Вадим Пестряков

КРЕМЛенальное чтиво, или Невероятные приключения Сергея Соколова, флибустьера из «Атолла»

Атолл: продолжение следует? Вместо предисловия

Вот уже лет двадцать я потребляю информацию об этом человеке. Собираю свой пазл. Накопилось на книгу, которую вы держите в руках. Жанр определил мой герой в коротком SMS-послании: «Это журналистское преследование:)».

Его зовут Сергей Соколов. Он – навязчивая сенсация 90-х годов. Создатель «Атолла» – технологического «ока» и «уха» Бориса Березовского. Писать о нем раньше мне казалось неуместным и пошлым: многие это уже сделали. Тем более сам Соколов вовсе не против того, чтобы его демонизировали и мифологизировали.

В какой-то момент «преследовать» Соколова мне надоело, и мы наконец познакомились. Наше общение стало почти приятельским, что сильно затруднило проверку достоверности фактов, которые излагал Соколов. Многие участники событий, о которых идет речь, не горят желанием откровенничать: одни в силу забывчивости, другие в силу занятости, а иные и вовсе покинули этот мир. Отчаявшись сделать обширное документальное расследование, автор решил написать нечто вроде авантюрной хроники. Здесь много вымысла, да чего скрывать, даже домысла. Отчасти моего – многие фамилии пришлось либо менять, либо ретушировать, а отчасти этот домысел на совести самого рассказчика. То есть перед вами истории, которые прошли через два фильтра.

За двадцать лет мой пазл так и не сложился и, наверное, никогда не сложится. Соколов со своим «Атоллом» до сих пор выскакивает, как чертик из табакерки, в качестве героя самых неожиданных историй. Я был уверен, что, после того как Березовский поселился в Великобритании, никаких связей с бывшим патроном и работодателем у него не осталось. Ан нет. Откуда-то возникает переписка, фрагменты из которой цитируют различные СМИ. Академическая специализация покойного Бориса Березовского – теория принятия решений. Свое приобретенное знание Борис Абрамович очень ценил и считал не только конкурентным преимуществом, но и залогом неуязвимости. Но иногда мне кажется, что именно Соколов не только воплотил эту теорию в жизнь, но и довел до практического абсурда. В его самонадеянном изложении устройство нашей общественно-политической жизни выглядит примерно так.

«Плывет корабль. Все матросы пьяны. Боцман под кайфом. Офицеры вплоть до старпома тоже пьяны и мечтают либо выпить еще больше, либо занять место капитана. А сам капитан – в лоскуты и не знает, что делать. Тогда приглашают лоцмана. Соколов сам себя назначил на эту должность. «Кораблю дураков» обязательно нужны лоцманы. Ведь в трюмах – наши люди».

Соколов, правда, скромно молчит, что лоцманам обычно неплохо платят. Один бывший министр совсем недавно пожаловался мне на Соколова: у него плохо с нулями. Надо сказать, что проблемы министра Соколов к тому времени, кажется, решил. То есть хитрый фарватер закончился, а лоцман никак не хотел покидать мостик и ожидал вознаграждения. Что же, на «Корабле дураков» и не такое случается. А совсем не бывший, а действующий генерал спецслужб наставлял этого министра: вы с ним поосторожнее, для полноценного госпереворота таких, как Соколов, нужно всего-то человек шесть-семь.

Людей такого склада, как Соколов, часто называют «решалами» или «решальщиками». Однако Соколов в полном соответствии со своей, хоть и не редкой, но гордой фамилией – птица иного, высокого полета. Он уверен, что историю можно творить, а не только работать на ее творцов. Ну, кто еще возьмет на себя смелось (или наглость) утверждать, что лучше всех знает, куда надо идти и что делать. Видимо, в этом и состоит его феномен.

Авантюризм и волюнтаризм в одном флаконе. Во флаконе непьющего музыканта с юридическим образованием и странной репутацией. По координатам его появления в пространстве отечественной действительности можно строить параболы и гиперболы. Можно вычислять векторы движения и строить догадки. Но гораздо интереснее понять: то ли государство так нуждается в Соколове, то ли такие люди, как Соколов, могут быть на коне только в нашем государстве?

Видимо, и то, и другое. Вспомните знаменитых героев Грэма Грина и Ле Карре. Первый, «Наш человек в Гаване», продавец пылесосов, чтобы оправдать жалованье от английской разведки, начал придумывать агентов. Поверили все: и свои, и враги. «Портной из Панамы» кормил байками об «оппозиции тишины» резидента британской разведки, что в итоге привело к атаке США на законное правительство. Захватывающе, смешно, но масштаб не тот. Соколов вот утверждает, что не привык разводить родное государство. Но убедить, что он действует от имени и во имя государства, создатель «Атолла» может кого угодно. Даже другое государство.

В книге есть история о том, как в 2001 году в венесуэльской столице Каракасе появился таинственный человек из России. При себе – бумага от «Рос оборонэкспорта» с весьма туманным перечнем полномочий. В его друзьях – могущественный полковник Чепарра, один из самых влиятельных сподвижников Уго Чавеса. В городе, который славится своей уличной преступностью, Соколов – сумел стать «звездой» и героем. Недалеко от отеля он нокаутировал нескольких местных хулиганов и спас свой «Ролекс». В пересказе южноамериканской прессы подростки превратились в «уличную банду», а Соколов – в «генерала». Самое смешное, что буквально за несколько месяцев до этого события Венесуэлу посетил эмиссар спецслужб США, чтобы проконсультировать местных коллег насчет борьбы с этой самой уличной преступностью. Американец, попавший в аналогичную ситуацию, стал жертвой латинского гоп-стопа и не смог за себя постоять. Для наших дней – абсолютно героическая и востребованная история. А до мюнхенской речи Путина и тем более до периода санкций было еще очень далеко. В итоге именно Соколов стал консультантом местных спецслужб по уличной преступности. Принципиальная договоренность о знаменитом контракте на поставку 100 тысяч автоматов Калашникова в Венесуэлу была достигнута тогда же. Когда в 2005 году контракт был подписан, Соединенные Штаты ужаснулись.

Министр обороны США Дональд Рамсфельд разразился таким комментарием: «Я даже не представляю, что можно сделать со ста тысячами «калашниковых». Я понятия не имею, зачем Венесуэле понадобилось сто тысяч «калашниковых». Я надеюсь, что этого не произойдет, и не думаю, что если это произойдет, то будет хорошо для Западного полушария». Потом последовали поставки вертолетов, систем ПВО, еще такого же количества «калашниковых». В 2006 году США ввели эмбарго на поставку собственного оружия в Венесуэлу, расписавшись в том, что этот рынок вооружений теперь контролирует Россия.

Кстати, то, что я написал сейчас об истории в Каракасе, не «спойлер» одной из историй, а просто ее линейное изложение. В жизни все было куда интереснее.

Моя попытка немного осмыслить деятельность Соколова – далеко не первая. Многие делали это и совсем не художественными методами. Хотя художественные фильмы чекисты 1990-х все же любили. Видимо, поэтому сигнальную проверку деятельности «Атолла» в 1997 году контрразведчики из ФСБ назвали «Спрут». Вот к чему они пришли:

«Охранники «Атолла» обеспечивают безопасность коммерческих организаций и отдельных лиц. Используют в работе методику проведения оперативно-технических мероприятий, в том числе негласное прослушивание с аудиозаписью телефонных переговоров и помещений, снятие информации с технических каналов связи, наружное наблюдение. Получены оперативные сведения, что в Чечне сотрудники «Атолла» принимали участие в боевых действиях, как на стороне федеральных сил, так и боевиков…»

Из справки ФСБ «В отношении ЧОП «Атолл-21» от 21.12.1997.

Про участие в боевых действиях так ничего и не доказано. Расшифровка прослушек в доме приемов «ЛогоВАЗа» стала «золотым фондом» Рунета. «Атолл» в своем прежнем виде давно не существует. Сам Соколов в общении с прессой называет то, что осталось от «Атолла», информационно-аналитическим агентством. Насколько я знаю, он живет тем, что помогает крупным корпорациям «решать проблемы». Как правило, искоренять внутреннюю коррупцию. Или внешние угрозы. Или и то, и другое.

Кое-кто из его знакомых уверен, что он до сих пор является сотрудником спецслужб. Другие, напротив, уверены, что все это очередной блеф Соколова. Хотя, строго говоря, юрфак Академии МВД уже не позволяет называть его дилетантом. Сам Соколов – сторонник так называемой гуверовской модели взаимодействия частных структур и государственных правоохранительных органов в борьбе с организованной преступностью. Правда, в России частное и государственное слилось еще в 1990-х. Руководители служб безопасности всех крупнейших корпораций были и остаются выходцами из спецслужб. За исключением (за исключением?) Сергея Соколова.

Ему явно не хватает простора. Лет семь назад он написал письмо президенту РФ Владимиру Путину:

«Мне как гражданину России и группе моих товарищей, а это юристы-правоведы высшей категории и журналисты, экономисты, а также бывшие и действующие сотрудники спецслужб, хотелось бы обратить Ваше внимание на нашу готовность послужить Российскому государству и его национальной безопасности».

Тогда это казалось наглой самонадеянностью в духе Соколова. Предлагать помощь человеку, который, похоже, испытывает тихую ненависть ко всему, что связано с именем Бориса Березовского. Впрочем, Соколов особо не навязывается.

При всей свой уникальности Соколов является тем, кого литературоведы любят определять, как «типического героя». То есть не усредненный, но созвучный своему времени и отражающий его человек. Трудно сказать, кем бы стал Соколов в другое время: музыкантом, боксером, бандитом или адвокатом.

Но он тот, кто есть. Человек, который однажды приперся незваным гостем на дачу к Горбачеву и внушил всем, что умеет делать то, что не умеют другие. Насколько я могу судить, с тех пор он особо не изменился. Надеюсь, что пару часов вам будет смешно. Верить или не верить изложенному – выбор читателя.

Документы, которые цитируются в книге и приводятся в приложении, либо переданы автору Соколовым, либо опубликованы в СМИ. Их подлинность, как правило, верифицирована различными экспертами, а также подтверждена дальнейшими событиями, которые стали достоянием гласности.

«Серый кардинал» Кремля

Зато мы делаем «рокеты»

Ты агрегат, Дуся, ты, Дуся, – агрегат.

Ты агрегат, Дуся, на сто киловатт.

Ты агрегат! Дуся, ты! Дуся, – агрегат!

Ты агрегат! Дуся, на, сто киловатт!

Давай-давай! Дуся, эх! Дуся, выжимай!

Давай-давай! Дуся, эх! Дуся, прибавля-а-ай!

Из популярной песни группы «Любэ»

Автор: Игорь Матвиенко

Ксовершенно обычной будке охранников, какие есть вроде бы повсеместно, но встречаются только на дачах высокопоставленных товарищей, приближался энергичный человек довольно среднего возраста. Одет он был в почти модную коричневую кожанку, «вареные джинсы» и немолодые кроссовки. Да и попробуй тут сохрани молодость, когда хозяин каждые пять метров останавливается и подпрыгивает. Не попеременно на одной ноге, не вправо, не влево, а только вверх и сразу с двух ног. Такой технике даже боксеров не учат, когда заставляют прыгать через скакалку. Там хоть колени иногда подгибать просят, а этот взлетал с места на полметра да еще умудрялся в полете улыбаться: все же не спрятать от людских глаз истинный темперамент. Приближение прыгучего гостя нисколько не нарушило планов обитателей будки: одни неторопливо сдавали смену, другие принимали. А «прыгуна» они уже знали в лицо. За пару последних дней он здесь примелькался, поэтому разговор не прервался.

– Она, конечно, совсем сумасшедшая баба, но «сам» ее зачем-то пригласил. Значит, надо.

– А этот мужик ушлый, как тебе? Первый раз здесь, а голосок уже вовсю подает. И несет его, конечно, здорово, не остановишь ни хрена! Смотри, вот опять припрыгал.

– Много слушаешь, Кузьмич, наше дело охранять.

– Слышь, молодой ты, сколько лет в «девятке»? Слушать тоже надо и записывать иногда.

Два «топтуна», старый и молодой, сдав смену, отправлялись в довольно уютную караулку, больше напоминавшую гостевой домик где-нибудь в Моженке или Кратово. Но и здесь место было не хуже – дачником здесь был Михаил Сергеевич Горбачев.

– Привет, служивые, – на ходу поздоровался Соколов, – вы там сегодня на дискотеке берегите себя. Сегодня Стрелец в трансценденте и Луна полная. Возможны травмы и финансовые потери. Но к утру представители всех знаков обретут равновесие и некоторые даже перестанут хромать.

Пара охранников так и застыла на месте. Через минуту, не меньше, Кузьмич смог что-то из себя выдавить:

– Ну ты это. Чего несешь-то. Чушь ты несешь, товарищ.

– Нет, товарищ! Я чушь не несу. Я просто советую соблюдать чувство ритма, меры и стиля. Получайте удовольствие от музыки. И пусть это будет нашей маленькой тайной.

Соколов в очередной раз подпрыгнул: поговорка про коней, которые бьют копытом, относилась явно к нему. Улыбнувшись новой смене, он продолжил путь вглубь дачного владения.

Напарники в штатском проводили гостя взглядом. Соколов ни капли не осуждал «служивых», которые подрабатывали охранниками на дискотеке «У ЛИС’Са». В «девятке» много не заработаешь. А эту парочку он давно приметил в «Олимпийском», куда захаживал по делам. Стиль «топтунов» отличался от стиля других охранников, как танго от твиста. «Топтуны» не любили физического контакта и до последнего пытались воздействовать на танцующую толпу исключительно взглядом и осанкой. Поэтому им часто доставалось. Соколов сам видел, как подвыпивший парень, не рассчитав траекторию, налетел на Кузьмича и сбил того с ног. Только громкая музыка помешала Соколову расслышать, как Кузьмич матерился и кряхтел. И больничный не возьмешь – не скажешь ведь потом, что ночью не спал в караулке, а халтурил в «Олимпийском». Хромавшего Кузьмича Соколов опознал еще во время первого визита на дачу Горбачева, а теперь, признавшись в этом, чувствовал, что обрел дополнительное стратегическое преимущество. В чем это преимущество заключалось и как его следует использовать, Соколов толком не знал. А еще он ни капли не удивился совпадению: такие вещи происходили с ним постоянно. Он связывал это со своей счастливой звездой, а некоторые, которых он вовсе не слушал и не принимал в расчет, пеняли Соколову «притягательной наглостью». «Наглость» в этом определении казалась Соколову словом чрезмерным. А «притягательную» он бы сам заменил на «магнетическую». И не иначе.

Как бы там ни было, но на прием фонда имени бывшего генсека Соколов явился вприпрыжку и довольный собой.

Он и еще один гость, вернее гостья – та самая «сумасшедшая баба», которая запала в тефлоновые души сотрудников «девятки», – стали звездами того вечера.

Довольно трудно сказать, почему эти два человека именно в этот день в начале 1990-х оказались на даче Горбачева. Совершенно точно, что для Соколова это была первая встреча с бывшим руководителем страны. Зато «сумасшедшая» Жаклин Сталлоне дорожку на дачу генсека протоптала несколькими годами раньше. В апофеоз гласности в Союзе на большой экран выпустили четвертого «Рокки». Антисоветский пафос фильма уже никто не воспринимал всерьез: к тому времени всем казалось, что лед в советско-американских отношениях навсегда растаял еще от горячих источников Исландии, на встрече Горби и Рейгана в Рейкьявике. Народные фольклористы тогда предлагали даже выпустить новые шоколадные конфеты – «Мишка в Рейкьявике». Конфеты на прилавках не появились, зато крутой боевик имел большой успех. Вместе с Рокки в советскую страну ворвалась и его мама, точнее, как ее прозвали в Голливуде, «мамочка». Некоторые утверждают, что сценаристы неказистого фильма «Осторожно! Или моя мама будет стрелять!» именно с нее списали образ эксцентричной, неуправляемой и автономной в своих безрассудствах дамочки пенсионного возраста.

К тому времени, когда Жаклин встретила Соколова, она уже вырастила знаменитого сына, почти посадила в психушку невестку и отказалась от «пошловатого», по ее словам, дома, который сын купил ей за 13 миллионов долларов. В 1980-х «мамочка» была уже знаменитым астрологом, причем с изюминкой: она гадала не только по звездам, но и по своим многочисленным собачкам. Кинологическое прогнозирование – ее собственное ноу-хау. И оно – не единственное. Не поленитесь заглянуть на личный сайт Жаклин. Возможно, вас ждет незабываемое приключение – потребуются всего 125 долларов и фото собственных ягодиц. Жаклин, как и знаменитый эстет-порнограф Тинто Брасс, уверена, что характер и судьба каждого человека прописаны на скрижалях его филейной части. Родинка на правой половинке – успех на научном поприще. Родинка на левой – болезнь души и тела. Волосатость копчика – генетическая ошибка. Ну и так далее. А все секреты знает только сама Жаклин. Только миссис Сталлоне сможет сделать путешествие по человечьему седалищу таким волнующим и познавательным!

Итак, в тот памятный вечер Жаклин оказалась на даче Горбачева второй раз. И в качестве почетнейшего гостя. За несколько лет до этого она предсказала Михаилу Сергеевичу, что тот станет президентом СССР. Видимо, Горбачеву было интересно еще раз заглянуть в будущее и обнаружить там хоть что-нибудь радостное. Кстати, за первое предсказание Михаил Сергеевич помог Жаклин отыскать свою одесскую родню. Как утверждают помощники Михаила Сергеевича, в тот вечер собак с мадам Сталлоне не было, а по ягодицам она еще не гадала.

Чего именно хотел от той встречи Сергей Соколов, он, наверное, и сам не знал. Наверное, просто ловил свою счастливую звезду. На ужине главной звездой оказалась Жаклин. Ее-то он и поймал. Подцепил. Подсек. Уложил на лопатки. Или, как говорят в рестлинге – самой правдивой имитации борьбы, – сделал хороший спот. То есть произвел впечатление набором нестандартных приемов. Впрочем, тогда Соколов еще не представлял, что такое спот, а о сути рестлинга разве что догадывался.

Зато среди многочисленных увлечений Жаклин рестлинг был тогда главным. Как говорят на родине ее предков, в Одессе, от рестлинга она просто «торчала» и пробовала себя в роли промоутера женских боев. Один из участников того застолья вспоминал, как Жаклин во всех красках расписывала достоинства боевых американских амазонок, неистовство публики и телевизионные рейтинги. Михаил Сергеевич кивал вежливо, Раиса Максимовна сочувственно-заинтересованно, переводчик путался в терминах, Жаклин распалялась. И тут слово взял Соколов. И сказал приблизительно следующее.

– Я не знаю, как у вас в Америке, а у нас, в России, рестлинг так рестлинг. Настоящий и исконный. У нас и девки побоевитее будут, и система Станиславского есть, и славяно-горицкая борьба в анамнезе, и национальная гордость великороссов в наличии.

Что точно сказал Соколов, неизвестно, ибо протокольной записи беседы не велось в принципе. А Михаил Сергеевич с Жаклин и поныне слишком занятые персоны, чтобы их можно было запросто спросить о столь ничтожном (с точки зрения мировой истории) событии на подмосковной номенклатурной даче. Но неожиданный спич нашего героя, несомненно, произвел впечатление. Особенно когда он добавил, что через год сделает такое шоу, что Америка обомлеет, а Россия вздрогнет. Михаилу Сергеевичу оставалось только не слишком сильно округлять глаза, чтобы не выдать сомнения в обоснованности творческих притязаний постсоветского подданного. Жаклин пришлось мимоходом проконсультироваться со звездами, взглянуть в глаза наглецу и оценить непременно со всех возможных сторон кряжистую фигуру Соколова. Этот человек, хоть иногда и подпрыгивал, но явно крепко стоял на земле. Он говорил, не опуская глаз, страстно и убедительно. «В тему», одним словом. А значение слова «понты» мадам Сталлоне, даром что почти одесситка, еще не знала.

А слово это тогда было ключевым. В те баснословные года, посидев с приятелем в кооперативном кафе или даже постояв в «пельмешке» где-нибудь на улице Герцена, было как-то стыдно признаться, что у тебя нет даже задрипанного вагона древесины. Или партии лампочек производства Республики Мордовия. Не просто так, конечно. Кому же просто так нужны мордовские лампочки? А в обмен на китайскую тушенку «Великая стена» или голландский спирт Royal. «Понты», «бартер» и «гуманитарная помощь» с Запада окончательно добивали горбачевскую идею «социалистического выбора». Примерно, как мятежи и казни «начала славных дней Петра».

Сергей Соколов к тому моменту мог «понтоваться» обоснованно, «отвечая за базар». За его плечами уже был опыт первых всесоюзных «чесов» – прибыльных концертов перестроечных звезд. Чего стоит фестиваль «Монстры рока» в Череповце. За сравнительно небольшие деньги практически в рамках закона и здравого смысла он обеспечил выступающих рокеров шикарной сценой в центре города, бесплатным электричеством и сочувствием местной власти. А если добавить к этому юридическое образование в Академии МВД, значок мастера спорта по боксу и опыт фарцовщика в «трубе» – длинном переходе от улицы Горького до Кремля, – то портфолио «эффективного менеджера» для любого постперестроечного проекта было у Соколова даже избыточным. Видимо, тогда Жаклин Сталлоне все это почувствовала. К тому же высокий статус хозяина дачи гарантировал соответствующий уровень гостей. По рукам тогда не ударили, но уговор состоялся. Выражаясь модным в те годы словом, стороны парафировали предварительную договоренность. Будущее шоу «Сталлоне рокетс» стало в тот день проектом. От Соколова проект получил неуемную и безответственную энергию, от Жаклин – звездное семейное имя, а Михаил Сергеевич стал невольным «гарантом». Термином «крышевание» президенты, даже бывшие, тогда еще не владели и делом этим не занимались. Начинающий режиссер с русско-корейским именем Вадим Тё мог только потирать руки – ведь это он, благодаря неизвестно каким связям, привел Соколова в гости к отцу перестройки и матушке Рембо.

Оставалось чуть-чуть: выпустить «Сталлоне рокетс» на орбиту. Ну, и заодно узнать, что же такое рестлинг. С последним условием было проще – по стране уже вовсю гуляли кассеты с окровавленными мужиками, которые вылетали за канаты, били соперника сзади и имели разнообразные устрашающие клички: Беспощадный Отбойник, Кровавый Кулак или просто… Смертоносец. В мужском рестлинге – этой имитации боевых поединков – давным-давно все было классифицировано, подсчитано и регламентировано. С женским рестлингом на Западе дело было не то что сложнее, но разнообразнее. Хотя все направления стремились к зрелищности, путей было несколько. Первый – традиционный, спортивный, ничем не отличающийся от мужского. Остальные разновидности дамского мордобоя эксплуатировали не столько умение владеть своим телом, сколько способность выгодно его демонстрировать. В ходу были topless-поединки и бои в грязи. Нужно было что-то выбрать, чтобы адаптировать зрелище к реалиям страны умирающего социализма. Но свой решительный выбор Соколов сделал еще на даче первого отечественного президента. Так и вижу эту композицию с картины советского художника Белоусова. Опечаленная, готовая сморщиться от переживаний (если бы не пластическая хирургия) Жаклин сидит на стуле и пускает горькую геополитическую слезу: как там этот рестлинг приживется в России? Со страной, которая украла у китайцев секрет тутового шелкопряда, а у ученых из Лос-Аламоса позаимствовала тайну атомной бомбы, надо держать ухо востро! Рядом с Жаклин, приобняв ее за спину, стоит еще почти юный, без признаков седины, облысения и сомнений Сергей Соколов. Его пронзительный взгляд устремлен вдаль. На заднем плане улыбающиеся лица Михаила Сергеевича и Раисы Максимовны. Картина, понятное дело, называется «Мы пойдем другим путем!».

Путь Соколов действительно выбрал непростой, с национальной спецификой.

С чем не возникло проблем, так это с кадрами. В начале 1990-х российские девушки не имели представления о гламуре, Рублевке, пилинге и талассотерапии. Еще не появилась русская версия всемирного журнала для секретарш Cosmopolitan, и в ходу были выкройки из «Бурда-моден». Страна по инерции готовилась к Барселоне-92 – последней великой Олимпиаде для советского спорта. Той самой, где в итоге сборная непривычно-непонятного СНГ выступила под «стерильным» олимпийским флагом: вместо пятиконечной звезды пять олимпийских колец. Зато практически все, кто не собирался в Барселону, были в распоряжении будущего «Сталлоне рокетс». Само шоу по своей сути было в то время настоящей новинкой. По стране уже в полную силу колесили клонированные «Миражи» и «Ласковые маи», где вполне успешно использовались девушки для подпевок и подтанцовок. Но там они были кордебалетом, а в программе Соколова у них появился шанс стать реальными звездами. Вот многократная чемпионка мира по фитнесу Светлана Пугачева до сих пор считает, что шоу «Сталлоне рокетс» стало для нее практически путевкой в жизнь. А начинала «Дочь Фредди Крюгера» в затрапезном по меркам XX века клубе «Мисс» на Щелковской. Там и начались ежедневные восьмичасовые тренировки. Главным по художественной части стал таинственный Вадим Тё. Тренером по единоборствам – Андрей Шилов. А Соколов занимался связями с общественностью, поиском денег, «разрулами» и общим руководством. Говоря современным языком, он стал продюсером. Уровень спортсменок был действительно высок, и то, что получилось в итоге, трудно было назвать рес тлингом. Это скорее было театрализованное представление по мотивам боевых искусств мира. Девушек учили драться, падать и визжать по-настоящему, по-русски, без всяких искусственных ужимок. Когда они действительно стали профессионально лупить и дубасить друг друга, эмоции получались весьма натуральными. Через год тренировок и выступлений по клубам «Сталлоне рокетс» обрели известность, а Соколов «ответил за базар» на горбачевской даче созданием профессиональной шоу-программы. Знаменитый в те времена канал «2×2» был единственным, куда не проникала политика. Начали показывать там и отрывки из шоу. Этот непритязательный мир канала «2×2» пришелся по вкусу и Соколову: технологию PR-продвижения своего детища он освоил буквально нутром, даже не зная такого понятия (а кто годом ранее знал, что такое рестлинг?) и безо всяких интеллигентских сюсюканий. Очень впечатлило зрителей несколько раз показанное по «2×2» интервью Жаклин в шоу Тома Брокоу на канале NBC. О чем бы ни спрашивал суперпопулярный ведущий мадам Сталлоне, она неизбежно возвращалась к русской версии «Рокетс»: «Девушки потрясающие! Соколов великий! Русская драка круче американской драки!» Седовласый мэтр американского телевидения только причмокивал, говорил «yes» и согласно кивал головой. Может быть, секрет в магической моде на перестройку и Россию? Вовсе нет. Мода на все, связанное с Горбачевым, уже уходила в прошлое. Все проще: Жаклин и Том Брокоу вовсе не говорили о «Сталлоне рокетс». Они говорили обо всем остальном, кроме нового советского проекта Жаклин. Но вольный «перевод» был действительно блестящим: ни слова правды, зато бездна нужного смысла. Слава богу, граждане по губам не читали, а если и были такие умники-полиглоты, то редакцию канала письмами они не забрасывали и телефоны не обрывали. Позже эта технология будет использована неоднократно.

Ну, а к Жаклин, в Америку отправились видеокассеты с абсолютно реальными выступлениями русских «рокет». И, надо сказать, увиденное произвело на нее неизгладимое впечатление. Привожу полностью заметку из еженедельника «Власть».

Российский шоу-бизнес на международной арене

Жаклин Сталлоне: русские девушки борются лучше американских.

13 апреля Жаклин Сталлоне, глава американской фирмы Jacqueline Stallone Enterprises, обратилась в созданное при ее участии московское шоу «Сталлоне рокетс» с просьбой научить искусству женской эстрадной борьбы группу американок.

Творческая группа «Сталлоне рокетс» создана в Москве в декабре 1990 г. при участии матери Сильвестра Сталлоне, Жаклин. Во время представления девушки под музыку имитируют мордобой. «СР» существует при российской фирме «Юнона лазер», специализирующейся на производстве и продаже лазерного оборудования.

В мае в Москву собираются приехать 8 американских девушек 18–25 лет, чтобы пройти трехмесячный курс подготовки по оригинальной российской методике женской драки для дальнейшего выступления на аренах США. Как рассказал корреспонденту «Ъ» автор программы «СР» Сергей Соколов, Жаклин Сталлоне зимой увидела видеокассету с записями тренировок и выступлений шоу и, тут же связавшись с Соколовым, предложила ему работать у себя. Оставить родину он отказался, и тогда Жаклин решила прислать к нему своих девиц поучиться.

По словам Соколова, российская женская драка серьезнее американской как в силовом, так и в эстетическом отношении. «Наши девушки используют карате, славяно-горицкую борьбу и кроме рук и ног пускают в дело национальные виды оружия: русские дубины, сабли и самурайские мечи. А главное, среди бутафорских видов Родины и декораций могильников русские девушки в шоу-номерах поднимают целые культурно-исторические пласты, чего нет у американцев». «Основная цель нашего труда, – заявил Соколов, – убрать как можно больше девушек с улицы и, отсосав криминогенный контингент в спортзалы, оздоровить общество. В этой проблеме мы готовы помочь и американцам».

СТАНИСЛАВ ЮШКИНЪ

Журнал «Власть» № 116 от 20.04.92

Что ж, криминогенного контингента в те времена было так много, что кое-кого Соколов, наверное, действительно «отсосал» с улиц и, возможно, оздоровил общество. А еще он вместе со своим шоу активно поучаствовал в явлении, широко известном как конверсия.

В те времена об удвоении ВВП еще никто, не слышал, зато усечение ВПК происходило повсеместно. Всем монстрам военной промышленности пришлось перейти на мирные рельсы: в Нижнем Тагиле вместо танков начали делать железные крышки для домашних заготовок. Подмосковное НПО «Энергия», отправив в космос «Буран», хорошо освоило производство скороварок. Намного хуже получалось с кухонными комбайнами: мощность была почти космической, комбайн мог перемолоть в мелкую крошку даже гранит, но и звук был как во время старта на Байконуре. Заказы от Соколова были хоть и единичными, которые в глобальном смысле не могли изменить ничего, зато интересными. Например, если на сцене бушевал огонь, из которого появлялись полуобнаженные валькирии, то это было настоящее отечественное пламя, а не какая-то там китайская пиротехника. Мобильный кузнечный горн сделали для «Сталлоне рокетс» производители огнеметов. Красочные объемные пейзажи, воссоздававшие необъятные просторы Родины, изготовили в макетной мастерской одного из военных округов. Да и инструкторами у Соколова работали не только циркачи и «повернутые» сенсеи, но и реальные спецы из ГРУ, МВД и ВДВ.

В общем, Сергей Соколов «флот не опозорил» и действительно по приглашению Жаклин отправился в Штаты. Что там происходило в действительности, воссоздать трудно. По обрывочным свидетельствам его друзей картина вырисовывается следующая.

Жаклин захотела, чтобы Соколов остался в Лос-Анджелесе и повторил «Сталлоне рокетс» с «местным материалом». Ему был предложен контракт, с помощью которого в скором времени можно было получить вид на жительство и кредит на покупку жилья. Большой дом с бассейном произвел на Соколова такое сильное впечатление, что тот чуть не остался. Одним из конфидентов мамаши Сталлоне оказался старый знакомый нашего героя по фарцовочному бизнесу в «Трубе». Этот старый армянин еще больше укрепил Соколова в мысли, что в Америке тоже можно прожить. Больше того, легенды, которыми обросла эта поездка, утверждают, что «русскому продюсеру» даже подобрали невесту, но та ему не приглянулась: плохо готовила, постоянно говорила по-английски и не смогла адекватно оценить тонкую душевную организацию советского патриота. Именно внезапно разыгравшийся на чужбине патриотизм, возможно, лишил Америку новой глыбы шоу-бизнеса. Да и Родина звала героя своими необъятными возможностями.

Вернувшись домой, Соколов пережил небывалый триумф своего детища: на выступление «Сталлоне рокетс» в Сокольниках собрался весь московский цвет. Шестисотые «мерины» доставили к месту ристалища почти всех столичных обладателей малиновых пиджаков, золотых печаток, площадок на биржах и «точек» на Тверской. В пене шампанского, под хлопки самых настоящих пиропатронов, в свете кузнечного горна благосклонно взирала на публику Жаклин. Радостная, словно «Весна» Боттичелли… только осенью. Своей порцией триумфа насладился и Соколов: его напор и понты конвертировались в связи, деньги и опять же понты, но уже другого, нового уровня. На глазах подогретой публики будущая чемпионка мира по фитнесу Светлана Пугачева, она же Матрешка, она же Дочь Фредди Крюгера, заваливала соперницу самурайским мечом нижнетагильского производства. За сценой был готов оказать помощь доктор Скловский: будущая звезда восстановительной медицины во всех резюме и рекламах будет указывать работу в «Сталлоне рокетс» как одну из самых значительных вех в своей карьере. До появления сериала про «Зену, королеву воинов» оставалось несколько лет, а легенды Древней Греции даже в изложении Куна тогда не пользовались популярностью: поэтому девушки из «Сталлоне рокетс» на несколько лет стали воплощением непонятного идеала. Красивые, как богини, и сильные, как Дуся из песни «Любэ», они будоражили умы соотечественников новыми возможностями непонятного времени.

Закончилось все очень по-нашему. Вот еще одна заметка из того времени.

Московская шоу-группа «СТАЛЛОНЕ РОКЕТС» лишилась всех денежных средств

16 июня, накануне коммерческих гастролей группы по США, руководство спонсорской фирмы «Юнона лазер» уведомило сталлоневцев, что в связи с личными финансовыми трудностями прекращает спонсирование шоу. Новая программа «Сталлоне рокетс» (театрализированная имитация чисто женского и смешанного мордобоя) готовилась специально для показа в Америке и заслужила высокую оценку специалистов. (см. «Ъ» № 16, стр. 28). Сейчас администрация срочно ищет 5 млн руб., чтобы накупить для гастрольной поездки оружия (сабель, стрел, боевых дубин, топоров и кольчуг) и сделать два рекламно-патриотических видеофильма – типа Life Film. Если богатый партнер не отыщется в ближайшее время, шоу-группа прекратит свое существование.

Журнал «Власть» № 125 (125) от 22.06.1992

Как признаются люди, имевшие отношение к шоу, дело было в том, что отечественные инвесторы захотели поделить прибыль от американских гастролей в соотношении 80 к 20. Американцы отказались. Наши уперлись. Новых приглашений не последовало. Девушки разбежались, а страна вновь увлеклась зрелищем под названием «политика». Теперь уже российская. Требовались специалисты, и одним из лучших оказался Соколов. Он в этом разбирался, мягко говоря, не очень. Но когда это его останавливало? Джазовый принцип: «Сядь и сыграй» – его кредо на все времена. Наступило время попробовать себя на новом поприще.

А Жаклин Сталлоне, которая так и не смогла воздействовать ни на русских, ни на американских партнеров, забросила рестлинг и на некоторое время оказалась в стесненных обстоятельствах, сопровождающихся темнотой и неприятными ощущениями. Короче, сами знаете, где она оказалась. Именно с того момента «мамочка» начала гадать по ягодицам за деньги. Пенсионер Горбачев мог пригласить ее в гости только как частное лицо. Но не пригласил: заглядывать в будущее больше не имело смысла.

M.I.B., или Люди в черном

Поздней, ну, или чтобы совсем не сгущать краски, не очень поздней ночью одного из первых годов последнего десятилетия XX века в аэропорту «Манас» приземлился самолет из Москвы. «Ту-154 М», по правде говоря, мог приземлиться где угодно, но в тот момент всем показалась, что киргизскому аэропорту оказана большая честь. О тех событиях не то что участники, но даже сам Google помнит теперь весьма фрагментарно.

С трапа пружинисто и основательно сошли несколько человек единообразной наружности: черные плащи, черные костюмы, черные галстуки, черные ботинки. Материальчик у костюмов, по правде говоря, чуть разнился, покрой был тоже не совсем одинаков, да и кроссовки на одном из прибывших были совсем не ботинками. Но абсолютно всем было понятно, что на гостях – униформа, которая хоть и не зафиксирована ни в одном строевом уставе, но вполне аутентична статусу гостей. Такую форму не возьмешь деньгами или отрезом. На такую форму не вешают дембельский аксельбант. Такая униформа повсеместно встречается только в костюмерных «Мосфильма» и в мире очень особых людей. Московские гости, понятное дело, были не с «Мосфильма».

Водитель-охранник Омурбек Батаев про форму понимал очень хорошо: за последние три года он так и не привык, что галстук бывает не на резиночке, а носки нужно покупать в магазине. Омурбек, глядя на людей, которые спускаются по трапу, почувствовал себя на взлетной полосе очень знакомо – как на плацу. Каждый советский мужчина, служивший в армии, знает, что по плацу можно передвигаться двумя способами: строевым шагом или бегом. Омурбек был очень рад, что передвигаться вообще не надо, и облегченно встал по стойке «смирно».

Да что там недавний прапорщик Омурбек – абсолютно никто из представителей киргизской стороны, встречавших мрачных гостей, не решался заглянуть в их души. И так было понятно, что души прибывших спецов тоже, скорее всего, единообразные. Если и не черные, то точно с какой-то мрачной поволокой. Рукопожатия сухие и сдержанные. А первый вопрос сиплый, как холостой выстрел:

– Как сам?

– Он ждет вас.

И это без приветствий, без вопросов про здоровье и дела. Не по-восточному как-то, обидно. Тридцать минут, пока черные лимузины из президентского гаража мчали целеустремленных незнакомцев к резиденции «самого», прошли практически молча. Не хватало в салоне запаха лепешек, дастархана, обстоятельности. Один из встречавших, бывший кагэбэшник, уязвленный холодной сдержанностью гостей, попытался было на правах хозяина завести разговор и обратился к главному:

– А вы, видимо, из наших, – заговорил он с основательной интонацией, намекая на причастность и свою, и гостя к органам.

– Не ссы, друг степей, чужие здесь не ходят, – ответил Соколов, посмотрел киргизу в глаза и слегка похлопал по щеке.

Товарищ Кирибеев – за долгие годы он привык к тому, что его все так называют, – густо покраснел в темноте. Он не оскорбился, нет. Ему было обидно, что вот здесь, сейчас, в этом темном салоне крутой иномарки, гость из Москвы не видит его истинную сущность. Кирибеев гордился тем, что без всякого блата и причастности к крутым кланам добился в жизни всего. Его лично знал президент. С ним первыми здоровались соседи. Он перевез семью из района во Фрунзе. И никто из подчиненных не смел сказать ему слова поперек, когда после обеденного перерыва он беспечно отрыгивал в пространство кисловатый запах бозо – хмельного национального напитка, который «городские» презирали.

– Друг степей это калмык, – блеснул эрудицией Кирибеев. И как обиженный представитель титульной национальности, и как образованный человек, в конце концов.

– Без обид, друг, я сам родом из Ташкента. Просто работа. Мы же профессионалы.

Соколову в целом не хотелось обижать смуглого, широколицего киргиза. Но каждое новое дело требовало своего уровня «понтов». В те годы понтоваться было принято профессионализмом. Скажешь кому-нибудь в глаза, что человек профессионал, и, считай, полдела сделано. Собеседник чувствует себя польщенным и обязанным. Комплимент надо отрабатывать, а значит, не задавать лишних вопросов; делать вид, что понимаешь тайную цель операции; ну и, как приятный бонус, чувствуя себя профессионалом, можешь повышать самооценку.

Но до Бишкека мода на «профессионалов» тогда еще не докатилась. Она, волной гнева, стыда и унижения, накатывала прямо сейчас. Но товарищ Кирибеев перестал обижаться буквально через несколько минут и уже скоро смог взять себя в руки.

– Да уж, нам, профессионалам, чего только не приходится. Чего только не бывает. Служба, – доверчиво и по-деловому примирительно пробурчал Кирибеев.

– Вот именно. Вот именно, – одобрил Соколов. Сделал паузу, слегка приподнял правую руку и, подумав, не стал больше похлопывать полковника Кирибеева по щеке.

Товарищ Кирибеев облегченно выдохнул, и улыбка сопричастности расплылась по его лицу. К месту назначения он прибывал в ранге профессионала и коллеги московского гостя. И если вдуматься, то это лучше, чем за полчаса раздавить пол-литра на ходу, как это иной раз случалось при встрече московских гостей.

Процессия черных автомобилей скользнула по окраине тускло освещенной столицы и ворвалась на территорию резиденции. Она была такой же, как все бывшие дачи ЦК КПСС в союзных республиках. Можно было смело сказать, что даже у каждой тени здесь был инвентарный номер. Гость резиденции, с одной стороны, должен был проникнуться здешней самобытностью, а с другой – получить универсальную обкомовскую добротность. Чтобы работа была в радость. И чтоб без особой экзотики.

Москвичам предложили расположиться в гостевом домике с тремя спальнями, двумя туалетами, одной ванной комнатой и холлом с бильярдом. От щедрого горного солнца сукно на бильярде стало цвета хаки. На это сукно, как планшет на плащ-палатку, Соколов и поставил странного вида прибор, немедленно нажав на невидимую кнопку. Черный пластмассовый ящик ожил, издал квакающий звук, загудел инопланетным тембром, стал переливаться светом десятка лампочек. На это киргизская сторона прищурилась больше обычного. Прибор продолжал уверенно ворковать с пространством. Вопреки ожиданиям хозяев, ни локального взрыва, ни вертикального взлета так и не последовало.

– Сканируем пространство на предмет подслушивающих устройств, – объяснил происходящее Соколов. Он извлек из внутреннего кармана коробочку размером с зажигалку, выдвинул антенну и стал методично, метр за метром исследовать казенное жилище. Так же, достав аналогичные штуковины, поступили трое его коллег. Коллеги, кстати, ехали до резиденции второй машиной. И охранник-водитель Омурбек Батаев, сидя за рулем и вдыхая всю дорогу знакомый запах армянского коньяка, понял, что люди из Москвы приехали хорошие и понятные. Неудивительно, что у пассажиров второй машины сканировать пространство получалось даже лучше и артистичнее, чем у Соколова. Товарищ Кирибеев довольно быстро смог сделать понимающее лицо, глядя на волнующую пластику этой пантомимы в черном.

– Ну профи, епт. Все как надо исполняют, – тихо сказал Кирибеев скорее для своих подчиненных.

В одной из спален обнаружилась кладовая. Открыв дверь, Соколов указал на довольно громоздкий предмет, накрытый тканью:

– Это что? – спросил он раздраженно.

– Это бронзовый бюст товарища Усубалиева. Первого… бывшего первого секретаря ЦК Компартии Киргизии. Подарок. То ли от товарища Кунаева, то ли от товарища Рашидова, – ответил оробевший завхоз в звании не ниже майора.

– Фонит, убрать немедленно! – распорядился Соколов и продолжил сканирование, заглядывая за портьеры и оглаживая придирчивой рукой плинтусы, радиаторные батареи и паркетные швы. Через пару минут, промокнув капельки пота на лбу хрустящим белым платком и ослабив узел на галстуке, он вынес вердикт:

– Чисто. Можете быть свободны, коллеги.

Товарищ полковник Кирибеев и майор-завхоз, причисленные теперь и к лику «коллег», отправились на выход. Пятясь спиной к двери, они уносили прочь бюст главного коммуниста Киргизии. Каждому из офицеров досталось по бронзовому уху бывшего шефа. Соколову даже показалось, что Усубалиев сначала укоризненно нахмурился, но потом совладал со своей металлической мимикой и, непроницаемый, выплыл из помещения в строгом соответствии с новыми веяниями.

– Как профессионал поступаешь, товарищ Усубалиев, – отметил про себя Соколов.

Стоило двери закрыться, как инопланетный прибор на бильярде издал жалкий прощальный звук и замолк.

– Толя, батарейки, блин, надо было поменять! – по-доброму попенял Соколов одному из коллег-профессионалов.

– Да ладно, Сергей. Сын сказал, на полчаса хватит. Вот и хватило почти, – совсем не смущаясь, ответил Анатолий.

– А что это вообще такое?

– Да хрен разберет. Мультик про гик-робота смотрел? Вот это туловище от него. Все разбирается. Дома еще руки, ноги и голова остались. Они пристегиваются. Из брюха, кстати, пулемет выдвигается и стрелять начинает.

– Хорошо, что сейчас не сработал. Классная игрушка. Жаль, у нас в детстве таких не было.

– Японцы чего только не придумают.

– Это точно. А рации эти игрушечные, между прочим, метров на пятьдесят прилично пашут. Как настоящие. Я на даче проверял.

– Ладно, мужики. У нас полчаса на мыльно-рыльные процедуры, и вперед! К главному пойдем, господа пиарщики и политтехнологи.

Собственно пиарщиком и политтехнологом Соколов стал совершенно случайно. Ему сказали, что есть «тема», и он не стал отказываться. Время было мутное, дело хлебное, а люди… А люди были в целом недалекие.

Через полчаса, когда киргизская флора была неразличима в густоте ночи, а киргизская фауна, вплоть до редчайших сурков Мензбира, предалась сладкому сну, политическая власть независимого Кыргызстана капризно-нетерпеливо призвала заезжего светоча политических технологий. Соколов, как и положено guest star, явился с ободряющей улыбкой, чувством собственного достоинства и сдержанно-деловитой свитой в виде профессионалов в черном. Заказчик мероприятия, возвышаясь, сидел в дальнем конце длинного обильного стола. Товарищ полковник Кирибеев, майор-завхоз, а также другие приближенные в штатском располагались за столом согласно ранжиру. С краешка, за десертным (или, возможно, детским столом, хотя детей здесь сроду не бывало) робко, но важно сидел и водитель-охранник Омурбек Батаев. Головы допущенных к столу, как у китайских болванчиков (согласимся, что «киргизские болванчики» звучит не совсем политкорректно), поворачивались от хозяина к гостям. Они ловили улыбки и тайные знаки. Все прикидывались перед всеми: что знают и значат больше, чем на самом деле; что только прихоть хозяина позволила им допустить прибытия чужаков; что, наконец, выполнят любое приказание вышестоящего начальства без всяких ненужных вопросов и рассуждений. Последнее, впрочем, было не притворством, а, учитывая высокую конкуренцию за принадлежность к телу, самой настоящей правдой.

После фокусов с чудо-техникой гости уже имели неформальный статус небожителей. И, несмотря на пряный привкус ненависти, зависти и недоумения, присутствующим оставалось лишь гадать, что еще чудного явят эти люди в черном. А Соколов между тем уверенно двинулся к хозяину, и тот, о чудо, тот почти привстал, пожимая руку гостю. Президент чуть ли не виновато улыбнулся, когда понял, что Соколов разглядел интимную хитрость главного киргиза: пухлая гобеленовая подушечка добавляла ему сантиметров двадцать дополнительного роста. Выразительные грустные глаза этого властителя, обрамленные почти брежневскими бровями, явно не были глазами хана. Это скорее были глаза студента-физика времен оттепели, который попал в нелепый политический переплет. Подобное «зеркало души» Соколова устраивало.

Возможно, как джазовому музыканту, Соколову было бы интереснее поговорить с ним о Диззи Гиллеспи или, на худой конец, об Алексее Козлове. Знай президент подноготную Соколова, возможно, и он бы захотел поболтать о каких-нибудь шестидесятниках, которые так скрашивали будни прогрессивной молодежи в Дубне, Политехе или ДК МГУ. О теоретической возможности создания какого-нибудь коллайдера президент тоже поговорил бы с удовольствием. Но два человека, неизбежно согласившись с предложенными обстоятельствами, занялись тем, чем и должны заниматься великий киргизский политик и лучший российский политтехнолог. Они стали решать проблемы. Для начала Соколов, севший на другом конце стола, напротив хозяина, спросил:

– Простите, а курить здесь можно? Я без сигарет думать не могу.

И это был не просто вопрос. Личный биограф киргизского президента когда-нибудь напишет, что это был первый случай, когда в присутствии гаранта конституции закурили за обеденным столом! Спасибо товарищу Усубалиеву, в резиденции нашлось несколько пепельниц (понятное дело, с инвентарными номерами управления делами киргизского ЦК) и еще одна, в виде юрты от районного руководителя. Скоро юрта задымилась пеплом вирджинского табака. А потом случилось и нечто вопиющее. Во-первых, президент попросил «всех лишних» удалиться, во-вторых, закурил сам. А потом выпил. И попросил еще.

– Ситуация у тебя и правда хреновая, – констатировал Соколов через полчаса беседы. На «ты» перешли сразу и как-то безболезненно.

– Что делать будем? Меня сожрут с потрохами. Как манты на обед, – излагал ситуацию президент.

– Подавятся. Да ты и невкусный совсем. Мы ведь приехали, – старался поддержать гастрономический разговор Соколов.

Обстановка в независимой Киргизии действительно складывалась трудная, но вполне обычная для того времени. После раздела остатков от Советского Союза выяснилось, что главными богатствами страны остались ценимая всеми наркоманами чуйская и иссык-кульская конопля да пресная вода, которой у Киргизии перебор. С торговцами наркотой в меру сил боролись. Соседний Узбекистан, который тоже переживал не лучшие времена, но остро нуждался в пресной воде, покупать ее был не способен. И вот тут случилось счастье. Подарок небес. В киргизских недрах обнаружилось золото. Не до такой степени много, чтобы обрушить мировой рынок, но вполне достаточно, чтобы резко повысить жизненный уровень нескольких киргизских семей. О народе тоже, конечно, подумали. Как казалось президенту, в первую очередь. Создали компанию и стали продавать золото на внешнем рынке. Толковый премьер взялся это дело контролировать. Да так втянулся, что вошел в состав правления швейцарской фирмы, которая золото и продавала. Но как-то слишком много стал забирать себе. Настолько много, что это стало заметно. Да и как не заметить, если золото в обход таможни вывозилось прямо на премьерском самолете. Соколов прилетел в Киргизию в тот момент, когда парламентская комиссия предъявила обвинения и премьеру, и президенту.

– Да, вот тебе бабушка, и жогорку кенеш, – пытался острить Соколов, запоминая название киргизского парламента. Думать надо было нагло и, по возможности, быстро.

В первую ночь этого недолгого, но эпохального сотрудничества президент-физик, наконец, понял, кто он есть и каким должен быть в глазах собственного народа. Нельзя сказать, что он был в восторге. Образ, вылепленный Соколовым, был лаконичным, как степь.

– Ты понимаешь, кто ты? – спрашивал он у слегка придавленного от напора клиента.

– Догадываюсь, – пытался сохранить лицо главный киргиз.

– Ты – голожопый пацан, который сидит в юрте на Иссык-Куле, пьет из пиалы чай с молоком и думает о судьбе своей родины. Понимаешь, го-ло-жо-пый!

– Да я вроде и не совсем этот. Го-ло-жо-пый, – пытался оппонировать президент, вспоминая, что золотая жила прошла и не совсем мимо него. Потом он еще раз попробовал произнести это слово: голожопый. И в конце концов ему даже понравилось. Он вспомнил разом и любимого писателя Чингиза Айтматова, и апрельскую степь, и кумыс, и удивился тому, как этот странный человек из Москвы так быстро уловил его нутряную сущность.

– Анатолий, – обратился Соколов к коллеге. – Ты отвечаешь за «голожопость», а я беру на себя вербовочные подходы к премьеру и к этим из кенеша.

Про «вербовочные подходы», конечно, было уже лишним. Клиент полностью проникся доверием, и даже если бы Соколов сказал, что собирается установить с кем-то вербальный контакт, поговорить по душам, поездить по ушам или даже эти уши отрезать, для президента все это было уже неважно. Но и Соколову уже сложно было притормозить и опустить поднятую на недосягаемую прежде высоту планку профессионализма.

Наутро был найден хороший оператор. Эдик Кашин, внук ленинградского фотографа, который осел во Фрунзе после эвакуации, воспринимал Киргизию весьма поэтически и тоже любил Чингиза Айтматова. Выбрали натуру. Сначала президенту было предложено оседлать киргизскую лошадь и немного поскакать. Лошадь в целом согласилась, признав в наезднике своего. Всадник тоже взбодрился и почти ничего не отбил и не натер. Потом вместе со стариками, хозяевами юрты, президент пил чай и с аппетитом ел занзы – булочки, испеченные на сковороде. Ну и в конце съемочного дня, на фоне степи, он обратился к премьеру с предложением уйти в отставку. Сказал, что киргизы в этот нелегкий час должны быть такими же стойкими, как киргизские лошади.

– Знаешь, Сергей, – обратился он к Соколову по окончании съемок, – почему киргизская лошадь такая стойкая? Она ведь тебенюет.

– Чего-чего? – не понял автор концепции «голожопости».

– Ну, тебенюет, зимой, значит, сама корм из-под снега копытами раскапывает.

– Народ у тебя тебенюет, – срезал Соколов. И подумал, что резок излишне. А президент подумал, что слишком вошел в роль. Оператор Эдик грустно улыбался. Он давно работал на киргизском телевидении и знал, что лошади едят комбикорм, который местные воруют из соседнего молочного колхоза, задуманного еще советской властью.

– Тебенюют они, епт, как же, – тихо выругался Эдик.

К «вербовочным подходам» Соколов приступил вечером того же дня.

– Как будешь действовать, Сережа? – почти по-родственному поинтересовался президент.

– Технологии отработаны. Сегодня работаем по системе Стендаля, – поделился Соколов. И мельком подумал, что уж как-то схематично все излагает. Как-то слишком уверенно, шаблонно. Но времени на раздумья не было. Если бы Соколов тратил свое время на раздумья, то можно было бы засомневаться. Встать вот так ночью, глядя в киргизскую степь, и неожиданно осознать, что никакой ты не политтехнолог. А если и политтехнолог, то точно никакой. Нет, раздумья в этой конкретной ситуации означали промедление и поражение.

– Так Стендаль-то здесь при чем? Однофамилец, что ли? – продолжал любопытствовать президент.

– Да нет. Тот самый, французский писатель. Он у нас технолог, – зло, как будто в пустоту, ответил Соколов.

– Не понял?

– Да ладно. Это я так смешно пошутил. А может, и не смешно. Черная одежда и красная корочка. «Красное и черное». Работает бесперебойно.

«Система Стендаля» действительно работала без сбоев: годилось почти любое удостоверение с золотым тиснением. Неважно с каким. ФСК РФ, конечно, лучше, чем МВД РФ. Но на крайний случай годилось и Госкино или даже Киностудия имени Горького. Как правило, никто названия не читал: суровый напор «черного» превалировал над отвлекающей функцией «красного». «Виньетка ложной сути» прилетала так близко к глазам собеседника, что тот моментально чувствовал себя обвиняемым. Объезд парламентариев начался с центрального проспекта Чуй и закончился посещением частного сектора Бишкека.

– Здравствуйте. Вы, конечно, понимаете, кто я, откуда и почему пришел именно к вам, – так начинался каждый разговор.

Далее все беседы Соколов проводил один на один. Уставал как черт. Денежные ресурсы той кампании были весьма ограничены. Ни о каком насилии не могло идти и речи, и потому усталость только накапливалась. Достоверно известно, что уже через два дня у парламентской комиссии, которая занималась «золотым» делом, осталось очень мало претензий к президенту, зато количество претензий к премьеру возросло в разы.

«Голожопый» ролик начали демонстрировать на пятый день. На шестой депутаты неожиданно начали обвинять премьера в антироссийской политике. К исходу первой недели на ошском рынке Бишкека заговорили о том, что Россия очень недовольна политической заварухой и готова поддержать президента и только ему, президенту, даст денег. Обывателям стало известно, что «человек Ельцина», который ходит только в черном, очень суров, но умен и без дела не ругается. Когда началась вторая неделя, ни у кого не оставалось сомнений, что президента следует поддержать в его неравной борьбе с дармоедами из жогорку кенеш и вором-премьером. На десятый день премьер подал в отставку. Соколов встречался с ним на девятый. Как неловко шутили его коллеги, по системе улучшенного Стендаля. Что это значило, теперь можно лишь гадать.

– Хорошо ты поработал, Сережа, приезжай еще, – сказал президент, подливая себе коньяку. – Жаль, что не пьешь. Но я понимаю, профессионал.

– Спасибо. В Москве тоже очень довольны тем, как все разрешилось, – ответил Соколов.

– Да, я знаю. Говорил сегодня с Борисом Николаевичем. Он просил тебе привет передать.

Соколов вздрогнул. Когда он соглашался на эту работу, друг-журналист, предложивший ее, о Ельцине ничего не упоминал. Не мог упоминать, ведь вся эта история с Киргизией нарисовалась совсем случайно. Но не мог же Ельцин, в конце концов, признаться другому президенту, да хоть и киргизскому, что он не в курсе происходящего. Осуществляются мечты, сказал бы кто-то не очень искушенный. Мысли материальны, подумал бы кто-то суеверный. Соколов же тогда вывел для себя Первый закон конвертации понтов, который гласил, что понты, умело предъявленные на высшем уровне, понтами больше не являются. А являются качествами, которые не подлежат далее никакому сомнению.

– Ну, ты тоже кланяйся Борису Николаевичу при случае. Если я его раньше не увижу, – напутствовал теперь уже навсегда сертифицированный и заслуженный политтехнолог Соколов главного киргиза.

Перед отъездом в аэропорт, когда вся президентская челядь вышла проводить дорогих гостей, Соколов поинтересовался у товарища полковника Кирибеева:

– Уланбек, а где Усубалиев?

– На заднем дворе стоит, – ответил удивленный полковник, протягивая коллеге Соколову принесенную на прощание трехлитровую банку меда.

– Поставь его на место, товарищ полковник. Не надо историю забывать. Да и фонит он несильно.

Бюст Усубалиева на заднем дворе благодарно вздрогнул, и густая бронзовая слеза упала на родину героя.

Среднее звено, или Как телевидение становится телебачинием

Маленький щуплый человек одиноко продвигался к выходу из зоны прилета аэропорта «Шереметьево». Сутуловатый и неказистый, он был как будто не нужен сопровождавшим его на уставном расстоянии дюжим хлопчикам в мешковатых костюмах неопределенного цвета. Он даже и не начинал еще примеривать на себя образ будущего президента Украины. В этом новом мире политических интриг, выборов, пиара, телевизионных войн ему было, мягко говоря, неуютно. После многочисленных совещаний с сонмом явившихся невесть откуда соратников, консультантов, политтехнологов Леонид Данилович и правда чувствовал себя кучмой, которую случайно оставили на лавке во время украинской свадьбы. Кто не знает, кучма – это та самая мохнатая казацкая шапка. Правда, казаком будущий президент никогда не был, а настоящим украинцем только становился, усиленно налегая на «мову». Зато сало и горилку он уважал всегда и славился почетным среди настоящих партийцев умением «держать стакан». Для лидера нации это, может быть, маловато, но для директора «Южмаша», который исправно давал стране угля в виде стратегических ракет, это было очень ценное качество. Как и для заядлого преферансиста, каковым Данилыч слыл еще со студенческих времен. Здесь в Москве все должно было проясниться. Юра Шафраник (конечно, с ведома Виктора Степановича Черномырдина), который хоть и помоложе, но тоже из советских хозяйственников, обещал прислать хорошего хлопца, с опытом. Хлопец уже ждал. По отработанной моде он был во всем черном. Только на лице Соколова на этот раз читались не надменность и тайное знание, а наглость вперемешку с радушием. Такое выражение лица было Кучме знакомо – оно бывало у инспекторов ЦК и хозяев домов, где любили «расписывать пулю». Нормальное лицо, понятное. После рукопожатий и представлений нырнули в неприметную, но мощную иномарку.

– Пока у меня с этими выборами полная «бескозырка», – посетовал Леонид Данилыч, который, расслабившись, перешел на картежный жаргон.

– Ничего. Была бескозырка, станет коронка, – включился в диалог Соколов.

– Главное, туза на мизере не прикупить, – вспомнил бородатый анекдот Данилыч.

– Главное, Леонид Данилович, чтобы народ из кибитцеров превратился в электорат, – изрек Соколов, подведя черту.

По поводу воздействия на украинских избирателей у Соколова имелся ряд соображений. В то время российские каналы на Украине еще не загнали в кабельные сети, и они вещали на полную катушку. Что было большим плюсом для избирательной кампании Кучмы. Дело в том, что по центральному украинскому телевидению Леонида Даниловича показывали совсем немного. Все разнообразные УТ от номера 1 до номера 3 предпочитали демонстрировать публике Леонида Кравчука, который накануне выборов стал чуть ли не символом «самостийности». Такова уж судьба всех украинских президентов – к концу срока становиться любимцем «западенского» электората. Через пять лет на своих вторых выборах уже Кучма станет кумиром или, по крайней мере, меньшим, чем Петр Симоненко злом для Ивано-Франковска, Львова и всего Закарпатья. А пока, в 1994-м, Леонид Данилович сделал ставку на русскоязычных соотечественников, пообещав превратить «великий и могучий» во второй государственный язык. Сейчас, во времена властной вертикали и суверенной демократии, поддержка такого лояльного кандидата из соседней страны выглядела бы для российской власти вполне естественной. Но в 1994 году далеко не все в Москве готовы были помочь бывшему директору «Южмаша». Многие демократы первой волны, еще остававшиеся у власти, с настороженностью относились к «красным директорам» независимо от того, в какой стране те проживали. Боязнь «коммунистического реванша» жила в России до 1996 года. До тех пор, пока «четвертая власть» с помощью больших денег и компромиссов с совестью не превратила Геннадия Зюганова и его КПРФ в навеки «хромую утку» российской политики. Так что Москва 1994 года не ждала Леонида Даниловича с распростертыми объятиями. А помощь, которую до этого оказывали Кучме российские «государственники», временами оказывалась неуклюжей. Телевизионная беседа между ним, кандидатом в президенты большой европейской страны, и руководителем общественной организации – Российского союза промышленников и предпринимателей Аркадием Вольским стала настоящим провалом. В программе канала «Останкино» Леонид Данилович выглядел неуверенным в себе, запинающимся чиновником не самого высокого ранга, который робко поддерживает беседу с холеным, довольным собой, вальяжным господином из совершенно другой весовой категории. Слово «тяжеловес» применительно к политикам тогда только входило в обиход. Так вот Вольский выглядел в том телевизионном диалоге настоящим «супертяжем», а Леонид Данилович тянул разве что на суетливого «мухача», который то и дело пропускает увесистые «плюхи». Ситуацию надо было выправлять. На это и нужен был Соколов с его «ассиметричными», как любил говаривать Михаил Сергеевич, ответами.

Четвертая власть легко превращается и в пятую колонну, и в первейшего помощника, из пропагандиста в организатора, из агитатора в «говномета»: все зависит от того, в каком месте провести механическое воздействие на тончайший инструмент под названием «средство массовой информации». Как видно из этого повествования, Соколов никогда не испытывал пиетета к печатному слову, радийному звуку и телевизионному образу. Свободу слова он всегда трактовал в пользу собственной свободы совести.

Надо сказать, что в 1994 году методов воздействия на прессу было великое разнообразие. Вернее, основной метод был все-таки один: деньги. Но зато адресатов «внедрения» было гораздо больше, чем в нынешние строгие времена сертифицированных звонков сверху и отработанных каналов «заноса». В 1994-м даже еще как следует не поделили рынок рекламы. Редакция каждой программы сама брала деньги: у телеведущих появлялись автомобили, режиссеры делали ремонты и узнавали прелести Таиланда и Египта. Первое поколение менеджеров по рекламе стало обладателями хорошей московской недвижимости. «Мейджоры» телерекламы только зарождались и готовились хищно наложить свою лапу на рынок. Придать этому рынку цивилизованную форму в 1995-м попытался Влад Листьев. Попытка была засчитана слишком дорого.

В деле «продвижения» Кучмы в сердца соотечественников Соколов и не собирался обращаться к тогдашним руководителям отечественного телевидения. Это было гораздо дороже. А репутацию человека, который может работать с умеренным бюджетом, приобретенную со «Сталлоне рокетс» и подтвержденную в Киргизии, надо было поддерживать. Тем более на Королева, 12 были люди, с которыми такие задачи решать – одно удовольствие. Колю Авдеева (назовем его так) и сейчас можно встретить в коридорах «Останкина». Он с удовольствием вспоминает былые времена, всегда знает, кому надо «занести», охотно назовет пару перспективных проектов, предложит на продажу список «документалки». Всех телевизионных и не только звезд он запросто зовет по именам, расскажет, как лажался, будучи осветителем, будущий «рулевой обоза» и главный «молодогвардеец» Ваня Демидов. Какой трогательной была в международной редакции юная Танька Миткова. Как пивал Влад. Как Кирилыча (Молчанова) учили не заслонять руками половину кадра. Одним словом, Колян на «ящике» – человек всезнающий. В 1994-м, когда в собственных глазах Колян только превращался в легенду, он еще очень многое умел и трудился выпускающим редактором в программе «Время».

Выпускающая бригада – самый что ни на есть средний уровень телевизионной иерархии. И самый передовой отряд эфира.

В 1994-м на несколько месяцев зарплата Коляна существенно выросла. Чему была рада вся его бригада, которой тоже перепало. Радовались Соколов, Кучма и все его сторонники. Радовались «красные директора» на всей территории бывшего Союза и борцы за равноправие русского языка на Украине. В течение нескольких дней, проведенных в Москве, Леонид Кучма вдруг неожиданно стал заметной телевизионной персоной на всем постсоветском пространстве: он комментировал события в России и мире, не забывая упомянуть о делах украинских. При этом на российском телевизионном экране кандидат в украинские президенты как будто не делал ничего, что обычно делают публичные политики: не встречался с избирателями, не собирал митинги, не критиковал оппонентов. Он просто стал жить в эфирном пространстве первого российского канала, выскакивая, как черт из табакерки, в самых неожиданных сюжетах. Разрозненное руководство канала не могло понять, откуда что берется. Выяснять все сразу и до конца ни у кого не было желания: каждый из «рулевых эфира» думал, что это его коллега гонит в эфир «джинсу», то есть заказные материалы. И поскольку этим занимались почти все, а эфирный пирог еще не был централизован, такой способ заработка считался нормальным. Более того, пропихнуть в эфир нужный сюжет мог любой более или менее опытный корреспондент, если, конечно, тот знал с кем поделиться. Бригада Коли Авдеева обходилась даже без корреспондента. Выручал недюжинный талант Влада Нечаева, который по тем временам был телевизионщиком нового поколения. Свои основные деньги Влад зарабатывал, монтируя сюжеты для московского бюро WTN. Англоязычная публика внушила ему, что он настоящий editor, а никакой не «монтажер». А editor – это еще и редактор, то есть творческая единица иного калибра. Надо сказать, что и платили «западники» Владу не как останкинскому «монтажеру». Но Нечаев, как и идейный вдохновитель операции «Средний уровень» Сергей Соколов, жил не ради денег, а ради творчества, куража, ощущения полноты жизни и собственной значимости. Поэтому ему больше нравились сравнения с пианистом, которых он удостаивался от останкинских журналистов, приходивших к нему на монтаж. Влад управлялся с «парой» – двумя видеомагнитофонами Betacam – как тертый клавишник-джазист с любой клавиатурой, напоминающей фортепьяно. Одетый в псевдонеформальном стиле – кожаная косуха, голубые джинсы, сапожки-казаки, – он артистично ударял по кнопкам монтажного пульта с небрежностью виртуоза. И производил неизменный фурор среди впечатлительных журналюг. Кроме того, Влад обладал баритоном исключительно приятного тембра. И хорошо управлялся с локальными компьютерными сетями, которых в Москве тогда было считаное количество единиц. Одним словом, универсал новой формации, который еще не подозревал, что все его таланты могут пригодиться сразу для одной работы. Глаза Нечаеву открыл Коля Авдеев. А тому, в свою очередь, Соколов. Авдееву давно не нравилось, что вся «джинса», которая проходит в эфир, просачивается сквозь пальцы, не оставляя никакого навара.

– Авдей, пойми, на эфире ты главный. Какую кассету вставишь, то народ и увидит, – внушал Соколов простые истины Коляну.

– Ты, Серега, не понимаешь. Мне дают запчасти в виде смонтированных сюжетов и текстов для ведущего. Я из этого составляю эфирную папку: на одной странице дикторский текст, на другой текст сюжета, на третьей написано «отбивка». Ну и так далее. Так эфир и катится. Я просто стреляю в эфир патронами, которые мне выдают.

– Патроны всегда поменять можно. Тебе дают холостой, а ты ставишь боевой, – не унимался Соколов. Он смотрел на этот вопрос проще: есть звено технологической цепочки, которое полностью зависит от Авдея. И это – самое последнее звено на пути к телезрителю. А самое главное, в Останкино такой же бардак, как и во всей стране. И грех это не использовать.

Колян всегда считал дерзость главной движущей силой любого творчества. А Соколов открыл ему новые горизонты. И действительно, чем его эфирная бригада хуже, чем все эти останкинские деятели? Действовать решили просто и эффективно. Нечаев вместе с «левой» камерой в течение двух дней записывал короткие интервью (или, как говорят на телевидении, «синхроны») Кучмы в самых разнообразных точках Москвы на темы, которые определил Соколов. Кучма терпел происходящее достойно: слава богу, говорить надо было на родном русском. Потом Влад на отдельную кассету сделал из этих синхронов нарезку. «Внедрять» Кучму в эфир начали с дневных выпусков. Например, во время сюжета о сессии НАТО в Брюсселе у ведущего выключался суфлер. В наушники поступала команда: «Работаем по бумаге». Ведущему ничего не оставалось, как читать следующую «подводку» из эфирной папки, в которой обнаруживался незнакомый доселе текст: «А вот что рассказал по этому поводу кандидат в президенты Украины». Конечно, после эфира ведущие удивлялись, но ведь и эфирную папку, и команду работать «по бумаге» они получали от самого Коли Авдеева, которому безгранично доверяли. Суфлер вырубал Нечаев. В наше время он бы смог просто вбить туда кусочек нового текста. Но тогда программа PROMPT для телесуфлеров была слишком несовершенной, и приходилось действовать примитивнее. Несколько дневных эфиров проскочили благополучно, а Кучма становился все более весомым экспертом. Руководители канала косились друг на друга, не понимая, кто же толкает Данилыча в эфир. Поскольку телевидение вместе со страной переживало трогательный переходный период между контролем ЦК и патронажем администрации президента, единого куратора сверху у телевизионных начальников просто-напросто не было. Поэтому в Останкино звонили все и почти все ругались. Но неразбериха не могла длиться вечно. Кольцо подозрений сужалось, а Леонид Данилович тем временем вернулся в Киев: сроки поджимали.

У Коляна Авдеева оставалось времени только на одну, последнюю «диверсию в эфире», как несколько глумливо описывал происходящее Соколов. Звездный час Нечаева пробил. Настало время использовать бархатный баритон.

24 июня 1994 года, за два дня до первого тура президентских выборов на Украине, Россия отмечала один из новых для себя праздников – День славянской письменности. Авторов кириллицы – Кирилла и Мефодия – как умели, чтили в третий раз в новейшей российской истории. Праздник как праздник. Конечно, не как у болгар, где гуляла вся страна, но зато статусно и как-то свежо. Вроде и патриотично, и православно, и недорого (главные празднования проходили лишь в одном из древнерусских городов), и в духе демократических веяний. Канал «Останкино» отправил во Владимир молодого, но опытного корреспондента Алексея Дронова. К 13.00 тот понял, что вместе со съемочной группой набрал достаточно материала для сюжета, и отправился из Владимира в Москву. К 15.30 тертый телевизионный водитель одолел 200 с лишним километров по свободной пятничной трассе: народ ломился на подмосковные дачи, а дорога в столицу была свободна. Написанный на колене и перенесенный в компьютер текст оказался у редактора в 16.20. В 16.50 текст был озвучен, и Лёха Дронов явился на монтаж, где его поджидал Влад Нечаев.

– Еще пяти нет, а я уже как папа Карло: и в другую область смотался, и текст написал, и еще на тусовку хочу успеть, – пожалился Дрон Нечаеву. – Давай попробуем быстренько смонтировать, и я пойду.

– Лёха, нет проблем. Можешь валить. Картинки много, я перекрою, – успокоил Дрона Нечаев, еще раз подтвердив репутацию надежного и мощного столпа эфира.

Леха не заставил себя уговаривать. В 17.10 он с легким сердцем покинул монтажную. К 17.40 Нечаев расторопно смонтировал трехминутный сюжет и вручил «мастер» Коле Авдееву.

– А теперь давай, Влад, действуй! На семичасовой этот пойдет. К девяти часам должен быть твой, – дрожащим от азарта голосом напутствовал товарища Авдеев. Ему было радостно и страшно: он одновременно собирался совершить служебный подлог, дать в эфир неточную информацию (а точнее, просто дезинформацию), оказать услугу старому товарищу, заработать денег, насрать на голову начальству и, по возможности, сохранить в чистоте совесть. Задача не для слабых духом. Авдей в четвертый раз за ту пятницу отхлебнул из услужливой бутылки армянского коньяка, которая спряталась за рядком кассет.

В 18.00 Нечаев достал из шкафчика губной микрофон, подсоединил его к «рекордеру» и переозвучил текст добросовестного Дронова. С небольшими, но понятными поправками. Через двадцать минут у Авдеева был второй «мастер» – кассета, с которой осуществляется эфир.

– Готово, – в 18.30 сообщил Авдеев Соколову.

– Готово, – в 18.45 обрадовал Соколов Кучму звонком в Киев.

В 19.00 в выпуске новостей телеканала «Останкино» прошел хороший и бодрый сюжет о том, как в городе Владимире отпраздновали день славянской письменности и культуры.

В 19.20 Виктор Степанович Черномырдин между делом поинтересовался у Юрия Константиновича Шафраника относительно того, как идут дела на Украине. Ответив, что хорошо, Шафраник перезвонил Соколову.

– Данилыч бодр, – рапортовал Соколов, подражая языку партработников. – Смотрите девятичасовой выпуск.

К 20.00 по московскому времени Лёха Дронов в теплой компании уже благополучно забыл, что ездил в какой-то Владимир.

Нечаев, отхлебнув вместе с Авдеевым солнечного армянского напитка, возмущался про себя, что его дебютный сюжет в программе «Время» пройдет под чужой фамилией.

Авдей перестал трястись и составлял новую эфирную папку.

Соколов радовался, что заставил Данилыча высказаться на все возможные темы.

Сам Данилыч понимал, что в первом туре ему уже не победить, а те избиратели, которые колебались, увидели его в слишком жалком свете во время беседы с Вольским. Нужен был прорыв.

Действующий президент Украины Леонид Кравчук верил, что второй срок ему обеспечен: через несколько часов наступал предвыборный день тишины, когда агитировать запрещает закон.

В 21.00, как всегда, вышел в эфир выпуск программы «Время». Сюжет о дне славянской письменности шел четвертым или пятым. Ведущий сообщил телезрителям, что «наш корреспондент Алексей Дронов» побывал во Владимире. Тепленький от коньяка и потому хладнокровный Авдеев запустил сюжет с нужной кассеты. Услышав в эфире голос Нечаева, Соколов понял, что все идет как надо. Хмельной Леха Дронов, оторвавшись от застолья, понял, что его эфирный голос стал на пару тонов ниже и как-то богаче. В общем, осознал, что голос не его. Леонид Кучма, а вместе с ним и все телезрители увидели, как уверенный в себе человек, невероятно похожий на кандидата в президенты Украины, во время празднования во Владимире говорит удивительно понятные вещи. О том, что все славянские народы – единая общность, с одним языковым корнем. О том, что русские и украинцы – братья навек. О том, наконец, что русский язык, безусловно, станет вторым государственным языком после его, Кучмы, избрания на пост президента. В тот момент и сам Леонид Данилович готов был поверить, что он побывал во Владимире. Соколов мысленно похвалил себя за то, что догадался сделать эту запись на фоне церкви. Нечаеву понравилось, как его голос звучит в эфире, и он решил больше никогда не представляться чужими именами. Авдеев спокойно дождался окончания выпуска и отбыл в свой кабинетик, в сопровождении коньяка. К телефону до утра он не подходил.

Буря, прокатившаяся ночью по кабинетам останкинских начальников, оказалась весьма конструктивной. Звонили все и всем: и демократы, и государственники. Выясняли, кто «отдал команду». Откуда дует ветер, никто толком так и не понял. Но российское политическое бессознательное постановило: Кучма выглядит достойно и надо ему помочь.

26 июня состоялся первый тур выборов. Абсолютной победы не одержал никто. Второй тур назначили на 10 июля. Из «Останкино» на Украину отправилась съемочная группа. Леонида Данилыча сняли на скромной дачке в шесть соток, в кругу семьи. Примерно по такому же лекалу за несколько лет до этого сделал фильм про Бориса Николаевича Эльдар Рязанов. Это когда легендарный режиссер обнаружил в стуле Ельцина торчащий гвоздь. У Данилыча гвоздей не нашлось, зато были песни под гитару и хороший домашний стол. Для подстраховки через пару дней в рабочем кабинете «Южмаша» Леонид Данилович записал обращение к избирателям на украинском языке. После бессчетного количества дублей получился приемлемый материал.

Накануне второго тура фильм про Кучму-дачника появился в эфире «Останкино». Просьбу Данилыча о том, чтобы фильм был озвучен голосом Нечаева, исполнить было нельзя: бригада Авдеева в полном составе заболела или взяла отпуск, пережидая кабинетные бури.

11 июля стало понятно, что Кучма побеждает. Когда новость сообщили его жене, Людмила Николаевна решила, что это шутка. Сам Леонид Данилович тоже долго не мог поверить, что перешел в новую ипостась.

– Наш-то, славянин, президентом стал, – вяло поделился впечатлениями о последних событиях Коля Авдеев со своими товарищами по бригаде.

– Ага. Не зря трудились, – так же вяло ответил Нечаев.

Соколов, решив поздравить Леонида Даниловича с победой на выборах, наткнулся на строгого секретаря. С тех пор судьба не сводила его с украинским президентом.

В 1999 году за Кучму проголосовал весь запад Украины. Русский язык так и не стал на Украине государственным, а в 1996 году, еще в первый президентский срок Кучмы, на Украине прекратилось прямое вещание российского канала ОРТ.

Занимательная энтомология

От здания РИА «Новости», где у Соколова было что-то вроде офиса, до здания, где находится REN TV, рукой подать, перейти дорогу. Для Соколова, как выяснилось позже, эта дорога оказалась сродни Рубикону. Ну, или чем-то вроде того. Не потому, что решиться на это небольшое путешествие было непросто, а потому, что последствия оказались самыми невероятными. На другую сторону Зубовского бульвара он отправился знакомиться с главной женщиной отечественного телевидения. Интерес вроде бы был взаимный, да и человек, который хорошо знал и Сергея Соколова, и Ирену Лесневскую, проявил инициативу.

Телекомпания REN TV в 1994 году занимала половину шестого этажа здания издательства «Прогресс». За три года до этого Ирена Стефановна Лесневская начала свой отчаянный марш по покорению российского телепространства. Заложила квартиру, купила аппаратуру, придумала показывать стране астрологические прогнозы. Каждый день звездочеты в нарядных одеждах рассказывали, как сложится новый день, Девам, Стрельцам и прочим Рыбам, собравшимся у телеэкрана. Это была двойная новинка: во-первых, единственная производящая компания в стране продавала готовый продукт телеканалу, а во-вторых, страна просто впервые видела астрологические прогнозы в таком объеме, да еще и в ежедневном режиме. На деньги от звездных предсказаний делали свои программы Эльдар Рязанов, Владимир Молчанов, Юрий Никулин, Леонид Филатов. Ирена очень быстро стала весьма влиятельным человеком. И не только в телевизионных кругах. Она дружила с Наиной Ельциной, хорошо знала всех демократов первой волны, общалась и с теми, кого потом придумали называть олигархами.

Предложение познакомиться с Лесневской Соколов воспринял азартно: люди ему вообще были интересны, а люди с интересами интересны вдвойне.

Ирена в то время уже начала испытывать на себе все «прелести» конкурентной борьбы. Конечно, ей не приходилось ездить на «стрелки» и участвовать в «разборках», но все это происходило очень близко. И, понятное дело, ей тоже было интересно повстречаться с человеком, за которым, как за Вилли из «Криминального чтива», тянулся шлейф: он решает проблемы.

Встрече ничего не препятствовало: всего-то перейти через Зубовский. Ну, или под Зубовским. Кому как нравится. Через пару дней они увиделись. Ирена и Соколов сидели друг напротив друга в приемной телекомпании REN TV. Они не то чтобы прощупывали друг друга, как это делают потенциальные партнеры по бизнесу. Они скорее изучали представителя незнакомого вида. Это как неожиданная встреча тарантула со скорпионом, едва ли возможная в природе, но вполне реальная в каком-нибудь террариуме. Ирена Стефановна только превращалась во всемогущего телемагната и изучала Соколова больше как любопытный журналист, а не как хваткий предприниматель. Для Соколова тоже в этой встрече не было никакого корыстного интереса. По крайней мере, немедленной выгоды от rendez-vous он не ждал.

– Ирена Стефановна, знакомьтесь, это лучший специалист по безопасности, – представил Соколова «общий друг».

– Рада познакомиться, – кивнула Ирена.

– Взаимно, – отвечал Соколов, вполне искренне заулыбавшись.

– А вы лучший где? В Москве? В стране? – уточнила Ирена.

– Просто лучший, – скромно ответил Соколов, уверенный в том, что говорит правду.

– А вот у нас с безопасностью беда, – пожаловалась Ирена, – только вчера «жучков» целую кучу выловили. Из приемной и из офиса, где девчонки – менеджеры по рекламе сидят. Хоть облаву на этих жуков устраивай.

– Ага. И охоту на бабочек, – усмехнулся Соколов.

– Иоселиани любите? – то ли всерьез, то ли в шутку поинтересовалась Ирена. Фильм «Охота на бабочек» Отара Иоселиани был для многих «Вишневым садом» 1990-х.

– Иоселиани здесь ни при чем. И Набоков. И «Мадам Баттерфляй» тоже, – выдал энтомологическую тираду Соколов.

– А что при чем?

– Чешуйки.

– ???

– Че-шуй-ки! Вот что главное. Бабочки, они ведь чешуекрылые, – начал входить в раж Соколов.

– Ну, возможно, хотя я не присматривалась. – Ирена не понимала, почему беседа зашла в такое странное русло.

– Понимаете, чешуйки, они ведь падают, распыляются, – излагал Соколов, и кисти его рук непроизвольно сложились, а затем распахнулись агрессивно и асимметрично, как крылья у самца урании мадагаскарской.

– Ну и почему это вас волнует?

– Меня это не волнует, я с этим работаю, – отчетливо и мрачно отчеканил Соколов.

– С чем работаете? С чешуйками?

– Нет, с обеспечением безопасности.

– Я что-то вообще ничего не понимаю. Вы их сачком, что ли, ловите? – взбеленилась президент телекомпании REN TV.

– Нет, не сачком. Я стараюсь, чтобы они вообще не летали в помещениях. И не оставляли следов.

– Давайте по-русски, – сдалась Ирена. – Расскажите мне про бабочек то, чего я не знаю.

– С удовольствием. Только не пугайтесь. Бабочки – это насекомые отряда чешуекрылых. Вы вот бабочек ловили в детстве?

– Ловила, наверное, – неуверенно поддержала разговор Ирена.

– Ну вот, вспоминайте. Если капустницу руками поймать, а потом отпустить, на руках остается желтый налет. Это чешуйки. И бабочка эти чешуйки все равно оставляет. Даже если ее не трогать. Вот залетела бабочка к вам в кабинет, села на стол, крылышками махнула, а чешуйки остались.

– Если бы сюда бабочка залетела, это меня бы обрадовало. Но здесь Зубовский. И шестой этаж. Сюда эти ваши чешуекрылые не долетят. Задохнутся, расчихаются, сдохнут, – рассудила, постепенно втягиваясь в беседу, Ирена Стефановна.

– Ну, а представьте, что вот я, пока нахожусь в кабинете, оставил тут несколько имаго. Разбросал их. Вот в вазу вам подбросил, в цветок. Несколько маленьких таких имаго.

– Леночка, кофе, – сдалась Ирена и хлопнула рукой по звонку. – Слушайте, Семаго я знаю, люмбаго – не дай бог, а вот что такое имаго, ума не приложу!

– Имаго, видите ли, это куколка бабочки. Она вполне самодостаточная. Есть, пить не надо. Развивается сама по себе. Потом превращается в бабочку.

– Ну и что с того?

– Ну, представьте. Имаго превращается в бабочку. Бабочка вылетает и…

– Крылышками бяк-бяк-бяк-бяк, – не дала договорить Ирена. – И что с того? Думаете, у меня в кабинете плохо убираются? Думаете, что имаго ваше не попадет в пылесос? И вообще, о чем мы тут говорим!

– Помилуйте, Ирена Стефановна. В ваших уборщицах я не сомневаюсь. Но бабочки бывают очень маленькими. Очень. – И Соколов, прищурив глаз, начал заинтересованно рассматривать что-то на кончиках пальцев, словно Левша подкованную блоху. – Представьте, что на чешуйках графит. А графит – это уникальная штука. Он тоже чешуйчатый. И хорошо сохраняет информацию. И в агрессивных средах ведет себя потрясающе – ваша уборщица не смоет его со стола тряпочкой, даже с содой. Одна бабочка из заряженного графитом имаго – и у вас на столе целая матрица, передающая антенна. Остается только снимать информацию. Это самые свежие технологии.

– Это сильно, – выдохнула Ирена. – И что, вы думаете у меня эти бабочки, того, летали уже?

– Посмотрим. – И Соколов с отрешенным изяществом, как будто мякоть устрицы, извлек из кармана миниатюрное устройство размером с «Зиппо».

– Ну, что? – поинтересовалась Ирена, наблюдая за манипуляциями посетителя.

– Чисто, ни жучков, ни бабочек, – огласил диагноз Соколов. И надо сказать, что, в отличие от киргизской истории, теперь у него был настоящий скэллер, или антижучок. Правда, бабочек он, конечно, не искал. Просто потому, что достоверных сведений о появлении биороботов-насекомых не было ни тогда, в 1994 году, ни сейчас.

Беседа длилась еще минут пятнадцать и крутилась вокруг вопросов безопасности. Другой столь же сильной истории у Соколова не было. Да она и не нужна была. Рассказанного про бабочек было достаточно. Конечно, Ирена не была наивной. Но время было странное. Ведь по парламенту страны раньше из танков тоже не стреляли. И очереди из интеллигентных людей не выстраивались перед МММ и «Чара-банком» в надежде на баснословную прибыль. Так почему же не быть бабочкам-шпионам, если каждую неделю разные милые люди лепят жучки на жевательную резинку прямо в приемной. И Ирена в бабочек поверила. Но ей такой серьезный спец был не по карману. Да и ни к чему. Зато она хорошо знала человека, для которого Соколов был в самый раз. Ирена Стефановна набрала номер.

– Борис, ты знаешь, у меня тут потрясающий персонаж был. Тебе надо познакомиться.

Спустя 15 минут, когда Соколов и «общий друг» двинулись в обратном направлении через Зубовский бульвар, последний поинтересовался:

– Слушай, Серега, я давно тебя, конечно, знаю. Но про бабочек-роботов это правда?

– Трудно сказать, – задумчиво отозвался Соколов. – Жюлю Верну тоже никто не верил. И Герберту Уэллсу тоже. А они много чего придумали. И это сбылось. Кто про бабочек написал, я не помню, но тоже, вполне возможно, сбудется.

– Ну, ты даешь, Соколов, – только и осталось присвистнуть автору состоявшейся встречи. Через несколько дней после визита в REN TV громоздкая «Моторола» Соколова забилась звонком. Голос в трубке был вкрадчивым и смутно знакомым:

– Здравствуйте, меня зовут Березовский. Борис Березовский.

– Добрый день. Ну а я Соколов. Сергей Соколов.

– Скажите, вы один работаете обычно?

– Да я вообще обычно один. Как атолл в океане.

– Как кто, простите?

– Как атолл.

Нобель и Шнобель

– Ку!

– Ку-клукс!

– Ку-клукс энд вэриз зис факинг клан?

Лауреат Нобелевской премии мира 1976 года ирландка Бетти Уильямс тщетно пыталась на практике добиться от винтовки того самого звука, о котором она когда-то читала в энциклопедиях и художественной литературе. Она точно знала, что название ненавистного всему ее существу «Ку-клукс-клана» происходит от сходства со звуком взводимого затвора винтовки. Три такта затвора… и можно услышать название расистской организации.

Но винтовка «Спас-12», с которой забавлялась Бетти, была помповой и вожделенного звука не могла издать в принципе. Но надо было знать Бэтти: Бэтти верила в себя. Она старалась и, тужась, через силу, на манер Шварценеггера – Сталлоне, раз за разом передергивала затворную раму и смачно кричала. И каждый раз, когда ей удавалось добиться от винтовки того звука, на который она примерно рассчитывала, снисходительные сотрудники «Атолла» получали приблизительное представление о саундтреках ее оргазмов. Ну, или семейных сцен. Или политических диспутов.

В зависимости от возраста, опыта и испорченности сотрудников.

Впрочем, о политической карьере Бетти Уильямс бойцы «Атолла» имели представление настолько смутное, что сравнивать его с тем представлением, за которым они наблюдали, не имело никакого смысла. Про бешеную рыжую бабу им «довели» только то, что она нобелевский лауреат, «безбашенная тетка» и что мешать ей не стоит. И вот уже три четверти часа обычно мрачноватые «псы Бориса» с интересом взирали на то, как Бетти «на глазок», «на зубок» и на курок тестирует весь арсенал базы. Возможно, с годами, а в 1997 году она уже была дамой, так сказать, элегантного возраста, Бетти Уильямс и начала терять внешнюю привлекательность, но темперамент она не растеряла. Ничуть. Бетти пришептывала, пристанывала, приноравливалась к каждому новому стволу, который попадал ей в руки. И было в этом и что-то по-детски трогательное, и что-то сексуально завораживающее. Но это, опять же, в зависимости от испорченности наблюдателя.

– O, sparkling hole! – восклицала Бетти, заглядывая в блестящее вороненое нутро «макарова».

– Эссхол – это ж вроде жопа, – удивленно процедил Петя Злобин – очень молодой боец «Атолла», проведший юность в том числе и в гольяновских видеосалонах.

– Баба, она и есть баба. Хоть и по-английски, но ствол все равно дулом называет, – печально констатировал Анатолий – не совсем рядовой сотрудник «Атолла».

«Идет ирландец мимо бара» – это самый короткий анекдот, который англичане придумали про ирландцев. А ирландка Бетти Уильямс никогда не могла пройти мимо оружия. Без виски могла, а без оружия – нет. Так уж вышло. Свою Нобелевскую премию она получила благодаря серии знаменитых акций против насилия в Северной Ирландии. То есть, по сути, за миротворчество. Но главный атрибут насилия привлекал ее необыкновенно. И тут «соколятам» Березовского было что предложить – этого добра было в изобилии. Впрочем, Бетти и сама не знала, какая волшебная палочка была у нее в то время и в тех условиях. Если бы выяснилось, что Бетти любит, например, лошадей, фейерверки, имбирные пряники, дорогое шампанское, «Феррари» или даже страусиные бега, то все это тоже нашлось бы непременно и очень быстро. На Бетти Уильямс возлагались большие надежды – она должна была стать тем локомотивом, который втащит Бориса Абрамовича Березовского на принципиально новую, недостижимую доселе высоту. «Нобелевский лауреат Борис Березовский» звучит куда как лучше, чем олигарх, скандальный предприниматель, серый кардинал или даже заместитель председателя Совбеза. Процедура отбора кандидатов на премию мира довольно запутанна, но общеизвестно, что рекомендация лауреата – один из козырных способов выдвижения. Ставка на «Нобеля» возникла как-то неожиданно, как будто из воздуха, и очень быстро стала суперцелью для всего странноватого штаба Бориса Абрамовича. Приближенные олигарха осторожно пытались выяснить, кто же подкинул шефу такую идею. Признаваться в авторстве никто не хотел. Во-первых, сама идея казалась какой-то завиральной. А во-вторых, Борис Абрамович никогда бы и не признался, что автор идеи, которая им овладела, не он. Так что дальше шепота и недоумения дело в кулуарах особняка на Новокузнецкой не заходило.

Соколов, понятное дело, тоже делал вид, что не знает, откуда ноги растут. Правда, с ним особо об этом и не разговаривали. А если бы и заговорили, то он бы точно не стал признаваться, что шеф стал объектом оперативной комбинации. Началось все практически как философский диспут. Могло, конечно, начаться и по-другому: к необъятному честолюбию Березовского вело много разных дорог, почти все.

– Сережа, ты вот анекдот про меня в бане слышал? – спросил как-то Березовский.

– Это про трусы и крест? – осведомился Соколов.

– Именно. Именно.

– Ну, это не про вас анекдот вообще-то. Это про выкреста в бане, – возразил было Соколов.

– Что-то раньше я такого анекдота не слышал. А мне, Сереженька, поверь, все «еврейские» анекдоты рассказывали. Всю жизнь.

Борису Абрамовичу, что уж говорить, льстило, что про него начали сочинять анекдоты. И он искренне верил, что анекдот про него. Березовский отлично понимал, что персонаж анекдотов – фигура легендарная. И пусть представал он в этом анекдоте не в самом лестном свете, зато представал повсеместно. Во всех банях страны.

– Ну, анекдот-то так себе. Мерзкий. Как будто я какой-то непоследовательный, – кокетничал Борис Абрамович, – ну и надо подумать, откуда утечка о том, что я о православии подумываю. Ты-то как думаешь?

– Борис Абрамович, ну, если бы вы машину не освящали, то, может, и утечки бы не было. Попа с кадилом все видели. У нас даже сигнализация противопожарная сработала. А здесь кто только не пасется!

– Ну, это же традиция, Сережа, – на голубом глазу возразил Березовский.

– А анекдот-то глубокий. Он про идентичность, Борис Абрамович.

– Что-что?

Березовский не то чтобы не ожидал услышать от Соколова такого слова. Просто это здорово совпало с тем, о чем он упорно думал в последнее время. Бориса Абрамовича очень мучал вопрос социальной самоидентификации: чтобы как-то успокоиться, ему просто необходимо было соотнести себя с какой-то группой людей. Как человек системный, он начал с рисования кружков. Каждому кружку Борис Абрамович сначала дал названия: «Власть», «Богатые», «Ученые». Потом подумал и дорисовал еще: «Пассионарии». Позже появились кружочки «Евреи» и «Талантливые». Березовский не то чтобы верил, но надеялся, что методика создания подмножеств из множеств позволит ему выявить наконец социально близких людей. Но не получалось. Как Березовский ни пытался представить кого-нибудь еще в том месте, где кружочки пересекались, не получалось. А получалось как-то грустновато. Даже одиноко как-то: всем заданным характеристикам соответствовал лишь он один. Это, понятное дело, снова наводило на привычные мысли о собственной гениальности, но и пугало тоже. Для чистоты научного поиска Борис Абрамович решил сменить методику и ознакомиться с работами «основоположников». Один край рабочего стола стал быстро обрастать книгами по социологии. Но времени, чтобы внимательно их почитать, у Березовского просто не было. Понятное дело, что за время многочисленных визитов в кабинет шефа Соколов успел ознакомиться и с корешками и с обложками. А в свободное от работы время – и с содержанием: работа такая.

– Итак, Борис Абрамович, начинаю сначала. Анекдот, о котором вы говорите, он об идентичности. О месте индивида в социуме, – не смутившись, продолжил Соколов.

– Ну, допустим. И что? – не на шутку заинтересовался Березовский.

– Ну, вот я видел, вы кружочки тут на бумажках рисовали. Это неправильно. Это давит на вас.

– Сергей, ты что, подглядываешь?

– Я и подслушиваю, Борис Абрамович. Но вас это обычно не смущает, – Соколов смотрел прямо в глаза.

– Ну, ты же не меня прослушиваешь, – хихикнул Березовский.

Соколов тоже хихикнул. Так. На всякий случай. И продолжил беседу.

– Я все понял про ваши кружочки. У вас налицо, простите за плеоназм, личностный конфликт, – бодро поставил диагноз Соколов. – Понимаете, раньше вот человек рождался или холопом, или помещиком. Сапожником или пролетарием. И никаких проблем с идентичностью.

– Ну, а если разночинец, например, становился профессором. Или купчишка из средненького становился богатым? – рассуждал Березовский. – Это ж проблема. В хорошие дома могли и не пустить. А если пускали, то рожи кривили. Это же проблема!

– Для здорового человека это не проблема. Он просто относился к своей идентичности как к данности: был тем, а стал этим. Но здоровый человек, вы уж извините, это не про вас, Борис Абрамович.

Возражать такому наглому напору Березовский не стал. Было интересно. Соколов продолжил витийствовать.

– Итак, раньше люди воспринимали идентичность как данность. Некоторые, здоровые (на этом слове Соколов сделал упор) продолжают поступать так же. Но со временем идентичность из данности превратилась в задачу. Общество как будто принуждает вас самоопределиться. И вас это гложет, Борис Абрамович! – Соколов пристально смотрел в глазу шефу и на последних своих словах состроил сочувственную гримасу.

– Да, Сережа, гложет. Чего уж там, – отрешенно признался Березовский.

– Стратегии тут разные бывают. Можно примкнуть к какой-то группе. Не обращать внимания на неприятие. Можно всех агрессивно презирать и стараться, чтобы вас приняли таким, какой вы есть.

– Вот последнее очень, очень дорого обходится, Сережа. Ты же знаешь, – посетовал Березовский.

– Знаю, Борис Абрамович. Но есть и третья стратегия. Пантеон! Пантеон, Борис Абрамович! Вам надо вознестись!

– Сережа, помилуй, какой Пантеон. Куда вознестись? Я пожить хочу, – Березовский, конечно, понимал, что Соколов не склоняет его к суициду, но пока не догадывался, к чему тот ведет.

– Все просто. Вы, Борис Абрамович, живете в абсолютном настоящем. А вам нужно жить в абсолютном будущем! – Соколов и сам слегка испугался, что начал излагать такими категориями, но азартно продолжал: – Вам нужно обогнать социум. Вам не нужно быть тождественным ему!

– А теперь попроще, Сергей. Попроще! Я от тебя всего ожидал. Но не зауми. Я тупеть тут скоро начну!

– Если попроще, то вы, Борис Абрамович, тяжелый случай. Ваш поиск идентичности на самом деле сводится к тому, что вы очень хотите, чтобы ваша исключительность и гениальность была признана всеми. Так? – строго спросил Соколов.

– Ну, так, – выдавил Березовский.

– Конечно, так. Это медицинский факт. Но никто в нашей стране в наше время не хочет и не будет этого признавать. Так?

– Допустим. Ты что, предлагаешь мне свалить? Свалить в абсолютное будущее? Чушь какая-то!

– Не чушь! Надо всего лишь сделать так, чтобы кто-то авторитетный признал и увековечил вашу исключительность.

– И кто же это сделает?

– Потомки, понятное дело! – Соколов смотрел в глаза.

Березовский поежился. Абсурд происходящего окутывал его неприятным холодком.

– Ну, потомки во вторую очередь, – рассмеялся дьявольским смехом Соколов, – а сначала Нобелевский комитет. Который и даст вам Нобелевскую премию мира. Вы попадете в Пантеон избранных. Вы сможете уже сегодня смотреть на настоящее со своей новой высоты! А что, разве не за что? В Чечне мир. Хреновый, конечно, но мир. Чья это заслуга? С известным допущением можно сказать, что и ваша!

– Ты так говоришь, как будто сомневаешься. – Березовский не стал рефлексировать, а с ходу стал примерять роль нобелевского лауреата. – И что думаешь, я вот так все вопросы закрою?

– Ну, все, конечно, не закроете. Но мучиться точно перестанете!

Березовский задумался и стал сначала суетливо, а потом все более размашисто расхаживать по комнате. Дыхание Нобелевского комитета из Стокгольма и Осло донеслось было осторожным ветерком, а потом шквалистым сквозняком прокатилось по анфиладе комнат дома приемов. На Новокузнецкой оглушительно захлопали двери.

Идея, овладевшая массами, как известно, становится материальной силой. Идея, овладевавшая Березовским, становилась хронической болью для всех, кого он именовал «ближним кругом». Но поскольку у каждого члена «ближнего круга» тоже был свой «ближний круг», то доставалось всем. Концентрические круги бушевали. Докатилось и до Пети Злобина. Как-то по пьянке Петр и несколько его друзей заночевали на лесопилке неподалеку от дачи. Как туда попали, никто не помнил. Но идти дальше тем более никто не мог. С тех пор Петя никогда не испытывал более яркого и мучительного телесного зуда. Он уже сто раз протрезвел, а боль все оставалась. Вот и теперь ему казалось, что Березовский, как какое-то особое оружие массового поражения, выпустил по всем, кто находится в доме приемов на Новокузнецкой, залп из злых заноз. Утром люди приходили на работу, и очень скоро всех охватывало странное чувство: как будто ночью их вывезли на лесопилку, раздели и заставили всем телом ерзать по необструганным доскам. На «Нобеля» работали все и каждый.

Соколов получил свою первую порцию нобелевских «заноз» одним из первых и сразу понял, что дело заладилось. Пару недель спустя после оглашения буллы об идентичности он зашел к шефу с простым и не очень срочным вопросом. А Борис Абрамович был занят тем, что как будто повторял русский алфавит.

– А, Бэ, Вэ, Гэ, Дэ. Впрочем, Дэ мне похер. Даже Вэ мне похер. А то, что я выше Гэ, это и так ясно. – Березовский произносил все это внятно и отчетливо, но для себя.

– А почему Гэ так важно? – поинтересовался Соколов, обозначив свое присутствие.

– Гэ – это Горбачев Михаил Сергеевич. Такие дела, Сереженька, – пояснил Борис Абрамович вполне очевидную для него вещь. – Я, понимаешь, выше буду.

– Где выше?

– Сережа, ну ты вообще, что ли? Что тут непонятного. В списке нобелевских лауреатов премии мира!

– А. Ну, ясное дело, выше. Алфавит все же, – неловко вступил в диалог Соколов. Он предпочитал прикидываться «шлангом». Ну или, если угодно, непосвященным. Хотя и так было понятно, что Березовский уже никогда не вспомнит или не захочет вспоминать, откуда возникла «нобелевская тема».

– Да какой, нахер, алфавит! Вот пройдет сто лет. Будет человек смотреть на список лауреатов, а там я. На самом верху. Кто вспомнит, что Горбачев получил своего Нобеля раньше! Понимаешь Сережа, тут созвездие такое! Бунин, Шолохов, Пастернак, Солженицын, Бродский!

– Так это ж по литературе, – пытался возразить Соколов.

– Эх, Сережа. Но созвездие, созвездие какое! Гинзбург, Басов, Березовский!

– Ага. Еще вот друг животных академик Павлов. Вот отец водородной бомбы Сахаров. – Соколов понял, что теперь можно просто поёрничать.

– Ой, блин. Все под***нуть норовишь, Сережа, а вот про Сахарова-то я и забыл. Думал, вторым буду. А у него ведь тоже премия мира.

– Ну, третьим будете, – это же так по-русски.

– Ну, по-русски или нет, а вписываюсь я шикарно. Смотри. – И Борис Абрамович предъявил ему весь длинный список лауреатов Нобелевской премии мира, заботливо распечатанный секретаршей.

– Да, народу много разного. И незнакомых полно. – Соколов разглядывал список.

– Смотри, Сережа. Вот Ральф Банч. Первый чернокожий лауреат. Дальше Бегин. Менахем Бегин. – И Березовский даже возвысил голос.

– Знаю, знаю, – закивал Соколов. – Бегин, Картер и Садат. «Кэмп-Дэвидская сделка». Садат предал интересы арабского народа и пошел на сепаратную сделку с Израилем. – Соколов без труда вспомнил то, что читал в советских газетах в конце 70-х. – А потом они на троих Нобеля и сообразили. А лауреата Садата через пару лет шлепнули. Прямо на параде.

– Сережа! Ну, я удивляюсь. Ты как с политинформации школьной вышел, в самом деле. Бегин – великий человек. А вот после Бегина, смотри, Огюст Беернар. В 1908 году еще. В знак признания усилий в борьбе за международный арбитраж и сокращение вооружений. Такого не знаю. Лишний он здесь. Хорошо бы сразу после Бегина. Представляешь, с одной стороны – первый премьер Израиля, удостоенный Нобелевской премии. С другой – первый президент СССР. А между ними – я!

– Да, красиво. Первый православный еврей-миротворец, – невозмутимо поддержал беседу Соколов.

– Бл******ть! – Березовский взвизгнул. – Ну не смешно, Сережа! Ты же интеллигентный человек вроде бы. А шутишь как в казарме!

– Ну, простите, Борис Абрамович. Я к штыку перо приравнял. Лиру, вернее. Обстановка, сами знаете. То наезд, то покушение. А нам – смотри, предотвращай, огребай потом от вас. Конечно, казарма свое берет. Как иначе-то? Виноват! – Соколов даже хотел по-офицерски щелкнуть каблуками, но мягкие «Докеры» щелкать не желали. И Соколов просто смотрел на шефа вызывающе бесстрастно. По формальным признакам до человека с таким выражением лица докопаться невозможно.

– Сережа, короче, дело такое. – Березовский перешел на нейтрально-деловой тон. – Приезжает нобелевский лауреат Бетти Уильямс. Она может дать мне рекомендацию. На «Нобеля». Думаю, что она как-то сочувственно к ситуации отнесется. У нас с ней общность есть. Она тоже из смешанной семьи. Мать – католичка. Отец – протестант. Или наоборот.

– Ну, понятное дело, общность. Она ирландка из смешанной христианской семьи. Вы – еврей из семьи коммунистов-атеистов!

– Ну, Сережа, грубо. Хотя про еврея-миротворца было грубее.

– Короче. Забыли. Она хочет в Чечню. Будет вывозить раненых и покалеченных детей на лечение. Я собираюсь спонсировать. Официально гарантировать ей безопасность мы не можем.

– Мы – это кто? – уточнил Соколов.

– Мы – это власть Российской Федерации. Даже я, как зампред Совбеза, не могу. Могу только как Борис Березовский. Я же могу, Сергей?

– Тоже не можете. Там никто ничего гарантировать не может. Потому что никто ничего не контролирует.

– Ну, мы же с ними как-то договариваемся…

– Если ее похитят, то выкупить, наверное, сможем, – невозмутимо описал обстановку Соколов.

– Сережа, ты о чем? Какой, нахер, похитят! Она должна как по дому родному по Чечне передвигаться. Похитить нобелевского лауреата. Разве это мыслимое дело?

– Мыслимое, мыслимое. Вы же знаете.

Похищение людей было главным бизнесом, процветавшим в Чечне в период между двумя войнами. Хасавюртовский мир, который Березовский считал личным достижением, достойным нобелевской премии мира, а военные – унижением, сделал республику гангстерским образованием с непонятными законами и правилами игры. Сам Березовский не раз оказывался в центре внимания, когда в Москву прибывали очередные освобожденные с его помощью заложники. Порой он подсаживался на борт самолета прямо в аэропорту, чтобы первым выйти к телевизионным камерам. И в те годы, и время спустя, когда Березовский окончательно угодил в опалу, многие пытались обвинить его в том, что он создал устойчивый бизнес. Прямых доказательств этому так и не нашлось. Но абсолютно точно, что похитители всегда знали, куда в случае чего точно можно позвонить. А значит, косвенно Березовский все же создавал спрос на похищение. А создать спрос – значит сформировать рынок. Соколов неоднократно передавал деньги полевым командирам за освобожденных Березовским заложников. Дорожка на Кавказ была протоптана. Но говорить о том, что в Чечне кто-то что-то контролировал, было нельзя. Бетти Уильямс, отправляясь в Чечню, рисковала как все. Ну, или почти как все. «Особые отношения» там все же были налажены.

– Ну, ты всем позвони, Сережа. И сам бери ее под крыло, – инструктировал Соколова Березовский.

– Хорошо, конечно. Но размаха крыльев может не хватить, – пытался для вида возражать Соколов.

– Хватит, хватит, Сережа. Бюджет – какой надо. Ступай, ступай, занимайся.

Соколов вышел из кабинета и выдохнул. Все получалось как надо. То, что Бетти приедет в Россию, и не просто в Россию, а в том числе в Чечню, он знал давно. У Бетти были благие намерения – спасти как можно больше чеченских детей: калек, сирот, бездомных. Но до сих пор у нее не было спонсора, и грядущая поездка изначально выглядела авантюрой. Теперь спонсор нашелся, но Бетти так никогда и не узнала, кто вынудил Березовского проявить такую невиданную щедрость. Соколов, понятное дело, тоже никогда не рассказывал Бетти о том, как все было на самом деле: ни к чему это, и не поймет. А, самое главное, Бетти ведь тоже была частью комбинации. Комбинации хоть и случайной, но изящной и бесспорно благородной. А такую роскошь, как благородство, Соколов мог позволить себе не часто. Зайдя в свой «бункер», он достал из шкафа мобильник, включил его и набрал номер.

– Мага, привет! Все будет. С тебя – безопасность. С меня борт, и, думаю, не один.

Собеседник Соколова понял. Но связно отвечать не мог. Из трубки раздалось что-то похожее на всхлип. Кто сказал, что чеченцы не плачут? Плачут. Даже полевые командиры.

Соколов переключил тумблер на пульте. На мониторе, который показывал до этого коридор, по явилось изображение кабинета Березовского. После того как Соколов ушел, тот продолжал сидеть в задумчивости. Потом встал и сложил вместе пальцы правой руки. Попытался перекреститься. Получилось не очень. Крестное знамение пошло слева направо.

– Ой, ну как нелогично все у православных, как нелогично, – посетовал Борис Абрамович. – Может, все же икону завести?

Тут Березовский на минуту пожалел, что не умеет ни говорить, ни писать на иврите – тогда «справа налево» было бы и для него, и для его грядущего православия вполне логичным направлением.

– Антисемиты все! Еще смеяться будут. Не по-христиански это.

На этом Борис Абрамович прекратил ежедневную процедуру богоискательства и смиренно приступил к делам текущим, которых накопилось, как всегда, немало.

Соколов вернул на монитор картинку коридора и отправился размышлять над тем, как выполнить распоряжение патрона. Определенная фора перед любым другим человеком, который хотел бы обеспечить безопасную поездку в Чечню, у Соколова была. В конце 1970-х он провел два года в Грозном: жил и работал. И то и другое делал достаточно хорошо.

Работа была разнообразной, а жизнь странной, но веселой. В грозненской филармонии Соколов занимался оркестровками. Ну, или инструментовками: раскладывал мелодии местных авторов на целый оркестр. А поскольку мелодии местных авторов иногда и на мелодии походили лишь отдаленно, то работы хватало. Более того, все сто с лишним человек из местного симфонического оркестра чувствовали себя обязанными молодому человеку, который бесперебойно обеспечивал их новой работой. Они настолько прониклись к нему теплотой, что однажды не смогли отказать Соколову в скромной просьбе слегка «накатить» перед плановым концертом. Понятно, что «духовиков» и «ударников» даже не пришлось уговаривать. Сначала отлынивал только «тромбон», но потом и он стал послом доброй воли и уговорил присоединиться к импровизированному банкету «группу щипковых», состоящую в основном из дам. За полчаса до начала концерта неохваченными оставались «первая скрипка» – язва желудка; «фортепьяно» – накануне из командировки вернулась жена; и дирижер – просто не успел вовремя подойти. Впрочем, дирижер присоединился позже, когда концерт пришлось отменить. А как не отменить – такой какофонии от сумевших явиться на свои оркестровые места музыкантов грозненская филармония ни до, ни после не слышала.

Скандала не случилось – вступился милейший чеченский поэт Муса Гишаев, очень авторитетный в Чечено-Ингушской АССР человек. Это уже после 1995 года он научится писать песни про вайнахов, горцев и преступную Россию. В конце 1970-х такую тематику представить себе было невозможно. Грозный был спокойным европейским (по советским понятиям) городом с легким налетом «восточности». Местный институт бесперебойно выпускал специалистов-нефтяников, которые были востребованы по всей стране. Загулявшая молодежь знала, что город безопасен даже глубокой ночью. Многочисленные артисты со всего Союза ехали в Грозный, чтобы заработать в щедрой республике свои первые звания. «Заслуженных» здесь получили Иосиф Кобзон и Юрий Антонов. А Муслим Магомаев стал даже «народным». Люди жили небедно. Богато, можно сказать. Особенно уважаемые люди. У того же Мусы Гишаева был огромный дом, фонтан во дворе и целых два забитых под завязку холодильника «Розенлев». Все это очень примиряло Соколова с действительностью. Которая и без того была весьма приятна.

Первой настольной книгой Соколова в те годы, была, понятное дело, потрепанная брошюра «Основы оркестровки» Римского-Корсакова. Ну а второй – грязная, размытая ксерокопия бессмертного труда Мотобу Тёки «Окинава кэмпо-карате». Один из первых переводных трудов по боевым искусствам давал Соколову возможность не просто преподавать грозненским пацанам карате, но делать это по лекалам «окинавского стиля» – жесткого и бескомпромиссного. Понятное дело, что с японскими или окинавскими мастерами Соколов дела никогда не имел, но имеющимся материалом он пользовался умело: некоторые ребятишки могли не только уверенно кричать «кия» и вставать в красивую стойку, но даже правильно провести «маваши гери» – удар ногой с разворота. И разве можно было потребовать большего от московского «учителя»? Ведь «учитель» и сам как ребенок радовался, когда у учеников что-то получалось: о том, что такое карате, он узнавал одновременно с ними. Постановление партии и правительства о подпольном преподавании карате появилось в 1982 году, а в конце 1970-х это было модным и, что уж скрывать, довольно прибыльным делом. Как и оркестровка, впрочем.

Поэтому в конце 70-х годов Сергей Соколов был в Грозном персонажем довольно известным: кому «маэстро», кому «сенсей», а иным даже «брат». Соответственно, в середине 1990-х чеченские «бородачи» для Соколова не были на одно лицо. Один – бывший преподаватель. Второй – солист танцевального ансамбля. Третий – прекрасный рассказчик и весельчак. Ну, и много-много отцов и братьев учеников. Да и ученики подросли настолько, что некоторые уже успели родить детей, повоевать и погибнуть в горах и городах. Кто-то с оружием в руках, а кто-то просто под бомбежкой.

Одним словом, Соколову и после первого звонка было с кем поговорить, чтобы обеспечить рыжей Бетти Уильмс «зеленый коридор» даже в чеченской «зеленке». А Бетти просилась именно туда – вглубь, в лес, в родовые села. И, главное, в многочисленные госпитали и больницы. Вывозить детей она собиралась сразу.

– Здравствуй, брат! Как сам? Как семья? Как дети? Я в гости! – так начиналось примерно двадцать разговоров, которые Соколов провел со своими старыми знакомыми.

Так Бетти Уильямс отправилась в Чечню вместе с несколькими бойцами из «Атолла» во главе с Соколовым. Ничего смешного в поездке не было. Бетти, правда, сначала на европейский манер пыталась целовать «бородачей» в щечку. Те испуганно отстранялись. Особенно если это происходило на глазах чеченских женщин. Потом слух о такой привычке нобелевского лауреата прошел по эстафете. И те из полевых командиров, которые в мирной жизни занимались интеллигентными профессиями (а таковых было немало), упреждая порыв Бетти, целовали ей руку. Конечно, когда рядом не было чеченских женщин. У Бетти на руке оставались смешные следы. Как от колючего вереска, который в изобилии рос в Северной Ирландии.

Бойцам «Атолла» было не до смеха. Всех полевых командиров Соколов все равно не знал и не мог знать. Многие Березовского просто не любили. Некоторые не любили за то, что от Березовского им еще не перепало денег. Соколов отстегивал чеченцам относительно небольшие суммы за то, что те их не трогали и не мешали собирать с окрестных сел покалеченных детей для эвакуации на «большую землю». Дети, надо сказать, к поездке, как правило, были готовы. Вещички собраны, косички заплетены, а самое главное, они были сгруппированы как будто в небольшие караваны. Так что сразу готовы были двинуться в путь.

А рыжая Бетти в той поездке часто плакала. В каждом госпитале. У чеченских женщин тоже иногда увлажнялись глаза. И все же Бетти была для них частью какой-то инородной жизни. Добрым и приятным, но все же аттракционом. Понятно было, что хотя и с детьми, которые отправятся на лечение, но Бетти отсюда улетит. А они останутся.

Через неделю «борт» был сформирован. Самолет прилетел сначала в Москву. Борис Абрамович, понятное дело, «скромно» встретил его в аэропорту в сопровождении десятка камер. А потом часть детей отправили на лечение в Европу. Кому-то нужны были операция и уход. Кому-то протезы. Бетти дала много интервью и тоже улетела в Европу. От «команды Бориса» она просила, чтобы присылали как можно больше «файлов»: рекомендации чеченского парламента для миротворца Березовского. «Письма трудящихся» и «общественных организаций». А еще отчеты о том, скольких детей удалось вывезти на лечение. Чеченский парламент и общественные организации не подвели – в досье Бетти приходили все новые «объективки», «ходатайства» и «характеристики». Детей на «большую землю» Березовский перевез еще разок, а потом перестал. Перестал в тот момент, когда «Нобель» неожиданно исчез с повестки дня. Не имело смысла – эффект от освобождения заложника, например журналиста федерального канала, был куда громче, чем от акции по отправке детей на лечение. А расходы сопоставимы. К тому же в Кремле Березовскому дали понять, что на «Нобель» шансы невелики. Борису Николаевичу уже намекнули об этом в телефонном разговоре. Причем намекнули в таком роде, что и Россия, и Нобелевский комитет, и сам Ельцин окажутся посмешищем. Березовский сначала известие принял почти стоически: дешевле обойдется. Но другая часть Березовского, которая, по мнению Соколова, мучилась проблемой самоидентификации, негодовала, обижалась и отчаянно искала виновных в нобелевском фиаско.

В тот день, когда о закрытии «нобелевского проекта» узнал Соколов, Борис Абрамович пребывал в меланхолическом настроении.

– На все воля Божья! Не правда ли, my pocket Boris? – Борис Абрамович наконец завел себе маленькую иконку святого Бориса производства софринской фабрики. «Святой Борис», как выяснилось, оказался в дефиците. Если с «прицепом», то есть с Глебом, то икон завались. Но с «прицепом» Борис Абрамович не хотел. Во-первых, не любил он имя Глеб: ни Глеб Жеглов, ни Глеб Якунин ему категорически не нравились. Один хам, другой расстрига. Ну, а во-вторых, погибли братья Борис и Глеб как-то беспонтово. Порезали их как баранов, а они и не пикнули. Но других святых Борисов не находилось. Был один – креститель Болгарии – да и тот, покрестившись, стал Михаилом. Приходилось мириться с тем Борисом без Глеба, который был в наличии. В пояснении к софринской иконке говорилось, что Борису молятся при сердечных болезнях и заболеваниях опорно-двигательного аппарата. Внимать короткому тексту было приятно.

– Тем мужчинам, – сообщала бумажка, – для кого святой князь Борис является покровителем, икона поможет избежать болезней, убережет от врагов, поможет обрести дружную семью и надежных друзей.

Из-за двери послышались напряженные и быстрые шаги, которые больше походили на стук копыт. Конечно, Березовский понимал причину бешенства Соколова: тот сначала «напряг» старых друзей, рисковал своей шкурой и шкурой Бетти. Потом поддерживал с Бетти связь и продолжал исправно отправлять ей «файлы», необходимые для номинации. «Конечно, нужно было раньше ему сказать, – подумал Березовский. – А теперь от других узнал». Узнал и требовал объяснений. Соколов же, со своей стороны, так вошел в роль и в раж, что изображать бешенство ему почти не приходилось.

– Так это Бадри вас отговорил, Борис Абрамович?

– Какой Бадри, Сереженька, меня же отговорить практически невозможно. Просто дали понять люди, что «Нобель» мне не светит.

– Что за люди?

– Ну, знающие, люди, Сережа.

Березовский чувствовал себя совсем неуютно.

Но все же считал необходимым объясниться – ведь кашу с этим «Нобелем» заварил он сам. Кто же еще.

– Пойми, Сереженька, не любят нас в этом Нобелевском комитете. Антисемиты там все! Антисемит на антисемите! За нос не дают! За мой еврейский нос!

– Сенсационно. Сенсационно, – пытался подавить накативший смех Соколов. – А как же Бегин? Ландау? Рабинович?

– Какой еще Рабинович?

– Ну, какой-нибудь Рабинович среди лауреатов наверняка есть! Не Рабинович, так Гинзбург! Не Гинзбург, так Гольдштейн! Не Гольдштейн, так Розенблюм! А если Иванов там есть, то тоже, наверное, наполовину Шмеерсон. Не только фамилии, а шнобели вон у всех еврейские, но за шнобель не дают только вам! Херня какая-то получается. – Соколов доигрывал партию и почти срывался на крик.

– Гольдштейн-то, может, и есть какой. А вот Березовского теперь не будет. Да и хер с ними, с нехристями! Вертел я их всех! – Борис Абрамович неловко, но энергично показал, как и где он их вертел. Получилось похоже сразу и на мельницу, и на ручную мясорубку.

– Так нехристи или антисемиты виноваты? – пытался докопаться до истины Соколов. – Вы определитесь, Борис Абрамович!

– Да какая теперь, нахер, разница, Сережа. Враги! Кругом враги! Ступай, Сережа. Ступай. Спасибо. И Бетти привет передавай!

Соколов вышел из кабинета и направился в «бункер». Переключил тумблер. Было видно, как Березовский с облегчением выдохнул. Потом достал из-под кипы бумаг «карманного Бориса», опер его на стакан с авторучками и перекрестился. Получилось сносно: справа налево и достаточно истово. Соколов одобрительно кивнул монитору.

– Божий человек вы, Борис Абрамович. Аминь.

Мага долго не брал трубу, а когда взял, Соколов коротко сообщил:

– Все, Мага. Бортов больше не будет. Дальше сами.

На этот раз бывший солист ансамбля «Вайнах», ветеран Афганистана, а ныне полевой командир Магомед Зурабов не плакал. Среди детей, которых Березовский вывез на «большую землю», было несколько ребят из его, Магиного, ансамбля. Были там, конечно, и родственники. А попробуй собери два самолета детей из Чечни, и чтобы там не было родственников. Это Мага собрал детей по мобильным группам. Бетти только оставалось отправлять их на аэродром.

Соколов просто выполнил просьбу друга по грозненской юности. Мага хоть и стал «бородачом», но так и остался сентиментальным солистом главного ансамбля Чечено-Ингушской АССР. А может быть, просьбу Маги Соколов выполнил и не просто так. Кто же знает, что руководит поступками людей между двумя войнами.

На саммит нобелевских лауреатов, который прошел на Капри, Бетти Уильямс отправилась просто гостем. Бориса Березовского в качестве номинанта она не представляла: нужного количества «файлов» так и не набралось. Да и Борис как-то неожиданно поостыл, мягко говоря. Когда Бетти села на паром Неаполь – Капри вместе с парой десятков других нобелевских лауреатов, раздался звонок. Звонил Соколов.

– Хай, Бетти! Итс Сергей коллинг! Борис сэд итс а пити, бат сенкью вери мач фор ол ю мейд фор ас!

– OK, Sergey. Thanks for all. Especially for Spas-12.

– О’кей, Бетти. Ку-клус-клан!

– Ku Klux Klan, Serge! Bye.

Бетти Уильямс с грустью посмотрела на свою руку. На ней уже давно успели зажить и шрамы от поцелуев «бородачей», и мозоль от спускового крючка помповой винтовки «Спас-12». Остров Капри стремительно приближался.

Следствие ведут… м*даки

– Спасибо тебе, дорогой товарищ Чаушеску. Не подводишь меня, дорогой и любимый. Ох, епт, зараза, не подводишь!

Геннадий Андреевич Судаков, советник юстиции второго класса, следователь Генпрокуратуры Российской Федерации, сидя на рабочем месте, довольно фамильярно разговаривал со своим костюмом. Только что он пинцетом извлек из нагрудного кармана пиджака свернутую в аккуратный рулончик заначку. Возможность опохмела стала осязаемой. Судаков много раз поблагодарил себя за проявленную когда-то предусмотрительную смекалку. Теперь уже довольно много лет назад он не стал распарывать карман нового коричневого румынского пиджака, тайно надрезав лезвием лишь пару стежков. Называть свой костюм «Чаушеску», Судаков стал на следующий день после скоропостижной казни румынского вождя и его супруги в 1989 году в поле у городка Тырговиште, то есть, как подсказала надпись на подкладке, на малой родине костюма. До этого лет пять костюм прожил безымянным и единственным. «Чтоб форму держал», – объяснил тогда он своей удивленной жене Инге решение оставить неприкосновенным идеальный для прокурорского удостоверения карман. А вот боковые карманы он распорол, и теперь они обвисли, как щеки престарелого хомяка. Обвисли главным образом не от мелочи, а от шкаликов, которые так уютно было пить на московских бульварах в первые годы после перевода в Москву. Понятное дело, еще до горбачевского сухого закона. Кстати, и мелочью тогда еще можно было расплатиться. А теперь даже дети Судакова перестали шарить по его карманам: инфляция. И только Инга добросовестно, два раза в неделю, проверяя на всякий случай содержимое бумажника, снабжала его пиджак довольно свежими носовыми платками. Кажется, это было чуть ли не единственным проявлением аккуратности со стороны его расплывшейся, неразговорчивой, но голосистой жены. Скандалила она спорадически, спонтанно и немотивированно – именно так, по-следаковски, сформулировал когда-то для себя Судаков особенности этого стихийного бедствия. Что касается сегодняшнего утра, то сегодняшним утром скандал был не настоящий, а рядовой. По обстоятельствам.

Дело в том, что накануне Судаков встречался с земляком-горьковчанином, который был в Москве проездом. У земляка было всего три часа на то, чтобы пересечь Комсомольскую площадь с Ярославского на Казанский. Судаков, за неделю предупрежденный звонком старого товарища, был вынужден гостеприимно сопровождать. Выбрали стоячую «пельмешку» неподалеку от универмага «Московский» и разливали, особо не таясь. Несмотря на горячую закусь, от литра оба захмелели почти до непотребства. Спасло то, что приходилось стоять. Да и напоследок, когда обнимались на перроне Казанского и невнятно и обрывисто прощались, товарищ вдруг взбодрил его, назвав не по имени, а как раньше – Судаком. Геннадий Андреевич встрепенулся, втянул поглубже креозотный вокзальный дух и дошел до дома почти осознанно и совсем не качаясь. Дело в том, что с некоторых пор Судаков не любил, когда его называли этим практически естественным прозвищем. Как-то недавно, когда парились в компании коллег из прокуратуры в отдельном кабинете невзрачной районной бани, один хохмач из надзорного управления, подвыпив, начал рифмовать. Пьяно, не по делу, задорно, громко и при всех. Про Судакова получилось довольно коротко: «Наш Судак – крутой следак! Он огромнейший…» – И рифмач запнулся. Тут все сначала заржали, и кто-то даже тихо срифмовал. А потом компания, несмотря на свое подвыпившее состояние, сконфузилась. Назвать Гену Судакова м*даком вслух ни у кого не поворачивался язык. В глаза было вроде не за что, а за глаза – стыдно. А вот про себя… «Про себя» про Гену Судакова никто и не думал. Но все почему-то знали, что Гена – конченный м*дак. И всем от этого странного, непонятно откуда взявшегося знания было стыдно. Не за что вроде Гену считать м*даком, а вот те на – само собой получалось. А Геннадию Андреевичу было и того хуже. На рифмача он не обиделся вовсе – ему, Судакову, обидно было обнаружить, что, оказывается, все тоже знают. Потому что про себя Геннадий Андреевич Судаков знал, что он м*дак уже лет двадцать. Знал и накануне вечером, когда, остекленевший, лавировал и старался разминуться с Ингой в коридоре, чтобы поскорее добраться до кровати. Знал и сегодня, когда утром, на глазах у детей Инга перетряхнула его бумажник и оставила только проездной да еще немного на сигареты и столовский обед.

На Ингу он не обижался давно. Никто из прокурорских у него дома не бывал и жену не видел. И когда все говорили про свои половины «жена» или «супруга», Судаков небрежно бросал – Инга. Если в компании оказывался хоть один незнакомец, то непременно следовал вопрос: а что, супруга из Прибалтики? Судаков обычно неопределенно пожимал плечами, и по его лицу пробегала такая таинственная тень, что собеседник запросто мог решить, что жена у Гены не то что из Прибалтики, а вполне возможно, из страны народной демократии: Польши, например, или, чего уж там, даже Германской Демократической Республики.

Так что уроженка города Назарова Красноярского края, дочь корректора газеты «Правда Причулымья» Инга Степановна Деминюк, сама того не зная, окутывала флером таинственности невзрачную фигуру своего мужа. Ее родители долго не могли решить, как лучше: Инна или Галя. Корректор-папа нашел компромисс, и девочка стала Ингой. Судаков, в деталях знавший эту семейную легенду, естественно, никому об этом не рассказывал: пусть его толстая Инга хотя бы своим западным именем отрабатывает. И Инга отрабатывала. Иной раз незнакомец, узнав, как зовут жену Судакова, начинал сомневаться: посмотришь, м*дак м*даком, но жена-то – Инга.

Судаков протер вспотевший лоб носовым платком, тяжело поднялся и подошел взглянуть на себя в зеркало, висевшее над раковиной. Это было единственное явственное удобство тесного кабинета – всегда можно напиться хотя бы водопроводной воды. Лицо было, понятное дело, помятым, волосы хоть и тщательно зачесаны, но неопрятны. Судаков стряхнул с десяток снежинок перхоти с лацканов «товарища Чаушеску», но все же видом своим остался доволен: носовой платок, который положила ему Инга, оказался не китайским, а из старых запасов. И потому под действием пота он не расставался с краской и не добавил коже Судакова дополнительной синевы или, того хуже, зелени. А глаза Геннадия Андреевича, как ни странно, совсем не покраснели, и не было в них традиционных в таких случаях мути и страдания. Напротив, они лучились почти исступленно: во-первых, проблема, как освежиться после вчерашнего, была решена, а во-вторых, на допрос к нему сегодня должен явиться человек, который олицетворял все то, что Судаков не любил, не понимал и, когда хватало душевных сил, даже ненавидел.

С тех пор как Геннадию Андреевичу дали когда-то поработать с несколькими московскими свидетелями «хлопкового» рашидовского дела, ничего действительно интересного в его работе не появлялось. Нового было много: рэкет, чеченские авизо, наркотики, оружие, а вот интересного нет. Судаков же искал в своей работе прежде всего «смыслы», за что, собственно, его и считали тем, кем он считал себя сам. М*даком. Правда, окружающие про «смыслы» ничего не знали, а просто держали Гену за рыхлого и незамысловатого следака. Без огонька. Зато у Судакова были самые подробные протоколы допросов, самый красивый почерк и абсолютная непрошибаемость. Судака нельзя было «взять на понт», купить или запугать. Тайных намеков или даже явных знаков он просто не понимал. А к тому моменту, когда до него что-то начинало доходить, дело уже оказывалось у другого следователя. Геннадия Андреевича все чаще использовали в сугубо протокольных целях: снять установочные данные, понятно и разборчиво записать показания и… передать дело в хорошие руки. Во все то, что было «без протокола», Судакова не посвящали. И Судаков обычно не сопротивлялся. Но не сегодня. Сегодня к нему должен был явиться его клиент, клиент со «смыслом». И тот не заставил себя ждать.

– Разрешите, товарищ? – обратился Соколов, уже стоя посредине кабинета.

– Тамбовский волк тебе товарищ, – ответил было Судаков, но быстро осознав, что это пошло и банально, осекся. – Сейчас «товарищ» уже не говорят, гражда… господин, Соколов!

– Извините, господин следователь. Я просто обратился так, как чувствую. Я впредь буду обращаться так, как вам нравится и как положено.

– На положено хер положено, – хмыкнул Судаков. С похмелья он шутил еще хуже обычного. – Называйте меня по имени-отчеству. Геннадий Андреевич.

Представившись таким образом, Судаков сразу пожалел об этом, как будто дал слабину. Как и фамилия, сочетание имени и отчества не давало ему покоя. Сначала коллеги называли коммуниста-выскочку Зюганова его, Судакова, тезкой. Но вот уже лет пять, как он сам стал тезкой лидера КПРФ и кандидата в президенты Геннадия Андреевича Зюганова. У прокурорских стало доброй традицией по всякому поводу справляться у Судакова: «А что об этом думает партия рабочих и крестьян?» Вопрос мог касаться задержки зарплаты, высоких цен, ссоры с женой или гнева начальства. Сначала Геннадий Андреевич ненавидел ревизиониста Зюганова за карьерный взлет и отход от ленинских принципов. Но постепенно стал склоняться к убеждению, что иначе в современных условиях, когда капитализм победил даже в родной стране, Зюганову и нельзя. В редкие минуты свободы, когда Инга с детьми уезжала на дачу к подруге, а Судаков, отговорившись от поездки внеурочной работой, оставался дома и бесперебойно выпивал, ему представлялось, что Геннадий Андреевич Зюганов на самом деле ушел в подполье и готовит силы для революционного выступления. Когда переваливало за шестьсот-семьсот, Судаков начинал себя чувствовать почти Зюгановым. Это не было раздвоением личности. Это была ее двойственность. Двойственные чувства, двойственные мысли, и даже подбородок Судакова становился не двойным, а двойственным. Но вся эта сложная гамма чувств была недоступна сегодняшнему посетителю.

– Геннадий Андреевич, а сесть можно? То есть, простите, присесть, – пресек попытку тюремного юмора Соколов.

– Присаживайтесь, Сергей Юрьевич. Присаживайтесь. – Судаков спокойно рассматривал непонятного ему человека. Прослушка телефонов руководителей страны, альтернативная спецслужба на деньги пронырливого, противного и богатого еврея. Слухи о бешеных деньгах, наглости, поездках в Чечню с чемоданами денег. Ну и факты. Впрочем, вот с фактами в стандартной канцелярской папке с надписью «Атолл» было хуже. Ксерокопии, расшифровка эфира одной передачи, ничего конкретного. Собственно, Судаков и нужен был на этой первой встрече с Соколовым для того, чтобы тот не мог понять, что же есть у следствия за душой: по мнению начальства, ни один актер не мог тягаться с Судаковым в непроницаемости.

Имя, фамилия, отчество, год рождения, место рождения. Ну и так далее. Геннадий Андреевич скрупулезно записывал стандартную информацию.

– Сергей Юрьевич, сегодня у нас с вами опрос. Знакомство. Это еще не допрос. Но предъявить обвинение, – и Судаков увесисто пошлепал папку, – дело техники. – Советую вам отвечать искренне, господин Соколов!

– Вот и я за искренность, Геннадий Андреевич. Тут мы с вами одной крови. Холодная голова, чистые руки, горячее сердце. Я всегда за это. На том стою и стоять буду, – выпалил Соколов на одном дыхании и глядя в глаза.

Ни иронии, ни насмешки, ни наглой самоуверенности не увидел Судаков в глазах оппонента. Только чистые прозрачные глаза. Геннадию Андреевичу показалось, что сквозь глаза он видит мозг собеседника. И тот пульсирует равномерно и слаженно.

– Соколов. Господин Соколов, вам не кажется, что вы не просто нарушили закон, но перешли все границы? В стране много всего произошло, но прослушивать руководителей страны… – Судаков напрягся и подобрал точное для его сегодняшнего состояния слово… – это ж, это ж мерзко. – И Судаков состроил гадливую гримасу. Получилось это непроизвольно – к горлу подкатила горькая желчь от вчерашнего, – но очень уместно.

– Прослушивать, конечно, мерзко, но я и не прослушивал. Понимаете, зашифрованную спецсвязь прослушать практически невозможно. У нас просто нет таких технических возможностей.

– А если бы были? – И Геннадий Адреевич подался вперед настолько, что Соколов, вдохнув, окончательно убедился в неважнецком физическом состоянии следователя Генпрокуратуры.

– А если бы были у меня такие возможности, Геннадий Андреевич, то я бы все их разговоры предал бы гласности, – не раздумывая выпалил Соколов. – Ну, там, где военной тайны нет.

– Не понял, – после минутной паузы только и сумел выдавить из себя Судаков. – Какой гласности?

– Гласность – это последнее хорошее из того, что произошло с нашей страной. Если бы Горбачев остановился на гласности, мы бы с вами, уважаемый Геннадий Андреевич, жили бы в другой стране. В стране честных людей, которые строят социализм с человеческим лицом. Мы бы видели счастливые лица наших жен и детей. По выходным мы бы ходили в кино и парки. Мы бы ложились спать с верой в завтрашний день. Мы бы Первого мая после демонстрации ели бы мороженое и пили пиво: двадцать шесть копеек полная кружка, тринадцать маленькая. И маленькой вполне бы хватало. Вот вам, уважаемый Геннадий Андреевич, бывало так хорошо, что хватало маленькой за тринадцать?

– Редко, – невольно ответил ошарашенный Судаков. Отвечать он вообще-то не собирался. Он никогда не занимался боксом и не понимал, что КМС Соколов только что сбил ему дыхание, проведя апперкот в тонкие струны судаковской души. Интуитивно Судаков понял, что удар надо держать.

– Послушайте, Соколов. Мы же фактически без протокола. Вы что, м*дак? Вы что же такое несете? Честно отвечайте.

Соколов точно знал, что м*дак в этой комнате не он. Видел он и то, что, во-первых, следак поплыл, во-вторых, плывет он основательно и со вчерашнего дня.

– Послушайте и вы, товарищ Судаков, – Соколов смотрел в глаза, – если вас смущает моя горячность, то это только потому, что вы не верите самому себе и не готовы слушать свое сердце. Хотите, я расскажу вам, как я стал таким, каким вы, очевидно, меня не любите?

– Валяйте, – неуверенно согласился Геннадий Андреевич.

– Мне пришлось научиться притворяться. Да, такова была моя участь с самого детства. Все читали на моем лице признаки дурных чувств, которых не было; но их предполагали – и они родились. Я был скромен – меня обвиняли в лукавстве: я стал скрытен.

Судаков напрягся. Слова показались ему смутно знакомыми. Но и Соколов решил не перегибать, и дальше монолог Печорина, крепко заученный когда-то для школьного спектакля, зазвучал в современной аранжировке.

– Я глубоко чувствовал добро и зло; меня все любили. Мой отец – третий секретарь ЦК Компартии Узбекистана – любил меня безумно. Но вот закончилась эта перестройка, и он оказался изгоем. Отец тяжело переживал этот перелом и запил. – Тут Соколов мысленно перекрестился и попросил прощения у отца, который выпивал не больше трех стопок по праздникам. – Наверх поднялись пронырливые жулики. Я чувствовал себя выше их – меня ставили ниже. Я сделался завистлив. Я был готов любить весь мир – меня никто не понял: и я выучился ненавидеть.

Судаков уже чувствовал, как на него дохнуло жарким Ташкентом, он ощутил добрый и вкусный запах пшеничных лепешек и неприятный, зловещий, из старого заброшенного арыка. А Соколов продолжал:

– Когда я говорил правду-мать – мне не верили: я начал обманывать; узнав, как устроен мир этих пройдох, я решил стать одним из них, но более изощренным. Что и говорить, я сделался нравственным калекой. Но та моя хорошая часть еще не умерла совсем. Иногда она воскресает. Воскресает тогда, когда встречает родственную душу…

Пауза длилась ровно столько, чтобы Соколов мог незаметно перевести дыхание.

– Сейчас я вам прочел эпитафию… да нет, отходняк, тому счастливому босоногому мальчику из Ташкента. Вы можете смеяться, дорогой Геннадий Андреевич, мы даже можем говорить официальным языком, но вы как раз тот хороший человек и родственная душа. И талантливый следователь, конечно. По этим двум причинам я раскрылся. А когда раскрываешься, всегда можно словить «двоечку». Да и «троечку» тоже. Мы с вами как на ринге. Вы загнали меня в угол, и теперь вы можете воспользоваться этим и добить меня. А можете смеяться. Я приму это как должное. Как плюху, после которой ложишься в нокаут.

Соколов уже давно не сидел, а ходил по комнате. Шесть шагов туда, шесть обратно. Со лба падал пот. Он наклонился. Вернее, поклонился лицом к раковине, и поклониться хоть перед кем-то ему было необходимо даже больше, чем попить. Соколов выложился и на кураже рассчитывал на аплодисменты, как когда-то на школьном спектакле. Судаков не мог видеть глаза своего сегодняшнего посетителя, он только слышал звук жадных глотков. К горлу подкатил комок, и Судаков понимал, что он готов расплакаться. Да, собственно, а чем он был крепче княжны Мери? Опираясь двумя руками на раковину, Соколов медленно разогнулся и повернулся лицом к следователю. Неумолимая сила искусства сделала свое дело – катарсис накрыл обоих: глаза блестели, губы дрожали, души готовы были прыгнуть друг другу в объятия. Требовалось продолжение.

За продолжением вызвался сходить Соколов и даже взял у Судакова заначку: никакого подкупа должностных лиц при исполнении! Соколов не просто пошел, он бежал. Искра сопричастности, которая залетела Судакову прямо в сердце, не должна была потухнуть. Купить в конце 1990-х алкоголь в Москве не составляло никакой проблемы. Главное было сделать правильный выбор и не напороться на «палёнку». Соколов вернулся в кабинет ровно через семь минут и семнадцать секунд и выставил добычу на стол: две бутылки «Кубанской», четыреста граммов «докторской», половинку «бородинского», три помидорины, банку маринованных огурцов, пакет израильского томатного сока и даже горсть мускатных орехов – от запаха. Он увидел, что и следак не терял времени даром: на столе уже стояли два «мухинских» граненых стакана, казенный графин наполнился водой из-под крана. Нашлись две вилки и зеленый перочинный ножик с рукоятью, оформленной в виде белочки. Соколов с радостью понял, что печоринский монолог еще работал: глаза у Судакова были нездешними. Соколов подумал, что если бы весь наш народ ходил с похмелья не за добавкой, а в художественный театр, то люди были бы добрее, а спрос на театры стал бы таким, что современным драматургам было бы легче попадать в репертуар.

– Сергей Юрьевич, это много. И вы добавили денег, – с напускным и добрым негодованием пробухтел Судаков.

– Геннадий Андреевич, настоящие мужики должны делиться сигаретами, выпивкой и деньгами совершенно свободно. Меня так воспитали, – с безоговорочным достоинством парировал Соколов.

– Тебя правильно воспитали, Сергей Юрьевич, – для перехода на «ты» оказалось достаточно не брудершафта, а просто его предчувствия. – И «Кубанскую» ты правильно принес, попал в настроение.

– «Кубанская». Казачок. Степью пахнет, полынью, волей, – отвечал Соколов, не оставляя сомнений в том, что выбор напитка был не случаен и стал результатом не просто жизненного опыта, но строгим соблюдением негласного и выстраданного протокола опытного собутыльника.

Заперли двери. В первый раз «за знакомство» насыпали побольше, «чтобы рот не пачкать». Вторую «за все хорошее» и третью «за нормальных людей» запустили почти без перерыва. Судакова одновременно охватили радость и тревога: похмелье отступило, «Кубанской» оставалась только одна, а сказать надо было еще так много. Но Соколов вел банкет умело, не торопясь и не жадничая. Оставалась еще половина второй бутылки, а уже выпили «за жен» и «за Ингу», «за справедливость», «за лося», «чтоб они сдохли» и «быть добру». Геннадий Андреевич свой стакан допивал до дна, а за стаканом Сергея Юрьевича особо не следил. Для непьющего в целом Соколова это было очень кстати – не приходилось переводить продукт, сливая его в цветок или раковину.

Но вот наступил момент, когда «казачок» сделал свое дело и Судаков начал клевать носом. Уже несколько раз он резко вскидывал голову борясь с гравитацией, из последних сил не позволяя себе заснуть. Требовался завершающий удар. Sturm und Drang. Буря и натиск.

– Я с удовольствием поведаю тебе, Геннадий Андреевич, о товарище Энвере Ходжи. О его борьбе с предательской, фашистской, социал-империалистической деятельностью хрущевских и брежневских ревизионистов. Эта борьба не прекращалась и не прекратится. Мы били и будем бить их до тех пор, пока они не будут уничтожены с лица земли, пока совместная борьба народов, революционеров, марксистов-ленинцев всего мира не увенчается победой везде, в том числе и в Советском Союзе. Бывшем Советском Союзе. Будущем Советском Союзе!

Судаков насторожился и напряг остатки сил. Тост за вождя албанских коммунистов казался ему перебором.

– Слушай, Серега! Это уже абс-с-с-урд. Твой Энвер Ходжи со всеми поссорился. И с Хрущем, и с Мао. И страну прос-с-с-рал.

Соколов в целом был с этим согласен. Вернее, он об этом даже не думал. Но он очень уважал «Радио Тираны».

На «Радио Тираны» не тратили мощность отечественных глушилок: для советского человека все, что говорили из маленькой горной страны, и так должно было казаться полной чушью. Сюрреализмом, так сказать, для тех, конечно, кто знал это слово. Но Соколов всегда с уважением относился к методикам албанских пропагандистов. Может быть, девяносто восемь человек из ста и не проникались идеями «гения Балкан», но уж два человека – в этом Соколов был уверен – непременно впадали в ступор: сектантская монотонность говорившего должна была делать свое дело. Равнодушные, но мятущиеся души теряли равновесие, сталкиваясь с настоящей пламенной убежденностью. Судаков был из тех двух процентов, и до полной потери равновесия ему оставалось совсем чуть-чуть.

– Я скажу по-простому, Геннадий Андреевич. Учение Маркса всесильно. Всесильно потому, что оно верно. Это же так логично! Так выпьем же за твоего тезку Геннадия Андреевича Зюганова! За разгром капитализма и построение нового, социалистического мира!

Прежде чем чокнуться, Судаков сделал было движение, чтобы подняться и обнять Соколова, но тут гравитация победила окончательно, и Геннадий Адреевич грузно осел в свое конторское седалище, которое было уже не стулом, но еще не креслом, смежил веки и немедленно захрапел.

До конца рабочего дня оставалось еще часа три. Соколов не спеша ознакомился с содержимым папки. Ксероксы, ксероксы, ксероксы. И ни одного оригинала. Из ксероксов дело не соштопаешь. По ним не проведешь экспертизу.

– Да нет у вас ничего на меня!

Ликование Соколова сопровождалось разнообразными звуками, которые издавал Судаков. Соколов положил папку с надписью «Атолл» под голову Геннадию Андреевичу и покинул кабинет.

Через три часа Судаков еще не проснется. Его случайно обнаружит непосредственный начальник, пришедший на храп, который сотрясал коридор. Через неделю Судаков отправился продолжать службу в самый захолустный район Подмосковья. Инга с детьми осталась жить в приватизированной служебной квартире.

Соколов являлся на допросы уже к другому следователю по понедельникам, средам и пятницам. По вторникам и четвергам он приходил сам и требовал, чтобы его допросили со всем пристрастием. Бригада следователей пребывала в бессильной злобе: спецоперация по дискредитации Березовского проваливалась на глазах. Некоторым следователям той спецбригады повезло меньше, чем Судакову: один из них неудачно поскользнулся, другой утонул в ванной. Дело о прослушке, так толком и не возбужденное, было прекращено. О таком возможном развитии событий Соколов цинично предупредил начальника следственной бригады, явившись на очередной допрос. И это была не угроза. Просто сменился ветер, и российскому генпрокурору Юрию Ильичу Скуратову пора было уходить. Видео, где «человек, похожий на Скуратова», бодро предается любви с двумя молоденькими девушками, появится в эфире через полгода – в марте 1999 года. Ответственным за «зачистку» Скуратова был назначен молодой и талантливый руководитель ФСБ России.

А в тот день, когда Геннадий Андреевич Судаков так неожиданно обрел интересного собеседника, Соколов вышел в осеннюю прохладу московского центра и отправился домой пешком. Вид у него был мечтательный и воодушевленный. У зоомагазина на Кузнецком к нему обратилась маленькая счастливая девочка, которая прижимала к груди свежеприобретенного котенка:

– Дядя, а у меня кошечка. Как ее назвать, дядя?

– Назови Ингой, дочка. Хорошее имя. Прибалтийское.

День хороших манер, или Облава на ротожопов

– Додик, дорогой, привет!

– Привет, Лева!

– Ты знаешь, что этот придурок опять хочет?

– Рома?

– Рома, Рома… Он всех собрать хочет и премии вручать.

– Ну и что? Премия – хорошо.

– Там по полтиннику прикинь.

– Грина?

– Конечно, грина… Но по полтиннику…

– Он совсем, конечно, охерел…

– Жадный и охреневший. Я за неделю больше сделаю…

– Пошел он на хер, в натуре. Ты согласен, Додик?

– Еще бы. Пусть телкам своим этот полтинник в жопу засунет.

– Да, и – поглубже!

– Так что этому идиоту сказать?

– Скажи, что не можем сегодня.

– У нас сегодня косьба.

– Чего-чего?

– Ну, на поле зеленое мы вышли с косами. И идем по зелени с косами.

– Ха. А зелень вся сочная. Бенджаминная…

– Витаминная?

– Не, она в Бенджаминах. Франклинах.

– Ладно, хоре базарить. У тебя косьба, у меня намолот. Рому посылай.

Андрей Архипович Мосин снял наушники, откинулся на спинку офисного кресла, закурил и по очереди начал массировать покрасневшие уши. Уши покраснели не от стыда, а от жара.

– Очень-очень борзые мальчики, – прокомментировал он прослушанную беседу.

Полковник в отставке Мосин в этой жизни слушал много чего. Профессия у него такая. Слушал диссидентов и шпионов. Или тех, кто таковыми казались. Слушал советских чиновников высшего звена, директоров комиссионных магазинов и овощных баз. Ему довелось слышать, как артисты ансамбля «Березка» обсуждают, как и где лучше провезти пару сотню нейлоновых платков и болоньевых дождевиков. Мосин внимал беседе двух олимпийских чемпионов по фигурному катанию, которые завидовали, что их товарищи по сборной сумели привезти в Союз видеомагнитофон, а они – нет. Довелось Мосину услышать и как два работника ЦК ВЛКСМ обсуждали, есть ли в социалистической Югославии проститутки и где их лучше снять. Разный народ «топтал» уши Андрея Архиповича. Иногда у него были фотографии тех, кого он слушал. Бывало, что нет. Потому, что неизвестно было, кто позвонит тому, кого прослушивают. Мосина ценили за то, что тот мог практически безошибочно нарисовать психологический, да и физиологический профиль клиента. Толстый или тонкий. Неряшливый или опрятный. Трус или смельчак. Леонид Архипович на слух определял уровень образования, место рождения, склонность к вредным привычкам и, конечно, уровень нервозности. Когда человек перекладывал трубку из одной руки в другую, начинал чесать затылок, щеку или ногу, это всегда что-то да значило. Одним словом, Мосин был «слухачом» заслуженным. И в отставке стал главным «слухачом» «Атолла». Ему сначала претило слушать бизнесменов, руководителей страны и членов их семей. Но потом Андрей Архипович втянулся. Но годы давали о себе знать. Нет, слух и навыки не притупились. Но кроме сути беседы и психологического профиля Мосин все чаще задумывался, что же за душой у того человека, которого он слушает. Любит ли он свою жену или детей? Есть ли у него собака или кошка? И мучает ли его, например, совесть? Мосин понимал, что все эти данные выходят за рамки того, что он может точно определить только по голосу. Но новая привычка скрашивала Мосину трудовые будни: недавно он стал вдовцом, а внуков видел только по выходным.

Последнее задание выбило Мосина из колеи. Казалось бы – чего особенного. Устроили ночью временный пункт прослушки в офисе «Сибнефти», взяли на контроль все офисные телефоны. Подключились к сотовым. Все же просто – после странной приватизации надо было понять, кто из старых и новых менеджеров начнет воровать слишком сильно. Странно, что после статей про «Личную армию Березовского» и «Атолл Всемогущий» все эти трейдеры и, как они себя называли, «манагеры» не держат ухо востро. Пресса не особо церемонилась с новыми хозяевами. Все знали, что за Абрамовичем стоит Березовский. А где Березовский, там «Атолл». Мосина вообще-то всегда удивляло, что люди, когда разговаривают по телефону, обычно ведут себя беспечно, как в дачной бане. Никому в голову не приходит прикрыться: следить за речью и не говорить лишнего. Но в этой ситуации «подопечные» вообще вели себя абсурдно. Никто ведь ничего особо не скрывал. Новая контора, большие деньги, Березовский. Это означало примерно то же самое, что листовка на доске объявлений: «ОСТОРОЖНО! ПРОСЛУШКА! НЕ ГОВОРИ ЛИШНЕГО!» Ну, а для совсем новых русских и служащих с понятиями можно было сделать сноску: «ФИЛЬТРУЙ БАЗАР!» Но люди не хотели сложить одно с другим – и болтали, болтали, болтали. Но не это особенно удивляло Мосина. Его удивляло, что именно болтали люди и как они это делали. И, конечно, удивляло собственное удивление и еще усталость. А так как Андрей Архипович теперь постоянно выходил за рамки научно-технологического метода и думал о клиентах широко, он все чаще оказывался в тупике. Ну не мог он понять этих людей. Все его мысли упирались в какую-то вязкую преграду. Вот этот, например, без хорошего образования. А его собеседник явно страдал от плохого воспитания. Но продвинуться дальше Мосин не мог. И страдал от этого неимоверно. А самое главное, он начал испытывать к обитателям офиса «Сибнефти» настоящую глухую ненависть. И ничего не мог с этим поделать. Это было непрофессионально, глупо и очень затратно для организма, но Мосин с каждым днем все больше пропитывался ненавистью.

Соколов, который зашел в каморку, увидел побагровевшие уши Андрея Архиповича и крупные капли пота на шее заслуженного «слухача».

– Ну что, Архипыч? Уши вянут?

– Вянут, вянут. Еще как вянут, – сквозь тяжелый вздох ответил Мосин.

– Ну, понятное дело. С кем дело-то имеем, – как-то совсем не удивляясь, ответил Соколов.

– А с кем? Вроде люди как люди. Им лет по тридцать – тридцать пять. Все в Советском Союзе выросли. А я их совсем не понимаю. И, главное, Серега, я их задушить готов. И не понимаю почему. Вот «Хельсинкскую группу» не хотел задушить. И директора «Елисеевского», которого потом расстреляли, тоже не хотел. Хотя, казалось бы, ворюга такой, что клейма негде ставить. И даже предателей Родины не хотел душить. А этих хочу.

– Ну, а Березу или Рому тебе не хочется задушить? – поинтересовался Соколов.

– А вот нет. По щам надавать – да. А задушить – нет, – не задумываясь, ответил Мосин.

– Ну, это нелогично. Ты же газеты читаешь, телевизор смотришь, радио слушаешь. Да и вообще, вон сколько всего слушаешь. Они же собственность у народа отняли, по миру пустили. Или ты, Архипыч, к тем, кто деньги тебе платит и приказы отдает, лояльно относишься?

– Хватит меня на слабо брать. Я сам спец по проверкам. Просто не понимаю, что ненавижу именно этих. Манагеров всяких. Может, ты понимаешь?

Соколов стоял рядом с Мосиным, и по выражению его лица можно было понять: ответ на этот вопрос для себя он нашел давно. А сейчас Соколов просто сочувствовал Архипычу, который страдает от незнания.

– Ладно, Архипыч. Сейчас объясню. Воры и жулики всегда были. Пусть условный Березовский или условный Абрамович – воры и жулики. Они бы всегда были ворами и жуликами. Ты же знаешь, что Береза на краже еще при Союзе попался и чуть на нары не отъехал.

– Ну, теперь это все знают. Газеты писали.

– Возможно, поэтому ты и не испытываешь к ним ненависти. Понимаешь просто, что люди такие. Что с них возьмешь. Но есть еще массы. А они у нас в России в основном по одному маршруту ходят.

– Это по какому?

– Да по простому: страдание – справедливость – жлобство. Пострадали, устали, сделали революцию, насладились справедливостью, а потом начинают все хапать. Остановиться не могут и опять скатываются в страдание. И так по новой.

– Сергей Юрьевич, у тебя, наверное, по историческому материализму двойка была? – рассмеялся Мосин. – Примитивно излагаешь. Не марксистский у тебя подход. Наивный очень.

– Подход, может, и примитивный. Но что у нас критерий истины, марксист?

– Известное дело. Критерий истины – это практика.

– Да, а человек есть мера всех вещей. И вот что я тебе скажу, Архипыч! Ты страдаешь просто потому, что не встречал в таком количестве таких людей. Сейчас как раз наступил период жлобства. А каждый новый виток жлобства гораздо хуже предыдущего. Это эволюция по спирали. В предыдущий раз жлобами были те, кого мы называли мещанами. Кто за хрусталем гонялся, за кухнями «Гданьск», французскими духами и кожаными пиджаками.

– Ну, у меня тоже стенка румынская есть. По блату. Что я, жлоб теперь? – почти обиделся Мосин.

– Ты путаешь, Архипыч. Ты – жертва дефицита. И таких полно было. Ты же мать родную за эту стенку убивать бы не стал? – пристально заглянув в глаза Андрея Архиповича, поинтересовался Соколов.

Мосин на секунду задумался.

– Ну, мать нет. А вот тещу покойную с большим удовольствием, – поделился сокровенным Мосин.

– Давай не будем соскакивать с темы. Жертвы дефицита и жлобы – это не одно и то же. Согласен?

– Согласен.

– А теперь внимание. Сейчас дефицита нет. Сейчас – наоборот. Изобилие. Формальное изобилие. Деньги-то не у всех есть. И вот, следи за мыслью, – Соколов, который вообще-то нигде, кроме ринга, не злоупотреблял жестикуляцией, вытянул руку куда-то ввысь, – эпоха изобилия совпала с периодом жлобства. Улавливаешь?

– Допустим. – Мосин и правда начал что-то улавливать.

– Раньше жлоб насыщался, показывал, что все у него есть, и удовлетворялся. Ну, или попадал в тюрьму за спекуляцию или хищение социалистической собственности, если не мог остановиться и брал шапку не по Сеньке. Но в целом советский мещанский жлоб был существом довольно безобидным. У него был очень ограниченный ареал. За границу не поедешь. «Мерседес» не купишь. Две квартиры в одну не соединишь. Поэтому советский жлоб был эндемиком.

– Кем он был, извини?

– Эндемиком. Ну, видом, который встречается только на определенной территории. Только у нас в стране. Уникальным таким. – Соколов с удовольствием делился выстраданным знанием.

– Ну, я как-то польского торгпреда слушал. Скажу тебе, что в странах социализма это тоже наблюдалось, – поделился Мосин.

– Ну, возможно. Хотя, думаю, у Тито в Югославии это уж точно не наблюдалось.

– Тито хитрый был. Он же в СЭВ не пошел. Дефицита у них не было.

– Оставим Тито. Вернемся к жлобам. Арипыч, пойми, сейчас на вершине пищевой цепочки оказался уникальный вид жлоба. Жлоб ротожоп!

– Это как? – Архипыч не знал модного слова «аудиал», но именно им он и являлся. Получив образ на слух, мозг Мосина быстро дорисовывал остальное. Но только не в этот раз. Воображение отказывалось воспроизвести хоть какого-то ротожопа. Даже примитивного.

– Ротожоп – это существо, которое готово потреблять и хватать и ртом, и жопой. Но так как ему гораздо удобнее сосредоточить хватательный центр в одном месте, то рот и жопа и него срослись. – Соколов объяснял морфологические особенности ротожопов деловито, как на уроке биологии.

– Да… – Мосин задумался. – Может, я поэтому и не могу их понять. Если они и говорят, и хватают одним и тем же местом.

– Конечно, поэтому. Они же все остальное тоже делают этим местом. Подожди немного. Эти ротожопы еще подрастут и будут страной управлять. И хорошо, если в этот период будет запрос на страдание. А если на справедливость. Представляешь?

– Ну, так им пасть и порвут. То есть рот с жопой, – вычислил неизбежный конец эволюции Мосин.

– Наверное, порвут. Но сколько они насрать-то успеют, – посетовал Соколов.

– Скажи, философ, а новый русский жлоб, или ротожоп, как ты говоришь, он тоже эндемик?

Соколов задумался и жестом пригласил Архипыча выйти из каморки в коридор. От напора мысли в «слуховой» стало тесновато.

– Да!

– Что да?

– Ротожоп безусловно эндемик! Он думает, что теперь живет и функционирует в целом мире. Границ нет. Пределов нет. Он может не «Розенлеф» покупать, а яхты. Не колбасу финскую, а икру иранскую. Ну и так далее. Ротожоп и сам боится того, что границ теперь нет. Он как английский коккер – если жратву не отобрать, будет есть, пока не сдохнет. Но ротожоп не учитывает только одного.

– Чего?

– Ротожоп не понимает, что у них там, на Западе, у капиталистов все по-другому. У их цивилизации другой маршрут: от сильного жлобства до жлобства социального. Ну, типа от Тэтчер и Рейгана до евросоциализма. А запроса на страдание и, главное, на справедливость, у них нет. А у нас есть. – Соколов был бы и рад подвести черту этой блестящей эскападой, но и из зала продолжали поступать вопросы.

– Значит, гибель ротожопов в России неминуема? И это наш особый путь? – с надеждой спросил главный «слухач» «Атолла».

– Архипыч, не знаю. Но группе ярких представителей я сегодня кое-что попытаюсь объяснить. Мы их опустим сегодня. Ох, опустим!

Мосин посмотрел на Соколова с испугом, и тот уловил взгляд.

– Да ты что подумал, полковник? С небес на землю опустим! – Соколов изобразил кистью что-то вроде атаки ловчего коршуна на лису.

– А… Ну так, конечно, можно. И даже нужно.

В этот момент «атакующую» руку Соколова кто-то больно задел. Здоровенный лоб в итальянском костюме с отливом стремительно шел по коридору, не замечая вокруг ничего.

– Молодой человек, как-то помягче надо, да? – окликнул его Соколов.

– Ну извините, – на ходу ответил модный работник «Сибнефти». – Ваши руки были как раз на моей траектории.

– Траекторию согласовывать надо!

– Руками не надо размахивать!

– Точно, сегодня же и начнем. – Соколов достал из кармана рацию и распорядился: – Все в гараж. Берем и везем куда договорились.

Тем временем Андрей Жадов – обладатель костюма с отливом – преодолел коридор, где только что столкнулся с неизвестным и очень неприятным мужичком, и вызвал лифт. Поднявшись на седьмой этаж, Жадов дотопал до своего кабинета. Ну, не совсем своего: он делил его с Давидом Амбарцумовым, которого все звали Додиком. Старший трейдер Додик был лет на семь-восемь старше Андрея и уже хорошо поднялся: у него был «Ягуар», дача в Мозженке и куколка-модель, на которой Додик подумывал жениться.

– Слышишь, молодой, – не здороваясь, начал Додик, – Рома сегодня всех в восемь вечера собирает. Будет премии вручать. Прикинь, полтинник. Совсем больной на голову. В восемь уже тусить пора.

– Да, совсем Рома двинулся, – поддержал коллегу Андрей. А про себя обиженно подумал, что от полтинника бы не отказался. И просидел бы за полтинник и до десяти. Андрюшина маржа была в два раза меньше, чем у Додика. Но Жадову льстило, что старший товарищ держит его за своего.

– Ну, Абрамович и правда какой-то жадный, – прокомментировал в «слуховой» этот разговор Мосин. – Из-за полтинника народ дергать.

– Архипыч, ты же давно у нас. По-твоему «полтинник» – это пятьдесят долларов?

– Сергей Юрьевич, ну я же не наивный чукотский мальчик. Понятно, что у них мода теперь сотенными долларов считать. Полтинник – это пятьдесят сотенных. Значит, пять тысяч грина. Деньги большие, но можно и в конверте секретарше оставить. Зачем всех собирать, сделки у них и так огромные. Все на проценте сидят. Ну и приворовывают, понятно.

– Нет, Архипыч. Ты именно наивный чукотский мальчик. Полтинник – это пятьдесят тысяч долларов.

– Ох, ничего себе. – Мосин понял, что еще далеко не все понял про эту жизнь. – И правда – ротожопы.

На седьмом этаже Додик и Жадов мерились костюмами. Додик хвалил Андрюшин Valentino. Но с явным расчетом на похвалу в адрес своего Armani. Казалось бы, только недавно они ходили в малиновых пиджаках, и вот стремительный бросок через недолгий период Hugo Boss, и они уверенно добрались до «итальянцев». В этот момент к ним в кабинет зашел Лев Леонидов, он же Лева. На нем как влитой сидел искристый Ermenegildo Zegna. Лева сделал два фуэте и радостно рассмеялся.

– Прикиньте, я еще полгода назад к батюшке ходил. Говорю, помолись за меня правильно, батюшка. Я в прошлом году четыреста штук сделал. Поблагодари кого надо. А сейчас четыреста штук – это так, тьфу.

– Наверное, правильно батюшка помолился, – прокомментировал Лева.

– Ну, может быть. Поехали, Додик, обедать.

– Поехали! Андрюха, ты за старшего!

Но до обеда в тот день Лева и Додик так и не добрались. Они даже не успели дойти до своих «Ягуаров». В подземном гараже какие-то смутно знакомые типы надели каждому из них по мешку на голову и очень убедительно попросили проследовать куда надо. В багажнике. Стало темно и страшно.

Додик смог более менее отдышаться в каком-то сыром подвале. Он сидел на стуле, а в лицо ему бил свет небольшого прожектора.

– Давид Георгиевич, расскажите, какие схемы хищений сырой нефти и нефтепродуктов вы применяете в своей преступной деятельности?

Тогда Додик сделал первую и единственную попытку защитить себя.

– На каком основании, господа? Предъявите ваши документы!

– Давид Георгиевич, это служебная проверка. Мы не менты и не бандиты. Вам не откупиться и не отвертеться. В ваших интересах отвечать внятно и по делу.

– Я не понимаю, о чем вы.

Прожектор выключился. Наступила тишина. В темноте раздался тикающий звук. Лева знал, что примерно так тикают часовые механизмы бомб. Лева представил себе, как он разлетится на мелкие кусочки и больше никогда не поедет на своем любимом «Ягуаре» на любимую дачу к такой любимой сейчас Ляльке. Додику стало жутко.

– Э-э. Здесь есть кто-нибудь?

– Тик-так-тик-так….

Когда вновь включился свет, Додик сначала зажмурился, а потом, открыв потихоньку глаза, увидел искаженное светом, свирепое лицо мужика. На столе продолжал тикать метроном.

– Фу. Так это не бомба? – Додик готов был расцеловать незнакомца.

– Это не бомба. Но если ее нет здесь, то это абсолютно не значит, что ее здесь не может быть. Улавливаешь?

– Улавливаю…

– Молодец, Додик. А теперь по порядку. Расскажи о схемах.

– А это обязательно? – Но Додик уже сдался. И обыкновенная жизнь казалась ему куда приятнее, чем несколько минут назад.

– Ну слушайте. Бывают поставки СИФ и поставки ФОБ…

Додик рассказал все. Надо сказать, что вместе с Левой и еще несколькими топ-менеджерами они развернулись как следует. Они продавали фиктивную нефть внутри подразделений компании. Они продавали нефть фирмам-банкротам и получали деньги с двух концов – сначала свой процент от сделки в «Сибнефти», а потом откат от фирмочек. Ведь несмотря на то что те не платили, поставки им продолжались. Наконец, Лева и Додик банально работали с разными СП, которые в силу своих туманных статусов могли вывозить нефть беспошлинно. Лялькина сестра владела одной из таких компаний. Когда Додик облегчил душу, в другом конце подвала открылась дверь. Через несколько секунд на свет вышел Лева. В него не надо было как-то по-особому всматриваться: ясно было, что он тоже раскололся и рассказал, возможно, даже больше чем знал.

– Мужчины, вы свободны. Вас ждут на работе сегодня же. Правда, премии не обещаю, – объяснил Соколов дальнейший распорядок дня.

– Может, не надо. Все же и так понятно, – попытался возразить Додик.

– Вы что, Рому больше меня боитесь? – свирепо осведомился Соколов.

– Нет, что вы, – поспешно заверил Лева.

– Проводите их наверх, – распорядился Соколов. И добавил, обращаясь к Додику и Леве: – Мы в центре Москвы. Прямо за углом то ли Rifle, то ли Lee. Купите себе по паре джинсов. Низ ваших костюмов требует смены.

К своему смущению Лева и Додик поняли, что Соколов прав. Через час в офисе на Новокузнецкой пленки с их опросами смотрел Березовский. Он смеялся и потирал руки, как будто смотрел «Ну, погоди». Соколову было немного не по себе.

– И что теперь с ними? Деньги возвращать заставите?

– Ну что ты, Сереженька. На «ноль» посажу. На полгодика. Люди-то талантливые. Схемы хорошие.

– И что, сами у себя воровать будете? – удивился Соколов.

– Ну, у себя нет, конечно. Но здесь столько возможностей, чтобы ничего не показывать.

– В смысле, для налогов?

– Для них, Сереженька, для них.

И было не особенно понятно, чему больше радуется Борис Абрамович – просмотренному «кино» или новым возможностям. Приехав в офис «Сибнефти», Соколов почувствовал себя героем дня. Абрамович и Швеллер прогуливались с ним по длинному коридору и выпытывали все новые подробности. Суть случившегося им уже по телефону рассказал Березовский. Швеллер расправил плечи и ходил с Соколовым под руку. Он как будто насыщался мачизмом, который, как ему казалось, исходил от Соколова. По коридору с высоко поднятой головой шел Жадов. Швеллер повелительно остановил его.

– Андрей, когда отчет будет? Я очень жду.

– Когда сделаю, тогда и будет. – Жадов проникся утренним настроением Додика и Левы. Он чувствовал себя на редкость уверенным в сегодняшнем, завтрашнем и даже послезавтрашнем дне. Он даже думал, что Швеллер, а то и Абрамович, совсем не навечно в этой компании. А тут еще этот мелкий мужичок трется.

– Ну так когда сделаешь? – Швеллер немного сдулся, и ему было неловко перед Соколовым.

– Когда смогу. – Андрей перешел к стадии раздражения.

И тут он почувствовал вроде бы не сильный, но очень резкий тычок в район солнечного сплетения. Андрюша согнулся и сразу стал одного роста с Соколовым, который ухватил того за пряжку брючного ремня. Соколов смотрел в глаза и как будто смеялся над ним.

– Слушай, животное. Ты как разговариваешь со своим кормильцем? Ты почему такой дерзкий?

– Я. Я – ничего!

– Быстро за отчет. А если чего непонятно, то посоветуйся с Додиком. Он тебе поможет.

Жадов так и не понял, почему в нем так резко все поменялось. Не было ни уверенности в завтрашнем дне, ни размаха крыльев, ни легкости. Он просто развернулся и побрел на рабочее место.

– Ну, вот так с ними, с ротожопами, – объяснил Соколов Швеллеру.

– С кем?

– С ротожопами. Но это долгая история.

Швеллер чувствовал себя как-то странно. Как будто бы это не Андрюшу Жадова, а его взяли на испуг. Соколов тоже чувствовал себя довольно необычно. Ясное дело, что этот Жадов – типичный ротожоп. Но и он – Соколов – выступил в роли какого-то циркового медведя. Решив не предаваться рефлексии, Соколов отправился в «слуховую».

Андрей Архипович Мосин снова был на посту.

– Слушай, там на седьмом тишина какая-то. Сплошное сопение. Додик какой-то не такой. Ты что с ним сделал?

– Да вроде ничего. Все в рамках социалистической законности, Архипыч.

– Ага. Понятно. Сильно бздел?

– Бздел не сильно, но плодовито. Березе понравилось.

– О, слушай. – Мосин пустил звук через динамики. – Кто-то пришел.

И действительно, в это момент в комнату к Додику зашел Жадов. Додик стоял у своего стола и смотрел куда-то в пустоту.

– Ты как, Андрюша? – отрешенным инопланетным голосом поинтересовался Додик.

– Нормально вроде. У тебя джинсы с пиджаком и галстуком. Странно как-то.

– Да вот, пришлось переодеться. Теперь так носят. Чего делать будем? – Додик говорил так, как будто через Жадова обращается к вечности.

– Мне вот отчет сказали срочно сделать.

– Ты делай, делай, раз сказали. А мне позвонить надо.

Додик сел за стол и взялся за телефон. Ответили не сразу.

– Алло. Прости, что давно не звонил. Ты как себя чувствуешь?

– Ну вот, наконец что-то человеческое. Хоть маму любит.

Полковник Андрей Архипович Мосин откинулся на стуле, заложил руки за голову и понял, что снова начинает понимать людей лучше. Списывать его еще очень и очень рано.

Зачистка Путина, или Засланцы на холоде

– Чаю желаете? – в купе «Красной стрелы», которая отходила от Ленинградского вокзала, вошел молодой худощавый проводник. На его плече болталась престарелая рыболовная сеть: мелкие ячейки местами порвались и кое-где были явно залатаны капроновой нитью. От снасти ощутимо несло рыбой.

– А что, чай с рыбкой будет? – попытался пошутить Соколов.

– Нет, чай будет с лимоном и печеньем «Юбилейное». Еще имеются конфеты Фабрики Крупской.

– А сеть-то вам зачем?

– Это трофейное оружие. Мужик пьяный в соседнем вагоне решил, что летать умеет. Еле уговорил слезть с багажной полки. Но он и внизу захотел взлететь. Пришлось его же собственной сетью и спеленать. Бился-бился, как щука, минут десять, пока не заснул.

– Ну, орал-то он знатно, – начал понимать Соколов. Пока курили на перроне, из соседнего вагона действительно доносились истеричные крики. Судьба рыбака как-то очень живо заинтересовала Соколова. – А что, мужика-то теперь в ментовку?

– Да нет. Линейным с ним неохота возиться, а к Бологому сам протрезвеет, – объяснил проводник.

– А я вот что не пойму. Нафига ему сеть. Декабрь на дворе. Кто же подо льдом сетью ловит? – продолжал вникать в тему Соколов.

– Ну, он орал, что Кемка – река мелководная, сапоги высокие, а кальсоны у него с начесом, декабрь хреновый и не холодный и окуней на уху он сразу натаскает, а если повезет, то и судака.

– А вы говорите, невменяемый. Очень даже вменяемый мужик, если столько рассказать успел, пока не взлетел, – подала голос Аэлита Ефремова, спутница Соколова в этой странной командировке.

Неистовый репортер из «Скандалов на неделе», она до сих пор пребывала не в своей тарелке. Мало того что накануне у нее украли сумку со всеми документами, включая журналистское удостоверение, так еще и цель поездки была такой неясной, что ее немного трясло. Предстояло неизвестно как изъять из оборота компромат на действующего премьера и привезти его в Москву.

– Мужику вон хорошо. Он на этой Кемке места знает. И замерзнуть не боится. И сеть у него проверенная, – мечтательно рассуждала Ефремова.

– Да, и кальсоны с начесом, и на местности ориентируется, – добавил задумчиво Соколов.

– Так чай-то будем? – начал терять терпение проводник, наблюдая все это время за тем, какую странную реакцию вызвала его история про пьяного рыбачка из соседнего вагона.

– Будем. Нам по два с лимоном, – вышел из оцепенения Соколов.

– Не боись, Ефремова! Все хорошо будет. Мой опыт, твои связи. Мои связи, твой опыт. Все пучком будет. Вернемся героями. Ну, наверное, вернемся. И, наверное, героями. – Соколову тоже было не по себе. Цель командировки была размытой, а сама командировка стремной.

Накануне Соколова инструктировали Волошин и Абрамович. С момента скандала с «прослушкой» Березовский предпочитал действовать издалека. Хотя уголовное дело против «Атолла» развалилось, шлейф остался неприятный. Все понимали, что без Березовского не было бы ни прослушек, ни скандалов. И, конечно, Борису Абрамовичу льстило, что в прессе его службу безопасности именовали «Атолл Всемогущий». Но теперь, в комбинации с назначением Владимира Путина преемником Ельцина, Березовский предпочитал держаться в тени и называл «Атолл» просто ЧОПом. Вот и в этот раз он предпочел отдать свои распоряжения через Волошина и Абрамовича.

– Понимаете, Сергей Юрьевич, из Питера нужно вывезти все, что осталось на Путина, – объяснял Волошин.

– А там осталось? – удивился Соколов. За минувший год состоялось аж два назначения Путина. Сначала главой ФСБ, потом премьером. Казалось, что «вычистить» должны были все. Сначала бывшие коллеги Путина. А потом опять бывшие коллеги.

– Там осталось, Сергей. Осталось еще много. Ты расклад-то пойми, – начал объяснять Абрамович, невольно переходя на карточный жаргон.

– Расклад, Роман Аркадьевич, понятен только когда прошла раздача. И понятно, что у тебя на руках. А я не знаю, что у меня на руках. Совсем.

– Сергей Юрьевич, ну если коротко, то мы сомневаемся в прокуратуре. Мы не уверены, что они отдали все.

– Ну, вообще их можно понять, – усмехнулся Соколов.

И действительно, обладателей компромата понять было можно: в декабре 1999 года трудно было предугадать, как повернется дело. Шли последние дни перед выборами в Госдуму. По всем опросам победить должно было «Отечество» Примакова и Лужкова. Казалось, что так и будет, несмотря на то, что на принадлежащем Березовскому канале ОРТ Лужкова и Примакова ежедневно препарировал Сергей Доренко и его коллеги. За «Отечеством» стремительно гнался «Медведь», тоже созданный Березовским. Правда, пока во главе «Медведя» были просто Шойгу и Карелин, возможность его победы была совсем не очевидной. Шансы резко повысились после того, как «Медведя» решил поддержать набирающий популярность энергичный премьер Путин.

Соколову ясно дали понять, что никаких «звонков поддержки» не будет. Никто не хотел идти до конца и брать на себя ответственность. То есть подвески у Бекингема надо было изъять, но королевского указа по этому поводу никто издавать не собирался. Неясно было также, кого же любит Бекингем. Да и сколько этих Бекингемов разбросано по России, тоже никто не знал. Соколов предпочитал рассматривать ситуацию в таком несколько романтическом ключе.

– Аэлита, мы с тобой «на холоде» работать будем! – объяснял Соколов обстановку.

– Да вроде декабрь-то хреновый. Сам сказал.

– Это так про шпионов, которые без поддержки работают, говорят, – пояснил Соколов.

– Засланцы, короче.

– Какие засранцы?

– Ну, книги теперь модные появились про людей, которые в другую эпоху попадают.

– Засланцы так засланцы, – согласился было Соколов. – Но, с другой стороны, это просто Питер.

В «просто Питер» Соколов взял с собой двух бойцов из «Атолла». Коренастого Борю Кротова и худющего Толю Амосова. Первый – бывший оператор и бывший десантник. Человек из Питера, да к тому же еще и компанейский. Друг журналистов, богемы и прочих потенциальных источников информации. А Толя отличался тем, что вообще никак не отличался от других. Во время борьбы с алкоголизацией населения в конце восьмидесятых он на спор внедрялся в громадную очередь в винный, что в Столешниковом переулке. Причем не в хвост очереди, а у самой двери. И все мужики были уверены, что Толя здесь стоял. Уже в «Атолле» его талант пригодился при установке «жучков» и вообще любом съеме информации с населения. Соколов не инструктировал парней, что именно из «спецсредств» брать с собой. Просто предупредил, что возможны приключения, слежка и проверка документов. При этом все понимали, что скандал не нужен никому.

В Питере отправились в какую-то затрапезную гостиницу на Охте, где жили одни командировочные со всей страны. Соколов сообщил, что для безопасности. В город выходили по двое. Соколов с Кротом – в питерский РУБОП. Соколов с Ефремовой – к местным мафиози. Толя с Кротом – за едой и только днем. Через день Толя и Крот отдельно друг от друга сказали, что подозревают слежку. Уже во вторую ночь Крот чуть не шмальнул по инженеру из Краснодара – тот перепутал двери. Давнишний поклонник Ефремовой, смазливый тип с какой-то отвратительной фамилией и репутацией первого российского политтехнолога, явился прямо на Охту. Ефремова приняла его в каком-то придворном кабаке. Когда поклонник понял, что от него ждут информацию, а просто «кадриться» ему никто не позволит, он откланялся и исчез. У всех четверых за эти пару дней несколько раз проверяли документы. В итоге через три дня было решено просто отправиться в прокуратуру.

По сумрачному Питеру они топали как караван контрабандистов: вроде монотонно, но постоянно оглядываясь по сторонам и прислушиваясь к звукам из подворотен. Разговоров почти не было. Бессистемность и бессмысленность этого короткого броска на берега Невы давила на всех. Ни один из хороших или не очень хороших знакомых так и не смог проложить неформальную дорожку в прокуратуру. Да что дорожку. Даже тропинку. Того немногого компромата, который насобирал Крот, хватило бы разве что на заказную статейку. Крот по этому поводу чувствовал себя несколько виноватым и сильно отставал. Себе он это объяснял тем, что прикрывал тылы и обеспечивал охрану товарищей. Никому в голову не пришло поймать тачку. Все немного оттягивали тот момент, когда они войдут в вестибюль прокуратуры и придется наконец действовать. Соколов страдал очевиднее всех: хоть один козырь всегда должен быть припасен. А тут козырей просто не было. Если, конечно, не считать козырем отчаяние.

– Импровизируем, Ефремова! – с этими словами Соколов открыл дверь.

Младший сержант Виктор Кострюков собирался продолжить работу в органах. Да не просто продолжить, а стать большим начальником. Он еще не решил, где именно. Может быть, в уголовном розыске, а может, по экономической части. Его весенний дембель пришелся на лето: с Кавказа из внутренних войск быстро не отпускали. Поэтому поступить сразу в милицейскую «вышку» не получилось. Надо же было погулять и похвастаться перед одноклассниками несколькими «колючками» – памятными знаками за службу в горячих точках. Зато Виктора с удовольствием взяли в милицию с сохранением звания. Благодаря не очень высоким, но весьма полезным связям отца – бывшего начальника райотдела – Витю определили в довольно спокойное место. Городскую прокуратуру. Преступников ловить он собирался потом, а пока на посту можно было готовиться к поступлению и штудировать учебники. Когда приемные часы заканчивались, дежурка горпрокуратуры становилась очень уютным читальным залом. А по выходным можно было даже кайфануть литературой художественной. В основном профильной, конечно. Агата Кристи, Эдгар По, Конан Дойль, Честертон, Сименон – Виктор налегал на классику детективного жанра. В ту субботу, когда в городскую прокуратуру заявились Соколов и Ефимова, Виктор как раз дочитывал «Мегрэ сердится». И, глядя на эту странную парочку, Виктору тоже захотелось сердиться. Посетители еще не начали говорить, но уже было понятно, что они очень наглые. Блондинка в короткой шубке, та вообще вошла в здание главного надзорного органа города на Неве как в ночной клуб: еще немного и бросит Вите свою шубейку, как гардеробщику. А среднего роста коренастый мужик в потертой кожанке и черной трикотажной шапочке смахивал то ли на средней руки экспедитора, то ли на «бригадира» тамбовской или солнцевской ОПГ. Мужик начал как-то странно двигаться: вроде и подпрыгивал, но ноги оставались на земле. Блондинка вертела головой, поворачивая взгляд от Виктора к своему спутнику и обратно. Не психи, конечно. Но люди явно не в себе. Ни Соколов, ни Ефремова не начинали разговор, надеясь на партнера. Импровизация как-то подвисала.

– Вы по какому делу, господа? – начинать пришлось Виктору. Когда социальный статус и цели посетителей были неясными, Кострюков предпочитал именно такое обращение. К словам «господин» или «госпожа» народ еще не привык и обычно хорошо раскрывался. Вот и мужик в шапочке поморщился и сразу заявил:

– Мы, товарищ младший сержант, не господа, а товарищи. И прибыли мы по делу чрезвычайной государственной важности. Чрез-вы-чай-ной, – отчеканил Соколов и незаметно выдохнул. Он все же сумел начать этот разговор.

– Сегодня выходной. Ждите до понедельника. А если у вас такое чрез-вы-чай-ное дело, то приемная ФСБ – на Шпалерной. Там круглосуточно.

Кострюков смотрел на посетителя и проверял свой ментовский камертон. Кажется, все правильно. Да, верно. Виктор почти гордился, что взял нужную ноту. Да, он такой. Вежливый, но властный. Непреклонный, но не высокомерный. Так и нужно общаться с гражданами, искренне считал младший сержант Кострюков. Случалось ему на Кавказе общаться и по-другому, так то на Кавказе. Но и там он никогда не «козлил» – не приставал ни к кому ради рапорта или плана. И если после начала комендантского часа какой-нибудь престарелый абрек появлялся на улице населенного пункта в поисках барана или внука, Витя не отводил его в «зиндан», а отпускал. Если, конечно, рядом не было офицера из новеньких или замполита. Был в Викторе Кострюкове нужный для карьеры в органах внутренних дел баланс между чувством справедливости и чувством страха. Вот у его армейского кореша Юрца Голованова такого баланса не было. Однажды тот взял и положил «дага» посреди села на землю. При детях и женщинах. Да еще и при отце. А делать этого не надо было. Даг в «зеленку» не бегал, жратву «братьям» не таскал. Юрец это прекрасно понимал и был уверен, что убивать его не будут. Его и не убили. Только однажды ночью Юрец заполз в палатку бухой и с отказавшими ногами. Кто-то ночью поднял его за руки, за ноги, подбросил вверх, а потом отпустил. Голову, правда, придержали. Голованов приземлился на камни с высоты двух метров и по ехал на дембель досрочно. Инвалидом первой группы. Чача в нем была и до полета: во всех, кто прослужил больше года, почти всегда была чача. Потом, видимо, в глотку влили еще. Прокурор из ЗакВО сильно не старался: село было мирное, «зачищать» его – себе дороже. И теперь Юра проводил время, преимущественно глядя на МКАД из госпиталя для ветеранов войн, что на Волгоградке. Витя, когда был в Москве, чтобы настроить друга на философский лад, притащил тому сборник хокку. Басё, Бусон, созерцание, самурайский дух. Думал, поможет. Через два месяца, когда Витя снова специально приехал в Москву, то застал Юрца в соплях. Голованов плакал.

– Шагает воин, осыпая с веток росу краем своего лука, – пробормотал он.

– Это что?

– Это Бусон, мля. Японский поэт. Ты же и притащил для поднятия духа. Очень про меня стишок. Воин ни хера не шагает, потому что не может. И с края моего лука, то есть с хера, никогда роса не закапает. Понимаешь, Витя, я даже трипак никогда не подцеплю!

И Юрец снова заплакал. Оказалась, что местная ночная санитарка, студентка Первого меда Катя без памяти влюбилась в красивого, страдающего и к тому же начитанного Голованова. И просиживала с ним те часы, когда не мыла полы и не выносила «утки» из-под других больных.

– Понимаешь, Витя. Я ее хочу, а он не стоит. И не встанет больше. Она мне только подрочить и может. Да я б того абрека на руках носил, если б знал.

– Погоди, Юрец. Еще встанет. А не окажись ты здесь, ты бы Катю и не встретил.

Юрец замолчал и перестал плакать. А потом сначала тихонечко, а потом во всю глотку прямо сквозь слезы заржал.

– Витя, ну ты м*дак! Ну, ты, мля, утешил! – С Головановым случилась почти истерика. – Ты все правильно сделал. Тебе только в ментовке и работать. У тебя чуйка есть, у тебя очко играет, когда надо. А когда очко не играет и чуйка не работает, то ты всегда можешь сказать какую-нибудь херню. Вот как сейчас.

Юрец так и стоял перед глазами сержанта Кострюкова. А еще перед ними стоял этот наглый человек в черной вязаной шапке. И Витя снова задумался о чуйке и о внутреннем камертоне. И вдруг показалось ему, что камертон его подвел. Может быть, чувак вовсе и не «бригадир», а повыше. Может, он вообще мент. Или чекист. В глазах посетителя не было ни угрозы, ни пустоты, ни страха, ни тревоги. Были только красные прожилки невыспавшегося курильщика и дерзость. Наглая дерзость вместе с любопытством. Посетитель как будто с интересом гадал, что же еще глупого и нелепого может сказать Витя в свое оправдание. А желание оправдаться у Вити появилось довольно быстро.

– Вы поймите, товарищ. Сегодня суббота. Никого нет. Выходной.

– А огонек горит. А окошко светится. А у камелька сидит важный государственный человек и думает о судьбах Родины. А ты, молодой человек, с двумя «соплями» на погонах мешаешь ему думать о Родине правильно.

– Я не мешаю. И камелька у нас тут нет. Центральное отопление, слава богу, – начал было Витя.

Про окошко, которое горит, Соколов, конечно, блефовал. Но без большого риска. Он твердо знал, что за считаные дни до выборов в Госдуму на фоне скандалов, неразберихи, перекраивания рядов, повсеместной работы по выстраиванию системы «сдержек и противовесов» кто-нибудь из больших начальников в этом здании точно сидит. Да никто и не отменял, в конце концов, дежурств по учреждению.

– Я слышал, что у вас тут украинское засилье в руководстве наметилось, – зачем-то продолжил Соколов. – Как в Политбюро СССР. Черненко, Кириленко, Щербицкий. А потом ведь что случилось? У товарища Кириленко на Запад сбежал сын. И ему пришлось уйти в отставку. И это стало предтечей большой кадровой чехарды. Страна полегла! – Соколов вприпрыжку ходил по вестибюлю. Он останавливался только перед Ефремовой, которая застыла в оцепенении, и перед Кострюковым, который теперь уже точно не мог понять, куда клонит посетитель. – Я не говорю, что украинское засилье – это непременно причина упадка, но это, несомненно, его признак. И ваши товарищи Сыдорченко и Винничук непременно должны знать уроки истории. Если они, конечно, не хотят потерять работу.

– А что, кто-то из детей товарищей Сыдорченко и Винничука убежал на Запад? Ведь теперь за это не наказывают, – почему-то поинтересовался Кострюков.

– Не наказывают, конечно. Но честь мундира никто не отменял. Разве не так? – с вызовом спросила очнувшаяся Ефремова.

Она встряхнула головой и слева направо степенно осмотрела одежду, как будто на плечах у нее были погоны, на груди аксельбанты, а на сапогах шпоры. А вот фуражки или на худой конец пилотки ей явно не хватало. Об этом подумал и Кострюков. Красивая барышня была похожа на стюардессу. Но не на ту, что с «Ту-134». А на ту, что должна выходить из специального самолета, на котором летает высокое руководство, и торжественно сообщать о его прибытии. Ефремова, собственно, и не подкачала. Она быстро дала понять, что все кострюковские фантазии на ее счет хоть и имеют под собой почву, но до реальности не дотягивают.

– Сергей Юрьевич, давайте я Стальевича наберу, – предложила Аэлита и достала из кармана мобильник.

Младший сержант Кострюков хорошо знал, кому принадлежало редкое отчество. Витя даже вспомнил историю о нелепой дуэли Гумилева и Волошина, о Коктебеле и прочей поэтической байде. Такой вот ассоциативный ряд возник в голове Виктора. Но в конце 1999 года еще не было принято бояться крупных государственных чиновников. Бандитов – да, а чиновников – нет. Не то чтобы Витя был «дитем свободы», но безусловное ощущение, что «как при Брежневе» уже никогда не будет, сидело в нем твердо.

– Вы, конечно, можете звонить куда угодно. Но порядок есть порядок. Часы не приемные, и государственного человека по поводу расписания беспокоить не стоит, – твердо выложил Виктор свою служебную и жизненную позицию.

Траектория движения Соколова в этот момент пролегала мимо деревянной конторки, за которой стоял письменный стол с пожилой, но совсем не антикварной зеленой лампой. Это и был пост Виктора Кострюкова, который он теперь временно покинул, разбираясь с посетителями. Соколов оперся на стойку, сделал «выход силы» и заметил и Сименона, и учебник по истории, и даже брошюру-пособие для поступающих в вузы.

– Младший сержант, а вот вы наверняка собираетесь получить высшее образование.

– Ну, собираюсь, – не понял, при чем тут это, Кострюков.

– Вы, конечно, можете пойти поступать в Высшую школу милиции. Но правильные пацаны теперь все с юрфака ЛГУ. И именно поэтому мы здесь. Скажу по секрету, вы тоже должны непременно поступить в эту кузницу кадров. Я не обещаю никакой протекции, я просто прошу вас помочь бывшему выпускнику вашей будущей альма-матер. Это может сильно улучшить ваше настоящее. Один хороший поступок сегодня и чистая совесть навсегда вам практически гарантирована. Звоните, младший сержант, наверх. И доложите, что пришли мы. Сергей Соколов и Аэлита Ефремова.

– И вы думаете, этого достаточно?

– Думаю, да. Сергей Соколов, «Атолл». И его спутница.

Армейская сноровка и надежда на юридическую карьеру делали Виктора Кострюкова человеком гибким. Он гордился тем, что видел в армейском уставе множество лазеек для того, чтобы принимать решения самому. Все эти «в случае непосредственной угрозы жизни» или «преступные приказы» позволяли в случае чего не только сохранить лицо или жизнь, но и обеспечивали железное алиби: действовал по уставу. Виктор гордился тем, что умеет использовать формальную сторону дела себе на пользу. Вот и сейчас, взвесив все, что успели наговорить посетители, младший сержант решил, что, доложив о гостях, особо служебных инструкций не нарушит. А, напротив, продемонстрирует свой интеллект и способность ориентироваться в особой обстановке. Соколов же абсолютно не хотел козырять фамилиями и связями. Он был уверен, что его собственной фамилии в привязке к «Атоллу» будет достаточно. Уж в прокуратуре о нем точно слышали.

Кострюков позвонил на верхний пост. Верхний пост в приемную. В своем докладе о посетителях Кострюков не преминул сообщить, что некто Соколов из «Атолла» в том числе грозит потерей работы товарищам Сыдорченко и Винничуком. Всего-то пять минут, и за Соколовым и Ефремовой спустился невзрачный человек в штатском и попросил документы. Справка Ефремовой его не смутила.

– Хороший у вас репортаж был про бабку, которая за деньги против Березовского на митинги ходила, – сделал неожиданный комплимент Ефремовой человек в штатском. – И вообще, вы острая очень, темпераментная. Я «Скандалы на неделе» всегда смотрю. И хорошо, что вы сейчас без камеры.

– А мне вот жаль, что я без оператора. Так интересно тут у вас, – напористо отреагировала Ефремова.

Человек в штатском тем временем проводил Соколова и Ефремову в прокурорский кабинет. Хозяин тоже был в штатском – суббота. Ни Соколов, ни Ефремова не знали в лицо ни товарища Сыдорченко, ни товарища Винничука. Более того, как выяснилось, Соколов даже не собирался вникать в эти детали. Его, наконец, выпустили на арену, и было уже неважно, кого бодать: товарища Винничука или товарища Сыдорченко. Соколов подошел к хозяину кабинета на расстояние пощечины, сделал секундную паузу и начал:

– Здравствуйте, Зиновий Петрович! Фратрицид вам не к лицу! Он вас не красит!

Прокурорский босс завис не меньше чем на полминуты. Он даже не пытался что-то сказать, анализируя то, что услышал. Вернее, анализировать было особенно нечего: он просто пытался понять, как же он допустил, что в его кабинет проникли столь неадекватные люди.

– Какой френдоцид? И я не Зиновий Петрович. Меня зовут, да будет вам известно… – но в планы Соколова входило говорить, а не слушать, и он безжалостно пресек робкую попытку прокурора представиться.

– Не френдоцид, а фратрицид. Так правильно. Это значит дружественный огонь. Когда лупят по своим. А Зиновием Петровичем звали вашего земляка. – Тут Соколов сделал паузу и придирчиво осмотрел прокурора, словно прикидывая, можно ли того считать земляком Зиновия Петровича. Вздохнув, он решил, видимо, что с известным допущением прокурор за земляка сойдет, и продолжил: – Зиновием Петровичем звали российского вице-адмирала Рожественского. Без «д». Хороший был моряк. Смелый человек. Но не туда попал. И жизнь его пошла наперекосяк.

– Боюсь, что я вас не понимаю. – Прокурор и правда совсем не понимал, куда клонит Соколов. Но сравнение с российским вице-адмиралом заставило его приосаниться. – Не понимаю я вас, право.

Прокурор не добавил «сударь» по чистой случайности. Он заметил, что Ефремова стоит, и поспешил жестом показать ей на стул. Жест получился плавным и светским.

– Зиновий Петрович Рожественский во время Русско-японской войны выступил из Кронштадта во главе эскадры к театру боевых действий. На Дальний Восток. Дорога, сами понимаете, дальняя. Англичане очень бузили и почти в открытую поддерживали японцев. Все боялись провокаций. И вот как-то ночью в тумане Северного моря Рожественский принял свои корабли за английские миноносцы. И приказал открыть огонь. И он попал в крейсер «Дмитрий Донской». Но это еще полбеды. А знаете, в чем беда? – обратился к продолжавшему стоять прокурору Соколов.

– Не знаю, – честно признался прокурор.

– Беда в том, дорогой мой человек, что вторым кораблем, в который попал Рожественский, был крейсер «Аврора». Тот самый. Которому теперь сны про революцию снятся. Пять пробоин в «Авроре». Это, знаете ли, ошибка всей жизни. Лично я считаю, что «Аврора» тогда и обиделась. И на Рожественского, и на всю страну. И что? – Соколов остановился перед прокурором и смотрел в его глаза, не отрываясь.

– И что? – довольно глупо, но с явным интересом переспросил и прокурор.

– И то. «Аврора» начала мстить. Сначала Рожественскому, а потом всей стране. Зиновий Петрович Рожественский в том нелепом инциденте потопил еще несколько английских рыболовецких шхун. Кое-как потом добрался до Дальнего Востока. Во время Цусимского сражения был ранен. Флот разбили. А Рожественский попал в плен. Но это не все. Когда он вернулся из плена, его сначала судили международным судом за тот случай в Северном море. А потом затравили свои же газетчики и прогрессивная публика. А все почему?

– Почему? – переспросил прокурор.

– Не стреляйте по своим, даже если вас зовут не Зиновий Петрович. Умоляю, не стреляйте по своим! Особенно по крейсеру «Аврора».

– И вы серьезно думаете, что я стреляю по своим? – поинтересовался прокурор.

– Да. Я в этом уверен. У вас радар сбился с настроек. У вас абсолютно нарушена система распознавания «свой – чужой». И крейсер «Аврора» может обидеться. Навсегда. Это же очевидно.

– Я вас, похоже, не понимаю, – начал прокурор, хотя понимать он как раз что-то начал.

– Вы зря держите за пазухой все эти документы на «самого». Очень зря!

– Ну, положим, на «самого» у нас ничего и нет. Может быть, на «самого» что-то в Свердловске осталось.

– В Свердловске, может, и осталось. Но это не тот «сам». Я про нового «самого».

– А новый «сам» точно теперь «самим» будет?

– Решение принято, – неожиданно отозвалась со своего места Ефремова.

– Решение принято, – подтвердил Соколов. – И вы напрасно это обстоятельство игнорируете. Не надо прятать козыри, особенно если вас и близко не собираются допускать к игре. – Соколову и самому нравилось, как он завернул. – Отдайте то, что вы еще не отдали. Насовсем.

– На каком основании? У вас есть какие-то бумаги? – Прокурор был не очень-то агрессивен. Рассказ про адмирала Рожественского запал ему в душу.

– Давайте я покажу вам список контактов на моем телефоне. Вы сами выберете, кому позвонить. Вы сделаете звонок, и вам все скажут. Но учитывайте следующее…

– Что – следующее?

– Ваш звонок сочтут за признак сомнения. Людям придется подтверждать то, что они говорить вслух не любят. Подумайте, стоит ли вам звонить.

– Ну, а если я не позвоню? – поинтересовался прокурор.

– Тогда вы – Зиновий Петрович!

– Я не Зиновий Петрович, я…

– Это неважно. Важно, что после выстрела в «Аврору» у Рожественского, да и у всей России, случилась Цусима. Суд военный, гражданский, людской, а потом суд совести. Жил затворником, из дома не выходил. Сейчас вот неподалеку отсюда.

– Как это неподалеку?

– На Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры. Рукой подать.

– Хватит меня пугать, – возмутился прокурор.

– Да я вас не пугаю. Но могила не сохранилась, чтоб вы знали.

– Совсем не сохранилась, – подтвердила Ефремова. – А такой человек был. Герой.

– Да вы не бойтесь так. Сначала просто работу потеряете. Будете с горечью вспоминать этот день. И меня тоже. Человеческая память – вредная штука. Пойдете по Неве с детишками гулять, увидите «Аврору». И вспомните меня. Телевизор включите, а там Никита Михалков в картине «Свой среди чужих, чужой среди своих». И вы снова вспомните, что я вам рассказывал про распознавание «свой – чужой». – Соколов стращал прокурора спокойно и основательно, как будто читал короткое меню в чебуречной.

– Или вот в книжный придете. А там на полке Новиков-Прибой стоит, – подключилась Ефремова.

– И что он там делает? – изумился прокурор.

– Известно что. Стоит на полке в отделе художественной литературы. Книга называется «Цусима», – с грустью продолжила Аэлита. – Еще песни разные навевать могут.

Соколов подошел к прокурорскому столу, и его пальцы забегали по воображаемым клавишам.

– Дремлет притихший северный город. Низкое небо над головой. Что тебе снится, крейсер Аврора, в час, когда утро встает над Невой… – Соколов пел и смотрел в глаза хозяину кабинета. Прокурор оцепенел. Он отрешенно посмотрел за окно и заметил, что небо действительно низкое. Когда неожиданно к голосу Соколова добавился высокий голос Ефремовой, прокурору показалось, что в его кабинет с концертом пожаловал октябрятский хор. Только октябрята были уж больно прожженными.

– Может, ты снова в тучах мохнатых вспышки орудий видишь вдали? Или, как прежде, в черных бушлатах грозно шагают твои патрули? – Ефремова выводила мелодию, как могла, и ей было почему-то грустно.

– Извините, но подпеть не могу, – могло показаться, что прокурор говорил искренне. – У меня в приемной помощник, у него слух есть. Можете с ним попеть. Подождите минут пятнадцать. Если петь не хотите, то можете чаю попить.

– Чаю было бы хорошо, – отозвалась Ефремова. – А то связки болят.

– У певцов бывает. Сырого яйца, к сожалению, предложить не могу. – Прокурор обрел спокойствие и даже некоторую вальяжность.

– Так вам номера телефонов дать? – поинтересовался, покидая кабинет, Соколов.

– Спасибо. Я по своим номерам позвоню.

Помощник действительно принес чаю с лимоном.

В подстаканниках. И Ефремовой очень и очень захотелось в поезд, который отвезет ее назад в Москву. У Соколова началось что-то вроде адреналиновой ломки. Возбуждение и эйфория, до которых он разогнал весь свой организм, улетучились. Хотелось спать. Хоть иголки в себя втыкай, чтобы не отключиться. Но иголок у помощника в штатском не было, зато были здоровенные часы на правой руке. Соколов взбадривал себя размышлениями о том, настоящие ли это часы и почему они на правой руке. Потом не выдержал и спросил:

– А почему часы на правой? Вы что, левша?

– Да нет, так просто удобнее. Винтик в руку не впивается. У нас тут в Питере один так носил. Я попробовал. И правда удобно, – объяснил помощник.

– Ну, я тоже знаю одного из Питера, который на правой руке носит. Это не один и тот же? – осведомился Соколов.

– Ну, кто знает, – хитро прищурился прокурорский порученец.

– Ну, ты на правильной лыжне, товарищ. Скоро все так носить будут, – обрадовался Соколов, и хорошие предчувствия поселились в его душе.

Действительно, через пятнадцать минут прокурор звонком вызвал помощника в кабинет. Тот вскоре вышел в приемную и спросил у Соколова:

– Вам все по нему? – помощник выразительно посмотрел на правую руку с часами.

– Тащи все, где он хоть как-то мелькает. Легче будет, – посоветовал Соколов.

– И по «Отечеству» если есть чего, тоже тащите, – добавила Ефремова.

– Ну, об этом разговора вроде не было. И мы не в Москве. Что тут на них может быть.

– Ну, если попадется, то прихватите. Это же все звенья одной цепи. Для одного дела, – пояснила Ефремова так, как будто помощник тоже работал в «Скандалах на неделе».

– У нас тут не склад вообще-то, а прокуратура города.

– Тем более надо избавляться от всякого хлама. – Соколов улыбался, как младенец.

Помощник как-то неопределенно выругался и удалился. Вернулся он довольно быстро и в сопровождении Кострюкова. Тот, видимо, сменился и теперь тащил две самые настоящие авоськи, до упора набитые серыми папками уголовных дел. Еще две авоськи нес сам помощник.

– Вот, можете забирать.

– А вы говорите, что не склад у вас тут. Я авосек уже лет пять не видел, – изумился Соколов.

– Да понимаете. Архив переезжал с этажа на этаж. Тележки по лестнице не покатаешь. Лифт один, а в архиве женщины работают. Вот из дома и притащили. Им так удобнее.

Две или три папки помощник держал под мышкой. Поставив авоськи на пол, он отправился с этими папками в кабинет. Через минуту дверь распахнулась, и помощник появился в дверях вместе с прокурором.

– Это вам на десерт. То, что просили. – Прокурор протянул Ефремовой три папки.

– Спасибо, вы все правильно сделали. – Растроганная Ефремова проникновенно ухватила прокурора за руку повыше локтя и даже сделала движение, чтобы приобнять, но сдержалась.

– Нам где-нибудь расписаться? – осведомился Соколов с абсолютно серьезным видом.

– Вы уже расписались, Сергей Юрьевич. В гостинице. На Охте. Город у нас маленький.

– Ну, слава богу. – Соколов снова заулыбался. – А то я думал, что у меня мания преследования.

– Могли бы сразу сюда явиться, – заметил прокурор.

– И что, вы бы все отдали?

– Не знаю. Но, во-первых, мы тут тоже думать умеем. А во-вторых, вы сегодня были очень убедительны.

– Я, знаете, вдохновение нагуливал. Сегодня, наверное, мой день. Да и ваш тоже. Вы все правильно сегодня решили. Хорошо, что без фратрицида обошлось. Понятно, что от фратрицида никто не застрахован. Зиновий Петрович вот очень переживал. Да и Покрышкин тоже.

– А Покрышкин-то что?

– Ну, прежде чем стать асом из асов, он случайно советский самолет сбил, – пояснил Соколов.

– Да? А как Кожедуб? Без этого, как его, фратрицида обошелся?

– А Кожедуб двух союзников-американцев подрезал. Кажется, насмерть. Тоже отметился.

– Ну вот, со всяким может случиться. А какие герои!

– Какие-какие. Трижды Герои Советского Союза. Но вы все же гашетку-то правильно придержали. Времена не те.

– Надеюсь. И, кстати, поете вы неплохо.

– Вы еще не видели, как мы танцуем, – невесело и с вызовом сообщила Ефремова.

– Надеюсь, что обойдемся. – Прокурор исчез в кабинете, напутственно махнув рукой. До выхода из здания их проводил Витя Кострюков, да еще и помог тащить авоськи.

– Родина тебя не забудет, младший сержант. И подумай о юрфаке. Ты в правильном городе живешь. – Соколов по-отечески наставлял парня.

Когда они вышли на улицу, было похоже, что переезжает небольшая районная библиотека. Крот и Толя топтались поблизости. Каждый из них взял по одной авоське. Так дошли до первого же кафе, где держали военный совет. Было решено, что Толя поедет в гостиницу за вещами, а Крот метнется на вокзал за билетами. Похоже, смысла сохранять конспирацию и имитировать охрану уже не было. Договорились встретиться в «Шаверме» на площади Восстания. За три приема с короткими перекурами и перерывами на кофе Соколов и Ефимова прибыли к точке сбора. Там уже поджидал Крот с билетами на первую «стрелу». Время поджимало, а Толя все не появлялся. Он возник в дверях забегаловки в половине двенадцатого. Навьюченный сумками и рюкзаками, Толик шатался и был как будто неадекватен. Он смотрел расширенными глазами сразу на всех, но потом все же сфокусировался на Кроте.

– Крот, животное, растяжка!

– Какая растяжка? – не понял Соколов.

– Я светошумовую в номере оставил. – Крот схватился за голову. – Забыл предупредить.

– Крот, ты маньяк. – Соколов взревел.

– С вами станешь, – огрызнулся Крот. – Толян, прости. Я совсем на измену сел.

– Кто-нибудь слышал?

– Дед на вахте глухой. На этаже никого. Выходной, одни командировочные разъехались, а другие еще не приехали. Я час почти в отключке был, – как мог, докладывал Толя.

– Аэлита, бегом! Время! – скомандовал Соколов.

По перрону Московского вокзала они бежали из последних сил, как новобранцы на финише первого армейского марш-броска. Крот и Толя с вещами отставали, и непонятно было, успеют ли они заскочить в «Красную стрелу». Авоськи с прокурорскими папками оттягивали руки и почти скреблись по земле. Не помогал даже адреналин, который, казалось, должен был хлынуть в кровь после столь успешного разрешения операции. Но излишков адреналина просто не было. Была одышка и желание поскорее скрыться из этой Северной Пальмиры, культурной столицы, города сотен мостов, тысяч достопримечательностей и нескольких депрессивных дней. Ефремова проклинала себя за привычку всегда ходить на каблуках. Наконец они из последних сил добрались до вагона. Проводник, увидев знакомую справку об утере документов, приветливо улыбнулся.

– Добрый вечер! Вы снова к нам? – Знакомый им Руслан смотрел сочувственно и приветливо.

– О да, ты сегодня без невода, – восстанавливая дыхание, обрадовался Соколов.

– Ну, зато вы с уловом, – косясь на авоськи, заметил проводник.

– Да это так… Мужики отдали. Не надо им, они не рыбаки.

– И что, сами есть будете? – Проводнику явно нравился этот легкий и полный намеков разговор.

– Нет, кошкам отдадим, – вмешалась Ефремова. – Давайте без духов и туманов, без подтекстов, без аллюзий, реминисценций и прочих видов тропа! – Аэлита почти бушевала.

– Ну, аллюзия – это не вид тропа, – робко возразил Руслан.

– А проводник это проводник. Сегодня все, кроме прокурора, страшно начитанные. Менты, проводники. Хорошо, что на такси не ехали. Таксист бы точно египтологом оказался. Или лингвистом. В вагон можно пройти? – Ефремова не переходила на полноценный крик только потому, что никак не могла отдышаться.

Проводник не возражал, даже не стал пробовать. «Засланцы» наконец уселись в купе друг напротив друга, положив авоськи на стол и на диваны. Соколов достал из кармана мандарин и, не очищая, откусил половину. В купе запахло Новым годом. Ефремова разулась и в прямом смысле протянула ноги. На полку напротив. Оба молчали. Поезд уже тронулся, когда заглянули запыхавшиеся Крот и Толя. Они доложились, что успели, и отправились располагаться в соседнее купе. Ефремова подтянула к себе авоську, наугад достала одну из папок и раскрыла ее где-то посередине.

– О, смотри, тут что-то про контрабанду редкоземов. Показания неразборчиво, зато фамилии понятные. – Чуть встряхнувшись, Аэлита снова была способна испытывать азарт.

– Нам это не нужно, совсем не нужно. – Соколов мягко забрал папку, закрыл ее и засунул обратно в авоську.

– Слушай, ну, с тем, что про «него» – понятно. Но три папки на «Отечество», – с тоской отозвалась Ефремова. Потенциальные хиты «Скандалов на неделе» пропадали зря.

– Если у тебя есть фонтан – заткни его. Это тот самый случай, Аэлита. А тут не фонтан, тут фонтанище. Это тебе не по Риму в Треви разгуливать, как Роми Шнайдер. Это – Самсон. И, заметь, пасть порвут не льву, а нам. И не придет к тебе, Ефремова, Марчелло Мастроянни.

– Анита Экберг.

– Что Анита Экберг?

– Анита Экберг в фонтане гуляла. А Роми Шнайдер не в фонтан, а в бассейн прыгала. К Алену Делону.

– Действительно. Какие все сегодня начитанные, – по измотанному выражению лица Ефремовой Соколов понял, что ни на какие папки она сегодня больше претендовать не будет.

В купе вошел проводник с чаем. Из кармана фирменной тужурки торчала деревянная рукоятка.

– Руслан, это что, молоток у вас? – поинтересовалась Ефремова, забыв, что еще пять минут назад это человек ее раздражал.

– Ну, почти. Это киянка. Маленькая деревянная кувалда. – Проводник достал из кармана увесистый инструмент. – Мужик в соседнем купе на столик положил. Пришлось до Москвы отнять на всякий случай.

– Руслан, да вы пацифист, – не без кокетства заметила Ефремова.

– Да нет, я проводник. Хочется, чтобы между двумя столицами по голове не настучали.

– Ефремова, видишь, это знак, – рассмеявшись, подытожил Соколов.

Наутро вместе с Кротом и Толей он сгрузил авоськи в приемной Волошина. Ефремовой пришлось самой искать новые сенсации для «Скандалов на неделе». Поддержка безупречного премьера Путина привела «Медведя» к сенсационной победе на парламентских выборах. Возглавлявшая наблюдателей ОБСЕ госпожа Хелле Дайн сообщила, что выборы «прошли в обстановке состязательности и плюрализма» и «процесс голосования был хорошо организован технически».

А Борис Николаевич Ельцин окончательно убедился в том, что «он устал» и можно уходить.

Подвиг команданте Серхио

В Каракасе наступало утро среды. А может быть, и четверга. Пока сквозь равномерный гул улицы это было не особо различимо. Не то чтобы среды в Каракасе сильно отличаются по звуку от четвергов: просто окружающий мир еще не собрался в единое целое, был не очень понятен, но был зато как-то явственно хрупок.

Дело, скорее всего, шло к полудню. По крайней мере, когда Соколов вышел на балкон своего люкса отеля «Марриот», что расположен на Авенида Венесуэла, он почувствовал, что стабильные 29 по шкале Цельсия уже достигнуты. Для ташкентского пацана, которым Соколов был лет сорок назад, это сущие пустяки. Так, утренняя свежесть. Но для государственного мужа (в эту неделю – точно), который вот-вот готов был пойти на шестой десяток, а накануне не просто выпил пару бутылок коварной темной «Негриты», но еще и подрался в центре города, это было слишком. Жара давила почти так же сильно, как неизвестность. Даже, наверное, сильнее. Из неизвестности оставалось только выяснить, кто же еще остался в номере после вчерашнего.

Соколов выходил в гостиную с некоторым беспокойством, но радостно убедился, что в целом все в порядке. Недопитая «Негрита» на журнальном столике, полная окурков пепельница, шахматная доска с вечным шахом белому королю и полная ваза с лаймами. Соколов осторожно присел на краешек кресла, поочередно поводил плечами, покрутил головой, разжал и сжал пальцы в кулак, потом через щеки стал пальпировать зубы.

– Ну, в наличии, – с облегчением подвел он итог инвентаризации.

Идти к зеркалу было еще рано: ни здоровья, ни мужества. Соколов начал методично разрезать плоды лайма пополам. Нарезав так штук десять, он принялся энергично – насколько, конечно, хватало сил – натирать сочными половинками свои подмышки. Защипало сильно, почти нестерпимо, но обещанного облегчения пока не наступало. Облегчение накануне обещал Пабло. Полковник Чепарра – один из главных, а, по словам Павлика (так для простоты стал звать его Соколов), так и вообще самый главный советник Уго Чавеса уверял, что накожное нанесение сока лайма в область подмышек начисто избавляет от похмелья. Дескать, это такой фирменный венесуэльский рецепт освежения.

– Не освежение это, а освежевание какое-то, – проворчал Соколов. Хотя запах пота, конечно, заметно уменьшился. Но борьба велась совсем не за это. Дезодорант у Соколова и так имелся. – Напи**дил ты, Павлик. Напиздил, – подвел итог Сергей Юрьевич, или Серхио, как прозвал Соколова полковник.

Кефира в Венесуэле не делали, а опохмеляться Соколов не любил и не умел. Да и пил он, как известно, сугубо по рабочей необходимости. Оставался душ. Но горячий обожжет саднящие костяшки пальцев, скулу и спину. Холодный – хрен его знает, как среагируют сосуды. А вот регулировать краны Соколов был еще не готов – увольте. Ничего не оставалось делать, как разобраться с оставшейся частью утреннего натюрморта – Лёвой. Посольским переводчиком Львом Бочковым, который сейчас совсем не мирно храпел и кряхтел в кресле напротив. Из одежды на Лёве были только светлые слаксы и крестик на цепочке. Рубашка, модненький пиджачок, носки и мокасины валялись поблизости. Может, Лёву одолевали бесы, а может, просто снилось что-то из невнятной хроники последних дней, но он дергался, шипел, корчил рожи и что-то говорил попеременно на русском и на испанском. Смотрелось это все странновато: Лёва был дородным круглолицым малым рыжевато-белесой европейской масти. Вместо загара к нему прилипал только неестественно яркий румянец. Скорее багрянец, как решил Соколов. И вот когда из такого очень русского туловища раздается испанская брань, выглядит это как-то совсем нездорово. Даже как-то болезненно, если не сказать угрожающе.

Вставать было невмоготу и лень: к тому же было похоже, что спросонья Лёва может, чего доброго, и врезать. Кричать не хотелось и не моглось. Соколов собрался с силами и кинул в Лёву половинкой свежеотжатого лайма. Корка угодила переводчику прямо в голову и отскочила на пол, оставив на лбу свежайший цитрусовый плевок. Силы поверхностного натяжения какое-то время удерживали лужицу в стабильном состоянии, но буквально через секунду она начала растекаться, и маленький ручеек по переносице устремился в Лёвин глаз. Соколов напрягся: он ожидал, что Лёва вскочит и начнет орать. Но это во сне Лев Бочков был тревожным похмельным индивидом, который заснул в номере эмиссара «Рособоронэкспорта» Сергея Соколова после нескольких дней изнурительных переговоров и неудачного эндшпиля испанской партии. Когда же рассветная капля лайма защипала в уголке глаза, миру, а заодно и Соколову, явился не просто переводчик, а дипломат, старший референт и без пяти минут атташе посольства России в Венесуэле Лев Александрович Бочков.

– Буэнос диас? – с вопросительной интонацией осведомился о времени суток Лёва, осторожно открывая глаз.

– Диас, диас, господин атташе. Может, ближе к тардес, но еще точно далеко не ночас, – обнадежил Лёву Соколов.

– Ну и хорошо, – начав успокаиваться, выдохнул Лёва. – Ну и хватит меня с этим «атташе» подначивать.

– Лёва, прости. Я не со зла. Просто ты мне вчера все уши прожужжал этим атташе. Все будет, Лёва! Карьера, женщины, здоровье! Так победим! Венсеромос! Эль пуэбло унидо хама сера бенсидо! – Соколов, чтобы подбодрить себя и товарища, начал говорить лозунгами. – Лёва, какие планы?

– Сергей Юрьевич, мне бы на холмы надо. Отметиться и отчет написать.

Холмами Лёва называл здание российского посольства на Авенида де Лас Ломас. Лас Ломас – это по-испански как раз холмы.

– Лёва, на холмы можно и позвонить. А ты мне нужен здесь. Освежись и дуй, пожалуйста, за свежими газетами, – начал обретать командную интонацию Соколов.

– Вот этим я освежаться не буду. Это все лажа. Чепарра гонит, русского человека этим не освежить. – Говоря это, Лёва довольно ловко ухватил лежащую на полу корку лайма пальцами ног, а затем так же ловко доставил ее в пепельницу.

– Хорошо ты, Лёва ножками сучишь. Значит, трезвый. Прекрасно. А лаймы, эти и правда полная лажа. Но ноги, Лёва, лаймом точно освежить можно. И не носить мокасины с носками!

– Протокол, Сергей Юрьевич! Форма одежды, – начал было смущенно оправдываться старший референт.

– Форма одежды – вторична. Страна пребывания – первична! – поучая Лёву, назидал Соколов. – Мокасины с носками только лохи носят. И партийные работники.

Вообще-то назидать Соколов не любил. Но Лёва – особый случай. Старший референт, по мнению Сергея Юрьевича, явно тяготел к работе в «поле», но слишком много сидел в посольстве. Из Лёвы вполне бы получился оперативник. И Соколов считал почти отеческим долгом доставить хотя бы крупицу своего опыта и своей хватки прямо в Лёвин мозг. Тем более в этой утренней ситуации, когда этот мозг если и не особенно восприимчив, то уж точно воспален.

Лёва быстро засобирался, пофыркал в ванной и почти совсем не помятый вышел из номера. Он понимал, что после вчерашнего московский гость жаждет свежей прессы. Пока Лёвы не было, Соколов тоже набрался сил и добрел сначала до зеркала, а потом и до душа. Бланш под глазом, сбитые костяшки – могло быть и хуже. Больше всего огорчало, что дико болела и чесалась спина: а что поделаешь, стены не было, и пришлось отходить к пальме. А пальма – это тебе не сосна, не береза и не дуб. Дерево не наше и потому враждебное. Справившись с регулировками, Соколов принял теплый душ. Обтираться было больно, и он просто обмотал полотенце вокруг бедер. Сделав несколько кругов по периметру номера, Соколов остановился на месте, а потом подпрыгнул сразу на двух ногах. Потом еще. Организм начинал приходить в режим боевой готовности. Он попробовал побоксировать, но правая слушалась плохо. Тогда Соколов, прокашлявшись, начал декламировать:

– Абхазия как Ориноко, зелёная на голубом! Гуляет парень одинокий, что ищет он в краю родном? Его не занимают музы. И что ж он ищет, золотой? Ах, автомат системы «узи»? Как будто в «узи» есть покой, – с укоризной закончил монолог Соколов. – Нет. Только «калашников». «Узи» – но пасаран!

На этих словах в номер влетел Лёва. Выражение лица у него было ошалелое и восторженное.

– Сергей Юрьевич, вы – звезда! Я не знал, что все так серьезно. Я ведь все только со слов полицейских знаю.

Лева принялся нетерпеливо разворачивать увесистые местные газеты. На третьей полосе El Universal сообщалось, что на бульваре Сабанда-Гранде какой-то высокопоставленный русский вступил в неравную схватку с хулиганами из барриос – местных трущоб – и вышел победителем. Конкурирующая El National уже на первой полосе уточняла: General ruso derrota a los agresores. Русский генерал побеждает бандитов. В тексте приводились подробности: закончив шахматную партию с одним из уважаемых каракеньос, русский генерал Соколов подвергся нападению целой уличной банды. Продемонстрировав блестящее владение боевыми искусствами, русский нейтрализовал всю банду. Трое из нападавших доставлены в полицейский участок, где им была оказана медицинская помощь. Шеф полиции Каракаса по следам раскрытого преступления заявил, что сочтет за честь, если генерал Соколов станет консультантом столичной полиции по проблемам уличной преступности.

– Какой успех, Сергей Юрьевич! Вот посмотрите, и фотография есть. Вы такой боевой здесь! – Лёвин восторг переходил все границы: скучноватая посольская жизнь наконец-то расцветала неведомыми красками. Накануне он действительно успел к шапочному разбору – процедуре оформления протокола. Переводчик сидел в посольстве, когда ему сообщили, что за Соколовым, с которым Лёва и расстался-то всего несколько часов назад, надо поехать в полицейский участок на Сабанда-Гранде. Лёва даже и удивиться особо не успел: не только потому, что добираться было близко, но и потому, что накануне самочувствие старшего референта было ничуть не лучше, чем сейчас. В полицейском участке Лёва только перевел Соколову довольно сухой протокол и помог разобраться с перечнем личных вещей, которые вернули после задержания: удостоверение сотрудника «Рособоронэкспорта», фигура ферзя белая мраморная и часы Rolex, которые по размеру приближались к среднекалиберному будильнику. До этого Лёва этих (и никаких других) часов на руке Соколова не видел. Впрочем, Соколов подтвердил полицейским, что часы его. И только сейчас, после того как Бочков прочитал все, что написали газеты, он начал осознавать не только грандиозность случившегося накануне, но и масштаб личности своего подопечного.

А героический «генерал», развалившись в кресле, сдержанно и с достоинством принимал восторги старшего референта.

– Amat Victoria Curam! Удача любит подготовленных, как говорили древние, – выдержав паузу, изрек Соколов. Ему было нелегко одновременно и подыгрывать Лёвиным ожиданиям, и осмысливать то, что произошло и должно произойти. Сейчас Соколов очень ждал звонка от Чепарры. И было странно, что тот до сих пор не позвонил, ведь газеты вышли уже несколько часов назад. Соколов сделал вид, что у него очень болит голова (и симуляция была в данном случае минимальной), откинул голову на спинку кресла и красноречивыми жестами дал понять Бочкову, что ему надо немного посидеть с закрытыми глазами.

– Минута молчания, Лёва. А лучше несколько минут, – выдавил Соколов.

– Вам децл надо покемарить, Сергей Юрьевич. Совсем малька. И тогда нормуль будет, – от волнения Бочков заговорил какими-то непонятными для себя словами.

– Опять форму с содержанием путаешь, Лёва, – прокомментировал Соколов, не открывая глаз. – Так семантика размывается. Не пыли, Лёва.

Ну, Лёва и не думал пылить. Несколько минут помолчать – это самое меньшее, что он мог сделать для героя дня. А Соколов быстро припоминал вчерашний день. Когда он подготавливал удачу.

Позавтракав с Чепаррой, его советником кубинцем Эстебаном и, понятное дело, с Лёвой, Соколов сослался на срочные дела в городе и откланялся. Все сотрапезники остались в недоумении. Чепарра искренне думал (и думал правильно), что главное дело в городе для Соколова – это он, первый советник вождя. Что до Лёвы, то тот, конечно, засомневался, что Соколов сможет обойтись в Каракасе без переводчика: Сергей Юрьевич знал по-испански всего несколько слов. Впрочем, Лёва с облегчением отправился «на холмы». Переводчику надо было просто перевести дух и написать отчет о трех днях бесконечных попоек и поездок в разные красивые места: от берегов Ориноко до парка Авила, от пляжей до ночных клубов, от сигар к рому и от рома к сигарам, от споров о команданте Фиделе до споров о команданте Уго. И все это на фоне приливных разговоров о качестве русского оружия.

А Соколов, попросив портье вызвать такси, отправился туда, где исторический центр уже заканчивался, а барриос еще не начинались. Череда аккуратных двухэтажных коттеджей должна была вроде говорить о благополучии ее жителей. Но это издалека. Вблизи выяснялось, что краска на домиках давно облупилась, газоны не стрижены, а на окнах и первых и вторых этажей прибиты добротные, но разномастные решетки. Кондиционеры, торчащие наружу, явно просто затыкали дыры в стене. На веревках в некоторых дворах сушилось белье. Много белья. Местные жители развешивали его там, где играли ребятишки. Чтобы при любой попытке воровства те могли поднять шум и привлечь взрослых. В былые времена все это было даунтауном Каракаса, местом жительства среднего класса. За несколько десятков лет, когда цены на нефть были стабильны, Каракас уверенно превратился в один из самых красивых и процветающих городов Южной Америки. США инвестировали в страну не только деньги, но и образ жизни. Люди брали кредиты, обзаводились жильем. Они покупали машины и телевизоры, холодильники и кондиционеры. По выходным, подобно европейцам или американцам, они ездили в моллы и гипермаркеты за покупками. Когда в 1970-х полыхнуло на Ближнем Востоке, нефть из стабильной Венесуэлы была в особенной цене. Но 1980-е и 1990-е страну подкосило: с нефтяной иглы надо было слезать, а оказалось, что некуда. А цены на нефть упали катастрофически. Люди теряли работу, дома ветшали, машины, холодильники и кондиционеры ломались, а у молодых и новых поколений уже бывшего среднего класса не было денег, чтобы купить новые. И вот тут для тех, кто хоть как-то сводил концы с концами, появилось замечательное место: El servicio de reparación. Ремонт, одним словом. А держал его сеньор Арсен Восканян. Соколов знавал того еще знатным фарцовщиком Сеней, или Арой. Еще в начале 1980-х Сеня прославился, как бы теперь сказали, многопрофильностью своего бизнеса. Сеня не только «бомбил фромов», но еще и удачно «сдавал» москвичам продукцию армянских цеховиков. В самом начале 1990-х, еще до всех путчей, Арсен вместе с братом свалил в Штаты. Не в поисках лучшей жизни, а убегая от неумолимого УК. Бизнес возник совершенно случайно: Сеня восполнял оседлое советское прошлое и с удовольствием болтался по странам Нового Света. Так и обнаружил он в Венесуэле свою золотую жилу. Конечно, и в Венесуэле были свои рукастые ребята. Но у них не было запчастей для американской техники. И у Сени, на первый взгляд, не было. Но у него был брат Ашот, который сначала совершенно за бесценок находил эти запчасти на штатовских свалках, а потом с минимальными таможенными сборами отправлял весь этот металлический хлам морем в Венесуэлу. Под это дело, кстати, Ашот стал успешно поставлять в Россию подержанные скаты и покрышки. Армянский сервис процветал: за несколько десятков лет нефтяного благополучия венесуэльский средний класс стал довольно многочисленным, а ресурс американской техники истек практически синхронно. Что касается оплаты за свои труды, то Сеня был не очень придирчив и щепетилен: кроме наличных с ним можно было рассчитаться в кредит, по бартеру и услугами. Собственно, Соколов и не сомневался, что Арсен Восканян стал в Каракасе очень влиятельным человеком. Сенин телефон дал Соколову коллега по «тревожной молодости» в Трубе. И вот вчера Сергею Юрьевичу понадобились и Сенин телефон, и сам Сеня.

После трех дней общения с Чепаррой и его напыщенным кубинским советником Эстебаном Соколов окончательно осознал, что переговоры буксуют. Павлик со всех сторон прощупывал Соколова: пытался напоить, говорил, что русские теперь еще больше капиталисты, чем американцы, а русское оружие при этом куда как хуже американского. А к американскому армия Венесуэлы уже привыкла. Еще Пабло прожужжал все уши, расхваливая израильские «узи». Ром лился рекой, Соколов уже доказал, что и сигары можно прикуривать одна от другой, а цель, поставленная в Москве – принципиальное решение о массовых закупках российского оружия, – так и не была достигнута. Эстебан постоянно что-то нашептывал Пабло, и Пабло говорил, говорил и говорил. Соколов понял, что его, выражаясь оперативным языком, «прокачивают»: выясняют круг полномочий, собственное мировоззрение и… человеческие качества. Зачем это нужно в циничное время деловых договоренностей, сначала было не очень понятно. Но в 2001 году Уго Чавес находился у власти всего три года и еще только становился настоящим революционером-антиимпериалистом. Десятки тысяч кубинцев заполонили все ключевые посты государственных институтов. Лучшие инженеры – кубинцы. Лучшие врачи – кубинцы. И лучшие, самые правильные люди на земле – тоже кубинцы. Несколько лет спустя в Венесуэле на них станут шикать: местные поймут, что кубинцы отнимают у них рабочие места. Но в марте 2001 года, за два месяца до визита Уго Чавеса в Россию, кубинцы были больше венесуэльцами, чем сами венесуэльцы. И ни в какой другой точке планеты Земля культ мачизма не был так развит, как во встающей на революционные рельсы Венесуэле. Собственно, сами по себе кубинцы не были особыми мачо. Но зато неукоснительно требовали этого ото всех остальных. Чтобы прорвать пелену недоверия и перейти на более высокую (с точки зрения революционных партнеров по переговорам) ступень человеческого развития, от Соколова требовался поступок. Поступок с большой буквы «П». По крайней мере, Соколов прочитал ситуацию именно так. Разогнать облака или совершить революцию в какой-нибудь маленькой карибской стране он все равно не мог. Но «поколотить понты» он был способен вполне. А от понтов до поступка – всего один шаг. Именно за возможностью поступка Соколов и заявился в ремонтную мастерскую Сени.

– Сеня, ты наконец перешел в реальный сектор? У меня в Москве мотор у «Саратова» барахлит. Может, тебе прислать на починку?

– Присылай, Серега! Я ему новый от «Дженерал Моторс» поставлю. Будет у тебя тюнингованый рефрижератор.

Подначивать друг друга долго они не стали. Сеня прекрасно понимал, что Соколов пришел по делу.

– Сеня, мне концерт хороший нужен, – начал Соколов. И буквально в двух словах объяснил, что требуется красивый публичный мордобой и паблисити.

Сеня поржал и не стал докучать вопросами. Выяснилось, что несколько Сениных клиентов нашли себя в новом мире без нефтяных сверхдоходов и успешно перековались в бандитов. Сеня скрылся в офисе – совсем не убогом помещении с огромным, в пол, окном. На стене висел флаг СССР, портрет Горбачева – очень его Сеня уважал, и большущее полотно неизвестного соцреалиста с панорамой улицы Горького. Подземный переход у гостиницы «Националь», место, где начиналась «Труба», был украшен американским флажком на булавке. Сеня безжалостно воткнул его прямо в холст – в память о юности и первом клиенте – «стейтсе». Арсен сделал пару звонков и, довольный, вышел к Соколову.

– Серега, дуй на Сабанда-Гранде. Похиляешь там часок-другой, поиграешь в шахматы. Там как на Гоголях, все шахматисты. – Сеня с удовольствием вспоминал словечки из молодости. – К тебе подойдет чувак, дашь ему пятьсот баксов в боливарах. Еще через пару часов будет тебе драка. Народ подберут. Все будет Монтана!

Сеня позаботился о деньгах: доллары Соколова обменял на самые крупные местные купюры, чтобы «котлета» была не очень громоздкой. Потом выдал старому товарищу огромный Rolex.

– Серега, тебя по этим котлам опознают. С понтом они их попытаются отнять, – инструктировал Сеня, который был рад поучаствовать в такой молодецкой затее.

– Китай? – осведомился Соколов, надевая часы.

– Обижаешь, Сергей Юрьевич. Чистый Тайвань, – не соврал Сеня.

Договорились, что бойцов будет трое. Такую высокую цену заломили за то, что центр города: Сабанде-Гранде район вообще-то совсем не криминальный, что для Каракаса нонсенс. Соколов должен был красиво отмахнуться, и парни согласились пропустить по паре ударов. За это время специальный папарацци, в свою очередь, обещал запечатлеть происходящее. Потом по плану массовка собиралась быстро ретироваться – попадать в полицию в их планы не входило.

– Да, Серега. Я ребятам не говорил, что ты боксер. Ты как-то постарайся в корпус. Ну и они обещали без фанатизма.

На том и расстались. Соколов на другом такси отправился на бульвар. Чтобы начать играть, знания испанского не требовалось. Нужно было просто улыбаться и садиться за освобождающиеся доски. Народ на Сабанда-Гранде собрался преимущественно безобидный: пионеры да пенсионеры. «Русо» быстро привлек внимание. Он выигрывал или делал ничьи с признанными бульварными мастерами. Первый советский разряд по шахматам, как оказалось, чего-то стоил. Его называли то Алехиным, то Талем, то Смысловым. Один дедок даже назвал Петросяном, и Соколов, возражая, стал энергично показывать на нос, но его не поняли. Пришлось побыть Петросяном. Русский мастер тоже одаривал соперников комплиментами. Стало понятно, что мода на все кубинское не обошла и шахматистов: все радовались, когда Соколов, пожимая руку, скромно называл соперников Капабланками. Постепенно «маэстро русо» переместился на первую доску бульвара – за массивный стол с каменными фигурами. Тут «на победка» и подсел здоровенный мулат в наколках. Он совсем не походил на любителя шахмат. Правда, фигуры расставил без труда и начал «испанку». На третьем ходу белые атаковали коня, который защищал пешку на е5 от нападения коня с f3, и Соколов перешел к защите Стейница. Соперник показал глазами на Rolex.

– Арсен. Амиго, – чуть слышно пробормотал соперник.

– Си, амиго, – ответил Соколов и под столом передал мулату плотный рулончик боливаров.

На двадцать третьем ходу черные согласились на ничью, и зрители разочарованно выдохнули. Мускулистый любитель шахмат встал, пожал руку и жестом показал два пальца.

– Дос орас, сеньор, – сказал он на прощание. И Соколов понял, что ему еще два часа придется рубиться в древнюю индийскую игру с венесуэльскими любителями.

Следом за мулатом подсел милый старичок, которого перворазрядник обыграл примерно за пятьдесят ходов в шотландскую партию. Пожали руки, и Соколов, потянувшись, стал разминать затекшую шею. Чьи-то железные пальцы схватили запястье в районе Rolexa и резко рванули назад. Соколов начал падать вместе со стулом, не смог удержаться на ногах, но довольно резко вскочил. По его подсчетам драка должна была начаться не раньше чем через час. «Вот тебе и пунктуальность, вот тебе и дос орас», – только и подумал он.

Как Сеня и обещал, их было трое. Двое, как и мулат, который брал деньги, с расписными разноцветными руками, обоим лет по тридцать, типичные гибкие латиносы – полутяжи. Третий – злой индеец постарше и потяжелее. Они заняли хорошую позицию. Двое справа – на час и на полпятого. Индеец – слева на восемь утра. Атаковать влево или вправо нельзя – подставишь спину. Взгляды у нападавших были наглые и насмешливые. Хорошо играли, что и говорить. Ни стены, ни какой-нибудь захудалой колонны поблизости не было, и Соколов отступил спиной к колючей пальме. Пальцы на левой растопырены. Только это и не давало часам упасть на землю – тот, кто первый схватил его за руку, успел расстегнуть браслет. Соколов сбросил Rolex с кисти и убрал его в карман брюк. Нападавшие кучковаться не собирались, и Соколов понимал, что зрелище от этого страдает. Индеец пробасил что-то вроде боевого клича и начал прямолинейную носорожью атаку слева. Отскочив от пальмы на полшага, Соколов приготовился встретить его «двоечкой» с нырком. Но прошел только первый левый в корпус. Индеец пролетел мимо и, кажется, потерял равновесие. Самому Соколову сильно «прилетело» справа: в печень и скользнячком в скулу. Оставалось только порадоваться слаженности действий парней и удивляться – вроде договаривались лицо не трогать. Соколов сделал два прыжка вперед и развернулся. Теперь латиносы стояли близко друг к другу, а поднявшийся с ног индеец присоединился к ним, так что троица образовала плотный полукруг. Это было уже лучше – создавался определенный эстетический задел.

– Летай, как бабочка, жаль, как пчела, – задорно взбодрил себя Соколов и начал атаку. От резкого ложного левого первый латинос успел уйти назад корпусом, но не ногами и буквально сел на задницу посреди бульвара, опрокинув по дороге пару стульев. Второй получил почти по полной – траектория ложного левого стала для него полноценным «крюком» в ухо (Соколов даже успел подумать, что ухо это не совсем лицо и договоренность выполняется), а правый в грудину прошел с приятным и громким киношным звуком. Боец отлетел назад в толпу шахматистов-любителей, которые далеко не сразу поняли, что происходит, но, оторвавшись от партий, наконец стали сопереживать происходящему. Индеец неловко «отоварил» Соколова по лицу – ни в нос, ни в челюсть, а по губам. Сразу в нескольких местах кожа во рту полопалась, и Соколов почувствовал соленый вкус крови. Как рассказывали свидетели, тут «маэстро русо» переклинило, и он просто начал бить нападавших. Индейцу достался нокаутирующий прямой в челюсть. Соколов хотел накинуться на самого первого, но тот так и оставался сидеть на асфальте. Тогда Соколов добавил второму, которому толпа не дала упасть. Тот согнулся пополам от апперкота, но, сгибаясь, успел «словить» хук правой. Двое были в отключке, третий дезориентирован и деморализован. Соколов в запале схватил с мостовой упавшего каменного ферзя, чтобы в случае чего использовать его как «свинчатку». Ребятам, согласно договоренности, пора было сматываться, но сделать это они пока не могли. Из толпы раздались сначала жидкие, а потом бурные аплодисменты, переходящие в овации. Соколов пару мгновений раздумывал, а потом скромно, но с достоинством поклонился. Периферическим зрением он разглядел фотографа, который фиксировал происходящее. В целом Сеня не подвел, несмотря на некоторые шероховатости. По совокупности цена-качество зрелище, конечно, стоило заплаченных денег. Неожиданно толпа расступилась, и из глубины бульвара выступили трое полицейских. Тот из нападавших, что сидел на попе, попытался было бежать, но его быстро догнали. Двух остальных пришлось приводить в чувство. Полицейские довольно быстро разобрались, что к чему. Один из них наклонился и поднял с земли красную книжицу, на обложке который было выведено: «Рособоронэкспорт». Фотография и русские буквы не оставляли сомнения, кто владелец документов. Полицейский ткнул в фотографию и посмотрел на Соколова, как бы призывая того представиться.

– Сергей Соколов, генеральный советник, – отрекомендовался полицейскому русский.

– Эль хенерал? – осведомился полицейский.

Соколов начисто забыл слово «консехеро», которое означало советник. Да оно было и лишним. Все любители шахмат, которые слушали этот диалог, свой вывод уже сделали.

– Эль хенерал. Эль хенерал, – понеслось по рядам. – Эль хенерал Алехин.

Ну а из полицейского участка, который оказался поблизости, пришлось звонить Лёве. Потом вместе с ним и отправились в отель. На бульваре Соколов еще раз удостоился аплодисментов, а седой сеньор, продувший «русо» белыми, подарил мастеру пластиковые дорожные шахматы. В номере сразу заказали «Негриту». Потом приезжали консул – с сочувствием и тревогой, второй секретарь – с профессиональным интересом и советник-посланник – выпить. Второй секретарь выпил совсем немного и отправился писать отчет. Консул и советник-посланник люто напились и потом играли в шахматы. Лёва не отставал от старших товарищей. Хочешь стать карьерным дипломатом – умей проявить такт и вовремя наливай.

Теперь, сутки спустя, Соколов сидел с закрытыми глазами и надеялся, что вчерашний день был прожит не зря.

Раздался стук в дверь. Скорее для приличия, потому что дверь сразу распахнулась, и в номер вошел Павлик Чепарра в сопровождении Эстебана. Оба были торжественны и церемонны. Эстебан держал в руках газеты. Они расселись вокруг разоренного стола, и Лёве пришлось немедленно переводить.

– Серхио. Это подвиг. Ты доказал, что ты настоящий мужчина, и мы можем тебе доверять. Русские лучше, чем гринго. Я уже доложил команданте, как ты себя повел. Этих, бандитов, кстати, давно не могли взять с поличным. Им достанется по заслугам. Есть подозрение, что они из той же банды, что два месяца назад ограбила американца.

Выяснилось, что какой-то крупный полицейский чин из США пару месяцев назад стал жертвой гоп-стопников из бариос. Американец устыдился и сразу вернулся на родину, так и не успев прочитать лекцию о борьбе с уличной преступностью. Но главное Чепарра рассказал потом. Оказывается, тот русский чиновник, который за месяц до Соколова приезжал в Венесуэлу по вопросам поставок оружия, довольно быстро предложил Пабло крупный откат, чем оскорбил того в самое сердце. Теперь и Соколову становилось понятно, почему в Каракас отправили его, внештатника, состряпав липовую должность и документ. Слово взял Эстебан и рассказал: они ждали, что и Соколов начнет предлагать взятку. А взятка – это не метод революционеров. Но потом они убедились, что Серхио – человек честный. А теперь они еще убедились и в том, что Серхио человек мужественный и с Серхио можно вести дело.

И дело сладилось. В мае в России Уго Чавес заявил о готовности покупать русское оружие. Заключенные с американцами контракты еще выполнялись, но уже через несколько лет военно-техническое сотрудничество было прервано. Венесуэла и Россия подписали соглашение о закупке 100 тысяч автоматов Калашникова. Контракт на поставку был выполнен точно и в срок. Через год Венесуэла купила еще 100 тысяч «калашей». Потом построила завод и стала делать автоматы сама. Потом пошли ПТУРсы и зенитные комплексы. Через некоторое время ВВС Венесуэлы получили 38 российских военных вертолетов «Ми-35» на 484 миллиона долларов. Сумма контракта на поставку 24 истребителей «Су-30МК2» не раскрывалась.

Соколову вроде только и оставалось, что радоваться. Но после того как Чепарра и Эстебан удалились, он пребывал в некоторой грусти. Неудобно, что Сениных парней замели в кутузку и теперь, наверное, не просто посадят, а посадят показательно. В дверь опять постучали.

– Войдите, – заорал Соколов.

В номер вошел вчерашний мулат. И он был весьма смущен, что не вязалось с угрожающей бандитской внешностью. Соколов понял, что после вчерашних событий латиноса и индейца придется вытаскивать из полиции. Прежде чем начать говорить, мулат протянул Соколову рулон вчерашних боливаров. Повисла пауза.

– Лёва, переводи, – заорал Соколов.

Лев Александрович Бочков немедленно приступил к исполнению профессиональных обязанностей.

– Команданте Серхио. Мы искренне просим прощения. Вчера мы не успели вовремя. Мы только наблюдали за тем, как вы расправились с этими бандитами, и рукоплескали вам. Кстати, знайте, что Сабанда-Гранде в принципе район безопасный. – До Соколова что-то начинало доходить. А мулат продолжал: – Но если команданте Серхио желает, мы сегодня можем сделать то, что не сделали вчера. В любом месте Каракаса.

Мулат продолжал держать деньги в вытянутой руке, но смотрел вопросительно. Соколов онемел. Секунд тридцать он молча смотрел в глаза покаянному мулату, а потом резко ударил того между ног. Мулат тоже немедленно онемел и рухнул. Молчал и Лёва.

– Все по порядку надо делать. По порядку! Как древние говорили. Обед с яиц начинать надо. А заканчивать яблоками. Ab ovo ad mala!

– Сергей Юрьевич, так древние не про те яйца говорили, – возразил Лёва.

– Про те яйца, Лёва. Про те. И про яблоки, про те самые. Скажи ему, пусть деньги себе оставит. Отработал.

Соколов аккуратно сложил шахматные фигуры в коробку. Самое время отправится на Сабанда-Гранде. Теперь там его хорошо знают. Вдалеке за окном, у подножия Анд трещал военный вертолет. Пока американский.

Дневник. Операция «Коробка из-под ксерокса» от первого лица

Сегодня на территории Российской Федерации, пожалуй, нет ни одного человека, который хотя бы отдаленно не слышал что-то об истории с «Коробкой из-под ксерокса». Эта история обросла слухами и легендами. О ней писали журналисты, пересказывали в кулуарах власти, но мало кто знает истинную суть этой истории.

Напомним читателю официальную фабулу этой истории. 18 июня 1996 года, вечером, между первым и вторым туром президентских выборов в России, члены предвыборного штаба Бориса Ельцина политтехнологи Аркадий Евстафьев и Сергей Лисовский были задержаны на выходе из Дома правительства в Москве с коробкой, в которой находилось 538 тысяч долларов США (иногда в прессе эту сумму округляют до 500 тысяч). Их задержание, как было впоследствии объявлено по российскому телевидению, организовали глава президентской службы безопасности Александр Коржаков, директор ФСБ Михаил Барсуков и первый вице-премьер правительства РФ Олег Сосковец.

В ночь с 19 на 20 июня на телеканале НТВ вышел специальный выпуск программы «Сегодня», в котором ведущий Евгений Киселев впервые употребил словосочетание «коробка из-под ксерокса» и обвинил в случившемся Коржакова, главу ФСБ Михаила Барсукова и первого вице-премьера Олега Сосковца, которые, по озвученному Киселевым мнению, пытались организовать государственный переворот.

20 июня Александр Коржаков, Михаил Барсуков и Олег Сосковец указом президента Ельцина были отправлены в отставку. В прессе это обычно расценивается как победа Анатолия Чубайса и устранение мешавших ему в борьбе за власть лиц.

Теперь попробуем заглянуть в закулисье этого политического спектакля и понять суть череды этих, казалось бы, случайностей. Этот период был очень сложным и напряженным периодом для действующей власти. Б. Н. Ельцин, помимо плохого и нестабильного состояния здоровья, был непопулярен среди предвыборного электората, а проще сказать, народа, и постоянно терял свой рейтинг. В России образовалось три мощнейших клана, которые боролись за власть и пытались использовать это шаткое положение Ельцина.

Первый клан – был клан Зюганова, клан коммунистов, клан, который фактически выиграл первый тур и готов был выиграть второй. В борьбе с ними у Ельцина, не прибегая к фальсификации результатов, не было никаких шансов на победу.

Второй клан – клан так называемый Лужкова-Примакова. В клан входили все политические тяжеловесы того периода: Лужков, Примаков, Строев, Шаймиев, Рахимов и, что очень важно, – Юрий Скуратов – генеральный прокурор РФ. Клан был готов поддержать коммунистов, видимо, надеясь на то, что после уничтожения Ельцина и его команды в дальнейшем сможет расправиться с бывшими соратниками – коммунистами.

Третий клан – собственно клан самого Ельцина. Но в клане Ельцина было тоже две группировки, которые боролись друг с другом за близость к «телу». Первая – Коржаков, Барсуков, Сосковец. Эта группа была категорически против проведения второго тура выборов, не веря в успех Ельцина. Стратегия Коржакова была незатейлива – предполагалось подавить все недовольные движения и кланы и категорически не допустить второй тур, оставив Ельцина на престоле. Вторая группа была группа, возглавляемая Б. А. Березовским. Группа по иерархическому положению была дальше от «тела», чем первая группа, и Березовский очень переживал на эту тему. Как представляется, стратегия Березовского строилась на подкупе и фальсификации итогов выборов, с использованием СМИ, подконтрольных Березовскому. А также с использованием топ-менеджеров СМИ, с которыми у Березовского были особые отношения (К. Эрнст, Добродеев, Малашенко и др.). Другие кланы Березовский собирался информационно уничтожать, используя всю мощь «Атолла» и также СМИ.

Видимо, именно тогда, по заданию Березовского, руководителем агентства «Атолл» Сергеем Соколовым и была разработана спецоперация, вошедшая в анналы истории спецслужб под кодовым названием «Коробка из-под ксерокса».

Концепт плана операции

Данная операция строилась на провоцировании руководителей и сотрудников ФСО и СБП на определенные действия против работников предвыборного штаба Ельцина и дальнейшей истерии в СМИ с освещением данных событий в необходимом ракурсе. Необходимом для того, чтобы представить группировку Коржакова – Барсукова – Сосковца предателями, готовящими государственный переворот. Данная конструкция давала возможность добиться «Атоллу» достижения трех поставленных Березовским задач: нейтрализовать конкурентную группу Коржакова в клане, занять место коржаковской группировки в окружении президента и отвлечь внимание народа от ошибок Ельцина, переместив его акцент на факты подготовки государственного переворота, и тем самым вызвать сострадание и солидарность Ельцину, по возможности, усилить его популярность.

Поэтапный план:

– необходимо проинформировать Службу безопасности президента и Федеральную службу охраны, через агентуру внутри этих организаций, о факте готовящегося хищения денег из кассы предвыборного штаба Ельцина. Указать фигурантов «похищения» денег их штаба. Указать день и время готовящегося «преступления». Усыпить бдительность «коржаковцев» и убедить их, что это действительно хищение, а не провокация;

– организовать аккумулирование денег в указанное время;

– организовать вынос денег, определив кандидатуру «Похитителя»;

– организовать контролируемую «панику» в окружении Березовского и в окружении сочувствующих ему олигархов (Гусинский, Смоленский, Ходорковский, Вексельберг, Авен, Фридман и др.);

– подготовить сотрудников, технику и руководство СМИ;

– организовать группу «Лобби» и распределить функции между ними. (Чубайс – первый заместитель председателя правительства Российской Федерации, Дьяченко – дочь Ельцина, Лебедь – руководитель Совбеза, Юмашев – советник Ельцина, Добродеев – ТВ, Эрнст – ТВ, Малашенко, А. Куликов – министр МВД и др.);

– добиться, через ранее описанные действия, решения Ельцина об отставке группировки «Коржакова – Барсукова – Сосковца».

Особое внимание в данной операции уделялось трем фигурантам:

1. Дьяченко, дочь Ельцина, должна была подключить свою мать – Наину Иосифовну, для убеждения своего отца, Бориса Николаевича Ельцина, и лоббировать необходимое решение.

2. Лебедь – в случае несогласия Ельцина принять необходимое решение, должен совместно с Анатолием Куликовым организовать силовой захват власти и нейтрализовать группировку Коржакова.

3. Чубайс – должен мониторить настроение Ельцина и также лоббировать нужное решение.

Хронология событий

Вечером с 18 на 19 июня 1996 года, в условленное время Аркадий Евстафьев и Сергей Лисовский, взяв подготовленную коробку из-под ксерокса с деньгами, направились к выходу из Дома правительства. Эти фигуры были отобраны не случайно – первый был ближайшим соратником руководителя предвыборного штаба Ельцина А. Б. Чубайса, второй организовывал и возглавлял кампанию «Голосуй или проиграешь» в поддержку кандидатуры Б. Н. Оба являлись ключевыми фигурами в технологической конструкции выборной кампании.

Сотрудники Службы безопасности Президента РФ уже были информированы об этом и задержали двух этих активистов. Задержав, как и предполагалось, сотрудники СБП приступили к допросу данных персон. Задачей одного из задержанных было изобразить сердечный приступ, вызвать «Скорую» и зафиксировать вызов.

19.06.2016. Утро. Дом приемов «ЛогоВаз». Игорь Шабдурасулов сообщает Березовскому об имеющейся у него информации о задержании С. Лисовского, которой, в свою очередь, с ним поделился М. Лесин. Березовский благодарит Шабдурасулова за сообщение. Шабдурасулов просит Березовского проверить информацию и говорит, что подъедет в Дом приемов «ЛогоВаза».

Трек 001. Б. Березовский – И. Шабдурасулов

Березовский перезванивает Т. Дьяченко и сообщает ей о полученной информации, отметив при этом, что у него в Доме приемов сидят В. Гусинский, А. Чубайс и И. Малашенко. Дьяченко удивляется. Березовский говорит о намерениях обнародовать инцидент в СМИ, сообщая, что «подтягивает сюда камеры НТВ». Дьяченко пытается остановить Березовского и просит подождать, перепроверив информацию. Березовский не без пафоса заявляет, что «если будет работать связь, он обязательно перезвонит». Дьяченко говорит, что ей все это сильно не нравится, что это, возможно, провокация. Березовский резко раздражается, переваливает ответственность на Шабдурасулова, уводя Дьяченко от темы разговора. Он говорит, что ему все сообщил Шабдурасулов, а провоцировать могут только Коржаков и Барсуков. Дьяченко долго думает, но, соглашается с Березовским. Тот спрашивает: «…что, мы должны, что ли, сидеть, пока всех, что ли, арестуют? Как вы считаете, Татьяна?» Потом он передает слово Гусинскому, который уже в более лояльной и дружелюбной форме сообщает, что они сейчас будут все выяснять и что все нервничают, вокруг Дома приемов стоит «море каких-то машин». Вновь передает трубку Березовскому. Дьяченко пытается разобраться, спрашивая о правильности комментариев в передаче НТВ по поводу Б. Федорова, Березовский резко отрезает, что этим процессом он не управляет, и отдает трубку И. Малашенко. Дьяченко спрашивает его об обострении ситуации, Малашенко, издеваясь, спрашивает, о чем она говорит, не об обострении ли в Чечне и о том, что происходит вообще. Дьяченко заявляет, что их специально толкают на провокацию, Малашенко, интонационно давая окружающим понять глупость собеседницы: «…ну да, наверное, толкают…». Отдает трубку Березовскому: «На, поговори, я уже не могу». Березовский, уже более дружелюбно, объясняет, что никакой истерики не будет и что если слухи не подтвердятся, то будет тишина, но если Лисовского арестовали, то (угрожая ей)«будут другие действия». Договариваются быть на связи. Дьяченко умоляет его не предпринимать никаких действий.

Трек 002. Березовский – Т. Дьяченко

Малашенко дает указания Добродееву о готовности его (Добродеева) выхода в эфир или в чат с сообщением об аресте Лисовского и Евстафьева.

Трек 003. И. Малашенко – О. Добродеев

Бадри Патаркацишвили консультируется по поводу вероятности того, что ТТЦ не даст им выхода в эфир. Игнатьев успокаивает его, уверяя, что найдет лазейку. Патаркацишвили говорит, что надо дежурить всю ночь.

Трек 004. Б. Патаркацишвили – К. Игнатьев

Малашенко диктует Игнатьеву текст сообщения, готовящегося в эфир. Малашенко говорит, что заявление Лебедя о ГКЧП III получило неожиданное подтверждение.

Справочно: Заявление А. Лебедя о возможном готовящемся перевороте в стране (т. н. ГКЧП III) было сделано в первой половине 1996 г. Его инициатором, по всей вероятности, являлся Б. Березовский. По замыслу последнего, это заявление должно было послужить сдерживающим фактором для А. Коржакова и М. Барсукова.

Суть сообщения в том, что, не объясняя причин, сообщалось о задержании двух ключевых фигур предвыборного штаба Лисовского и Чубайса с целью не допустить выборов и приводилось заявление Коржакова о необходимости отмены выборов. Мотив Коржакова – беспокойство по поводу состояния здоровья Ельцина и коррумпированность предвыборного штаба, замечание об их претензиях на власть и установлении в стране тоталитарного режима.

Трек 005. И. Малашенко – К. Игнатьев

Справочно: Поздно вечером 19 июня 1996 г. в Дом приемов «ЛогоВаза» приезжает Т. Дьяченко. Под возможным давлением И. Малашенко, А. Чубайса, Б. Патаркацишвили, Б. Березовского, В. Гусинского она соглашается с необходимостью привлечения к ситуации А. Лебедя. Предполагается, что именно А. Лебедь должен будет обнародовать данные о попытке государственного переворота, в том числе о задержании С. Лисовского и А. Евстафьева.

Дьяченко разговаривает с Н. И. Ельциной. Последняя говорит, что не смогла выполнить ее просьбу и дозвониться А. Лебедю на мобильный телефон. Дьяченко требует дозвониться и найти. Ельцина пытается найти Лебедя через спецкоммутатор, но ничего не получается. Дьяченко говорит, что это очень странно, что спецкоммутатор не может найти секретаря Совбеза. Наина Ельцина продолжает свои попытки. Диктует телефон приемной Совбеза. Дьяченко спрашивает, почему бы ей (Н. И.) не позвонить самой. Та отказывается. Наина Ельцина спрашивает, почему она не позвонила Михаилу Ивановичу (Барсукову) и не выяснила, в чем дело. Дьяченко отвечает ей словами Березовского о бесполезности этого действия. Безо всякой связи заявляет, что «у нас единственный выход, чтобы выиграть выборы – это уволить их обоих». Наина Ельцина не совсем понимает ситуацию, но Дьяченко давит на нее. Апеллирует к тому, что «как смел ей говорить Барсуков», что она причастна к этому делу. Дьяченко зовет к телефону своего мужа, Алексея, и спрашивает, уснул ли папа (Б. Н. Ельцин). Тот отвечает, что у него был приступ и он уснул. Дьяченко дает указания, что, как только папа придет в себя с утра, он (Алексей) должен убедить Ельцина в том, что его единственный выход – уволить Коржакова и Барсукова. Дьяченко просит убедить Ельцина в том, что во всем виноваты Тарпищев, Барсуков и Коржаков. Что его позиция на самом деле не его, а навязана ими и что увольнение – единственный шанс выиграть выборы.

Трек 006. Дьяченко – Наина Иосифовна

Глушков сообщает, что у него есть информация о том, что сегодня Коржаков звонил Евгению Ивановичу (Шапошникову?) и сообщил, что будет «мочить» Березовского, а чтобы заинтересовать Евгения Ивановича, сообщил о вакансии на место министра обороны.

Трек 007. Патаркацишвили – Н. Глушков

Ельцина возмущается, что «мало ли кого задержат, нужно дождаться утра и разобраться, а не поднимать шумиху и не обострять обстановку». Она понимает реальность происходящего и открыто говорит, что Березовский провокатор, но Дьяченко не хочет ее слушать и продолжает настаивать на увольнении А. Коржакова и М. Барсукова, «иначе папе не выиграть выборы». Ельцина говорит очень аргументированно и здраво, а Дьяченко, наоборот, находясь под сильнейшим влиянием, повторяет, что это единственный выход – поднять шумиху и истерику. Ельцина замечает, что Дьяченко попала под чужое влияние, убеждает, что утром Лисовского и Евстафьева отпустят, но это не оказывает серьезного действия. Дьяченко отвечает тезисом Березовского и Чубайса, что тогда «никто работать не будет». Идет откровенный шантаж. Дьяченко пытается убедить Ельцину, что следующими шагами Коржакова и Барсукова будет отстранение Б. Ельцина от власти силовым путем и организация переворота.

Трек 008. Т. Дьяченко – Н. И. Ельцина

Чубайс сообщает о произошедшей ситуации (задержание Лисовского и Евстафьева). Он говорит о том, что подтвердились слова Лебедя о ГКЧП и у него, Лебедя, нет шанса оставаться в стороне от «свары». Чубайс ставит его в курс того, что, даже если Лебедь попробует что-нибудь предпринять, они все равно будут раскручивать информационную шумиху. Также, как бы невзначай, сообщает, что с ними находится Т. Дьяченко, тем самым не оставляя сомнений, к кому тот должен примкнуть. Уверенно заявляет, что с утра они добьются «позорной отставки этих двух мерзавцев». Лебедь спрашивает, привлекался ли кто-нибудь со стороны войск. Чубайс доволен. Он нехотя сообщает, что они хотели позвонить Колесникову (НГШ), но решили сделать выбор в пользу Лебедя. Он также говорит, что они не выходили и на МВД, и рассказал, что именно думают о причастности к заговору Рогозин Г. Г. и Сосковец О. Н. Чубайс говорит, теперь о сложившийся ситуации знает весь мир. Лебедь сообщает, что вызывает транспорт, находится на связи и дает соответствующие инструкции. Чубайс советует ему связаться с Коржаковым и Барсуковым и потребовать от них доклада по полной форме. Иными словами, открыто вступить в «бой» на стороне Березовского и Чубайса. Лебедь говорит, что именно это он и собирается сделать. Чубайс удовлетворен.

Трек 009. А. Чубайс – А. Лебедь

Спрашивает, контролируется ли ситуация на 2-м канале. Получает утвердительный ответ. Говорят о предстоящей пресс-конференции.

Трек 010. Б. Березовский –?

Лебедь докладывает, что переговорил, на всякий случай, с А. Куликовым и заручился его поддержкой. Чубайс сообщает, что третий человек (сотрудник НРБ Лавров) находится в Белом доме и продолжается его допрос. Чубайс сильно обеспокоен. Он говорит Лебедю, что Лавров является носителем информации обо всех его сомнительных операциях; он знает о том, что «проходило через нас, через меня, так что вот это такая вот серьезная штука». Лебедь догадывается, о чем идет речь, и соглашается, что это «серьезная штука». Чубайс сообщает о предстоящей пресс-конференции и о предстоящем ультиматуме президенту – либо мы, либо они. Лебедь осторожно отключается.

Трек 011. А. Чубайс – А. Лебедь

Березовский сообщает, что Чубайс поехал к президенту «разводить» вопрос. Трофимов уверяет Березовского, что там все будет нормально, но просит о корректности в формулировках на Первом канале. Говорит, что канал компрометирует себя такими неточностями. Говорит, что никаких арестов и задержаний не было и что речь идет об административном разбирательстве, и никакого уголовного дела нет. Березовский уводит собеседника в сторону, объясняя, что неважно, как это называется, но благодаря этим действиям кампания остановила свою деятельность, работать никто не хочет и вся группа развалена. Трофимов предупреждает о нюансах, но Березовский перебивает и говорит о том, что разбираться нужно после выборов. Трофимов замечает, что неправильно было поднимать шумиху, а нужно было разобраться внутри. Березовский уверяет, что неоднократно пытался объясниться с ним (Ельциным?). Трофимов говорит, что тем не менее сейчас все на докладе и там есть вполне конкретные документы о нарушениях, о которых ни в коем случае нельзя ни с кем разговаривать.

Трек 012. Б. Березовский – А. Трофимов

Чубайс сообщает, что переговорил с Б. Ельциным по телефону и тот не хотел его принимать, однако примет в 12 часов. Передает разговор, который у них состоялся. Чубайс понял, что Ельцин осознал, что Коржаков и Барсуков пресекли воровство денег, и поэтому он (Чубайс) выдвигает ему ультиматум, что штаб прекращает свою работу. Ельцин ответил, что «раз вы так ставите вопрос, то посмотрим…». Чубайс не понял, что Ельцин уже сломлен, и говорит, что не сможет убедить его в обратном. Он сообщает также, что разубедит Гусинского, чтобы тот подключал Лужкова. Березовский спокоен и говорит о том, что надо подумать. Договариваются о встрече. (Справочно: 20 июня 1996 г. А. Коржаков, М. Барсуков, О. Сосковец были отправлены в отставку.)

Трек 013. Б. Березовский – А. Чубайс

Глушков сообщает Березовскому о докладе Коржакова и Барсукова Ельцину (информация через его канал – Евгения Васильевича). Якобы они сообщили, что у группы «ЛогоВаза» денег нет и их можно «мочить».

Трек 014. Б. Березовский – Н. Глушков

О публикации в МК. Возмущается

Трек 015. Борис (?) и К. Пономарева

Вот так успешно закончилась эта уникальная спецоперация. Операция рискованная, граничащая с дерзостью, но смелая и главное – математически просчитанная. Ее сложность заключалась в том, что все задействованные персонажи и фигуранты использовались, что называется, втемную. О всех деталях операции знали только два человека – Сергей Соколов и Борис Березовский. Но эта конспирация и точнейший расчет делают эту операцию уникальной. И можно с уверенностью сказать, что аналогий в истории спецслужб операция «Коробка из-под ксерокса» не имеет.

А что касается Березовского, он еще не раз был автором и организатором таких же креативных и уникальных мероприятий. Таких же уникальных, как был и он сам.

Приложение

Никто и никогда не читал десятую главу «Евгения Онегина» в авторском исполнении. Но первые четыре строки, оставленные Пушкиным в каждой строфе, позволили многочисленным «трактователям» создать свои версии этой главы. Не собираюсь сравнивать Сергея Юрьевича и Бориса Абрамовича с Александром Сергеевичем. Но прессе досталась лишь небольшая толика переписки Березовского и Соколова. Давайте представим, что я как реконструктор позволил себе воссоздать целое из доступных фрагментов. На мой скромный взгляд получилось очень похоже на правду.

Фрагменты переписки, которые опубликованы в печати и процитированы в телевизионных программах включены в мою реконструкцию переписки.

Переписка Соколова и Березовского (Сохранены орфография и пунктуация с электронного носителя Соколова)

2004

03.01.2004 г.

Б. – Сергей, привет. Это Борис. Понимаю, что не совсем хорошо с тобой получилось. Но ты видишь, что из себя представляет Рома. Я поручил ему продолжать работу с тобой и не знал, как он поступил. У меня к тебе предложение, скорее просьба. Мог бы ты мне составлять краткие отчеты по расстановке политических сил в России. Ты это умеешь делать хорошо. Я готов платить тебе за это. И вообще если бы ты мог делать краткие политические отчеты и прибавлять к ним всю конфиденциальную информацию, которую ты смог бы достать, на интересующих меня людей. В ответ я тоже смог бы давать тебе что то интересное.

Обнимаю, Борис.

22.01.2004 г.

С. – Борис Абрамович, очень неожиданное письмо от Вас. Могу откровенно сказать, что было приятно. Не могу ответить Вам сразу, так как не понимаю, что конкретно Вас интересует. То о чем Вы написали, гораздо проще узнать из российских СМИ в интернете. И бесплатно. Не совсем понял, в чем моя уникальность. Может быть Вы сформулируете конкретней то что Вы ждете от меня? А если просто общаться – то буду рад. Я часто Вас вспоминаю.

С уважением, Соколов С.

11.02.2004 г.

Б. – Сереж, привет. Я хочу пояснить, что меня не интересует информация, которую тиражируют СМИ. Меня интересует объективная информация и ее анализ. Так же меня интересует точечная информация в отношении некоторых людей. Если можно будет представлять их разговоры, переписку и прочее – я готов тебе платить за это. Я думаю тебе это под силу. Саша и Андрей меня очень сильно разочаровали в этом отношении. Твой родственник Дима – еще сильнее. Подумай и ответь мне, что ты решил.

Борис.

25.02.2004 г.

С. – Борис Абрамович, я готов помочь Вам. В силу своих возможностей. Давайте начнем, а там посмотрим. Высылаю Вам краткое эссе о ситуации сегодняшнего дня. Сразу хочу предупредить Вас, что писать буду правду и объективную реальность. А это Вам может не понравиться. Но Вы знаете меня и мои принципы, я по-прежнему считаю, что только правда и реальность, даже если они неприятны и ненавистны – необходимы человеку исключительно для его же пользы. У нас с Вами собственно и появилось непонимание и отторжение в связи с тем, что я вам в глаза всю правду-матку и говорил. Сегодня Вы в моей шкуре и я думаю сможете понять и принять мои принципы.

С уважением, Сергей.

05.03.2004 г.

Б. – Привет, Сережа. В последнее время очень часто вспоминаю, что ты говорил мне о моих партнерах. Во многом ты оказался прав. Что бы ты понимал, мне не хотелось так думать о них и твои отчеты меня естественно раздражали. Но следует признать, что ты оказался прав.

06.03.2004 г.

С. – Добрый день. Да я знаю что происходит. Свои аналитические выкладки я Вам выслал.

11.05.2004

Б. – Сережа, привет! Как тебе Грозный? Уверен, что это только начало. Когда ты сам возил деньги в Чечню и отдавал их за наших меня обвиняли в том, что я торгую жизнями. Отбросив всякие морально-этические соображения за скобки, скажу тебе, что на сегодняшний день это единственный вариант отношений с ними. Путину придется с этим жить. Хорошо, что он Рамзана не сразу президентом сделал. Формально Конституцию не хотел нарушать, но на Конституцию ему плевать. Он хочет, чтобы сынок заслужил. Не сомневаюсь, что заслужит. Но до отца ему далеко. А значит, будет много крови впереди. Кто победит, тому и будет Путин платить и это навсегда. Я это еще по историям первой войны понял. Путину придется все круто перетрясти во власти, чтобы удержать ситуацию. Что думаешь о раскладах?

Обнимаю, Борис

20.05.2004.

С. – Борис Абрамович, добрый день! С Вашим горячим анализом согласен. Теперь действительно придется платить. Только непонятно кому. Кто победит в чеченских раскладах, тому и будем платить. Наверное, победит Рамзан. Но война будет идти на нашей территории. Вы поступали честнее – платили всем. Простите за сарказм. Я чувствую и собственную вину за то, что мы пустили чеченскую тему на коммерческие рельсы. Боюсь, что у Путина теперь нет других вариантов. Ему придется становиться все жестче. Но на Рамзана он поставил жестко и будет ему помогать. Выборы он прошел легко так, что время и полномочий у него вагон. Мои подробные соображения – по указанному каналу.

С уважением, Сергей

07.06.2004.

Б. – Сергей, привет! Спасибо за твою информацию. Получаю кое-какую информацию по судьбе активов Миши. Ничего удивительного не вижу. Дербанят все, что он накопил и сделал. Это нормально, то есть понятно. Рома, как всегда, успел вовремя соскочить и теперь вроде не при делах. Хотя чем дальше, тем больше думаю, что все это слияние «Сибнефти» и «Юкоса» – просто Ромина разводка, чтобы окончательно зачистить рынок и выслужиться перед Путиным. Откровенно говоря рад, что после марта и мая тема с терроризмом как-то затихла. Хотел бы получить твой анализ обстановки.

Твой Борис

02.07.2004.

С. – Борис Абрамович, приветствую. По поводу Ромы не согласен. Не думаю, что он способен на такую комбинацию. Все проще. Хотел денег, а его одернули и он испугался. По чеченской теме, насколько, я могу судить все не совсем спокойно. Мой компетентный источник рассказывал, что много раз серьезных терактов удалось избежать только по случайности. Ну и Рамзан старается. Честно говоря, удивляюсь почему не обращаются ко мне ведь связи и информация по «бородатым» у меня есть еще с тех времен. Боюсь, что боязнь конкуренции – вектор на ближайшие годы. С трудом привыкаю к нашему политическому ландшафту. Никогда такого не было, чтобы премьер был настолько техническим. Путин становится все более недоступным. Не хочу каркать, но год еще не закончился.

С уважением, Сергей

25.08.2004.

Б. – Серегей, привет! Ты оказался прав. Они начали войну на чужой территории. Путин еще с «Курском» доказал, что в таких ситуациях он плывет. Думаю, что его «жесткач» не пройдет. Времени до выборов у него, конечно, много. Но кто сказал, что до выборов он дотянет с такой историей. Ты, понимаешь, что я за все, что против него. Но, конечно. Не такой ценой. Людей в этих самолетах безумно жаль. Я занимаюсь одним проектом на Украине. Если там у тебя есть люди, буду благодарен за информацию.

Обнимаю, Борис

02.09.2004.

Борис Абрамович, здравствуйте. По Украине обзор переслал оговоренным каналом. Как видите, самолеты были только началом. Случилась Рижская, теперь Беслан. Это полный провал профилактической и агентурной работы. Не отрываюсь от телевизора и тихо бешусь. Надо быть одноклеточными идиотами, чтобы продолжать твердить эту идиотскую заниженную цифру заложников. Тем более, что практически общедоступный Евроньюс на русском же языке это опровергает. По одному его каналу передают дезу, а по другому (русский Евроньюс) эту ложь опровергают. Ну это внешние детали. Черномора во власти нет и с бородатыми разговаривать некому. Будут жертвы. Я эту публику знаю, но ко мне, понятное дело, никто не обращался.

С уважением, Сергей

09.09.2004.

Б. – Сережа, это, конечно позор, то, что случилось в Беслане. Он злой и циничный человек и я готов даже поверить в то, что всю эту историю ему просто подарили. Теперь он завинтит гайки. Ему только это и надо. Он не умеет по другому. России нужен другой путь и другая модель. Думаю, что на Украине все это скоро увидят как это может быть нормально. Можешь ли что-нибудь про Порошенко мне сообщить? Рассматриваю его как номер 2 в колоде.

Обнимаю, твой Борис

16.09.2004.

С. – По Порошенко все выслал. В целом человек вменяемый. Не, знаю, что означает номер 2, но могу догадаться. Премьер как премьер может получиться. Кучме, конечно, пора на покой. Хоть я и приложил в свое время руку к его избранию. Не думаю, что ставка на Ющенко хороший вариант для Украины и для России. Мои источники полагают, что он позер и не очень работоспособен. Когда он поймет, что больше не может просто гарцевать и красоваться, то быстро сдуется. У меня есть свой интерес на Украине. Есть заказ на информацию. Конфликта интересов, думаю, не будет. Свой запрос вышлю обычным каналом.

С уважением, Сергей С.

01.10.2004.

Б. – Сережа, привет. Информацией, как обещал, поделился. Думаю, что ты остался доволен. Путин и, правда, завинтил гайки. Кстати, я согласен с ним, что так называемые региональные элиты – полное дерьмо. Но выборы губернаторов отменять нельзя. Это маятник, который по нему же и врежет. Ну и пусть. Я весь в украинском проекте и у нас жарко и весело.

Обнимаю, твой Борис.

10.10.2004.

С. – Борис Абрамович, привет. Спасибо, информация хороша. На Украине все, действительно, весело. Понимаю Ваш азарт. Смотрю со стороны и ни к кому особой симпатии не испытываю. Жаль, что там нет вменяемого кандидата. Но явно видна жажда народа к переменам. Думаю, что нас ждут интересные месяцы. Мои соображения в ящике.

С уважением, Сергей.

29.11.2004.

Б. – Сережа, привет. Ну я, конечно, по дому не хожу в оранжевом, но как ты понимаешь, это мой цвет. Надеюсь, что без крови все обойдется. Как понимаешь, Порошенко отпал. Работаю с Юлей. Я не кукловод, Сережа. Я только учусь. С тех пор как вложился в твой (ну наш)«Атолл», лучше я денег не вкладывал. Я инвестировал в модель. И эта модель работает. Обнимаю, жду новостей от тебя.

10.12.2004.

С. – Борис Абрамович, здравствуйте. Готов признать, что с Украиной все у Вас получается. Но, помните, что я Вам говорил о Ющенко. Он сдуется раньше, чем что-то толковое сделает. А если подводить итоги года, то мне кажется, вы недооцениваете передачу островов Китаю. Шаг интересный. Похоже, что Путин подстилает себе соломку на Востоке, чтобы можно было показывать фигу Западу. Может быть не сразу, но когда-нибудь.

С уважением, Сергей

15.12.2004.

Б. – Сережа, твой скепсис в отношении Ющенко не разделяю. Пока он очень хорош. Что касается китайской темы, то мне кажется это просто коммерция такая. Не думаю, что Путин всерьез нужен Китаю как союзник. А на Запад тявкять он вряд ли посмеет. Пока он мальчик в коротких штанишках. Хоть и с большими понтами. С наступающим!

Твой Борис.

2005.

13.01.2005. – Сережа, привет! Ну что. Дело в шляпе. 25-го Ющенко примет присягу и все. Для стран бывшего Союза обозначен новый путь – не молчать, а выходить на площадь. И всегда найдется кто-нибудь, кто поможет. И не мог бы ты, кстати, помочь мне здесь с каким-нибудь спецом по информационной безопасности.

Обнимаю, Борис.

16.01.2005. – Борис Абрамович, добрый день! Про Ющенко я уже все сказал. Не по сеньке шапка. Хотя другой специалист по шапкам тот еще деятель. Специалист есть и он свяжется с вами. Возможно, вы его вспомните. Он в доме приемов хорошо поработал. Высылаю информацию обычным каналом. Общее наблюдение: ведется кампания по социальной ненависти ко всем бывшим реформаторам и олигархам. Такой народный гнев зреет.

С уважением, Сергей

12.02.2005. – Сережа, здравствуй. Человека я признал. Спасибо, все сделал в лучшем виде. Я здешним не то, что бы не доверяю. Но всегда хочу, чтобы было два канала связи. Про народный гнев это ты правильно подметил. После Киева, они очень боятся. Я бы на месте Путина канализировал этот гнев на парочку жирных евреев. Ну типа Фридмана. С Мишей Ходорковским он прогадал. Мише будут сочувствовать. У него лицо разночинца. Вот увидишь, Миша еще героем вернется. Правда, не скоро, я думаю. Пока сам занимаюсь Украиной и жирным евреем Фридманом.

Обнимаю, твой Борис.

15.03.2005. – Борис Абрамович, здравствуйте. Хорошо, что все получилось. У меня тоже сейчас много хлопот. Свяжемся через месяц-полтора.

С уважением, Сергей.

02.04.2005. – Сережа, привет! Ну как тебе история с покушением на Чубайса? По-моему, блестяще. Жертву все ненавидят. Никто не скажет, что это какая-то имитация. Их ведь, правда, все ненавидят. И народ, и те, кто в 91-м разошелся от Белого Дома с чувством победителя. И на площадь ни на какую не надо. В злодея-то уже стрельнули. И на Гайдара бочку покатить всегда можно. Это весь народный гнев. Но в Украину я хорошо вложился. Пример теперь живой. Жду твоих новостей из России.

Обнимаю, Борис.

10.04.2005. – Приветствую. Информация в обычном ящике. У нас год в целом тихий. После прошлого, я думаю, Путин о таком и мечтает. Потихонечку берется за НКО. Вам теперь будет куда сложнее.

С уважением, Сергей

20.06.2005. Б. – Сережа, спасибо! Получил сегодня очередной отчет от тебя. По НКО действительно серьезная кампания вроде наметилась. Но есть разные пути и способы. Тебе ли не знать. Чемодан с налом – и всех дел.

Обнимаю, Борис.

25.06.2005. С. – Борис Абрамович, приветствую! Надеюсь, что чеченских вариантов больше не будет. Чемоданы с налом в чужую страну – это почти диверсия. Юмор оценил, но намек не понял.

С уважением, Сергей.

20.08.2005. Б. – Сережа, привет! Ну, август почти прошел, а ничего не случилось в России. Зато в Англии июль был страшный с этими взрывами. Значит, год и правда спокойный для Путина. Не мог бы ты прислать мне какую-нибудь бумагу о том, как фактор Ходорковского повлиял на общество. Ну по твоим неформальным наблюдениям.

Обнимаю, Борис.

21.09.2005. С. – Борис Абрамович, привет! То, что вы просили, прислал. Но в целом обстановка простая. Кто может, вступает в партию. Все понимают, что каждого можно к ногтю. Что касается влияния на бизнес, то сами видите, все поняли, что так будет не всегда. То есть сложился такой вот консенсус – все поняли, что порка была показательная. Все – и власть, и бизнес, договорились так больше не делать. Всем хорошо.

С уважением, Сергей.

28.11.2005. Б. – Сергей, привет. Спасибо за отчет. Год какой-то обычный получился. Чувствую, что скоро начнется какой-то новый этап. Не знаю, о чем сейчас говорят в Москве те, кого принято называть простыми людьми. Но в Лондоне только и разговоров о том, что двухэтажные автобусы уходят с линий. И такая ностальгия у людей. Такие слезы у этих англичан. Как о погибших в июле. Мне их никогда не понять. Я же русский человек и никогда этим не шучу.

Обнимаю, Борис.

15.12.2005. С. – Борис Абрамович, с наступающим. Ваши поздравления жду в ящике. Просьба была изложена в последнем сообщении.

С уважением, Сергей.

2006

03.01.2006. Б. – Сергей, привет! Очень весело год начался. Украину нагибают газом как хотят. Путин доиграется, ведь здесь никого шантажировать нельзя. Говорил с серьезными людьми, сам знаешь откуда, и даже они в шоке. Энергетический шантаж – это что-то новенькое. Не в том смысле, что он так с Украиной. А в том смысле, что это становится доктриной. Что об этом знаешь?

Обнимаю, Борис.

06.01.2006. С. – Борис Абрамович, привет! Ну, вот видите. Разобрались как-то с Украиной. А по энергоресурсам – это да. К кому не сунешься, все говорят про цены на нефть и газ. Кто-то там подсчитал им, что это очень надолго все. И они собираются этим пользоваться по полной. И в политике в том числе. Но это с моей колокольни. Подробности обычным каналом. Что касается Вас лично, то своим участием в украинских делах, Вы против себя многих настроили. Кто первым принесет Ваш скальп, будет награжден и отмечен. Будьте аккуратнее.

С уважением, Сергей.

20.01.2006. Б. – Сережа, спасибо! За предупреждение, конечно, спасибо. Думаю, что у многих мелкотравчатых путинцев я в списке на уничтожение. Любым способом. Стараюсь быть осторожнее. Некоторые особи женского пола даже утверждают, что у меня паранойя.

В любом случае на связи по обычным каналам. Обнимаю, Борис.

07.02.2006. Б. – Борис Абрамович, день добрый. Перебздеть всегда лучше. Не слушайте баб. Доведут до цугундера. А вам оно нужно?

С уважением Сергей.

11.02.2006. Сережа, привет! Буду признателен, если проверишь, что там в отношении меня затевают?

Твой Борис.

12.02.2006. Борис Абрамович, привет! Если что-то тайное и серьезное, я все равно не узнаю. А так и «Атолл» никакой не нужен. Понятно, что Вас постараются вернуть на Родину. Легальным способом. Уголовное дело вот-вот возбудят. Я бы на Вашем месте пока включил режим тишины и оборвал все ненужные контакты. Сам я пока Вам писать не буду.

С уважением, Сергей.

18.02.2006. Сережа, согласен! Дело возбуждено, запрос о моей экстрадиции уже направлен. Давай на полгодика, а то и больше помолчим. Тебя не хочу втягивать.

До связи, Борис.

20.09.2006. Сергей, привет! Ну как видишь, меня никто никуда не выгнал. Британцы потеряли бы лицо. Оба дела, понятное дело, безобразно состряпаны. Давай как-то возобновлять общение. Что у вас по грузинским делам слышно.

Рад снова с тобой общаться. Твой Борис.

21.09.2006. Борис Абрамович, здравствуйте. Рад, что Вы там, а не здесь. По Грузии и грузинам подготовлю отчет. Пока мой краткий анализ простой: Саакашвили – полный м*дак. Или его просят нарываться.

С уважением, Сергей.

08.09.2006. Сергей, привет. Получил твое сообщение. Не согласен во многих вещах. Не надо из Миши делать полного мудака. Он знает, что делает, хотя человек, конечно, неприятный. А кто приятный? Ты приятный? Или я приятный? Кому как. Думаю, что Путин еще не созрел для того, чтобы Мишу завалить каким-либо способом. А по моим делам, скажу тебе такую вещь – скоро будет такая обратка, что те, кто против меня эти дела заводил завоют. Путин сам не рад будет, тому, что затеял.

Твой Борис.

20.09.2006. Добрый день, Борис Абрамович или что там у вас сейчас. Примерно понимаю о какой обратке вы говорите. Саша совсем плохой?

Сергей.

08.10.2006. Сережа, привет! Да, Саша совсем плох и скандал будет только нарастать. Что у вас думают о Козлове, о том, кто его убил?

Твой Борис.

15.10.2006. Борис Абрамович, добрый день. По Козлову, по-моему, конспирологии не надо. Убили те банкиры, которых он обделил. И неважно, кто сядет. Суть-то одна. По профессиональным причинам погиб. Грузинская тема у нас в каком-то безобразном виде сейчас. Это, правда, не отменяет того, что Миша – полный, *бнутый, одноклеточный м*дак. Нельзя нарываться на зверя, который почувствовал силу. А Путин сейчас такой.

С уважением, Сергей.

20.11.2006. Сережа, привет! Все последние события показывают, что Путину придется как-то уживаться с тем, что его будут шпынять и ставить на место. И ему придется это делать. Саша, говорят вот-вот. Он будет костью в горле у режима.

Обнимаю, твой Борис.

25.11.2006. Борис Абрамович, добрый, вернее недобрый день. RIP, как у вас говорят. Литвиненко нет, но дело его живет. Вы знаете, я сам не люблю нашу Контору. Но никогда не поверю, что контора выберет такой способ устранения какого-либо. Саша – не та фигура (при всем уважении к покойному), чтобы можно было так глупо наследить и подставиться. Я человек нелюбопытный, когда надо. Но сейчас мне было бы просто из принципа любопытно залезть в Вашу голову и посмотреть, верите ли Вы сами в то, что говорите публично. Ну я сужу по нашим внешним источникам.

С уважением, Сергей.

07.12.2006. Сережа, дорогой здравствуй. Ну, при всем уважении, в моей голове тебе делать нечего. Я, действительно верю, что это дело рук Путина. Это ему выгодно, чтобы показать, что предателей не прощают и заодно подать сигнал и мне. Ты, знаешь, я всегда верю в то, что говорю. Вообще, мне кажется, что в связи с делом Саши наши с тобой отношения как-то перестают быть деловыми. У нас же с тобой все понятно – информация взамен на информацию. Давай там про совесть не будем, ладно. Не тебе мне морали читать, уж извини.

Борис.

09.12.2006. Борис Абрамович, добрый день. Про морали начали Вы. Я Вам их не читал. Не стоит нервничать. Спасибо, что напомнили про субординацию. Хотя ее давно уже нет, и инициатором восстановления наших отношений были именно Вы. С наступающим.

Сергей.

2007

14.01.2007. Сережа, привет! Возможно, я был слишком резок с тобой. Нервы сдают, и ты меня прости. Просто вся эта травля меня выматывает жутко. Прости еще раз. Не мог бы ты подготовить для меня записочку о раскладах с преемником. Пора ведь уже думать, что там впереди.

Обнимаю, твой Борис.

27.01.2007. Борис Абрамович, добрый день. Никаких проблем, а нервы надо беречь. Они пригодятся. По раскладам напишу, хотя они находятся в пределах статистической погрешности. Те люди, с которыми я могу общаться, ничего путного не скажут. Первичной информацией владеет только один человек в этой стране. Он же и принимает решения. Думаю, что интригу он будет сохранять до последнего. Из всех возможных вариантов, он выберет, на всякий случай, самый безопасный для себя.

С уважением, Сергей.

15.02.2007. Сергей, привет. Спасибо, есть. Бумагу твою получил обычным каналом. Спасибо за расклады.

Твой Борис.

19.02.2007. Борис Абрамович, здравствуйте. У меня встречный интерес к одной британской частной конторе, услугами которой вы пользуетесь. Запрос в ящике. Я просто прошу вас ответить на несколько вопросов. Там буквально несколько пунктов.

Спасибо заранее, Сергей.

05.03.2007. Сережа, привет! На твои несложные вопросы про эту контору ответил. Думаю, что нашему «Атоллу» они были бы не конкуренты в России. А ты был бы на голову выше их здесь. Но все есть как есть и я работаю с кем приходится. Думаю, что клиенту твоему опасаться их не стоит. Нароют по вершкам, не глубже. Глубже – обосруться. Меня новость про то, что Рамзанчик стал главным в Чечне резанула. То есть, это не новость совсем, но странно этого злого мальчика видеть где-то во власти. Ты же помнишь, как он на меня собак в прошлом году вешал про деньги. Все кому надо про деньги и так знают, но я же людей освобождал. Но этому надо как-то бабки отрабатывать и выслуживаться. Путин думает, что он себе медвежонка вырастил. Но этот медвежонок не только у себя в клетке срать будет. Надеюсь, что по раскладам перед выборами будешь мне писать регулярно.

Обнимаю, твой Борис.

12.03.2007. Борис Абрамович, добрый день! За информацию спасибо и за хорошие слова о «нашем Атолле». По Рамзану согласен с вами. Он потенциально опасная фигура и не потому, что нелоялен. Он слишком лоялен, лоялен слепо почти. Проблема в том, что ему своим надо будет доказывать, что он не просто в почете в Кремле, а в большом почете. Придется понты колотить и рты затыкать. Что он, правда, уже делает вовсю. По раскладам, отправил вам очередной свежачок. Но с таким же успехом можно желтые газеты читать. Кто-то говорит, что Иванов ближе. Кто-то, что Медведев. Но Путин до последнего никому ничего не скажет.

С уважением, Сергей.

07.04.2007. Сергей, привет! Ты, наверное, читал о том, что я заявил на допросе английской прокуратуре по делу Литвиненко. Я все это искренне говорю, Сережа. Поскольку обсуждение этой темы напрягает наши отношения, давай больше это обсуждать не будем.

Твой Борис

08.04.2007. Добрый день. Согласен. Не обсуждаем.

С уважением, Сергей.

25.04.2007. Сережа, здравствуй. Поверишь или нет, но я плакал, когда узнал о смерти Бориса Николаевича. У каждого из нас бывает лучший кусок жизни. Свой лучший кусок я прожил при ЕБН. ЕБН-стичиские времена были. Он, молодец, долго продержался. Таня и Валя его тогда, наверное, зря его уговорили тогда уйти. Он мог еще продержаться. Путин своих договоренностей не выдержит – это они, как близкие ЕБН должны были просчитать. Ну, может быть, и я должен был его просчитать. Светлая память Борису Николаевичу. Жду твоих отчетов. У меня интерес по одному персонажу, вдруг знаешь что-нибудь. Я бабки теряю на нем.

Обнимаю, Борис

01.05.2007. Борис Абрамович, добрый день. С днем трудового народа Вас. Запрос по человеку получил. Что есть у источников – напишу.

Сергей.

15.05.2007. Сережа, спасибо. Все получил. Очень помогло. Но я думал, что ты про него что-то хуже знаешь. Но и этого достаточно. Сейчас буду мало на связи. Дела и все тоже дело. Напишу сам.

Твой Борис.

01.09.2007. Сережа, привет. Ну все когда-то движется к логическому завершению. Мои дела тоже налаживаются как-то. Скажи мне, Сережа, что там у нас с преемником? На твой взгляд. Все же Медведев? Он все же человек либеральных взглядов.

Борис.

05.09.2007. Борис Абрамович, привет! Хорошо, что показались. Что касается преемника, то это у нас на всех утюгах страны. Источники никакие не нужны. Думаю, что угроз для Путина сейчас нет, а значит, и Конституцию менять не будет. У Иванова рожа противнее, но и его полюбят. Зато с «отцом нации» в паре он смотрится хуже – оба одинаковые стареющие люди из конторы. А Медведев будет выглядеть учеником любимым. Я ставлю на медвежонка. Простите, что так игриво пишу вам. Информацию все равно не нарою. Ее просто нет. Иванов и Медведев с таким же успехом могли бы об этом у меня спросить. И я бы им не помог. Толку от меня в этом деле – ноль.

С уважением, Сергей.

14.09.2007. Сережа, что Зубков???? Это чудовищно. Это же зоопарк какой-то. Парк Юрского Периода!!! Ты знаешь что-нибудь?

Борис.

20.09.2007. Борис Абрамович, вы успокоились? У вас опять много источников. Какой Зубков? Вы о чем? Помните про Вовочку анекдот про наследство. Дедушка ослеп, но не ох*ел. У вашей либеральной надежды – Медведева по-прежнему те же шансы. Просто он чувствует себя теперь похуже. Я не на связи ближайшие два месяца, очень серьезный клиент.

С уважением, Сергей.

19.11.2007. Сергей, здравствуй! Ты закончил свои дела? У меня вопрос один по Роме. Сможешь помочь?

Обнимаю, Борис

01.12.2007. Борис Абрамович, добрый день. Нет, дело затянулось. Боря вроде к вам ближе. Пишите в ящик. Если что-то здесь есть, я сообщу.

С уважением, Сергей.

20.12.2007. Сергей, спасибо за информацию. Помог. Про интригу ты был прав. Всегда надо выбирать простое решение. Я как математик обязан это знать. Но человек я азартный и вел себя как на скачках. Лошадка по фамилии Медведев мне нравится. С наступающим!

2008

15.01.2008. Сережа, привет! Кажется, что опять в стране чего-то новое. Понимаю, что Медведев тот еще самостоятельный политик. Но ведь может стать. Он же не конторский, музыку нормальную слушает, особо нигде не замазан. Думаю, что постепенно сформируется сила, которая с ним работает.

Обнимаю, твой Борис.

18.01.2008. Борис Абрамович, привет! Если хотите, то можете чего-то ждать от Медведева. Но вряд ли дождетесь. Хотите формировать команду, которая с ним работает – формируйте. Ваше право. Только вряд ли он даже близко захочет вас чувствовать. Тандемы бывают разные. В некоторых педали крутят только те, кто сзади. Дима будет крутить педали и все. Обычным каналом переправил парочку своих соображений.

С уважением, Сергей.

14.02.2008. Сережа, привет. Бадри не стало. Я все в своей жизни привык предусматривать, ну или хотя бы прогнозировать. Никогда не думал, что Бадри может уйти раньше меня. Это горе, ну и, конечно, проблемы. Много активов, которыми мы владели на двоих. Надеюсь, что с женой его теперь проблем не будет. Но не в деньгах дело. Друг ушел и человек очень мощный. Горько. Ты его знал и тебе, наверное, тоже не по себе. Человек нашего с тобой времени.

Обнимаю, Борис.

16.02.2008. Борис Абрамович, здравствуйте. Сочувствую, что потеряли друга. Это всегда горько. Но, скажу честно, для меня это просто смерть еще одного человека. Никакого ощущения, что ушел кто-то близкий у меня нет. Не взыщите.

С уважением, Сергей.

10.03.2008. Сережа, привет! За твои отчеты спасибо. Смотрел я, как Дмитрия Анатольевича президентом делали. Лицо у него умильное. Игрушку дали человеку. Ну значит эта игрушка, когда раскроется со всех сторон, ему понравится еще больше. На это и уповаю. Когда тебе дают порулить большим кораблем, да еще и назначили капитаном, трудно поверить, что от всего этого придется отказаться. Говорят Дима закладывает, а, значит, он человек с сомнениями. Посмотрим. Не можешь мне еще про Рому кое-что посмотреть? Запрос в ящике.

04.04.2008. Борис Абрамович, привет! По Роме все, что можно собрал. Я примерно понимаю, к чему вам это все. Он два раза пытался с Чукотки соскочить. И два раза ему не дали. Даже если получится, то продадут все равно, кому надо. Тем не менее, надеюсь, что информация полезная.

С уважением, Сергей.

07.07.2008. Сережа, здравствуй. Ну теперь вроде бы понятно, что соскочил. Но не совсем. Я не пытаюсь прихватить что-то через другие руки. Я просто считаю, что там есть мое. И пытаюсь понять, сколько моего теперь окажется у Газпрома или кого там еще. Нам с Ромой когда-нибудь в суде придется встретиться. Это абсолютно точно. Хуже всего, что в суде придется встретится и с покойным Бадри, которого мне очень не хватает. Вернее с его женой.

Твой Борис.

10.08.2008. Борис Абрамович, добрый день. Я был прав, когда уверял вас, что Миша ваш грузинский – полный м*дак. Так и есть. Он сейчас просрет всю страну. Зачем было стрелять первому? Мои отчеты старые по грузинскому вопросу у вас есть. Почитайте.

С уважением, Сергей.

20.08.2008. Сергей, привет! Миша, конечно, м*дак. Но я сейчас больше болею за Диму. Сказал, что решение по Грузии принимал сам. Не советуясь с Путиным. Это же хорошо. Он с яйцами. Он и Путина выкинет рано или поздно. У нас тут небольшой пул сочувствующих формируется. Жду по этому поводу информацию от тебя.

Твой Борис.

15.10.2008. Борис Абрамович, добрый день. Вы, конечно, можете считать как вам угодно. Вы в курсе, что у нас по Конституции премьер не имеет никакого отношения к войскам. Что решения все принимает Главнокомандующий. И прочее. Как еще мог эту историю описать Медведев? Это же два юриста. Но вас, похоже, не остановить. Если вы хотите из ДАМ сделать свой новый проект, то старайтесь об этом хотя бы помалкивать. Иначе сослужите ему плохую службу.

С уважением, Сергей.

21.11.2008. Сережа, здравствуй. Я пока как в той истории с Сашей немного уйду на дно. Скоро узнаешь почему.

До связи, Борис.

2009

10.02.2009.

Б. – Сережа, привет! Следи за прессой. Думаю, что скоро наделаю такого шума, что кое-кому придется пошевелиться. В конце концов, страна и мир должны узнать своих героев. Рома как был, так и остается кошелечком. Пора им вместе покрутиться. Спасибо тебе за анализ событий. По делу как всегда.

Жму руку, Борис.

16.02.2009.

С. – Борис Абрамович, здравствуйте. Ну, интервью, конечно, прогремело. Это вы специально на день влюбленных постарались? Громко, но бездоказательно. Вы отрезаете себе все пути назад. 40 млрд у Путина? Да, возможно, если надо, то ему скинутся и на большую сумму. И будут рады. Но 40 млрд в качестве активов? Как это доказать? И зачем ему это? Вброс, конечно, громкий и его подхватят. Но вряд ли что-нибудь конкретное накопают. Вы точно перегибаете палку. Зачем это Вам?

С уважением, Сергей.

05.03.2009.

Б. – Сережа, привет. Сегодня день смерти Сталина. Говорят, что усатый сдох потому, что соратники стояли вокруг, переминались с ноги на ногу и не могли оказать помощь. Я в свое время специально интересовался у историков и они в целом подтвердили. Думаю, что Путин создает вокруг себя такой же вакуум. Чашки чая ему в постель не подадут. Он сам создает вокруг себя пустоту, а я только хочу сделать ее более очевидной. Для этого и информация про 40 млрд.

Обнимаю, Борис.

01.04.2009. – Борис Абрамович, привет! А сегодня День Смеха. Мне иногда кажется, что вы всегда в этом празднике пребываете и очень несерьезно читаете мою информацию. Да, Путина многие не любят. Но, в целом, он соблюдает правила игры. Я даже не говорю о ситуации с так называемым «тандемом», хотя и по ней видно, что он может быть весьма корректным. Но посмотрите на Рому. Все договоренности выдерживаются. За базар он отвечает и это бесспорно. Ситуация же с Вами во-первых уже давняя. Во-вторых, вы сами отчасти в ней виноваты. Он совсем не одинок. Думаю, что раскачивать лодку сейчас не просто бессмысленно, а еще и глупо.

С уважением, Сергей С.

10.05.2009. – Сережа, привет! Что бы ты не говорил, но на первых полосах западной прессы цифра 40 млрд уже угнездилась. И от этого не отмоешься уже. Это навсегда. А, кроме того, Россия это та страна, где вопреки пословице место красит человека, а не наоборот. И Дима, каким бы верным он не был, захочет почувствовать вкус больших гонок. И многие в России и здесь захотят ему помочь. Я – в том числе.

Обнимаю, Борис.

20.06.2009. С. – Борис Абрамович, выслал вам свой анализ ситуации. Глупо ставить на то, что тандем распадется. У Димы сначала сработает страх, потом может порядочность и верность, и в итоге, даже если он захочет что-то сделать, то у него не хватит яиц. Слишком много серьезных людей должны ему не просто шепнуть или намекнуть, а открыто продемонстрировать свою поддержку. А они побоятся это сделать. Команды слишком переплетены. Все друг на друга стучат. Мышь не проскочит. И, кроме того, Вы же всегда говорили, что стараетесь для России и что для Вас это не пафос. Двигать Диму – это как-то совсем не для России. Или совсем не для нее.

С уважением, Сергей С.

01.07.2009. Б. – Сережа, здравствуй. Ну, шепнуть Диме или подать сигнал можно не только в России, а где-нибудь во время визита. Думаю, он сам ждет чего-нибудь подобного. А как ты думаешь?

Обнимаю, Борис.

10.07.2009. С. – Борис Абрамович, добрый день. Ну, свое принципиальное отношение ко всему этому я уже высказал. Это не на пользу никому. Понятно, что найдутся люди, которые в принципе чисто теоретически хотят его поддержать. Но они ведь и легко вычисляются. Кто это? Во-первых, обиженные (простите за слово) олигархи вроде Вас. Во-вторых, те миллионеры, которые только мечтают пройти путь Ковальчуков, Роттенбергов и прочих и стать миллиардерами. Но эти ребята слишком слабы еще. Это все пока несерьезные «айфончики». Зато путинское поколение олигархов куда более закаленное, чем ваше. Они знают правила игры, они не лезут на рожон, они умеют ждать и готовы идти на компромиссы. Их не подрезать.

С уважением, Сергей.

02.09.2009. Б. – Сережа, привет. Не устаю ждать твоих отчетов. Надеюсь, та часть информации, которую я даю в твое распоряжение тебе идет на пользу. Что касается нашего спора по поводу тандема. Я, конечно, буду стараться, чтобы позиции Путина ослабевали. Это не только позиция и азарт. И не моя природная склонность к движухе. Я к тому же прекрасно понимаю, что пока этой страной руководит Путин, мне ловить абсолютно нечего.

Обнимаю, Борис.

2010

20.05.2010.

Б. – Сережа, привет! Бакиев слинял и моя личная революция тюльпанов накрылась. Потерял очень много, а чувствовать себя бедным я не привык. До этого, конечно, пока далеко. Но все это вынуждает меня действовать. Думаю, что Роме пора раскошелиться. Понятно, что процедура будет долгая. Срок Медведева подходит к половине. Не мог бы ты со своей стороны проанализировать расклады. Выборы, как ни крути, не за горами.

Обнимаю, твой Борис.

10.06.2010. С. – Борис Абрамович, приветствую. Отправил как обычно свой отчет. Из всех раскладов видно, что Дима будет показывать в этом году зубки. Но, думаю, что все это не столько самостоятельные шаги, а, скорее, согласованная спецоперация. Чтобы перестали зубоскалить на его счет. Да и обычная человеческая обида, наверное, в нем затаилась. Думаю, что он отыграется на «ветеранах» ОВР. С Шаймиевым и Рахимовым все и так понятно: очень почетно и очень тихо их провожают. Но не тот масштаб, чтобы проявить президентскую волю. Думаю, что Лужков будет как раз такой фигурой, на которой можно отточить мастерство.

С уважением, Сергей С.

15.06.2010. Б. – Сережа, привет! Ну ты в десяточку попал. Лужок наследил изрядно и его, скорее всего, завалят. Я, как могу, помогаю. Сам знаешь, Примус и Лужок – мои лучшие друзья. Диме для авторитета будет хорошо.

Обнимаю, твой Борис.

18.07.2010. Б. – Сережа, еще раз привет. Если я не обую Рому, то меня обует Галина. Шутка. Масштаб несопоставим, конечно. Но я могу стать самым крутым алиментщиком в Великобритании. Прогремлю так прогремлю. Тупой вопрос – а Лужка-то в Москве народ любит?

Обнимаю, Борис.

02.08.2010. С. – Борис Абрамович, передал свои выкладки обычным каналом. В Москве жара страшная и не любят никого. Народных волнений, по поводу отставки Лужкова, конечно не будет. Это шутка. Думаю, что если его начнет мочить пресса, народ поверит во все. И, понятно, что на него много чего есть за все эти годы. Но если будет травля, то большого авторитета Диме это не добавит. Так, что если вы как-то регулируете этот вопрос, то советую без лишней грязи обойтись.

С уважением, Сергей.

04.08.2010. Б. – Сережа, здравствуй! Я тут по своим делам судебным обращался к одной достаточно известной конторе. Типа Stratfor, но чуть помельче. Помогли мне, но, конечно, дорого, даже для меня. Хорошо устроились парни. И на государство работают, и таким как я помогают. С некоторой ностальгией вспоминаю наш «Атолл». Была готовая структура, которую можно использовать. У западников, по-моему, уже половину работы делают частные подрядчики. Не, знаю, обращаются ли к тебе. Судя по информации, которую ты мне даешь, у тебя работа продолжается не только в России. По Украине ты иногда меня опережаешь. Может быть тебе в Англию перебраться? А? Это шутка только отчасти.

Обнимаю, твой Борис.

10.09.2010. Б. – Сергей, привет! Ну, похоже, дело в шляпе. То есть в кепке. Кажется, переборщили ребята с другой стороны. Но у нас с ними координации нет никакой. У всех свои задачи. У меня влияние. У них бабло. Кулистиков шлепает такое говно и с такой скоростью и старанием, что оно может накрыть даже авторов самой хорошей идеи. Но, думаю, что Диме теперь осталось только красиво отправить Лужка в отставку. Чувствую себя почти как в старые добрые времена, когда Доренко *бал его и Примуса во все щели. За сообщение по московским откатам – спасибо. Но сейчас тот этап, когда информация уже не нужна. Важна интерпретация и понты.

Обнимаю, твой Борис.

20.09.2010. С. – Борис Абрамович, добрый день! Думаю, что Вы правы. Что касается Лужка, то информация против него, действительно, не нужна. Ее и так достаточно. Как они там теперь будут договариваться, Вас видимо не волнует. Вас волнует эффект. Эффект, конечно, будет подпорчен всей этой вакханалией на ТВ. Президенту такие рычаги использовать не к лицу. Но каких-то очков это ему возможно добавит. Про «Атолл» скажу так. Я тоже вспоминаю те времена. Сейчас работы тоже хватает. Но наше государство пока не созрело, чтобы обращаться к частным конторам. Все, во-первых, помешаны на гостайне, а во-вторых, если пустят какую-то одну контору, то выстроится большущая очередь за откатами. У нас только так. В Англию не собираюсь. И семья моя многочисленная тоже. За намек и приглашение – спасибо.

С уважением, Сергей С.

01.10.2010. Б. – Сережа, привет! Отставка, по-моему, красиво прошла. Дима на коне. А ты мне красиво намекнул, что из говна пулю не слепишь. А мне пуля и не нужна. Мне нужны амбиции. А в каком они агрегатном состоянии находятся – неважно. Мои судебные перспективы на сегодняшний день кажутся мне хорошими. Так, что в целом – настроение боевое.

Обнимаю, твой Борис

22.12.2010. Б. – Сергей, здравствуй. С наступающим тебя. Здоровья и благополучия твоим близким. Себе желаю, чтобы в следующем году все хорошо сложилось в России. Надеюсь, что все повернется так как я задумываю.

Обнимаю, твой Борис.

24.12.2010. С. – Борис Абрамович, здравствуйте. Вам желаю отличного здоровья и успехов. Год действительно будет показательным. Надеюсь, ваш опыт в Киргизии доказал вам, что все эти цветочные революции дают весьма нестабильный результат. А всякая арабская весна – вообще не для нас. И, вообще, на мой взгляд, Путин сегодня единственный человек, который адекватно соответствует России. Я не его фанат, но он на своем месте. Информация по тем же каналам.

С уважением, Сергей С.

2011

01.02.2011. Б. – Сергей, привет! Весь этот шухер на Ближнем Востоке мне, откровенно говоря, не нравится. Я продолжаю говорить это на встречах со своими друзьями в штатском. Те, кто постарше соглашаются. А один молодой на полном серьезе уверяет, что они несут демократию в массы. На том они и стоят – верят в какую-то демократию как в химеру. На фоне всей этой заварухи то, что случилось в Домодедово особенно страшно. Вообще, какое-то ощущение коллапса есть. Ну, я всегда в такие времена из тех, кто рыбку ловит в мутной воде. Сообщение твое как всегда полезно.

Обнимаю, твой Борис.

03.02.2011. С. – Борис Абрамович, здравствуйте. Арабские события здесь многих вдохновляют. Думаю, что все эти сетевые технологии мы еще увидим в действии. Вообще, какое-то ощущение вольницы в стране присутствует. Даже слово «оттепель» гулять стало. Думаю, что Дима считает это отчасти своей заслугой. Но стратегически на серьезный шаг он вряд ли пойдет. Свои соображения обычным каналом.

С уважением, Сергей С.

01.07.2011.

Сережа, привет! Смотрю как очень несмешное кино суд над Юлей. Ты же знаешь, во время оранжевых дел, она просто вовремя подвернулась, надо быстро решать. Я думал о связке Ющенко и Порошенко. Тот не такой бойкий. Но не получилось. Юлю погубили ее амбиции. Но, думаю, что чем бы дело не закончилось, она своего последнего слова не сказала.

Обнимаю, Борис.

20.07.2011.

Борис Абрамович, здравствуйте! Надеюсь, вы переварили то, что я вам прислал. Боюсь, что Ваши усилия по президентику пойдут прахом. Вы продолжаете, что ставите на лошадку. А лошадка оказалась пони. Пони, они тоже кони, но прыгают невысоко и бегают по кругу. Что касается Юли, то мне жалко ее. Она тогда оказалась договороспособной и очень помогла в той ситуации с газом. Но условия слишком крутые для Украины оказались. Думаю, что Юля свою карьеру погубила. А суд, по сути, легализовал будущую яму в наших отношениях. Янук сам себе ее вырыл.

С уважением, Сергей.

28.08.2011.

Сергей, привет! Ну, про Украину ты, наверное, прав. Там для мордатого все может серьезно кончится. Нельзя как пропеллер себя вести. Он играет с огнем. Но мне гораздо интереснее, чем все кончится в России. Будет рокировка или нет. Надеюсь, что Дима хоть пукнет что ли.

Обнимаю, Борис.

30.08.2011.

Сергей, привет! И снова про Украину. У меня появилась информация, которой я склонен доверять. В среднесрочной перспективе там можно ожидать больших потрясений. Конечно, им не дадут примкнуть к России. Но и Россия на Запад их не отпустит, по крайней мере попытается. Я думаю, что там есть на что посмотреть. Посоветовал бы тебе развернуть там нормальную рабочую сеть. Могу понести расходы. Разумные, конечно.

Жму руку, Борис.

04.09.2011.

Борис Абрамович, добрый день. Мои люди на Украине давно работают. Надо только их активизировать. Не могли бы обрисовать угрозы, которые вам видятся в первую очередь?

06.09.2011.

Сергей, привет! Ну какие ***ть угрозы? Угроза в том, что там с мозгами все плохо. У всех. Угроза в том, что никто не отпустит Украину к России. Ни американцы, ни европейцы. А наши думают, что если м*дак с Донбасса, то он наш м*дак. Нет, Сереженька, м*дак – это диагноз. Воровство там чудовищное. По моим данным они скоро потеряют свой оружейный экспорт. А это большие и живые деньги. Они просто не могут поддерживать даже нормальную ремонтную базу, не говоря уже о производстве нового оружия. А его еще испытывать надо. Это только один аспект, но показательный. Страна сопоставимая с Польшей и при одинаковых равных теперь все больше сваливается в какой-то совковый хаос. Где теперь Польша и где Украина? А амбиций там – на всю Европу хватит. Они все такие передовые демократы, а сваливаются в совок. А там, где совок – жди бузы и крови. Поэтому твои связи в местной гэбухе (не знаю как там точно теперь называется) очень пригодятся. Надо слушать там где деньги, там где пропаганда. Ну ты сам все знаешь. Уверен, что информация эта пригодится.

Обнимаю, Борис.

21.09.2011.

Борис Абрамович, добрый день. В вашем ящике можете посмотреть мои примерные расчеты по Украине. Понятно, что без подробностей, но по структуре и количеству людей вывод можно сделать.

С уважением, Сергей.

23.09.2011.

Сережа, привет! Все посмотрел. Одобряю. Запускай, потом решим как этой информацией распорядится.

28.09.2011. С. – Борис Абрамович, добрый день! Ну, вы сами все видели, хотя и до последнего не верили. Медвежонок предложил Путина и как будто испытал облегчение. Единственное, что они не просчитали, так это то, что народ так отреагирует. Понятно, что не все это так спонтанно получилось, но какие-то приличия соблюдать надо. Конечно, серьезных последствий для власти не будет. Как говорил наш общий знакомый, пипл схавает. Но можно было и поприличней все обставить. А вам, кажется, нужно как-то реалистичней взглянуть на обстановку.

С уважением, Сергей.

15.10.2011. Б. – Сергей, привет! Ну мне кажется, что волна может пойти серьезная против власти. Выборы, конечно, ужасающие. Несанкционированных митингов я не видел давно. Только все это, думаю, уйдет в песок. Путин обратку не даст. Дима всех подставил своей трусостью. Отставка Кудрина, которую так мощно пропиарили – это кость от Путина. Айфончик сдох и тандема больше не будет. А я просрал очередной проект, в чем не стесняюсь признаться.

Обнимаю, твой Борис.

29.12.2011. Б. – Сергей, привет! С твоим анализом оппозиции согласен. Кажется, что все эти люди достигли критической массы своих возможностей. Сколько бы они не спорили о том, чья статистика вернее, по-настоящему большого количества людей они на улицу так и не вывели. Хотя казалось, что все возможно. Они клоуны все. Больше всего жаль, что клоуном оказался Навальный. Сам, знаешь, что я испытываю симпатию к высоким и статным. Потому, что сам не такой, если помнишь. Но Навальный мог бы пойти дальше. Но, во-первых, вряд ли ему даст Путин. Во-вторых, сам Навальный так и останется вождем в коротких штанишках – он слишком популист. Вождь сетевой революции дальше Садового кольца не пойдет. Половина всех этих деятелей наверняка окажется на Новый год в Лондоне. Таких не берут в космонавты, я думаю. Они сдулись. Тебя с наступающим Новым годом. Благополучия и счастья!

30.12.2011.

С. – Борис Абрамович, добрый день! С наступающим Новым Годом! Здоровья и счастья. Рад, что Ваша оценка ситуации становится все более реалистичной.

С уважением, Сергей.

2012

17.01.2012.

Б. – Сережа, здравствуй. Порциями по обычному каналу передаю тебе информацию. В основном по Украине. Ты очень удивишься, когда посмотришь. Фамилии такие, что волосы дыбом встанут. Жаль, что катализатором такой активности по Украине во многом я и стал. Теперь мои штатские и британские товарищи убеждают меня в том, что таким широким фронтом мы можем раскачать все и в России. Я и сам технократ, но они еще большие. Как ты говоришь, «одноклеточные». Они искренне верят, что технология Грузии, Киргизии и Украины может сработать и в России и дело лишь в масштабе инвестиций. А что на деле? Бакиев бежал. И я там лично много чего просрал. Ющенко в жопе. Грузинчик в заднице. Они очень верят в реванш на Украине и на продолжение в России. Это уже какая-то глупая упертость. Хотя, конечно, рычаг для давления они создали мощный. Имею в виду список Билла нашего, Браудера. Думаю, ты все видел в документах. Это такой точечный массаж власти, который можно разворачивать, как хочешь. ВВП легко не будет. Хорошо, что мы в прошлом году запустили украинский проект. Теперь мы оба можем делиться друг с другом информацией.

Обнимаю, твой Борис.

20.01.2012.

С. – Добрый день! Все принято. Информация очень опасная. Такой нужно делиться не только со мной, но как-то шире и выше. Она может реально помочь. Если у Вас появились какие-то сомнения в правильности того, что Вы делали до сих пор и Вы этими сомнениями делитесь со мной – значит, Вы уже подумали. Ну, так идите дальше. Свои соображения по поводу наших раскладов выслал обычным каналом. Слежу насколько можно за судом.

С уважением, Сергей.

07.03.2012. Б. – Сергей, здравствуй! Ну, в целом я рад, что особо не вкладывался во всех этих «болотных» деятелей. Путин их, конечно, уделал как мальчишек. И с этим придется жить. Еще в декабре казалось, что все может повернуться иначе. Мои надежды на Диму и на то, что можно было на что-то рассчитывать кажутся теперь идиотской иллюзией. Ну, хорошо, что все без крови обошлось. Ты знаешь ведь, я не люблю больше всего крови и бесчестия. Занимаюсь судом, жду твоих отчетов. Думаю, общаться будем пореже.

Обнимаю, Борис

01.07.2012.

С. – Борис Абрамович, добрый день. Несколько раз встречался и еще буду встречаться с Додиком. У него много разных тем, но все это маскировка. Активно прощупывает насчет Вас. У Вас где-то утечка. Он знает, что вы передаете сюда информацию. Копают под вас круто.

С уважением, Сергей С.

02.07.2012.

Сережа, привет! Давидович говно известное. Информацию принял. У меня участились контакты с моими западными друзьями. Дырка где-нибудь, возможно, и есть. Полностью я доверяю только Ави. Может быть, ты сможешь помочь мне с аппаратурой. Хочу сделать у себя, как было у нас в доме приемов. Расходы с меня.

Обнимаю, твой Борис.

15.07.2012.

Борис Абрамович, добрый день! Все понял, человек с Вами свяжется. Все сможете писать и фиксировать.

С уважением, Сергей С.

04.09.2012.

Б. – Сережа, здравствуй. Непростые месяцы были. В суде меня просто высушили. Рома оказался молодцом. Депрессия, сомнения, а потом жажда деятельности. Я, наверное, не совсем здоровый человек, но ты это и так знаешь. В общем, кто-нибудь, наверное, и удивится, что у самого Березовского бывают муки совести, но не ты. Пошло все сам знаешь куда – я хочу домой, и хочу как-то помочь Путину.

Всегда твой, Борис.

22.09.2012.С. – Борис Абрамович, привет. У меня тоже все непросто в последние месяцы. Мой человек сказал, что сделал все в лучшем виде. Думаю, сложностей не будет. Вы ведь продвинутый юзер. Здорово, что вы стали под другим углом смотреть на ситуацию в России. С ним надо общаться и, наверное, помогать. Это та история, когда человек неожиданно для многих более чем соответствует своему месту. Врагов у него хватает, о чем можно судить и из тех документов, которые я получаю от Вас. Ему было бы это полезно знать. А вы можете, в конце концов, выйти из творческого и любого другого тупика, в котором вы оказались. Пишите письмо. Другого способа донести свою информацию до него Вы не найдете. И нужно точно выбрать почтальона, чтобы не было прокладок, в виде окружения. Там информацию от Вас вряд ли кто-нибудь пропустит.

С уважением.

10.11.2012.

Б. – Сергей, здравствуй. Еще раз спасибо за твоего парня. Сделал все быстро. Интерьер не нарушил. И я даже не понял, местный он или прилетел из России. Зачет, как всегда. Семья в виде бывших и нынешних обсуждает, какое мне стоит написать письмо Путину. И стоит ли писать, учитывая все вводные. Сдаваться или сохранять достоинство. Глупо все это. Я пересмотрел свои взгляды не за один день. Было бы глупо все это объяснять. Но это все стилистика, а Путину стилистика не нужна. Ему нужны факты и ему нужно убедиться, что он прав, и он победил. Все так. Текст согласовываем как автобиографию для вступления в КПСС. Понятно, что какие-то факты изложу отдельно, чтобы не видел никто. Прискорбно, конечно, но кроме Ромы лучшей кандидатуры, чтобы передать это ему я не вижу. Он ссыт, но, мне кажется только для виду. Надежнее канала я не вижу.

Обнимаю, Борис.

28.11.2012.

С. – Борис Абрамович, здравствуйте. Рад, что Вы решились и близкие поддержали. Не думаю, что Рома откажется. Он ничем не рискует абсолютно. Но хорошо бы второй канал иметь через кого-нибудь из западников. Я в этой истории – не помощник. Меня, как вы понимаете, слушать особо не хотят. Есть несколько людей из ближнего круга, с которыми я общаюсь, но не хотел бы их подставлять. А, кроме того, я совершенно не хочу знать, что в Вашем письме написано. Достаточно того, о чем я догадываюсь. В остальном, готов помогать.

Сергей.

01.12.2012.

Б. – Сережа, привет. Письмо написано, уехало и, вроде, передано. Гонцом был Рома. Вот так все повернулось. Мне остается ждать, что я и делаю. Думаю, чести своей во всей это истории я не потеряю. Я действую искренне. И не стоит кошмарить меня импортными товарищами в штатском. Я же не агент, ты понимаешь. Не тот уровень отношений и вовлеченности, чтобы они меня боялись. И не только они давали мне информацию. Ходоков всяких много, сам понимаешь. Есть и сумасшедшие, и м*даки конченые. Но есть и те, кто носит реальную информацию. Я ведь тоже умею с ней работать. То, что приходит к тебе и не только к тебе – это мой собственный дайджест из разных источников. Не больше.

Обнимаю, Борис.

12.12.2012.

С. – Борис Абрамович. Борис! Я уже говорил, что рад Вашей перемене позиции по Путину. Рад, что, может быть, отчасти я и убедил Вас написать письмо. Но совершенно лишнее – рассказывать об этом направо и налево. Об этом письме мне рассказывали совершенно разные источники. И все эти люди, в конце концов, ссылались на вас. Я считаю, что такой пиар больше похож на действия в состоянии аффекта. Это ошибка. Вы злите всех – и прессу, которая не прочь попрыгать на Вашем имени. И британцев с американцами. И Путина Вы ставите в дурацкое положение. Вы как будто вынуждаете его ответить. А он не любит, когда на него давят. И если ответ и последует, то он, конечно, будет непубличным. Тем более, что хоть Рома и передал письмо, мне трудно представить, что сделал он это с чистым сердцем и без комментариев. Вы анекдот про себя, крест и баню, наверное, знаете. Так вот, надо согласно нему и действовать. Либо крест, либо трусы. Если покаялись, не надо об этом всем сообщать. Очередная партия документов, которые Вы мне передали – серьезная. Могу только догадываться, что вы передали другим. Но то, что вам кажется страховкой безопасности в отношении одних, может стать раздражителем для других. Сидим на жопе тихо. Так Вы иногда говорили. Сейчас это актуально для Вас. Простите за грубоватый анализ.

С уважением, Сергей.

15.12.2012.

Б. – Сереженька, спасибо, что напомнил, про анекдот. Может быть, ты и прав в том, что меня понесло про это письмо. Но поделать с собой ничего не могу, а человек я увлекающийся и ты это знаешь. В этом моя слабость, но и сила моя и, если хочешь, исключительность тоже в этом. Никогда не служил в армии и не сидел в тюрьме (не считая одного досадного эпизода в советской молодости), но у меня сейчас, видимо, такое чувство как у дембелей или у зэков перед освобождением. Я понимаю, почему одни из них совершают идиотские поступки, а другие решаются на побег за несколько дней до свободы. Мне не терпится со всем этим покончить, и я верю, что все хорошо закончится. Короче я какой-то по-хорошему шальной. Сидеть на жопе тихо не получается. Хотя справедливость твоих слов осознаю полностью. Надеюсь, у Президента хватит сил и ума простить меня и использовать не только мою информацию, но и мои способности.

Обнимаю, твой Борис.

22.12.2012.

Борис Абрамович, здравствуйте. Могу только порадоваться вашему оптимизму. Но не стоит ему поддаваться. Информация, которой вы хотите поделиться – взрывоопасна. Она многим не нужна. Ни тем от кого вы ее получили, ни тем, кого она разоблачает. Продолжаю повторять: страховки у вас сейчас никакой. Сейчас все также нестабильно как во время истории с «Орбитой». Вы меня тогда не захотели послушать и только чудом выжили. Вы думали, что все под контролем, но оказались неправы. От братвы охрана Вас не уберегла. А вы не хотели ничего слушать. А слушать надо и не только меня. Если хотите, мой человек снова может приехать и проверить, как все работает. Сейчас особенно важно все фиксировать бесперебойно. Хорошо, что письмо попало ему в руки. Но не стоит ожидать моментальных решений, учитывая всю историю ваших отношений. Заранее с наступающим. Всех благ.

Сергей.

25.12.2012.

Сережа, привет! И тебя с наступающим Новым Годом. Надеюсь, в следующем году можно будет отказаться от всей этой конспирации и просто посидеть вместе. Выпить и вспомнить. Кстати, за все эти годы так и не поинтересовался, по-прежнему ли ты не пьешь. Так или иначе, уверен, что следующий Новый Год встречу в России. Чувствую себя прямо тем стариком Тульевым из «Ошибки резидента», который хотел половить окушков в русской речке. Ты знаешь, что за это время я и в Грузии был, и у Луки, но это не совсем то. Очередной кусок информации отправлю обычным каналом. Ави говорит, что все работает нормально и твой человек здесь не нужен.

Обнимаю, твой Борис.

2013

20.02.2013.

С. – Борис Абрамович, привет! Как мог распорядился Вашей информацией. В части Украины она по моим каналам практически не проходит. Его убедили, что на Украине все под контролем, Янук наш и все его поддерживают. Якобы, Янука курирует Володин, а, значит, тот вроде уже как субъект внутренней политики. Там много денег уходит на всяких пиарщиков и политтехнологов. Все распределяется по очень разным каналам. Признать, что на Украине что-то идет не так – соскочить с кормушки. По-моему, отрезвить всех можно только серьезным вбросом какой-то информации, если, конечно, он не ответит на Ваше письмо и не подаст какой-то сигнал.

С уважением, Сергей.

01.03.2013.

Б. – Сережа, привет. Ждать и догонять – хуже не куда. Я пытался догнать свое время, а вот теперь жду. И меня это бесит. Ответа пока нет. Рома говорит, что не может узнать, как продвигается дело. А слишком многое поставил на карту. Я не ссу, но мне страшно. Не физически, а как-то глобально мне не по себе. Я много сделал не так. Но я мало чего делал неискренне. Если только это не была игра. Я не чувствую, что Путину проиграл. Вряд ли я это признаю. Я проиграл истории. Может быть потому, что подходил к ней шаблонами математика. И не Путину я хочу сдаться, а что-то еще сделать полезное. Я стал ходить кругами, а это означает для меня неэффективность. Если Путин даст мне отлуп – боюсь, что не буду знать, куда себя применить. Много всего могло бы пойти не так. И это очень жаль. А про вброс в прессу – это очевидно. Если ответа не будет в ближайшее время так и сделаем.

Обнимаю, Борис.

06.03.2013.

С. – Борис Абрамович, добрый день. Цинично говоря, Путин наверняка захочет воспользоваться если не вами, то вашей информацией. Вам не стоит впадать в депрессию. Буду в ближайшую неделю на Украине. Там со связью в гостиницах ненадежно и не всегда. По возможности отвечу.

С уважением, Сергей.

Content

Вадим Пестряков
КРЕМЛенальное чтиво, или Невероятные приключения Сергея Соколова, флибустьера из «Атолла»

Атолл: продолжение следует? Вместо предисловия

«Серый кардинал» Кремля

Зато мы делаем «рокеты»

M.I.B., или Люди в черном

Среднее звено, или Как телевидение становится телебачинием

Занимательная энтомология

Нобель и Шнобель

Следствие ведут… м*даки

День хороших манер, или Облава на ротожопов

Зачистка Путина, или Засланцы на холоде

Подвиг команданте Серхио

Дневник. Операция «Коробка из-под ксерокса» от первого лица

Концепт плана операции

Поэтапный план:

Хронология событий

Приложение

Переписка Соколова и Березовского (Сохранены орфография и пунктуация с электронного носителя Соколова)