, вплоть до того, что отведенный в Царицын на отдых отряд Михненко отстоял город от одновременной отчаянной атаки донских «партизан» и крупного отряда уральских казаков. Бывший в городе проездом в Баку представитель ВЦИК товарищ Джугашвили даже не успел принять на себя руководство обороной, но в списки героев все равно зачислен был.

Где-то к середине весны, к самому началу сева, Дон был очищен, а силы Медведника накапливались южнее Ростова и вдоль Маныча. А в силу того, что на Северном Кавказе бронепоезда могли воздействовать лишь на узкую полосу вдоль железной дороги, Егор начал формирование конно-механизированных сил. Командиром первой такой группы назначили Михненко, влив в нее пару автоотрядов и три полка кавалерии, усиленных ручными пулеметами и тачанками. И успели одеть пулеметчиков в новую форму, которую мгновенно прозвали «махновкой».

* * *

Высокую договаривающуюся сторону представляли теща и зять – маленькая старушка с живыми темными глазами и моложавый мужчина лет пятидесяти с лихо закрученными усами. Носил он погоны полного адмирала, но почему-то на зеленом армейском кителе.

Партнеры по переговорам считали, что речь пойдет об их жизнях, а я начал говорить о деньгах – на кону стояли несколько сот миллионов золотых рублей. Что-то около двадцати миллионов фунтов в английских банках и примерно столько же во французских, про германские можно пока забыть.

Сюда, в Архангельское, понемногу свозили членов императорской семьи, а месяца два назад прибыл поезд из Екатеринбурга с самим Николаем и его детьми. Но говорить с ним было бесполезно, несмотря на все усилия доктора Боткина, профессоров Бехтерева и Ганнушкина. Бывшего царя не интересовало ничего, кроме нескольких простых физических занятий.

Парковую ограду подновили, организовали караулы, но в целом режим был полусвободный – под честное слово и с сопровождающими можно было съездить в Москву, а уж гулять в парке с рассвета и до темноты.

– Я не понимаю, о чем вообще может идти речь. Это средства нашей семьи, они нераздельны с ней, как нераздельны Романовы и Россия.

– Мы тоже не разделяем Романовых и Россию. Только разница между нами в том, что вы при этом считаете, что Россия принадлежит Романовым, а мы – что Романовы принадлежат России. И мы, как прагматики, не видим, какая польза от вашей семьи может быть для России. Как управленцы вы доказали свою неспособность…

Сандро вскинулся.

– В целом, Александр Михайлович, в целом, – я успокаивающе поднял ладонь. – Отдельные успехи, безусловно, были. Мы, к примеру, весьма вам благодарны за авиацию.

– Хм. В качестве ответного комплимента скажу, что я вам тоже благодарен за двигатели АМО, – бывший шеф императорского воздушного флота повернулся к теще. – Инженер Скамов совладелец завода АМО и создатель вашего любимого авто.

– Ах вот как…

– Спасибо, весьма приятно. Но возвращаясь к теме разговора – а вот вреда России императорская семья может принести много.

– И вы намерены избавиться от нас, – вскинула подбородок Мария Федоровна.

– Да. И наиболее желательным способом я вижу ваш отъезд в Европу, поскольку только так я могу гарантировать вашу безопасность. Слишком много, знаете ли, в Советах людей, которые считают необходимым ликвидировать царскую семью физически.

– Вы нам угрожаете?

– Нет, это печальная констатация. Я хочу найти взаимоприемлемое решение, но не вижу ничего, кроме «свобода в обмен на капиталы».

– Эк вы элегантно перефразировали «кошелек или жизнь», - ухмыльнулся Сандро.

– Жизнь вне обсуждения. Хотите – оставайтесь здесь хоть до скончания века. Но мне кажется, что ситуацию лучше разрешить сейчас.

– Почему же?

– В следующую каденцию на мое место могут выбрать и более радикального деятеля.

– Но вы же знаете, что все было конфиковано Временным правительством! – вдовствующая императрица подвинулсь на стуле вперед.

– Как там, – наморшил лоб Александр Михайлович, – декрет «О национализации имущества низложенного российского императора и членов бывшего Императорского дома». Все конфисковано – запасной капитал, капитал Царскосельской фермы, Собственный Его Императорского Величества капитал…

Все, все что нажито непосильным трудом! Три магнитофона, три кинокамеры заграничных, три портсигара отечественных… Но он уже торгуется, это хорошо.

– Не все. Национализация коснулась имущества и средств в России. А вот счета в Европе декрет не затронул.

– Например? – иронически спросил Сандро.

Эх, жаль, не собирал я данных по царским деньгам на планшете, а сколько на эту тему исследований было! Так, помню обрывки… но попытка не пытка и я блефанул:

– Например, кодовый счет ОТМА в Лондоне.

Ольга-Татьяна-Мария-Анастасия, по именам дочерей. И, похоже, я угадал – судя по по всей невербалке, по тому, как вздрогнули руки, как теща и зять обменялись мгновенными взглядами, они знали про этот вклад.

И мы договорились.

Глава 12

Лето 1918

– Вот примерно так, – Нестор опустил бинокль. – Рейдовая группа сильнее всех, кто может ее догнать. И быстрее всех, кто может ей вломить.

– А если зажмут? – хоть Митя и знал ответ, но как же старого приятеля не подколоть.

– Так не отрывайся далеко и не давай себя зажимать. Ну и радио у тебя есть.

– И чем оно поможет?

– Вон, видишь – высокий, в папахе, с длинным лицом? Фома Кожин, мой земляк, командир пулеметного полка. У него тоже есть радио. А за ним и остальной резерв подтянется.

В июне Медведник двинул свои части на юг. Три конно-моторизованные группы, девять бронепоездов, семнадцать советских полков, две дюжины аэропланов. Демобилизованные с фронтов не все стремились к мирной жизни, часть пошла служить за паек и жалованье – республика Советов худо-бедно, но создавала свои вооруженные силы, забирая лучшее из старой армии и дополняя по своему разумению.

Мите, после всех его подвигов, досталось командовать отрядом из пары броневиков, десятка грузовых авто, двух эскадронов и двадцати тачанок с «максимами». С учетом кавалерийских «мадсенов» на группу выходило тридцать пулеметов, сила немалая.

В небе прострекотал «дукс», покачал крыльями и ушел на юг. Нестор глянул на часы-луковицу, махнул рукой – и адъютант бахнул из ракетницы. Красный дымный след с шипением перерезал небо напополам, запели кавалерийские горны, засипел гудок бронепоезда. Первая Конная, собранная в урочище Кара-Чаплак и на полях вокруг станицы Великокняжеская, начала переправу через Маныч и наступление в сторону Сальска. Митин отряд прикрывал левый фланг в направлении на Новый Егорлык.

Кубанская Рада после разгрома корниловцев могла противопоставить Медведнику лишь тысяч десять кавалерии, да и то раскиданных на три направления и не желавших вступать в бой с заведомо превосходящим противником. Советские части двигались от станицы к станице, в каждой войска встречали артельщики и малоземельные казаки. А вот самостийники, разгонявшие Советы, предпочитали сдергивать на юг. После организации выборов красные уходили дальше, оставляя лишь малые гарнизоны и предоставляя местным налаживать жизнь самостоятельно – и большинство населения облегченно вздыхало.

Радио каждый день приносило вести о занятых станицах: Кущевская, Павловская, Кореновская, Тихорецкая, Тимошовская… Ровно так же обстояло и в селениях вдоль Большого Егорлыка, по которым шел Митин отряд. Не война, а прогулка – расход огнеприпасов минимальный, потерь нет. Дней через десять рейдовики неспешно добрались в Донское, где получили сообщение о взятии основными силами Екатеринодара. Вторая колонна при поддержке бронепоезда дошла вообще до Армавира – ей противостояли только разрозненные отряды.

Командиры эскадронов решительно высказались за марш на Ставрополь. Резоны к тому были – противник слаб, соседи в Армавире наверняка встанут на дневку, рассчитывая, что сто километров по железке они одолеют за пять-шесть часов… Опередить!

В Московское вдоль долины Ташлы отряд вышел к трем пополудни, и Митя все-таки приказал остановиться, чтобы разведать направления на Рождественское и Пелагиаду. Да и бросать застрявших в Донском инструкторов ВЦИК тоже не стоило – им еще предстояло провести выборы в восстановленный Совет.

– Соваться в крупный город вслепую, имея всего три сотни бойцов – верх авантюризма. Для начала пусть хотя бы аэроплан слетает. Командирам эскадронов приказываю выслать разведку на глубину до десяти верст, по возможности. Сам проведу рекогносцировку по дороге на Ставрополь. Будем знать, какие силы противника перед нами – сможем решить, что делать дальше.

Штабное авто с «мадсеном» медленно трюхало по тракту, следом шагом ехал конный взвод. Кавалеристы трепались, ели прямо из фуражек набранную в придорожных садах черешню и пуляли друг в друга косточками. По сторонам дороги тянулись хутора и балки. Хутор Большой… хутор Фостиковых… балка Червянка… хутор Жуковой… – Митя отмечал названия на кроках местности. Благодать…

– Дмитрий Михалыч, махнем не глядя? – хитро улыбался Петька, следовавший за Митей еще с германского фронта.

– Ну давай, что у тебя там? – Митя нащупал в кармане и сжал в кулаке перочинный ножик.

Детское развлечение в безоблачный день, можно себе позволить.

– На счет три! Раз… два… три!

В подставленную ладонь из Петькиного кулака выпало нечто холодное и скользкое. Жаба!!! Мозг пронзило забытым детским страхом – баня, монашки, жаба на груди… Митяя передернуло.

– А-а-а-а! – заорал красный командир Скамов и прыгнул в придорожную канаву.

Это его и спасло – залп со стороны ближней балочки снес возницу и пулеметчика. Все еще внутренне содрогаясь, Митя нашаривал пистолет, а кавалеристы, кто еще не был убит или ранен, рвали со спины карабины и тоже сыпались в канаву.

– Петька!

– Ась!

– Я к пулемету, прикрою, а ты пулей в Московское, предупреди!

– Есть!

Уловив паузу в стрельбе, Митя метнулся к машине, сдернул с нее тело пулеметчика, схватил «мадсен» и кинулся обратно. Противно просвистела пуля, распорола рукав. Тах-тах-тах – дал первую очередь пулемет. «Жаба!» Митю опять затрясло и, может быть, поэтому он промазал. А может и потому, что обернулся поглядеть, как Петька скачет обратно, ловко свисая с седла набок и прикрываясь корпусом лошади. Еще три-четыре очереди, и магазин закончился, но при попытке замены не захотел вылезать из горловины – заклинило!

Конники отстреливались, Митя лупил ладонью по магазину и пропустил момент, когда появились два десятка казаков верхами. Несколько секунд – и вот они уже рядом: замах, удар шашкой, темнота.

Очнулся Митя в телеге, со связанными за спиной руками, адски болела голова – судя по всему, его огрели клинком плашмя и на затылке теперь немаленькая шишка.

– Доставили, вашбродь. Вроде ахвицер, вот бумаги евонные.

Митю поддерживали два казака, и он сквозь плавающий в глазах туман разглядел, к кому были обращены эти слова – хорошо сложенный шатен в капитанских погонах, с Георгием на груди. Митя точно его где-то видел, но звон в голове мешал вспомнить, где.

– Ска-амов, – издевательски протянул капитан, – тебя-то мне сам господь бог послал, Дмитрий… Михайлович.

– Потрудитесь не тыкать. Я такой же офицер и георгиевский кавалер, как и вы, – Мите, чтобы выговорить это, пришлось собрать всю волю в кулак.

– Ах, офицер!.. Ну да, ну да, что же это я… Капитан Бородулин, к вашим услугам. Батюшка ваш обо мне рассказывать не изволил?

Митя пожал плечами.

– Впрочем, где уж нам. А что же это вы, господин офицер, со всей этой сволочью, а не там, где все порядочные люди?

– Я на стороне законно установленной власти.

– Нет! – яростно заорал капитан, схватил Митю за грудки, брызгая слюнями и нервно кривя рот. – Нет! Эта ваша власть – власть хама! Только мы! Мы, оплатившие кровью, имеем право распоряжаться в стране! Мы!!!

«Э-э-э, да он контуженый, – подумал Митя, превозмогая рвотные позывы. – Вон как его бросает. Как там Наталья Семеновна говорила, процессы возбуждения сильнее торможения, что ли?»

– Ничего, ничего, устроим мы вам порядочек! Вон, гляди, земли и власти захотели! Теперь валяются! Будет им! По три аршина на брата! – трясущимся пальцем показал Бородулин за окно, где у стены хаты лежали трое расстрелянных.

Пока довезли до Ставрополя, Митя успел дважды проблеваться. «Как бы не сотрясение мозга» – но тошнота отступала, мало-помалу прояснялось и в голове, только шишка саднила. Но когда привезли в здание Александровской гимназии и заперли в комнатке под охраной, пришел эскулап, обработал повреждение и оставил ватку со свинцовой примочкой.

Еще через полчаса Митю выдернули в кабинет, где сидел невысокий молодой полковник в черной черкеске. На столе, помимо карт, валялась папаха волчьего меха.

– Полковник Шкуранский, – представился хозяин. – Вы, как я понимаю, сын председателя ВЦИК Скамова?

Митя кивнул, говорить не хотелось.

– Не желаете вступить в мою Отдельную партизанскую бригаду? Обещаю капитанское звание, дом в городе, полное обеспечение.

– Сражаться за независимую Кубань?

– Вот уж нет! Хоть я родился здесь, но учился в Москве и Питере, служил в Карсе, воевал в Галиции, под Ковно. Я за Россию, а Кубань – это только начало.

Митя отрицательно помотал головой. В глазах полковника мелькнула и погасла злая искра.

– Вас отвезут в Баталпашинку. Отдохните пару дней, подумайте, мы еще поговорим.

Ставрополь, Невинномысск и пункт назначения выглядели как разворошенные муравейники – скакали всадники в черкесках и кубанках, сновали повозки с генеральского вида пассажирами, полно было беженцев – хорошо одетых, с чемоданами барахла на телегах, с семействами. Единственное, что роднило их с беженцами 1914 года в Москве – растерянное и даже загнанное выражение лиц. И вопросы – куда податься, где найти безопасное место? В Пятигорск? Да, там Голицыны и Волконские. Но Рябушинский, Манташев и Гукасов – в Кисловодске! Пробираться в Новороссийск, господа, оттуда в Константинополь!

Разговор состоялся прямо на следующий день, как только его довезли до места, но не с полковником Шкуранским, а с вальяжным мужчиной лет шестидесяти, в зеленом френче, с приглаженными седыми волосами. Он сидел за накрытым столом, на стуле, скрипевшем под его немаленьким весом.

– Здравствуйте, Дима. Вы меня не узнаете? – вальяжный указал на стул напротив. – Ну как же, у вашего отца сколько раз дома бывал, я-то вас еще мальцом помню… Щукин, вспомнили?

Митя кивнул.

– Да, Григорий Иванович. Один вопрос – вы сейчас в каком качестве? Одно дело, если знакомец моего отца, другое – если вы лицо официальное.

– Официальное. Я министр правительства Юга России.

Митя неприлично фыркнул и подумал «Артист погорелого театра», но вслух не сказал, все-таки воспитание.

– Зря смеетесь, великие дела вырастают из малого. Я начинал мальчиком на подхвате, потом младшим партнером, потом старшим, потом Земгор и так далее… – он неожиданно замолчал, а потом спохватился: – Да что это я! Вот, откушать не желаете?

Он приоткрыл горшочек, и над столом поплыл сумасшедший аромат куриной лапши, от которого полуголодного Митю замутило.

– Ну и выпить-закусить, в часть старинного знакомства.

– Извините, нет, – Митя сжал зубы и поплотнее оперся на спинку стула. – У меня сотрясение мозга, от еды может быть рвота.

– Ну, тогда я, с вашего позволения, – Щукин налил стопку и жадно опрокинул ее в себя.

Сморщился, закинул в рот грибок и снова заговорил:

– Вся жизнь в трудах… а ваши взяли и все имущество отобрали. И Даниловскую мануфактуру тоже, которую мы с вашим отцом строили. Развалят все, как бог свят, развалят. Они же ничего не умеют, кроме как горланить да водку пить. И не только мануфактуры – всю Россию развалят! Только мы, опытные и деловые, можем предотвратить это.

Щукин еще долго рассказывал о перспективах, о том, что будущее России – в предприимчивых людях. Вон, полковник Шкуранский прямо здесь, в Баталпашинке организовал производство сукна, сапог, бурок, патронов и даже снарядов.

– Вы ведь дипломированный химик, как я помню? Представляете, какие перспективы вам откроются, если в России к власти придут деловые люди?!

Он говорил, наливал, пил, закусывал, говорил… Но Митино упрямое молчание и скептический вид вынудили Щукина свернуть уговоры и перейти к сути.

– Дима, вчера пал Ставрополь. В связи с тяжелым положением на фронте могу сказать, что с вами церемониться не будут. Мне крайне горько говорить это сыну моего старинного друга, но выбор у вас невелик – либо вы с нами, либо завтра утром будете повешены.

Митя вздохнул, вспомнил голодную деревню, смерть матери, пропавшую сестру, расстрелянного Петьку Лятошинского, отца, сестер, Нестора, Ольгу… Ольгу…

– Нет.

Его увели в подвальную каморку с двумя окошками чуть выше земли. По дороге казак-конвоир успел пару раз врезать нагайкой – не со зла, а так, по службе. Поймал красного, так надо нагайкой отходить.

Всю ночь Митя корил себя за легкомыслие. Дурак, расслабился, подвел людей под гибель, попался сам… Вставал, дергал решетки на окнах – крепкие, не выломать. Дверь – стерегут двое. Так глупо… После училища Мазинга, после университета в Цюрихе, после побега из немецкого плена… И после того, как он встретил Ольгу…

Часа в три охранников сменили. Новые негромко переговаривались за дверью, а потом раздался глухой удар, тихое звяканье ключей – и створка отворилась.

– Эй, малой, спишь, чи ни?

– Нет.

Нежданный спаситель затащил в комнату тело своего напарника, снял с него черкеску и подал Мите.

– Тады швыдче передягайся и айда за мной, – средних лет часовой, казак с кинжалом на поясе и карабином за спиной, махнул рукой в сторону двери.

– Вы кто?

– Со сторожи артельной. Батька твой мене до Петра Аркадьича, Столыпина приставив, царствие ему небеснэ. Як сыр у масли катався, хозяйство справил. Отжеж должок за мной.

Из здания они вышли свободно – мало ли казаков в городе. Во дворе к ним присоединился еще один, и они втроем, изображая патруль, дошли до окраины, где в сарайчике их ждали кони и четвертый, коновод.

– Верхи сдюжишь? Нам трыдцять верст скочить, до Суворовской, тамо Ванька Кочубей стоит.

Митя смог, хотя с седла его пришлось снимать.

Кочубей, уже легендарный командир артельной самообороны, был моложе Мити года на четыре и прост, как три рубля. Пока полк, который Иван гордо именовал «бригадой», шел маршем к Баталпашинской, он с любопытством выспрашивал у Мити про «самого Скамова», про Москву, про Питер, про Швейцарию, про химию, про то, как попал к казакам…

– Шкуранський? – хохотал Кочубей. – Отжеж сучий потрох! Шкура його хвамилие, Шкура! Я ж у його на германськой воював!

Рассказал Митя и про Первую Конную – про броневики и бронепоезда, автомобили и аэропланы.

– Обицай мене вещь одну, як Шкуру пибьемо. Я николы на автомобиле не йиздыв, прокатыш?

– Наши подойдут – прокачу, обещаю.

По широким полям, от Малого Зеленчука, от Мансуровского, упираясь левым флангом в Кубань, шли цепи советского полка. Ему навстречу, от Баталпашинки, пошли в разгон волчьи сотни Шкуро. Свист, гик, блеск шашек… Пехотинцы дрогнули и остановились, а из-за их спин, выгибаясь дугой навстречу кубанцам, помчались тачанки и авто пулеметного полка Кожина. Вот уже до гикающей лавы полверсты… триста саженей… С головного авто, заложившего вираж, ударила в небо зеленая ракета. Маневр мгновенно повторили остальные.

Огонь!

В лаву будто ударили огромным кулаком. Валились на полном скаку лошади, сбрасывая всадников. Через них прыгали и падали следующие. Все смешалось: задранные ноги лошадей, выбитые из седел казаки, шашки, винтовки… Минута – и оставив на месте завал из людских и конских тел, волчьи сотни редкими ручейками кинулись назад. Только посреди поля топталась лошадь, волоча убитого, застрявшего ногой в стремени.

А навстречу остаткам сотен, от баталпашинского железнодорожного моста, уже разворачивалась лава Кочубея.

В штаб группы Митя и Ваня ввалились после катания на автомобиле – том самом, который прострелили казаки, когда брали в плен. Как только заняли Ставрополь – притащили лошадьми на станцию АМО, и вот он снова на ходу. Радость по поводу разгрома Шкуро была велика, но вскоре появился и сам командующий Первой Конной:

– Товарищ Скамов, за преступную халатность я отстраняю вас от командования рейдовой группой. Сдайте должность.

* * *

Да они что, издеваются, что ли? В Москве стрельба началась шестого июля – у некоторых товарищей наступило головокружение от весенних успехов.

Восточная группа Фрунзе и Триандафилова прошла Уральск и Оренбург, автобронеотряды додавливали казачью контрреволюцию, власть Советов укреплялась.

За зиму мы договорились с финнами по базам, долгам и компенсациям, после чего весенний Съезд Советов признал независимость Финляндии, оставив Выборгскую губернию в составе России. Правительство Маннера за полгода по нашим шаблонам организовало Красную Гвардию и даже ухитрилось арестовать Маннергейма как «царского генерала». Программа СДПФ была вполне умеренной, и потому условные «белые» оказались в меньшинстве, а в конце мая был подписан союзный договор между Советами и Финской республикой.

От всех этих успехов часть анархистов, максималисты, совсем левые эсдеки и прочие радикалы Союза Труда все больше склонялись к тому, что необходимо срочно нести пламя мировой революции в Европу. В Австрии, Германии и Венгрии волнения? Прекрасно – вперед! Заодно вздрючить Польшу, пока она занята боданием с галичанами. Так сказать, «Даешь Варшаву! Дай Берлин!»

А еще ВЦИК и Совнармину пришлось бороться с желаниями провести полную национализацию и полное обобществление земли, вплоть до замены артелей коммунами. От чего среди внутренней оппозиции всю весну шли шепотки, что «необходимо выпрямить линию советской политики». То есть, со всей дури ломануться на запад, а в деревнях ввести комбеды. А как только мы советизируем Германию – немедля образуются революции в Австрии, Италии, Франции, и будет нам счастье. Эту волну, разумеется, попыталась оседлать Брешко-Брешковская, выступив в том духе, что буржуазный перерожденец Скамов тащит страну в пропасть.

Вот так у нас сложился «заговор ультралевых эсеров». Несколько советских частей подпали под влияние заговорщиков. Сигналом к началу выступления предполагался теракт против немецкого посла, что должно было привести к разрыву отношений и объявлению войны. Но случилась нескладуха – немецкое пососльство как раз переезжало в Москву, и подловить графа Брокдорфа-Ранцау не удалось. Вместо него по ошибке недострелили секретаря посольства.

Мятежники блокировали вокзалы, телефонную станцию и телеграф, но стоявшие в Кремле радиостанции обеспечили связь с лояльными полками. Трехдневные даже не бои, а выдавливания и переговоры закончились капитуляцией радикалов.

Главным итогом этой авантюры стал раздрай в правительстве, когда некоторые министры потребовали взять в заложники семьи «мятежников» и при необходимости их расстреливать. Я чуть не прослезился, когда отповедь им дал товарищ Ульянов:

– Расстреливать? Брать заложников? Вот вы призываете к братству рабочих и крестьян. При этом готовы рвать в клочья тех, с кем плечо к плечу боролись против царизма. Так вы и «братьев» тоже рвать будете.

Семеро нарминов подало в отставку. Ленин, посчитавший себя ответственным за такой бардак, тоже. За ним – остальные. Пришлось ВЦИК формировать новый кабинет во главе с Лениным же. Вот так у нас появились новые министры: военный – Лебедев, просвещения – Тулупов, финансов – Сокольников, юстиции – Муравский, продовольствия – Губанов, национальностей – Джугашвили, путей сообщения – Собко, здравоохранения – Семашко.

Ушедших в подполье недовыловленных мятежников поручили искать КБС – комиссии по борьбе с саботажем, для чего ей временно выписали дополнительных полномочий указом ВЦИК.

– Ты еще военную разведку мне передай, ага, – недовольно отреагировал на это Савинков, явившийся в мой кабинет для доклада.

У меня, как у крупного государственного деятеля мирового и даже где-то вселенского масштаба, наконец-то образовался нормальный рабочий кабинет. Столы – письменный, для совещаний и для поговорить – стеллажи с нужными книжками, штук пять телефонов, стулья, диван… Мебель, конечно, тяжеловата, но не до жиру, пусть пока так – а вот рабочее кресло на колесиках я себе пробил! И даже комнатку отдыха. Ну, и полноценный секретариат. И комнату связи, где стояли телеграфные аппараты и две радиостанции.

– И передам, могу и контрразведку добавить, – показал я Борису на кресла у малого стола.

– Нет уж, пусть этим Вельяминов с Шешминцевым занимаются, а я чем попроще.

– Да? Попроще? Что, всех ультралевых уже переловил?

Савинков сел в кресло и принялся терзать заедающий замок портфеля. Потом бросил, тяжело вздохнул и поднял красные от недосыпа глаза:

– Нет, не всех. Несколько человек не можем найти.

– Кого, например?

– Астронома помнишь?

– Дзержинского??? – я аж обомлел, вот это номер!

– Ну да. Перешел на нелегальное – и как в воду канул. Наша школа. Но он вообще в смысле конспирации талант.

– А что насчет подстрекателей и вдохновителей?

– Брешковская выслана и отбыла в Швецию. А вот подстрекатели… Есть данные, что без союзников тут не обошлось. Очень уж им не хочется допускать нас к дележу, как я понимаю. Глядишь, случится у нас бардак, переворот, и тогда можно будет отказать «незаконному правительству».

– Материалы на них собираешь? – я щелкнул тумблером, и на электроплитке тихонечко загудел маленький чайник.

– Разумеется.

– Ладно, что на Украине?

– Рвутся на помощь галичанам.

Вот проблема, так проблема – ну никак нам сейчас нельзя влезать в войну. Будем принимать беженцев, помогать Западно-Украинской Народной армии, но сами – ни-ни.

Глава 13

Осень 1918

В Кремль к восьми утра, как обычно, я не поехал. Не поехал и к десяти и даже к двенадцати. Можно было никуда не бежать, не заседать и не принимать посетителей.

Постельный режим мне прописала собственная жена, стоило ей посмотреть на доставленное из ВЦИК тело – ближе к вечеру, когда я сидел над документами и сводками, я вдруг понял, что у меня температура и звон в голове. Хорошо хоть в здании Сената был дежурный врач, да и среди работавших по соседству были Семашко и Обух, оба медики. Впрочем, как там писал Ильич Горькому? «Упаси боже от врачей-товарищей вообще, врачей-большевиков в частности!» Но врачи-товарищи поступили верно – сами лечить не стали, просто упаковали и отправили домой, и принялись искать специалистов.

Наташа тоже все сделала верно (хорошо, когда в семье свой медик, ага) – померяла температуру, ужаснулась тридцати девяти по Цельсию и отправила меня на выселки – изолировала в одной из гостевых комнат, подальше от остальных обитателей дома в Сокольниках.

Утром у нас состоялся целый врачебный съезд. Секретариат председателя ВЦИК организовал консилиум, членов которого доставили на автомобилях. Володя Обух поочередно представил мне профессора Голубова и совсем старенького профессора Фохта, а привезенного из Архангельского Евгения Боткина я и так знал.

Светила медицины в марлевых повязках поочередно осмотрели меня, потыкали шпателями в рот «скажите а-а-а», пощупали руки и ноги, послушали фонендоскопом «дышите-не дышите», после чего в соседней комнате обсудили состояние на латыни и утвердили диагноз. Слова «инфлюэнца» и «гриппус» на фоне всяких там «фебрис катархалис» я вполне понял еще до объявления официального вердикта – испанка. «В форме гриппозной пневмонии, затрагивающей нижние доли легкого».

Веселенькое дело… Этот грипп, удачно легший на истощение и утомление людей в результате мировой войны, взорвался крупнейшей пандемией и унес если не сто, то миллионов пятьдесят человек. Это при населении шарика меньше, чем два миллиарда. И что-то мне перспектива попасть в эти миллионы очень не понравилась, уж больно много затеяно и зуб даю, без моего пригляда дела эти либо загнутся, либо свернут не туда – и еще неизвестно, что хуже.

Утешал лишь положительный прогноз, выданный консилиумом. Велели мне лежать, пить чай с малиной и лимоном, нюхать эвкалипт и выздоравливать. Я, разумеется, взвыл – а ВЦИК? А идущие переговоры с Антантой? А планы? Но Александр Богданович Фохт, обозвав меня «молодым человеком», со здравым медицинским цинизмом заметил, что покойникам планы ни к чему.

Насчет возраста он, конечно, опирался на официальные цифры – пятьдесят девять, а так-то мне уже семьдесят, как и ему. Хорошо хоть дожил я до этого возраста в приличной форме – физические нагрузки, аспирин ежедневно, умелые руки и хитрые снадобья Яна Цзюмина… Кстати, а где он сам? Полгода как я его не видел, только ассистентов.

– Если температура будет держаться стабильно ниже тридцати семи с половиной градусов, – Фохт завершил врачебную писанину и повернулся ко мне, – можете работать в постели.

– А посетители?

Профессора опять перемолвились на своем тарабарском и разрешили мне видеть пятерых в день, не более пятнадцати минут на каждого. В качестве лечащего врача назначили совсем молодого (по их меркам) доктора Виноградова. Я полюбопытствовал именем-отчеством – Владимир Никитич – и внутренне поржал. Это же тот самый будущий профессор Виноградов, который лечил Сталина и попал под раздачу в «деле врачей». Все-таки узок круг, никуда из него.

Голова с утра была легкая, вчерашнего звона не было и я решил принять первого посетителя не откладывая.

– Евгений Сергеевич!

– Да? – обернулся Боткин среди собравшихся к выходу врачей.

– А вас я попрошу остаться.

За пятнадцать минут не уложились, проговорили полчаса о режиме содержания в Архангельском, о том, как работает протянутая туда телефонная линия, о просьбах и так дале. Под конец я спросил, а читает ли Николай газеты – оказалось, что нет.

– Постойте, он вообще не в курсе, что происходит в мире?

– Его Величество это не интересует.

– И даже капитуляция Германии? И то, что русские войска в Константинополе?

– Хм… Пожалуй, это может вызвать реакцию… Я уточню у профессора Бехтерева, если он разрешит, то попробуем читать газеты вслух.

После ухода врачей Наташа при помощи Виноградова, поселившегося в соседней комнате, повесила в комнате марлевую занавеску.

– Вот, теперь ты будешь вещать как оракул, за пологом.

– Ага, гекзаметрами.

И я продекламировал стишок Кассиля, насколько мог, лежа на подушках:

При чистоте хорошей

Не бывает вошей.

Тиф разносит вша -

Точка, и ша!

– Поэт! – иронически-снисходительно отозвалась жена. – Хотя доходчиво, передам Семашко для распространения.

После врачей из секретариата привезли срочные бумаги и сообщения. Правительства Антанты выкатили венграм частичную оккупацию, кабинет Михая Каройи ушел в отставку и передал власть социал-демократам.

То есть у нас тут наметилась Венгерская Советская республика… Хотя нет, там был перегиб на перегибе, ускоренная советизация закончилась большой кровью, террором и сильным сдвигом вправо, который аукался вплоть до моего переноса. Ладно, попробуем поставить эксперимент на мадьярах – ничего ведь не теряем, а вдруг?

Полулежа принялся набрасывать рекомендации венгерским товарищам, но тут внизу гуднула машина и вскоре ко мне, в непременной марлевой маске, заявился Старик. И его волновало ровно то же самое – установление советской власти на равнинах Паннонии.

– Как вы некстати заболели, Михаил Дмитриевич! Очень сложный момент, большие споры у нас в Совнармине о Венгрии.

– И какие мнения?

– Ряд товарищей, – Ильич придвинул было свой стул к кровати, но вовремя спохватился и вернул его на место, – считает необходимым провести там более глубокую советизацию. Обобществить землю, провести национализацию, для чего, опираясь на Венгерскую Советскую партию, выдавить социал-демократов из правительства.

– Советская партия – это же бывшие военнопленные, да?

– В основном да. Но опыта все равно маловато – там почти нет людей, переживших сколько-нибудь крупные революции. А переход от желания быть революционером, от разговоров и резолюций к действительной революционной работе труден и мучителен.

– Так, с рядом товарищей понятно. Вы-то что думаете, Володя?

– Не форсировать. Создавать широкий фронт, тщательно учитывать местные особенности – голое подражание нашей русской тактике во всех подробностях было бы ошибкой. Там сейчас идут стихийные захваты земли, можно на этой волне создать союзное крестьянское движение. Эсдеки, наши военнопленные и часть крестьян – будет вполне устойчивая коалиция.

– Хотелось бы надеяться. Да, я вас поддержу, именно что не форсировать.

– Полагаю, без частичной национализации все равно не обойтись…

– Банки, связь и транспорт, не больше, – я повернулся на бок. – Не стоит злить тысячи мелких хозяев.

Вот да. В реале эти «мелкие» стали самой прочной опорой правым, из чего и вылупился первый европейский фашизм – нет, не в Италии, а как раз в Венгрии. И как бы не хотелось в Будапеште, а «земли короны святого Иштвана» придется возвращать хорватам, румынам и словакам. Но в то же время нужно оставить в составе страны все населенные венграми земли – самим же соседям потом легче будет. Шовинистов мы и так не привлечем, а вот умеренных такой компромисс может устроить. Кстати, о национальностях…

– Что там с евреями?

– Как и везде, – Ленин пожал плечами. – Как война закончилась, многие снялись с места, уезжают в Палестину, в Америку, в Аргентину…

– А в партиях коалиции?

– Точных цифр у меня нет. Вы полагаете, необходимо следить за этническим составом?

– Да, руководства в особенности. Нельзя давать всякой реакционной сволочи повода обзывать советскую власть «жидовским правительством».

Еще одна причина провала революции в Венгрии – чрезмерное участие евреев. Наши конспирологи любили всякие списки «ленинского совнаркома», где евреям приписывали чуть ли не девяносто процентов, но будапештскому советскому правительству даже приписывать ничего не требовалось. Ну и вся мелкая буржуазия, только что уязвленная Антантой в национальных чувствах, сильно такую власть не полюбила. Так что мы эти грабли обойдем, обойдем…

– И еще, – Ленин испытующе поглядел на меня исподлобья. – Те же самые товарищи настаивают на том, чтобы отправить на помощь войска.

– Да они что там, рехнулись? – не выдержал я. – Это же как раз через Галицию, где война! Как они себе это представляют?

Я закашлялся, из соседней комнаты немедленно появился Виноградов и со всей врачебной непреклонностью выставил товарища Ульянова, невзирая на наши возражения.

Войска… Я лежал на подушках, утирал выступивший пот и вспоминал – венгерская Красная армия дралась, как черт, всыпала румынам, отбивалась от французов… нет, плохо товарищи этих мадьяр знают!

Я лежал в постели, каждый день меня обследовали Виноградов и Наташа. Изредка заходили Маша или Соня, вздыхали, ставили стакан с питьем на столик поодаль и уходили – дочкам строго-настрого было запрещено «нарушать карантин». Компанию мне составляли по преимуществу наши новые кошаки Марсик-Второй, такая же ласковая и разбойная рожа, как и его отец Марсик-Первый, и трехцветка Киса.

Понемногу мне разрешили вставать и работать за столом, а через неделю – гулять и мы с Цезарем полчасика утром и вечером топтали тропинки парка. Хвостатый перерожденный в силу своего солидного для собак возраста за палочками бегал неохотно, предпочитая просто идти у ноги. Видимо, от належания кошек на груди и от прогулок мне становилось все лучше и лучше, невзирая на постоянные придирки Виноградова. Под взглядами двух охранников, без которых меня в лес на хорошо ведомые дорожки не выпускали, я посетителей и принимал.

– Проект декретов о ликвидации беспризорности и безграмотности я читал. Что по обеспечению?

Алексей Власович Тулупов, нынешний министр просвещения, был еще из тех, первых кружковцев, с кем я свел знакомство двадцать лет тому назад. И за все это время он ни на шаг не отступил от идеала – интеллигенция должна служить народу и в первую очередь народному образованию. Даже служба в царском министерстве его не изменила.

– Структура Чрезвычайной Комиссии по ликвидации безграмотности определена, кадры подобраны. В первую очередь мы создаем методические материалы – букварь для взрослых, сборники текстов, упражнений, прописи и так далее, – привычным занудно-методическим голосом начал Алексей. – Одновременно в двадцати губернских городах создаются курсы подготовки учителей, первый выпуск через три месяца.

– Долго.

– Быстрее никак, – продолжил нудеть Леша, – вся делается в рамках общественно-трудовой повинности, не более восьми часов в неделю.

Я кивнул. И подумал – как при таком монотонном речитативе у него члены коллегии Нарминпроса не засыпают? Или засыпают? Надо бы узнать потихоньку, просто из интереса.

– Далее разворачиваем пункты ликвидации безграмотности, из расчета по одному в каждом населенном пункте, где есть хотя бы пятнадцать неграмотных. Или двадцать пять малограмотных.

– Охват?

– В первый год до трех миллионов, далее шесть и десять. При соблюдении темпа за шесть лет управимся.

Ну да, у нас сейчас грамотность благодаря артелям сорок шесть процентов, выучить надо миллионов пятьдесят-пятьдесят пять…

– За шесть не получится. Закладывайте минимум десять.

– Почему это? – поджал тонкие губы Тулупов. – Вот расчеты…

– Неизбежные накладки – раз. Нежелание – два. Масса неграмотных на национальных окраинах – три. Кстати, туда нужны буквари на местных языках.

Но тут-то хоть ясно, что делать, а вот с беспризорными… Жаль, что Феликс Эдмундович у нас в непримиримые подался, ох как жаль, как раз по нему задачка. И штук двести Макаренко тоже бы не помешали. Наверное, надо идти его путем – трудовые колонии при артелях, а кое-где и при заводах. Обучение, работа, самоуправление, самообеспечение. Иначе не вытянем – денег на одни только срочнейшие первоочередные задачи нужно незнамо сколько. Но тут хоть Свинцов подсказал – из всего внутреннего долга в сорок с лишним миллиардов рублей на аристократию и буржуазию приходилось почти тридцать пять. А составляла эта группа всего пять процентов от кредиторов. Значит, этот долг можно отменить или заморозить без опасений – эти люди нас и так, прямо скажем, не любят. Девяносто же пять процентов остальных, кто покупал все эти «Займы Победы» по одной-две облигации, еще и позлорадствуют. Так что мы сможем отложить платежи по ним лет на десять-пятнадцать. А в качестве компенсации объявим о заморозке трех миллиардов крестьянских долгов, перешедших к Свинцову в ходе ликвидации Поземельного банка. А дальше видно будет, но скорее всего отменим их совсем. Почему не сейчас? Да просто чтобы рычажок сохранить.

В общем, за ту неделю, что я «болел», успел немало. Пришлось утвердить профсоюзную программу самоуправления на предприятиях – ВЦИК провел ее своим указом, как политику противодействия саботажу нелояльных власти хозяев и попыткам локаутов. Потом меня посетил Носарь с программой школ для «практиков» по обмену опытом. И что-то мне эти школы больно масонские ложи напомнили, эдакая «внутренняя партия», так что отложил на подумать. Затем Собко – утверждение «малой железнодорожной программы», ну там вторая колея, некоторые жизненно необходимые ветки… О включении Физического института Лебедева в структуру Академии Наук и переводе на государственный бюджет… Утверждение проекта Всероссийской выставки в Нижнем Новгороде (обскакали все-таки, олени!)… Результаты геологической экспедиции за Инту – нашли уголь на речке Усе. А где Воркута?.. Кондратьев с вопросами по первому государственному плану электрификации и модернизации, который очень хочется принять на будущий год… Плодотворно, в общем, поболел. Наверное, это все мой организм образца XXI века, колотый-переколотый, бившийся с такими штаммами гриппа, что нынешняя испанка только нервно вздыхает.

На следующий день, как только докторюги признали меня окончательно здоровым, приехал Митя. Он предупредил заранее, телеграммой и очень просил быть дома. Ради такого я пошел даже на использование служебного положения в личных целях – отправил за ним на вокзал свое авто.

Мявкнул клаксон, Иван распахнул ворота и АМО въехал в гараж. Прошла минута, другая, но Мити все не было, хотя дойти от калитки до дома – секунд тридцать.

– Ну и где он, сколько ждать можно? – вопросил я мироздание.

– У ворот стоит, – просветила меня жена.

– Что он там делает?

– Ты не поверишь, целуется.

Ну, я-то поверю, в мое время этим где только не занимались, это здесь такие фокусы за рамками приличия… Но, пардон, с кем?

– Он с девушкой приехал.

Здрасьте, подвиньтесь. О девушке в телеграмме ни слова. Ну да ладно, будем поглядеть, хотя я еще не забыл смотрин приведенного Дашей поручика Бородулина. Одна надежда на Митьку, парень не дурак, должен был правильную девицу выбрать, но тут ведь такое – любовь зла, и что там за дверью, неизвестно…

Поток мыслей был прерван наконец-то зашедшей в дом парой.

– Познакомьтесь, это Ольга, – Митя сиял.

Стройная девушка с зелеными глазами, немного растерявшаяся от необычной архитектуры и вообще всего устройства дома, около которого дежурили двое часовых, тряхнула рыжей головой:

– Здравствуйте!

– Да что же вы стоите, – подхватилась Наташа, – проходите, раздевайтесь.

Молодые сняли свои кожаные куртки, но тут на сына запрыгнул весь молодняк – Сонька, Машка, Виталик и Ванька. А нам с женой досталась Ольга. Наташа усадила ее в кресло:

– Я Наталья Семеновна, или просто Наташа.

– Ольга Здалевская, – с достоинством ответила девушка.

– Очень приятно, Михаил Дмитриевич.

И тут ее веки дрогнули. – «Бьюсь об заклад, у Ольги наконец-то совместились „Митин отец“ и „председатель ВЦИК товарищ Скамов“, чьи фото она видела в газетах». Она метнула взгляд на Митю. – «Ну точно, этот стервец ничего ей про меня не говорил. И правильно, нечего выделываться тем, что ты сын главы государства. Точнее, председателя органа, „выполняющего функции коллективного главы государства“».

Ужин прошел на отлично, Ольга вписалась в наш дом, как родная, Митя же привез три новости. Во-первых, он спас на Кубани запропавшего Цзюмина. Неугомонный китаец в последнее время затеял акклиматизацию нужных и полезных ему растений, и если лимонник у него заколосился под Москвой, то вот для женьшеня и родиолы пришлось искать места потеплее. Там и попал в самый замес, сперва к казакам Шкуро, потом Кочубея, от того уже к Медведнику, где его опознал и выцепил Митя.

Затем молодежь исполнила новую песню «Смело мы в бой пойдем». И я поставил себе отметочку – не забыть поговорить с Исаем Андроновым. Песня-то хорошая, но вот этих заходцев «и как один умрем» надо избегать, пусть вражины помирают, а нам жить да жить.

И третья новость – он теперь гражданский. Военный трибунал рассмотрел его проступок и выпер из армии. Ну и хорошо, будет наукой заниматься, вояк у нас хватает, а вот с образованными людьми плохо. Ольга вот тоже решила из армии уйти и учиться, не женское это дело бронепоездом командовать. И, судя по разговорам с Наташей, учиться на медика.

– Хорошая девочка, мне понравилась, – сообщила жена, когда мы укладывались спать. – Видел, как она на него смотрела?

– Да, как я на тебя, – я поцеловал Наташу.

И Митя на Ольгу смотрел так же. И это настоящая любовь, которая в глазах, а не на метр ниже.

– Когда свадьбу играть будем?

– Ты опоздал, они уже расписались. Даже больше скажу – Ольга беременна, на третьем месяце.

Ай да Митя, ай да сукин сын! Даешь внуков!

* * *

Приподнятое настроение не покидало меня целый месяц, за который венгры слегка накостыляли румынам, а вокруг начал распускаться букет народных республик в Словакии, Хорватии и Трансильвании.

И жахнуло в Баварии. Так-то в Германии с момента отречения кайзера де-юре демократическая республика. Причем с однородным социалистическим правительством – созданный в качестве верховного органа власти Совет народных уполномоченных состоял исключительно из социал-демократов: классических, независимых и «спартакистов».

В реале-то, насколько я помню, Либкнехт и Союз Спартака в тот совет войти отказались и действовали на обострение. Ну и дообострялись. А тут – левые социал-демократы десять лет работали рука об руку с Союзом Труда, общались, перенимали приемы и техники, и мало-помалу к радикальным мерам стали относиться осторожнее. Типа лучше недосолить, чем пересолить – в недосоленное всегда добавить можно, а вот из пересоленного хрен уберешь…

В Баварии же отличились как раз радикалы, прямо как у нас ультралевые эсеры. Там революционеры и консерваторы сразу же после ликвидации монархии начали с политических убийств. После одной такой акции началась заваруха, правительство социал-демократов было сметено, власть захватили леваки с анархистами и понеслись переустраивать мир, душить противников и вообще превозмогать.

Я вот полагаю, что правильные вещи должны делаться относительно легко – если яблоню трясти в мае, то яблок от нее не дождешься, а в сентябре достаточно подставить руку. Разумеется, без усилий ничего само не выйдет, но есть опасная точка, когда усилие может превратиться в насилие над ходом вещей и привести к обратным результатам.

Правые начали собираться во фрайкоры, особо их раздражал факт, что среди лидеров Баварского Совета почти все были евреями – Толлер, Левине, Мюзам, Ландауэр… Дело запахло гражданской войной, но центральное правительство в Берлине не замедлило употребить силу, ввести войска и растащить противников по углам. Незаконный захват власти порешили считать недоразумением, участников политических убийств с обеих сторон упекли ломать камень, но вот декрет о земле отменять не стали. Да и как вернешь помещичье землевладение, если по всей Баварии крестьяне землю уже переделили? И Баварский крестьянский союз горой встанет за любого, кто эту землю им гарантирует.

Потом были советские республики в Бремене и Гамбурге, разоружение фрайкоров и широкий фронт социал-демократических и крестьянских партий по всей стране…

Глава 14

Зима 1918-19

Мальчик-чертежник Костя Мельников, ныне молодой архитектор, начал строить в Париже. Там с лета вовсю шла мирная конференция, город под завязку забили дипломаты, секретари, эксперты, депутации хрен знает от кого, газетчики, шпионы и так далее. И курьеры, курьеры – тридцать тысяч одних курьеров. У нас, конечно, народу немного, всего двести человек, вшестеро меньше, чем у американцев, но размещаться пришлось аж в семи разных отелях. Глава делегации Красин помучался, помучался, да и пожаловался ВЦИКу.

Решение нашли такое – землю нам предоставил мсье Ситроен, бригаду наполовину прислали из России, наполовину набрали на месте (ну надо же как-то ребятам Савинкова и Вельяминова легендироваться, да?) да и забабахали новый фаланстер. А точнее – поселок по офигительному Костиному проекту, из щитовых домиков, который по окончании конференции обязались передать для проживания рабочих того самого Ситроена. Забор поставили, сторожку на ворота, все дела. И сразу окрестности делегации очистились от посторонних личностей и подозрительных типов. Французская пресса совсем было окрестила поселок «берлогой русского медведя», но Красин устроил натуральный пресс-тур и все затихло.

Выгрызать условия для Союза Советов мы начали давно и разными методами. Первым делом договорились о поставках продовольствия в голодающую Германию. В обмен на станки и прочие полезные вещи, в чем нам навстречу пошел немецкий Совет уполномоченных. А всему миру объявили, что это «гуманитарная акция».

А перед самым отъездом делегации в Париж я еще раз поговорил с Красиным.

– Леонид, наша главная задача – получить десять миллиардов репараций золотом.

– Даже не Проливы? – понимающе усмехнулся Леонид.

– Проливы нам не отдадут, мы их используем как козырь в торговле.

В чем-то нам было проще: мировые лидеры не так напуганы «большевизмом», как в моей истории. Например, французы меньше носились с идеей создать между Германией и Россией «санитарный барьер». Ресурсы и деньги Парижу самому нужнее, так что лимитрофы если и возникнут, то без внешней помощи. И тут мы твердо придерживались принципа этнических границ, мотивируя это снижением напряженности между государствами и предотвращением будущих войн. По этому вопросу, кстати, с нами были вполне согласны мистер Вильсон и сэр Ллойд-Джордж.

Вильсон вообще купался в образе «миротворца», только пальмовой веточки в клювике не хватало. И советские делегаты ему активно подыгрывали – улыбались, восхищались, при случае хвалили. Натуральный Дейл Карнеги, «как оказывать влияние на людей». А с чем еще идти на типичного американца, убежденного в том, что именно он – носитель истины в последней инстанции?

Для начала Красин полностью поддержал и создание Лиги Наций, и каждый из «Тринадцати пунктов Вильсона». Ну хотя бы потому, что базис для переговоров они задавали неплохой. Ну и польстил тем самым президенту США, которого Европа разве что в задницу не целовала. А с серым кардиналом американцев, полковником Хаузом, работал лично Савинков. Ну типа молодой политик желает набраться опыта у старого и умудренного.

Первым успехом такого подхода стало решение о штаб-квартире Лиги Наций. Красин аккуратно вкинул идею разместить ее в нейтральной стране, а до Швейцарии «додумались» сами американцы. Англичане с Лондоном пролетели, французы покобенились, но франкоязычная Женева их устроила.

Все эти расклады мне в подробностях излагал Борис, заехавший за мной в Москву. За мной – потому как на финальную часть конференции и подписание договора решили делегировать мое бренное тело. Не без скандальчика, между прочим…

… - Одного не отпущу.

Не понял… что значит «одного»? Я же с делегацией… И вообще, как это «не отпущу»???

– Я поеду как твой врач, – заявила жена.

И непреклонности в ее взгляде было столько, что я очень хорошо понял, как вот такие вот девочки из хороших семей шли с бомбами или там револьверами на теракты. Но у нас, слава богу, всего лишь Париж. И взрослая девочка тридцати девяти лет. И она, собственно говоря, может поехать, куда захочет, так почему бы и не с мужем?

– Возражения не принимаются. Мало мне твоей испанки было, ты еще и за сердце в последнее время хватаешься.

– Ладно-ладно, – я примиряюще поднял ладони. – Так и скажи, что тебе нужна новая шляпка.

– Скамов!!! Я тебя когда-нибудь убью!

– Давай ты меня когда-нибудь поцелуешь?

Закончив с этим приятным делом, я шепнул жене на ухо:

– И не забудь взять лимоны и анисовое масло.

– Зачем это?

– Меня укачивает.

Да-да, несмотря на мои стенания, ВЦИК и Совнармин постановили везти меня в Париж на корабле. Ехать же через Германию, дескать, слишком опасно. Вот Красину и Савинкову было не опасно, а такой цаце, как председателю Скамову – опасно! Но счастлив мой бог, в последний момент моряки заявили, что Балтика непротралена, и они за благополучную доставку не отвечают.

Пришлось налаживать правительственный поезд. Поначалу хотели использовать императорский, но по здравому размышлению решили, что это через край. И оттеночек мародерский, и роскошь излишняя. Потому поезд составили для нас немцы – колея-то узкая. Под надзором Юры Ломоносова его собрали из рабочего вагона с кабинетом и комнатой для совещаний, вагона с радиостанцией, пары обычных спальных для секретариата (ну не одного же меня отпускать) и охраны. Ну и вагона-ресторана с кухней, само собой. А еще прицепили платформу с двумя автомобилями.

Несмотря на то, что полного мира пока не было и войска не столь давно отвели к границам, немецкие железнодорожники сработали на совесть – они-то наши составы с продовольствием не только видели, но и руками щупали. И дали нам зеленую улицу, по которой мы до Парижа докатили всего за сутки.

Но что это была за дорога…

На BerlinHauptBannhoff спартакисты устроили митинг. Пришлось вылезать из теплого вагона на холодную трибуну и в дипломатических выражениях, весьма обтекаемо говорить о строительстве нового мира. Покричали, похлопали, разошлись. Но пригласить немцев в Россию «строить социализм» я не забыл, у них сейчас несладко, глядишь, кто и сорвется.

А утром въехали в Бельгию. И все, кто был в поезде, прилипли к окнам – восстановленная дорога шла как раз через поля войны. Здесь, на двухстах пятидесяти километрах вдоль бельгийской границы, четыре года бодались миллионные армии. Колоссальными усилиями, с дичайшим расходом снарядов фронт несколько раз двигали то на восток, то на запад – и начисто выжгли полосу на глубину в семьдесят километров. Ничего похожего ни под Вильной, ни под Ригой не было. Остатки циклопических оборонительных линий, пустая, исковерканная воронками земля, обгорелые одинокие деревья, руины деревень… Боевые действия закончились почти год назад, но все равно этот выбитый до пыли пейзаж казался необитаемым. Лишь иногда встречались люди, разбиравшие завалы или тащившие скарб на тележках – лошадей за все время, пока мы пересекали полосу, насчитали не больше пяти.

Теперь понятно, зачем Клемансо хотел провезти Вильсона вдоль фронта. На нервы действует ого-го как – Наташа предпочла закрыться в купе, чтобы не плакать у всех на виду.

Часа через четыре мы выгрузились на Gare du Nord в Париже и сразу встряли в еще один митинг – его нам устроила «Французская секция Рабочего интернационала», левая часть социалистов, всю дорогу выступавшая против войны. И снова, черт побери, пришлось говорить обтекаемо и уклончиво. И опять же приглашать желающих в Россию. Я так помню, что после Октябрьской революции приехали многие, были даже национальные коммуны американцев, немцев, французов… Правда, после поворота политики в 1929-м они либо разъехались, либо попали под раздачу семью годами позже.

Короткий бросок на авто и автобусах – и мы наконец-то на месте.

Костя Мельников, конечно, молодец, да еще какой!

Из относительно типовых щитов он спроектировал поселок таких необычных форм, что сразу поставил себя в ряд самых интересных европейских архитекторов. И ладно бы только формы: я прошел по домикам – все до мелочей продумано и удобно. Надо обязательно наградить, пусть сейчас не все такое творчество понимают и принимают, но забыть это невозможно. Новая страна, новая архитектура, новый путь.

Кстати, орденов-то своих нет, не царскими же награждать… Или выдать ему участок в центре Москвы для личного дома и посмотреть, построит ли он свои знаменитые цилиндры?

Пока я там разглядывал творения юного гения, закончились дневные заседания и набежали наши – Красин, Медведник, Лебедев, Муравский, Вельяминов. После приветствий и объятий остался Савинков и Красин, вводить меня в курс последних событий на конференции.

– У французов делегацию возглавляет Жорж Клемансо, – раскрыл папку Леонид, – семьдесят восемь лет, истинный галл, характер жесткий, прозвища «Тигр» и «Отец победы». Позиция на переговорах – политическое и экономическое ослабление Германии. В частности, демилитаризация Рейнской области, репарации и концессии на немецких угольных шахтах как компенсация материальных потерь Франции. В свете появляется редко, от обедов и прочего ловко уклоняется.

– Когда сильно нервничает, – добавил Борис, – на руках проступает экзема и начинаются головокружения. Сведения получены Вельяминовым от личного врача.

Ого, а ребята и тут не дремлют! Красин кивнул в подтверждение и продолжил:

– При этом вполне умеет договариваться и способен на компромиссы, но у него за спиной стоят Пуанкаре и Фош. Маршал вообще олицетворение идеи «боши заплатят за все».

– У англичан Ллойд-Джордж, опытный политический интриган. Ради власти пошел на раскол в собственной партии. Энергичен, обаятелен, с географией западнее Берлина знаком слабо, путает Мекку с Анкарой. Яркий парламентский оратор, причем способен сменить позицию по ходу речи.

Вошла Наташа с чайным подносом. Красин и Савинков кинулись помогать – Леонид как джентльмен, а Боря как друг детства. Я же позволил себе сидя полюбоваться, как жена неспешно наполнила стаканы и, потрепав Бориса по затылку, закрыла за собой дверь.

Мы разом отхлебнули чаю и вернулись к разговору. Красин рассказал и про Вильсона, и про Витторио Орландо, итальянского премьера. Наша стратегия аккуратно поддакивать американцам и ссорить англичан с французами вбросами со стороны вполне работала.

Участники тем временем сошлись на том, что с Германии причитается двести шестьдесят миллиардов золотых марок, из которых пятьдесят – доля России.

Столь большой процент мы выжали неустанными напоминаниями о том, что держали в три раза больший фронт, чем во Франции и Бельгии. И что бились против всех четырех Центральных держав одновременно. И что без наших войск обошелся только итальянский фронт (поклон в сторону храброй итальянской делегации). Ну и требованием части германских колоний. Отчего-то именно это вызвало невероятное удивление у союзников – видимо, никто даже и не предполагал, что Россия может возжелать в колониальные державы. Мы и не собирались, но как аргумент… А подать сюда Руанду-Бурунди или Камерун какой! Англичане сквозь зубы попытались урезонить нас тем, что России положены Проливы, на что Красин флегматично заметил: «Нас вполне устраивает международная оккупация Босфора и Дарданелл». Кое-кто среди британцев, особенно в морской форме, после такого облегченно выдохнул.

Еще мы замахивались на оккупацию Восточной Пруссии, требовали Мемельский край, часть немецких линкоров и подводных лодок. Прямо по старой солдатской схеме – проси вдвое, все равно урежут вполовину.

Одновременно мы в кулуарах говорили, что расчленение Германии на несколько государств невыгодно с точки зрения репараций. И что сумму в двести шестьдесят миллиардов мы считаем нереальной, ее нужно урезать хотя бы вдвое из соображений гуманности. И сами готовы удовлетвориться двадцатью миллиардами.

А в ходе рабочих встреч показали и французам, и англичанам условия мира, к которому в 1917 нас склоняли немцы. Текст сепаратного договора Германии с Румынией они и так знали, а вот этот документ оказался в новинку. И Красин под простачка спросил – а не опубликовать ли нам остальные секретные дипломатические документы? Англофранцузы поперхнулись и в один голос сказали, что пока не стоит. Но позицию нашу приняли как основу, тем более, что мы демонстрировали уступчивость в немецких вопросах, зато сразу сказали, что встанем насмерть, когда дело дойдет до Турции. Четыре века она портила нам кровь и Россия имеет естественное желание, чтобы никогда больше с этого направления угроза не исходила. Поэтому сильвупле мандат Лиги Наций на Великую Армению и Курдистан с Мосулом. И международные проливы. И другие мандаты: Франции – на Сирию, Англии – на Месопотамию, и так далее. И автономную еврейскую Палестину. И все требования Греции, включая Кипр, Смирну и острова Эгейского моря.

Встречи «большой пятерки» с моим приездом стали регулярными и, несмотря на опасения заклятых партнеров, вполне продуктивными. В приватной беседе с Вильсоном я не преминул вставить «только выбранные народом лидеры имеют право», чем явно завоевал его симпатии – у него на этот счет был пунктик. Дескать, вот он выбран, а остальные назначены. Ну так вот он я, тоже выбранный, а чтобы мистеру Вудро не было обидно за утраченную монополию, продолжил ему поддакивать.

Заседали в кабинете министра иностранных дел Франции, в здании на набережной Орсе: резное дерево панелей, старинные гобелены, тяжелые зеленые портьеры. Из забавных подробностей – мне и Вильсону поставили кресла чуть выше прочих, ибо главы государств. Вел наши посиделки Клемансо, как хозяин, остальные располагались полукругом от него, за небольшими такими столиками вроде парт. Места на них было мало, и я приволок свой органайзер, вызвавший даже больший интерес, чем «махновка», в которой щеголяла наша делегация. Особенно вокруг кожаной папки со сменными блоками вились советники и секретари американского президента, но безуспешно – все давно запатентовано.

В один из дней обсуждали военные и колониальные вопросы, ради такого случая меня сопровождали Лебедев и Медведник. В перерыве мы выбрались в коридоры, где на нас – вернее, на нашу форму – поглядывали с любопытством немало генералов и даже маршалов, а также прочего известного мне из учебников истории люда. Шли это мы с Егором и обсуждали возможные ограничения на численность вооруженных сил, а навстречу нам парочка британских генералов. Один – высокий, грузный, с тросточкой, второй – пониже, сухой, с бородкой клинышком. И тут Медведник как взревел:

– Май хенерол!

И бросился к сухому. Тот аж отпрянул поначалу, но через секунду возопил в свою очередь:

– Рюсис!

И давай обниматься с Егором, пока мы с грузным оторопело смотрели на эту мизансцену и недоуменно переглядывались. Охлопав друг друга по плечам, эти двое объяснили причину такой радости – Медведник встретил своего бурского командира Яна Смэтса – а затем взаимно представили нас с Луисом Ботой. Ну я и пригласил их отужинать у нас, на что они согласились, имея интерес посмотреть «берлогу» изнутри. Отлично провели время, даже выяснили, что по многим вопросам имеем близкие воззрения, и это несмотря на некоторый языковый барьер. Впрочем, почти все присутствующие владели немецким, а кто нет – изъяснялся на вавилонской смеси. Савинков с Красиным вообще щегольнули знаниями африкаанс, чем растрогали гостей до невозможности.

Объединила нас и любовь к голландской селедке, а водку пить мы буров научили. Расстались совершеннейшими друзьями, после обоюдных приглашений в гости. Будете у нас на Колыме… нет уж, лучше вы к нам!

Потихонечку мы набирали очки и среди других делегаций. Японцев, к примеру, мы подкупили полной поддержкой их позиции по расовому равенству. А также их желания прибрать бывшие немецкие колонии. И предложением совместных предприятий в Маньчжурии.

А вот поляков даже не пытались обаять, тут такие серьезные вещи на кону, как Кресы Всходны. И сколько бы мы ни голосовали за передачу Польше Померании, Силезии, Данцига и Позена, паны уже закусили удила и хищно посматривали на «границы 1772 года».

Мало-помалу мы добивались своих целей – требовали больше, позволяли себя уговорить на меньшее, поддерживали одних, соглашались с другими, подбрасывали яблочки раздора третьим и четвертым… В окончательной редакции на нашу долю пришлись восемнадцать миллиардов марок и мандат на Великую Армению. А нам больше и не надо. Сокольникову отбили шифрованную телеграмму – пусть срочно выкатывает кредиторам претензии по недопоставкам, задержкам, некондиции, пересортице, усушке и утруске. И вообще всячески ноет, что с нищей России взять нечего, и раньше, чем лет через сто, мы с долгами не рассчитаемся. Пусть требует отсрочек и реструктуризаций, и в то же время распубликует планы по расходованию немецкого золота, как можно более близкие к «выбросила в пропасть». Короче, готовит заимодавцев к предложению обменять долги крестьянской России на репарации с промышленной Германии. Выгорит – останется у нас только пять-семь миллиардов внутреннего долга, который все-таки придется лет на пятнадцать заморозить.

От оккупации Германии французов удалось отговорить – за исключением Рейнской области. Сработала калькуляция стоимости содержания войск и сравнение ее с возможностями германской экономики. Ну и необходимость одновременно «осваивать» немецкие колонии и подмандатную Сирию. Англичане тоже урвали немаленький кусок, но отдавать грекам Кипр не хотели ни в какую, мотивируя тем, что не получили мандата на Палестину. Там сионистское лобби пробило статус «автономии под надзором Лиги Наций», чего бы это юридически ни означало, но де-факто это собственное государство. С очень сильными позициями левых – эмигрантов из России, Австрии, Венгрии, Польши… А после ликвидации Баварской Советской республики – еще и оттуда.

Когда эти условия выкатили немцам, они заартачились. Еще бы, какой нормальный политик подпишется под требованием ободрать страну как липку? Брестский договор – еще цветочки по сравнению с Версальским, тут как бы снова война не вспыхнула. Все, кто мог, кинулись уговаривать и убеждать Германию. Кроме нас – зачем давить на тех, с кем надеешься посотрудничать? Захотят немцы воевать – пусть воюют со свежеобразованной Чехословакией и восстановленной Польшей. И без союзников: Австро-Венгрию разобрали по кирпичикам, от Болгарии толку ноль, а Турция оккупирована больше, чем наполовину. Да и флот немецкий интернирован в Скапа-Флоу.

Так что обошлись без нас.

Подписание назначили в Версале, как раз на годовщину убийства Потиорека в Сараево. Несмотря на зиму, погоды стояли теплые на удивление, даже лужайки знаменитого парка зеленели. Народу во дворец набилось незнамо сколько – сотни репортеров и просто любопытствующих. Поглядел я на Черчилля и даже на Лоуренса Арабического – очень забавное сочетание длинного английского лица с арабским платком, прихваченным понтовыми жгутами. Да и британскую форму он носил своеобразно, с подворотами на брюках. Хипстота, одним словом.

Договор подписывали в Зеркальной галерее, и тут у меня чуть было не случился конфуз – оказывается, нужна личная печатка, заверить подпись. Но печаток не оказалось у многих, и потому договор среди прочего проштамповали оттиском английского фунта, канадской пуговицы и… звездочки с серпом и молотом, которую снял со своей формы Медведник.

За Германию подписывали два министра, чрезвычайно подавленных условиями и обстановкой – руки у них тряслись. Стоило им поставить росчерки, как за окнами грохнул салют, а публика ломанулась брать автографы у делегатов. Немцы сидели одни, как бедные родственники, пока я не протянул им свой органайзер.

– Не боись, ребята. Репарации с вас скостят, да и растянут на несколько десятков лет. Войска скоро уйдут, с продовольствием мы поможем. Все будет хорошо.

И заговорщицки подмигнул.

Глава 15

Весна 1919

В марте нас не миновал конфликт на КВЖД – первый по счету и не последний на этой дороге. Установление власти Советов в почти полностью артельной Сибири и на таком же Дальнем Востоке прошло даже быстрее и бескровнее, чем в европейской части – сибиряки, искони жившие по принципу «до бога высоко, до царя далеко», привыкли полагаться на свои силы и всякую мелкую контру придушили весьма эффективно.

Мелкая контра сильно обозлилась, ушла за границу и трансформировалась в хунхузов, даже хуже. Хунхузы хоть зря никого не убивали, а эти… Так-то после русско-японской войны в Маньчжурии было спокойно и русское влияние только нарастало, опять же, потери у дальневосточных казаков были куда меньше. Пятнадцать лет все, что севернее КВЖД, вдоль которой стояли крепкие гарнизоны, от китайских банд методически очищали. И переселенцев русских прибывало – маньчжуров-то империя Цин как пылесосом на юг вытягивала, на административные и командные должности, земля пустела и ее подбирали те, кому не страшно. Так и складывалось: к северу от границы служилое казачество, южнее – вольное, еще южнее – железная дорога, посередине – Харбин, русский город. И с каждым годом Хэйлунцзян все больше становился Приамурьем.

Но война и революция, что в России, что в Китае, власти ослабила. Зашевелился криминальный элемент, да и военные правители – дуцзюни и супердуцзюни – всякие там Ян Юйтины и Чжан Цзолини, которым раньше было стремно бодаться с Россией, потихоньку поползли на север. То на одной станции, то на другой китайцы вмешивались в управление, порой арестовывали специалистов, а на ноты протеста внимания не обращали. Пришлось даже урезать делегацию на Парижской конференции и формировать спецпоезд – срочно везти домой часть руководства и специалистов Нармининдела и Нарминвоена. Вместе с ними вернулись и мы с Наташей.

Генштаб предложил накостылять китайцам, чтобы впредь неповадно было и заодно проверить кое-какие тактические наработки. По плану создавались заслоны в Благовещенске, Хабаровске, и две ударные группы – Читинская и Приморская. На восток потянулись эшелоны с полками, имуществом, самолетами, броневиками. Перебрасывали бронепоезда из Туркестана, где Фрунзе и Триандафиллов совместно с Алтайской народной армией помножили на ноль Анненкова с его бешеной дивизией.

Пока готовились, Мукденская клика обнаглела в край и направила нам ноту с требованием освободить всех арестованных китайцев. Таких насчитывалось несколько десятков тысяч и называть их скорее стоило военнопленными, потому как их не арестовывали, а винтили в пограничных стычках начиная еще с 1916 года. Заодно китайцы подзуживали ту самую мелкую контру: отряды Унгерна и Семенова провели несколько налетов на территорию Советов, а также расстреляли сотрудников дороги в Муданьцзяне. Все это сопровождалось бессмысленными жестокостями, попыткой мести за то, что население не очень-то хотело следовать за атаманами.

Ну и по всем линиям границы и железки, да и среди «вольного маньчжурского казачества» немедленно возникли отряды самообороны. Штабы установили с ними связь, выбрали время и две ударные группы двинулись вдоль дороги.

Войска Чжан Цзолиня исчислялись солидной цифрой – двести тысяч человек, но против нашпигованных техникой ударных групп оказались слабы. Двухнедельная операция полностью восстановила контроль над КВЖД, заодно зачистили и мелкую контру. Унгерна и Семенова без затей грохнули те же самые казаки-пограничники, чьи станицы жгли атаманы. Мукденские милитаристы затихарились и мы аккуратно установили свою военную администрацию на всех станциях дороги. А китайцев выдавливали на юг, за Великую стену.

По итогам событий на востоке страны ВЦИК решил наградить отличившихся, для чего их собирали в Красноярске. Туда же ехали министры и разработчики экономического пятилетнего плана – именно там, на выездной сессии Совнармина, мы и должны были его принять. Почему так далеко? Во-первых, нельзя все делать в Москве, нам нужны центры притяжения по всей стране. Во-вторых, специалистам полезно проехаться дальше Волги, чтобы понимать размеры страны не умозрительно – намотают тыщи четыре километров и проникнутся. Ну и в-третьих, коли в Красноярск ехать, то Собко коллегию МПС назначил в Новониколаевске, по дороге.

Поезд председателя ВЦИК был полным-полнехонек – ехали инженеры и министры, экономисты и красные командиры, изобретатели и кооператоры. И поезд председателя Совнармина тоже. И поезд начальника штаба Красной армии. И в каждом спорили, ежечасно, ежеминутно – в купе, на остановках, за спиной у митингов и концертов.

Кроме военных и причастных поезда везли бригады инструкторов и агитаторов. Нет, не за Советскую власть, за это чалдонов и кержаков агитировать не надо – сами собрались, сами установили, сами защитили. За новую экономику, за то, чтобы детей учиться посылали. Станция – митинг, станция – митинг, так до Новониколаевска и доправились. Там большая часть путейцев осталась готовить коллегию, а я двинул дальше, в Красноярск.

Встречные паровозы приветствовали нас гудками, вокруг вставала морозная покамест сибирская тайга. В салон-вагон, переоборудованный под кабинет и комнату для совещаний, набились военные и заводские техники – мы сцепились из-за стрелкового оружия.

Федоров (тот самый) и Дегтярев (тот самый) ратовали за автоматы и автоматические карабины. Лебедев им резонно возражал, что автоматика вещь, конечно, хорошая, но…

– У нас призывников – половина неграмотных и малограмотных. Такому и мосинскую винтовку освоить непросто. Опять же, у крестьян отношение к технике какое? Как к граблям и косе, бруском отбил, ножом древко поправил, вот и все. На сложные изделия месяцами натаскивать надо, да и то, без понимания. Только простейшие вещи, «раз так – то делай это, а не так – делай то». А почему это, отчего – не понимают. Эх, нам бы образованного солдата…

– Как у немцев? Так вон же, в артелях и кооперативах машинистов полно!

– Ну, предположим, их призвать можно, А технику на кого бросить? То-то и оно.

– Михаил Дмитриевич, – перевел спор на новый уровень Дегтярев, – а вы как думаете, нужны нам автоматы или нет?

– Я вам так скажу – лучше быть здоровым и богатым, чем бедным и больным.

Спорщики засмеялись, один даже, пользуясь моментом, чиркнул спичкой, но его немедленно погнали курить в тамбур – вентиляция работала не очень, а открывать окна, когда снаружи верные минус двадцать, идея так себе. Все равно курильщики за собой дверь не закрывали, чтобы не упустить важное, и по ногам заметно сквозило.

– Так вот, выделка автоматического карабина во сколько раз дороже винтовки?

Федоров вздохнул и уставился в стол, а более живой Дегтярев возразил:

– Так что же, вообще их не разрабатывать? Вот у Браунинга…

– Разрабатывать, Василий Алексеевич, конечно разрабатывать. И даже производить – малой серией. Но исходя из возможностей страны и принципов, на которых создается новая армия. Вы с ними знакомы?

Отрицательно покачал головой.

– Пал Палыч, – укоризненно обратился я к Лебедеву, – необходимо чтобы конструкторы понимали, что мы делаем. Организуйте лекции на заводах, а сейчас расскажите нам концепцию, коротенечко.

– Есть, – встал было Лебедев, но я усадил его обратно. – Первая ступень это небольшая по численности, но профессиональная, кадровая Красная армия.

– Каста и отрыв от народа, – хмыкнули из угла, не иначе, сторонник «партизанства».

– Если держать ее замкнутой. А мы планируем перемешивать: после трех-пяти лет обучения направлять из нее на вторую ступень, в качестве командиров. А оттуда забирать лучших. Вообще, подготовка на первой ступени должна быть такая, чтобы каждый солдат мог командовать взводом. – Лебедев принял поданную адъютантом папку и вытащил из нее цветные таблицы.

Ого, технология презентаций шагает по стране, молодцы.

– Туда же войдут и все специалисты – летчики, броневики, часть артиллеристов, радисты и так далее. Служат от пяти лет, по желанию – дольше.

Тут возражений не последовало – техника сложная, за год-два не всегда освоить можно.

– На второй ступени, в территориальных частях, служба проще и короче. Пехота, кавалерия, пулеметчики. Главная задача второй ступени – обучение, как военное и техническое, так и общее. И, наконец, третья ступень – всеобщее вооружение народа, с призывом на сборы время от времени. Своего рода противовес «кастовой», как вы изволили выразится, армии. Полагаю, лет за десять мы сумеем наработать подготовленные кадры командиров и обученный резерв.

– А буржуи не сунутся?

– Вряд ли. Слишком свежа память о большой войне.

Вагон особенно сильно тряхнуло на стрелке, подпрыгнули стаканы, со стола скатилось несколько карандашей, кое-кто лязгнул зубами, а я воспользовался секундной паузой, чтобы перехватить разговор:

– Малые серии вполне подойдут для профессионалов – пусть пробуют, тренируются. А для всей армии нужно оружие простое, дешевое, технологичное. Чтобы призванный крестьянин мог быстро освоить применение, уход и чистку. Вот в этих видах я бы просил вас заняться модернизацией винтовки Мосина, их у нас миллионы, опыт использования колоссальный, недостатки известны: магазин маленький, отсечка пресловутая, спуск тугой, рукоять затвора… А нам с ней еще много лет воевать. Кстати, Высшая стрелковая школа комсостава дала по ней свои рекомендации, товарищ Лебедев мне показывал.

– Да, мы уже видели. А что насчет пулеметов?

– Все то же самое. Нужен простой, технологичный, массовый, легкий. Причем желательно, чтобы он мог стрелять и с рук, и со станка. Возьмите «мадсен» – всем хорош, но сложен. И хват неудобный, еще первые боевики жаловались, даже самодельные ручки, как у пистолета, приделывали.

Озадачил. Ничего, пусть думают, глядишь, Дегтярев свой пулемет раньше выдаст. А чтоб не скучали, взял и накидал на листе бумаги принципиальную схему ППС – ну, как я его помнил.

– Это что? – осторожно спросил Федоров, взяв мои каракули в руки.

– Пистолет-пулемет.

– Похож на «Беретту» и «Бергман-Шмайссер», - отметил Федоров.

– Генерал Томпсон еще в Америке подобное разрабатывает, – постучал пальцем по чертежику Дегтярев.

– Хм. А запирание ствола? – поднял на меня глаза Владимир Григорьевич.

– Весом затвора.

– Так ведь… а, нет… но… здесь буфер, понятно… или так… Интересно! – резюмировал Федоров. – Штамповка и простые детали.

– Именно. Причем такие, что их могут делать в любых механических мастерских, были бы стволы и пружины. Представьте, сколько их наклепать можно?

Глаза оружейников затуманились.

– В принципе, – поглядел на коллегу Дегтярев, – можно даже не штамповать, а вставить механизм в готовую трубу…

– Вы конструкторы, вам и карты в руки. Нам же пока нужно системой попроще, ценой подешевле и чтобы в кривых руках не сразу ломался. А там пятилетний план сделаем, опыта наберем – пойдем дальше.

Когда поезд проезжал Новониколаевск, в заледеневшем небе мерцали крупные мохнатые звезды, а десятки паровозов провожали нас слитными гудками. Трудами Собко с тягой у нас становилось все лучше и лучше, в полную силу работали ремонтные производства и мастерские, только за последний год они вернули в строй пару тысяч локомотивов, так что призрак транспортного коллапса меня больше не беспокоил. А вот размерами страны я проникся еще больше, чем разработчики планов. Последний раз я тут ездил лет пятнадцать назад и тогда у меня в голове больше путеукладчики да «сеялки» крутились, а сейчас… И подумалось мне, что гигантизм советских проектов – Днепрогэс, Магнитка, Кузбасс, БАМ, Красноярская ГЭС – неспроста, что это попытка создать нечто под стать масштабу страны. Пусть нам пока такое не под силу, но ведь подготовить условия мы можем? Можем, и обязательно забабахаем соразмерное. И не раз, всю мировую экономику в труху порвем. Но потом.

Красноярск встретил морозом под тридцать, могучим Енисеем и сверкавшей на Караульной горе белой Пятницкой часовней. Жаль, времени совсем нет, толком не посмотреть, все бегом. Шагнешь в сторону – секретари за рукав дергают, расписание, встречи, заседания…

– Почетным революционным оружием ВЦИК награждается командующий Приморской группой Ольдерогге Владимир Александрович!

Орденами мы пока не обзавелись, поэтому награждали маузерами и златоустовскими шашками. Почетность и революционность символизировали вделанные в ножны и рукоятки красные звездочки ростовской эмали с золотыми серпами-молотами, цифрами «1919» и буквами «В.Ц.И.К.» вокруг.

– Служу трудовому народу! – четко ответил бывший генерал-майор, принимая из моих рук деревянную кобуру.

– Командующий Алтайской народной армией Ворожцов Матвей Иванович!

– Служу трудовому народу!

Мамонтов, Лазо, Таубе, Рогов, Фрунзе, Триандафилов, Каландаришвили – все они слились у меня в один калейдоскоп лиц, мундиров, ремней, усов…

– Поздравляю вас, товарищи, от имени ВЦИК и Совнармина. И хочу напомнить, что подвиги это хорошо, но почти всегда героизм есть следствие чьих-то ошибок. Старайтесь всегда действовать твердо и безошибочно, как требует Республика Советов!

Только потом, на банкете, Фрунзе застенчиво взял меня за локоть:

– Михаил Дмитриевич, а вы меня не помните? Архипыч, Канарейка, Отец…

– Ивановский Совет? Арсений!!!

Да, сильно изменился. Сейчас-то он при бородке, в точности как на хрестоматийных фото, а тогда пацан-пацаном был.

Рядом изливал душу собеседнику алтаец Ефим Мамонтов:

– Сибирь, брат, это даже не свобода, это воля! Хочу – песни играю, хочу – блины на коровьем масле кушаю. Все сам, две руки, две ноги, да одна шапка! Так-то, брат. А они нам свои порядочки хотели. Шалишь! Помещиков в Сибири отродясь не было, тут воля. А воля для русского человека важнее всего! Вот мы их и того, к ногтю.

В Пушкинском народном доме Красноярска после награждения вовсю готовились к завтрашнему заседанию, а я, вопреки расписанию, все-таки вырвался посмотреть на мост. Чудо техники, почти километр, пролеты по полтораста метров и построен всего за четыре года! Недаром золотая медаль на той самой Всемирной выставке в Париже, где мы с Васей отличились. И хорошо, что автор, Лавр Проскуряков, преподает в Институте инженеров путей сообщения и строит мосты.

Наутро, в десять часов в зал с ложами, балконом и галереей набилось человек восемьсот, сидели на ступеньках и притащенных стульях, отмахиваясь от озверевших пожарных. На сцене, у полотняных кулис, боком к залу стоял стол президиума – никого из министров, только разработчики плана. Лучшие специалисты страны. Чаянов, знакомый по Центросоюзу. Кондратьев – по Питеру. Богданов Сан Саныч – по Капри. Графтио и Классон – по Можайской ГЭС. Вот только киевского математика Евгения Слуцкого я не знал.

Все начальство, то бишь члены ВЦИК и Совнармина, сидели на балконе, чтобы не смущать докладчика взглядом в упор.

На сцене вместо задника висела громадная карта России, ну точно как на известном полотне «Ленин у карты ГОЭЛРО», вся в разноцветных кружках – до Урала густо, почти сплошь, за Уралом цепочкой вдоль Транссиба. Причем я ничего насчет карты не подсказывал, комиссия все сделала сама.

У карты, с бильярдным кием в руках, стоял Кондратьев. Я настоял, чтобы доклад делал он – пусть авторитет нарабатывает.

– Вся крупная индустрия национализирована и работает по долгосрочному плану под руководством Совета народного хозяйства. В первую очередь это энергетика: уголь, гидростанции, нефть, торф, – с каждым касанием карты загорался тот или иной кружок. – На государственных заводах производится металл, сложная техника, станки, автомобили и так далее. Государство также держит в руках крупное промышленное строительство. Такой подход позволяет избежать массовой безработицы и слишком больших колебаний спроса. Все остальное – легкая и пищевая промышленность, розничная торговля, гражданское строительство – отдано кооперативам и частникам.

Кондратьев подошел к столу президиума и в напряженной тишине налил стакан воды. Выпил и продолжил:

– План верстается в виде государственного заказа, обеспечивающего программы строительства новых путей и предприятий, а также минимальных потребностей населения. Условно говоря, государство заказывает на человека пару штанов, рубаху и четыреста фунтов хлеба в год.

Зал зашумел.

– Участвовать в государственном заказе могут все желающие. Выполнил – получил налоговые льготы на следующий год и право выкупа государственной продукции. Не выполнил – повышение налога, либо, в крайних случаях, конфискация. Все, что произведено сверх заказа, предприятия вольны продавать по свободным ценам. На основании свободных цен определяется средневзвешенная цена изделия на будущий год, она закладывается в план.

Да, вот тут у нас узкое место, сколько тут копий сломано! Ценообразование в плановой экономике – болевая точка. Целые ведомства этим занимались, Госплан, Госснаб, Госкомцен, а толку? Придется на ходу подстраиваться. Ничего, вон какие головы сидят, придумают.

– Подготовка специалистов, важнейший элемент программы. При всех государственных заводах и на стройках создаются школы и училища. Через пять лет мы должны в разы увеличить число квалифицированных специалистов. Пока же у нас преобладание чернорабочих.

– И что с ними делать? – не выдержал и повернулся ко мне Тулупов. – Они же только копать могут.

– Не только. Еще могут не копать.

– Михаил Дмитриевич!

– Молчу-молчу, – я выставил перед собой ладони. – Могут копать – пусть копают. Работы навалом: торф, каналы, ирригация, лесопосадки, насыпи для дорог и так далее.

Кондратьев тем временем перешел к конкретным планам – днепровский каскад, модернизация металлургии, шарикоподшипниковый завод в Москве (его мы отжали у Нобеля, оставив в его руках керосиновую торговлю). Тракторные заводы, механические цеха, сталелитейные и прокатные цеха, завод дорожной техники. И дороги. Железные и обычные, хотя бы щебнем шоссировать. И Госрезерв – по моему настоянию. Засуха через два года, нужно готовится.

И это как бы не десятая часть того, что предлагалось – пришлось сдерживать некоторых особо ретивых товарищей, а то бы такое громадье планов наворотили… У нас, конечно, с промышленностью и транспортом на порядок лучше, чем было после «той единственной Гражданской», но надо и меру знать! Вот Жора Пятаков, из шведских «практиков», до сих пор недоумевает:

– Я не пойму: все ресурсы у нас в руках, а мы приняли такой слабенький план!

– Вы, товарищи, забываете, что у нас для такого количества заводов что сейчас, что через пять лет, просто нет подготовленных кадров.

– Подготовить! Ускоренные курсы, обучение на рабочем месте, факультеты рабочей молодежи…

– Хотите, я скажу, чем это закончится? – мрачно заметил со своего места Савинков, не поднимая головы от писанины в блокноте. – При нехватке обученного персонала вы начнете использовать необученный. Пойдет в лучшем случае брак, а в худшем – аварии и даже катастрофы. Но человек так устроен, что не любит признавать свои ошибки, человеку проще найти внешнюю причину. Вот вы и будете искать виноватых. А поскольку виноватых будет много, то возникнет мысль – а не организация ли это вредит? И вместо того, чтобы двигать завод вперед, вы займетесь ловлей вредителей, вся вина которых – в необученности.

– Ну, это вы загнули!

– Вовсе нет, – поддержал Савинкова Ленин. – При случае напомните мне, я вам расскажу десяток-другой архипоучительных историй, со времен еще первых подпольных кружков.

А в Новониколаевске все-таки пришлось задержаться на обратном пути, уж больно на меня насели сибирские кооператоры. Вот мы и сидели на третьем этаже здания Сибсоюза, построенного на углу Базарной площади и Николаевской улицы. Большие окна, строгие эркеры, суровая простота – в том же стиле рационализма, что и мой дом, и Центросоюз в Москве.

– Нам, Михаил Дмитриевич, нужен металл и машины, а с Москвы или даже с Урала не навозишься. Вот, хотели бы по старой памяти попросить, нельзя ли у нас поближе большие заводы поставить, сперва железоделательный, а потом и сельского инвентаря.

Я переглянулся с секретарем, тот покопался в портфеле, вытащил и положил перед собой папку..

– А что сами не построите?

Вот, солидные люди, деловары, масло аж в Европу продают, все костюмах, с часами и авторучками, а шаг в сторону – оторопь, инерция мышления. Но не тянуть же всю программу только за государственный счет? И я объяснил:

– У вас под боком Кузнецк, там уголь, на Алтае железо, все рядом.

– Кузнецкие каменноугольные копи национализированы, железорудное месторождение под Белорецком известно, Гурьевский завод сто лет как работает, – пододвинул мне справку секретарь.

– Думайте. Заведете свой завод – не только маслом торговать будете. А если сил не хватит – зовите в долю государство.

Думали они секунд тридцать, а потом взорвались возгласами и все скопом кинулись выяснять у меня подробности. И то ли от этих криков, то ли от духоты меня повело и только далеко-далеко, на краю восприятия, я слышал голос секретаря:

– Товарищи, вы что! Михаил Дмитриевич человек в возрасте, устал, нельзя так!

Глава 16

Лето 1919

Первый вопрос Митя задал еще в дверях, не раздевшись:

– Как состояние Михаила Дмитриевича?

– Стабильное, – успокоила Наташа.

– Говорить начал?

– Нет, только пузыри пускает. И пачкает пеленки.

Митя наконец выпростал руку из куртки, закинул картуз на вешалку и шагнул навстречу сопящему кульку на руках Ольги.

– Назад, – придержала за локоть Наташа. – Руки мыть.

Счастливый отец вздохнул, послушно сполоснул руки и только потом был допущен к укачиванию и укладыванию Михаила Дмитриевича Внука.

Внизу Аглая накрывала обычные два стола к большому семейному ужину – на восемь взрослых и шестерых детей, не считая новорожденного. Устоявшийся быт в целом не изменился, разве что стал проще. Давно не было веселых застолий с коллегами-инженерами – за редчайшими исключениями гости в последнее время приходили только по делу. В одной из комнат хозблока поставили аппарат Юза и рацию «Норд». Митя улыбнулся, вспомнив, как заважничал Иван, которого после курсов радиотелеграфистов перевели из артельных сторожей в главного по связи дома в Сокольниках. Терентий же так и занимался автоотрядом московской милиции, поставив дело на недосягаемую высоту.

Понемногу все обитатели дома собирались у раскрытых по летнему теплу дверей на веранду. Все как прежде, разве что два больших проема заколочены фанерой – время такое, заменить пока нечем. Ну, то есть в управлении делами ВЦИК стекло наверняка нашли бы, но отец настрого запретил туда обращаться.

Тем не менее, Митя надеялся избавиться от фанеры в ближайшее время: на заводе Ралле начали выпуск листового и витринного стекла. Прежняя продукция – пузырьки для парфюмерии – пока не очень пользовалась спросом, а вот оконное шло на ура.

В ожидании еды Митя рассказал про события в Никольском и про новую продукцию лаборатории пластических масс. С той же скоростью, что и стекло, покупатели расхватывали пуговицы, бижутерию, чернильницы, а государство закупало рукоятки для шашек и корпуса телефонов.

– Не бедствуем, ширпотреб покрывает все затраты. Сейчас Савва Тимофеевич думает пригласить пятерых немецких химиков, расширяться будем.

Понемногу оживало и расцветало мирное производство, в том числе по госпрограммам. Например, городские артели выпускали позарез нужные гвозди, ими же и рассчитывались за взятый в аренду немецкий гвоздильный станок, полученный за хлеб. Или ставили небольшой посудный завод, как сделал дядя Вася Баландин – государство снабжало металлом и эмалью, а он штамповал тазы, ведра и чайники с кастрюлями. Многие частники брали в прокат швейные машинки, и с каждым месяцем на улицах все меньше попадалось военной формы и все больше – сшитых по моделям Ламановой рубах, брюк и платьев. Но особенно развернулись артели и кооперативы – им-то налоги, как не эксплуатирующим чужой труд, установлили минимальные, наравне с государственными заводами. А настоящих буржуев крепко держали под присмотром профсоюзы и савинковская КБС и многие заводчики, решившие поиграть в локауты и саботаж, сейчас играли в лесоповал.

– Митя, а как там футбол? – прибежал вниз Ванька, самый страстный болельщик в доме.

- «Карболит» – «КСО» 2:1.

– Угу, – Ваня записал цифры в тетрадочку, – а «Мороз»?

– Еще не играли, завтра же.

Три деревни – Орехово, Зуево и Никольское – были среди родоначальников этой игры в России, но после успехов симоновцев и железнодорожников поотстали, а теперь увлеченно наверстывали, устроив общее дерби.

С просека за воротами, где днем катались авто и повозки, на веранду донесло треск мотоцикла, и к прерывистому стрекотанию, усиливавшемуся с каждой секундой, примешалось слабое чувство тревоги. Вечером тут почти не ездили, значит – посыльный, к отцу. А ему врачи запретили работать. Видимо, что-то серьезное.

Мотоцикл прошуршал по щебню и остановился у самых ворот.

– Кто это там? – Наталья слегка отодвинула занавеску, чтобы разглядеть, что делается во дворе. – Мише прописан покой, две недели никого из секретариата не было.

– Ну вот сейчас и узнаем.

Митя открыл дверь, и в прихожую вошел самокатчик, с ног до головы затянутый в скрипящую коричневую кожу.

– Здравия жела… – начал он громким баритоном, но Наташа прервала из глубины гостиной:

– Тише, пожалуйста! У нас больной, и ребенок спит.

– Виноват, – посыльный огладил усы перчаткой с раструбом и продолжил шепотом. – Пакет товарищу Скамову Дэ эМ из Минвоена.

– Мне? Не Михаилу Дмитриевичу? – удивился Митя.

– Точно так – вам, без ошибки. От товарища Медведника.

Митя расписался за пакет, мотоциклист козырнул, повернулся через левое плечо кругом и вышел.

Сухо треснула сургучная печать, прошелестел конверт.

– Срочно явиться в распоряжение Нарминвоена, при себе иметь… – недоуменно прочел Митя. – Мобилизация? Меня же должны призвать только в случае войны…

В столовой ойкнула Аглая, вышедшая из кухни Ираида прикрыла рот краешком платка.

– Значит, война, – твердо резюмировала Ольга.

– Странно, что Мише не сказали, – протянула Наташа. – Уж об этом-то должны были оповестить, невзирая на режим.

– Сказали-сказали, – неожиданно раздалось сверху.

И по лестнице в гостинную, где собрались почти все обитатели дома, спустился отец.

– Утром еще радио было, я не стал никого тревожить. Пришла беда, откуда не ждали, напал на нас проклятый пан Пилсудский со всем своим панством.

Вот так в Сокольниках и началась война с Польшей.

Вечером звонил Лебедев, совсем в ночь приехал Савинков – дом вернулся к привычной карусели вокруг председателя ВЦИК… Какой уж тут режим, хорошо хоть поужинать успели.

Всю ночь Митя ворочался с боку на бок, обнимал Ольгу, вставал к Мишке – и так и не заснул. В голову лезли картины войны, и чтобы избавиться от них, он принялся вспоминать все, что связано с нынешней Польшей.

Вторая Речь Посполитая существовала всего год, но уже успела перессориться и повоевать со всеми соседями. Буквально на второй день после провозглашения независимости началась драка в Галиции, где вокруг преимущественно польских городов стояли преимущественно украинские села.

Еще через месяц последовала попытка аннексии Вильно, который хозяйственные поляки чуть было не прибрали, пользуясь слабостью Советов. С чехами паны поссорились год назад из-за дележа Тешинской области. И одновременно – с немцами из-за Силезии. В большую войну все эти конфликты не переросли только потому, что руки полякам связывало рубилово вокруг Львова.

Этническая карта польских окрестностей была пестрой, а вооруженных поляков, получивших боевые навыки под знаменами всех стран и коалиций, на спорных землях хватало. Так что за полгода Naczelnik Panstwa Пилсудский сколотил вполне приличную армию, а заводы вокруг Варшавы и Лодзи обеспечили ее всем необходимым. Да еще французы, вместо того, чтобы демобилизовать семьдесят тысяч польских войск генерала Галлера, отправили их со всем вооружением, вплоть до танков, на родину. От такого подарочка Западно-Украинская республика закончилась довольно быстро, и остатки Галицкой армии отошли на территорию Советов.

Так и устоялась линия раздела в ожидании договора – от Вильно на Брест, от Бреста на Станиславов.

Но еще на Парижской конференции глава польской делегации Роман Дмовский прямо требовал «границы 1772 года» – то есть с Полоцком, Витебском, Житомиром, Уманью и так далее, до Днепра. На Смоленск, Киев и Чернигов, поляки, так и быть, не претендовали. Там же, в Париже, паны заключили договора о будущей «автономии» с группками украинских и белорусских националистов.

И вот теперь, имея хорошо оснащенную армию с боевым опытом, и закончив цапаться со всеми остальными соседями, Речь Посполита решила еще раз попытать счастья на востоке.

За ночь пришло несколько телеграмм и радио – поляки атаковали войска завесы на всем протяжении границы. Когда Митя вышел с уложенным чемоданом, в махновке и с курткой-кожанкой через руку, его провожали тревожные глаза Ольги и Наташи. Соня с Машей смотрели скорее испуганно, а вот восьмилетний Ванька, наоборот, радовался и даже притащил на проводы деревянную саблю, которой рубил воображаемых поляков.

– Господи, – сложила руки в замок у подбородка Наташа, – тебя же из армии уволили, неужели все так плохо?

– Собирают всех, знакомых с тактикой конных и рейдовых групп, – пояснил отец и непонятно добавил: – Так сказать, вставайте, кто еще остался.

– Ну все, пора, – Митя попрощался нарочито сухо, поцеловал жену и шагнул за порог.

– Давай, – взмахнул рукой Скамов-старший, – покажи им, что такое непобедимая Красная армия.

* * *

После столпотворения в Нарминвоене Митю нагрузили в прямом и переносном смысле – поручили сопроводить на Юго-Западный фронт эшелон с машинами и огнеприпасами. Поезд телепал по запасным путям и перегонам, еле делая по сто верст в сутки, доводя Митю до исступления. Все, что он мог делать в дороге – проверять и дрючить караулы да читать ухваченные на станциях газеты. И пока он добрался до Бердичева, поляки, сбивая заслоны, заняли Барановичи, Пинск, Ровно, Шепетовку и нацелились на Минск и Киев.

Железнодорожники загнали состав на запасные пути, Митя выставил часовых и побежал к вокзалу.

– Стой! – остановил его караульный прямо у таблички «Выходъ на перронъ безъ билетовъ воспрещается».

«Да, не Киев. До сих пор орфографию не поменяли» – подумал Митя, а вслух сказал:

– К коменданту станции, товарищ. Я начальник войскового эшелона, вот мандат.

– Вон, на второй этаж идите, – махнул тот рукой в сторону краснокирпичного здания.

Комендант, весь в мыле от звонков, стрекота телеграфа и беготни посыльных, спихнул его на помощника.

– Вам, товарищ, в штаб фронта доложиться надо. Сейчас выйдете на Белопольскую, направо, и через полторы версты коммерческое училище будет, штаб там. Да погодите вы, – придержал путеец рванувшегося было Митю, – через пять минут грузовик пойдет, я вас подсажу.

В кузове АМО Митя устроился рядом со здоровым малым лет двадцати, кудрявым и носатым.

– Сема, – протянул руку тот, – Вы откуда будете?

– Из Москвы.

– Ух ты! Я туда податься хочу, в горной академии учиться. А то скучно здесь, многие разъехались.

– Куда? – машину подбросило на ухабе, и свой вопрос Митя задал, витая в воздухе.

Оба ухватились за борта и одновременно грохнулись обратно.

– Вот черт! Не дрова везешь! – грохнул кулаком по кабине Семен. – А едут все больше в Палестину. Как проливы открыли, так и понеслись, как бы не половина свалила. Пишут оттуда. Тепло, своя земля, артели делают.

– А сам что же?

– Не, там страна маленькая, простора нету, да и жару я не люблю. А так выучусь, стану горным инженером – всю Сибирь обойду! Как думаете, примут?

– Обязательно примут! Сейчас при всех институтах и университетах рабочие факультеты открыли, для подготовки.

– Здорово! А вот и штаб. Счастливо, товарищ!

Последний раз штаб фронта Митя видел еще на Германской. Тогда в глазах рябило от золотых погон и аксельбантов, и нужную дверь приходилось искать, как сокровища фараонов – все махали руками куда-то в сторону и пропадали на лестницах в клубах табачного дыма.

Здесь же, в трехэтажном с огромными окнами здании коммерческого училища, было спокойно. На входе проверили мандат, старший покрутил ручку телефона, вызвал сопровождающего и отправил Митю к дежурному. От дежурного – к адъютанту, от адъютанта – в лапы комфронта Медведника.

– О, вот и Митя!

Митя козырнул и передал Егору бумаги на груз. Тот жадно пробежал их глазами, даже губами шевелил, читая строчки с количеством привезенного.

– Так… огнеприпасы перевезти на склад в монастыре кармелитов. Машины примет Нестор, в Первую Конную.

– Как найти монастырь?

– В ту же сторону, как со станции к штабу и еще столько же. Там, не поверишь, улица Белопольская пересекается с Махновской, как нарочно. За ней – Соборная площадь, а там увидишь. Здоровенный монастырь, прямо крепость.

– А грузчики?

– Адъютант выпишет направление в профсоюз биндюжников, мобилизуй их. Об исполнении доложи.

С погрузкой-разгрузкой все получилось быстро – евреи-возчики помогали не за страх, а за совесть, поскольку новости о погромах на захваченной поляками территории доходили даже сквозь фронт. Паны ничего лучше не придумали, как назначить главными врагами жидов и большевцев.

Потом Митю подхватил Махно, как Нестора величали кубанцы и украинцы, потом определил в часть, потом получали имущество… к ночи вымотанный Митя свалился в отведенном доме. Свернул одежду вместо подушки, упал на нее головой, блаженно закрыл глаза и поплыл.

Цвирк-цвирк! – вырвал его из полузабытья сверчок. И замолчал, чутко выжидая, когда Митя начнет засыпать, чтобы снова прострелить пелену сна. Но усталость взяла свое и, несмотря на старания запечного пулеметчика, Митя отключился.

Сколько проспал – неведомо, еще затемно его выдернули в явь резким криком:

– Подъем! Тревога!

На Сенной площади строились войска группы Махно. Сам он, со штабом, в котором Митя узнал Семена Кожина и еще нескольких по Кубани, нервно расправлял карту, разложенную на капоте броневика и поглядывал на часы. Через пару минут собрались все и Нестор начал:

– Товарищи командиры! Вчера первая кавдивизия противника прорвала фронт под Шепетовкой и стремительно продвигается в наш тыл. Вечером взято Полонное. Целью рейда является либо штаб фронта в Бердичеве, либо склады фронта в Казатине. Силы противника – шесть кавалерийских полков, около четырех тысяч сабель.

– Пулеметы? – глянул исподлобья Кожин.

– Примерно пятьдесят.

– Авиация, бронемашины?

– По нашим данным, нет, – хищно улыбнулся Нестор. – Авиаразведка уже вылетела. Конной группе предписано выдвинуться вот сюда.

Карандаш подчеркнул на карте название «Коровинцы».

– А если они пойдут южнее?

– Самолеты заметят и упредят, мы тогда поворачиваем вот здесь и бьем во фланг.

И снова внутри, как тогда, еще в Швейцарии, при первых заданиях Вельяминова, все подобралось, ушло домашнее, мягкое, и вместо химика с университетским дипломом проклюнулся упорный боец. И теперь Митя точно знал, что не допустит ошибок, как под Ставрополем.

Полдня шли переменным аллюром. Шнырявшие в небе «дуксы» четыре раза сбрасывали вымпелы с донесениями, и Нестор, убедившись, что противник изгоном идет к нему в руки, занялся расстановкой ловушки.

Полк конницы развернулся широкой цепью, закрывая пулеметы Кожина, пехота, покинув телеги и грузовики, быстро скрылась в леске на фланге, броневики притаились за хатами сельца на другом фланге.

– Дрожит, – угрюмый Кожин оторвал руку от земли. – Идут.

Из-за леса на другом краю окоема выскочили первые разъезды, и уже минут через десять появились колонны польской конницы. Набранные из ветеранов Мировой войны, служивших у немцев, французов, русских, австрийцев, полки четко перестроились во фронт и двинулись вперед.

– Красиво идут…

Вот уланы, блестя стальными касками, склонили пики и перешли в галоп…

– Раздайсь!

Конники Махно, нахлестывая лошадей, развернулись и кинулись в стороны и тыл.

– Робы грязь! – проорал Кожин…

…Весь день Первая Конная добивала разрозненные остатки польских эскадронов, загоняя их к железной дороге, под пушки и пулеметы бронепоездов. К вечеру броневики группы нашли и вмяли в жирную украинскую землю конно-артиллерийский дивизион поляков.

Кончилась Pierwsza Dywizja Jazdy, как будто и не существовала вовсе.

* * *

Позади осталась оборона по Неману и Тетереву, огневой мешок под Каменным Бродом, в котором артиллерия выжгла рвавшиеся на Киев танки армии Галлера, ноты и заявления Республики Советов Лиге Наций. Европа и Америка вяло советовали Польше отойти на линию этнической границы, предложенной лордом Керзоном, но настоящая помощь пришла только из Веймарской республики. Германия закрыла границы для поставок оружия и снарядов в Польшу, после двухнедельной забастовки докеров перестал принимать транспорты с вооружением Данциг.

Красные полки двинулись вперед. Два месяца Фрунзе с Триандафиловым в Белоруссии и Медведник с Егоровым на Украине пятью ударными группами долбили польскую армию. День за днем Wojsko Polskie дергало части с направления на направление, но только теряло силы и сдавало город за городом – Станиславов, Новоград, Барановичи, Гродно, Ровно, Пинск…

А потом Украинская Галицкая армия взломала оборону под Львовом, и главковерх Лебедев бросил Первую Конную на Белз и Замость, в междуречье Вислы и Буга. Накачанная за лето конницей, самолетами и броневиками группа легко проскочила ближние тылы и ушла в глубину.

– Товарищ командир! Я два пулемета захватил, ротный приказал на бричку и в штаб.

– Как захватил?

– Это… бегу по селу, а крестьяне говорят: вон в той хате поляки с пулеметами сидят. Я в окно бомбу, сам за ней, и ну стрелять из нагана. Четырех уложил!

– Пулеметы исправны?

– Так точно!

– Так какого хрена вы их из строя взяли?! Повернуть на поляков и ударить из них! Вертай назад!

Молодой боец запрыгнул обратно на бричку, а Нестор восхищенно повернулся к Мите:

– Вот черти, что творят! Лет семнадцать-восемнадцать хлопцу! И таких – сотни!

Штаб группы занимал полчаса как отбитый у противника домик, в котором уже суетились телефонисты. Толстый, маленький начальник связи распоряжался, дирижируя телефонной трубкой в руках. Вошедшему Махно он протянул захваченную карту польского генштаба и ткнул в Хелм.

– Значит, штаб фронта… Интересно, интересно… Вчера радио было, что там Пилсудский… А кто это там у забора лежит?

– Поляк. Отстреливался до последнего. Наши окружили его, а он еще в пяти шагах стрелял.

Беленькие хатки села стояли словно вымершие, без людей. Только разбитые кое-где окна да свежие расщепы от осколков на деревьях. Ставни всюду закрыты: крестьяне на всякий случай затворили, будто это спасет от пуль. Оглушенные выстрелами куры, гуси и утки сбились в кучи, засели под заборами и у стен. Собаки, поджав хвосты, притулились к хатам и даже не пытались облаять чужаков. А над зеленой башенкой деревенского костела судорожно моталась стая голубей. Вверх-вниз, вверх-вниз…

– Митя! Давай свои броневики вот сюда, – Нестор показал сперва на карте, а потом в окно, – за батарею. И жди, когда пехота подтянется. Поляки нас окружить хотят, а мы двинем Пилсудского добывать.

Броневики «Торпедо», «Динамо», «Локомотив» и «Красное Симоново», дымя выхлопом, укатили под холм. На вершине, куда тянулся телефонный провод, стояли артиллеристы.

Грохнули пушки. В небе над станцией, пока еще занятой поляками, полетели дымки разрывов. Сзади, над селом, где был Махно, развернулся самолет, и с него к земле выбросили вымпел с длинным шелковым хвостом.

Митя поднялся на гребень, внизу справа торопливо отпрягали лошадей и разворачивали еще два орудия. Полный и солидный артиллерист медленно поднес к глазам бинокль:

– Надо парочку снарядов во-он в ту лощину, вишь, они там накапливаются.

Второй, щуплый и подвижный, скомандовал телефонисту:

– Трубка сто двадцать, правее ноль девять. Огонь!

– Огонь! – повторил связист.

Сразу же сзади бухнули две пушки и снаряды с шипением ушли вперед.

Трах! Трах! разорвались над склоном шрапнели.

– О, побежали, – степенно сказал полный, а щуплый в свою очередь поглядел в бинокль:

– Трубка сто тридцать, левее ноль шесть. Огонь!

Вдали припадали к земле и снова вставали крошечные фигурки, ветер мешал их с дымом от разрывов и пылью. По резким движениям и бегу врассыпную Митя понял, что поляки запаниковали. На взмыленном коне подскакал посыльный:

– Товарищ Махно приказал перенести огонь вперед, чтобы своих не побить – мы атакуем станцию. А вам, товарищ Скамов, приказано вместе с рейдовой группой двигаться на Хелм.

Первой в город в утренних сумерках вошла разведка – эскадрон с десятком ручных пулеметов. Следом – конница, броневики, пехота на грузовиках и телегах, конная артиллерия рейдовой группы. Охрану штаба и невеликий гарнизон застали врасплох, точно как сами поляки хотели устроить в Бердичеве.

Короткий бой – и Митины бойцы, указывая карабинами, выводят расшитых серебром польских офицеров на улицу. Когда патрули полностью перекрыли город, когда броневики заняли станцию и когда на Высокой горке встала батарея, в город вошли остальные силы Первой Конной.

– Слушай, а вот я чего не понимаю. А почему мы не использовали команды Болдырева? Ведь с немцами куда как хорошо вышло? – спросил Митя в минуту затишья у Нестора.

– Так в командах сколько поляков было! Балаховича помнишь?

– Корнета?

– Уже полковника, польской службы. И таких немало, всю нашу сеть сдали. И ладно бы тайники да склады… по тюрьмам сейчас много, а кого и застрелили.

Потом люди Разведупра потащили их смотреть взятых в плен польских генералов. И показали самого Пилсудского – в скромном френче и плоской фуражке с орлом. Махно вгляделся…

– Это же Мечислав! Помнишь, мы в Париже Чернова страховали?

Митя посмотрел внимательней – те же вислые усы, те же кустистые брови, крупный нос, только бороды нет…

– Точно, Мечислав!..

Глава 17

Осень 1919

– Э-э-э… православный крест?

– Где???

– Ну вот же, осевой бульвар, поперек – второй, два тупика и короткая улица наискосок.

Зодчие переглянулись, один простецким жестом полез чесать затылок.

– Всю планировку переделывать…

– Ага. Для житья беды большой нет, но представьте, как лет через тридцать будут писать, что архитекторы таким завуалированным образом подложили свинью пролетарскому государству.

– Весь план рушить не надо, – опечаленный Веснин ожил и решительно провел на чертеже пару линий, – вместо тупиков делаем сквозную, сводим все поперечные в пучок, на площадь. Заодно и парадный въезд оформим.

Соцгородок в Иваново-Вознесенске строили по инициативе местного жилкооператива для рабочих. Сами собрались, сами решили, сами наняли архитекторов. Когда мне об этом сообщил Кузнецов, я провел через ВЦИК постановление о «шефстве» – практика создания «образцово-показательных» объектов хорошо себя зарекомендовала, а жилья нам придется возводить много.

Кое-что за последние лет десять-двенадцать сделало Жилищное общество, но на всю страну этого никак не хватало. Некоторые горячие головы предлагали уплотнять буржуев, и вселять на их место рабочих, но буржуев-то мало, а рабочих много… Создание коммуналок в бывших доходных домах мне очень и очень не нравилось даже как временная мера. Посчитали, прослезились и пошли по привычному кооперативному пути – приняли программу государственной поддержки. «Буржуев» же профессорского, преподавательского и научного сословий вообще освободили от уплотнений-подселений – ну, разве что сами возжелают. И, кстати, таких возжелавших было немало, у многих приезжали молодые родственники учиться.

Естественно, когда на заводах заходила речь о создании строительного кооператива, горлопаны требовали отнять и вселить. Крикунам молча выдавали ордера на комнаты в конфискованных квартирах, а в довесок все квитанции с ценами – за воду, за электричество, за отопление, добавляли стоимость переезда и расчет времени на дорогу от дома до работы. По всему получалось, что новое жилье-то попросторнее будет, но вот содержать его, а тем более каждодневно мотаться из центра города на окраинный завод – так себе удовольствие. Тех, кто продолжал стоять на своем, селили вместе, эдакими вороньими слободками. Милиция, конечно, выла: публика там подбиралась специфическая. Скандалы через день, драки еженедельно… Что поделать – после гражданской войны нервы у народа завсегда расшатываются. Большинство же остальных «страждущих» после осмотра и подсчета записывались в жилкооперативы.

Вот в Иваново-Вознесенске и обкатывали «соцгородок». С водопроводом, канализацией, центральным отоплением, школой, клубом, больничкой, трамвайной линией и даже магазинами Коопторга. По единому плану, как цельный архитектурный комплекс. Ради такого дела поставили даже заводик – колонны и балки лить. И пенобетонные блоки. И шиферные листы. Работы хватит: домов сто пятьдесят штук, каркас в четыре этажа, а закончат здесь – и другие кооперативы подтянутся. Не останется завод без дела, да и технологию отработаем.

В нерасселенных покамест казармах и бараках тоже старались жизнь улучшить. Если в городе планировали ГЭС или ТЭС, то обязательно предусматривали электрификацию жилья. На паровозных и котельных заводах штамповали дровяные водонагреватели, которые можно было на любую кухню воткнуть. Городским Советам выдавали субсидии на прокладку водопровода и канализации.

Так дело пойдет – лет за пятнадцать, если расчеты верны, управимся. И тогда за решение жилищной и продовольственной проблем мне положены два конных памятника в золоте. Можно один, но на двух конях и с мастерком вместо сабли.

Пока я витал в эмпиреях, архитекторы углубились в план и елозили по нему карандашиками, а я оглядывал первый дом с образцовыми, по нашей старинной практике, квартирами. И даже сейчас, в будний день, там топтались зрители.

– Как баре жить будут… – завистливо повела остреньким носом бабенка в синем платке, выходя из подъезда.

– А тебе кто мешает сваво уболтать? – пихнула ее локтем товарка в платке зеленом. – В каперацию вход свободный.

– Упертый он, а чуть что – по морде.

– А ты его скалкой, развод и девичья фамилия! Мы нынче свободны люди, граждане Республики!

Только я собрался влезть в разговор с расспросами, как на стройку во весь опор влетел посыльный с поезда ВЦИК, осадил коня, крутнулся и, углядев меня, уже шагом двинулся в нашу сторону.

– Депеша из Москвы! – свесился он с седла, обдав меня запахом конского пота, кожаной сбруи и сапожной ваксы.

Под заинтересованными взглядами архитекторов и строителей я пробежал глазами неровно наклеенные обрывки телеграфной ленты. И ведь не удержались бы хоть краем глаза подглядеть, что там товарищу Скамову пишут, но у меня за спиной два охранника сурово зыркали по сторонам и всем своим видом показывали, что ни-ни, даже не думайте.

– Хорошие новости, товарищи! – не стал я томить. – Западный фронт взял Варшаву, чехи объявили, что атакуют поляков, если те не признают сложившиеся границы в Тешине. Так что паны запросили перемирия. Конец войне.

Можно было еще усилить общую радость тем, что мира запросили совсем другие паны, но я пока промолчал – неизвестно еще, как там обернется. Власть в ходе переворота СДКПиЛ, ППС-левица и близкие к Союзу Труда группы и партии взяли, а вот удержат ли… Посмотрим. И поможем.

* * *

– То, что мы строим дома и заводы, хозяйство поднимаем, лесополосы сажаем, это все хорошо, – на Совнармине Коля выступал не торопясь, обстоятельно. – Но нельзя, товарищи, при этом забывать о наведении порядка, об исполнении законов.

– Вы это к чему, товарищ Муравский? – прервал Ленин, не любивший ухода в сторону от темы.

– К тому, что в последнее время ширится злостное хулиганство. Причем виновные не несут вообще никакого наказания в силу своего «пролетарского происхождения», или получают минимальные сроки общественных работ без отрыва от производства.

– Факты, цифры? – хлопнул ладонью по столу предсовнармина.

– Вот отчет министерства юстиции, – Коля выложил толстую папку и передал вторую от коллеги. – Вот Нарминвнудела. Сводные цифры показывают, что растет волна бессмысленных преступлений, ради дурной удали и от нечего делать. Из наиболее вопиющих фактов – недавнее изнасилование на Лиговке, когда пьяная компания остановила идущую мимо работницу, надругалась…

– Безобразие и дикость! – в сердцах бросил карандаш Ленин.

– Это еще не все. После этого ее продавали всем желающим.

Вдоль стола прокатился возмущенный гул.

– Эти подлецы арестованы?

– Да, все до единого.

– Предложения?

– Конкретно по лиговскому случаю – открытый суд с максимально широким распубликованием в печати. В целом же нужна государственная программа, совместная от министерств, профсоюзов, молодежных организаций при партиях, и так далее.

В последнее время жизнь моя состояла из бесконечных совещаний, вот и сегодня я по просьбе Муравского сидел на Совнармине. Кроме министров сюда имели свободный вход члены ВЦИК, председатель Верховного Суда, глава Военсовета Медведник, начальник генштаба Болдырев и президент Академии Наук Лебедев. Впрочем, Петр Николаевич своим правом не злоупотреблял, предпочитая вместо себя посылать заместителя, академика Карпинского.

Ленин вел заседания исключительно четко, твердо удерживая тему и регламент, лишая слова любителей растекаться мыслию по древу. Никаких общих рассуждений не принимал, требовал цифры, факты и отчеты – наши инфографики-презентации давно стали рабочим инструментом Совнармина. На удивление мощный менеджер получился из Старика, но сегодня я хотел подкинуть ему не совсем обычную задачу.

– Михаил Дмитриевич, вы хотите выступить? – Ленин обратил внимание на мою поднятую руку.

– Три минуты. Если позволите, с места. Спасибо. У нас, товарищи, при полном понимании экономических и политических задач большой провал в социальных. Поэтому я предлагаю при Совнармине создать институт социальной психологии.

– Предложения по персональному составу?

– Во главу академика Бехтерева. От Союза Труда Сан Саныча Богданова, он этой темой интересовался и у него есть интересные наработки. От профсоюзов – товарища Гастева. Вообще, полагаю целесообразным если не слияние, то теснейшее взаимодействие с его Институтом труда. По остальным – список в отчете.

Папку по рукам передали председательствующему.

– По какой статье прикажете проводить финансирование? – взъелся нарминфин Сокольников. – У меня бюджет на два года вперед расписан.

– Учтено, на два года институт будет обеспечен выплатами за мои патенты.

Министры удивленно и даже завистливо захмыкали – валюта! Большая часть моих доходов шла нынче в службу Никиты Вельяминова, но в аккурат перед началом войны я обобрал на идеи Ronson, Imco и Zippo. За пять лет Кинг Жилетт и Макс Фактор развернули производство буквально миллионными тиражами – вещь-то оказалась незаменимая, особенно в окопах. А после войны выстрелила гейзерная кофеварка. Вот и поднимем социологию на деньги курильщиков и кофейщиков Европы и Америки.

– Далее. У нас есть кодекс законов о труде, обеспечивший рабочим свободное время. Но как видно из отчетов Нарминюста и Внудела, избыток свободного времени в сочетании с низкой культурой приводят к диким формам досуга – пьянству, хулиганке, беспорядочным половым связям.

– Мы отмечаем рост венерических, – поддержал Семашко.

– Таким образом, мы обязаны заняться свободным временем пролетариата. Расширить программы обучения…

При этих словах застонал Тулупов – проблема с преподавателями не решится даже через два года, после первых выпусков педагогических училищ. Ликбез вообще ведут все, кто умеет грамотно писать, хорошо хоть единую методику разработали.

– … занятия спортом…

– Площадок нет, – бросил наш вечный скептик Губанов.

– А на это есть третий способ занять время – субботники.

– Что, простите?

– Свободный труд свободно собравшихся людей. Добровольная и бесплатная работа на благо общества. Как при коммунизме, только сейчас.

– И как вы намерены внедрять это?

– Внедрять не надо, что такое толока – знают все. Вот и развить – советская толока в свободное от основной работы время. Благоустройство, площадки для занятий спортом, подмостки для выступлений, общественные здания – и так далее, точек приложений множество. Вот альбом проектов, разработанный Жилищным обществом – все объекты простые, любой можно построить за один-два дня при наличии бросового материала и рабочей силы.

– Не думаю, что хулиганье присоединится, – с сомнением протянул Джугашвили, глядя на Ленина.

– Не можешь – научим, не хочешь – заставим. Введем социальный уровень, способ учета полезности человека для общества. Отработал на толоке – плюсик. Отучился на курсах – плюсик. Пьяный на работе – минус. Выше уровень – больше благ человек может получить. Кредит, отпуск в санатории, зачисление на рабфак… Чем ниже – тем меньше, вплоть до передачи в суд и последующей изоляции.

– Контроль? – Ленин отложил сломавшийся карандаш и выдернул из стаканчика новый, заточенный до игольной остроты.

– Народный, через Советы, артели и профсоюзы. Регулярные открытые пересмотры уровня. Вводить предлагаю обычным путем – в трех-четырех губерниях, для обкатки.

– Эдак у нас рабочих не останется, – прогудел Вася Собко.

– А вам так уж нужен пьяный рабочий? Тем более, изолированных можно и нужно перевоспитывать, но тут слово Нарминвнудела.

Слово было простое – как и положено ведомству силовому, про методы силовые. Усиление охраны общественного порядка, создание бригад содействия милиции из сознательных рабочих. Товарищи министры предложили массовые облавы в криминальных гетто. Выловленных – судить и направить на строительство Беломоро-Балтийского канала, которое запланировали на весну.

По облавам пригласили выступить товарища Федорова, начальника московской милиции. От Гнездниковского до Кремля пять минут на автомобиле, позвонили – и вот он тут. Ваня докладывал толково и по делу, но плакался, что для полноценной операции не хватит сил. Тем более в масштабах страны, поддержал его министр. Но эту проблему разрешили быстро:

– Мы армию из Польши отводим, вот вам и силы. Направить по два-три полка поближе к месту облавы, две недели на вхождение в курс – и приступить.

Одновременно во всех крупных городах… Хитровка, Лиговка, Подол, Молдаванка… Полная секретность подготовки… Обеспечение возложить на товарища Савинкова… Единогласно.

В Москве прибывшие с запада полки разместили в Иоанно-Предтеченском монастыре, Покровских казармах и Воспитательном доме, взяв Хитровку в клещи. И две недели хитрованцы привыкали к виду ротных колонн, топающих мимо по разнообразным военным делам, так что одновременное выдвижение трех полков никого не обеспокоило. Войска и милиция замкнули оцепление и начали зачистку, задерживая поголовно всех. Затем примерно две тысячи человек отконвоировали в Спасо-Андронниковский монастырь, где заблаговременно развернули фильтрационный лагерь. Без крови не обошлось – в четырех местах криминал оказал сопротивление, итого около двадцати трупов и полсотни раненых, милицейских погибло трое. Причем в силу недоработки – ну не получили мы точные планы подземелий, как ни старались инженеры Моссовета. Отсюда и потери в катакомбах подвалов и канализации.

Урки хорохорились, кидались в блатные истерики типа «я на фронтах кровь проливал, имею право!», однако московский сыск во главе с Маршалком работал четко. Буквально через день военно-полевой суд приговорил за убийства семь человек к высшей мере. Их показательно расстреляли прямо там, в монастыре, на глазах остальной публики. После чего все истерики как рукой сняло.

Примерно так же прошла зачистка в Питере. А вот в Киеве облаву встретило организованное сопротивление. Более ста убитых, из них почти половина милиционеров и военных, стали поводом к внутреннему расследованию – милиция там и раньше особых успехов не имела, а сейчас прямо напрашивалось предположение об утечке или вообще прямой работе на криминал.

Выезжал туда Савинков, и его ребята нашли печную заслонку. Обычную заслонку, на чердаке, над кабинетом начальника городской милиции. Откроешь – слышно все, что в кабинете говорят. Вот уборщица и слушала. А потом сожителю своему, из урок, пересказывала. Тот за полгода в блатной иерархии на большие высоты поднялся, но не фартануло – пристрелили в облаве.

Хитрозадые же гоцманы, не надеясь на сохранение тайны, «возглавили процесс» и намекнули уважаемым людям с Молдаванки, что Советы намерены их сильно огорчить. Но вот есть за морем прекрасный город Константинополь… и шо бы ви думали – условия для гешефта там самый цимес! Одесская милиция всячески помогла внезапной эмиграции пары сотен человек, а остальных повинтили в грандиозном цоресе.

Все это рассказывал мне Федоров, заехавший по старой памяти в Сокольники. И показавший маляву, разосланную по всем тюрьмам и даже в газеты:

«Мы, все воры, решили послать в крупные города своих представителей к своим товарищам. Мы все постановили действовать так: кого встретим в темном углу, – будем убивать, это единственная наша месть за облавы. Забравшись в дом, мы не будем воровать, а будем всех убивать, даже детей в колыбели, и прекратим свою кровавую расправу только тогда, когда прекратятся облавы. Если ловишь преступника, то как человека, чтобы предать суду. А не как зверя, загоном, чтобы расстрелять в монастыре. Если облавы будут продолжаться, то свою угрозу мы начнем выполнять с ноября».

– Лихо. И что, как реакция?

– Некоторые верят. Но сейчас у нас негласное указание – при сопротивлении не стесняться применением оружия, и уркаганы это почуяли. А вообще… Криминалу есть где разгуляться, пока буржуев не вычистим, пока есть что грабить. Да и среди рабочих большое недовольство – не за то боролись, чтобы буржуи жировали. Которые порезче, те в хулиганке выплескивают, а то и в урки уходят.

– Брось, Ваня. Сам знаешь, блатные и последней полушкой не побрезгуют, не в буржуях тут дело. А насчет рабочих – надо всем хорошую жизнь делать, а не буржуев до нищеты обдирать.

– Так фабриканты же, эксплуатация!

– Ваня, мы новое строим, для этого не нужно разрушать старое под корень. Наоборот, пусть капиталисты конкурируют с нами, пусть научат нас вести дела. А чтобы хозяйчиков в узде держать, на то профсоюзы есть, КБС и рабочий контроль.

Федоров хотел было возразить, но тут рявкнул гудок авто, хлопнула дверца, за ней калитка – и нам явился герой польской кампании в сопровождении долговязого носатого офицера в иностранной форме.

– Вот, познакомьтесь, взял в плен в Польше. Шарль де Голль, тот самый, – весело хлопнул его по спине Митя, подталкивая вперед.

– Bonjour monsieur le Prеsident! Bonjour Mesdames et Messieurs!

– Бонжур, Шарль, – ответил я по-французски. – Я смотрю, пребывание в плену становится у вас вредной привычкой.

Де Голль виновато развел руками. Ну а как иначе, военные советники – такие же комбатанты. Взяли Варшаву – и его прихватили, и еще хорошо, что на Митю нарвался.

Торжественный ужин получился на славу. Увидев, что Ираида собралась готовить курицу, Шарль объявил, что приготовит кок-о-вин, для чего вытребовал бутылку вина. В ходе мастер-класса, как истинный француз, он устроил шоу на кухне и обаял всех женщин в доме. Даже Машка с Сонькой не отходили от него, а стоило ему присесть, как на колени запрыгнула Киса.

За столом Митя рассказывал о новом президенте Мархлевском и Советах в Польше. Судя по всему, пилсудчиков мы основательно загнали за можай – кто не побит, тот удрал. Мы же в ответ поведали о кампании против криминала, об уборке урожая, о создании Госрезерва, куда закладывались запасы зерна, о новых производствах… Словом, обо всем, даже о кормлении ряской кур. Потом Федоров уехал, и мы разбрелись по комнатам.

А ночью начался ад.

Просто чудом Ольга проснулась проверить маленького Мишку, услышала возню у ворот, увидела тени во дворе – и подняла тревогу. Первыми вскинулись Митя и я. Оружия со времен тайников в доме хватало, все мужчины успели в своей жизни повоевать или пострелять, да и Ольга тоже.

Самого резвого налетчика она и завалила, когда после окрика тот выстрелил на звук.

И тут уже повскакивали остальные.

– Телефон не работает! – крикнула Наташа.

Та-ак… Значит, рубанули линию, не грабеж, все серьезно. Липкий ужас пополз от живота вверх. Так, соберись, тряпка! Нас пятеро с оружием, всего-то надо подать сигнал и продержаться полчаса.

Со двора начали стрелять по стеклам – все-таки я правильно рассчитал сектора при проектировании. На внешние стены выходили только узкие окна, в них не пролезть, потому-то налетчики решили брать дом со двора.

Успевшему натянуть галифе Шарлю всунули в руки ружье с патронташем и указали на позицию. Осыпалось водопадом стекло в двери на веранду, но из хозблока в спину нападавшим пару раз грохнул дробовик Ивана, во дворе завопили. Молодец Ваня, не утратил навыков артельного сторожа!

– Митя, свисток где?

– Какой свисток??? – сын загнал новый магазин в свой «кольт».

– Командирский!

– У меня на портупее…

– Все, дети в подвале, – появилась Наташа с пистолетом в руках.

– Принеси свисток из Митиной комнаты, на портупее.

Наташа справилась буквально мигом, но мы успели высадить во двор по обойме. Шарль наконец-то справился с Winchester M97 и выпустил два заряда. Судя по истошному воплю – успешно.

– Митя, свисти морзянкой «р-а-д-и-о»!

Короткий-длинный-короткий, короткий-длинный, длинный-короткий-короткий, короткий-короткий…

Не успел он отбить последнюю букву, как из хозблока засвистел Иван – длинный-короткий-короткий, короткий-длинный. Да!

– Я в хозблок, навстречу Ивану. Митя, командуй!

В неосвещенном коридоре гостевого блока на меня выскочили две темные фигуры, та что повыше с ходу засветила в челюсть. Вскользь, но мне хватило, я грохнулся на пол и выронил пистолет. Ну что тут скажешь, просто офигительно. Достойный финал эпопеи – сдохнуть в собственном доме в Сокольниках при налете, да еще и всех семейных за собой утащить.

– Ой, – раздался женский голос за спиной у фигур и вдоль коридора жахнула картечь.

Хорошо я на полу лежал, мне-то только плечо задело, а вот этим двоим…

– Ой, – раздалось опять, на этот раз я узнал голос Ираиды.

Я нащупал пистолет и крикнул:

– Ира, перезаряди и не стреляй пока!

Я поднялся по стеночке, прижимая руку к порванному плечу и рассмотрел два тела на полу – высокий кончился сразу, низкий хрипел и сучил ногами.

И этот хрип странным образом успокоил меня.

Глава 18

Федоров изображал Траволту с известной гифки – поворачивался посреди разгромленного первого этажа и недоуменно взмахивал рукой.

– Ни на минуту оставить нельзя! Ни на минуту!

Под ногами хрустело битое стекло и щепа от мебели – изрешетило поваленные для прикрытия столы. Не задело никого просто потому, что Митя вовремя увел всех на галерею второго этажа, откуда дружными залпами и накрыли налетчиков. Два трупа еще лежали внизу, четыре уже вытащили из дома во двор, всего насчитали два десятка нападавших. Двенадцать убито, пятеро ранено, трое в бегах. Может, и больше – прочесывание только началось, привлекли войска и даже собак.

У ворот, уставив фары веером в лес, стояло несколько милицейских машин. Сам командир автобронеотряда утешал рыдающую на его плече Ираиду и тут он вовсе не был оригинален: мы все разбились на пары. Я обнимал Наташу, Иван Аглаю, Митя Ольгу, и судя по звукам, они там у меня за спиной целовались. Шарль тоже оказался при деле и что-то нашептывал Даше, прижимающей ко рту платочек. Детей решительно затолкали спать, несмотря на ужасную обиду Ваньки-младшего, что с разбойниками разобрались без него.

Окна пока завесили тканью, накинули кто пальто, кто бекешу – ночью уже ощутимо холодно, как бы не минус.

– Только-только стекла вставили, – печально раздалось сзади.

Я обернулся к младшим:

– Стекла – дело наживное, а вот ребят не вернешь.

При налете погибли два охранника, одного подловили на обходе, второго при воротах, но он успел поднять шум, его-то и услышала Ольга. Других потерь – мне картечиной распороло плечо, получил пулю в бедро Иван, когда лез в радиорубку.

Понемногу прибывали новые действующие лица, первым примчался Савинков, за ним начальник московских сыскарей Маршалк. МУРовцы и КБСовцы с ходу организовали следственную группу и приступили к допросам раненых. Заодно прошлись по соседним дачам – пальба перебудила всех, может, кто чего и видел. Картинка вырисовывалась на удивление простая: обозленные облавами «деловые» решили, так сказать, привести свои угрозы в действие.

Наташа малость успокоилась, я со скрипом встал и обошел нашу большую семью. Все потихоньку приходили в себя, Ольга забеспокоилась как бы у нее не пропало молоко и Наташа увела ее в целую часть дома. Шарль с Дашей, похоже, нашли друг друга, а вот Ираида переживала тяжелее всех. Еще бы, я помню, как меня колотило, когда я застрелил грабителей в парке, а тут женщина, бац – и двое на тот свет. Терентий все старался перевести разговор на посторонние темы, вот и сейчас он вроде бы невпопад спросил меня:

– Митрич, а что насчет особой формы для автоотряда? Мы вот с Ирой считаем, что нужно что-нибудь особенное.

– А чем вам кожанки и краги не годятся?

– Так их все, кому не лень носят.

– Покрасивее нужно, – подала тихий голос Ираида.

– Например?

– Ну, куртка со шнурами… – начал перечислять хотелки Жекулин.

– Кавказская кама в серебре и бескозырка? Твоя настоящая фамилия не Щусь, случайно?

– Какой Щусь? – оторопел Терентий.

– Да есть там матрос, ты его не знаешь. Носит разом гусарский доломан, беску и кинжал.

Ираида, видимо, представив себе эдакого красавца, прыснула в кулачок, да так, что тершаяся у ног Терентия Киса шарахнулась в сторону.

Ну и хорошо, вроде все приходят в норму.

– Повезло, просто нерельно повезло, – Савинков оставил допросы Маршалку и пришел рассказать первые сведения. – Все урки правильно вычислили, выбрали ночь, когда Терентий на дежурстве, рассчитывали, что у дома будет два охранника, а в доме только ты с Иваном. Митю с этим французом никак не ожидали, плюс что женщины тоже стрелять умеют. В общем, ты как хочешь, а я буду ставить вопрос о вашем переезде.

– Борис, ты неправ. Здесь все можно реорганизовать в смысле охраны…

– Какой ценой? Построить рядом казарму на роту? Выгнать дачников, а на их место сторожей? Бросай этот эгоизм, ты нам нужен живым и здоровым.

Ближе к рассвету приехал Ленин. Только я посмеялся про себя, что оказался круче Старика – его бандит Янька Кошельков только из машины вытряхнул, причем тоже в Сокольниках, а на меня вон, целое войско отрядили, – так товарищ Ульянов тоже насел на меня с переездом, причем куда обстоятельней, чем Савинков. Ленин заявил, что проведет это решение и через Совнармин, и через ВЦИК, а если потребуется – то и через Исполком Союза Труда. И ведь действительно проведет, к бабке не ходи. Получается, все соратники за безопасность товарища Скамова и переезд, один я кочевряжусь.

– Кремль. Только Кремль. Хозяйственное управление Совнармина обеспечит быт, пропускной режим, вооруженная охрана и безопасность, – настаивал Борис, – а если тебе нужен лес, то там здоровенный Тайницкий сад.

Я только вздохнул.

– В Кремле жить нельзя, там можно только обороняться.

– А здесь ты не оборонялся? – неожиданно поддержала Ильича и Бориса Наташа.

– Только не Кремль.

– Дом Мазинга забирайте, – в разговор вклинился Федоров. – Он на балансе Моссовета и почти полностью выселен – кто за границу, кто арестован, кто переехал.

– Отличное решение! – воодушевился Савинков. – Выделим тебе целый этаж, вернешься на старое место, с чады и домочадцы. И школа рядом, девочкам даже на улицу выходить не надо. И до Кремля десять минут пешком, если не торопится.

Вот так мы и вернулись в Знаменский переулок – все, кроме Даши. В сокольническом доме я предложил сделать ремонт за мой счет и передать его Моссовету для детского санатория или лесной школы. Даша вызвалась в ней работать и даже успела проследить за восстановлением, но тут закончился срок «плена» де Голля. Мы договорились с поляками и французами и долговязый капитан собрался на родину, но перед отъездом сделал Даше предложение, а она согласилась и тю-тю во Францию. Будет как минимум генеральшей, а там кто знает, может, Шарль и здесь в президенты выйдет…

Зима 1919-20

В том же самом Версале Красин от нашего имени подписал договор по Турции. Османов обкорнали все, кто смог дотянутся, фактически турецкой осталась только Малая Азия, да и то не вся. Пока шли переговоры, мы подкинули англичанам и французам идейку о том, что международной зоне проливов хватит одной проблемной границы на востоке. А в европейской части лучше сохранить Западную Фракию за Болгарией, чтобы исключить давление со стороны Греции. Греки-то несмотря на почти пятьсот лет османского владычества считали Константинополь своим, тем более, что там сидел целый греческий патриарх и всячески требовали передать им все турецкие земли западнее проливов. Что лишало «международную зону» всякого смысла, вот наше предложение и прокатило. В компенсацию грекам выписали здоровенный кусок вокруг Смирны и все Додеканические острова, на которые зарились итальянцы. Для баланса протолкнули идею «национальных батарей для защиты Проливов», наши определили в устье Босфора, итальянцам доверили выход из Дарданелл, англо-французам выпала середка. Не фонтан, конечно, случись чего – флот в Средиземное не выйдет. Но у нас и флот такой, что его стремно из Черного моря выпускать, а пока новый построим, еще сколько лет пройдет. А там и срок оккупации международной зоны закончится, и будет новый договор о Проливах. Как говорится, либо ишак, либо падишах, кто-нибудь да сдохнет.

Но первой сдохла Османская империя. Под договором поставили свои росчерки все заинтересованные страны и даже крупнейшие черноморские державы Чехословакия, Бельгия, Португалия, Япония (!) и полуразобранная Польша. Но стоило его подписать султанской делегации, как турецкий парламент наотрез отказал в ратификации, а генерал Мустафа Кемаль-паша в Ангоре объявил о создании новой власти.

Нам от вековечного врага достался мандат на Великую Армению и фактический протекторат над полунезависимым Курдистаном. Чем думал Кемаль, когда двинул войска на восток – бог весть. Нет, наших войск там было кот наплакал, армянские дружины слабы и малочисленны, но чем Мустафа-паша собирался снабжать армию? Почти все османские запасы были конфискованы союзниками и вывезены в зону Проливов, а добрых большевиков с дармовым золотом тут не нашлось. Кемалисты пробовали договориться, присылали делегацию, и даже клялись, что «население желает советизации», но нам такое восточное хитрожопие, да еще в форме сильной страны с большими амбициями, и даром не нужно. Вот и пришлось снова разворачивать армию, куда широко записывали казаков – так сказать, искупить кровью участие в событиях на Дону, Кубани, Тереке, Урале и ты ды. Пока создавали, пока перебрасывали, турки на старых запасах успели крепко вломить дашнакам, но тут примчалась и прискакала на помощь непобедимая Красная армия. И одновременно греки высадили в Малой Азии до ста тысяч человек и принялись принуждать кемалистов к миру.

Италия ныла про дармовые острова, вместо которых получила расходы на строительство батареи, но очень скоро ей стало вообще не до Проливов. Почти с самого окончания войны ширилось движение «рабочих советов», срисованных с наших. Сперва в северной Италии, а затем всю южнее и южнее, рабочие захватывали предприятия, выпинывали владельцев и самостоятельно нанимали инженеров и управленцев. Естественно, владельцы пытались силой вернуть отнятое и вписывали в свои разборки государство. Естественно, рабочие начали организовывать отряды сперва для самообороны, а потом брать контроль не только над предприятиями, но и над целыми коммунами. Естественно, эти боевые отряды в память о гарибальдийцах носили красные рубашки.

Весь 1919 год движение нарастало, советы возникали не только на промышленном севере, но и на крестьянском юге, где традиционно были сильны анархисты. И националисты – ни дня не проходило без стычек между левыми и «Союзом ветеранов» генерала де Боно или «Легионерами Рима» Габриэле д’Аннунцио. Да что там стычки – ну поорали после митинга, ну расквасили десяток-другой носов, но осенью в Турине при попытке вытеснения рабочих с захваченных заводов начались реальные уличные бои с применением пулеметов.

Фабриканты накачивали правых деньгами, но народ верил левым. За полтора года численность Итальянского синдикального союза скакнула от ста до шестисот тысяч человек, в Милане прошел съезд краснорубашечников, на котором была создана «добровольная милиция народной безопасности». Также по нашему примеру движение опиралось на широкую базу – среди его лидеров оказались левые социалисты Антонио Грамши, Никола Бомбаччи и Бенито Муссолини, анархист Эррико Малатеста, синдикалист Микеле Бьянки, крестьянские активисты… Они по нашим лекалам окончательно оформили Авентинский блок социалистов – названный так в честь легендарного ухода плебеев на Авентин – и начали формировать местные Советы, понемногу перехватывая власть у муниципалитетов.

Итальянским красным сильно повезло, что у власти в тот момент была левобуржуазная Радикальная партия, премьер Нитти вообще закрывал глаза на многие деяния краснорубашечников. Но в декабре 1919 он ушел в отставку, а правительство возглавили консерваторы.

Правые попытались воспользоваться переменами в высших эшелонах и усилили натиск, но на Рождество «дикие» анархисты, не входившие в движение, провели два успешных теракта. Почти одновременно застрелили Эмилио де Боно и д’Аннунцио. Насколько «дикими» были исполнители неизвестно, правые обвиняли левых и лично Муссолини, но потеря двух лидеров привела к драке за власть среди ветеранов и легионеров, склоке и раздраю в лагере националистов.

Возмущенный премьер-министр Джолиотти попытался разогнать и запретить краснорубашечников, но социалисты и социал-демократы занимали в парламенте без малого половину мест и попытка провалилась. И вот тут Бенито сыграл свою лучшую партию – на митинге в Неаполе он прямо заявил: «Наша программа простая: пришло время Советам взять власть в Италии. Она или будет передана нам добровольно, или мы возьмем ее сами». Авентинцы занимали город за городом, в основном мирно, кое-где на их сторону переходили подразделения армии.

Так сложилась «Экспедиция красных рубашек» – со всей страны в столицу отправились колонны левых. По мере продвижения в городах устанавливали Советы и захватывали склады с оружием. Когда в предместьях Рима появились первые отряды, всего-то сто пятьдесят тысяч человек с сотней депутатов «Авентинского блока» во главе, король бежал из страны, а парламент назначил Муссолини премьер-министром.

– Так он себе еще и два министерских портфеля прибрал, иностранных и внутренних дел, – иронично сообщил Красин, поправляя идеальные манжеты.

– Ого, это же сколько власти в одних руках? – я даже бросил читать его отчет.

– Да, многовато. Но очень надеюсь, что Авентинский блок сбалансирует. Но ты заметил, как ловко итальянцы развили нашу систему?

– Ну да, народным фронтом с массовым боевым крылом можно добиться гораздо большего, чем просто народным фронтом. И я смотрю, немцы активно это опыт перенимают.

* * *

Три вагона щетины пересекли польско-германскую границу «на ура». Помимо самого швейцарского коммерсанта герра Маттиаса Скагена, за процессом наблюдали пограничники Народного Войска Польского, профсоюз железнодорожников Бранденбурга, отряд боевиков Рот Фронта и четверо ребят Вельяминова. Документы все были комар носу не подточит: старые накладные еще 1917 года на закупку, договора на аренду складов (никак не могли вывезти раньше, Herr Oberzollsekretar!), документы швейцарской фирмы, идеальный Митин паспорт… Наверное, можно было обойтись одним Митей, да уж больно ценная щетина, буквально золотая – каждый вагон весил на три тонны больше, чем следовало бы. Полтора миллиона фунтов, пять с половиной миллионов долларов, а сколько это в германских марках, к которым каждый месяц дописывали нолики, и сосчитать невозможно.

Зато можно посчитать в ружьях и пулеметах, причем вовсе не по отпускной цене – стреляющего товара после войны хоть завались, а сторожам на складах тоже надо семьи кормить. Вот и решил Исполком срочно помочь немецким товарищам. И Митю, не дав прийти в себя после возвращения домой, наладили сопровождать ценный груз в Германию, где ситуация с каждым днем становилась все острее и острее.

Два года «однородное социалистическое правительство» мялось и не решалось узаконить рабочие советы. Несмотря на постоянные требования спартакистов, рейхспрезидент Эберт и рейхсканцлер Мюллер, оба социал-демократы, очень боялись прищемить пальчик правым, наглевшим чем дальше, тем больше. Левые тоже не отставали – радикализация сторон шла семимильными шагами, что неудивительно в стране с инфляцией, демобилизацией и репарацией разом. В этом звиздеце ракетой взлетел вверх Гуго Стиннес – в результате нескольких финансово-кредитных махинаций он получил изрядные свободные средства и начал скупать предприятия направо и налево. Даже до войны он пользовался недоброй славой рейдера, а уж сейчас, при относительно слабом правительстве, развернулся вовсю. И, разумеется, встрял в противостояние с рабочими советами, для борьбы с которыми профинансировал полувоенные формирования, в особенности террористическую организацию «Консул». В ответ рабочие начали создавать отряды самообороны, вскоре объединенные спартакистами в Рот Фронт. Все, как в Италии, только южнее Аппенин предприятия захватывали рабочие, а севернее – Гуго Стиннес.

За зиму правые застрелили полтора десятка социалистов регионального уровня, а в конце января попытались убить Густава Носке, военного министра. Ему поставили в вину подавление и разгон фрайкоров, даже несмотря на одновременное подавление и разгон Советов в Баварии. Носке получил две пули, но остался жив и через неделю, пылая злобой, вернулся к работе. Он попытался пустить по следу террористов армейскую контрразведку с таким знакомым названием «Абвер», но… В «Консуле» было слишком много военных, в том числе друзей и старых сослуживцев военных разведчиков, информация ушла наружу и правые решили, что терять нечего, пора валить социал-демократическое правительство.

– Плохо дело, герр Маттиас, – докладывал встретивший их в Берлине старый знакомец Мартин Дриттенпрейс.

Хромота его почти прошла, светлые волосы поредели, а вот лицо сильно обострилось и загрубело, такое Митя видел только у самых бешеных «ударников» на фронте.

– Мятеж, в городе отряды фрайкоров, правительство бежало в Гамбург, там сильные отряды Рот Фронта.

– Так фрайкоры ведь разоружили? – удивился Митя.

– Припрятать винтовку недолго. Да и склады работают на обе стороны, а у Стиннеса денег много.

Вагоны загнали к дальним пакгаузам, на задворки товарной станции, вроде как под разгрузку. Товарищи из депо обещали в случае чего пригнать паровоз и вывезти «щетину» из города, а пока надо было дожидаться уполномоченного от спартакистов. Мартин и вельяминовские переговорили с путейцами, прошлись вокруг и организовали посты и патрули – да так, что посторонний наблюдатель увидел бы только обычную работу железнодорожников. В соседних пакгаузах затеяли ремонт и штукатуры с малярами прикрывали ведрами и носилками винтовки и даже пару пулеметов.

Уполномоченный появился на следующий день. После тщательной процедуры опознания, обмена паролями и мандатами, он приказал выгрузить треть на пришедшие с ним грузовики.

– Что в Берлине, товарищ? – придержал его Митя.

– Город занят отрядами Каппа, Эрхардта и Лютвица.

– Это кто, я в здешних раскладах не очень понимаю?

– Капп помещик, Эрхардт глава «Консула», Лютвиц генерал. Правительство формируют, но никто из серьезных политиков к ним не пошел, так, всякая шушера.

– Правые, значит… А в стране что?

– Всеобщая забастовка, крестьяне начали захват помещичьих земель, как в Баварии. В Руре создают Красную армию, в Гамбурге власть у Совета, – уполномоченный помялся, но все-таки спросил: – Как думаешь, поляки займут Силезию и Данциг?

– Данциг наверняка, чтобы Пруссию отсечь. И вашим надо бы срочно с Полревкомом договариваться, там на складах полно «маузеров» и «шварцлозе».

– Не учи ученого, – ухмыльнулся спартакист, пожал руку и уехал.

А Митя с командой так и остался на станции. К вечеру они подъели последние запасы и во весь рост встал вопрос – чем питаться дальше? Немецкие товарищи в суматохе как-то позабыли об этом, закупать на всех было попросту опасно, поскольку любой лавочник мог сложить два и два и настучать если не напрямую капповцам, то в полицию. Выход нашли – продсклад на станции.

– Обязательно рассчитаемся, если закончится в нашу пользу, – Митя закончил подчищать банку консервов.

– А если нет? – оторвался от такой же банки путеец.

– Тогда нам терять нечего.

– Вот уж точно, попали как кур в ощип.

И Митя снова погрузился в мысли, как сберечь еще шесть тонн золота. Один из вельяминовских ушел в город и вернулся только утром, когда остальные его уже похоронили, причем пришел не один. Высокий худой мужчина с острым лицом, в пальто и шляпе, представился Астрономом.

– Похоже, правые проигрывают, – начал он рассказ, – военные их не поддержали, хотя и отказались выступить на подавление. Что неудивительно, после Баварии Сект старается держать армию подальше от политики.

– Не только, я так думаю, что и Москва ему пряник показала, – вступил вельяминовский. – Слушок ходил, что Рейхсвер подумывает построить в России запрещенные здесь заводы. Накапливать вооружение и боеприпасы, открыть у нас несколько школ для танкистов, химиков и летчиков. Вот, наверное, ему и пообещали, в обмен на нейтралитет.

– Возможно, возможно… Маттиас, – обратился Астроном, – у меня к вам приватный разговор.

– У меня от товарищей секретов нет.

– Хм. А впрочем… Как приедете обратно, передайте отцу, – Астроном интонацией подчеркнул последнее слово, – что я хочу вернутся. Готов понести и все такое. Он поймет.

– Сделаю.

Тот встал, пригладил волосы, надел шляпу и откланялся.

Примерно через полчаса появился повеселевший Дриттенпрейс с грузовиками забирать вторую партию.

– Додавливают мятеж. Рабочие пригороды вооружаются, Бавария и Вюртемберг наши, Рур целиком советский. Хорошо бы еще пристрелить эту суку Стиннеса!

– Зачем мараться? Если условия созрели, то рабочие возьмут власть и без таких фокусов. А если нет, то террором можно стронуть лавину и свалить все в кровавое говнище.

– Ну, в Италии же не свалили?

– Так еще неизвестно, во что дальше там выльется. Если Муссолини понравится роль Цезаря, то вполне можем получить и диктатуру и террор, только слева.

В пакгаузе они просидели еще два дня, выбираясь по одному помытся в рабочие раздевалки или за мелочевкой в магазины. Рабочие отряды тем временем заняли всю Вестфалию и Нижнюю Саксонию, Капп и Лютвиц удрали в Швецию. Фрайкоровцев в Берлине переловили и разоружили, в конце недели, после того, как Митя сдал последнюю часть щетины под расписку, правительство и рабочие советы подписали соглашение. Социализация угольной промышленности, признание советов и Рот Фронта, намерение национализировать металлургию… А чтобы правые социал-демократы не вильнули, гарантом соглашения выступил Союз Советов с поставками продовольствия.

Глава 19

Весна 1920

Конспиративное заседание Исполкома Союза Труда и Правды состоялось на квартире председателя ВЦИК. Мужчины из домашних, кроме меня, разъехались по работам, девочки и мальчики ушли в школу Мазинга, только Наташа с Ольгой да Ираида с Аглаей занимались женскими делами в глубине квартиры.

Собирались по всем правилам – кто через школу зашел, кто с Антипьевского, Савинков вообще показал класс и пришел через вечно запертую калиточку за старым дровяным сараем. Не то, чтобы мы не могли собраться в Кремле или в каком другом месте, просто тема была слишком щекотливая – вредительство. Вернее, саботаж. А на саботаж у нас имелась специальная комиссия по борьбе с ним, вот она и начудила.

– Защита просит ВЦИК взвесить те факты, которые доказывают ложность оговора инженера Матлова, откинуть возбуждающие хоть какое-нибудь сомнение факты и стать на точку зрения, что Матлов не был членом контрреволюционной организации. Анализируя действия, в которых обвиняется Матлов, защита пришла к выводу, что нет никаких данных доказывающих, будто деятельность Матлова носила враждебный характер. Оправдание Матлова, этого молодого, энергичного инженера докажет, что стремление к творчеству и новаторству не есть преступление.

Муравский отложил лист, вынул из стопки следующий и продолжил:

– Защита также утверждает, что инженер Колотис, в отношении которого обвинение потребовало высшей меры наказания, не играл и не мог играть центральную роль в организации, что подтверждается имеющимися данными. Защита не отрицает тяжелой вины Колотиса, заключающейся в его грубом отношении к рабочим, но данные о сношениях Колотиса с иностранной разведкой она категорически отвергает, считая, что показания такого свидетеля, как бывший жандарм и начальник контрразведки Озерцов, не заслуживают доверия. Таким образом, защита не видит основания для применения к Колотису высшей меры наказания.

Савинков глядел в окно, Ленин постукивал карандашом по блокноту, Кропоткин, редко появлявшийся на заседаниях Исполкома, вслушивался в размеренную речь Муравского.

– Техника Ржесецкого защита считает возможным наказать без применения строгой изоляции. Защита просит об условном наказании Чернякова и об оправдании Таврина. Также, учитывая роль подзащитного Кувалдина и значения его как члена организации, защита считает, что он, бесспорно, не заслуживает высшей меры наказания, тем более что Кувалдин искренне ответил на все вопросы следствия. У меня все.

Комиссия по борьбе с саботажем вскрыла на Донбассе целую сеть, заметно тормозившую добычу угля. Не то, чтобы организация, так, больше встречи, разговоры со старыми знакомыми и приятелями, намеки и так далее. Тем не менее, группа довольно быстро сформировала среди специалистов негативные мнения как в политике, так и по отношению к нашим усилиям в горном деле. Действовали (а то и бездействовали) просто – никаких акций, никакой координации, в каждом случае выбирали наиболее медленное или наиболее невыгодное решение, объясняя это осторожностью и мерами безопасности. Вот при царе бы они так о рабочих заботились, суки червивые.

Инкриминировать что-либо весьма сложно, полгода местное отделение комиссии Савинкова вилось вокруг да около, пока на работу не приехал Степан Белобородов, тот самый «бур», восемнадцать лет назад вернувшийся из Южной Африки через Иерусалим. Вырос он за это время в известного горного инженера, и оттого в замкнутый профессиональный круг вошел как свой. Пошла информация, местная комиссия по борьбе с саботажем похватала почти сотню человек и даже представила дело в суд, где все и посыпалось.

– Основной состав это старые инженеры, бывшие чиновники горного ведомства, даже владельцы и директора шахт, – взял слово Савинков. – И я уверен, что без зарубежного влияния тут не обошлось.

– Уверенность к делу не подошьешь, – Муравский, как всегда, был на страже закона.

Борис тяжело вздохнул.

– Не смогли ухватить канал переправки денег. А он точно есть.

– А кто из арестованных, по твоему мнению, связан с заграницей?

– Инженер Колотис. Насчет него уверенность полная, но я запретил выносить эти материалы на суд.

– Почему? – сумрачно поинтересовался Муравский.

– Раскроем источники и в первую очередь Белобородова.

– А зачем тогда вообще аресты и суд? – седая борода Кропоткина нацелилась на Савинкова. – Даже охранка предпочитала выявить все и накрыть все каналы.

Вляпались мы с этим процессом, как есть вляпались. И что хуже всего, я мотивы донецкой комиссии очень хорошо понимаю – сидят инженеры, техники и даже начальники и работают через губу. Здесь остановят для «проверки», там притормозят разработку перспективного горизонта, тут проволокитят месяц-другой, а все вместе складывается в недостачу тысяч тонн угля. Если не пресечь, легко доведут до паралича отрасли, оттого комиссия и потребовала максимальных наказаний, вплоть до расстрелов.

Память о казачьих художествах еще не остыла, прежний режим таковым стал только три года тому назад, судьи у нас тоже народные, плоть от плоти, вот и вломили от всей широкой пролетарской души, не особо заморачиваясь доказательствами. Революционное правосознание, ити его. А мы теперь расхлебываем.

– Петр Алексеевич, товарищи, аресты и суд, это мой недосмотр, – повинился Савинков. – Мало еще опытных сотрудников, а тут еще и горячность.

– Считаю, обязательным наказать всю эту шайку-лейку, – Чернов даже встал, – причем напоказ, чтобы всем вокруг стало ясно: мы шутить не будем.

Ленин одобрительно кивнул, кто бы сомневался. Недаром вокруг суда вились разговоры типа «необходимо беспощадно карать представителей эксплуататорских классов». Ну хорошо, покараем, а кого на их место? Шахтеров? Ребята резкие, но вот знаний у них маловато, так что получим в итоге тот же самый паралич.

Мда. Замолкли соратники. Кто на лавочке сидел, кто на улицу глядел, Витя сел, Борис молчал, Николай ногой качал. А я не влезал – интересно стало, как они проблему будут разруливать.

Красин пролистал свои записи, нашел нужное место и высказался первым:

– Борис, там среди арестованных человек десять немцев, причем половина из них граждане Германии. Посол нам уже два представления сделал. Если мы будем дожимать решение суда, то пострадают отношения с Берлином. А наши заклятые друзья с островов не преминут этим воспользоваться.

– Товарищи, среди нас как минимум четверо юристов, – Муравский последовательно показал на Ленина, Савинкова, Чернова и себя. – Мы все знаем, насколько необходима независимость суда. И отлично помним, в какой фарс превращалась царская юстиция при давлении сверху. Поэтому я считаю категорически невозможным влезать в судебные дела с политическими решениями, иначе черт те что начнется.

– Ваши предложения? – как обычно, резко вскинулся Ленин, не любивший пространных речей.

– Передать дело в суд высшей инстанции. Разделить арестованных на группы. По кому есть неопровержимые доказательства – полноценный приговор, чтобы все поняли, как предлагал товарищ Чернов. Немецких граждан Дегера, Бадштейнера и Майзеля объявить нон грата и выслать. Тех подсудимых кто раскаялся – освободить под подписку о невыезде. Остальные дела вернуть на доследование, завершить в течение полугода.

– Еще желающие высказаться?

– Позвольте мне, – я немного подвинул катнулся вперед на любимом кресле с колесиками. – Мы, похоже, совсем забыли о профилактике. Поставили старых спецов на должности и пустили на самотек. Предлагаю систематически проводить в рамках рабочего контроля проверки, можно совместно с КБС, и отстранять спецов, если профсоюз может обосновать, что их действия вредны. И, разумеется, не только на шахтах – на заводах и фабриках тоже. Если же они прямо подпадают под статьи Уголовного кодекса, то судить по всей строгости закона. Но прошу заметить, что суд в Донбассе перегнул палку, назначив высшую меру в случаях, когда она вообще не предусмотрена.

– Да, это нужно напомнить народным судьям постановлением Верховного Суда, – поддержал меня Муравский.

На том и завершили Исполком – усилить контроль и встряхнуть старых спецов, но без жестокостей. В конец концов, у нас полно невырытых каналов, руки нужны.

Расходились, как и положено революционерам, огородами, остались я, Красин да Савинков.

– Как там подготовка Первомая?

Еще осенью мы решили, что Советам не хватает государственных праздников, а что может быть лучше, чем День международной солидарности трудящихся? Тем более войны у нас закончились, левое движение в Европе сильно укрепилось, так что есть повод собраться и отметить. Ну и заодно подумать, а не организовать ли нам свой Интернационал, советский? Пригласили всех, до кого смогли дотянутся – немцев, поляков, итальянцев, китайцев, финнов, профсоюзы, просоветские партии… Практически конгресс.

– Все неплохо, почти все приглашенные едут, – наконец-то улыбнулся Красин.

– А с царским семейством?

– Прием активов почти завершен, до праздника отправим последних.

Царское семейство меняли, как военнопленных, только не на таких же сидельцев, а на царское же достояние за рубежом. Получили доступ к счетам в Дании – уехала Мария Федоровна. К счетам в Англии – Ольга и Анастасия. Во Франции – Сандро и Мария. Вот и остались только сам Николай и Татьяна, с ними доктор Боткин и прислуга, а Собко уже готовил поезд, чтобы вывезти последние осколки империи, к вящей радости монархистов.

И будет у нас клуб изгнанных помазанников: Николай в Дании, Вильгельм в Голландии, Виктор-Эммануил в Испании. Еще Георга аглицкого в Бельгию законопатить, совсем бы хорошо стало – пусть себе кузены сидят на задворках и в гости друг к другу ездят. Но тут дело такое, пока неясно, как английский пролетариат справится.

Под конец разговора Красин, оглядывая перевезенную из Сокольников мебель кабинета заметил мне:

– Я же говорил, что жить здесь не хуже!

– Леса очень не хватает.

– Ну, знаешь! Что теперь, из-за тебя столицу в Сибирь переносить? – засмеялся Борис.

– Хорошая мысль. Не в Сибирь, конечно, а куда-нибудь в Самару, например.

– Ладно, шутки в сторону.

И Савинков огорошил меня тем, что у эсеров назрел раскол. Я это предполагал и раньше, но не знал, что все зашло так далеко – Авксентьев, Спиридонова и Чернов уже почти поделили партию на правых, левых и средних. И что-то мне подсказывает, что правые эсеры выдавят остатки кадетов из уютной ниши и сами станут оппозицией. Возможно, в оппозицию, только слева, уйдут и стремительно консолидирующийся Союз синдикалистов, где появились сильные лидеры – Боровой, Волин, Аршинов… Но как оказалось, это были только цветочки, поскольку Борис и Леонид закинули пробный шар об организации партии «практиков»… Тут было о чем подумать – в нее попадут лучшие организаторы из всех ветвей Союза Труда и и такая партия наверняка станет правящей. С одной стороны, хорошо, меньше идеологической грызни. С другой – есть опасность выродиться в чисто технократическую группу, без какой-либо идеи.

Слушавшая наши разговоры Наташа чем дальше, тем больше кусала губы, а потом все-таки решилась:

– Мальчики, у меня есть очень серьезные сведения, но обещайте мне, что никому и ни за что их не расскажете.

Мы тут же пообещали.

– Не спрашивайте, откуда знаю, просто примите к сведению. У Старика редкая болезнь мозга, она прогрессирует, пять-шесть лет и он будет неспособен работать.

Вот это номер… Мне осталось никак не больше, Чернову сорок семь лет, Красину пятьдесят, Савинкову сорок. Получается, среди нас сейчас сидит будущий глава Союза Советов…

* * *

Этих дней не смолкнет слава

Не померкнет никогда

Красной Гвардии отряды

Занимали города!

Оркестр и слаженный хор симоновцев заглушили все, а душа моя от любимой песни сразу воспарила, иначе не скажешь. Круче нее, наверное, только «Прощание славянки» меня разбирает. Рабочие шли под красными флагами и транспарантами, причем, похоже, несли все, включая несколько устаревшие «Ответим на рану товарища Скамова беспощадным террором против уголовных!» и «Смерть панской Польше!»

– Хорошая песня получилась, – Андронов махнул рукой в сторону динамовцев и торпедовцев. – И как быстро разучили, мы ведь ее только три дня, как напечатали.

Я только улыбнулся, хороших песен сегодня много. Вот мелодия, в которой с некоторым трудом узнается «Интернационал», а уж текст, исполняемый товарищами из Поднебесной, вообще непонятен всем, кроме них самих.

Следом за мяукающей колонной вышли нестройные ряды под черными знаменами. Под развеселые гармошки они с присвистом пели даже не «Яблочко» и не народно-революционную песню «Цыпленок жареный», а новое и незнакомое:

Не дрожи, колено -

Наше дело лево!

Мы за вольный рево-

люционный строй!

Наша правда – с нами.

Вьется наше знамя.

Что нас ждет, не знаем,

но не побежим.

– Анархисты, – сообщил очевидное Ленин и отошел вглубь трибуны.

– Анархо-синдикалисты, – поправил Михненко. – Главный флаг черно-красный.

– Хрен редьки не слаще, – отозвался уже из второго ряда Предсовнармина.

Да, вот еще одно нелюбие в рядах Союза Труда, не переносит товарищ Ульянов братков-анархистов. Вон, кстати, первым шагает давно выздоровевший Железняк, рядом с ним – Алексей Боровой. Под его влиянием синдикалисты крепко взялись за профсоюзы, самоуправление и общественные организации, забросили левацкие закидоны и быстро набирали очки. Ясное дело, эсеры и эсдеки не шибко счастливы, разве что Маруся Спиридонова и ее левая фракция относятся к анархистам снисходительно.

В поле рожь не сжата.

Есть патрон на брата

да еще гранаты,

да еще штыки…

Кто сорвать захочет

знамя цвета ночи,

тот рискует очень

не сберечь башки!

– Вот тоже недавняя песня, – прокомментировал Исай. – Представляешь, пришло письмо, в нем только текст и подпись «слова Владимира Платоненко». Кто, откуда – неясно.

– И много у тебя таких писем? – отвлекся я от происходящего у трибуны.

– В последнее время хватает, – довольно улыбнулся Исай. – Причем тексты очень разные, но чутье подсказывает, что пишет один человек.

– Почему это?

– Особенности стиля там, где есть сопроводительная записка.

А вот про Bandera Rossa, под которую мимо нас бодро прошагала итальянская делегация, Андронов ничего сказать не смог. Ну так он же редактор «Правды», а не Avanti!

Помахать соотечественникам к парапету протиснулся Грамши, следом, как только зазвучала «Варшавянка» польской колонны – Мархлевский, последним к ним присоединился Либкнехт.

– Улыбаемся и машем, товарищи!

Но просто махать неинтересно, и все трое, пользуясь моментом, почти в унисон начали выкладывать мне свои обиды на англичан и французов. Произошедший всего за год итало-германо-польский поворот налево сильно не понравился европейским буржуям. Французы давили на Германию и закулисно накачивали «Аксьон Франсез», крайне правую, почти фашистскую группу, англичане дергали за разные ниточки в Италии и Польше, где с каждым днем укреплялись Советы.

Не успели они выложить мне все наболевшее, как над площадью грянул Einheitsfrontlied – и пусть рот-фронтовцев было немного, но пели они от души и чеканили шаг на зависть кадровым военным. Жаль, Эрнст Буш еще молод, хотя, может и споет эту песню попозже:

Und weil der Mensch ein Mensch ist,

drum braucht er was zum Essen, bitte sehr!

Es macht ihn ein Geschwätz nicht satt,

das schafft kein Essen her.

– О, наши! – разулыбался Либкнехт, увидев во главе Эрнста Тельмана.

Даже Герман Мюллер, не особый любитель красных фронтовиков, подошел их приветствовать.

Drum links, zwei, drei!

Drum links, zwei, drei!

Wo dein Platz, Genosse, ist!

Reih dich ein in die Arbeitereinheitsfront,

weil du auch ein Arbeiter bist.

Пока шли немцы, Мюллер добавил, что Германия сколько может затягивает выплату репараций и что в самом крайнем случае, если совсем уже припрет, они объявят дефолт. А пока он как министр иностранных дел рассыпался в благодарностях Советскому блоку за поддержку в Лиге Наций. И нам – за поставки продовольствия. Международная солидарность в деле, как и с Финляндией, причем солидарность обоюдная. Мы-то станки и специалистов получаем, хотя, судя по донецкому делу, не всегда правильных.

Оркестр пресненцы себе сделали отличный, чтобы не ударить в грязь лицом перед симоновскими и над площадью поплыла незабываемая мелодия:

Широка страна моя родная!

Много в ней лесов, полей и рек!

Я другой такой страны не знаю,

Где так вольно дышит человек!

– Тоже из писем, – флегматично констатировал Андронов.

– Хм… что-то я не помню, чтобы ты это печатал в «Правде».

– А мы и не печатали.

– Почему?

– Там неблагозвучие, «много в ней», получается «мно говней». Решили отложить, а вон вишь ты, послали не только нам.

Андронова оттер Савинков и тихо, почти на ухо, сообщил последние новости о массовых проверках, которые не останавливали даже на праздники. Группы (вроде той в угледобыче) сложились много еще где. И комиссия нащупала даже реальные тайные организации бывших чиновников, офицеров, священников, фабрикантов. Правда, народишко там все больше невладелый – кто поумнее, либо принял революцию, либо давно уехал, остались вот такие «Союзы меча и орала». Но тем не менее, они есть и они могут вредить, а добрые дяди-дипломаты ищут и находят к ним подходы. Вот Борис и порадовал тем, что есть материал и на послов.

– Продолжай собирать доказательства, – я радовался, глядя на веселые и плотные колонны рабочих, не забывая махать им.

– Само собой, но англичанам надо по рукам дать и ответить так, чтобы они зареклись в наши дела соваться. Давай ирландцам поможем? Или вот, английским профсоюзам? У них там, по сведениям Вельяминова, всеобщая забастовка назревает.

– А давай стравим Англию с Америкой? Издадим мемуары про Кимберли и про ограбление поезда.

– От имени американцев! – сразу въехал в идею Борис. – Ну да, детали мы знаем, англичане сразу поймут, что это писали реальные исполнители… Только нужно очень хорошо с языком поработать, и вообще все обставить так, чтобы на нас и подумать было нельзя. Красивая комбинация получается…

А еще у нас есть Индия, где можно помочь Национальному конгрессу. Или подбросить американского оружия тем же ирландцам. Да мало ли как можно наступить на мозоль джентльменам – взять и построить железную дорогу до Тегерана, например. Только уж тут надо будет ухо востро держать, взбесятся.

Наконец, на площадь вступила Первая Конная, впереди, на броневике, катился сияющий Нестор.

По военной дороге

Шёл в борьбе и тревоге

Боевой восемнадцатый год.

Были сборы недолги,

От Кубани до Волги

Мы коней поднимали в поход.

– Что, песня тоже из писем? – пихнул я в бок Андронова.

– Ага, – согласился он. – Но так себе, ты послушай, «Среди зноя и пыли мы с Махною ходили», это же ужас, а не слова!

– Ну так поют же!

На Дону и в Замостье

Тлеют белые кости,

Над костями шумят ветерки.

Помнят псы-атаманы,

Помнят польские паны

Пролетарские наши клинки.

Под военных поговорить подошел Фрунзе и тоже помянул англичан – гадят в Туркестане, возбуждают мелкие нации к свободе. Вот казалось бы, что у нас, что у англичан в основе одно – у них свобода и закон, у нас воля и справедливость, а какая громадная разница! А потому, что свобода – для одного, а воля – для всех, и точно так же с законом и справедливостью.

– Банды мы, конечно, гоняем, – продолжал Миша, – но они будут множится, пока мы не дадим воду сартам. Будет вода – они сами любую банду закопают. Михаил Дмитриевич, можно как-то ускорить строительство канала?

– Пока никак. Вырыть-то мы выроем, да надо облицовку делать, а то половина воды впустую уйдет. Сейчас разные эксперименты идут, вроде с бетонным полотном что-то получается, как будет приемлемое решение – сразу и начнем.

Строить. Чем больше я кручусь в этой политической каше, тем больше хочу строить. Может, мне на пенсию податься и заняться, наконец, профессией? Уйти, как Дэн Сяопин, со всех постов, пусть сами разбираются. Наверняка смогут, незаменимых у нас нет, а в крайнем случае я и вмешаться смогу.

Над площадью, весело гудя моторами, прошла тройка красных Дуксов М1920 и рассыпала над колоннами и зрителями тысячи листовок. А красивая машина получилась у инженера Поликарпова, прямо И-15, только пока на минималках…

Я задрал голову в небо и прикрыл глаза ладонью от солнца. Высоко в синеве плыли маленькие облачка, пролетал легкий ветерок, за Василия Блаженного удалялись новенькие самолеты… Эх, хорошо в стране Советов жить! Как там дальше-то? Красный галстук с гордостью носить? Надо бы вспомнить, давно я писем не писал… только Дашин «Ундервуд» на новую машинку поменять, он свое дело сделал.

Глава 20

Лето 1920

Праздник кончился и начались те самые суровые будни, три недели недоконгресса недокоминтерна вымотали меня почище первой русской революции. Возраст, наверное, семьдесят два года, не шутка. А может, оттого, что все время перескакивал с языка на язык – то на французский, то на немецкий, то на английский, изредка возвращаясь к русскому. Столько раз за день переключался, что под вечер порой сам не понимал, с кем и на каком языке говорю.

Большинство зарубежных гостей собралось на празднование Первомая, да так и осталось в Москве почти до июня, вырабатывая принципы нового интернационала. Стремительная советизация Италии, Польши и Германии многим кружила голову почище шампанского и мираж мировой революции манил, как никогда. Опять же, извечная мечта левой интеллигенции – диктатура пролетариата в лице самой левой интеллигенции. Да еще некоторые товарищи приехали нелегально, а подпольная работа весьма способствует радикализации, так что лозунг «Даешь Париж! Даешь Лондон!» если не провозглашался с трибун, то в умах точно витал.

С этими вот иллюзиями и настроениями я и воевал. По очевидным причинам Ленин «Двадцать одно условие вступления в Коминтерн» не написал, условия выработали иные. В первую очередь – объединять всех, кто за Советы, как форму общественного устройства, наиболее близкую и понятную рабочему классу. И что интересы этого самого рабочего класса в приоритете. Специально написали завуалированно – буржуев не пугать, пол бетонный, – но чтобы любой грамотный социалист тут прежде всего увидел слова «отмена эксплуатации человека человеком» и «общественные формы собственности».

Главными моими оппонентами выступали Никола Бомбаччи и Герман Мюллер. Первый больше по итальянской живости характера – заносило его буквально по каждому вопросу, да еще горячность в споре почти всегда приводила к «срачу в комментах». Второй наоборот, упертый в социал-демократическую программу и ни шагу от нее. И чего он не в консерваторах?

А уж когда они между собой сцеплялись… очень наши дискуссии оживляли склоки холодного рассудительного немца и шило-в-заднице-итальянца. Выглядело весьма забавно, мелкий Никола приходился солидному Герману по плечо и наскакивал на него, как собака на медведя.

Впрочем, по вопросам работы в профсоюзах и кооперативах у них было трогательное единогласие, разве что Мюллер полагал достаточным поддержку и агитацию в уже существующих, а Бомбаччи разделял постулат о всемерном создании новых, в дополнение к имеющимся. А вот по рабочему контролю они, наоборот, расходились вплоть до ругани, приходилось их буквально по углам ринга растаскивать. Но стоило перейти к созданию общественной собственности, то бишь кооперативов, как опять полное согласие, разве что не остывший Никола продолжал подкалывать немца.

– Зачем создавать новые организации, если есть старые, опытные, обладающие ресурсами и уважением в обществе? – упрямо гнул свое Мюллер.

– Рабочие не верят старым, реформистским, организациям! Живое творчество масс требует новых форм! – вспыльчиво возражал Бомбаччи.

– Право меньшинства разрушает единство действия и дисциплину! – бетонной глыбой упирался Мюллер.

– Право меньшинства позволяет расширить движение и приучать к совместным действиям! – с отчаянной жестикуляцией втолковывал Герману итальянец.

Пункт этот вызвал самые большие споры, но без него широкий фронт, который мы включили в основные методы будущего Интернационала, невозможен. Очень трудно шла идея, что меньшинство, несогласное с решением большинства, имеет право не участвовать в его выполнении, но обязано не мешать и не агитировать против него.

Ситуацию перломил основной докладчик по широкому фронту – китаец Чэнь Дусю, у них там как раз складывался союз с Гоминьданом. Причем именно Гоминьдан был на первых ролях и обладал подавляющей численностью. Тут-то все и призадумались.

С Чэнем мы общались на французском, а по самым интересным, кулуарным вопросам я выдернул в качестве переводчика Ян Цзюмина.

– Товарищ Чэнь, вам обязательно нужно создавать свои вооруженные силы. Совместные отряды с Гоминьданом это хорошо, но доктор Сунь не вечен, его преемники могут иметь другие взгляды на союз с Советской партией.

– Да, мы уже ведем такую работу, – кивал лысеющей головой китаец, – нам очень помогают ваши товарищи в Маньчжурии. Туда в последнее время большой поток беженцев, вот мы и стараемся использовать его.

– И как, получается?

– О да! В первую очередь благодаря поведению русских. Понимаете, у нас очень конфуцианское отношение к жизни. Так вот, ваши командиры и служащие полностью соответствуют канону цзюнь-цзы, «благородного мужа», в отличие от китайских офицеров и чиновников.

– То есть?

– Они люди долга, – Чэнь отпил чая, заваренного Яном, возвел глаза к небу, просмаковал и продолжил. – Никому из ваших не придет в голову, например, продать рис своего полка, деньги положить в карман и оставить солдат голодать.

Криво усмехнувшись, я подумал, что до конфуцианского идеала все-таки далеко, хотя в Маньчжурию посылали служить не самых худших. Но что же тогда творится во всех этих китайских военных кликах?

– Советские видят в нас братьев, не «кули», не «ходя», а именно братьев. И нам очень легко объяснять новичкам, что такое международная солидарность и как должен выглядеть антиимпериализм.

По кооперативами отличные наработки привез из Палестины Цви Радомисаль, с которым сразу полез брататься товарищ Ульянов, а я, после некоторого ступора, опознал Гришу Зиновьева. Вообще, идея создания массовых самоуправляемых организаций очень окрепла после того, как мы одного за другим свозили иностранных гостей в подмосковные артели и на московские заводы, посмотреть на кооперативы и профсоюзы живьем.

Требование борьбы с правыми и с бюрократией ни у кого возражений не вызвало. Единство организационной, издательской и парламентской работы – тоже. Обязанность пропаганды и агитации в войсках, деревне и старых профсоюзах прошла на ура. Взаимная поддержка партий и групп «Совинтерна» подразумевалась по умолчанию.

Поскольку приняли стратегию широкого фронта, то согласились и на ситуационные союзы с партиями Второго Интернационала, пусть даже и реформистскими, хотя Бомбаччи тут чуть не взорвался. Ничего, успокоили, уговорили.

И только потом, присмотревшись к делегатам, получив данные по нашим зарубежным каналам, выполнив некоторые проверки, отобрали узкую группу тех, кто будет создавать глобальную нелегальную сеть. Мировая революция дело неблизкое, хоть и желательное и швырять на на него деньги, которые позарез нужны самим, идея так себе. А вот создать структуру «практиков» по всему миру, да еще хорошо мотивированную, да еще законспирированную… ммм… Вельяминов точно одобрит.

Никакого Мюллера к этим разговорам, естественно, не допускали. Его увеселяли по отдельной программе – сперва Красин таскал его по Нармининделу, а потом спихнул на меня. И немец торчал на углу Воздвиженки и Моховой, в приемной председателя ВЦИК, где я три дня в неделю отсиживал присутственные часы.

Ходоки шли с самыми разнообразными вопросами, но по большей части им требовалось, так сказать, одобрение свыше и разговоры у нас были почти стандартные:

– Вот такая беда, Михал Дмитрич, как бы ее решить?

– Так у вас же Совет есть!

– Есть, как не быть, вот мы как раз все в Совете…

– Погодите, а почему же вы сами не можете разобраться с таким вопросом?

Тут обычно начинали чесать затылки и приводить тысячи резонов – лишь бы не самим.

– Нет уж, дорогие мои. Мы власть Советов для того устанавливали, чтобы вы сами были хозяевами своей жизни. Так что решайте сами и отвечайте за решение сами.

– Непривычно как-то…

– Привыкайте.

– Ну тогда… тут для вас, Михал Дмитрич… рыбешку поймали… Закоптили в лучшем виде… Закушайте, Михал Дмитрич. Исключительно вкусная рыба. Поймали прямо в воде…

Без гостинцев не обходился ни один визит и к концу приемных часов у меня накапливалось много полезного. Прямо-таки музей «Поля Чудес».

Мюллер сперва смотрел на это широко раскрытыми глазами – ну ей-богу, трудно ему представить себе, что швабский бауэр притащит на прием к рейсхпрезиденту, скажем, кровяную колбасу. Но ничего, привык, потом еще и хихикал.

– А куда все это, – он сделал широкий жест в сторону стола, на который складывали принесенное, – потом?

– Частью в столовую, частью в подшефный детский дом.

– А вы не хотите вообще запретить эту практику?

– Люди несут от чистого сердца, как подарок. Зачем их обижать отказом?

– А разве их не обижает ваш отказ принять решение?

– Герман, вы же помните про отчуждение от результатов труда. Так отчуждение от принятия решений опасно не менее – люди отвыкают думать и начинают уповать на бога, царя, героя, доброе патерналистское государство в лице начальника, который придет и все за них сделает. А начальники, видя такое, начинают делать так, как удобнее лично им, а потом и вовсе как лично им выгоднее.

– Ну-у, для предотвращения этого есть демократические институты и процедуры!

– Европейская демократия не очень работает в других культурах. А вот советская система, как показывает опыт Италии, Китая, Ирландии и даже Персии – вполне.

– Но Советы это та же демократия! – воззрился на меня Мюллер и даже отложил свои записки.

– Та, да не та. В обычной демократии что плохо? Во первых, прямые выборы на любой уровень.

– Но…

– Погодите. На нижнем уровне это работает, поскольку такая система создавалась для малонаселенных древнегреческих полисов. Но как только мы переходим на уровни высшие, начинается проблема. Вот у вас сколько человек проживает в избирательном округе?

– Ммм… – Герман возвел очи горе, что-то прикинул в уме, – примерно сто пятьдесят тысяч.

– И что, он все лично знают каждого кандидата?

– Но для знакомства с кандидатом проводятся встречи, агитация, газеты, в конце концов!

– Правильно. И как результат – избиратель видит не реального человека, а то, что ему решили показать. Как вы понимаете, это могут быть очень разные вещи и я вам гарантирую, что с каждым годом буржуазия будет все более и более ловко это использовать.

– Да они уже и сейчас… Некоторые избирательные кампании просто верх цинизма!

– Во-от! В узкой же группе все на виду, качества каждого известны.

– Но как тогда формировать высшие уровни?

– Делегировать с нижних. Собрался первичный Совет, поработал, узнали друг друга и решили, кого наверх послать. Причем не обязательно члена Совета, можно и доверенного человека со стороны.

Мюллер естественным образом возразил – у такого делегата нет ответственности перед своими избирателями. Но советская система тут имела болт с винтом в виде императивного мандата или наказа делегату, от которого он не должен отступать. А коли отступал, то мог быть отозван в любую минуту.

– Но право отзыва дезорганизует всю работу!

– А фактическая невозможность отозвать парламентария делает его вообще неподконтрольным.

– В такой системе очень трудно избираться по партийным спискам!

– Вот и хорошо, нам нужны делегаты, которые будут голосовать за требования народа, а не за то, что решили партийные бюрократы.

Да уж, дорогой товарищ Мюллер, видел бы ты «народных избранников» моего времени, причем из любой страны. Всей разницы, что где-то приличия соблюдаются получше, где-то похуже, да еще отличается марка дезодоранта в парламентских сортирах.

Тяжело убеждать человека, накрепко утвердившегося в своих воззрениях. И немец на моей шее был не один, сколько таких разговоров было…

За-дол-бал-ся.

А может, дело вовсе не в возрасте, а в том, что я уехал из Сокольников? Так-то я человек городской, но с лесом за окном живется полегче. Перебраться, что ли, в какие-нибудь Горки? Вон, Архангельское опустело… Нет, Архангельское это слишком жирно, рожа треснет. Или новый дом построить где поближе? Как Королеву Сергей Палычу рядом с ВДНХ построили – не зная и не поймешь, что там за забором дачка очень секретного конструктора.

Где-нибудь в Нескучном саду, а? Как раз решение о создании парка приняли, под это дело и обосноваться… Мечты, мечты, кто ж меня отпустит? Разве что в отставку уйти, оставить за собой парочку должностей – почетный святой, почетный великомученик и почетный папа римский. И кончать с этой политикой. Социалистов воспитывать, народный фронт поддерживать с возрастом все тяжелее. Отойти в сторонку, уехать в лес…

Но к черту малодушие. Наше дело лево, держаться надо до конца. Вот помру я, скажем, завтра – где гарантия, что послезавтра товарищи не начнут оппонентов стрелять? Предпосылки ведь имеются, с четырнадцатого года миллионы мужиков в теплое-мягкое штыком тыкали, попривыкли. Да, гражданскую (по сравнению с моим вариантом истории) мы прошли на отлично, но предпосылки никуда не делись. И это кажется так легко – бац, и нету ни человека, ни проблемы. А пока дотумкают, что проблемы нарастают в том числе и оттого, что не стало человеков, бог знает сколько лет пройдет. А уж вложить в голову, что минус один человек сегодня – это минус два человека в следующем веке, вообще задача неподъемная, «бабы новых нарожают».

Сейчас среди полутора миллиардов населения мира каждый десятый – бывший подданный Российской империи. Через сто лет в РФ будут те же сто пятьдесят миллионов (ну, плюс-минус), только доля в пять раз упадет – каждый пятидесятый, так-то. Даже есть взять в границах 1914 года, все равно наберется миллионов триста, каждый двадцать пятый. А не развались страна, не будь этих адских потерь, за четыреста шагнули бы точно, глядишь, и до пятисот бы добрались. Совсем другой коленкор.

Ну да я свою работу тут сделал, минус потери гражданской, минус массовая эмиграция, минус коллективизация. Осталось приучить соратников шашкой не махать и не стрелять почем зря. Смертная казнь это вообще присвоение государством права над жизнью человека, не оно рожало – не ему и убивать. Опять же, расстрел суть решение необратимое, а судебные ошибки были, есть и будут. Но тут Коля Муравский хорошо постарался, что с Уголовным кодексом, что вообще с юридической пропагандой и среди Союза Труда крепнут взгляды, что лучше уж шарашки устраивать, чем стрелять, если оппозицию давить невтерпеж. Сколько такое убеждение продержится не знаю, но подпирать его буду до самого конца.

Что еще? На носу только голод в Поволжье.

– Здравствуй, Савелий Анисимович!

– И вам не хворать, Михал Дмитрич, – поднялся мне навстречу из-за стола во весь свой рост Губанов.

Работать он любил в своем старом кабинете в Центросоюзе, несмотря на свой нарминовский статус. Впрочем, определенный резон в этом был – большинство продовольственных вопросов так или иначе решалось именно через Центросоюз, хоть министерские и ворчали.

– Что по запасам зерна?

– Копим резерв на будущий год, но с большим трудом.

– В чем проблема?

– В экспорте. Всем нужна валюта, всем нужны станки и технологии, а из экспортного товара у нас, почитай, только зерно и лес. Вот и трясут меня на каждом заседании Совнармина, как грушу – дай хлеб, дай хлеб…

– А ты?

– А я не даю. Ты же мне всю плешь проел, что засуха будет, я-то тебе верю, а вот мне остальные не очень. Как я им объясню, а?

– Да хоть на мой ревматизм ссылайся. Надо! И все тут! – посоветовал я, а сам подумал, что никак иначе мое послезнание не залегендируешь. – И всех, кто сомневается, гони ко мне, я им лично политпросвет проведу.

– Ага, вот я к тебе все село, от артелей до последнего единоличника и направлю. Им-то интереснее урожайные сорта сеять, а не засухоустойчивые! Экономика!

Нда, загвоздочка… Силком не заставишь, а денег на такую операцию сейчас нет. И Губанов правильно подметил – вот я уверен, что засуха будет, вот есть десяток-другой людей, которые меня знают давно и привыкли к моим словам прислушаться, но как втолковать всем остальным? Так-то все понимают, что лучше сегодня потратить пару миллионов золотом на профилактику, чем вбухивать десятки миллионов в экстренной ситуации, но откуда товарищ Скамов взял, что такая ситуация неизбежна? Какие есть ваши доказательства? Сплошной волюнтаризм выжившего из ума старикашки.

– Хорошо… То есть, плохо, конечно, но давай-ка еще раз прикинем, что мы сможем сделать.

– Ну, закрыть вывоз хлеба, как только станет ясно, что у нас засуха. Но это не раньше июня, к тому времени запасов почти не останется.

Как там это в мое время называлось? Госрезерв? Отличная идея, жаль, что только сейчас вспомнил, ну да лучше поздно, чем никогда.

– Так, а знаешь что… Давай твои резервы превратим в государственные.

– ???

– Постановлением Совнармина, образование специального хранения, утвердим на ВЦИК и вуаля – никто свои лапы на запас зерна не наложит. Позвони Муравскому, подготовьте проект постановления, я внесу.

Может я себя успокаиваю, но у нас обстановка все-таки заметно лучше: нет такой катастрофы с транспортом, сельское хозяйство продвинутое (ну, как минимум в артелях), многополье не в новинку, рабочих рук хватает.

Главное – война Поволжье не затронула. А где затронула, то есть в Западной Сибири, на Украине, Кубани, Дону и Тереке, все прошло быстро и «малой кровью» в прямом и переносном смыслах.

– Миша, тебя не беспокоит, что у нас все получается?

Я чуть не вздрогнул. Дотянулся чертов скептик до болевой точки, дотянулся – вдруг все посыпется, как только я уйду? Вечный мой страх, но есть надежда, что за двадцать с лишним лет я привил привычку к анализу, прогнозу, тщательной подготовке и планомерному исполнению. Ведь на стройке никак иначе нельзя: приехала бетономешалка, ты ее разгрузил, приехала следующая – и ее в дело. И так далее, шаг за шагом. А если ура-ура и штурмовщина и приехало сразу двадцать, то что с ними делать? Или наоборот, нет ни одной? Очень строительное производство приучает к порядку. А если на площадке бой, порыв и подвиг, то инженеров и руководство нужно гнать поганой метлой. А то и выпороть прилюдно, чтобы в следующий раз неповадно. Чтобы как у американцев «Утюг» строили: неделя – этаж, неделя – этаж, год – и небоскреб.

Вот мы и готовимся. Изо всех сил.

– Меня больше беспокоит, что мы перестанем вперед думать. А коли нет, так ведь при правильной постановке задачи, подготовке и планировании все и должно получаться. Так что давай-ка ты заблаговременно с Колей пишите постановление об остановке вывоза, о запрете на непищевое использование зерна и о беспроцентных ссудах до нового хлеба.

Губанов кивнул и сделал пометку в своем настольном органайзере.

– Надо будет еще КБС подключить, – заметил он, закончив писать.

– Спекуляции?

– Спекуляции, перекупка, сговор с целью повышения цены, сокрытие хлеба.

Теперь уже пометки делал я.

– Понял, тогда Борису, как увижу, задачу поставлю.

Черт, еще же надо врачей настропалить! Если дело до массового голода дойдет, неизбежны эпидемии! Кто из врачей мне поверит? Федоров, Гедройц? Вот всем вместе на Семашко и насесть, а еще Наташу подключить, Николай Александрович к ней прислушивается. Но это на завтра, сейчас к Борису.

Савинков мои замечания выслушал, в свою очередь сделал несколько дополнений – например, что обязательно нужно будет подготовить милицию и, возможно, отряды из рабочих, охранять склады.

– Но большой проблемы с нашей стороны я тут не вижу. Обычная работа по саботажу.

Он почесал кончик носа резинкой фаберовского карандаша – пока немецкого, но на следующий год в Дорогомилове начнется строительство Концессионной фабрики канцелярских товаров и будут у нас свои карандаши не хуже.

– Но меня другое волнует. Что-то у нас все больно легко получается.

И этот туда же. Они что, сговорились?

– Что значит «легко»? Ты же знаешь, мы все готовим загодя, стараемся думать на два хода вперед…

– Да это понятно. Я о другом. Видишь… – Борис задумался, подыскивая подходящие слова.

Потом встал, прошел к окну, поморщился, с досадой щелкнул пальцами…

– Не знаю как сказать.

– А ты попробуй.

– Слишком… все получается без сучка, без задоринки. И люди привыкают и думают, что так будет всегда. А если нет? Если вдруг встанет колом, что тогда? Испугаются? Посчитают, что плохо подготовились и ну ее, эту нерешаемую задачу? Трудности нужны…

– Для превозмогания?

– Миша! Ты же отлично понимаешь, что это не шутки!

– Боря, у нас впереди задач незнамо сколько! И возможный неурожай это еще не самое сложное. Нам предстоит драться за нефть, поскольку кто будет владеть ею – будет владеть миром.

– То есть схлестнуться с англичанами на юге, в Персии и Месопотамии?

– И не только там. И даже это – не главная схватка.

– А какая главная?

– Вторая Мировая война.

Савинков заторможено повернулся ко мне от окна.

– Снова? После такой бойни? Нет, это невозможно…

– Возможно. Как только вырастет невоевавшее поколение. И нам нужно любой ценой создавать крепкий блок в Европе, так, чтобы англичане не могли сунутся на континент. Пусть они с американцами грызутся, те давно на британское наследство зарятся. Пусть свою «свободу» друг другу насовывают. А нам надо следить, чтобы все справедливо было и не бояться советских чиновников к порядку приводить.

Глава 21

Осень 1920

Кончать надо с политикой. Интриги мутить, соратников убеждать, пальцами искрить в моем возрасте уже тяжело. Три часа в приемной председателя ВЦИК – и все, меня можно разве что в тихом месте прислонять к теплой стенке, на большее не годен. Смена выросла, а я ей, пока силы есть, напишу нечто вроде политического завещания. Вот прямо сейчас, только дождусь, когда солнце намного сдвинется за Антипьевскую церковь и лучи, бьющие прямо в окна моего кабинета, оттуда, где встанет (или не встанет) Дом на набережной, перестанут слепить глаза. Минут пятнадцать и все, можно начинать. А пока сижу на солнышке, греюсь.

Кроме обычной писанины, ко мне попадали и все прошения о помилованиях, шедшие во ВЦИК нескончаемым потоком. Во первых, КБС крепко взялась за старых специалистов и местами вылезало не просто неприятие власти Советов, а натуральное вредительство, в паре-тройке случаев организованное. А народные заседатели, как и на Донбассе, снисхождением не увлекались и фигачили приговоры на полную катушку. Постановление Верховного Суда полгода назад мозги малость вправило и высшую меру по нерасстрельным статьям давать прекрати, но наш человек изобретателен – стали навешивать именно что расстрельные. Вот я и разбирался.

Во вторых, помимо саботажников, хватало и прошений по делам о хулиганстве. Вспышки случались в основном там, где местная власть с прохладцей относилась к принятому прошлой осенью постановлению Исполкома Союза Труда. Ничего особенно нового мы тогда не придумали – массовый спорт, вплоть до традиционных кулачных боев, молодежные отделения партий с их кружками и секциями, волонтерская работа, учебные программы, – главное, занять свободное время. Как там советские прапорщики формулировали, «солдат без дела – потенциальный преступник». Чеканно.

Я разве что внес предложение совместить это с возведением жилья и субботниками, чтобы в свободное время желающие могли помогать на стройках. Ну и бонусы за отработку – либо засчитывали в пай, как члену кооператива, либо двигали по очереди вперед. Но с очередями не очень получилось, работали ведь многие и вместо пользы выходили эдакие крысиные гонки, пришлось отменять. В целом худо-бедно досуг молодых рабочих заняли, а к тем, кто все-таки выходил хулиганить, никакой снисходительности, как к «социально близким», не проявляли. Хулиганишь? Значит – враг Советов, получай по полной. И вот тут народные суды и власти тоже увлекались и перегибали палку. Я же пытался вдолбить, что высшая мера – вещь экстраординарная, уникальная и не может применяться там, где не было жертв, тем более за преступления экономического характера. Пусть отрабатывают – НМВД разворачивал сеть исправительно-трудовых лагерей при строительстве заводов, каналов и прочей полезной инфраструктуры. И везде, где было возможно, после консультаций с Колей Муравским, удовлетворял апелляции о замене высшей меры. Нехрен пули тратить, пусть работают.

Но такая политика нравилась далеко не всем, росла, росла оппозиция по этому вопросу, даже Савинков пару раз высказался. Непублично, разумеется, в разговорах с глазу на глаз посетовал мне, что КБС ловит злодеев, а председатель ВЦИК их отпускает.

– Так уж и отпускает? Полных помилований, насколько я помню, всего два за год, да и то, не по твоим делам. А так – либо срок уменьшен, либо наказание изменено.

– Сотрудники обижаются.

– Ты сотрудникам скажи, чтобы они лучше работали и материалы тщательно готовили, тогда наказание будет соразмерно и оснований для помилования не останется. А то ишь, моду взяли, валить все на дедушку Скамова.

– Угу, а как прикажешь всю шушеру, что антисоветские разговоры ведет, в узде держать?

– Вести советские разговоры и пошире. Понимаешь, если мы, как власть, не можем противопоставить этим шепоткам массовой уверенности в нашем деле, то мы что-то делаем неправильно. Оппозиция будет всегда, но наша политика должна быть такой, чтобы за нее горой вставало большинство.

Савинков тогда восторга не выразил, и я его понимаю – всю жизнь ловил провокаторов, вел сложные игры с охранкой, сейчас рулит государственной безопасностью по факту. То есть заточен на комбинации и силовые решения, а массовую поддержку считать за необходимость не очень привык, у Красина с этим получше.

Едва слышно скрипнула дверь и у стола появилась Наташа с кофейником. Она так время от времени проверяла, не заснул ли я за работой – зайдет, принесет попить или перекусить, чмокнет в макушку и уйдет. Но сейчас не ушла:

– Ты помнишь, что у нас через час гости?

– Да, я уже заканчиваю.

Ровно через час в прихожей загудел волжский бас и зазвенел хрустальный смех и мы с Горьким принялись обнимать чужих жен – он Наташу, а я Машу Андрееву.

– Сколько лет, сколько зим!

– Ой, Наташенька!

– Алексей Максимыч, наше вам!

– А ваше, как водится, нам!

Немного горбясь, будто опасаясь задеть головой за притолоку, Горький прошел в гостинную, где все мы устроились на креслах вокруг небольшого стола.

– Всю Европу проехали, как и договаривались, – начала Маша. – Про Восточный блок, как нас называют, даже говорить не буду – принимали на «ура!». В Скандинавии очень хорошо, в Англии хорошо, а вот во Франции тяжело…

– Почему?

– Там Актион Франкиз… – окнул писатель, но его тут же поправила Андреева:

– Аксьон Франсез, иначе не поймут.

– Ничего, Машенька, как-нибудь разберемся.

– Так вот, во Франции эта самая Аксьон нам палки в колеса ставила – пытались срывать встречи, даже драки устраивали… – Горький говорил обстоятельно, неторопливо, будто проговаривая внутри себя и только потом выдавая вслух.

– А что полиция?

– Никого не смогли найти.

– И как же вы сумели все провести?

– Обратились в профсоюзы, к интернационалистам, они прислали охрану. И даже нашли тех, кого полиция не смогла.

За спиной Горького в щелке двери заблестели любопытные глаза, я махнул дочкам рукой. Алексей Максимович и Маша порадовались как те выросли, но тут в оставленную открытой дверь вбежал полуторогодовалый Мишка, за которым гнался Ванька. Мишка своим детским чутьем сразу определил самое безопасное место и полез на колени к Горькому. И вместо человека-глыбы, матерого человечища тут же появился просто большой и добрый дядя, который с удовольствием играл с ребенком. Маша Андреева едва успела подозвать к себе Машу Скамову, как заполошно появилась Ольга:

– Ой, простите, Мишка убежал, мешает вам…

Впечатление она производила на мужчин сногсшибательное, не стал исключением и пролетарский писатель. Пока детей сгребали в кучу и понемногу выставляли в сторону детской, Алексей Максимович не сводил с нее глаз и даже получил тычок локтем под ребра от Андреевой. А Ольга при виде живого классика, похоже, прониклась даже больше, чем когда осознала, кто Митин отец.

– Да-а, Михал Дмитрич, экий молодец у тебя вырос, такую жену сыскал! – подивился Горький, оглаживая усы.

Что да, то да. Что малая, скамовская семья, что большая, с Ивановыми и Жекулиными, со всеми, жившими вместе, никогда меня не огорчала. Может, это и есть наивысшее счастье…

– А на обратной дороге через Питер проехали. Так я скажу тебе, Миша, что отличная молодежь растет. Я там с одной писательской компанией пообщался – прекрасные ребята, надо бы их к хорошему делу пристроить, а то пока случайными заработками в газетах перебиваются.

– Давай фамилии, подумаем.

Маша тут же вытащила из сумочки блокнот, черкнула несколько строк, оторвала листок и передала мне. Валентин Каверин, Михаил Зощенко, Константин Федин, Всеволод Иванов… да, этим безусловно надо помочь.

– А что же сам не поддержишь?

– Я чем мог, посодействовал, теперь твоя очередь. Тем более, что я могу только поддержать в трудный момент, а ты – определить в место, где такие ребята нужны.

– Например?

– Дело писателя не только показывать, но и перестраивать мир! Мало ли у нас мест, про которые нужно рассказать всем – вот, смотрите, мы строим новое! Вот новый завод! Вот новый человек!

– Ладно-ладно, только руками не размахивай, – улыбнулся я и Маша взяла Горького за его лапищу.

– А из Англии к тебе просьба, Миша. Тамошний писатель, ты наверное знаешь, Херберт Уэлс…

Еще бы не знать. Машина времени, инопланетное вторжение, параллельные миры, разве что о попаданцах он не писал, этим у нас Марк Твен отметился.

– … так вот, он хотел бы приехать в Москву и поговорить с тобой.

– Так за чем дело стало? Пусть едет, у нас свободная страна.

– Побаивается. Но я передам, а ты уж прими его тогда, договорились?

– Договорились.

Уэллс появился у меня дома буквально через две недели, он был в поездке по Швеции и сразу, как получил сообщение от Горького, сел на пароход в Петроград, а оттуда на поезд в Москву. Чуть рыжеватые волосы на косой пробор, усы а-ля доктор Ватсон, хороший твидовый костюм… Я с удовольствием отметил, что носил он не крахмальный стоячий воротничок, а более привычную мне рубашку с отложным. И часы, наручные, а не луковицу на цепочке. Все-таки фантаст, устремлен в будущее.

После взаимных представлений и восторгов, Уэллс сразу перешел к делу:

– Мистер Скаммо, я несколько дней назад получил прелюбопытный документ, – с этими словами он подал мне пачку машинописных листов, – и просил бы, по возможности прокомментировать некоторые упомянутые пункты.

– Что это? Отчет из американского Сената?

– Это стенограмма выступления Катерины Брешковской перед комиссией Сената.

– О господи…

– Вы ее знаете?

– Еще бы! Екатерина Константиновна – мой самый непримиримый критик.

– То есть вы считаете, что она будет предвзята?

– Разумеется. Тем интереснее сравнить наши взгляды.

Ну что же, начнем. Комиссия, сенаторы Юмс, Овермен, Нельсон, Стерлинг.

– Скажите, функционируют ли сейчас школы в какой-либо части России?

– В прошлом году были школы, но теперь они пусты. Учителя были выгнаны большевцами, а оставшимся нечего было делать, ибо им не доставало ни пособий, ни материалов, чтобы обучать детей. Отсутствовали даже книги. Мои учителя просили меня отправиться в Америку и горячо умолять вас доставить несколько миллионов книг нашим крестьянским детям, ибо у нас не было книг.

Вот Бабушка жжот!

– Герберт, у нас действительно не хватает пособий, чернил, карандашей и бумаги, но совсем по другой причине. Сейчас мы ведем массовое обучение грамоте, больше девяти миллионов человек. Естественно, для такого числа у нас пока нет материалов. Но строятся фабрики канцелярских принадлежностей, работают библиотеки, создана Единая Школа… Да вы прямо сейчас можете встать и по внутреннему коридору, не выходя на улицу, оказаться в школе – она работает в соседнем здании! У нас при каждом институте открыты факультеты для подготовки рабочих к поступлению, они переполнены!

Герберт быстро выводил закорючки в толстой тетради. Надо же, стенографией владеет. Ну что же, дальше…

– Когда вы оставили Россию, работали ли ещё какие-нибудь фабрики?

– Вы, вероятно, читали в ваших газетах и, наверное, узнали от собственных граждан из Красного Креста и Христианской ассоциации в России, что там нет ни одежды, ни пищи, ни товаров. Даже наши кооперативы ничего не продают крестьянам, потому что у нас теперь нет никакой промышленности. Фабрики разрушены; с другой стороны, отсутствует и ввоз, потому что у нас нет транспорта и нет железных дорог.

– Боюсь, сведения госпожи Брешковской устарели года на два, а то и на три. Да, у нас был период, когда из строя выбыло более четверти паровозов, но сейчас положение восстановлено и вы сами видели железную дорогу на пути из Петрограда.

– Да, она не производит впечатления стагнации и деградации.

– Вот план развития народного хозяйства, – я встал и снял с полки один из томиков плана. – Он на русском, но я надеюсь, вы сможете найти переводчика, если нет – дайте знать, я помогу. В плане перечислены работающие предприятия, которые подлежат модернизации и те, которые предстоит построить. Мы отмечаем также рост производительности сельского хозяйства, разного рода услуг и легкой промышленности. Создаются новые артели и даже частные производства…

Уэллс вскинул бровь.

– Частные? Они же национализированы?

– Только крупные предприятия и тяжелая промышленность. Легкая почти вся в руках прежних владельцев, но под рабочим контролем.

– И что, такая схема работает?

– Не буду скрывать, трения есть, – ну не рассказывать же гостю про КБС и злонамеренные банкротства, – но в основном, да, работает. Например, могу познакомить вас с известным текстильным магнатом, Саввой Морозовым, он сейчас во главе комиссии по реконструкции текстильной отрасли при Совете народного хозяйства.

– А как вы финансируете строительство новых заводов?

– Пока акционерными обществами, в них вступают те, кто нуждается в новой продукции, а государство вносит еще столько же. Уже действует станкостроительный консорциум, готовимся запустить металлургический и несколько других. На будущее планируем внутренний индустриальный заем.

Так, что там дальше…

– Все, кто служил нашим тиранам в России, – старый класс бюрократов, жандармы, все люди старого режима – стали большевцами и предприняли широкую кампанию в целях низвержении Временного правительства в России.

Тут уж я просто заржал, ну надо же! Это у нас сыщик Маршалк большевец или беспартийный Собко… Нет, мы многих на службу приняли, а некоторые, как Болдырев, даже и в Сюз Труда вступили, но какова трактовка!

– Временное правительство само поставило себя вне закона. Сперва объявлением республики, хотя обязано было дождаться решения Учредительного собрания, потом отказом от созыва оного в установленные сроки.

– Но вы же арестовали его!

– Да, по законному решению Учредительного собрания, принятого в присутствии послов, в том числе и английского, и никто по этому поводу нам никаких протестов не подавал.

Дальше Брешковская (вот же говорящая фамилия, а?) заявила, что в в Сибири и по всей России уголовные преступники выпущены на свободу. Пришлось с руганью вставать и искать на полках сборники сводок НМВД, постановления об усилении борьбы с уголовной преступностью, кстати, с опорой на старые кадры сыскной полиции. У нас уйма строительных задач, вот там самое место осужденным и военнопленным, как польским, так и мятежникам. Пусть для начала достроят хотя бы Волховскую ГЭС.

Еще пара листов заключала рыдания Бабушки, о том как все в России ужасно.

– Знаете, что? Давайте-ка сделаем перерыв на ланч.

Обедали мы вечером, когда все мужчины – Митя, Иван, Терентий – возвращались с работы. Так что днем за столом доминировали женщины и дети, как раз вернувшиеся из школы. И Герберт, известный, кстати, бабник, только и успевал вертеться, так и не решив, на кого ему положить глаз – на Наташу или на Ольгу? Вот ей-богу, мне бы такие проблемы, а не всю эту политику.

К стенограмме мы вернулись в кабинете, перейдя после обеда на «ты».

– Я писала вашему посольству в России, что если бы вы оказали нам поддержку (в виде 50 000 хороших солдат вашей армии), большевики были бы свергнуты. Я не получила ответа.

– Ну, Герберт, это уже за гранью. При том, что ее собственная партия входила (и до сих пор входит) в правящую коалицию, она ввязалась в мятеж и требовала интервенции! Нет, это уже ни в какие рамки.

– Должен сказать идея интервенции бродила в некоторых умах, в основном, из-за того, что вы желаете мировой революции.

– Желаем. Но считаем, что всему свое время. Созрели условия – и рабочие взяли власть в России, Германии, Италии…

– А Польшу вы завоевали.

– Польша, если вы помните, напала первой. И наших войск сейчас там нету. Так что мы, вопреки некоторым горячим головам, не рвемся нести пламя революции всему миру, мы хотим упорядочить Россию. А вот кто хочет мировой революции – так это ваша буржуазия.

– Наша???

– Ну, судя по ее действиям, ничем иным подавление рабочего движения и международные авантюры кончится не могут. Сколько нам еще бодаться с Детердингом на Кавказе? У нас там вылавливают по несколько диверсантов каждый месяц.

– Детердинг это нечто особенное, с его взглядами и поддержкой правых.

– Ну, так он же такой не один… Что же касается мировой революции – мы перестраиваем Россию на своих внутренних принципах и никому их не навязываем. Если найдутся желающие последовать за нами на этом пути – добро пожаловать.

Разумеется, я не стал рассказывать Уэллсу о конспиративной сети практиков, о дублирующей ее Международной рабочей помощи (созданной вполне себе в Германии, и оперирующей из Берлина) и о прочем Месс-Менде. Незачем англичанам, даже фабианским социалистам, знать лишнее.

– Мы просим вас обо всём. Мы просим вас дать нам бумагу, дать нам ножницы, дать нам спички, дать нам одежду, дать нам кожу для сапог. Мы просим вас обо всём не потому, что мы так бедны, а потому, что все наши богатства скрыты в недрах земли. Промышленность и сельское хозяйство России разрушены. Там вообще нет никакой промышленности.

– Насчет того, что это беспардонное вранье, вы можете убедиться, просто пройдясь по магазинам. Торговля исправно функционирует, мы наращиваем оборот с нашими восточными соседями – Персией, Китаем и, разумеется, с европейскими Советами.

– Каковы чувства крестьян по отношению к большевистскому правительству?

– Они все против большевиков. Большевцы считают крестьянина буржуем, если у него есть корова, немного семян и картофеля. Только пролетариат, только те, которые ничего не имеют, могут бродить по России и грабить кого захотят.

– Большевцы, между прочим, всегда поддерживали сельские кооперативы, туда тоже можно съездить и посмотреть на то, как крестьяне работают в Советах и строят локальный социализм.

Дальше Бабушка гнала что большевцы обманывают и убивают всех, в особенности порядочных людей, что честные и интеллигентные люди в России истреблены. И даже не постеснялась заявить, что за голову Гучкова мы обещали сто тысяч рублей – при том, что арестованный нами Гучков после разбирательства был просто выслан из страны. И при том, что кровожадные большевцы выпустили в Данию царя со всем семейством.

Затем шел пассаж что все страны наводнены бывшими русскими, и что Истинные Революционные Эмигранты образовали ряд комитетов для помощи беженцам, которые спасаются из Совдепии совершенно раздетыми. Это при том, что эмиграция у нас преимущественно монархическая, то бишь минимальная. Ну и высылаемые вовсе не раздеты – едут с багажом и кое-каким имуществом.

– Думаете ли вы, что это правительство губит свободу русского народа?

– У нас уже нет свобод в России. Нет ни университетов, ни средних, ни низших школ.

– Я не знаю, Герберт, какой ей еще свободы надо. Действуют партии, даже буржуазные – те же кадеты. Проводятся свободные выборы, работают независимые суды. Почитайте наши газеты – там такая свобода слова, такая критика власти, что у вас бы за подобное разорили издание, а журналистов выгнали с работы или вообще посадили в кутузку. Возьмите нашу спайку советов, кооперативов и профсоюзов с практиками – и вы увидите подобие вашей же лейбористской партии, только гораздо более решительное.

Что там еще? «Я утверждаю далее, что большевики разрушили и раздробили Россию и развратили русский народ. Они напустили на народ всех преступников, которые были в тюрьмах и на свободе. Эти преступники теперь заодно с большевиками. У них нет ни одного Совета, в который бы входили честные люди. Они представляют собой отбросы русского народа». В общем, такую личную неприязнь испытывает Бабушка, что кушать не может и несет откровенную пургу.

А я, будто больше заняться нечем, ее опровергаю.

Глава 22

Зима 1920-21

Президент Академии наук Лебедев умер в декабре – как сказала Наташа, морозы вообще опасное время для сердечников. Здоровье Петру Николаевичу до войны доктор Амслер, конечно, заметно подправил, да только потом война, уже каждый год в Европу не поездишь. Пришлось менять на Кисловодск, а там и труба пониже, и дым пожиже – в начале века в санаторно-курортной терапии лучше швейцарцев никто в мире, пожалуй, и не понимал.

После же окончания войны, выпихнуть Лебедева за границу вообще не стало никакой возможности – он так прирос к Физическому институту, что наотрез отказывался оставлять его без присмотра. Тем более, когда институт получил полное финансирование от государства и начал несколько новых проектов. Лебедев перетащил к себе Эренфеста и в Москве за последние годы сложилась неплохая физическая школа, на зависть питерской во главе с Иоффе.

Вот как раз Пауль и разослал телеграммы европейским физикам. Эйнштейна печальная весть догнала прямо в Стокгольме, где он наконец-то получал свою Нобелевку. Выдвигали его чуть не каждый год, но уж больно осторожно относились скандинавы к покамест радикальной теории относительности, так что кандидатура Альберта была своего рода «вечным номинантом». А вот лауреатом он стал только после того, как я настропалил самих Нобелей, а Лебедев организовал своего рода «комитет в поддержку» из крупнейших европейских физиков: Лоренц, Планк, Зееман, Вин, Каммерлинг, фон Лауэ, молодой Нильс Бор, и все они разом насели на шведскую академию. Да так, что она нашла устраивающий всех выход: премию за 1919 год Альберту присудили не за теорию относительности, а за самое его бесспорное достижение, к тому же подтвержденное экспериментально – за теорию фотоэффекта. Но в формулировке дипломатично дописали «… и за другие работы в области теоретической физики».

Телеграмма шла через посольство и у Александры Коллонтай хватило такта не вручать ее до награждения и речи лауреата. И правильно – прочитав, Эйнштейн сорвался в Москву прямо из мэрии Стокгольма. Да как, на самолете! Вернее, бомбардировщик «Дукс» ВВС Швеции довез Альберта до Хельсинки, откуда он продолжил путь на поезде и уже через сутки прибыл в Москву.

Похороны и так не очень приятное дело, а уж зимой, в мороз… После прощания в зале Физического института гроб до Новодевичьего несли, сменяя друг друга, ученики Лебедева, студенты, преподаватели, профессора, успевшие приехать из Европы коллеги.

На следующий день в институте состоялось оглашение завещания, в коем Петр Николаевич отписывал институту все свои активы, а директорство передавал Альберту и просил ВЦИК выступить гарантом. А Эйнштейн взял и отказался.

Новость эта научное сообщество не скажу чтобы громом с ясного неба, но поразила, отчего в Знаменском переулке внезапно случилось изобилие физиков – Альберт остановился у меня, и уговаривать его все тоже кинулись ко мне. Финальным аккордом стало явление Предсовнармина, коего чуть ли не за руку притащил исполняющий обязанности президента Академии.

Скрывшись в моем кабинете от толп ученых, среди которых я опознал только молодых Капицу и Вавилова, академик Карпинский весьма напористо потребовал «от руководства страны» немедленных решений по казусу Физического института. Я поначалу подумал, что Александр Петрович возмущен тем, что во главе наследия Лебедева может стать иностранец, но все оказалось совсем наоборот – он буквально умолял нас немедленно назначить Эйнштейна. От такой бурно выраженной позиции даже нейтральный Ильич задумался и обратился ко мне:

– А что, Михаил Дмитриевич, давайте попробуем уговорить герра Эйнштейна все втроем? Думаю, ради такого мы даже можем увеличить снабжение Физического института.

– Да, прямо сейчас! – поддержал его Карпинский. – Это же будет просто великолепно! Нам обязательно нужен ученый с мировым именем как наследник Лебедева!

С тем и отправились в гостевые комнаты, разогнав всю толпу по пути. Альберт, заметно обескураженный таким натиском русских физиков, сидел за столом и вяло пытался прийти в себя.

– Господин профессор! – начал академик.

«Мы к вам по делу, и вот по какому…» – мелькнуло в голове и я от греха подальше спрятался за спины спутников.

За полчаса Физическому институту и его потенциальному главе наобещали небо в алмазах. Свежеиспеченный нобелевский лауреат только обреченно кивал и все пытался объяснить, что он не организатор и тем более не руководитель, что он уважает последнюю волю своего друга Лебедева, но такая ноша просто неподъемна и ничего хорошего из этой идеи не выйдет. А я припомнил, что все время работы в Принстоне Эйнштейн действительно не занимал никаких руководящих должностей – просто жил в кампусе, вел исследования и занятия, да беседовал с коллегами. Что любопытным образом совпало прямо-таки с валом прорывов в науке, совершенных принстонцами. Да, «такая корова нужна самому», нечего подарки американцам делать, так что будем уговаривать, пока не согласится.

– Альберт, товарищи, я предлагаю компромиссное решение. Профессор Эйнштейн займет пост научного руководителя института, а на должность директора мы назначим человека более способного к административной работе. Например, Павла Сигизмундовича Эренфеста. Кто за то, чтобы принять это за основу?

И еще полчаса утрясания деталей – Ленин прямо пообещал построить новое здание и поселочек института на Воробьевом шоссе, на высоком берегу над Москвой-рекой, а Карпинский под это дело раскрутил его на создание рядом, на Калужском шоссе за Живодерной слободой, целого городка академических институтов. И отлично, пусть ученые живут рядом, общаются и пронизывают науку междисциплинарными связями.

Рождество в Москве, скорее, в силу привычки, нежели из христианского благочестия, отмечали широко и весело. Ставили елки детям, ходили в гости и даже в церкви – несмотря на то, что никаких дополнительных выходных, кроме первого января, не было. Никто праздник не запрещал, а коли попы на этом сумеют сшибить лишнюю копеечку, так на то они теперь и самоокупаемые, пусть крутятся. Власть следила лишь за тем, чтобы в проповедях не было «антисоветской агитации и пропаганды» – формулировочка дословно совпала с памятной мне, из-за которой было наломано столько дров.

Как докладывали ребята из Центросоюза, кооперативные магазины ломились от покупателей и продуктов. Именно под Новый год произошел скачок численности потребкооперации и выполнение амбициозной задачи охвата всех трудящихся приобрело вполне реальные очертания.

Купеческий загул, столь памятный городу, тоже возродился почти в дореволюционных формах, снова понеслись по Петроградскому шоссе лихачи и автомобили, снова гудели рестораны и хлопали пробки шампанского – нувориши спешили заявить urbi et orbi о своем приходе к успеху. Не обходилось и без мордобоя и прочих криминальных кунштюков, о чем поведал зашедший к нам на праздничный огонек Ваня Федоров.

Вокруг елочки, увешанной орехами, яблоками и конфетами, водило хоровод и пело про то, как в лесу она росла, все наше детское население – Маша и Софья Скамовы, Виталик и Надя Жекулины, Иван и Сеня Ивановы, а также гости, однокласники, друзья общим числом человек тридцать. Мелкий Мишка только глазами хлопал на такое многолюдье и сосал добытую с елки конфету.

Федоров тяжело вздохнул:

– Хорошо у тебя, Митрич. Спокойно, весело, а я как подумаю, что обратно в Гормил, разбирать дебоши, так сил нету. Понавылазила эта отрыжка капитализма, может ее того, к ногтю, а?

– В свое время, Ваня, – я обнял старого соратника за плечи и повел к «взрослому» столу.

– А чего же не сейчас?

– Пока они нам полезны.

– И что, неужто без них никак не справимся?

– Вот скажи ты мне, друг ситный, ты сколько свою нынешнюю должность осваивал?

– Год, – потупился Федоров, – и то не до конца, еще учиться и учиться. Хорошо хоть старые сыскари рядом были…

– Вот именно. Ты ведь не жалеешь, что они уголовных ловили и за то жалованье получали, немаленькое, куда выше, чем у рабочих?

– Так они дело делали!

– Они пользу приносили и приносят. Эти – тоже, пользы от них больше, чем вреда, так что потерпим. До времени, пока своих специалистов не выучим, пока свои заводы и фабрики не построим, а потом эту накипь просто сметем. Вернее, она сама уйдет, – я для верности даже пристукнул кулаком по столу и продолжил. – Мы стараемся, чтобы всем было хорошо, но это невозможно сделать сразу и всем. Поэтому пусть пока жрут в три горла, лишь бы у всех была еда на каждый день. Пусть ходят в соболях и жемчугах, лишь бы у всех была одежда. А там понемногу и нового человека вырастим и воспитаем, и новую промышленность создадим. Вон, машины наши и самолеты за границу продаем, и не только советскому блоку. Почитай, десятую часть мирового производства автомобилей держим, поди плохо? Нефти мировой почти половину качаем, да мало ли чего еще!

Новогодние праздники малость притушили мое тяжелое состояние после похорон Лебедева, но январь нанес новый удар – умер Кропоткин. Вот так, простудился и умер. К нему направляли лучших московских врачей, пытались лечить, но Петр Алексеевич принципиально отказывался от любых привилегий и покинул нас несгибаемым.

Два дня в Доме Советов, бывшем Благородном собрании, прощались с выдающимся ученым и мыслителем сотни делегаций от заводов, фабрик, полков, артелей, учреждений… Тысячи людей прошли мимо гроба, около которого в почетном карауле стояли и рядовые анархисты, и лидеры – Максимов, Боровой, Волин… И товарищи по Союзу Труда и многие, искренне уважавшие Петра Алексеевича, включая членов Исполкома, ВЦИК, Совнармина, Военсовета, Академии.

И опять похороны на Новодевичьем, куда пришла похоронная процессия на полмиллиона человек – анархо-синдикализм стал весьма популярен среди рабочих, и пусть сам Кропоткин считал себя анархо-коммунистом, которых становилось все меньше и меньше, но его знали и любили многие.

Несколько дней подряд «Правда» печатала телеграммы соболезнования и рассказы соратников «князя анархистов», приезжали европейские единомышленники Петра Алексеевича, среди которых был и почти семидесятилетний Эррико Малатеста, и совсем молодой испанец Буэнавентура Дуррути. Похороны и траурные мероприятия неожиданно показали почти полное единение на низовых уровнях Союза Труда, невзирая на партийную принадлежность и подковерную борьбу в верхах.

А я сразу перелистывал газету на третью страницу, потому как не мог читать все это – настолько сильно меня тряхнула смерть Кропоткина. Каждое письмо, каждая телеграмма выбивала меня из колеи на полдня и потому я старался спрятаться за обычными сообщениями, например, о выплатах военных долгов Америке. Как ни удивительно, но самыми исправными плательщиками оказались страны советского блока – первой отсчитала американцам свой миллион Венгрия, за ней восемь миллионов Финляндия. Польша из своих полутора сотен миллионов закрыла половину, Россия, пользуясь царскими деньгами, почти все двести. Даже Италия с ее миллиардом долга, платила, в отличие от пятимиллиардников Англии и Франции. На кредитный рейтинг блока не повлиял даже официальный дефолт Германии – она-то американцам ничего не должна. Но три крупнейшие экономики Европы оказались в положении банкротов, и если немцы еще могли опереться на международную солидарность и поддержку стран-товарищей, то англичане и французы предпочитали гордо тонуть поодиночке. А мы уже готовили «большой договор», фактически общее экономическое пространство и запускали проектирование первого совместного объекта восточного блока – Магнитогорского комбината.

Кое-как отвлечься от мрачного состояния удавалось лишь в собственной писанине, да в накручивании исполнителей по нескольким ключевым делам. И если подготовка к возможной засухе и вероятному из-за нее голоду радовала и числом паровозов, и ростом резервов зерна и даже показателями артелей Поволжья, то с внедрением «штрафного» метода все упиралось в неприятие снизу. Идея была в том, чтобы дополнить производственные цепочки штрафами за передачу по ним некачественных или бракованных изделий. Получил кривую деталь от смежника, отнес в технический контроль – там бракоделам назначили штраф. Поставил кривую деталь на изделие – жди штрафа сам. Причем все штрафные деньги уходили исключительно на соцкультбыт. Внедрялась схема как обычно, на трех экспериментальных цепочках, от получения сырья, до выхода на рынок готового изделия. И рабочие, крепко помнившие грабительскую штрафную систему недавних лет, изо всех сил тормозили внедрение. А жаль, нам нужно технологическую культуру подтягивать, иначе все усилия пожрет процент брака.

Но экономика экономикой, а жизнь ударила ключом и, как водится, прямо по голове.

В феврале умер Собко.

Смерть Васи, одного из тех, с кем я шел рука об руку с самого моего появления здесь, с 1897 года, подкосила меня так, что сразу после похорон я впал на неделю в депрессию. Такую, что в первые дни Наташа даже заставляла меня есть. Старых товарищей у меня хватало – Красин, Савинков, Губанов, Муравский… – но почему-то именно от потери Собко меня накрыло с такой силой. Наверное, дело не только в том, что он друг и коллега-инженер, он единственный, с кем мы от начала и до конца занимались только созиданием. И все, что Вася насозидал, все свои права по патентам точно как и Лебедев, он передал родному НМПС. Сколько лет здесь живу, до сих пор не перестаю удивляться людям.

Наташиными усилиями меня выводили гулять, поначалу на Пречистенский бульвар, потом в Александровский сад, но от этого пришлось быстро отказаться – слишком много у Кремля ходило знакомых да и просто советских служащих, и всем от председателя ВЦИК что-то нужно.

Так что через недельку я вызвал автомобиль и при двух охранниках поехал гулять в Сокольники, мое место силы.

Дорожки были расчищены не везде, а только у тех дач, где жили зимой. Потому ноги в калошах фабрики «Треугольник» приходилось переставлять очень осторожно. Так-то технологию раздали по стране и уже много где артели и частники лили простейшую резиновую обувку, но питерская продукция была и подешевле, и качеством повыше – просто за счет массового производства. Ничего, сейчас главное насытить рынок, выучить людей, а там и большое резиновое производство затеем, и не только калоши, но и шины и многое другое.

Наросшие за зиму сугробы блестели на солнце тонкой корочкой наста, намерзшей ночью после вчерашней оттепели и не успевшей еще подтаять. Ветерок нес острый запах весны, совсем на грани восприятия – то ли фруктовый, то ли химический… Выбирая места посуше, я пару раз подскользнулся и чуть было не упал, хорошо, охранник вовремя подхватил. Да, пожалуй, для таких прогулок пора завести палку.

Вот и дом.

За прошедший год Моссовет прирезал к участку брошенные или конфискованные дачи и теперь тут вольготно расположился детский легочный санаторий, совмещенный со школой. Вон, детишки младшей группы как раз кидаются снежками, а две воспитательницы пытаются направить их веселье в сторону от хрупких оконных стекол.

Каркнула ворона, снова навела на печальные мысли. Ничего, «у гробового входа младая будет жизнь играть»… Ладно, пора домой.

По просеку к нам, тихо урча мотором, подкатился вциковский АМО, но к звуку его движка в последние секунды примешался такой же, более высокий – все ближе, ближе… Через минуту со стороны Поперечного показался второй автомобиль, охранники напряглись, а мой водитель сдвинул машину вперед, прикрывая нас от чужака.

Нет, не чужака – авто из кремлевского гаража тормознуло на обочине и выпустило из своих недр посыльного.

– Молния, международная для товарища Скамова! – отсалютовал он, отдавая пакет.

Что там еще стряслось, что не могло подождать возвращения? Я разорвал конверт и прочитал «Сегодня утром в Эрматингене, кантон Тургау, скончался Вальтер Ратцингер».

Вот и Зубатова нет, первого, к кому я пришел в этом мире и единственного, кто знал мое истинное происхождение… Такими темпами скоро соратников и не останется…

Перед глазами как живые встали Кропоткин, Зубатов, Лебедев и Собко, картинка дрогнула и сперва раздвоилась, а потом расслоилась на десяток однотонных. Сердце дало перебой и сжалось, и я, чувствуя, что мне не хватает воздуха, оперся на плечо охранника, успев подумать, что откуда пришел, туда и ухожу.

Парк плыл и переливался, деревья прорастали сквозь деревья, в глазах сверкали вспышки и мелькали силуэты… Дышать. Дышать. Вдох носом, живот, ребра, плечи, резкий выдох, чтобы толкнуть сердце, концентрируемся на дыхании, дышать… Неужели все? Столько еще не сделано…

Дышать. Дышать.

Эпилог

Лето 1959

Я шел по лесу и мурлыкал песни, которые столько раз слышал по всему миру – Bandera Rossa, «По долинам и загорьям», «Марш единого фронта», «Первоконную»… Савинков, конечно, молодец, сумел раскопать все, даже нашел письмо с испанским вариантом «Варшавянки» – A las Barricadas! Да, очень она нам помогла, самая, наверно, популярная песня у интербригадовцев… Я тогда промолчал, а вот Наташа убедила Бориса не говорить, кто автор, мол, захотел бы славы – подписался.

Сколько лет-то прошло? Наверное, можно уже подвести какие-нибудь итоги, тем более круглая дата… Профессию, жаль, совсем пришлось забросить, слишком много нужно было ездить по всему миру. Так, изредка доставал диплом, смотрел на латинские буковки, вздыхал и убирал его обратно.

Господи, как же бросало меня по свету белому, от Намюра, до Хузестана, где я только не был, чего я не отведал… Почитай, с двадцать первого года тридцать лет в разъездах, хорошо если за это время месяц дома наберется, детей почти не видел. Только недавно кончилась эта круговерть, теперь вот сижу, книжки пишу, дорожки песком посыпаю.

Да, возраст совсем не детский, Мафусаил, глава большого клана. А нынче вообще все наши съедутся – Жекулины, Ивановы, Муравские, Баландины – юбилей как-никак, вся семья за стол сядет, как в те еще времена.

Но – камерно. Кто я такой, чтобы мой день рождения праздновать официально? Все от чужих глаз спрятано, все негласно. Даже Орден ВЦИК дали закрытым указом. Скамову – скамовский орден, смешно. Поздравлений, правда, прислали море – от друзей, от товарищей со всего мира, от того же ВЦИК, от Совинтерна и так далее.

Навстречу по тропинке со станции спешили два совсем молоденьких лейтенанта. Наверное, только-только из училища выпустились – форма новенькая, необмятая, погоны колом стоят, ботинки начищены, звездочки сияют…

Глазастые. Шагов за десять разглядели ленточки на груди – Георгия и Красную Звезду, врезали строевым и за пять шагов кинули руки к беретам. Пришлось пузо втягивать, палку к ноге, и отдавать честь. Хорошо хоть в шляпе, к пустой голове не прикладывал.

Рядом с беседкой уже гудел трехведерный самовар и от детских криков звенели стекла дачи. Маша, Соня, Виталик, Надя Жекулина, Ваня и Сеня Ивановы… Старшего поколения с нами уже нет, зато внуков и правнуков – на весь поселок хватит.

– Дмитрий Михайлович! – выглянул на стук калитки Володя Баландин, – ну где же вы ходите? Самовар поспел, давайте пока чайку попьем, а там и остальные подъедут.

Чаепитие растянулось на три часа – одних сестер и братьев, родных и названных, восемь человек, а еще мужья и жены, давно взрослые дети, всего человек тридцать. И столько же молодой поросли. И вся эта толпа приходила и уходила, наливала чай, пила, спорила, тырила варенье, утаскивало чашку с печенькой на скамейку… Голова кругом, но как же замечательно!

– Хорошо, Соня, что ты из своей Сибири наконец-то выбралась.

– Не выбралась, послезавтра обратно.

– Погоди, ты же сама говорила, что Саяногорскую ГЭС закончили и тебе там больше работы нет?

– Саяногорскую закончили, Зейскую начинаем.

Сонька единственная из нас подалась по стопам отца – в строители. Неудивительно, уже с начала двадцатых в стране строили много, но очень постепенно. Еще отец требовал не хвататься сразу за сверхпроекты, а год от года понемногу наращивать масштаб. Поначалу эти советы соблюдали, а вот потом, где-то с середины тридцатых поперло – закладывали целые города и новые отрасли промышленности, даешь самое-самое, чтоб весь мир ахнул! Обожглись пару раз, куда без этого. Но сейчас, оглядываясь назад, видно, что все не зря. Магнитка, Кузбасс, Северная и Амурская магистрали, Красноярский комплекс. Да, сейчас-то мы ого-го, смотрел на привезенные сестрой фотографии – колоссальную плотину в Саяногорске отгрохали! Да на Енисее, наверное, иначе и нельзя. Или вон, в Дагестане перекрыли ущелье – плотина в 250 метров!

– Деда Митя, расскажи про Аргентину! – напрыгнуло на меня мелкое человечество во главе с Дмитрием Скамовым-младшим. Детей от пяти до пятнадцати лет с друзьями собралось как бы не полсотни, и не будь рядом ивановской и жекулинской дач, неизвестно бы как поместились. Даже сейчас приходится кое-кому стелить в беседках во дворе. Впрочем, молодняку это только в радость – можно по ночам страшилки рассказывать и в набеги на соседей ходить, Корней Иванович от «скамовских хулиганов» аж стонет…

– Про какую такую Аргентину?

– Ну… где ты в пампасах воевал?

– Митя, да ты что, ты на меня посмотри, какой из меня вояка? Вот в Испании я бывал, и в Китае тоже, хочешь, про них расскажу?

Мальчишки погрустнели – чего там интересного в Испании, собирай чемодан да езжай, реактивные «Дуксы» СовАэро три раза в неделю летают до Мадрида, и по два раза – до Барселоны и Малаги. Не хочешь в Испанию – езжай в Италию или Палестину, там тоже тепло. Или вот новая мода у молодых, автостопом путешествовать, есть уже герои, что от Лиссабона до Владивостока прокатились. Почитай, весь мир открыт, в страны Союза Советов даже загранпаспорта не нужно. А во всю Африку, почти всю Азию и часть Латинской Америки не нужна виза. Вот с Англией, Японией и США да, так просто не поедешь.

Китай, конечно, повеселей, поэкзотичнее, но вон Ян Янович Зюмин, муж Нади Жекулиной – натуральный китаец, да еще знаток всяких тайных тибетских практик, куда там деду Мите… Но все-таки интересно, какая сволочь про Аргентину растрепала. Неужели Григулевич, он с неделю назад приезжал? Нет, Юзек парень дисциплинированный, конспирацию знает и зря бы не ляпнул.

Митя – мой единственный внук. А Мишка – единственный сын, так вот вышло, расстались мы с Ольгой в двадцать пятом. Да и то, как раз тогда мои бесконечные командировки и начались, какая уж тут семейная жизнь… Развелась и ушла к Мише Левандовскому, да тоже все не слава богу – погиб генерал Левандовский в Испании, в тридцать пятом. Так и остались мы, я разведенным, она вдовой. Видимся, конечно, но – чужие. Я так думаю, что такая бешеная любовь, как у нас случилась, долго не живет, а в ровные отношения перевести не получилось. Впрочем, чего тут ныть, хотел семейного счастья – послал бы Совинтерн с его командировками, звал меня тогда академик Ипатьев полимерами заниматься…

Сидел бы дома, в окружении врачей – Наташи и Ольги. Машка тоже вон, на медика выучилась, медсестра. Впрочем, она по свету помоталась едва ли не больше меня, знаменитый 11-й Отдельный отряд экстренно-полевой медицины. И подозреваю, наши врачи сделали для Советов столько, что вровень с оперативниками Совинтерна, если не выше. Как где катастрофа – там наши. Да и врачебные пункты по всему миру. Сперва на себе натренировались – в Средней Азии, Персии, Маньчжурии, – задавили эпидемии, систему поголовных прививок внедрили, диспансеризации эти. Детская смертность упала, продолжительность жизни выросла, сейчас на территории бывшей Российской империи двести девяносто миллионов человек живет, вдвое больше чем при царе-батюшке. Он, кстати, вполне себе до тридцатых годов дожил в Дании, под конец даже говорить начал. Правильно его обменяли – там вокруг него такое кубло монархистов собралось, любо-дорого, грызлись насмерть. Не без нашей помощи, конечно, подкидывали им яблочки раздора, чтобы они своими делами занимались, а в наши не лезли. А сейчас Дания медленно, но верно идет к вхождению в Союз Советов. Да и куда деваться? В Скандинавии социал-демократы доминировали давно, а в последние годы и советские партии поперли, так что ждем датчан и всяких там прочих шведов, как Маяковский писал. Мирно, постепенно, привязывая экономически – где они еще для своих «саабов» и «филипсов» такой рынок найдут?

Не везде так получалось, особенно поначалу. Виталик Жекулин с тех попыток полную грудь орденов заработал. В Китае воевал, в Испании воевал, с греками тоже воевал… Греки, конечно, умники еще те – разгромили беспортошную армию Кемаля и решили, что им все можно, а в особенности Константинополь. Ух, какие зарубы в Оккупационном совете Международной зоны были! Как греки в Лиге Наций Фессалию требовали – вынь да положь, и немедленно! Хотя это идея англичан, уж я-то знаю, им наше присутствие в Проливах нахрен не сдалось, вот и пытались по-всякому выдавить. Поначалу, конечно, тяжело было – мы с итальянцами против англичан, французов, греков, югославов и бельгийцев. Но мало-помалу и Югославия советизировалась, и во Франции Народный фронт победил, и бельгийцы как-то после этого подзатихли. Да и мы тоже заявили – не вопрос, уйдем, сдались нам эти проливы. Вот только все вооружение оставим туркам, чтобы зря не таскать. Вот англичане и взвились, и греков науськали, чтобы те, по старой памяти, турков еще разок вздрючили и к международной зоне подошли напрямую, только с востока. Пришлось за турок впрягаться, заодно всю непримиримую оппозицию из Средней Азии к Энверу сплавили – воевать под зеленым знаменем халифа. Ну и советников подкинули, вроде Витали. Вот он и развернулся, даром что в генералы не пошел. Зато спроси любого осназовца, кто таков полковник Жекулин – все знают.

– Митя, ты чего тут один? – подошла и проявила заботу Надя Зюмина. – Пойдем к нам.

– Спасибо, Надюш, я пока тут, в тенечке. Хочешь – садись рядом, расскажи, как там твоя реформа.

– Ну как… со скрипом. Прямо как ликбез.

Ликбез завершили только к тридцатому году. Почти полная функциональная грамотность всего населения, добрых полсотни новых институтов и университетов, лаборатории, целые исследовательские центры. Были у меня тогда сомнения, не вернутся ли в химию, да посмотрел – молодежь, что в двадцатом на рабфаки пришла, сама учит, новое поколение зубастое и цепкое, куда я против них со швейцарским еще багажом, это, почитай, все заново учить надо. А этих гоняли дай боже! Помню, Сонька рассказывала, сдавала задание по теоретической механике самому Ивану Всеволодовичу Мещерскому, князю, между прочим. И он работу просмотрел, проверил и вернул – «Исправляйте, у вас ошибка». Соня по новой пересчитала – все верно, приносит опять, тот опять ее с теми же словами отправляет. Только с третьего раза, в слезах уже, нашла – запятую пропустила! Зато теперь ведущий специалист «Гидропроекта», известный инженер-гидротехник, тоже по всему миру поездила, консультировала.

– Что мешает?

– Боятся неравенства. Нельзя, дескать, выделять. А дети-то все разные, одни лучше с гуманитарными предметами, другие с техническими, у третьих абстрактное мышление развито, – начала заводиться сестра. – А их всех по единой программе, под одну гребенку. Но ничего, мы этих ретроградов дожмем! За нас вон, вся наука.

Она кивнула в сторону Семена Иванова, будущего нобелевского лауреата. Ну или нет, не знаю, как там в теоретической физике с очередностью. Семка у самого Альберта Германовича учился, сейчас у Капицы работает, в Физическом институте, доктор наук и до кучи книжки популярные для детей пишет. И очень Надю поддерживает, кивая на результаты Физтеха, института, что создали лет двадцать тому – так и школы надо специализированные, чтобы качественных специалистов готовить. Кстати, старший брат его, Ваня, капитан-полярник, тоже для детей три книжки написал. Первая вообще ураган была – целыми классами срывались Арктику осваивать, Норильск строить, Севморпуть обустраивать. Тоже примета времени: родители, Иван да Аглая – проще некуда, а дети писатели.

Подошел Пашка, младший из Жекулиных и увел Надю. Вот, кстати, на кого типовые программы обучения рассчитаны – в школе был балбес-балбесом, пошел на завод, там, в коллективе, остепенился, сейчас станочник из первых на Москве. Его наши уговаривали пойти учится, да он только смеялся – я, говорит, рабочий человек, хозяин страны! Действительно, хозяин – делегат районного Совета. Единственный из клана, кто хоть краешком по государственной стезе пошел, хотя казалось бы, при таком основателе клана…

* * *

Похороны отца и прочий траур я провел как в тумане.

Бесконечный поток людей через зал Дома Советов, непрерывные речи, знакомые лица на трибуне, из которых почему-то запомнился дядя Вася Баландин, вздымавший кверху большие крестьянские руки.

Наташа и зареванные сестры в черном, соболезнования от официальных делегаций – поляков, финнов, немцев, всех, кто успел доехать. Профсоюзы и кооператоры, военные и медики, путейцы, строители, газетчики, профессура…

Двойной караул из соратников и бойцов Московской Пролетарской бригады. Непрерывная печальная музыка оркестра за кулисами – Шопен, Бетховен, Берлиоз.

Гроб вынесли на руках под «Вы жертвою пали», революционный траурный марш, дальше тронулись под любимую отцом «Варшавянку», так и не поставив на лафет, который медленно катился следом. Мимо «Большой Московской гостиницы», мимо наполовину снесенного Охотного ряда за строительным забором… Вдоль зданий университета на Моховой стояли студенты, рабфаковцы и профессура, с венками и транспарантами на черной ткани.

Людская змея по Волхонке вползла на Пречистенку, где к ней присоединились слушатели Первых рабочих курсов. Мелькнул стоящий на постаменте фонаря при выходе на Садовое высоченный детина, громким голосом читавший стихи, из которых запомнилась только строчка «…пускай нам общим памятником будет построенный в боях социализм!»

За кольцом, вдоль Зубовской и Девичьего поля стояли войска и курсанты Академии Генштаба, колыхались знамена частей Московского гарнизона, сводный оркестр играл «Интернационал».

Дальше… дальше были толпы врачей и сестер университетских клиник, артельных из здания Центросоюза на Усачевой улице и рабочих из кварталов Жилищного общества…

Потом тело отца опустили в могилу и я непослушной рукой кинул несколько комьев мерзлой земли, стукнувших по крышке гроба. И тут же зарыдал заводской гудок Гюбнеровской мануфактуры, за рекой, на путях Брянского вокзала ему ответили паровозы и рев сирен подхватили фабрики и локомотивы всего города и всей страны.

* * *

За воротами прошуршали по асфальту и остановились колеса машины. Ага, «АМО-Ладога», у нас на таком понтовом только один человек катается. Точно, Иван Федоров-внук, ранее знаменитый футболист, а теперь – внезапно! – знаменитый писатель. Что-то много у нас пишущих, может, и мне мемуары накропать? Вслед отцу…

Федоров точно по мою душу, вон, сюда повернул.

– Дмитрий Михайлович!

– Чего тебе, полузащита?

– Вот, смотрите, чего из Америки прислали, статью из New York Times.

– И что там?

– Да вот, спорят, был ли Михаил Дмитриевич американским агентом.

Ваня сейчас собирает материалы на книжку о моем отце – тут когда сто лет отмечали, выяснилось, что нет сколько-нибудь серьезной биографии, вот он и загорелся и теперь терзает меня при каждом удобном случае.

– И как мотивируют?

– Что он урожденный американец, что у него были несколько бизнесов в Америке, что создал свою личную спецслужбу по мотива агентства Пинкертона, что Россия из всех кредиторов полностью закрыла долги только перед Америкой, что в Морской войне Союз Советов поддерживал США. Ну и по мелочам, – выдал всю обойму Федоров.

Я только кивал, разные разговоры про отца ходили. Савинков рассказывал много, но все время недоговаривал. Впрочем, чего еще ждать от матерого конспиратора? Многое я и сам знаю, особенно после поездки зимой в Швейцарию. Там, среди прочего наследства, числилась ячейка с условием «вскрыть не ранее 1959 года». Вот я и вскрыл.

Записи еще не до конца разобрал, но, похоже, отец делал больше, чем об этом знал даже Савинков – там сохранились очень интересные счета и тетрадки. И два странных предмета, похожие на плоский экран телевизора, но без самого телевизора. Один раза в четыре поменьше, второй совсем маленький, в ладонь. Кнопочки, разъемы, гладкое стекло с одной стороны и к ним еще два блока, явно чтобы в розетку вставлять, а от них проводочки со штекерами, как раз под разъемы. Я на кнопочки потыркал – ничего. Подключил через блоки – тоже ничего. Два таких красивых кирпичика. Что с ними дальше делать – не знаю, но никогда ничего похожего не видел и даже не слышал про такое. Может, Сене показать или ну его, пусть там и лежат в ячейке от греха подальше?

* * *

Дней через десять после похорон к нам пришел Савинков и начал разговор с того, что выложил на стол толстую тетрадку в клеенчатой обложке.

– У тебя есть такая?

На первой странице почерком отца было выведено «Крамеру».

– Есть, – не стала отпираться Наташа.

Савинков перевел взгляд на меня.

– Да.

– Можно я сниму копии?

– Там есть очень интимные вещи.

– Понимаете… – Савинков замялся и принялся тереть подбородок, – мне… нам очень нужно знать, что там написано. Естественно, кроме личных подробностей.

– Зачем?

Дядя Боря, решительный до резкости дядя Боря опять замялся.

– Тут, понимаете, очень интересные дела закручиваются… Вы заключение о смерти и вскрытии получили?

Мы утвердительно кивнули.

– Полную версию?

– Да.

– Зубы, обратили внимание?

Наташа переглянулась со мной – нет, не обратили. Да и кто будет в такой ситуации вчитываться в не самые приятные детали…

– Что там? – спросил я.

– Видишь ли, там очень странные вещи. Использованы совершенно незнакомые методы и материалы, никто из лучших московских дантистов такого никогда не видел.

– Доктор Уайт! – воскликнула Наташа и тут же объяснила: – У Миши есть… был очень необычный шрам после аппендицита. Не такой и не там, где всегда. Он говорил, что его оперировал неизвестный американский доктор Уайт.

– Да, еще один фактик. И таких все больше. Помните все эти новые песни, что появились в последний год – «Левый марш», «Широка страна моя родная», «Первоконная»? Тексты анонимно присылали в редакции газет, но Исай оказался прав – все напечатаны на одной машинке. И она из вашего дома.

Мы опять удивленно переглянулась.

– А вот в «Аванти!» и «Ди Роте Фане» письма писали от руки, и это рука Миши. И еще его безошибочные предвидения и то, что здесь, – дядя Боря постучал пальцем по принесенной тетради. – У нас впереди большая драка в Союзе Труда и нашей с Леонидом группе придется непросто. Я так думаю, что написанное в этих тетрадках может помочь.

– У кого еще они есть? – спросила Наташа.

– Пока я получил копии от Медведника, Красина, Кузнецова, Губанова. Еще точно есть у Морозова, Шухова и Муравского, но я с ними еще не говорил. Болдырев обещал отдать копию, если вы отдадите свои.

– Хорошо. Я сделаю выписки сама.

Борис перевел взгляд на меня, я утвердительно смежил веки. Савинков повеселел:

– Ну вот и славно.

* * *

– Знаешь, Ваня. Так можно что угодно за уши притянуть. Вот, говоришь, Союз Америку поддержал… А кого нам было поддерживать? Англию? Японию?

Каша эта заваривалась долго, с самого начала двадцатых. Первым нашим успехом стала Болгария, когда в двадцать третьем году там свергли монархию и к власти пришел союз Земледельческой и Советской партий. Потом в двадцать четвертом двинул кони Гуго Стиннес и ситуация в Германии сразу качнулась влево. В двадцать шестом… да, в двадцать шестом победило Июльское восстание в Австрии. И Чехословакия оказалась в полном окружении Советов. Ее, конечно, не трогали, все произошло естественным образом – сперва выборы выиграли социал-демократы, потом Levicova Unie и вуаля – сейчас респектабельный участник блока. Англия, конечно, рвала и метала, но чем дальше, тем больше мы задвигали джентльменов в угол. Особенно неистовствовал Детердинг, даже диверсантов засылал… Но ответочка не заставила себя ждать – тогда-то Виталик свой первый орден и заработал, а Роял Датч Шелл недосчиталась нескольких нефтяных вышек.

Главное рубилово шло во Франции, уж больно там накачивали ультраправых из «Аксьон Франсез». В ответ левые почти без нашей помощи объединились в Народный фронт и чуть было не выиграли выборы в двадцать восьмом. Тогда же провалилось восстание в Югославии, отчего страна раскололась на Сербию на востоке и Новую Югославию на западе, где доминировали хорваты, установившие очень неприятный режим, с националистическим и религиозным террором. И несколько лет резались с сербами в Боснии.

А потом жахнула Великая Депрессия. Под удар попали в первую голову США, за ними Англия, Голландия… Во Франции натуральные уличные бои были между правыми и левыми, я туда как раз и ездил, с кое-какими рекомендациями от Института социальной психологии и под командой Астронома. Под всю эту суету с кризисом европейские страны заморозили долги Америке, а немцы вообще отказались платить репарации, даже реструктурированные.

Советский блок депрессию пережил относительно легко – при том количестве строек и новых проектов, при том, что Америка отдавала заводы и технологии за бесценок, было не до депрессий. Не везде по-хорошему – в блоке разные страны были, в Италии, например, Муссолини скатился к вождизму и прямо-таки гнобил несогласных, отчего многие предпочли уехать к нам. Вон, в Крыму и на Кавказе сейчас итальянских артелей и заводиков – море. Какое вино делают, ммм… А сыры! И чумовую обувную фабрику в Екатеринодаре построили, просто песня.

А немцы качнулись направо – как Стиннес помер, его организации разогнали, часть предпочла усилить системную оппозицию. Тоже не гладко вышло, многие к нам приехали, только не по своей воле. Пригород Норильска Арбайтштадт оттуда, да и дорогу персидскую они достроили, от Баку на Тегеран, а потом ветку до Ашхабада и вторую на юг, через Исфахан к заливу. Ох, англичане выли, ох выли… Басмачей завели, мешали… Нестор с Первой Конной тогда по приглашению шаха их гонял. Шаху-то деваться некуда – с запада Советы, с Севера советы, англичане разве что пару полков из неспокойной Индии или флот пришлют, но флотом в горах и пустынях не навоюешь. А мы – вот они, на границах стоим.

Так и шло – с Америкой отношения ровные, с Англий хуже день ото дня. А потом Народный фронт победил во Франции, тамошние левые от долгого бодания с правыми злющие были и допустили, мягко выражаясь, «перегибы на местах». Два года мы там торчали, исправляли и направляли, кое-как наладили.

В тридцать четвертом загорелось в Астурии, в Хихоне образовали Советское правительство. Англичане кинулись побережье блокировать, дескать, невмешательство, да куда там! Рвануло в Валенсии, Каталонии, Андалузии… Ну и пошла помощь через Пиринеи. Интербригады, техника, немецкий корпус, польский корпус, итальянский корпус… A las barricadas, ага. Два года бились, пока не загнали в Португалию генералов тамошних. Так что у нас теперь запад Европы левацкий – анархисты держат шишку в Испании, гошисты во Франции. Правда, союз соблюдают неукоснительно, мы тоже помогаем, чем можем. Недавно вот во Францию ездил, с Шарлем и Дашей повидался. Он на происходящее с изумлением смотрел – католик, консерватор, но… новые времена, к тому же Даша его аккуратненько просвещала и направляла. Сейчас-то целый военный министр, не хухры-мухры.

А потом англичане подожгли море. Что у них, что у американцев депрессия иного выхода не оставляла – только война. Америке с нами воевать неудобно, Англии страшно, вот она мутузить кузенов и подписала своих старых союзников, японцев. Американцы к нам кинулись за подмогой – так не вопрос, на условиях соблюдения вашей же доктрины Монро. Ух, как они бились! До полного исчерпания корабельного ресурса. У островных, разумеется, у Америки хрен исчерпаешь.

Союз Советов тем временем пережил смену руководства. Дядя Леня Красин, дядя Коля Муравский, Либкнехт, Мархлевский, Таннер, да много еще кто из старой гвардии, все в тридцатых ушли. А новое поколение чуяло за собой силу и мощь, оттого не заморачивалось и сразу занялось Китаем. Для начала советизировали как следует Маньчжурию, туда сразу ломанулись переселенцы и теперь там есть районы почти полностью немецкие или еврейские. Палестина, кстати, тоже отлично развивается и тоже в Союз входит. И очень уговаривает нас создать единый Банк Европы и Азии и ввести общую валюту. Не иначе, какой хитрый гешефт измыслила. Впрочем, наши экономисты говорят, что большая польза может выйти.

После Маньчжурии выперли с континента ослабленных японцев, к радости Гоминьдана. А потом и правое крыло оного следом, как раз к сороковому году и управились.

– Дмитрий Михайлович, за стол!

Пора, все гости приехали.

– Так, все собрались? – Володя твердо взял в свои руки праздник. – Тогда предлагаю первый тост за виновника торжества…

– Погоди, – я встал с бокалом белого Sauvignon Sauviet. – Ты еще не знаешь, но мы всегда отмечаем два дня рождения – отца и мой.

– Так у него же весной, как раз сто лет… – недоуменно замер Баландин.

– Официально – да. Но он всегда отмечал вместе со мной, не знаю, почему. Поэтому давайте за отца, за то, что он для всех нас сделал.

Все встали и выпили, потому как без отца жизнь нас всех ждала бы совсем иная. Вот тот же Баландин, правнук Василия Степановича – ну пахал бы и пахал. А сейчас продолжил семейную династию, рулил крупнейшим агропромышленным предприятием в Таврии, два года назад переехал в Северный Туркестан, совсем новые земли осваивает, лесополосы насаждает. У нас, кстати, шутят «посадят лес сажать» – суд направляет срока отрабатывать на лесополосы по всей стране. Ну или в тайгу работать, там прокурором медведь, не забалуешь. Или каналы рыть в том же Туркестане.

– Весной, кстати, могли бы и пошире отметить, – ревниво заметила Соня. – Сто лет все-таки первому председателю ВЦИК и основателю Союза Труда.

Да, никаких больших торжеств. Заседание памяти основателя в Центросоюзе и Жилищно-строительном обществе, в МВТУ тоже отметили, да еще ВЦИК присвоил имя отца заводу АМО.

Из-за отдельного стола, накрытого для детей в дальнем углу участка, раздался нарастающий визг и крики, мы все удивленно повернулись в ту сторону – драка что ли? Сидели же тихо, ловили музыку на транзистор… Нет, не драка – бегут с приемником к нам.

– Деда Митя! Деда Митя! Космонавт! Наш, советский!!! Вот! – и Митька-младший выкрутил на полную громкость приемника.

– …выведен на орбиту вокруг Земли первый в мире космический корабль-спутник с человеком на борту. Старт космической многоступенчатой ракеты прошел успешно, и после набора первой космической скорости и отделения от последней ступени ракеты-носителя корабль-спутник начал свободный полет по орбите вокруг Земли.

Все-таки надо те папины приборы показать Сене…

Content

Д. Н. Замполит
Председатель

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Эпилог