Андрей Экземплярский

Владетельные князья Владимирских и Московских уделов и великие и удельные владетельные князья Суздальско-Нижегородские, Тверские и Рязанские

Великие и удельные князья Северной Руси в татарский период с 1238 по 1505 г.

Биографические очерки по первоисточникам и главнейшим пособиям. Том 2

© «Центрполиграф», 2019

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2019

* * *

Предисловие

Если в первом томе при передаче биографических данных о великих князьях, летописные известия о которых и разработка их и полнее, и сравнительно больше обследованы, часто приходилось встречаться с некоторыми недоумениями, требовавшими многих справок, чего не видно в окончательной отделке работы, и все-таки не избежать, говоря вообще, некоторых неточностей и ошибок, — то при выполнении второй части этого труда таких недоумений и справок по ним должно было быть и действительно было еще больше: об этом должен говорить не автор этого труда, а сам материал и существующая разработка его в исторической литературе. Автору придется только радоваться, если строго укажут — к лучшему выяснению дела — на его промахи и ошибки, в которых он не сомневается. Но при этом желательно обратить внимание на corrigenda настоящего тома, чтоб между ним и каким бы то ни было читателем не было лишних недоразумений. К чему может привести невнимание чье бы то ни было к corrigenda’м, показывает, например, такой, многим, вероятно, известный случай: у С. М. Соловьева в III томе его «Истории» оказалась опечатка — вместо Мстислава Даниловича Волынского явился Мстислав Василькович. Г. Шилов, составитель указателя (ключа) к истории Соловьева, внес и того и другого не только в названный указатель, но и в родословные таблицы к той же «Истории» Соловьева.

Андрей Экземплярский

Санкт-Петербург, ноябрь 1890 г.

Удельные владетельные князья Владимиро-Московских уделов

Удельное княжество Переславское

Переславль-Залесский, теперь уездный город Владимирский губернии, расположен на неровной болотистой местности по берегам р. Трубеж при ее впадении в озеро Плещеево, называвшееся в древнее время Клещиным или Клешниным[1]; оно называлось и называется еще, по городу, Переславским; название Залесский город получил от окружавших его в древности дремучих лесов[2], этим он отличается от Переславля южного (в нынешней Полтавской губ.), называвшегося в древности Русским от положения своего в Руси или на Руси, как по преимуществу называлось Киевское княжество, или земля полян, даже тогда, когда титул Великого княжества перешел на княжество Владимирское; отличается и от Переславля Рязанского, что на р. Трубеж, основанного в 1095 г.[3]

Время основания Переславля неизвестно; однако наши историки и географы относят основание его Юрием Долгоруким к 1152 г.[4], хотя не совсем верно: он существовал и до указанного года. В летописях под 1152 г. говорится, что Юрий Долгорукий «град Переславль от Клещина перенесе и созда больши стараго, и церковь в нем постави камену св. Спаса»[5]. Из этих летописных известий видно, что в 1152 г. уже существовавший город только перенесен Юрием Долгоруким с одного места на другое. Итак, город основан ранее 1152 г. Таким образом указанные летописные известия еще не дают нам права считать основателем Переславля Юрия Долгорукого. Правда, в пользу последнего, как основателя города, у наших историков есть и другой аргумент. Говорят, что, постоянно стремясь на юг и не достигая своей цели — господства в Киевской Руси, сын Мономаха хотел, так сказать, повторить, воспроизвести Южную Русь на севере, почему и давал основываемым им городам, а также рекам, названия рек и городов южных: так, город, поставленный им на озере Клещине, он назвал Переславлем, а реку, на берегах которой расположен этот город, — Трубежем… Русский Переславль, как уже замечено выше, стоит также на р. Трубеж. Но у нас есть еще третий, Рязанский Переславль, стоящий также на р. Трубеж. Чтобы быть последовательным, надо приписать основание и этого Переславля также Юрию Долгорукому, а между тем Рязанский Переславль, как сказано выше, основан в 1095 г., когда Юрию Долгорукому было лет 7–8 и когда он, следовательно, не мог строить городов.

В Переславле еще в начале XIX столетия можно было видеть весьма заметные следы древних укреплений, слабые остатки которых можно распознать и теперь. Город был окружен земляным валом вышиной от 5 до 8 саж.; в окружности этот вал имел 1037 саж. Одна сторона Переславля имела природное укрепление — огибалась р. Трубеж, а с прочих сторон город был окружен большим рвом, наполненным водой. На валу в древности был деревянный, так называемый рубленый город, двойная стена и двенадцать деревянных башен, в трех из них были ворота: Спасские, Никольские и Рождественские. Из города к Трубежу проведен был тайник или подземный ход, следы которого указывают и теперь. Этот вал в 1759 г. за ветхостью был срыт по указу Сената. Внутри этого вала теперь находится, в частности, соборная церковь Преображения Господня, построенная из белого камня в 1152 г. Юрием Долгоруким; внутри этого храма находятся гробницы последнего переславского князя Ивана Димитриевича и его отца[6]. Таким образом, Переславль-Залесский представлял весьма солидную для того времени и надежную крепость, которая часто в бурное время междукняжеских усобиц или неприятельских нашествий на Северную Русь служила убежищем для великих князей, которые поэтому и дорожили ей: они часто возобновляли укрепления Переславля: так, в 1194 г. «заложи великий князь Всеволод Переславль у озера июля 29-го; того же лета и срублен»[7], т. е. Всеволод Юрьевич соорудил укрепления. Последующие князья, как, например, Димитрий Иванович (Донской) (в 1369 г.), также возобновляли укрепления этого города[8].

Теперь мы должны были бы приступить к передаче фактов, касающихся Переславля как княжеского города, из которого образовалось удельное княжество Переславское. Но следует сказать предварительно хотя бы несколько слов о составе этого княжества.

Надо заметить, что прямых указаний на этот предмет в летописях мы не находим, да и те косвенные указания, которые находим в источниках, чрезвычайно скудны. Вот они. В 1215 г. Ярослав Всеволодович прибыл в Новгород, по просьбе самих новгородцев, и вскоре приказал схватить новгородского тысяцкого Якуна Зуболомича, а также новоторжского посадника Фому Доброщинича, «и поточи я в Тверь» в оковах[9]. Очевидно, Тверь принадлежала ему. Затем при нападении на Торжок и Бежецкий Верх литовцев в 1245 г. хищников преследовали в числе прочих тверские воеводы Явед и Кербет, с тверичами и дмитровцами[10]. Из этого можно с достоверностью заключить, что и Дмитров принадлежал переславскому князю. Принадлежали ли ему еще какие-либо волости, неизвестно. Профессор Сергеевич к Твери и Дмитрову прибавляет еще Нерехту[11], но мы не знаем, упоминается ли даже Нерехта в летописях раньше XV в.[12] Вот все, что можно сказать о составе Переславского княжества. Остается добавить только, что Тверь и Дмитров принадлежали Переславлю только до 1246 г., т. е. до смерти Ярослава, который назначил своим сыновьям уделы, и тогда из Твери образовался особый удел, а Дмитров примкнул к Галичу.

Нельзя не заметить, что Переславль после образования Великого княжества Владимирского стал как бы необходимой принадлежностью последнего: великие князья сажали в нем или сыновей, или самых близких родичей: так, в 1176 г. сын Юрия Долгорукого Михалко посадил там своего брата Всеволода, будущего великого князя[13]; затем, когда по смерти Михалка (1177) владимирцы посадили Всеволода на великокняжеский стол[14], Переславль примкнул к личным владениям великого князя: в 1190 г., когда у Всеволода родился сын Ярослав, великий князь был «в Переславля на полюдьи»[15]. В 1201 г. Ярослав послан был отцом в южный Переславль, но в 1206 г. он был изгнан оттуда, а по возвращении в Суздальскую землю получил Переславль-Залесский и владел им до занятия в 1238 г. великокняжеского стола. После этого в Переславле мы видим Ярославова сына Александра, который в то же время периодически занимал и стол Новгородский[16]. Александр Ярославич занимал Переславль до занятия им великокняжеского стола; после этого в Переславле мы видим сына его Димитрия. По занятии великокняжеского стола после смерти Ярослава (в 1246 г.) Святославом Всеволодовичем, последний рассажал своих племянников Ярославичей по городам, «яко же и брат уряди, Ярослав»[17]. Ясно отсюда, что Ярослав перед смертью назначил каждому из сыновей по уделу, и воля его была приведена в исполнение Святославом. Так как Александр Ярославич сидел в Переславле не только при отце, но и при великих князьях — его преемниках, очевидно, он получил Переславль в удел по завещанию отца. Несмотря, однако, на его неоспоримое право на Переславль, младшие братья, великий князь Андрей и князь Тверской Ярослав Ярославичи, как можно с полной уверенностью заключать из летописных известий, покушались отнять у него, в 1252 г., его удел, рассчитывая, возможно, на то, что он удалится в данный ему в 1249 г. Киев. Попытки их, однако, не оправдались, и Александр не только удержал за собой Переславль, но и занял великие княжество[18]. По смерти Александра Невского Переславль занимал его сын Димитрий. До 1293 г., будучи великим князем (он два раза занимал великокняжеский стол), Димитрий Александрович спокойно владел Переславлем. Но в указанном году против него составилась коалиция из удельных князей во главе с его братом Андреем, и ему пришлось удалиться из Переславля, который вслед за тем занят был союзником Андрея Федором Ростиславичем, князем Ярославским. В 1294 г. Димитрий Александрович примирился с Андреем, которому уступил великокняжеский стол, и на пути в свой Переславль скончался[19], где и был погребен.

Биографии всех вышеупомянутых князей, владевших Переславлем, за исключением Всеволода Юрьевича, который по времени его жизни не входит в круг наших очерков, помещены в первом томе в числе великих князей Владимирских, каковыми были и они. Но все ли они могут считаться удельными переславскими князьями? Что касается Всеволода Юрьевича, то он за краткое время своего пребывания в Переславле (в 1175 г. сел там, а в 1176 г. избран на Владимирский стол) не успел ознаменовать своей деятельности ничем. Следующий за ним переславский князь, сын его Ярослав, действует уже вполне самостоятельно: так, он, «слушая некых льсти… мысляшеть противитися Юрию брату своему», великому князю; затем во всей деятельности Ярослава до занятия им великокняжеского стола проявляется всегда и везде полная самостоятельность. Но можно ли и его назвать удельным владетельным князем? Да и вообще с какого времени можно считать князей, сидевших в тех или других городах, владетельными? И на основании каких актов они становились самостоятельными, а следовательно, и владетельными? Решение этих вопросов не входит в нашу программу, а потому вместо ответа заметим только, что мы будем считать владетельными князьями всех удельных князей, т. е. таких, в фактическом владении которых был город, который дал название уделу и общее прозвище князьям этого удела. Таким образом, начиная со времени покорения Руси монголами, удельными переславскими князьями были:

1. Александр Ярославич Невский с 1238 по 1252 г.

2. Димитрий Александрович с 1253 по 1294 г.

3. Последним удельным князем Переславским с 1294 по 1302 г. был сын Димитрия Александровича Иван.

Иван Димитриевич

1276[20] — ум. в 1302 г

Иван Димитриевич, старший из троих сыновей Димитрия Александровича, великого князя Владимирского, начинает упоминаться в летописях с 1293 г. В этом году Андрею Александровичу удалось оклеветать старшего брата, отца Ивана Димитриевича, перед ханом, который дал ему сильное войско во главе с Дуденем; кроме того, Андрей привлек на свою сторону Димитрия Борисовича Ростовского с сыном, который был еще младенцем или отроком, брата его Константина Углицкого, Михаила Глебовича Белозерского и Федора Ростиславича Ярославского. Димитрию Александровичу не под силу было бороться с объединенными князьями, которым помогали татары, и он бежал сперва на Волок, а потом — в Псков к своему зятю, псковскому князю Довмонту[21]. Андрей и его пособник Федор Ярославский поделили волости так: первый взял себе Владимир и Новгород, а последний — Переславль-Залесский. По уходе татар Димитрий Александрович пытался пробраться в Переславль, но не совсем удачно: сам он хотя и успел бежать в Тверь, но обоз его попал в руки Андрея. Старший брат вынужден был при посредстве тверского князя просить мира, который и был заключен: Димитрий уступил Андрею великокняжеский стол, а сам удовольствовался своей отчиной Переславлем. Примирившись с братом, Андрей «возвратися в Торжок, а Волок опять возврати к Новугороду, а князь Иван Дмитреевичь сяде на Костроме»[22].

Андрей из Торжка пошел в свой Городец, а Димитрий Александрович — к Волоку[23], направляясь в Переславль[24]. Дело было, кажется, так. Когда Димитрий Александрович бежал сначала в Волок (принадлежавший ему, см. ниже), а потом в Псков, объединенные князья сочли свое дело выигранным; Федор Ярославский в награду за пособничество Андрею получил Переславль, бывший в отчинном владении Димитрия. Но когда братья примирились и Димитрий вынужден был уступить великокняжеский стол младшему брату, последний возвратил ему его отчину Переславль, из которого, следовательно, князь Ярославский должен был удалиться. Удаляясь, Федор Ростиславич, конечно, с досады, выжег этот город. Следует иметь в виду, что Волок, по некоторым известиям[25], был уступлен новгородцами Димитрию еще в 1284 г., и в нем, надо полагать, сидел сын Димитрия Иван. Но по миру, заключенному братьями, Переславль переходил к своему отчиннику, а Волок возвращался новгородцам. Потому-то, вероятно, Андрей и дал Кострому Ивану Димитриевичу[26].

Со смертью Димитрия Александровича на Переславль могли претендовать двое князей: Иван Димитриевич как на отчину и Андрей Александрович в качестве великого князя. Первый, как это можно заключать из последующих событий, поспешил занять свою отчину. Владимирский сейм 1296 г. и поездка Ивана Димитриевича в том же году в Орду объясняются, кажется, именно спором дяди и племянника из-за Переслав ля. Но перейдем к фактам.

По занятии Андреем Александровичем великокняжеского стола князья Суздальской земли разделились на два лагеря: в одном мы видим самого великого князя, Федора Ростиславича Ярославского и Константина Борисовича Ростовского; в другом — Михаила Ярославича Тверского, Даниила Александровича Московского и Ивана Переславского. Летописи замечают, что в 1296 г. между великим князем и троими князьями противного ему лагеря произошло «нелюбие»; из Орды прибыл ханский посол, и князья собрались во Владимире для решения споров о распределении княжений: князья, как видно, сильно разгорячились в спорах, так что только «за малым Бог упас кровопролития», и то благодаря не послу, который присутствовал на съезде, а владимирскому владыке Симеону и сарскому Измаилу[27]. Но съезд, как видно, кончился ничем. По крайней мере, в том же году Иван Димитриевич отправился, конечно, по тем же делам в Орду, поручив блюсти свою отчину Михаилу Ярославичу Тверскому[28]. Андрей хотел воспользоваться этим и напасть на Переславль, но сторонники Ивана Димитриевича, Даниил Московский и Михаил Тверской, выступили против него к Юриеву и преградили ему путь к Переславлю. Князья начали переговоры и в конце концов примирились[29].

В 1301 г. князья опять съехались, на этот раз в Дмитрове, «о княжениях, и бысть молва велия». Здесь оказался раскол в лагере, противном Андрею: князья вообще поделились вотчиной и «взяша мир межю собою», а Иван Димитриевич и Михаил Ярославич почему-то «не докончали межи собою»[30].

К тому же году относится известие, что Иван Димитриевич «заратися» с князем Константином (Ростовским, конечно), но «смири их владыка Семен»[31]. Не видно, из-за чего вышла эта распря, и неизвестно даже, до или после Дмитровского съезда она произошла, так как известие о ней стоит одиноко среди других, не относящихся к этим князьям.

В следующем, 1302 г. 15 мая Иван Димитриевич, «тих, и кроток, и смирен, и любовен, и милостив», скончался в Переславле и положен в Спасо-Преображенском соборе[32].

Иван Димитриевич был женат (с 1292 г., по одним летописям, и с 1296 г. — по другим) на старшей дочери Димитрия Борисовича, князя Ростовского, неизвестной нам по имени[33]. От этого брака детей он не имел, почему и завещал свою отчину младшему из дядей, Даниилу Александровичу Московскому, которого любил «паче всех»[34].

После смерти Ивана Димитриевича Переславль уже не имел своих отдельных князей, а управлялся княжескими наместниками: так, Даниил Александрович вскоре после кончины Ивана послал туда своих наместников, которые выгнали оттуда наместников его старшего брата, великого князя Андрея. Правда, по смерти Даниила мы видим в Переславле его сына Юрия, но он, конечно, был там только для защиты города от покушений на него великого князя. Иногда великие князья Владимиро-Московские отдавали его в кормление пришлым князьям: так, в 1379 г. Димитрий Иванович (Донской) дал Переславль пришедшему к нему на службу князю Трубчевскому Димитрию Ольгердовычу; Василий Димитриевич, в 1406 г., отдал его литовскому князю Александру Ивановичу Нелюбу, а в 1408 г. — также литовскому князю Свидригайлу и пр.[35]

Удельное княжество Ростовское

Князья Ростовские

Ростов, в летописях называемый Великим[36], теперь уездный город Ярославской губернии, расположенный на низком, ровном берегу озера, по Нестору, Ростовского[37], позднее называвшегося Неро, а у мордвы в старину Каово[38], относится к числу древнейших русских городов: с ним мы встречаемся на первых же страницах начальной летописи, где он упоминается наряду с другими древнейшими городами: Новгородом, Полоцком, Белоозером, Муромом, Черниговом и Любечем[39].

Известий о времени основания Ростова не сохранилось; знаем только, что он существовал уже до призвания Рюрика. Последний по смерти братьев своих «прия власть» один и «раздал мужем своим грады»; одному из таких мужей он и дал Ростов[40]. Отсюда же видно, что Ростов сделался владением первых князей вскоре по их прибытии. Хотя из летописи и не видно, чтобы меря, а следовательно, и Ростов участвовали в призвании князей, тем не менее краткость времени и легкость (так это выглядит по летописным сказаниям), при которых произошло присоединение Ростовского края к Новгороду, заставляют думать, что меряне не чужды были, говоря вообще, того движения, которое произошло в среде новгородских славян, а также и родственных мерянам племен финских — веси и чуди, в пользу призвания князей извне. Это тем более правдоподобно, что варяги еще до призвания князей брали дань не только с чуди и славян, но и с мери, которая, следовательно, давно уже была знакома с варягами[41].

Не осталось и преданий или сказаний о происхождении Ростова. По нашему мнению, некоторые, указывая на это, как на признак сравнительно глубокой древности[42] этого города, поступают нерезонно: древность Ростова засвидетельствована уже начальной летописью. Только позднейшие наши грамотеи, составители временников и отдельных сказаний XVII в., измыслили Росса — основателя Ростова[43].

Что касается происхождения самого названия Ростов, наши ученые, конечно, на основании аналогичных примеров, производят его от собственного личного имени Роста: Ростов — город Роста, как, по известному сказанию, Киев — город Кия[44].

Так как Ростов при Рюрике появляется уже со своим славянским именем, надо полагать, что Ростовская область еще задолго до призвания Рюрика была колонизирована новгородскими славянами. Первоначальными же насельниками этого края, как и соседнего с ним, теперешней северо-западной части Владимирской губернии, были меряне — финское племя: «перьвии насельници… в Ростове — меря»[45].

При Рюрике после смерти его братьев и при его первых преемниках Ростов управлялся княжьими мужами или наместниками и по важности своей стоял в одном ряду с другими древнейшими городами, о которых мы упоминали выше: так, Олег по мирному договору 907 года требовал с греков «укладов» и для Ростова наряду с упомянутыми выше городами[46].

Управление Ростовом великокняжескими мужами продолжалось до конца X в. Владимир Святой в 988 г., раздавая города в уделы сыновьям, Ростов дал Ярославу. Когда же в 1010 г.[47] Ярослав перешел в Новгород на место сидевшего там до того времени его старшего брата Вышеслава, Владимир посадил в Ростове Бориса[48]. В 1015 г. Борис был убит сводным братом своим Святополком[49]. По изгнании Святополка в 1019 г. Ростов оставался за великим князем Ярославом Владимировичем, по смерти которого, по некоторым известиям, он вместе с Суздалем и Белоозером достался переславскому князю (Переславля Киевского, иначе русского) Всеволоду Ярославичу[50]. Есть указания на то, что Ростовская земля переходила к брату Всеволода Святославу Черниговскому: так, под 1071 г. в летописи есть известие о голоде на Ростовской земле, где в то время Ян, сын Вышаты, собирал дань для князя Святослава[51]. Далее Ростовская область перешла к Владимиру Мономаху, который посадил там своих сыновей. В 1095 г., когда Новгород, где сидел сын Владимира Мстислав, нужно было отдать изгнанному из Смоленска Давиду Святославичу, Владимир Мономах послал Мстислава в Ростов, откуда тот в том же году опять ушел в Новгород, где Давида невзлюбили и показали ему путь[52]. В следующем, 1096 г., когда Олег Святославич подступал к Мурому, сидевший там сын Владимира Мономаха Изяслав, готовясь к обороне, послал «по все Суздалю и Ростову, и по Белозерцы», а Олег со своей стороны послал сказать Изяславу: «Иди в волость отца своего Ростов, а то [т. е. Муром] есть волость отца моего». В произошедшей затем у города битве Изяслав был убит, а Олег, принятый муромцами, пошел на Суздаль и Ростов: и ростовцы, и суздальцы «вдашася ему». Вскоре из Новгорода прибыл на Ростовскую землю Мстислав Владимирович и выгнал Олега не только из Ростова и Суздаля, но и из Мурома при помощи подошедшего с юга младшего брата Вячеслава, с которым были половцы[53].

Ростовская область, как наследственная в роде Всеволода, досталась потом внуку последнего Юрию Владимировичу Долгорукому. Хотя этот князь много положил труда для гражданского устройства Ростовский области — ставил новые города и селения, строил в них церкви, монастыри и пр., тем не менее он постоянно устремлял взор свой на свой любимый юг, на Киевскую Русь, на Киев. Попытка его удержать за собой южный Переславль в 1132 г., чтобы занять потом Киев, не удалась: его выгнал оттуда его брат, великий князь Ярополк[54]. В 1135 г. Юрий выпрашивает Переславль у того же Ярополка, которому взамен отдает Суздаль и Ростов и «прочую волость свою, но не всю»[55]. Впрочем, через год Юрий опять возвращается в Суздальскую отчину, так как в Переславле Ярополк посадил другого брата, Андрея[56].

В 1149 г. Юрию удалось наконец занять Киев, где, однако, он не мог долго держаться без сильной рати, и в 1151 г. должен был целовать крест Изяславу Мстиславичу и Вячеславу Владимировичу на том, чтобы ему оставить в Переславле сына Андрея, а самому удалиться в Суздаль, который после занятия Киева в 1149 г. он отдал сыну Васильку. Юрий ушел на Альту, откуда сын его Андрей отправился в Суздаль; сам же Юрий, вопреки договоренности, вскоре занял Переславль, но вскоре же вынужден был снова оставить его и удалиться в Суздаль, посадив в своем Городце (Городец Остерский, Вострьский — на р. Остре, недалеко от Вышгорода) сына Глеба. В следующем, 1152 г. Юрий, будучи в Ростове и узнав, что Изяслав Мстиславич, Изяслав Давидович и Святослав Всеволодович сожгли его Городец, начал готовиться к походу на юг[57]. Поход был, однако, неудачен: Юрий вернулся из земли вятичей в Суздаль. В 1154 г. повторилось то же самое. Наконец, по смерти Изяслава Мстиславича и по удалении из Киева Ростислава, брата его, в 1155 г. Юрий занял Киев и роздал уделы сыновьям[58].

Сын Юрия Андрей, получивший в удел Вышгород, в том же 1155 г. тайно от отца уехал в Суздаль. По смерти Юрия ростовцы и суздальцы выбрали Андрея в князья «и посадиша и в Ростове на отни столе и Суждали»[59].

В первые годы по объявлении его князем Ростовско-Суздальской области Андрей жил в Ростове: так, в 1159 г. к нему в Ростов присылал Изяслав Давидович просить помощи против врагов и руки его дочери для своего племянника, Святослава Владимировича, князя Вщижского; в Ростов же возвратился в том же году из Вщижа Изяслав, сын Андрея[60].

Выше упоминалось, что в 1149 г. Юрий Владимирович, заняв Киев, отдал Суздаль сыну своему Васильку. Затем в Суздале же видим и других, младших братьев Андрея, для которых Юрием, собственно, и предназначалась Ростовско-Суздальская земля: Мстислава, Михалка и знаменитого впоследствии Всеволода. Андрей на примере Южной Руси видел все пагубные последствия разделения власти между родичами и потому стремился к единовластию. В 1162 г. он прогнал с Ростовско-Суздальской земли братьев, которые удалились в Царьград к императору Мануилу (их мать, ушедшая с ними, была гречанка); вместе с ними он выгнал и двух племянников, детей умершего Ростислава Юрьевича, и некоторых приближенных отца, которых считал тайными врагами. «Се же створи, — замечает летописец, — хотя самовластен быта всей Суждальской земли»[61].

После убийства Андрея (1174) во Владимире состоялся съезд, на котором ростовцы, суздальцы и переславцы по проискам рязанских послов избрали в князья племянников убитого князя, детей Ростислава Юрьевича Ярополка и Мстислава, шурьев Глеба Ростиславича, князя Рязанского, и послали за ними в Чернигов. Ростиславичи, из уважения к старейшинству, предложили дядьям, Михалке и Всеволоду Юриевичам, княжить вместе с ними. Но тут произошло разногласие между ростовцами, не желавшими Михалка, и владимирцами, из которых одни присоединились к ростовцам, а другие стояли за Михалка и Всеволода. Начались междоусобия. Михалко выехал из Владимира, и Ярополк был объявлен владимирским князем, а Мстислав Ростиславич — ростовским и суздальским. Вскоре легкомысленный Ярополк, руководимый приближенными, возбудил к себе ненависть владимирцев, которые были утесняемы безмерными продажами и вирами и вообще лихоимством. Владимирцы стали звать к себе из Чернигова Михалка, который вместе с братом Всеволодом и явился к ним на зов. Братья Ростиславичи, выступившие против дядей, проиграли битву, и Михалко вступил во Владимир: Ярополк бежал в Рязань, а Мстислав — в Новгород. Вскоре Михалке покорились и ростовцы с суздальцами. Всеволоду Михалко дал Переславль, неизвестно — на правах ли самостоятельного князя или только наместника. Но Михалко, любимый и уважаемый владимирцами, княжил недолго: в 1176 г. он скончался[62].

После смерти Михалка владимирцы вызвали к себе из Переславля его брата Всеволода и, объявив его князем, целовали крест как ему, так и детям его. Ростовцы воспользовались этим моментом, чтобы вернуть себе прежнюю самостоятельность, а городу — прежнее значение древнего города. Они в 1177 г. вызвали к себе прежнего князя, Мстислава Ростиславича, и началась борьба между древним Ростовом и новым Владимиром, окончившаяся в пользу последнего[63].

В 1207 г. Всеволод Юрьевич послал в Новгород, где до того времени сидел Константин, другого своего сына, Святослава, а Константину дал Ростов с другими пятью городами[64].

После того как Константин Всеволодович, будучи великим князем Владимирским, разделил свой прежний Ростовский удел между сыновьями, из последнего образовалась совершенно отдельная Ростовская волость, земля или область, обособившаяся от Суздальской земли, являвшаяся прежде частью Ростовской области.

У Константина Всеволодовича было три сына: Василько, Всеволод и Владимир. Незадолго до смерти Константин так разделил между ними Ростовскую область: старшему сыну Васильку он дал Ростов, среднему — Ярославль, а младшему предназначил Углич. От Ростова по смерти Василька отделилось Белоозеро, ставшее отдельным княжеством.

Таким образом, ряд ростовских самостоятельных князей начинается старшим сыном Константина Всеволодовича Васильком. Самого Константина, когда он сидел в Ростове при жизни отца, а также его предшественников, нельзя считать самостоятельными князьями, скорее великокняжескими наместниками.

Василько Константинович

Род. в 1209 г. — ум. в 1238 г

Первый самостоятельный ростовский князь Василько Константинович родился 7 декабря 1209 г. в Ростове. Там же в 1212 г. 23 мая совершены были над ним и братом его Всеволодом постриги[65].

До девяти лет, т. е. до 1218 г., Василько жил в Ростове при отце; в начале же зимы этого года, незадолго до своей кончины (2 февраля 1218 г.), Константин Всеволодович, призвав двух старших сыновей, назначил их на уделы, дав им при этом соответствующее случаю наставление[66].

В своем колонизационно-стратегическом движении на восток великие князья Владимирские неминуемо входили во враждебные столкновения с финскими племенами и болгарами. Последние, в свою очередь, нападали на земли, прилегавшие и даже принадлежавшие и Великому и Ростовскому княжествам: так, в 1219 г. болгары напали на Устюг и взяли его; в следующем, 1220 г. великий князь Юрий Всеволодович послал брата Святослава, князя Юрьевского, с воеводой Еремеем Глебовичем на болгар; к ним присоединил свои полки из Переславля и третий брат Ярослав. Ростовскому князю также приказано было послать полки, и Василько Константинович послал в верховья Камы один полк из Ростова, а другой — из Устюга. Святослав весьма успешно выполнил возложенное на него братом поручение: болгары так были устрашены владимирскими полками, что зимой прислали послов к великому князю для заключения мира; но Юрий мира не принял, а начал опять готовиться к походу: он приказал Васильку Константиновичу идти с полками в Городец, куда и сам пошел; на пути его встретило вновь отправленное к нему болгарское посольство, которое, однако, вынуждено было вернуться домой с тем же, с чем и первое; наконец, уже третье посольство от болгар явилось в Городец; оно поднесло Юрию дары, усиленно просило о мире, и на этот раз великий князь принял дары «и управишася по прежнему миру», как было при его отце и деде[67].

В 1223 г. по Руси впервые пронеслась весть о каком-то новом воинственном народе — татарах, которые подступали к пределам Руси. Южные князья на совете положили идти навстречу этому неведомому народу, чтобы отразить его и не пустить на Русскую землю; они просили помощи и у великого князя Владимирского; Юрий Всеволодович отправил к ним на помощь своего племянника Василька Константиновича Ростовского; тот дошел только до Чернигова, откуда, узнав о постигшем южных русских князей несчастье на берегах р. Калки, возвратился (уже в 1224 г.) обратно в Ростов[68].

В том же 1224 г. Василько Константинович принимал участие в походе великого князя на землю Новгородскую. Отношение новгородцев к великому князю и юному сыну его Всеволоду, сидевшему тогда в Новгороде, было не совсем приязненным. В указанном году Всеволод по тайному повелению отца со всем двором незаметно выехал из Новгорода ночью и засел в Торжке, куда прибыл и его отец, а также Василько Константинович со своею ратью. Великий князь, недовольный некоторыми новгородскими боярами, требовал от новгородцев их выдачи, но новгородцы категорически заявили, что не поднимут руку на своих братьев. После долгих переговоров новгородцы наконец по предложению Юрия приняли к себе князем великокняжеского шурина Михаила, князя Черниговского[69]. Но Михаил недолго пробыл в Новгороде: он стремился в родной Чернигов и в 1225 г. уехал туда. Встретив по возвращении в Чернигов врага в Олеге, князе Курском, Михаил обратился к зятю, великому князю Владимирскому, за помощью. Юрий в 1226 г. отправился в Чернигов вместе с племянниками, Васильком Ростовским и Всеволодом Ярославским. Впрочем, благодаря посредничеству князя Киевского Владимира Рюриковича, дело до кровопролития не дошло. Зимой же следующего, 1227 г. Василько Ростовский по совету и желанию великого князя женился на дочери князя Михаила Черниговского, княжне Марии. Свадьба состоялась в Москве 10 февраля, откуда с молодой супругой Василько прибыл в Ростов 12 февраля 1227 г.[70]

В 1228 г. Юрий Всеволодович стал готовиться к войне с мордвой, к чему побудили его, вероятно, набеги последней на Суздальскую землю. В сентябре великий князь послал в Мордовскую землю Василька Константиновича со своим воеводой Еремеем Глебовичем; полки владимиро-ростовские зашли уже за Нижний Новгород и вступали на Мордовскую землю, когда великий князь из-за шедших все время проливных дождей приказал им вернуться обратно[71]. Впрочем, намерения своего обуздать мордву великий князь все-таки не оставлял: в середине января того же года[72] он выступил в поход на Мордовскую землю вместе с братом Ярославом и племянниками Васильком и Всеволодом Константиновичами: много побито было мордвы в этом походе, край опустошен огнем и мечом, и князья возвратились домой с многочисленным полоном[73].

До сих пор, как мы видели, Юрий и Василько жили дружелюбно. Но вскоре после мордовского похода согласие между ними, хотя и на краткое время, исчезло: Ярослав Всеволодович, рассорившись со старшим братом, привлек Константиновичей на свою сторону. Впрочем, на Суздальском съезде 1229 г. князья примирились: 7 сентября они целовали крест Юрию, а на следующий день праздновали и веселились у епископа Митрофана[74].

В это время Ярослав Всеволодович из-за своих отношений с Новгородом находился во вражде с Михаилом Всеволодовичем Черниговским. Одно время, впрочем, отношения их несколько улучшились, благодаря посольству от последнего и от киевского князя Владимира Рюриковича, прибывшего во Владимир в 1230 г. для примирения враждовавших князей, имевшему в этом деле полный успех. Но дальнейшее поведение Михаила, который явно нарушал мир, принимая новгородских беглецов, врагов Ярослава, возбудило гнев на него не только в последнем, но и в брате Ярослава, великом князе Юрии: оба выступили в поход против Михаила; с ними были и Константиновичи. Юрий, однако, вернулся с пути к Чернигову, а Ярослав и Константиновичи пошли дальше; они выжгли Серенек, осаждали Мосальск и вообще сделали много зла жителям того края[75]. Это было уже в 1232 г.

Затем, до появления на Руси татар, летописи умалчивают о Васильке Константиновиче.

В 1237 г. в пределах Рязанской земли, как известно, появились те неведомые люди, которые несколько лет тому назад так жестоко побили южных русских князей на берегах р. Калки. Рязанские князья просили, но не получили помощи от великого князя, и в битве с татарами многие из рязанских князей пали от меча последних. При дальнейшем движении татар на Владимир Юрий ушел за Волгу и остановился на берегу р. Сити; с ним были и братья Константиновичи. В произошедшей 4 марта 1238 г. битве пал великий князь, а Василька Ростовского татары взяли в плен и увели с собой. Встав станом в Шеринском лесу[76], татары начали принуждать Василька пристать к ним, т. е. принять их обычаи и веру и воевать вместе с ними против русских. С презрением отверг ростовский князь предложение татар, хуля скверные обычаи своих врагов, от которых, как от нечистых, он не хотел даже приниметь ни пищи, ни питья. Вознося молитвы, чтобы Господь избавил его от этих плотоядцев, Василько молился за детей своих и за своего духовного отца, епископа Кирилла. Татары из-за отказа ростовского князя принять их предложение рассвирепели, убили Василька тут же в лесу. Спустя несколько дней какая-то женщина, как передает предание, увидела труп князя и рассказала об этом некоему благочестивому поповичу Адриану, который, взяв тело Василька, скрыл его в укромном месте. Вскоре по распоряжению епископа Кирилла и княгини Марии Михайловны тело князя Ростовского было привезено в Ростов и погребено в соборной Успенской церкви. Василько Константинович был любим как гражданами Ростова, так и своими приближенными: летописи чрезвычайно восхваляют его, говоря, что он был красив лицом[77], имел ясный и грозный взор, был храбр на охоте и пр. Относительно своих бояр князь Василько Ростовский был чрезвычайно ласков: кто из бояр служил ему, кто ел хлеб его и пил с ним чашу, тот, по словам летописи, не мог уже служить другому князю[78].

Василько Константинович был женат с 1227 г. на Марии, дочери Михаила Всеволодовича, князя Черниговского.

От этого брака у него, насколько мы знаем, было два сына: Борис, князь Ростовский, и Глеб, князь Белозерский[79].

Борис Василькович

Род. в 1231 г. — ум. в 1277 г

Борис Василькович родился 24 июля 1231 г. в Ростове[80]. Спасшись от татарского меча — это обстоятельство бытописатели наши сочли необходимым занести на страницы отечественных летописей[81], — Борис вместе с младшим братом Глебом сел на Ростовском княжении[82].

С юных лет пришлось Борису Васильковичу совершать частые путешествия к поработителям Руси. В 1244 г., когда ему было еще только 13 лет, он ездил в Орду с дядей, Владимиром Константиновичем, князем Углицким, и братьями: родным — Глебом — и двоюродным — Василием Всеволодовичем Ярославским. Князья ходили в Орду, как говорится в летописи, «про свою отчину», т. е. хлопотать об утверждении за ними наследственных уделов, становясь, таким образом, улусниками хана. Батый, «разслушав их о сем и разсудив, даде им вотчину их и отпусти их с честию»[83]. В следующем, 1245 г. в конце лета Борис сопровождал в Орду деда, Михаила Всеволодовича Черниговского, который обречен был там на смерть за то, что не хотел соблюсти татарских языческих обрядов: не хотел поклониться кусту, солнцу и идолам. Юный Борис умолял деда подчиниться необходимости, бояре настаивали на том же и брали грех на себя, но все было напрасно: Михаил и боярин его Федор остались непреклонны и были зверски убиты татарами; Бориса же Батый послал к своему сыну Сартаку, кочевавшему на границах Руси; последний, говорит летопись, «почтив его и отпусти во свояси»[84].

В 1248 г. Борис Василькович женился на Марии, дочери муромского князя Ярослава, которого новейшие родословные считают Святославичем[85]. В следующем, 1249 г. мы видим Бориса с его младшим братом и матерью во Владимире. Пребывание ростовской княжеской семьи во Владимире объясняется тем, что во Владимире в этом году скончался, не оставив мужского потомства, князь Василий Всеволодович Ярославский. Тело скончавшегося ярославского князя провожал из Владимира вместе с Александром Невским и Борис Василькович[86].

С 1250 г. снова начинаются частые поездки Бориса в Орду. Под указанным годом в летописях отмечена поездка Бориса к Сартаку, но о причинах ее ничего не говорится. Сартак, по летописным известиям, принял Бориса с честью и отпустил его затем домой в Ростов[87].

Через 5 лет после этого в Орде произошла важная перемена: в 1255 г. Батый умер, и ханский престол достался его сыну, вероятно, Сартаку. Последний вскоре был убит своим дядей Беркой, который объявил себя ханом; при нем важную — по отношению к Руси — роль играл один из его приближенных, Улавчий. Улавчию, в частности, хан поручил ведать дела Руси. Кажется, этой переменой и следует объяснить поездку туда в 1256 г. Бориса Васильевича, который поднес дары Улавчию и с честью отпущен был домой[88]. В следующем, 1257 г. Борис опять ходил в Орду с дарами к тому же Улавчию, но уже не один, а с Александром Невским и его братом Андреем. Под тем же годом в летописях за известием о поездке означенных князей в Орду сказано, что зимой того же 1257 г. пришли на Русь татарские численники и изочли всю землю Суздальскую, Рязанскую и Муромскую[89]. Может быть, последняя поездка князей Бориса, Александра и Андрея в Орду была попыткой, хотя и неудачной, избавиться от татарской переписи населения Руси[90].

В 1258 г. Борис Василькович снова вместе с Александром Невским, Андреем Суздальским и еще Ярославом Тверским посетил Орду. Борис возвратился в Ростов осенью того же года вместе с братом Глебом, который еще в 1257 г., отправившись в Орду, женился там и теперь возвращался в свою отчину с молодой женой. И эта поездка князей в Орду была, кажется, в связи с переписью населения Руси: по крайней мере, в том же году, зимой, во Владимир приехали татарские численники, и все вышеупомянутые князья должны были отправиться с ними для переписи Новгородский земли[91]. По уходе татар новгородцы задержали Александра Невского у себя, а прочие князья разъехались по своим отчинам. В следующем, 1259 г. Александр по дороге из Новгорода во Владимир заезжал в Ростов, где радушно был принят братьями и матерью их, княгиней Марией Михайловной[92].

Затем до 1277 г., т. е. года кончины Бориса, летописи почти ничего о нем не говорят: отмечают только два-три факта из его жизни и притом больше семейного характера, именно: назначение в 1261 г. Александром Невским вместе с братьями Васильковичами архимандрита Игнатия в помощники уже престарелому епископу Кириллу[93]; в 1268 г. — рождение у Бориса сына Василия[94], под 1271 г. — кончину матери его, княгини Марии[95], а под 1276 г. — женитьбу сына его Димитрия[96].

В 1277 г. хан Менгу-Тимур собирался в поход на кавказских ясов (алан), чтобы смирить их непокорность; на помощь к нему отправились князья Андрей Городецкий, Федор Ярославский и братья Васильковичи, Борис и Глеб. Борис, по прибытии в Орду, заболел и, готовясь к смерти, хотел было принять иноческий образ, но супруга отговорила его в надежде на благополучный исход болезни. Надежды ее, однако, не сбылись: 16 сентября Борис Василькович скончался. Сын его Димитрий и супруга перевезли тело князя Бориса в Ростов и похоронили 13 ноября в соборной Успенской церкви на левой стороне родовой усыпальницы князей Ростовских[97].

От брака с княжной Марией Ярославной Муромской[98] Борис Василькович имел трех сыновей: Димитрия, Василия и Константина.

Глеб Василькович

Род. в 1237 г. — ум. в 1278 г

По смерти Бориса Васильковича в Ростове сел его брат Глеб Белозерский, обойдя своих племянников Борисовичей, так что в руках Глеба соединились Ростовское и Белозерское княжества[99]. Но он вскоре по занятии Ростова, а именно около середины июня (по другим известиям — июля) 1278 г., скончался. Подробно о нем мы будем говорить в главе о князьях Белозерских.

Димитрий Борисович

Род. в 1253 г. — ум. в 1294 г

Димитрий Борисович родился 11 сентября 1253 г.[100] Отметив год его рождения, летописи затем умалчивают о нем в течение 23 лет, т. е. до 1276 г., под которым в летописях упоминается, что Димитрий Борисович женился зимой, но неизвестно на ком[101]; в следующем же году, как мы уже говорили, он вместе с отцом, матерью и младшим братом Константином отправился в Орду, где 16 сентября скончался Борис Василькович, чье тело было привезено в Ростов и похоронено 13 ноября в Успенском соборе[102].

По смерти Бориса в Ростове сел его младший брат Глеб Белозерский. Неизвестно, были ли при нем чем-либо наделены Борисовичи, его племянники. Впрочем, Глеб занимал Ростовский стол меньше года, так как занял он его не ранее сентября 1277 г., а уже летом следующего, 1278 г. скончался[103]. После Глеба Ростов заняли братья Борисовичи[104].

Заняв в 1277 г. Ростов, Глеб Василькович отдал Белоозеро сыну Михаилу. Достоверных сведений, какие волости получили братья Борисовичи, мы не имеем, но есть основание полагать, что Глеб, весьма вероятно, обидел племянников относительно волостей, — по крайней мере, на основании того, что между двоюродными братьями, внуками Василька, происходили какие-то раздоры: так, вскоре после смерти Глеба (в 1279 г.) Димитрий Борисович отнял у Михаила Глебовича волости «со грехом и неправдою великою», как говорит летопись[105]. Впрочем, едва ли будет справедливо на основании этого факта выводить заключение, что Димитрий Борисович был обижен в чем-нибудь своим дядей Глебом, так как мы видим, что и с родным своим братом Константином Димитрий жил не в ладах: так, в 1281 г. братья сильно поссорились, но что было причиной ссоры, летописи не объясняют, говоря только, что «воздвиже дьявол вражду и крамолу межи братома», так что Константин уехал во Владимир к великому князю, а Димитрий «нача рать совокупляти в Ростове, блюдяся братьи, и город весь замяте». Принимая во внимание поступок Димитрия Борисовича с Михаилом Глебовичем, можно предположить, что причиной его ссоры и с родным братом были властолюбивые и корыстные стремления. Димитрий хорошо знал, что он шел в старший линии потомков Всеволода Юрьевича и что великокняжеское достоинство зависело тогда не от родового старшинства, а от воли царя, ордынского хана, для приобретения благосклонности которого требовалось только обладать богатой казной. Не стремился ли поэтому и Димитрий сделаться богаче за счет своих братьев, родного и двоюродного? Но вернемся к прерванному рассказу. Константин уехал во Владимир к великому князю Димитрию Александровичу; владыка ростовский Игнатий также отправился во Владимир и упросил великого князя взяться за примирение братьев. Великий князь вместе с Игнатием и своими боярами прибыл в Ростов и уговорил братьев примириться[106].

В 1285 г. скончался углицкий князь Роман Владимирович, не оставив потомства, и удел его был присоединен к Ростовскому княжеству. Потому-то, конечно, мы и встречаем в летописях под 1286-м, а в Никоновской — под 1287 г., известие о дележе между Борисовичами их увеличившейся отчины. О распределении городов между ними летописные известия разнятся, но больше правдоподобны те, по которым Димитрию достался Углич, а Константину — Ростов[107].

В 1288 г. великий князь Димитрий Александрович собрался в поход на тверского князя. Причина похода показана летописцем не совсем ясно: «не вьсхоте Михаил Тверскый поклонитися великому князю Дмитрию, и нача наряжати полки». Для этого похода великий князь созвал под свои стяги братьев, Андрея и Даниила, Димитрия Борисовича «и вся, я же суть под ним»; призвал и новгородцев, которые явились со своим посадником Андреем. Враги встретились у Кашина: великий князь простоял под городом девять дней и, наконец, примирился с князем Тверским[108]. Некоторые летописи непосредственно за тверским походом передают известие, что Димитрий Борисович в том же году сел в Ростове[109]. Надо полагать, что Константин в таком случае сел в Угличе и что этот обмен уделами произошел добровольно, так как нет никаких летописных указаний, что братья находились в это время в ссоре. Под следующим, 1289 г. в некоторых летописях (вслед за известием, что Борис сел в Ростове) говорится, что в этом городе в то время было чрезвычайно много татар и что граждане ростовские по решению веча ограбили и выгнали в этом году последних из Ростова. После этого известия в летописи занесен факт, что Константин ходил в том же году в Орду. Никоновская летопись последнее обстоятельство передает иначе, а именно что в 1289 г. в Орду ходили оба брата и с женами, что царь держал их в чести и с честью же отпустил восвояси в том же году[110].

Таким образом, на поездку в Орду — одного ли Константина, обоих ли братьев с их женами — надо смотреть, кажется, как на попытку умилостивить хана за изгнание татар из Ростова[111].

Конец жизни Димитрий Борисович омрачил участием в происках Андрея Александровича против старшего брата, великого князя Димитрия. В 1293 г. Димитрий вместе с Андреем Александровичем, братом Константином и Федором Ростиславичем Ярославским, будучи в Орде, сумели оклеветать Димитрия Александровича перед ханом; последний дал упомянутым князьям, когда они возвращались в свои отчины, отряд татар под началом Дуденя для наказания великого князя[112]. В 1294 г. Димитрий Борисович скончался[113].

От брака с неизвестной этот князь имел одного сына, Михаила[114], и трех дочерей, из которых старшая, неизвестная нам по имени, в 1292 г. вышла за Ивана Димитриевича, князя Переславского[115]; вторая, Анна, в 1294 г. вышла за Михаила Ярославича Тверского, и третья, Василиса, вышла в том же году за сына Александра Невского, Андрея[116].

Примечание. Так как имя Михаила Димитриевича упоминается в летописях только один раз по поводу его рождения, а все родословные считают этого князя бездетным, надо предполагать, что он умер в младенчестве, и потому говорить о нем отдельно мы не будем.

Константин Борисович

Род. в 1255 г. — ум. в 1307 г

Имя Константина Борисовича, родившегося 30 июля 1255 г., начинает появляться на страницах летописей только с 1277 г.[117] В этом году вместе с отцом, матерью и старшим братом этот князь отправился в Орду, чтобы принять участие в походе Мангу-Тимура на ясов. В Орде отец его заболел и скончался; мать и старший брат должны были с телом умершего князя отправиться в Ростов, а Константин вместе с другими князьями принимал участие в походе, из которого вернулся вместе со своим дядей Глебом Белозерским в середине июня 1278 г. Через месяц Глеб Василькович праздновал свадьбу сына Михаила; на этом пиру был и Константин Борисович[118].

При обозрении княжения Димитрия Борисовича мы уже говорили о степени участия Константина в обиде Михаила Глебовича в 1279 г., о ссоре самих Борисовичей в 1281 г. и о примирении их великим князем. Не повторяя подробностей этих событий, заметим только, что Димитрий Александрович, к которому ездил Константин, примирил братьев, надо полагать, весной или летом 1281 г., так как зимой мы видим Константина уже во враждебном великому князю лагере Андрея Александровича, который выхлопотал в Орде ярлык на великокняжеский титул в 1282 г.[119]

В течение следующих пяти лет летописи не сообщают никаких сведений, как жили братья между собой и как владели Ростовом. Только под 1286 г. встречаем известие, что братья Борисовичи поделили свою: Димитрию достался по жребию Углич, присоединенный, как уже было сказано выше, к Ростовскому уделу вследствие бездетной смерти Романа Владимировича Углицкого, а Константину — Ростов, который, впрочем, в 1289 г. Димитрий опять занял. Напомнив здесь об участии Константина в происках Андрея Александровича против великого князя (см. под Димитрием Борисовичем) в 1292–1293 гг., заметим, что вообще с 1288 г. мы встречаемся с темными, труднообъяснимыми известиями летописей: видим, например, что в 1288 г. Углич занимает какой-то князь Александр Федорович, умерший в 1294 г., встречаем в Троицкой летописи, что в 1293 г. Александр Константинович занял Углич, и в той же летописи, как и в других, под следующим, 1294 г. встречаем известие о смерти Димитрия Борисовича и о занятии Ростова Константином; но в первой, т. е. Троицкой летописи, отсутствует, как в других, известие о занятии Углича Александром Константиновичем[120]. По естественному порядку Константин должен был занять Ростов по смерти Димитрия, отдав Углич сыну Александру, как это, вероятно, и было на самом деле, и в таком случае хронологию Троицкой летописи в данном случае надо считать неверной.

Итак, события небольшого промежутка времени между 1288 и 1294 гг. крайне запутанны. Причину этой путаницы надо искать в характере событий того времени. Тогда происходила борьба между родными братьями, Димитрием и Андреем Александровичами, за великокняжеский стол. Мелкие князья группировались вокруг них, руководимые личными интересами, а иногда и необходимостью. При таком смутном положении дел уделы могли на краткое время переходить из рук в руки. Помянутой борьбы не чужд был и Константин Борисович; он, как и его старший брат, ходил с Андреем Александровичем в 1293 г. жаловаться хану на великого князя, благодаря стараниям которого состоялось, как известно, его примирение со старшим братом[121].

Как уже было сказано, Димитрий Борисович скончался в 1294 г., и Константин, посадив в Угличе сына Александра, занял Ростов[122].

На следующий год после занятия Ростова Константин Борисович, неизвестно по какой причине, рассорился с владыкой Тарасием, который, вероятно, вследствие этой ссоры и выехал из Ростова в Устюг. Константин Борисович пустился за ним в погоню «и ят владыку, и люди около его пойма»[123].

В один год с Димитрием Борисовичем скончался великий князь Димитрий Александрович, и брат последнего Андрей уже законным порядком занял великокняжеский стол. Честолюбивый Андрей стремился, кажется, забрать в руки удельных князей, которые, в свою очередь, не хотели поступиться своими правами. Князья образовали два враждебных лагеря: в одном, с Андреем во главе, стояли его прежние приверженцы, Федор Ярославский и Константин Ростовский; в другом — Михаил Тверской, Даниил Московский и Иван Переславский. На бурном съезде во Владимире в 1296 г. в присутствии ханского посла споры уладились, но примирение было только кажущимся[124]: Андрей вскоре все-таки пошел на Переславль. В 1301 г. на Дмитровском съезде князья опять рассуждали о спорных делах, и большая их часть примирилась — не примирились только почему-то, по известиям одних летописей, Иван Переславский и Михаил Тверской, а по другим — Иван Переславский «заратися» еще с Константином Ростовским; но «смири их владыка Семен»[125].

После этого съезда летописи не заносят на свои страницы ничего из общественной деятельности Константина Борисовича Ростовского: отмечают только его семейные дела: смерть супруги его и вторичную женитьбу.

Константин Борисович скончался в Орде в 1307 г.[126]

Он женат был дважды. Первая супруга его, скончавшаяся в 1299 г., неизвестна ни по имени, ни по происхождению. Во второй раз Константин женился в Орде у какого-то, как сказано в летописи, «Кутлукорткы»[127]. Дети у него были только от первого брака, а именно: Александр, князь Углицкий, Василий и, может быть, дочь, та княжна Ростовская, на которой женился в 1297 г. Юрий Данилович[128].

О третьем сыне Бориса Васильковича, Василии Борисовиче, в летописи отмечено только одно известие, что он родился в 1268 г. 16 апреля. Отсюда можно предполагать, что он умер в младенчестве, а потому отдельно о нем мы говорить не будем.

Василий Константинович

Род. в 1291 г. — ум. в 1316 г

Летописные известия о Василии Константиновиче чрезвычайно скудны; мы находим только два известия о нем: во-первых, летописи под 1291 г. отмечают его рождение[129]; во-вторых, под 1316 г. встречаем известие, что он пришел из Орды с татарскими послами, Казанчием и Сабанчием, которые «много зла сотвориша в Ростове». Что же заставило Василия привести в свою отчину татар, которыми последняя была разорена? Конечно, татары не обращали внимания на то, чью волость они разоряют: того ли князя, которому они помогают, или его врага; но опять-таки вопрос: зачем Василий приводил в Ростов татар? В это время еще жив был племянник Василия Юрий. Но могла ли быть между ними борьба? Не вызвано ли было это какими-нибудь событиями в других княжествах? В 1316 г., как известно, великий князь Михаил Ярославич Тверской боролся с Новгородом, а московский князь Юрий Данилович готовился к борьбе с Михаилом за великокняжеское достоинство. В 1317 г. Юрий пришел из Орды с послом Кавгадыем и татарами. Михаил встретил их у Костромы. Здесь враги примирились: Михаил уступил Юрию великокняжеский титул. Но зимой того же года Юрий и Кавгадый, с которыми были также суздальские князья, пошли чрез Ростов, Переславль, Дмитров и Клин к Твери. Очевидно, Юрию хотелось не только унизить, но и ослабить своего врага, чтобы еще больше обеспечить за собой великокняжеский стол. С Михаилом, когда он подошел к Костроме, были все суздальские князья, о ростовских же князьях в летописях ничего не говорится. Но могли ли они оставаться в стороне, не быть задетыми таким движением, как борьба за великокняжеский стол? И если на стороне Михаила были князья Суздальские, неужели Юрий не постарался привлечь других князей на свою сторону? Думается, именно ростовский князь и был на стороне Юрия, и в последнем случае два посла и татары, пришедшие с Василием Константиновичем из Орды, не были ли передовым отрядом главных татарских сил, которые должен был привести из Орды сам Юрий?[130]

До нас не дошло известий о том, на ком женат был князь Василий Константинович Ростовский; знаем только, что он имел двух сыновей Федора и Константина.

Юрий Александрович

Ум. в 1320 г

Как мы видели, Василий Константинович в последний раз упоминается в летописи под 1316 г. Надо думать, в этом году он и умер. В таком случае бедствие, постигшее Ростов в 1318 г., было при его преемнике. Бедствие состояло в том, что в этом году, неизвестно с какой целью, приходил на Русь из Орды «посол лют» по имени Кочка. Около Костромы он убил 120 человек; потом пограбил Ростов, разграбил Успенскую церковь, пожег монастыри и окрестные села и ушел обратно в Орду[131].

Но кто же сидел в это время в Ростове? Кроме детей Василия Константиновича, был еще в живых их двоюродный брат Юрий Александрович, князь Углицкий. По некоторым основаниям можно думать, что после Василия Константиновича Ростов занимал именно Юрий: во-первых, он был сын старшего брата; если его отец и не сидел в Ростове, это не мешало ему самому занять Ростов после двоюродного брата, так как Углич не был уже совершенно обособленным княжеством, как Ярославское и Белозерское, а входил в состав Ростовской волости, как ее часть, хотя и представлял из себя отдельное удельное княжество. Таким образом, чтобы занять Ростов, углицкому князю нужно было только обладать старшинством относительно других родичей, а в таком положении и был Юрий Александрович; во-вторых, говоря о смерти Юрия, все летописи единогласно называют его князем Ростовским, а не Углицким.

О Юрии Александровиче до нас дошло весьма мало известий: знаем только, что он был единственный сын Александра Константиновича Углицкого[132] и умер в 1320 г., не оставив потомства[133].

При преемниках Юрия Александровича, детях Василия Константиновича, Ростовское княжество разделилось на две половины, и притом так, что главный центр княжества — Ростов — остался не в одних руках: по числу сыновей Василия он разделился на две половины, между которыми разделены были, конечно, и все остальные земли с их селениями, составлявшие прежде Ростовское княжество. Распределение этих земель и селений должно было определяться теми владениями, которые были за потомками старшего сына Василия Константиновича, князьями Голениными, Щепиными, Приимковыми и проч., и потомками младшего сына, князьями Яновыми, Пужбольскими, Бычковыми-Бритыми и пр.

Мы не знаем, когда дети Василия Константиновича поделили между собой свою отчину; знаем только по родословным, что старший, князь Федор, взял себе Сретенскую (Устретенскую) сторону Ростова, а младший, Константин, — Борисоглебскую[134]. Дети и внуки их владели в известном порядке, по старшинству, каждый своим отчинным достоянием, а остальные родичи должны были довольствоваться мелкими наделами, получая иногда от них свои прозвища, а иногда и сами давая им названия от своих прозвищ. С размножением рода и дальнейшим дроблением волости потомки Василия Константиновича должны были представлять из себя самых мелких вотчинников, мелких помещиков нашего времени, а потому вынуждены были уходить на службу к другим князьям, не только великим, но и удельным, сильным материально. Все они, однако, до известного времени должны считаться удельными князьями с правами владетельных, хотя последних внешним образом, конечно, не могли проявлять по бедности и мелкости своих владений.

Итак, с детей Василия Константиновича прежде единое Ростовское княжество разделяется на две части, которые, в свою очередь, дробятся на более мелкие участки. Следуя этому делению, мы каждую половину Ростовского княжества будем рассматривать в отдельности.

Князья Ростовские старшей линии рода Василия константиновича

Федор Васильевич

1320 — ум. в 1331 г

Летописные известия о Федоре Васильевиче весьма скудны, и начинаются они только с 1326 г. Впрочем, есть события ранее 1326 г., по источникам нелетописного характера, которые близко касались Ростова, но в них этот ростовский князь, однако, не играет выдающейся роли. В 1322 г. во время борьбы московского и тверского князей за великокняжеский титул Иван Данилович пришел из Орды с ханским послом Ахмылом, который вместо того, чтобы выполнить свою миссию — ввести благоустройство в областях великого княжения, — вел себя как разбойник: истреблял людей, взял Ярославль и вообще «много пакости чини по Низовской земли». Исполнив таким странным образом ханское поручение, Ахмыл ушел в Орду, чтобы дать отчет в своем посольстве. Так передается это событие в летописях. Но по другим источникам, как мы сказали, нелетописного характера, этот эпизод несколько расширяется. Взяв и предав огню Ярославль, Ахмыл хотел поступить точно так же и с Ростовом: ростовский владыка Прохор и ростовские князья бежали из города, и только благодаря находчивости Игнатия, правнука святого Петра, царевича ордынского[135], Ростов не испытал на себе гнева ханского посла. По совету Игнатия епископ Прохор возвратился в Ростов и встретил Ахмыла с крестным ходом, а Игнатий, сопровождаемый гражданами, поднес после «тешь царскую: кречетов, соколов, шубы и пр.» и предложил угощение. Ахмыл укротился; в это же время до него дошла весть, что его оставшийся в Ярославле сын заболел глазами; узнав об этом, посол приказал привезти сына в Ростов, где епископ Прохор исцелил его. Ахмыл прославил Бога и блаженного святителя; хвалил и благодарил Игнатия — «цареву кость, татарское племя», одарил владыку и клир и с торжеством отправился в Орду[136].

Собственно, летописные известия о Федоре Васильевиче ограничиваются только передачей двух фактов из его жизни, а именно: по летописям, он в 1326 г. женился, но неизвестно на ком[137]; затем отмечено время его кончины — 28 марта 1331 г.[138] Князь Федор Васильевич Ростовский оставил единственного сына Андрея.

При этом князе Ростов, можно сказать, был в полном распоряжении великого князя Московского. В повести о преподобном Сергии, помещенной в IV томе Никоновской летописи под 1392 г., положение Ростова изображается очень мрачными красками. «Наста, — говорится там, — насилование много, сиречь княжение великие Московское досталось князю великому Ивану Даниловичю, купно же досталось и княжение Ростовское к Москве. Увы, увы тогда граду Ростову, паче же и князем их, яко отъяся от них власть и княжение, и имение, и честь, и слава и вся прочая. И потегну к Москве его, а изыде повеление великого князя Ивана Даниловича, и послан бысть от Москвы на Ростов аки некий воевода един от велмож, именем Василий, прозвище Кочева и с ним Миняи. Внегда внидоста во град Ростов, тогда возложиста велику нужу на граде». Наместники грабили и нещадно истязали жителей. Эту мрачную картину повесть заканчивает так: «И что подобает много глаголати! толико дерзновенна над Ростовом содеяша, яко и самого того епарха градскаго, старейшаго его боярина ростовскаго, именем Аверкия, стремглав обесиша и возложиша на ня руце свои, и оставиша поругана точию жива, и бысть страх велик на всех слышащих. Сия не токмо во граде Ростове, но и во всех пределех его и во властех, и в селех».

Говоря о Юрии Александровиче, мы упоминали о том, что дети князя Василия Константиновича Ростовского поделили между собой отчину пополам, заметив при этом, что до нас не дошло летописных известий о времени этого дележа; но считаем не лишним отметить, что, по некоторым родословным, дележ был произведен в 1328 г.[139]

Андрей Федорович

1331– ум. в 1409 г

Сравнительно с продолжительностью жизни Андрея Федоровича, летописи очень мало дают о нем сведений. В первый раз упоминают об этом князе по случаю его женитьбы в 1347 г.[140] Между тем о деятельности дяди Андрея Федоровича, Константина Васильевича, владельца Борисоглебской стороны Ростова, неоднократно говорится в летописях (в 1340 г. этот князь идет с Товлубием на Смоленск; в 1342 г. — на поклон к новому хану; в 1348 г. — на помощь новгородцам против шведов), об Андрее Федоровиче, напротив, в летописях ничего не говорится за этот период и далее, в продолжение более чем десяти лет.

Как уже говорилось, отец Андрея и дядя его Константин поделили между собой Ростовскую отчину пополам. Однако в 1360 г.[141] Константин, пользуясь, вероятно, происходившей тогда во Владимиро-Суздальской области борьбой московского и суздальского князей за великокняжеский титул, выхлопотал в Орде ярлык на все княжение Ростовское. Некоторое время племянник, как видно, молчал; но под 1362 г. встречаем в летописях известие, что между ростовскими князьями произошло «нелюбье», очевидно, из-за захвата дядею всей отчины. Андрей Федорович решил, как видно, хлопотать о своих отчинных правах и добиваться их с оружием в руках. Под 1363 г. встречаем известие о пребывании князя Андрея в Переславле, откуда он пошел в Ростов вместе с князем Иваном Ржевским и большим войском. Ржевские, как известно, служили московским князьям, а потому можно предполагать с достоверностью, что с князем Иваном шла также и московская рать на помощь Андрею Федоровичу против его дяди Константина. Под тем же 1363 г. в летописях есть известие, что Димитрий Иванович Московский, «взем волю свою» над Димитрием Константиновичем Суздальским, таковую же взял и над Константином Ростовским. В то же время изгнаны были из своих уделов князья Стародубский и Галицкий, которые уехали в Нижний Новгород к Андрею Константиновичу; Константин же Ростовский в 1364 г. уехал в Устюг[142].

Очевидно, Константин Васильевич был неугоден Москве, конечно, потому, что не хотел подчиниться, не хотел быть под рукой великого князя Московского, и его место занял племянник, князь Андрей, не выходивший из воли московского князя. Последнее подтверждается и последующими событиями, указывающими на отношения князя Андрея Федоровича с великим князем Московским: так, в 1371 г., когда Михаил Александрович Тверской пришел из Орды с ярлыком на великие княжение, Димитрий Иванович Московский, не пустив его во Владимир, сам 15 июня отправился в Орду вместе с Андреем Федоровичем Ростовским[143]. Через четыре года (1375 г.) Андрей вместе с двоюродными братьями Константиновичами принимал участие в походе Димитрия Ивановича на Тверь[144]. Есть сведения, что он участвовал и в Куликовской битве 1380 г., находясь вместе со своим тезкой, князем Стародубским, на правом крыле[145].

После Куликовской битвы летописи не упоминают об Андрее Федоровиче до 1408 г. В этом году под Москву пришел Едигей и распустил свои отряды по окрестным городам; один из таких отрядов подошел к Ростову; князь, епископ и граждане бежали из города, а татары разграбили его и сожгли[146].

Зимой следующего, 1409 г. Андрей Федорович скончался, приняв иноческий образ с именем Афанасий[147]. У него от брака с неизвестной было шесть сыновей: Иван, Федор, Юрий, Константин, Михаил и Борис[148].

Уже было указано выше, что с Ивана Даниловича ростовские князья, не теряя прав князей владетельных, были в полном подчинении у московских князей. Сам Иван Данилович, а за ним и его преемники делали приобретения в Ростовском княжестве: Калита купил там село Богородицкое, которое впоследствии Донской по духовному завещанию отдал своему сыну Юрию; Димитрий Иванович по тому же завещанию дал сыну Василию в числе прочего и село Васильевское в Ростове; Василий Димитриевич по первому духовному завещанию отказал супруге, в частности, «примысл в Ростове», не названный по имени, а по второму — вышеупомянутое село Васильевское[149].

Эти приобретения московских князей, конечно, ослабляли материально Ростовское княжество, не те, впрочем, незначительные приобретения, о которых только что упомянуто, а, надо полагать, более крупные, сведения о которых до нас не дошли. Если не предполагать последних, трудно себе представить, каким образом ближайшие потомки Федора Васильевича дошли до того, что вынуждены были продать свою часть владений московскому князю. Правда, эту часть Ростовского княжества ослабляла еще раздробленность между потомками Федора Васильевича. Известий о времени продажи этой части Ростова великому князю до нас не дошло, хотя некоторые родословные[150] передают, что продал эту часть старший сын Андрея Федоровича, Иван (великому князю Василию Димитриевичу). Из официального документа известно только, что великий князь Василий Васильевич (Темный) распоряжался Ростовом, как своей собственностью. «А княгине своей, — говорит он в своем духовном завещании[151], — даю Ростов и со всем, что к нему потягло и с селы своими, до ее живота». Не весь, впрочем, Ростов был в руках великого князя: что-то оставалось, конечно, по договоренности с великим князем, и за ростовскими князьями. Из слов великого князя Василия Васильевича в его завещании: «А князья ростовские, что ведали при мне, при великом князе, ини по тому держат и при моей княгини, а княгини моя у них в то не вступается», — можно заключить, что покупку указанной части Ростова совершил не Василий Димитриевич, который, в случае купли, сделал бы относительно ее распоряжение в завещании (тогда как в нем упоминается одно только село — Васильевское), а сын его Василий Васильевич. Если так, то это произошло уже после 1425 г.[152]

Дети князя Андрея Федоровича, следовательно, а может быть, и внуки были еще владетельными князьями. Сообщим о них то, что было возможно собрать о них в пределах источников, которыми мы пользовались.

1. Иван Андреевич (XIV–XV вв.) известен только по родословным, которые говорят, что он продал свою часть Ростова Василию Димитриевичу. Он имел двух сыновей: Юрия, по прозванию Немой, потомство которого пресеклось на единственном сыне Семене, умершем бездетным, и Федора, по прозванию Голень, родоначальника угасших князей Голениных-Ростовских. Правнуки Ивана Андреевича, дети Андрея Федоровича, служили у князя Волоцкого Федора Борисовича, а старший правнук (сын старшего внука Ивана) Василий Иванович служил при великом князе Иване III Васильевиче, по повелению которого, между прочим, отмежовывал города: Дмитров, Рузу и Звенигород, которые Иван III пожаловал своему сыну Юрию[153]. Род Голениных пресекся на праправнуках Ивана Андреевича, детях упомянутого выше князя Василия Ивановича.

2. Федор Андреевич известен также только по родословным. Он имел пятерых сыновей: Александра, прозванием Щепа, Ивана-большого, умершего бездетным, Русана, который в некоторых родословных называется Федором-Русаном, Димитрия, прозванием Приимка, и Ивана-меньшого, умершего, как и Иван-большой, бездетным. Из них первый был родоначальником угасших князей Щепиных-Ростовских, а четвертый — родоначальником угасших же князей Приимковых-Ростовских, получивших свою фамилию от села Приимкова в 16 верстах от Ростова, Гвоздевых-Ростовских и Бахтеяровых— Ростовских[154].

Дети Федора Андреевича известны вообще только по родословным, но об Александре Федоровиче сохранились известия и в летописях.

Александр Федорович (1410–1434) начинает упоминаться в летописях с 1410 г. В этом году псковичи просили себе у Василия Димитриевича князя, указывая именно на Александра Федоровича. Псковичи приняли его честно и посадили на княжение 26 сентября. Так по одним источникам, а по другим — князь Александр Ростовский приехал в Псков «из рукы великаго князя Василия Димитриевича»[155]. Последнее известие надо считать более достоверным: мы видим, что Александр Федорович не ладил с псковичами, и те чрез два года с небольшим (15 мая 1412 г.) «выпроводиша» его. Он выехал из Пскова, возложив «на Псков крестное целование» (т. е. что псковичи поступили против крестного целования), «а псковичи, — замечает летопись, — в крестном целовании прави»[156]. После этого в течение лет десяти в Пскове побывали в качестве князей: брат великого князя Московского Константин Димитриевич и Андрей и Федор Александровичи, князья Ростовские. Последний выехал из Пскова в 1420 г.

В следующем, 1421 г. псковичи выпросили себе у великого князя опять Александра Федоровича, который и прибыл к ним 1 апреля 1422 г., а в 1423 г. уже выехал из Пскова и «с челядью».

В 1424 г. великий князь послал в Псков князя (из литовских) Федора Патрикиевича, но и этот в следующем, 1425 г., убоявшись свирепствовавшего в Пскове мора, уехал в Москву. Между тем Пскову со стороны Витовта угрожала опасность, и в 1428 г. псковичи снова обратились к великому князю с просьбой назначить к ним князя-наместника, указывая опять на Александра Федоровича. Тот вперед себя послал в Псков сына Димитрия, который, пробыв там до середины зимы и не дождавшись отца, уехал в Москву. В 1429 г. псковичи опять просили себе у великого князя наместником того же Александра Федоровича, и тот вместе с сыном приехал в Псков 20 февраля. Говоря о последнем приезде этого князя в Псков, летописец счел нужным заметить, что князь Александр Федорович Ростовский уже в третий раз был избираем в Псков на княжение. Деятельность его на этот раз выразилась в том, что он вместе с посадником Сильвестром заложил в октябре 1431 г. на новом месте, «на реке над Ругодивом [Нарвой] в Залесьи» (по другой летописи, «в Котеленском обрубе») новый городок Выбор, а весной того же года заложил другой город на р. Гдов. Спустя три года (28 февраля 1434 г.) Александр Федорович выехал из Пскова со всей челядью. «А был тот князь, — говорит летописец, — во Пскове трижды, а жития его всего во Пскове [было] 12 год»[157].

Так как летописи после 1434 г. не упоминают об Александре Федоровиче, надо полагать, что он скончался если не в том же 1434 г., то в ближайшее после этого время.

По родословным князь Александр Федорович был женат на дочери Димитрия Константиновича Зернова, праправнука мурзы Чета, неизвестной нам по имени, и от этого брака имел сына Димитрия, не бывшего уже удельным князем, и неизвестную по имени дочь, бывшую за князем Литовским Владимиром Даниловичем[158].

3. Юрий Андреевич (1397–1413). В летописях находим только два известия, касающихся этого князя. Первый эпизод относится к 1396 г., когда Василий Димитриевич совместно с Витовтом потребовал от новгородцев разрыва дружбы с немцами. На требование новгородцы категорически заявили, что они не желают разрыва с немцами. Великий князь из-за упорства новгородцев в следующем, 1397 г. послал в Двинскую землю сильную рать[159]. Поход был неудачен: новгородцы взяли верх и среди прочих захватили одного из новгородских изменников Анфала, которому, однако, удалось бежать с дороги опять в Двинскую землю. За ним погнался новгородский воевода Яков Прокофьев с 700 человеками. В то время как новгородцы уже примирились с великим князем, Прокофьев подошел к Устюгу, где в то время был ростовский владыка Григорий с князем Юрием Андреевичем. Получив на свой вопрос, стоят ли владыка, князь и граждане за Анфала, отрицательный ответ, Яков Прокофьев, оставив Устюг в покое, продолжал преследовать Анфала, к которому, противореча своим недавним заверениям, в то время пришли на помощь устюжане[160].

Затем летописи отмечают только год смерти Юрия Андреевича — 1413 г. Князь умер бездетным, приняв перед кончиной иноческий образ с именем Герасим[161].

4. Константин Андреевич (умер в 1407 г.). Все сведения об этом князе, находящиеся в летописях, ограничиваются известием, что он скончался в 1407 г. 27 апреля, постригшись в иноки с именем Кассиан[162]. Потомства у него не осталось.

5 и 6. Михаил и Борис Андреевичи (XIV–XV вв.) известны нам только по родословным, в которых потомства от них не показано.

Князья Ростовские младшей линии рода Василия Константиновича

Константин Васильевич

1312 — ум. в 1365 г

Имя Константина Васильевича, младшего из двух сыновей Василия Константиновича, в первый раз встречается в летописях под 1328 г.: в этом году он женился на Марии, дочери Ивана Даниловича Калиты[163].

Подобные родственные связи, как известно, Калита завязывал, конечно, не без политических расчетов: посредством их он надеялся иметь влияние на князей, с которыми роднился. И действительно, после вступления в родство с ростовским княжеским домом мы видим, что как Константином, так и Ростовом московские князья распоряжаются вполне. Мы уже говорили выше, что Иван Данилович, вскоре после того, как стал великим князем, послал в Ростов в качестве наместника боярина Василия Кочеву, который распоряжался там, как полновластный господин. Других князей — не только удельных, но и великих — Иван Данилович тоже старался, так сказать, прибрать к рукам, нередко при посредстве Орды. Так, в 1339 г. «по его думе» позваны были в Орду Василий Грозный, князь Ярославский, и великий князь Тверской Александр. О ростовских князьях в этом эпизоде в летописи не говорится ничего, и, надо полагать, потому, что они, ослабленные дроблением своей отчины и домашними раздорами, не могли уже оказывать сопротивления сильному князю Московскому и были у него в совершенном подчинении. Так, в 1340 г., когда татары во главе с Товлубием шли чрез Рязанскую землю наказать за что-то смоленских князей, Иван Данилович, по приказанию хана, должен был послать на помощь Товлубию свои войска. В числе других князей он послал и Константина Васильевича Ростовского[164]. Далее, по смерти Ивана Калиты, когда Семен Гордый хотел наказать новгородцев в том же 1340 г., то призвал в Москву для участия в этом походе суздальского и ярославского князей, а также и Константина Ростовского[165].

Года через два после (в 1342 г.) Константин Васильевич, как и другие князья, ездил в Орду на поклон к новому хану Чанибеку[166].

Затем летописи не передают никаких известий о Константине Васильевиче в течение шести лет, т. е. до 1348 г. (по другим — до 1347 г.). В упомянутом году шведы стали угрожать войной новгородцам; те, не надеясь только на собственные силы, обратились с просьбой о помощи к великому князю Семену Гордому. Семен сам пошел было в Новгород, но с дороги вынужден был воротиться, так как хан через своих послов требовал его в Орду, и отправил в Новгород брата Ивана вместе с князем Константином Ростовским[167].

После этого похода 11 лет летописи опять ничего не говорят о Константине Васильевиче. Только со времени кончины великого князя Ивана II Ивановича, оставившего двух малолетних сыновей, когда для Северо-Восточной Руси наступила смутная година, имя Константина Ростовского снова появляется у летописцев. У наследника Ивана Ивановича Димитрия (впоследствии Донского) великокняжеский титул стал оспаривать князь Суздальский Димитрий Константинович. Удельные князья, испытавшие на себе гнет московских князей, подняли головы: они старались освободиться от опеки Москвы, и в спорах и раздорах московского и суздальского князей их сочувствие было на стороне последнего. Пользуясь этими раздорами, они ездили в Орду, где старались получше устроить свои дела, и это им удавалось, хотя в Орде происходили тогда кровавые смуты и перевороты. Константин Ростовский не отставал от других: в 1360 г. он выхлопотал в Орде ярлык на все княжение Ростовское[168], а следовательно, и на изгнание из Ростова своего племянника князя Андрея Федоровича, владевшего Сретенской стороной.

В том же году, зимой, в Орду явились жукотинские князья с жалобой на разбой новгородцев, или, лучше сказать, новгородских удальцов — ушкуйников, которые ограбили и побили в Жукотине множество татар. Хидырь, бывший в это время ханом, прислал троих послов к русским князьям с требованием, чтобы разбойники были доставлены в Орду. Князья, в числе которых был и Константин Ростовский, съехались в Костроме и после совещаний решили исполнить волю хана[169]. В следующем, 1361 г. князья опять ездили в Орду, где происходила тогда страшная «замятия». Димитрий Иванович Московский прибыл в Орду раньше других князей, раньше и выехал оттуда, еще до смуты; прочие же князья, Андрей и Димитрий Константиновичи, Михаил Давидович Ярославский (собственно, Моложский) и Константин Ростовский были свидетелями убийства Хидыря; естественно, что при такой сумятице русские князья не могли считать себя в безопасности и спешили удалиться из Орды. Но не все счастливо выбрались оттуда: есть сведения, что татары тогда «ограбиша князей Ростовских в орде и пустиша их нагих»[170]. Летописи не говорят, с какой целью князья ездили в Орду, но, судя по тому, что происходило в это время в княжествах, и по последующим событиям, похоже, они ездили для решения своих домашних споров и счетов.

В 1362 г. между ростовскими князьями Константином и Андреем «сотворися нелюбье», которое, кажется, объясняется тем, что Константин выхлопотал в Орде ярлык на все Ростовское княжение. Чем-то еще трудно объяснить события в Ростове последующих ближайших годов. В 1363 г., как мы видели, князь Андрей Ростовский был в Переславле, где он, как кажется, искал помощи против дяди. Отсюда Андрею сопутствовал в Ростов князь Иван Ржевский «с силою великою»[171]. Ржевские, как известно, служили московским князьям, следовательно, и «великая сила», шедшая с князем Ржевским, была силой московской, данной Андрею в помощь против дяди. Затем под 1364 г. встречаем в летописях известие об отъезде Константина в Устюг. Очевидно, племянник, поддерживаемый Москвой, взял верх над дядей. Москва, как известно, не благоволила к Константину: под 1363 г. есть, в частности, известие в Никоновской летописи, что великий князь, взяв «волю свою» над Димитрием Константиновичем Суздальским, таковую же взял и над Константином Ростовским. Все эти неблагоприятные для Константина обстоятельства заставили его уехать подальше от центра событий, не быть на виду у врагов, чтобы не накликать на свою голову еще горших неприятностей; никак иначе нельзя объяснить его отъезда в Устюг.

В летописях нет сообщений, возвратился ли Константин из Устюга в Ростов и когда именно; известно только, что Константин скончался от моровой язвы, свирепствовавшей в 1365 г. в Твери и Ростове, и погребен в Ростовском Успенском соборе[172].

Как было уже замечено выше, Константин Васильевич был женат на Марии, дочери Ивана Калиты, умершей в один год с мужем. От этого брака у Константина были дети: Иван, Глеб, Василий, Александр, Владимир и дочь, по некоторым известиям, княжна Агафия, бывшая второй супругой Любарта Гедиминовича, в крещении Василия, князя Волынского[173].

Иван и Глеб Константиновичи

Ум. в 1365 г

О двух старших сыновьях Константина Васильевича Иване и Глебе мы узнаем только из родословных, которые считают их бездетными. Летописи хотя и не упоминают о них, но мы считаем за несомненным на основании одного летописного известия, что они скончались в 1365 г. В Никоновской летописи (IV, 8) под указанным годом сказано: «Того же лета князь Костянтин и з женою и з детьми преставись». Так как после этого года следующие за Иваном и Глебом сыновья Константина еще упоминаются в летописях, в приведенном месте Никоновской летописи нужно понимать под умершими детьми Константина двух его старших сыновей[174].

Василий Константинович

1365–1375

О Василии Константиновиче летописи сохранили только одно известие — о его участии в походе великого князя Димитрия Ивановича на Тверь в 1375 г. Никаких других сведений об этом князе ни в летописях, ни в родословных не находим. Некоторые из последних, исключительно новейшие, или смешивают этого князя с его младшим братом Владимиром, и в таком случае называют его двумя именами (Владимир-Василий), или же признают только одного Василия, ничего не говоря о Владимире, которого старые родословцы считают отдельно от Василия[175].

Был ли женат Василий — неизвестно; сведений о его потомстве не встречаем ни в летописях, ни в родословных.

Александр Константинович

1365 — ум. в 1404 г

Четвертый сын[176] Константина Васильевича Александр известен не только по родословным, но и по летописям. Из летописных известий мы узнаем, что в борьбе тверского князя Михаила Александровича с Димитрием Ивановичем Московским (Донским) князь Александр Константинович Ростовский держал сторону последнего и вместе с ним в 1375 г. ходил на Тверь, как и братья его, князья Ростовские, — родной Василий и двоюродный Андрей Федорович[177]. Затем летописи ничего не говорят об Александре Константиновиче до самой его кончины. Кончина последовала в июне (по одним летописям — 9-го, по другим — 19-го) 1404 г.; означенный князь скончался, приняв иноческий чин с именем Андрей[178].

От брака с неизвестной Александр Константинович имел сыновей Андрея, Федора и Ивана.

Владимир Константинович

XIV–XV вв

Владимир Константинович известен нам только по родословным, которые дают ему двух сыновей: Константина и Ивана, по прозванию Бычок[179].

1. О старшем сыне Владимира Константиновича Константине Владимировиче известно только, что он умер бездетным в 1415 г.[180]

2. Младший брат Константина Иван известен только по родословным, из которых видно, что он имел двух сыновей, Александра и Димитрия, по прозванию Бритый.

Александр Иванович, старший внук Владимира Константиновича, известен только по родословным, по которым за ним считается пять сыновей: Василий, по прозванию Ластка, род которого угас с его сыном Юрием Ласткиным-Ростовским; Михаил Касатка, родоначальник и поныне существующих князей Касаткиных-Ростовских, Иван Лобан, родоначальник и теперь существующего рода князей Лобановых-Ростовских, бездетный Иван-Ян и, наконец, Федор Голубой, родоначальник угасших князей Голубых-Ростовских, род которого пресекся в конце княжения Ивана III с его внуком Петром Васильевичем Голубым-Ростовским.

Брат Александра Ивановича Димитрий, по прозванию Бритый, жил во второй половине XV в. Он известен только по родословным. Сыновья его Василий, Юрий и Владимир, по прозванию Болох, уже не были удельными князьями и писались князьями Бритыми-Ростовскими. От одного из внуков князя Димитрия Ивановича Бритого, князя Василия Юрьевича по прозванию, как и дед его, Бычок, произошел давно уже угасший род князей Бычковых-Ростовских.

Андрей Александрович

1380–1417

Во второй половине XIV в. ростовские князья до того ослабели и подчинились Москве, что в конце этого столетия и начале XV, сохраняя еще значение князей владетельных, являются как бы обыкновенными слугами великого князя Московского. Так, в 1410 г. по просьбе псковичей Василий Димитриевич посылает к ним князем Александра Федоровича Ростовского[181]; в 1415 г. в Псков приезжает и Андрей Александрович (старший внук Константина Васильевича), конечно, по воле великого князя (хотя в летописях это и не оговаривается). Но ему, как и его предшественнику, недолго пришлось княжить в Пскове: 17 июля 1417 г. псковичи выгнали его, вероятно, за слишком сильные притеснения[182].

Только этими известиями и ограничиваются все наши сведения об Андрее Александровиче.

По родословным у Андрея Александровича было шесть сыновей: Иван, прозванием Брюхатый, Димитрий, Федор, Владимир, Иван-Ян и, наконец, Петр[183].

Из этих сыновей Димитрий, Федор и Петр известны только по родословным, которые считают их бездетными, почему в отдельности говорить о них мы не будем, — а об остальных троих надо заметить следующее:

1. Иван Андреевич Брюхатый (умер до 1474 г.)[184] считается родоначальником угасших княжеских родов Хохолковых-Ростов-ских, Катыревых-Ростовских (через внука, по имени также Иван Андреевич, по прозванию Катырь) и Буйносовых-Ростовских (через другого внука, Ивана Александровича, по прозванию Буйное). Дети его, Андрей и Александр, по прозванию Хохолки, были еще, хотя, может быть, и не до конца своей жизни, удельными князьями, так как только при них в 1474 г. их дядья Владимир и Иван Долгий за себя и за них продали свою отчину великому князю Московскому.

2. Владимир Андреевич (1461–1474), четвертый сын Андрея Александровича, известен нам и по родословным, и по летописям. В 1461 г. из Пскова, где князья обычно не засиживались подолгу, выехал «в неделю Святых Отец» — точно не известно, по какой причине, — великокняжеский наместник князь Иван Васильевич Оболенский-Стрига; псковичи отправили с ним послов, вручив им 50 рублей для подарка великому князю («и послаша псковичи к князю великому 50 рублев на дарове»). Стрига выехал, кажется, из-за неудовольствия, возникшего вследствие враждебных отношений Пскова с немцами. По крайней мере, летописец, заметив, что псковские после отправились со Стригой к великому князю, говорит далее, что от последнего они возвратились «вей добры здоровы, а князь великой свою отчину жалует доброволных людей, врекается боронити и стояти за дом святыя Троица и за мужей псковичь»[185]. Вот потому-то в том же 1461 г. великий князь и послал «наместника своего во Псков на княжение князя Володимера Андреевича». Мы уже говорили, к чему стремились великие князья Московские в отношении Новгорода и Пскова. С Новгородом еще приходилось поступать осторожно, потому что он был сравнительно силен; но с Псковом можно было не церемониться, говоря обыденным языком. Для Москвы единение Новгорода с Псковом не могло быть приятным уже потому, что две объединившиеся силы в любом случае опаснее, чем одна. А в программе московских князей было именно разъединение сил, чтобы в лице их образовалась единоцельная сила для всей Руси.

Итак, с Псковом не церемонились. Действительно, занеся на свои страницы известие о назначении для Пскова преемника Стриги-Оболенского, т. е. наместника великого князя, летописец об этом наместнике, Владимире Андреевиче, замечает, что он назначен великим князем «не по псковскому прошению, не по старине»[186]. Однако псковичи приняли нового наместника с честью и посадили его «на княжении в Пскове». Но недолго пришлось князю Владимиру Андреевичу сидеть на Псковском столе: «тоя же осени [1462 г.], — сказано в летописи, — выгнаша псковичи месяца сентября, при посаднике степенном Максиме Ларивоновиче, князя Володимера, а он приеха не по псковской старине, псковичи не зван, а на народ не благ, и изо Пскова с безчестием поеха на Москву, к великому князю Ивану Васильевичу жалитися на пскович; а был во Пскове с полтора года на столу»[187]. Великий князь до того разгневался на псковичей, что не допускал на глаза псковских послов три дня.

Затем еще только раз летопись упоминает этого князя по поводу продажи им, совместно с его двоюродным братом Иваном Ивановичем Долгим, а также собственными детьми, половины Ростова, называвшейся Борисоглебской стороной, великому князю Ивану III Васильевичу[188].

До нас не дошло известий, на ком был женат Владимир Андреевич, но знаем, что он имел двух сыновей Димитрия и Александра, бывших в Москве в боярах.

3. Иван-Ян Андреевич (1425 — умер до 1474 г.)[189] известен только по родословным. Он умер до 1474 г., т. е. до года продажи великому князю Борисоглебской стороны Ростова, а следовательно, как он, так и его дети до 1474 г. должны считаться удельными князьями.

Сыновья Ивана Андреевича Василий Губка, Иван Темка, Семен и Димитрий вообще известны только по родословным, почему мы и не будем говорить о каждом из них в отдельности. Впрочем, об Иване Темке заметим, что он упоминается и в летописи как воевода, павший 8 сентября 1514 г. в битве с литовцами под Оршей.

Иван-Ян Андреевич считается родоначальником угасших князей Яновых-Ростовских, а через сына Ивана Темку и Темкиных-Ростовских, также угасших[190].

Федор Александрович

1380 — ум. в 1420 г

Федор Александрович, второй сын Александра Константиновича, выходит на сцену в то время, когда, с одной стороны, происходил разлад между Псковом и Новгородом, с другой — между Новгородом и Москвой.

В 1397 г. великий князь Василий Димитриевич совместно с Витовтом потребовал у новгородцев разрыва дружбы с немцами, бывшими во вражде с великим князем Литовским. Новгород не исполнил этого требования, и в Двинскую землю была двинута московская рать. Утесняемые корыстолюбием Новгорода, двиняне, сами новгородские выходцы, охотно встали на сторону Москвы и приняли к себе великокняжеского наместника, ростовского князя Федора Александровича. Новгородцы в свою очередь также вооружились: опустошили и сожгли старый Белозерск, а с нового взяли откуп; разорили Кубенские волости и подступили к Гледену, безуспешно осаждали его три недели, сожгли, наконец, посады вокруг Устюга и соборную церковь последнего. Здесь новгородцы разделились на две партии, из которых одна пошла к Галичу, а другая — на Двинскую землю и там осадила крепость Орлец, где сидел великокняжеский наместник с новгородскими двинскими воеводами, приставшими к Москве. После упорной осады, продолжавшейся около месяца, новгородцы взяли крепость, а вместе с ней и сидевших там двинских воевод; князя же Федора Ростовского, взяв у него «присуд и пошлины», отпустили восвояси со всеми ратными людьми[191].

После этого в течение лет десяти в летописях не встречается упоминаний о Федоре Александровиче.

В 1408 г. Ростов постигло несчастье: он выгорел едва не весь. В довершение в это же время Ростов в числе других городов взят был татарами, пришедшими к Москве с Едигеем. Епископ, князья и граждане ростовские бежали из города[192].

Несколько позднее потомки суздальско-нижегородского князя Константина пытались возвратить свою отчину — Нижний Новгород, на который великий князь Василий Димитриевич еще в 1390 г. купил в Орде ярлык, при помощи которого он уже без особого труда овладел Нижним. В 1411 г. дети Бориса Константиновича Даниил и Иван подошли к Нижнему Новгороду с князьями Болгарскими, Жукотинскими и Мордовскими. Против них великий князь выслал брата Петра; с ним были и князья Ростовские и Ярославские (не названные поименно). Бой произошел при с. Лыскове (Макарьевского уезда) 15 января[193], сеча была злая, по словам летописца, так что с обеих сторон пало много народу; Борисовичи «стали на костях», т. е. одержали полную победу, но эта победа была, кажется, не лучше поражения[194]: мы видим, что Борисовичи опять после этой победы хлопочут в Орде о возвращении своей отчины[195]; в 1412 г. они вышли из Орды от Зелени-Салтана, пожалованные ярлыком на нее. Но один ярлык теперь имел уже небольшое значение: нужно было подкрепить его силой. Василий Димитриевич в 1414 г. выслал против них брата Юрия Димитриевича, с которым были Андрей и Василий Владимировичи, дети Владимира Храброго, а также князья Ярославские и Ростовские (и на этот раз не названные поименно)[196].

Служа московским князьям как воин, Федор Александрович служил им и как администратор, говоря современным языком.

Побуждаемые дурными отношениями с соседями, немцами и новгородцами, псковичи постоянно обращались к великому князю с просьбой, чтобы он дал им князя. Просьбы удовлетворялись, но князья, кажется, больше из-за жадности к приобретению богатства, не уживались с псковичами. В 1415 г. те приняли к себе Андрея Александровича Ростовского, а в 1417 г. выгнали его. В том же году чрез послов они выпросили себе у Василия Димитриевича в князья Федора Александровича Ростовского, который и приехал к ним в декабре. Этот князь, как кажется, пришелся по нраву псковичам[197]. На следующий год (28 августа 1418 г.) Федор Александрович и псковские граждане отправили в Новгород послов, которым удалось заключить мир с новгородцами[198]. Но недолго, однако, пришлось Федору Александровичу жить в Пскове: в 1420 г. во время начавшегося там мора Федор Александрович заболел, постригся в монахи и уехал в Москву[199]. Надо полагать, в том же году он и скончался. Супруга его, неизвестная нам по происхождению и имени, скончалась в 1425 г.[200]

Что касается детей Федора Александровича, как старые, так и новые родословные относительно этого предмета несогласны; несомненно, впрочем, что у него был сын Александр, известный только по родословным, почему о нем мы и не будем говорить в отдельности[201].

Иван Александрович

XIV–XV вв

Младший сын (третий) Александра Константиновича Иван Александрович известен нам только по родословным, которые дают ему пятерых сыновей: Андрея, Василия-Варсонофия, Константина (все трое бездетны), Ивана, по прозванию Долгий, и Александра[202].

Относительно троих старших сыновей следует сказать только, что они известны нам исключительно по родословным, которые считают их бездетными. Что же касается двух младших, то о них заметим следующее:

1. Иван Иванович Долгий, его двоюродный брат Владимир Андреевич и их дети зимой 1474 г. «продаша великому князю Ивану Васильевичу… свою отчину половину Ростова со всем»[203]. Таким образом, дети его Владимир Волох, Иван Брюхо, Иван Верша и Михаил Шендан уже не были удельными князьями и писались Пужбольские-Ростовские. Род их пресекся на бездетном сыне Михаила Шендана Иване, так что Пужбольских-Ростовских князей и с их родоначальником было только три поколения.

2. Александр Иванович, известный нам только по родословным, должен считаться еще удельным князем, так как, очевидно, он умер раньше старшего брата Ивана, иначе последний должен был бы продавать отчину и с его согласия[204].

Итак, более чем двухвековая самостоятельность Ростовского удельного княжества кончилась в 1474 г. С этого года великие князья Московские, которые сначала владели только одной половиной Ростова, Сретенской, приобретенной ими раньше, стали распоряжаться всем Ростовом, как своей собственностью. Так, Василий Васильевич Темный в 1462 г. отдает половину Ростова супруге, по смерти которой эта половина переходит к их сыну Юрию[205]; Иван III Васильевич после смерти своего брата Юрия в 1472 г. берет бывшую за ним половину Ростова себе[206], а в 1474 г. весь Ростов, и уже навсегда, входит в состав Великого княжества Московского[207].

Удельное княжество Ярославское

О времени основания г. Ярославля, как и о личности его основателя, определенных известий до нас не дошло. В летописях Ярославль в первый раз упоминается под 1071 г. по случаю голода в Ростовской области, когда из этого города вышло двое волхвов, которые, обходя селения, указывали на лучших женщин, как на виновниц постигшего Ростовскую область зла. Не по мановению, однако, волшебного жезла вдруг явился Ярославль, и если он под 1071 г. уже упоминается, то основание его, конечно, должно быть отнесено к более раннему времени. Все наши крупные историки, а за ними и остальные думают, что Ярославль основан Ярославом Владимировичем Мудрым. Следуя общепринятому мнению о личности основателя Ярославля, скажем, однако, что, если уж говорить об основателе, нужно было бы решить хотя бы предположительно еще следующие вопросы: назван ли Ярославль по имени основателя или по чему-нибудь другому? Не назван ли он в честь (например, по случаю рождения) какого бы то ни было Ярослава? Наконец, не назван ли он в память Ярослава?

Несомненно только одно, что название Ярославля тесно связано с именем Ярослава, и именно Владимировича: если бы Ярославль основан был даже не ранее 1071 г., то и в этом случае, кроме Ярослава Владимировича, мы не нашли бы другого Ярослава, по имени которого мог бы быть назван этот город.

Принимая за несомненное, что Ярославль основан Ярославом, многие трудились над вопросом о времени его основания. На этот счет существует два мнения: по одному из них, Ярославль основан не тогда, когда Ярослав был удельным князем Ростовским, так как ему при назначении удела было только около 11 лет и он вскоре получил другой удел — Великий Новгород, а основан Ярославом уже в то время, когда он был великим князем, и притом во время мира с братом Мстиславом, время, более удобное для внутреннего устройства государства. По мнению же других, Ярослав основал город своего имени, будучи удельным князем Ростовским. Последнее принадлежит г. Рогозинникову и состоит собственно в признании достоверности за древним свидетельством, которое приводит Татищев, согласно которому старший брат Ярослава Вышеслав Новгородский скончался в 1010 г.

Ярослав, следовательно, мог переехать в Новгород не ранее упомянутого года. Таким образом, Ярослав пробыл на Ростовском уделе с 11– до 32-летнего возраста и в этот период мог поставить город хотя бы для защиты от нападений мери и черемисы[208]. Отвергать известия Татищева пока нет оснований, а потому за последним мнением следует признать большую степень близости к истине, если уж принимать, что Ярославль, несомненно, основан Ярославом.

Ярославль первоначально тесно примыкал к более древнему Ростову и обязан обстройкой и многими зданиями, особенно же построением церквей, князю Ростовскому и некоторое время великому князю Владимирскому, Константину Всеволодовичу, который и считается родоначальником князей Ярославских.

У Константина Всеволодовича от брака его с дочерью великого князя Киевского Мстислава Романовича, известной нам по иноческому имени (Агафия), было три сына: Василько — князь Ростовский, Всеволод — Ярославский и Владимир — Углицкий.

Таким образом, ряд владетельных ярославских князей начинается с среднего Константинова сына Всеволода.

Собственно ярославские владетельные князья

Всеволод Константинович

Род. в 1210 г. — ум. в 1238 г

Всеволод Константинович, нареченный при крещении Иоанном (первое имя — княжеское), родился 18 июня 1210 г. в Ростове. Здесь же 23 мая 1212 г. совершены были над ним и старшим братом его, Васильком, постриги — известный старинный обряд. «И бысть радость велика в граде Ростове», — замечает по этому поводу летописец[209].

Постриг совершался над княжичами еще в младенческом возрасте и знаменовал, скажем словами нашего историографа, вступление их в гражданское бытие, в чин благородных всадников[210]. Действительно, в старину дети не только обычных граждан, но и княжеские рано выступали на путь практической, деятельной жизни. Если они и не были в раннем возрасте самостоятельными деятелями, то часто бывали свидетелями известных событий, в которых принимали иногда участие под присмотром других с целью ознакомления с практической стороной жизни. Так было и с Всеволодом Константиновичем.

В 1215 г. у Ярослава Всеволодовича вышел раздор с новгородцами, и он выехал из Новгорода в Торжок, откуда хотел мстить новгородцам за причиненную ему обиду; на защиту последних явился Мстислав Удалой, а на помощь Ярославу пришел его брат Юрий и полки другого брата, Константина. При этих последних полках находился сын Константина Всеволод, пятилетний ребенок[211].

В начале зимы 1218 г., незадолго до своей смерти, Константин Всеволодович, тогда великий князь Владимирский, назначил двум старшим сыновьям, Васильку и Всеволоду, уделы: первому — Ростов, а второму — Ярославль. «Возлюбленеи мои чаде, — говорил в напутствие своим детям Константин, — будита межи собою в любви, Бога бойтася всею душею, заповеди Его во всем сблюдающа, и моя нравы вся всприимете, яже мя видеста творяща: нищих и вдовиц не презрита, церкви не отлучайтася, иерейскый и мнишьскый чин любита, и книжнаго поученья слушайте, и будита в любви межи собою, и Бог мира буди с вами; имейта послушанье к старейшим вас, иже вас на добро учать, понеже еще еста в младеньстве; аз бо вем, сына моя, яко отшествие мое близь приближается от света сего, и се поручаю вас Богу и пречистей Его Матери и брату и господину Гюргю, да то вы будеть в мене место»[212]. Таким образом, Всеволод Константинович получил в удел Ярославль и, как покажет дальнейшая история Ярославского княжества, земли по р. Мологе и впадающей в нее р. Сити[213].

Надо думать, что уже при первом своем князе Ярославль был обширным городом. Так, по крайней мере, можно заключить из известия Никоновской летописи о пожаре 1221 г., истребившем почти весь город, причем одних церквей сгорело 17[214]. Конечно, нужно было позаботиться о возобновлении города, которое, несомненно, началось при том же князе; есть известие, что в 1224 г. Всеволод Константинович достроил в Спасопреображенском монастыре церковь, заложенную еще его отцом[215].

Братья Константиновичи свято исполняли завет отца по отношению к своему дяде Юрию Всеволодовичу: за исключением временного союза с Ярославом Всеволодовичем, направленного против Юрия, они постоянно находились на стороне старшего дяди и делили с ним труды боевой жизни. Так, под 1224 г. находим известие в одной летописи, что великий князь Юрий Всеволодович посылал брата Владимира и племянника Всеволода Константиновича с полками, но куда — в летописи не досказано[216].

Через два года после этого, в 1226 г., мы опять видим Всеволода в походе его дяди к Чернигову. В указанном году Юрий Всеволодович, вместе с двумя старшими племянниками Константиновичами, ходил на помощь князю Черниговскому Михаилу Всеволодовичу в борьбе его с Олегом, князем Курским. До кровопролития, впрочем, не дошло, так как присланный киевским князем Владимиром Рюриковичем митрополит Кирилл сумел примирить враждовавших князей, и северные князья, оставив Михаила спокойно княжить в Чернигове, вместе с митрополитом ушли в Суздальскую землю[217]. Всеволод немного спустя после этого похода сумел даже породниться с курским князем. В 1227 г. Юрий Всеволодович послал его на княжение в южный Переславль, куда Всеволод прибыл в том же году 15 сентября, а в следующем, 1228 г. женился на дочери Олега Марине[218]. Но Всеволод Константинович недолго жил на юге: в том же 1228 г. мы опять видим его на севере. Кроме того, есть известие, что в 1229 г. (по другим источникам — в том же 1228 г.) Юрий Всеволодович послал в киевский Переславль своего брата Святослава. Вероятно, Всеволоду неудобно было управлять столь отдаленными друг от друга городами, как Ярославль и киевский Переславль[219].

В 1228 г. в середине января Юрий Всеволодович ходил на мордву «в Пургасову волость». В походе наряду с Ярославом Всеволодовичем, братом Юрия, и Юрием Давидовичем Муромским принимали участие и братья Константиновичи, Василько Ростовский и Всеволод Ярославский. Князья пожгли и потравили жито, били скот — мордва разбежалась по лесам и чащобам. «Молодии» Ярослава Всеволодовича и Константиновичей, заметив это, на следующий день тайно от предводителей углубились в лес; мордва давала им путь, а те обошли ее вокруг, многих из скрывавшихся убили, многих взяли живыми; некоторые успели бежать в укрепленные места («в тверди»), но и там были убиты, так что князьям некого было воевать. Один болгарский князь пришел в это время в Пурему, Юриева присяжника (ротника), но, узнав, что Юрий с братьями жжет мордовские селения, ночью бежал. Князья русские, по выражению летописи, «возвратишася [из этого похода] всвояси добри здорови»[220].

В 1229 г. между братьями Ярославом и Юрием Всеволодовичами началась вражда. Летописи делают только неясные для нас намеки на причину этой вражды: «Ярослав Всеволодич, слушая некых льсти… мысляшет противитися Юрию брату своему». Он сумел восстановить против него и всех троих племянников Константиновичей. Но «благоразумный князь Юрии» призвал их на совещания по этому делу («на снем», на сейм) в Суздаль и разумными речами склонил брата и племянников к примирению: последние «поклонишася Юрию вси, имуще его отцем собе и господином». 7 сентября князья целовали крест, а следующий день (Рождество Богородицы) праздновали и веселились у епископа Митрофана и, богато одаренные, разъехались по своим отчинам[221].

Из-за своих отношений с Новгородом Ярослав Всеволодович находился в это время во вражде с Михаилом Всеволодовичем, князем Черниговским. В самом Новгороде происходила вражда между посадником Водовиком и сыном известного посадника Твердислава. К усобицам присоединились голод и мор. Народ с нетерпением ожидал в Новгород черниговского князя, но Михаил медлил, потому что хотел прежде примириться с Ярославом, собиравшимся на него войной. В 1230 г. к великому князю Юрию, к брату его Ярославу и их племянникам Константиновичам приходили от киевского князя Владимира Рюриковича митрополит Кирилл и от Михаила Черниговского епископ Порфирий, «прося мира Михаилу с Ярославом». Посольство достигло своей цели: враждующие князья примирились. Но черниговский князь явно нарушал мир, которого сам же так сильно добивался: принимал новгородских беглецов, врагов Ярослава. Сам великий князь, возмущенный таким поведением Михаила, выступил против него с войском. С дороги, впрочем, Юрий вернулся, но Ярослав и Константиновичи выжгли Серенек, осаждали Мосальск и причинили много зла жителям[222].

Прошло с этих пор 7 лет спокойно для Всеволода: по крайней мере, летописи за этот период ничего не говорят ни о Ярославле, ни о ярославском князе. Но в 1237 г. появляются вновь неведомые пришельцы, которые 13 лет назад жестоко побили русских на р. Калке и о которых почти забыли на Руси. Это были татары… Разгромив Рязань, они, опустошая все по пути, подступили к Владимиру, который взят был ими 7 февраля. Великий князь еще до их прихода отошел в Ярославскую область и вместе с тремя племянниками Константиновичами ожидал других князей, намереваясь дать здесь отпор татарам. Как известно, битва, произошедшая 4 марта 1238 г., была несчастна как для участвовавших в ней князей, так и для всей Руси: великий князь пал в этой битве; Василько Ростовский был взят в плен, убит и брошен в Шеренском лесу; в этой же битве пал славною смертью и первый удельный князь Ярославский Всеволод Константинович[223].

Всеволод Константинович, как уже было сказано выше, был женат с 1228 г. на Марине[224], дочери Олега Святославича, князя Курского, от брака с которой имел двух сыновей: Василия и Константина.

Василий Всеволодович

Род. в 1229 г. — ум. в 1249 г

О времени рождения Василия Всеволодовича в летописях не сохранилось известий. Впрочем, принимая во внимание, что отец его женился в 1228 г., а сам Василий умер в 1249 г., оставив дочь, можно приблизительно сказать, что он родился не позднее 1229 г. и в брак вступил не ранее 1245 г.[225]

В первый раз Василий Всеволодович упоминается в летописях под 1238 г. при перечислении князей, оставшихся в живых после Батыева погрома[226].

В 1239 г. в числе других князей Василий Всеволодович ходил в Орду «про свою отчину», как выражается летопись, т. е. для своего утверждения волей хана на Ярославском княжении[227]. Батый милостиво принял князей, за каждым из них утвердил их «отчины» и отпустил, как говорят летописи, «с честию»[228]. После этого Василий Всеволодович еще два раза ходил в Орду: в 1244 г. с Владимиром Константиновичем Углицким так же, как и в 1239 г., «про свою отчину», и в следующем, 1245 г. с великим князем Ярославом Всеволодовичем, неизвестно по какому случаю[229].

Затем летописи отмечают только год и (неопределенно) день кончины Василия Всеволодовича во Владимире, а именно зиму 1249 г. «на память св. Феодора». Великий князь Александр Ярославович Невский, Борис и Глеб Васильковичи (ростовский и белозерский князья) и мать их, княгиня Мария, провожали тело родича, которое погребено было 8 февраля епископом Кириллом в Успенской Златоверхой церкви в Ярославле [230].

Из родословных мы знаем, что Василий Всеволодович был женат на Ксении, о происхождении которой сведений не сохранилось. От брака с ней он имел сына Василия и дочь Марию. О последней мы скоро будем говорить; что же касается князя Василия, то теперь же заметим, что он упоминается только в Никоновской летописи под годом смерти его отца[231]. Больше мы ничего не знаем о нем; его не знают даже родословные, по крайней мере, известные нам. Надо полагать, что если и верно известие Никоновской летописи, то Василий умер в младенчестве.

Константин Всеволодович

1238 — ум. в 1255 (1257) г

Константин Всеволодович не упоминается ни в летописях, ни в родословных. О его существовании известно только по местному преданию, согласно которому он был младшим сыном Всеволода, и по житию и сказаниям об обретении мощей святых благоверных князей Ярославских Василия и Константина Всеволодовичей.

Если не принимать некоторых нелетописных сказаний, очень сомнительных, по которым оба брата Всеволодовичи были убиты татарами в битве в 1255 или 1257 г., следует полагать, что Константин Всеволодович занял Ярославский стол в 1249 г., т. е. по смерти старшего брата. По преданию, Константин Всеволодович, добиваясь независимости от татар, пал в битве на Туговой горе (за р. Которослью, где теперь кладбище) в 1255 или 1257 г. и погребен в Успенском соборе подле старшего брата[232].

Федор Ростиславич Черный

Род. в 1240 г. — ум. в 1299 г

Был или не был на Ярославском столе святой Константин Всеволодович, утверждать, конечно, трудно[233]. Положительно же известно только, что по прекращении мужского поколения в роде Всеволода Константиновича Ярославское княжество осталось за его внучкой Марией Васильевной.

Так как Ярославль вместе с Угличем и Белоозером выделился в особое княжество из прежде единого Ростовского, то ростовский князь, по существовавшему тогда в случаях подобных такому обычаю, мог бы оставить Ярославль только в пожизненное владение вдове Василия Всеволодовича, а по смерти последний, пристроив ее дочь, т. е. выдав ее замуж, опять присоединить Ярославль к Ростову. Но этого не случилось, и Ярославль перешел во владение Марии, внучки Всеволода. Чем же это объясняется? Мы видели, что во Владимире в 1249 г., когда там был князь Василий Всеволодович, были также и его двоюродные братья, князья Ростовский и Белозерский Борис и Глеб Васильковичи. Не был ли поэтому Василий Всеволодович у князя Александра Невского и брата его Андрея — тогда великого князя — именно для обсуждения судьбы Ярославского княжения в случае отсутствия у него, Василия, мужского потомства? Не были ли тогда во Владимире с той же целью и Васильковичи, как близко заинтересованные в этом деле? Конечно, это только предположение, но оно представляется, по нашему мнению, единственно близким к истине[234].

Мария Васильевна, как это можно заключить из приблизительно выводимого года, когда ее отец мог вступить в брак, была от роду в 1249 г., в котором умер Василий Всеволодович, около трех лет. Делами княжества, следовательно, управляла ее мать и бояре[235]. Это продолжалось до ее замужества, после чего управление княжеством перешло в руки ее супруга, князя Федора Ростиславича, к обзору жизни и деятельности которого мы и перейдем.

Федор Ростиславич, внук Мстислава Давидовича, был третьим сыном (из четырех) Ростислава, князя Смоленского. О времени его рождения сведений не дошло, но исходя из приблизительного времени его вступления в брак можно сказать, что родился он не позднее 1240 г.

Старшие братья князя Федора Глеб и Михаил, «изобидеша его», как выражается летопись: они дали ему только Можайск; когда именно это было, летописных известий, впрочем, не осталось[236]. Не дошло до нас известий и о времени вступления Федора Ростиславича в брак, который состоялся после обсуждений этого вопроса с двоюродными дядьями Марии Васильевны Борисом и Глебом Васильковичами. Впрочем, приблизительно можно указать это время. Если принять в расчет, что отец Василия женился в 1228 г., следовательно, Василий Всеволодович мог родиться никак не ранее этого года, то и жениться он едва ли мог раньше 1245–1246 г., а так как Василий Всеволодович умер в 1249 г., то и дочь его Мария могла родиться только в промежуток между указанными годами, т. е. 1245–1246 и 1249–1250. Если бы Мария родилась даже в первый год брака, т. е. в 1245 или 1246 г., то и в этом случае она едва ли могла бы вступить в супружество раньше 1260 или 1261 г. Правда, в старину вступали в брак весьма рано, но в данном случае следует иметь в виду, что Федор Ростиславич в 1278 г. выдал замуж уже вторую дочь от первого брака[237].

Итак, приблизительно можно полагать, что Федор Ростиславич женился, а следовательно, и стал ярославским князем никак не раньше 1260 или 1261 г. Если принять этот год за год начала княжения Федора Ростиславича, то в таком случае уже при Федоре Ростиславиче последовало в 1262 г. изгнание бесерменских откупщиков (дани) из Ярославля, произошедшее в то же время и в других городах Суздальской земли, и был убит в том же году в Ярославле горожанами некто Зосима, из иноков ставший магометанином и, как это большей частью бывает с ренегатами, ярым хулителем и преследователем всего христианского[238].

На страницах же летописей — и, конечно, уже как князь Ярославский — Федор Ростиславич появляется только с 1276 г. В этом году он присутствовал на похоронах князя Костромского и великого князя Владимирского Василия Ярославича[239]. В следующем, 1277 г., когда хан Мангу-Тимур собрался против непокорных ясов, в его походе принимали участие и некоторые русские князья, в том числе Федор Ростиславич. По летописному сказанию, они взяли и сожгли (в Южном Дагестане) город Дедяков или Тетяков (по Никоновской летописи, 8 февраля), после чего хан, богато одарив князей, отпустил их с честью[240].

Князья возвратились из Орды летом 1278 г. (по одним летописям — 13 июня, по другим — 12 июля). В том же году, в июле, Федор Ростиславич выдал вторую дочь за Михаила Глебовича, сына Глеба Васильковича, в то время князя Ростовского. Молодая чета венчана была в Ярославле ростовским епископом Игнатием. На свадьбе присутствовали многие князья и бояре, а также муж старшей дочери Федора Ростиславича Давид Константинович, князь Галицкий. Отец новобрачного, как сказано в летописи, «сотвори у себя пир велик в Ярославле и почти свата своего Федора Ростиславича Чернаго и княгиню его и з детми его и зятя его, Давыда Костянтиновича галицкаго и дмитровскаго, и бояр его и слуг его»[241].

Вскоре после свадьбы, а именно в начале октября, Федор Ростиславич вместе с молодым зятем отправился, неизвестно, по приказу хана или по собственному желанию, опять в Орду, чтобы принять участие в войне татар на этот раз в Болгарии «с одним славным бродягою, свинопасом, известным в греческих летописях под именем Лахана: сей человек приманил к себе многих людей, уверив их, что Небо послало его освободить отечество от ига монгольскаго; имел сперва удачу, и женился на вдовствующей супруге царя Болгарскаго, им злодейски умерщвленнаго; но был, наконец, разбит татарами и лишен жизни в стане Ногаевом»[242].

Поход был в 1278 г., а в следующем, 1279 г. в Ярославле скончалась бабка Марии Васильевны, Марина Олеговна[243]. О присутствии Федора Ростиславича в это время в Ярославле летописи ничего не говорят. Если верить последовательности в передаче фактов Никоновской летописью, он был в это время в Смоленске[244].

Старший брат Федора Ростиславича Глеб Смоленский умер еще в 1277 г.; следующий брат, Михаил, — в 1279 г. В летописях сказано, что по смерти Михаила на Смоленском столе сел его брат Федор Ярославский, но последний факт приурочивается и к 1279, и к 1280 г.[245]

В 1281 г. Федор Ростиславич возвратился из Смоленска и действовал уже в пределах Суздальской области. Зимой этого года Андрей Александрович, находившийся во вражде со своим братом, великим князем Димитрием, вернулся из Орды, где выпросил себе великое княжение; с ним прибыла татарская рать, во главе которой стояли Кавгадый и Алчедай. Дойдя до Мурома, Андрей послал за князьями Федором Ростиславичем, Михаилом Ивановичем Стародубским, Константином Борисовичем Ростовским и др.; объединившись с ними, он пошел к Переславлю: великий князь бежал, а татары начали опустошать Суздальскую землю[246].

Вернувшись из Смоленска обратно в Ярославль, Федор Ростиславич оставил в родовой отчине наместника, о чем мы узнаем из дошедшего до нас, хотя и не подлинного, договора его с рижским епископом, мейстером и ратманами касательно свободной торговли между Смоленском и Ригой. В этой грамоте, написанной в 1284 г. «на Вознесенье» (Пасха была в том году 9 апреля), в частности, сказано: «А тоу был в Смоленьске на месте на тяжи на Федорово Андркй Михайлович князь Артемии наместъник» и пр.[247]

С 1281 по 1292 г. в летописях ни разу не встречается имя Федора Ростиславича. Кажется, именно к этому-то времени всего безошибочнее и можно приурочить большую часть фактов известного сказания о пребывании ярославского князя в Орде и женитьбе его на дочери хана[248]. Это сказание хоть и отзывается (свойственной времени написания Степенной книги) риторикой и некоторыми преувеличениями, но в основе своей, несомненно, достоверно.

По этому сказанию Ксения, жена Василия Всеволодовича, по совету князя Бориса и Глеба Васильковичей, отдала, как мы видели, дочь замуж за Федора Ростиславича Можайского: «и тако град Ярославль притяжа [Федор] в одержание». От брака с дочерью Василия Всеволодовича у Федора родился сын Михаил. По пленении же Руси татарами, говорится в сказании, князья должны были ездить в Орду для утверждения (волей хана) на своих княжениях. Так, однажды вместе с другими князьями отправился в Орду и Федор Ростиславич. От красоты его у царицы «уязвися сердце», и она не захотела опустить Федора обратно на Русь, а сам царь (хан) постоянно в течение трех лет держал его при себе. Наконец царица задумала выдать за него свою дочь, но Федор заявил, что у него уже есть в Ярославле законная жена, и начал проситься обратно на Русь то сам, то через вельмож. Просьбы Федора наконец были уважены царем, и он отпустил ярославского князя в его отчину. Прибыв в Ярославль, Федор Ростиславич узнал, что его жена умерла, а городом управляют сын и теща вместе с боярами. Федор хотел было войти в город, но теща и бояре его не пустили[249] «и нелепая словеса глаголаше из града женским умышлением: мы таковаго обычая не имамы, еже от и нуду пришедша прията; довлеет нам отечеству наследник князь наш Михаил, сын твой». Потерпев такую неудачу, ярославский князь вернулся в Орду и молил хана о возвращении наследия. Хан с угрозами отправил в Ярославль посла, но ярославцы и слушать его не хотели. В то же время царица, супруга хана, не переставала внушать мужу мысль выдать их дочь за Федора. «Может ли быть, — отвечал хан, — чтобы мы отдали нашу дочь за нашего улусника и служебника, тем более что он не одной с нами веры?» Однако женская настойчивость взяла верх, и брак, разрешенный самим патриархом, состоялся; невеста в крещении получила имя Анна. Царь приказал через послание всем своим улусникам и вельможам приносить почетные дары зятю и его супруге, отдал Федору Ростиславичу во владение 36 городов, в числе которых были Чернигов, Болгары и др., а также и неизвестные нам Гормир, Балыматы, и, наконец, дал новобрачным в услужение русских князей и бояр. Сам хан держал зятя в большой чести: надевал на его голову царский венец и приказал построить для него палаты. Во время пребывания в Орде у Федора Ростиславича от брака с ханской дочерью родилось два сына: Давид и Константин. Наконец, когда до царского зятя дошло известие, что сын его от первого брака умер, Федор Ростиславич упросил тестя отпустить его в Ярославль. Просьба ярославского князя была исполнена ханом, который отправил с зятем отряд татар, дабы отомстить в Ярославле, кому следует, за оскорбления, причиненные его зятю.

Таким образом, как мы сейчас увидим, приезд Федора Ростиславича из Орды в Ярославль должен был произойти в период между 1289 и 1291 или 1292 гг.

Год смерти сына Федора, Михаила, неизвестен, но, если принять во внимание уединенно стоящее известие Троицкой летописи (которое приводится ниже), можно сделать вывод, что Михаил скончался или в конце 1287-го, или в 1288 г. В Троицкую летопись под 1288 г. занесено следующее: «Седе Андрей Александрович на Ярославле, а Олександр Федорович (?) на Угличеполе»[250]. Федор Ростиславич был еще в это время в Орде, о чем мы говорили выше. Затем до 1293 г. в летописях не встречается известий об Андрее Александровиче. Но под 1293 г. говорится о возвращении Андрея из Орды вместе с Федором Ростиславичем и другими князьями. Поездка в Орду была предпринята Андреем по причине козней, которые он плел еще в предыдущем году в Суздальской области против старшего брата. На эти козни, на привлечение князей на свою сторону, на поездку в Орду и возвращение оттуда требовалось, разумеется, немало времени, так что очевидно, что Федор Ростиславич должен был занять Ярославль гораздо раньше 1293-го, даже 1292 г., возможно, он занял его где-то в конце 1289-го или в 1290 г.

В 1292 г. Андрей Александрович, настойчиво преследуя свою цель — занять под своим братом Димитрием великокняжеский стол, сумел привлечь на свою сторону братьев Борисовичей: Димитрия Ростовского и Константина Углицкого, а также других князей, в том числе и Федора Ростиславича Ярославского. Князья сумели очернить Димитрия перед ханом, и тот дал им на помощь в борьбе с Димитрием татарские полчища во главе с Дюденем.

Против князей, объединившихся с татарами, Димитрий, конечно, не мог устоять, а потому через Волок бежал в Псков. Тем временем татары начали опустошать города и селения, не только которые принадлежали Димитрию, но даже принадлежащие князьям, бывшим в союзе с Андреем. По уходе татар Андрей ушел в 1293 г. в Новгород. Федор Ростиславич, как главный после Андрея участник борьбы с Димитрием, получил Переславль-Залесский. Вскоре, впрочем, при посредстве тверского князя и тамошнего владыки враждующие братья примирились: Димитрий, уступив младшему брату великокняжеский стол, хотел удовольствоваться Переславлем, который поэтому должен был быть оставлен ярославским князем. Вероятно, в досаде на такой оборот Федор Ростиславич, покидая Переславль, предал его огню[251].

Андрей Александрович не успокоился, однако, и после смерти Димитрия (1294 г.): он имел, похоже, виды и на Переславль. Как бы то ни было, но в 1296 г. «бысть нелюбие межи князей русских»; они разделились на два лагеря: в одном был великий князь Андрей Александрович с Федором Ростиславичем Ярославским и Константином Борисовичем Ростовским, в другом — Даниил Александрович Московский, Михаил Ярославич Тверской и Иван Димитриевич Переславский, племянник Андрея. Дело дошло до того, что в распрю вступился сам хан, который послал во Владимир посла — разобрать споры князей. На Владимирском съезде князья разгорячились до того, что взялись было за мечи, и только благодаря посредничеству владимирского владыки Симеона и сарского Измаила не дошло до кровопролития. Умиротворенные, хотя и временно, благодаря посредничеству владык, князья разъехались по своим отчинам[252].

Выше уже говорилось, что Федор Ростиславич после смерти последнего из старших братьев, Михаила (1279 г.), вступил во владение Смоленском. Но в 1281 г. Федор, как мы видели, был уже на Суздальской земле, оставив в Смоленске наместника. Не знаем, откуда почерпнули наши историки известие, что в 1285 г. Федор Ростиславич уступил или должен был уступить Смоленск своему племяннику Александру Глебовичу[253]; знаем только летописные известия, что в 1297 г. Александр Глебович «взя лестью княжение Смоленьское под отцем своим»[254]. Федор Ростиславич вооружился на племянника и в 1298 г. подступил к Смоленску: в течение многих дней происходили стычки под стенами города; ярославский князь не смог взять Смоленск, который был хорошо укреплен, и возвратился в Ярославль[255].

В следующем, 1299 г. 19 сентября Федор Ростиславич, чувствуя приближение смерти, постригся и в ночь на 20 сентября, облекшись в схиму, скончался[256].

Федор Ростиславич был женат дважды: на Марии Васильевне, с рукою которой он получил Ярославль, и на дочери хана, нареченной в крещении Анной[257]. От первого брака он имел сына Михаила и двух неизвестных нам по именам дочерей, старшая была за князем Галицким Давидом Константиновичем, а младшая — за Михаилом Глебовичем, князем Белозерским; от второго же брака у него осталось только два сына: Давид и Константин, по прозванию Улемец.

Давид и Константин Федоровичи

1289 — ум. в 1321 г

От первого брака у Федора Ростиславича, как известно, был сын Михаил, от имени которого во время пребывания Федора в Орде управляли бабка Михаила Ксения и бояре, которые, именем того же Михаила, не признали своим князем Федора Ростиславича, когда тот вернулся в Ярославль из Орды. Время для Ярославля, очевидно, было смутное, тем не менее и в это смутное время ярославским князем, по крайней мере de jure, должен считаться все-таки Федор Ростиславич.

Однако нельзя обойти молчанием и Михаила Федоровича, хотя бы он был выдвинут честолюбием или властолюбием своей бабки: так или иначе он все-таки является до некоторой степени действующим лицом в истории княжения своего отца. Но что известно о Михаиле? Летописных указаний о нем не дошло, и мы знаем его только по сказанию или повести о житии Федора, его отца, находящейся в Степенной книге. Долго ли он был или, лучше сказать, считался ярославским князем? Когда он умер? Ответов на эти вопросы мы не находим ни в летописях, ни в родословных, а потому нам остаются одни предположения, которые мало помогают делу. Впрочем, в данном случае у нас может быть только одно предположение, опирающееся на известие Троицкой[258] летописи под 1288 г. (оно уже было приведено выше), из которого можно заключить, что Михаил Федорович жил не дольше 1288 г. Таким образом, следующим за Федором Ростиславичем действительным владетельным ярославским князем следует считать его сына Давида.

О Давиде Федоровиче мы знаем чрезвычайно мало, так как летописные известия о нем ограничиваются только указанием года его смерти: зимой 1321 г.[259]

Неизвестно также, на ком он был женат, так как об этом не говорят ни летописи, ни родословные. После Давида Федоровича осталось два сына: Василий, по прозванию Грозный (по другим родословным — например, «Временника» — Грозные Очи), и Михаил, первый князь Моложский.

Что касается брата Давида, Константина Федоровича, то о его существовании мы знаем только из преданий и житий, составленных в позднейшее время. Владел ли он отдельно Ярославлем, или совместно с братом сидел на Ярославском престоле, был ли женат, имел ли детей, когда, наконец, умер, — никаких сведений до нас не дошло.

Василий Давидович Грозный

1321 — ум. в 1345 г

Василий Давидович жил в то переходное, тяжелое время, когда Москва, как теперь кажется, тихо и почти незаметно, а на самом деле весьма энергично и сознательно стремилась к материальному усилению за счет соседей; когда она, так сказать, начала впиваться в раздробленные и потому сравнительно маленькие организмы удельных княжеств[260]. Грубая по теперешним понятиям, но по тогдашним — верх дипломатического искусства, политика московских князей стремилась к определенной цели, и ради ее никого и ничего не щадила. Нужно было, чтобы в Северо-Восточной Руси был один хозяин — все равно: для борьбы ли с татарами, со своим ли братом, наконец, с Литвой — в любом случае было необходимо, чтобы силы не были раздроблены. Стоял вопрос не только об уничтожении татарского ига, но и о том, кому господствовать в Восточной Европе — Литве (одной или совместно с Польшей) или Руси. Московские князья раньше других поняли это и начали неуклонно и сознательно стремиться к собиранию Руси воедино, всеми средствами присоединять к Москве мелкие русские княжества.

Василию Давидовичу на первых же порах его княжения пришлось испытать на себе тяжелую руку московского князя.

В первый раз имя Василия Давидовича появляется на страницах летописей под 1339 г. Но одно событие, касающееся Ярославля, произошло раньше указанного года, уже при Василии Давидовиче, который, впрочем, не упомянут летописцами при передаче этого факта. Именно: в 1322 г. Иван Данилович Калита, который тогда боролся с князем Тверским, пришел из Орды с послом Ахмылом, который «много сотвори пакости по Низовской земли», в частности, взял Ярославль и ушел в Орду с большим полоном[261].

Иван Данилович, настойчиво преследуя свою цель в отношении удельных князей — держать их в своих руках, — особенно стремился сломить князя Тверского, как единственного серьезного соперника Москвы. В 1339 г. он отправился в Орду со старшими сыновьями, чтобы задобрить хана и при его помощи смирить непокорных князей. «По думе» Калиты в Орду позваны были Александр Михайлович Тверской и Василий Давидович Ярославский, зять Калиты.

Когда упомянутые князья, к которым примкнул и князь Романчук Белозерский (Роман Михайлович), отправились на призыв хана, Иван Данилович выслал отряд в 500 человек, чтобы перехватить Василия Давидовича; но тот отбился от отряда и благополучно прибыл в Орду. Что же мог означать этот поступок Калиты? Хотел ли он на этот раз смирить только ярославского князя? Кажется, что одинаковое отношение московского князя к тверскому и ярославскому тесно соединило последних; и в данном случае не опасался ли Калита, что совместные и одновременные действия обоих князей в Орде приведут к нежелательному для него обороту дела? Это предположение кажется нам единственным, близким к истине[262].

В 1340 г. умер Иван Данилович Калита, и князья Северо-Восточной Руси отправились в Орду, чтобы выслушать волю хана относительно замещения великокняжеского стола[263]. В летописях есть указания, что, кроме старшего сына Калиты Семена, были и другие претенденты на великокняжеский стол. По смерти Калиты, по известию летописи, «сопрошася князи русстии о великом княжении», именно: Константин Михайлович Тверской, Василий Давидович Ярославский и Константин Васильевич Суздальский, которые, по словам летописцев, и «поидоста о великом княжении во орду»[264].

Впрочем, все старания названных князей не увенчались успехом, так как Калита уже подготовил твердую почву в Орде для своих преемников, и Семен по воле ханской был объявлен великим князем. В том же 1340 г. у Семена Ивановича, вследствие несправедливых действий его же чиновников в Торжке при сборе дани, вышел раздор с Новгородом, так что великий князь вынужден был прибегнуть к оружию, и все три князя, его соперники: два Константина, Суздальский и Тверской, и Василий Давидович Ярославский — должны были принять с ним участие в этом походе[265].

О дальнейшей деятельности князя Василия Давидовича летописи умалчивают, отмечая только год его смерти, последовавшей зимой 1345 г.[266]

По некоторым известиям, Василий Давидович был женат на дочери князя Московского Ивана Даниловича Калиты Евдокии (умер в 1342 г.), от брака с которой имел сыновей Василия, Глеба и Романа[267].

Василий Васильевич

1339–1380

По смерти Василия Давидовича в Ярославле сел его старший сын Василий. Летописные известия об этом князе весьма скудны[268]: так, есть известия, что в 1364 г. Ростовскую землю, а следовательно, и Ярославль посетила так называемая черная смерть, а в 1372 г. Ярославль взят был новгородцами (вероятно, новгородской вольницей[269]). Занося эти сведения на страницы летописей, бытописатели ничего, однако, не говорят о самом князе Ярославском.

Борьба между Москвой и Тверью, начавшаяся еще при внуках Невского, продолжалась и при праправнуках его. В 1375 г. великий князь Московский Димитрий Иванович предпринял поход на Тверь, под его знаменами собрались все удельные князья, в их числе и Василий Васильевич Ярославский с братом Романом[270]. У наших историков были под руками источники, по которым Василий Васильевич участвовал и в 1380 г. в знаменитой Куликовской битве, действуя на левом крыле[271].

Неизвестно, когда умер Василий Васильевич, неизвестно, на ком он был женат. После него остались сыновья Иван и Федор — князья Ярославские, Семен и Димитрий, из которых первый начал собой ряд удельных князей Новленских, а второй — Заозерских, и Иван-Воин, называемый в родословных князем Ярославским.

Глеб и Роман Васильевичи

1340–1380

До нас не дошло известий о времени кончины Василия Васильевича и его братьев Глеба и Романа; не знаем даже, кто из них умер последним. Таким образом, сам собой является вопрос: кто же был непосредственным преемником Василия, кто после него занимал Ярославский стол? Старший сын Иван или кто-то из его братьев? Неизвестно, а потому мы и сообщим о последних все, что до нас дошло.

Глеб Васильевич известен только по родословным, из которых видно, что от брака с неизвестной он имел трех сыновей, князей Ярославских: Ивана, Федора и Константина, по прозванию Шах, родоначальника князей Шаховских[272].

О Романе Васильевиче знаем несколько больше. В летописях о нем сохранилось два известия: что он вместе со старшим братом участвовал в походе великого князя Димитрия Ивановича на Тверь в 1375 г.[273], а в 1380 г. бился с татарами на Куликовом поле, кажется, вместе с младшим из своих сыновей Андреем[274].

По родословным, у Романа Васильевича были сыновья: Иван (по прозванию Неблагословенный Свистун), Димитрий[275], Василий, Даниил, Илья и Андрей; все они в родословных названы князьями Ярославскими.

Владели ли какими-нибудь уделами Глеб и Роман в то время, когда старший брат их сидел в Ярославле? Относительно этого имеются некоторые указания. По родословным, Роман «поставил город Романов во имя свое». Таким образом, можно почти наверняка утверждать, что Роман получил в удел земли вверх по Волге по направлению к Шексне, а также и на самой Шексне. Заключить это можно из того, что его внук Афанасий-Андрей Иванович от своего удела на Шексне получил и прозвище Шехонский; наконец, потомки Романа владели и Кубеной; впрочем, неизвестно, самому ли Роману она досталась при наделе его или же приобретена впоследствии, например, посредством какого-нибудь брака, как посредством брака она и отошла потом от князей Деевых к князьям Заозерским. Надо полагать, что упомянутые князья Деевы имели удел неподалеку от Ярославля, где и в настоящее время есть село Диевы Городищи, бывшее, по преданию, центром удела названных князей[276]. Если, таким образом, принять за данность, что младший из братьев владел уделом, само собой разумеется, что и средний из братьев, Глеб, должен был получить во владение какие-то земли. Так, по некоторым указаниям, удел Глеба был также на Шексне. Кроме того, в Даниловском уезде и теперь еще есть село Шахово, которое прямо указывает названием на князей Шаховских, происходящих от Глеба Васильевича[277]. Имея свои уделы или наделы, оба брата тем не менее именовались князьями Ярославскими, а не по названиям своих уделов. Но значит ли это, что они в собственном смысле были ярославскими князьями, т. е. были владетельными князьями Ярославля? Нет, так как известно, что весьма многие из князей, именовавшихся Ярославскими, никогда не занимали Ярославского стола, а назывались так только потому, что или не имели в своих уделах более-менее порядочных центров, по которым могли бы называться, или же по другим каким-то причинам оставались с родовым княжеским прозвищем.

Впрочем, несмотря на то что Глеб и Роман имели свои наделы, оба князя имели полную возможность быть на Ярославском столе по смерти старшего брата: это был бы естественный порядок наследования старшего стола в старшей линии потомков Всеволода.

Таким образом, вопрос о том, кто после Василия Васильевича владел Ярославским княжением, зависит от решения другого вопроса: кто из братьев пережил Василия Васильевича? Но так как для решения этого вопроса нет данных, мы вынуждены оставить его открытым.

Иван Васильевич

1373 — ум. в 1426 г

Этот ярославский князь появляется на страницах летописей с 1410 г. В это время Даниил и Иван Борисовичи Нижегородские напрягали все силы, чтобы добиться своей отчины Нижнего Новгорода. В борьбе с великим князем Московским, которая была этим князьям не под силу, они обращались то к татарам, то к другим инородцам: так, в 1410 г. Даниил Борисович и его брат явились в Нижегородскую область с князьями Болгарскими, Жукотинскими и Мордовскими. Великий князь Василий Димитриевич выслал против них своего брата Петра, с которым были князья Ярославские, Ростовские и Суздальские. Сеча была злая, по замечанию летописца, а Борисовичи «сташа на костех»[278].

В следующем, 1411 г. 17 января Иван Васильевич справил свадьбу дочери Марии, выданной им замуж за князя Александра Федоровича Микулинского[279], а в 1412 г. ярославский князь был в Орде.

В начале XV в. в Орде произошли важные перемены. Булат был свергнут Темиром, который, прогнав Едигея, державшего в своих руках предшествующих ханов, к Черному морю, в свою очередь вынужден был уступить власть сыну Тахтамыша Зелени-Салтану, другу Витовта, врага великого князя Московского и друга исконного соперника московского властителя, князя Тверского.

Великий князь Василий Димитриевич, около двадцати лет уже не бывавший в Орде и отказывавший татарам даже в дани, проведав о намерении тверского князя ехать в Орду, решил в 1412 г. лично отправиться на поклон к хану с целью, конечно, заручиться его благорасположением к себе и устранить возможные наветы своих врагов[280]. В этой поездке московскому князю сопутствовал среди прочих и ярославский князь Иван Васильевич.

После известия об этой поездке Ивана Васильевича в Орду имя его не встречается на страницах летописей в течение целых 12 лет. Только за два последних года жизни Ивана Васильевича он два раза отмечен отечественными летописцами, в первый раз в 1425 г. В этом году против только что занявшего великокняжеский Московский стол Василия Васильевича выступил, как известно, его дядя, Юрий Димитриевич Галицкий. Митрополиту Фотию выпал жребий примирить дядю с племянником и склонить первого не к перемирию, а к вечному миру. Отправившись с этою целью в Галич, митрополит 23 июня прибыл в Ярославль и здесь ужинал у князя Ивана Васильевича вместе с его родичами. Ярославские князья упрашивали владыку отслушать у них на следующий день (Рождество Иоанна Предтечи) литургию, но митрополит, вероятно торопясь скорее выполнить возложенное на него поручение, немедленно отправился в Галич[281]. Во второй раз имя Ивана Васильевича занесено в летописи в 1426 г., когда на Руси, не в первый уже раз, появилась черная смерть. Хотя в летописях и не сказано, что Иван Васильевич умер именно от этой болезни, но едва ли можно сомневаться, что именно она была причиной его смерти[282].

От брака с неизвестной[283] Иван Васильевич имел сыновей Романа, Александра, Василия, Якова-Воина, Семена и дочь Марию, бывшую замужем за князем Александром Федоровичем Микулинским[284].

Федор Васильевич

XIV–XV вв

После Ивана Васильевича Ярославским княжеством владел следующий за ним брат, Федор Васильевич.

Этот князь известен нам только по родословным, из которых видно, что от брака с неизвестной он имел единственного сына Александра, по прозванию Брюхатый, бывшего последним владетельным князем Ярославским[285].

Александр Федорович Брюхатый

1420 — ум. в 1471 г

В первый раз мы встречаем имя Александра Федоровича на страницах летописей под 1436 г. В это время шла упорная борьба между великим князем Василием Васильевичем и его двоюродным братом Василием Юрьевичем Косым, князем Галицким. Еще раньше, в 1433 г., Василий Косой и его брат Димитрий Шемяка, оскорбленные на свадебном пиру великого князя Василия, мать которого Софья Витовтовна сорвала с Косого драгоценный пояс, бежали из Москвы в Галич и по пути зашли в Ярославль, разграбили город и похитили также «казны всех князей» (ярославских)[286]. Кто в это время был князем в Ярославле — Федор ли Васильевич, или же его сын Александр, — неизвестно[287]. Впрочем, через два года после описанного события в Ярославле уже сидел Александр Федорович.

Потерпев в 1435 г. поражение под Ярославлем[288], Василий Косой бежал в Кашин, оттуда — в Вологду и, наконец, в Кострому, где начал собирать войска, послав, в частности, и за вятичами, которые вскоре и явились на его зов. Тем временем великий князь также выступил в поход против Косого. Василий Юрьевич, готовясь к битве, послал на судах к Ярославлю отряд вятичей числом 400 человек. Предупрежденный об этом движении врагов, Александр Федорович, следуя приказанию великого князя, встал на судах с ярославцами и угличанами числом 7000 человек у Ярославля, в устье Которосли. Вятичи, доплыв до устья Туношпы (в 20 верстах от Ярославля), не решились идти дальше, вероятно узнав, что невдалеке стоит сильный противник. Оставив суда у Туношпы, они пешком отправились на соединение с князем Галицким, но, узнав по пути от бежавших с поля боя, что галицкие полки разбиты, а сам князь Василий Косой взят в плен, пустились в обратный путь вниз по Которосли. Встретив по дороге монаха, плывшего вверх по реке, вятичи спросили его, где стоит князь Александр; монах, думая, что это княжие люди, указал место стоянки ярославского князя. Тогда вятичи решились на отчаянное предприятие: схватить князя Александра Федоровича врасплох во время сна, чему немало способствовало туманное утро. Сорок смельчаков незаметно пробрались к княжескому шатру, схватили князя и княгиню и на княжеских же судах стали переправляться на противоположный берег Волги.

Воины князя Александра, пробудившись, в беспорядке бросились к оружию, хватали копья, луки и стрелы и метали их в удалявшихся вятичей. Те, подняв топоры и копья над головами пленников, угрожали, что, если хоть одна стрела будет пущена ярославцами, князь и княгиня будут убиты. Переправившись на другой берег, вятичи согласились на выкуп в 400 рублей; но, получив его, не освободили пленников, а увезли их в Вятку. В мае того же года великий князь Василий Васильевич, узнав о вероломном поступке союзников Косого, приказал его ослепить. Тем временем вятичи, видя по последующим событиям, что сила остается на стороне великого князя и что им бесполезно и опасно держать у себя пленников, отпустили их домой[289].

В 1463 г. случилось два важных события, касающихся исключительно Ярославля: во-первых, обретены мощи предков Александра Федоровича, Федора Ростиславича Черного и его детей, Давида и Константина[290]; во-вторых, благодаря хлопотам великокняжеского дьяка Алексея Полуехтова ярославские князья уступили вотчины свои, конечно, за соответствующее вознаграждение, великому князю[291].

Александр Федорович скончался в Ярославле 17 апреля 1471 г. и погребен в Спасо-Преображенском монастыре[292]. От брака с неизвестной он имел сына Даниила, по прозванию Пенко, бывшего уже московским боярином. Он был родоначальником угасшего рода князей Пенковых.

Остается сделать общее замечание относительно прочих князей Ярославских, не занимавших Ярославского стола, но и не носивших прозвищ по своим уделам.

Ярославское княжение начало дробиться с детей Давида Федоровича. Давид Федорович, как мы видели, имел двух сыновей, из которых Василий Грозный (или Грозные Очи), как старший, занял Ярославль, а младший, Михаил Давидович, получил в удел Моложскую область. Ярославль до конца своего самостоятельного существования оставался у потомства старшего из братьев — Василия, а Молога — у потомства младшего, Михаила. Таким образом, из прежде единоцелого Ярославского княжества образовалось как бы два центра, из которых, в свою очередь, выделились более мелкие самостоятельные единицы. С образованием мелких уделов князь Ярославля, как главного центра относительно других князей, стал называться великим: уже Василий Давидович называется великим князем Ярославским[293]. Василий Давидович занимал главный стол до своей смерти, т. е. до 1345 г.; затем Ярославский стол был занят его старшим сыном Василием, у которого было два брата — Глеб и Роман. Несомненно, они имели также наделы, но по неизвестным причинам не приняли прозвищ по своим уделам, почему и считаются князьями Ярославскими. Как уже было отмечено, год смерти старшего из сыновей Василия Грозного, Василия Васильевича, неизвестен, как неизвестны и годы кончины его братьев, а потому нельзя с достоверностью сказать, кто после Василия Васильевича занимал главный стол Ярославского княжества: его сын Иван-большой Васильевич или кто-то из его братьев. Кажется, можно утверждать, что Глеб умер раньше обоих братьев, поскольку он не упоминается в числе князей, принимавших участие в походе на Тверь (1375 г.) и в Куликовской битве (1380 г.), между тем как старший и младший братья участвовали в этих походах. Если Роман и занимал Ярославский стол (чего, впрочем, ниоткуда не видно), то после него в Ярославле точно сидел сын Василия Васильевича Иван-большой, княживший до 1426 г. Затем в 10-летний промежуток до 1436 г. летописцы ничего не говорят о ярославском князе. Можно, однако, считать достоверным, что в указанный промежуток времени в Ярославле сидел Федор Васильевич, братья которого уже имели собственные уделы. Доказательством может служить жалованная (на земли) грамота (9 августа 1497 г.) внука Федора Даниила Александровича Пенка — Спасо-каменному монастырю[294], которая начинается словами: «По деда своего грамотам, князя Федора Васильевича, и по отца своего грамотам, князя Александра Федоровича…» Очевидно, что монастырю жаловались земли, принадлежавшие ярославским князьям, каковыми, несомненно, были Александр Федорович и его отец. Кроме того, в некоторых родословных (например, в родословных «Временника») прямо говорится, что Федор «был после отца своего на княжении на Ярославле»[295]. Вот в каком преемстве переходил главный стол Ярославского княжества в старшей линии потомства Давида Федоровича.

Как уже было отмечено выше, из семейства ярославских (великих) князей выделились более мелкие самостоятельные князья, как Новленские и др., о которых речь еще впереди. Но кроме князей, носивших прозвища по своим уделам, было еще много князей, не занимавших, как выражаются родословные, «большего княжения», т. е. самого Ярославля, но не имевших прозвищ и по своим уделам, а остававшихся с родовым прозвищем вообще ярославских князей. Ввиду того что эти князья известны исключительно по родословным, в которые притом занесены только сведения об их существовании и продолжении от них потомства, о каждом из них в отдельности говорить мы не будем, а сделаем только перечень, чтобы показать, от кого какие княжеские фамилии происходят. Так как обо всех внуках Давида Федоровича мы уже говорили выше, начнем прямо с его правнуков. Заметим, что для порядка и наглядности мы будем перечислять всех детей его правнуков, не исключая и тех, кто занимал Ярославский стол, так как и от них непосредственно произошли некоторые княжеские фамилии.

У старшего сына Василия Давидовича Грозного Василия Васильевича было пять сыновей: 1) Иван-большой и 2) Федор, один после другого занимавшие Ярославский стол; 3) Семен Новленский; 4) Димитрий Заозерский и 5) Иван Воин Ярославский, умерший бездетным.

У Ивана-большого Васильевича было также пять сыновей: 1) Роман, 2) Александр (воевода, убитый в 1455 г. в битве с казанцами на Арском поле), не оставивший после себя потомства, 3) Василий (все три назывались князьями Ярославскими), 4) Яков Воин (умер в 1455 г.) и 5) Семен, князья Курбские, о которых будем говорить ниже, и дочь Мария, бывшая за князем Александром Федоровичем Микулинским.

У Романа Ивановича было четыре сына: 1) Федор, 2) Лев, 3) Петр, умерший бездетным, и 4) Семен (боярин, умер в 1502 г.), князья Ярославские.

Старший сын князя Федора Романовича Федор Федорович, по прозванию Алабыш, был родоначальником угасших князей Алабышевых; второй, Василий Мамон, умер бездетным; третий и последний, Александр, по прозванию Алеша, был родоначальником угасших князей Алешиных.

Из детей Льва Романовича отметим одного Михаила, по прозванию Троекур, который был родоначальником угасших князей Троекуровых. Один из сыновей Михаила Семен носил прозвище Тюмень; от этого-то Семена Тюмени некоторые[296] позднейшие родословные (самопроизвольно) производят князей Тюменских[297].

У Семена Романовича было три сына: Константин по прозванию Сисей, Петр Кривой и Иван Семейка (умер в 1514 г. под Оршей). Из них старший, Константин, был родоначальником угасших князей Сиссевых.

Некоторые родословные производят от внука князя Давида Федоровича, Василия Васильевича, — одни от его старшего сына Ивана, другие — от второго сына, Федора, — князей Романовичей; позднейшие же родословные производят этих князей от князя Романа Ивановича[298].

У Василия Ивановича, брата Романа, было три сына (по некоторым родословным, четыре): 1) бездетный Юрий, 2) Даниил, отец Давыда Хромого, и 3) Василий, по прозванию Шастун (добавляют еще бездетного Федора). Василий Васильевич Шастун (боярин, умер в 1495 г.) был родоначальником угасших князей Гагиных и Шастуновых. Его старший сын Петр имел прозвище Великий, поэтому потомки его писались князьями или Гагиными, или Великогагиными.

Второй внук Василия Грозного от его второго сына (у Федора Васильевича был единственный сын) Александр Федорович Брюхатый был последним владетельным князем Ярославским[299]. Единственный сын Александра Даниил, по прозванию Пенко (боярин, умер в 1520 г.), был родоначальником угасших князей Пенковых[300].

Остальные внуки Василия Грозного, сыновья Василия Васильевича — Семен и Дмитрий, — занимали самостоятельные уделы. Самый же младший из его внуков, Иван Воин, известный под родовым прозвищем князя Ярославского, умер бездетным.

У брата Василия Васильевича, Глеба Васильевича Ярославского, было три сына: Иван, Федор и Константин Ярославские.

Дети Ивана Глебовича — Василий, Михаил, Федор и Роман — известны под общим родовым прозвищем князей Ярославских.

Федор Глебович имел троих сыновей: Семена, по прозванию Щетина, Ивана Засеку и бездетного Федора, князя Ярославского[301].

У Семена Щетины было два сына: Василий Щетинин, родоначальник князей Щетининых, и Владимир, по прозванию Темносиний.

У Владимира Семеновича было два сына: Василий Темно-синий, младший сын которого Петр, по прозванию Засека, был родоначальником старшей ветви угасших князей Засекиных, и Дмитрий, по прозванию Сандыр, родоначальник угасших же князей Сандыревых.

У второго сына Федора Глебовича Ивана Засеки было четыре сына, и от каждого произошли княжеские роды: Иван-старший Засекин, по прозванию Бородатый Дурак, был родоначальником второй угасшей ветви князей Засекиных; второй сын, Дмитрий Засекин-Солнце, — родоначальник князей Солнцевых и Солнцевых-Засекиных; Иван-младший Засекин-Жировой, родоначальник угасших князей Жировых-Засекиных, и, наконец, Давид, родоначальник младшей ветви князей Засекиных. От третьего сына Глеба Васильевича Константина, по прозванию Шах, происходят князья Шаховские.

Перейдем теперь к потомству третьего сына Василия Грозного Романа Васильевича, у которого было шесть сыновей: Иван, по прозванию Неблагословенный Свистун, Димитрий, Василий, Даниил, Илья и Андрей, князья Ярославские. Из них последние два потомства не оставили.

У старшего сына Романа Ивана Романовича было два сына: Федор, прозванием Мортка, — родоначальник князей Морткиных и угасших князей Бельских (происшедших от его правнука князя Василия Ивановича), и Афанасий-Андрей Шехонский, родоначальник князей Шехонских (о которых будем говорить ниже).

У Димитрия Романовича было два сына: Иван и Василий, князья Ярославские. Старший Иван, по прозванию Дей, был родоначальником угасших князей Деевых.

У четвертого сына Романа Даниила Романовича было два сына: Лев, по прозванию Зубатый, и Василий Ухорский. Младший из братьев, Василий, занимал самостоятельный удел, и о нем будет сказано ниже; что же касается старшего брата, князя Льва Зубатого, он был родоначальником: а) князей Векошкиных, ныне старшей ветви рода князей Львовых; б) угасших князей Зубатых и в) князей Луговских, ныне младшей ветви рода князей Львовых.

В числе перечисленных князей, как мы видели, многие занимали самостоятельные уделы; но о большинстве из них ничего не известно, что касается их уделов. Некоторые из таких князей, носивших родовое прозвище князей Ярославских, еще раньше полной утраты самостоятельности Ярославскоего княжества, уже находились на службе у московских великих князей: так, Иван Федорович Засека, правнук Василия Грозного, а также Александр и Яков Воин Ивановичи, дети Ивана-большого Васильевича, были воеводами московских полков в походе на Казань и пали на Арском поле в 1455 г.[302] Мы уже имели случай заметить выше, что даже Александр Федорович Брюхатый назван у С. М. Соловьева московским воеводой еще в то время, когда он был самостоятельным князем Ярославля, причем историк ссылается на Разрядные книги Московского архива Министерства иностранных дел. Если приведенное историком указание справедливо, тем более вероятно, что и мелкие удельные князья, сохраняя свои уделы, могли в то же время находиться на московской службе. Но были ли в таком положении и упомянутые князья Ярославские Александр и Иван Воин Ивановичи? Во всяком случае, это вопрос любопытный, но, насколько нам известно, еще никем не затронутый — по крайней мере, нет отдельного исследования.

Уделы, выделившиеся из Ярославского княжества

Из Ярославского княжества с начала XIV в. начали выделяться мелкие княжества, прежде всех выделилось княжество Моложское.

Моложский край издавна принадлежал ростовским князьям, как это видно, в частности, из эпизода борьбы великого князя Киевского Изяслава Мстиславича с Юрием Долгоруким. В 1149 г. Изяслав Мстиславич с новгородцами, псковичами и корелами принес огонь и меч на Ростовскую землю: от устья Медведицы силы его направились к Угличу и далее к устью Мологи, предавая огню и мечу города и селения, встречавшиеся на пути[303]. В 1149 г. Молога упоминается в первый раз, и если Изяслав опустошал этот край, то опустошал как принадлежность своего врага Юрия. В 1218 г., как мы уже видели, Константин Всеволодович отдал этот край вместе с Ярославлем второму сыну Всеволоду-Ивану. Правнук последнего (по женской линии) Давид Федорович (умер в 1321 г.) оставил, как известно, двух сыновей; старший занял Ярославль, а младший, Михаил, получил в удел Моложский край. Таким образом, с Михаила и начался ряд удельных моложских князей.

О том, где Михаил Давидович, получив уделы, поселился, мы, собственно, ничего не знаем. Известно только, что в среднем и нижнем течении Мологи и дальше вверх по течению Волги уже в то время было немало поселений; одно из них, вероятно, и сделал своим местопребыванием первый удельный моложский князь. Только впоследствии, уже во второй половине XIV в., мы встречаем упоминание и о городе Мологе, а именно: в 1371 г. находившийся в сильной вражде с великим князем Московским Димитрием Ивановичем князь Михаил Тверской, пользуясь отъездом соперника в Орду, бросился на Кострому, но «не дошед еа, возвратися и взя город Мологу и огнем пожже»[304], уже как главный город удела моложского князя, союзника князя Московского. Таким образом, по имеющимся данным можно предполагать, что на месте нынешнего города Мологи, может быть, много раньше XIV в., было селение, получившее потом название Молога, и что в нем-то и поселился Михаил Давидович. Из Книги большому чертежу мы узнаем, что в устье Мологи был в XIV в. Холопий монастырь, получивший название от бывшего там же Холопьего городка, славившегося ярмаркой и известного нам из духовной великого князя Ивана III Васильевича[305].

Перейдем теперь к небогатым фактами биографиям князей мелких ярославских уделов.

Моложский удел

Собственно моложские князья

Михаил Давидович

1321–1362[306]

О годе рождения Михаила Давидовича сведений не дошло; как и о времени получения им в удел от отца Моложского края[307]. Только один факт из его жизни занесен в летописи.

В 1361 г. в Северо-Восточной Руси шла упорная борьба за великокняжеский стол между наследником великого князя Московского Ивана Ивановича Димитрием и суздальским князем Димитрием Константиновичем, вокруг которых группировались тогдашние более мелкие удельные князья. В то же время в Орде происходили постоянные мятежи и убийства: так, один из татарских полководцев Хидырь, кочевавший за Уралом, убив Навруса и царицу Тайдулу, сделался ханом; но в свою очередь и сам был убит своим сыном Темирхожей. В седьмой день царствования Темирхожи «темник его Мамай замяте всем царством его». Последний провозгласил ханом какого-то Авдула и после убийства Темирхожи ушел на правый берег Волги, а тем временем и в Сарае явился хан Мурут, брат Хидыря. В этом-то году и был в Орде Димитрий Иванович Московский, который выехал оттуда до убийства Хидыря; другие же князья — Димитрий Константинович Суздальский, тогда еще великий князь, его старший брат Андрей, князь Константин Ростовский и Михаил Давидович Моложский[308] — поехали в Орду позднее и прибыли туда, уже когда Хидырь был убит и в Орде поднялась всеобщая, как характерно выражаются летописи, «замятия». Князья поспешили удалиться от этой опасной бури; но некоторые все-таки дорого поплатились, как князья Ростовские, которые были начисто ограблены. Трудно понять, зачем Михаил Давидович ездил в Орду, и вместе ли с упомянутыми князьями, или только одновременно. Предположить, что он был на стороне князя Суздальского, также невозможно, потому что еще с Ивана Калиты ярославские князья волей-неволей должны были встать под руку князя Московского. Вероятнее всего, Михаил Моложский ездил к Хидырю с дарами, как к новому хану, и, вероятно, «про свою отчину», как выражаются летописи[309], чего не успел почему-либо сделать раньше.

По родословным книгам Михаил Давидович имел от брака с неизвестной трех сыновей: Федора, Ивана и Льва, князей Моложских.

Федор Михайлович

1355 — ум. в 1408 г

После Михаила Давидовича на Моложском уделе сидел его старший сын Федор, который в первый раз упоминается в летописях под 1375 г. В том году вместе со своими двоюродными братьями, Василием и Романом Васильевичами, князьями Ярославскими, Федор Михайлович принимал участие в походе великого князя Димитрия Ивановича на Тверь[310]. Затем в 1380 г. он участвовал в Куликовской битве, занимая место на левом крыле[311].

Федор Михайлович скончался в 1408 г. 6 апреля, приняв перед смертью иноческий чин с именем Феодорит[312], и погребен в Моложской соборной церкви.

От брака с неизвестной он имел сыновей: Василия, князя Моложского, род которого пресекся на его сыне Димитрии Слепом, Семена, князя Сицкого (или Ситского), родоначальника угасших князей Сицких, Димитрия, прозванием Перина, князя Моложского, родоначальника угасших князей Моложских, Ивана, князя Прозоровского, и дочь, неизвестную нам по имени, выданную в июне 1397 г. замуж за князя Александра Ивановича Тверского[313].

Димитрий Федорович Перина

1408?

Определить старшинство сыновей Федора Михайловича весьма трудно ввиду того, что родословные не согласны между собой как относительно их числа, так и их порядка по старшинству. Постараемся, однако, насколько возможно, ориентироваться в этом темном вопросе.

Поскольку Семен и Иван имели волости, а потому и не могли занимать Мологу, остается только решить вопрос: кто из остальных сыновей Федора Михайловича занимал после него Мологу, Василий или Димитрий? Если Василий был старшим, каким его представляет большинство родословных, то после Федора Михайловича Моложским княжением владел он. Впрочем, решение этого вопроса зависит от решения другого: когда умер Василий? А мы не знаем года смерти Василия. Таким образом, Димитрий Федорович занимал Моложский стол или непосредственно после отца, или же после Василия; это тем более верно, что по родословным он был родоначальником угасших князей Моложских.

Димитрий Федорович известен только по родословным; из последних мы узнаем, что у него был единственный сын Петр, со смертью которого прекратилась самостоятельность Моложского удельного княжества, а со смертью его детей — и сам род князей Моложских.

После присоединения к Москве Молога оставалась в составе великого княжества до самых первых лет XVI в. Иван III Васильевич (умер в 1506 г.) в своем духовном завещании отдает одному из сыновей, Димитрию Жилке, Углич, Устюжну, Зубцов и другие города, в том числе и Мологу[314]. По смерти же князя Димитрия Ивановича Жилки Молога уже навсегда вошла в состав Великого княжества Московского.

Удельные князья Моложские, не занимавшие Мологи

Иван Михайлович

Ум. в 1380 г

Прямых указаний, какие вотчины получили в удел младшие сыновья Михаила Давидовича Иван и Лев, мы не имеем[315]. Впрочем, по имеющимся данным можно утверждать, что они владели теми участками, которые потом передали своим сыновьям. Так, Глеб Иванович владел Шуморовом, которое, несомненно, перешло к нему от князя Ивана Михайловича. О единственном сыне Льва Михайловича Андрее в родословных замечено, что он служил великому князю Тверскому Борису, «потому, — добавлено в некоторых родословных, — вотчины отстал»[316], т. е. лишился, что совершенно верно, так как он ушел в землю совершенно отдельного самостоятельного князя, не бывшего под рукой великого князя Московского. Другой вопрос: считать ли этих князей владетельными? Со своей стороны мы не видим никаких оснований, ввиду которых нельзя было бы считать их за князей владетельных. Правда, они не носили прозвищ по своим уделам, не могли, вероятно, и чеканить монету (по бедности своих уделов) — но что ж из того? Это значит только, что они, обладая правами князей владетельных, не могли только в достаточной мере их реализовать.

Об Иване Михайловиче известно только то, что он участвовал в Куликовской битве, в которой и пал[317].

По родословным, у князя Ивана Михайловича было три сына: Андрей, князь Моложский, род которого пресекся с его сыном Семеном, иноком Троице-Сергиева монастыря[318], Глеб, князь Шуморовский, и Федор, прозванием Ушатый, родоначальник угасших князей Ярославских-Ушатых. Андрей и Федор, известные только по родословным, должны считаться еще владетельными князьями, но их дети едва ли были владетельными. О сыне Андрея мы уже говорили, что же касается князя Федора, то у него было шесть сыновей: Василий, также прозванием Ушатый, Константин, Иван Лапун, Иван Бородатый, Юрий и Петр. У старшего из них, князя Василия, был, среди прочих, сын, именовавшийся также Василием (по прозванию Чулок), который служил при царе Иване Васильевиче в окольничих.

Лев Михайлович

Ум. в 1369 г

Говоря об Иване Михайловиче, мы говорили и о его младшем брате князе Льве Михайловиче. Добавим только, что Лев Михайлович упоминается в летописи всего один раз под 1369 г. по случаю его кончины[319].

У Льва Михайловича по родословным был единственный сын Андрей прозванием Дуло, не бывший уже удельным князем[320], родоначальник князей Дуловых.

Князья Сицкие

XIV–XV вв

Как Ярославское княжество некогда выделило из себя княжество Моложское, так и то, в свою очередь, выделяло из себя более мелкие удельные княжества. Самым первым[321] выделилось из него княжество Сицкое (или Ситское), названное так по волости на р. Сити, землями по которой владели князья Сицкие.

Первым князем Сицким был сын второго удельного князя Моложского Федора Михайловича Семен.

Семен Федорович известен только по родословным, из которых видно, что он имел двух сыновей: бездетного Бориса, павшего в битве с казанцами в 1445 г. при Суздальском Спасо-Евфимьевом монастыре, и Петра. Потомство князей Сицких пошло от Петра, правнук которого, князь Василий Андреевич, боярин и воевода (умер в 1578 г. под стенами Бендена), был женат на Анне Романовне Юрьевой-Захарьиной, сестре супруги царя Иоанна Грозного, царицы Анастасии Романовны[322].

Князья Прозоровские

XIV–XV вв

Вторым, выделившимся из Моложского княжества, было княжество Прозоровское, названное так по своему главному центру — селению Прозорову[323].

Первым удельным князем Прозоровским был один из сыновей Федора Михайловича — Иван. Он известен только по родословным, из которых видно, что он имел двух сыновей, Юрия и Андрея, бывших еще удельными князьями. Они известны также только по родословным[324]. Дети их уже не были удельными князьями. Юрий имел двух сыновей: Федора, родоначальника угасших князей Судцких, и Андрея, прозванием Баклашка. У брата Юрия, Андрея, от которого пошли князья Прозоровские, было три сына: Михаил, прозванием Лугвица, Иван и Федор.

Потомство князей Прозоровских в мужском колене прекратилось в 60-х годах XIX столетия. Дочь фельдмаршала князя Александра Александровича Прозоровского (умер в 1809 г.) княжна Анна Александровна была замужем за егермейстером, князем Федором Сергеевичем Голицыным. Сыну их, генерал-майору князю Александру Федоровичу Голицыну, 10 ноября 1854 г. было высочайше дозволено принять фамилию деда по матери и потомственно именоваться князем Прозоровским-Голицыным[325].

Князья Шуморовские

XIV–XV вв

Третьим, и последним, уделом, выделившимся из Моложского княжества, был удел Шуморовский, так названный по селению Шуморову[326].

Первым князем Шуморовским был Глеб Иванович, средний сын Ивана Михайловича, князя Моложского (умер в 1380 г.). Глеб известен только по родословным, из которых видно, что он имел четырех сыновей, едва ли бывших князей удельных: Бориса, родоначальника угасших князей Шуморовских, Семена, по прозванию Хромало, Михаила, по прозванию Шамин, родоначальника угасших князей Шаминых, и Ивана, прозванием Голыга, родоначальника угасших же князей Голыгиных. О двух внуках третьего сына Глеба, Михаила, Димитрии Ивановиче и Романе, в родословных («Временника») сказано, что они «оба сбежали в Турки».

Новленский удел

Вторым выделился из Ярославского княжества Новленский удел. Название он получил, конечно, от одного из селений. Из истории основания Успенского на р. Куште монастыря видно, что уделы сыновей князя Василия Васильевича лежали в бассейне р. Шексны и Кубенского озера. В Пошехонском уезде и теперь есть два селения, носящих название «Новленское»[327].

Первым новленским князем был третий сын князя Василия Васильевича Семен (1400–1440). О нем дошло до нас одно только не летописное, впрочем, известие, что он вместе с братом Димитрием Заозерским помог преподобному Александру, впоследствии игумену Куштскому, основать церковь и монастырь на реке Куште, при ее впадении в Кубенское озеро[328].

От брака с неизвестной Семен Васильевич имел единственного сына Даниила и дочь Анну (умерла в 1411 г.), бывшую с 1408 г. (по другим данным с 1407 и 1409 гг.) замужем за Ярославом Владимировичем, князем Воровским, сыном Владимира Андреевича Храброго, отличившегося в Куликовской битве.

Сын Семена Васильевича Даниил, известный только по родословным, был вторым и последним новленским князем. У него был единственный сын, Иван Юхотский, родоначальник угасших князей Юхотских[329].

Заозерско-Кубенский удел

Димитрий Васильевич

1420–1440

Вероятно, одновременно с Новленским выделился из Ярославского княжества и третий удел — Заозерский. Он получил название от Заозерья, под каковым названием были известны земли, прилегавшие с северо-востока и северо-запада к Кубенскому озеру, как это видно из договорной (19 июня 1447 г.) грамоты князя Можайского Михаила Андреевича с Василием Васильевичем Темным[330]. Юго-восточная же часть Кубенского озера с областью р. Кубены называлась Кубенью, Кубеной, по названию упомянутой реки.

По берегам Кубенского озера расположено много селений: Кубенское, Устье, Чириково и пр. Существует даже предание, что на озере был Кубенский-город, основанный задолго до построения Вологды[331]. Предание весьма правдоподобно, если под городом понимать городок, городец, т. е. хотя и небольшое, но укрепленное поселение. Резиденцию первого заозерского князя и видят в городке близ устья Кубены, где ныне село Устье (в 50 верстах от Вологды). Напротив села Ил при деревне Чириковой доныне стоит часовня: здесь, по преданию, были дворы и терема князей Заозерских[332].

Первым удельным заозерским князем был внук Василия Грозного, четвертый сын князя Василия Васильевича, Димитрий.

О Димитрии Васильевиче до нас дошло мало сведений: так, известно, что он вместе с братом, Семеном Новленским, помог преподобному Александру основать монастырь на р. Куште. Впрочем, жития преподобного главенствующую роль в этом деле приписывают супруге Димитрия Васильевича, которую называют Марией[333]. Затем летописи упоминают о нем только раз по поводу выхода его дочери за Димитрия Юрьевича Шемяку. Зимой 1436 г., готовясь вступить в брак с дочерью Димитрия Васильевича, которую новейшие родословные называют Софией[334], Шемяка приехал в Москву звать на свадьбу (она должна была состояться в Угличе) великого князя Василия Васильевича. В это самое время Василий Васильевич готовился к походу против брата Шемяки, Василия Косого. Великий князь, не без основания подозревая участие своего двоюродного брата в замыслах Косого, приказал арестовать Юрьевича и до поры отправить его в Коломну[335]. Впрочем, брак Шемяки с княжной Заозерской все же состоялся спустя некоторое время[336].

Как выше упоминалось, Димитрий Васильевич был женат на Марии, известной нам только по имени. От этого брака по родословным у него были сыновья: Андрей, называемый в родословных князем Заозерским, Семен, первый удельный князь Кубенский, и дочь София, бывшая замужем за Димитрием Шемякой. По некоторым родословным («Временник»), у князя Димитрия Васильевича был еще один сын Федор, которого считают старшим и бездетным, как и Андрея.

Так как о Федоре упоминают не все родословные, надо полагать, он умер в младенчестве; что же касается Андрея, то о нем дошли до нас следующие, впрочем, не летописные, известия: в 1452 г. Андрей, по одним источникам — 12, по другим — 20-летний, пришел в Спасокаменный монастырь (на Кубенском озере) к игумену Кассиану, постригся в монахи под именем Иоасафа и спустя пять лет скончался; мощи его были положены в монастырской Успенской церкви. После пожара 1472 г. 3 сентября, когда сгорел Спасокаменный монастырь, остатки мощей были вложены старцем Мартинианом в ковчег и положены под престол; впоследствии часть их заделана была в обложенный серебром трипядный крест, а в 1650 г. 1 июня по благословению архиепископа Вологодского и Великопермского Маркелла мощи преподобного князя положены были в раку и поставлены в соборной Преображенской церкви у южных врат (на раке положен был и крест с мощами). После уничтожения монастыря пожаром в 1773 г., мощи святого князя Иоасафа перенесены были в Вологду, в Духов монастырь, который с этого времени и стал именоваться в память сгоревшего Спасокаменным[337].

Мы намеренно подробно привели дошедшие до нас сведения об Андрее Димитриевиче, чтобы показать, насколько безосновательны родословные, которые говорят, что Андрей был женат на дочери Ивана Дея, за которой в приданое получил Кубену[338]. Вероятно, родословные смешали Андрея с его братом, князем Семеном.

Семен Димитриевич, князь Кубенский

Первая половина XV в.

Мы не имеем никаких данных для определения годов кончины как Димитрия Васильевича, так и его сына Семена Димитриевича, а потому не можем сказать, владел ли Семен Димитриевич Заозерьем преемственно после Димитрия Васильевича или же обладал только одной Кубеной; равным образом не знаем, как присоединены были к Москве Заозерье и Кубена: в разное время или одновременно? Известно только, что как Заозерье, так и Кубена присоединены были к Московскому княжеству до 1447 г. Из договора Михаила Андреевича, князя Можайского, с Василием Темным видно, что великий князь еще до 1447 г. дал по половине Заозерья и Кубены князю Можайскому, оставив остальные две половины за собой[339]. В частности же, относительно Кубены заметим, что она прежде была во владении потомков Романа Васильевича: по некоторым родословным, как мы уже отметили раньше, Семен Димитриевич получил Кубену вместе с рукой правнучки Романа, дочери князя Ивана Димитриевича Дея[340].

От брака с княжной Деевой Семен Димитриевич имел двух сыновей: Ивана-большого и Ивана-меньшого, прозванием Щолуха, умершего бездетным. Через старшего сына Семен Димитриевич был в свойстве с великокняжеским московским домом, так как Иван Семенович-большой был женат на дочери Андрея Васильевича, князя Углицкого. Семен Димитриевич считается родоначальником угасших князей Кубенских. Дети его, конечно, не были уже удельными князьями: Иван-большой Семенович был при Иване III Васильевиче в окольничих, а сыновья его — боярами при царе Иване Васильевиче Грозном[341].

Выше мы сказали, что Заозерье и Кубена перешли к великому князю еще до 1447 г. Заключить это можно из того, что Василий Темный дал по половине Кубены и Заозерья князю Верейскому Михаилу Андреевичу; тот в 1447 г. просил великого князя (чтобы избежать в своих владениях чересполосицы) вместо половины Кубены «отписати заозерьских деревень по пригону… отписати… та сторона, которая пришла к моей [Михаила Андреевича] отчине, к Белуозеру». В сентябре же 1448 г. Василий Темный заключил договор с братом Михаила Иваном Андреевичем, князем Можайским; из договора видно, что Василий Васильевич дал можайскому князю Бежецкий Верх «да половину Заозерья Кубенских князей»[342]. Иван Можайский владел половиной Заозерья до самого своего бегства в Литву в 1454 г. Между тем та половина Заозерья, которой владел его брат Михаил Верейский, перешла — неизвестно, каким путем — опять во владение великого князя Московского. Переход Заозерья обратно к великому князю произошел до 1450 г., потому что в относящейся к этому году договорной грамоте[343] Василия Темного с Михаилом Андреевичем Верейским в числе волостей последнего Заозерье уже не упоминается. Впрочем, Василий Темный пожаловал в это время Михаила другими волостями: Плеском, Смоляными, Сохной, Зарадыльем и пр. Может быть, эти волости даны были Михаилу великим князем взамен Заозерья по особому договору, который не дошел до нас. В своей духовной грамоте[344] Василий Васильевич дает (1462 г.) сыну Андрею-меньшому Вологду с Кубеной и Заозерьем. Андрей, в свою очередь, по своей духовной[345], написанной около 1481 г., отказал эти волости старшему брату, великому князю Ивану Васильевичу, за которым они и оставались до самой его кончины[346]. Иван Васильевич в числе прочих многочисленных городов завещал старшему сыну Василию и Кубену с Заозерьем[347], таким образом они уже навсегда слились с великим княжеством Московским.

Курбский удел

Яков-Воин и Семен Ивановичи

Ум. в 1455 г

Позднее других из Ярославского княжества выделились уделы Курбский, Шехонский и Ухорский.

Курбский удел получил название от главного селения Курбы[348].

Относительно того, кто был первым удельным князем Курбским, родословные не согласны: большинство старых родословных (а новейшие, кажется, без исключения, все) считают первым курбским князем Семена Ивановича, сына Ивана-болыиого Васильевича, князя Ярославского, внука Василия Грозного. Но некоторые из родословных считают курбским князем и брата Семена, Якова-Воина, а так как последний был старше Семена, по этим родословным и следует признавать Якова за первого удельного князя Курбского[349]. Впрочем, эти противоречия родословных, нам кажется, можно легко примирить. Яков-Воин Иванович, павший, по родословным, в битве с казанцами на Арском поле в 1455 г., мог владеть Курбой прежде Семена, как старший. Но он умер бездетным; род же князей Курбских продолжился через потомков Семена, а потому последний и должен считаться первым удельным князем Курбским, т. е. первым в смысле родоначальника угасших князей Курбских.

Князя Семена Ивановича мы знаем только по родословным, из которых видно, что он имел двух сыновей, не бывших уже удельными князьями, именно: Федора и Димитрия, первый был нижегородским воеводой (1483 г.). Его сыновья Михаил Карамыш (1497–1506), Семен (1515–1527) и Роман (1501–1506) были московскими воеводами; старший и младший были убиты под Казанью. Известный в нашей истории князь Андрей Михайлович Курбский, бежавший от Ивана Грозного в Литву, был внук князя Михаила Федоровича Карамыша. Дети брата Федора князя Димитрия Андрей (1470–1512) и Александр (1514–1522) были также воеводами; умерли они, не оставив потомства. Андрей был женат на дочери Андрея Васильевича Горяя, князя Углицкого[350].

Шехонский удел

Афанасий-Андрей Иванович

Середина XV в.

Мы уже говорили, что Роман Васильевич, младший из сыновей Василия Грозного, получил во владение не только земли, лежащие в той части течения Волги, где им был основан Романов, но и земли на р. Шексне. Последние достались его внуку, младшему сыну Ивана Романовича Афанасию-Андрею Ивановичу. По Шексне удел назывался Шехонским, а отсюда и князья, владевшие им, получили прозвание князей Шехонских. Существующее и теперь в Моложском уезде на р. Шексне село Княжич-городок[351] своим названием заставляет предполагать, что здесь была столица удельных князей Шехонских.

Афанасий-Андрей Иванович известен только по родословным и по одному официальному документу, из которого видно, что он, будучи родоначальником князей Шехонских, был женат на Аграфене, известной только по имени, от брака с которой оставил сыновей Семена и Василия[352].

Семен и Василий Афанасьевичи

Середина XV в.

Семен и Василий Афанасьевичи, как кажется, сообща владели Шехонским уделом, сообща же они и продали его жене великого князя Василия Васильевича Темного Марье Ярославне еще до 1462 г. По крайней мере, Василий Темный уже упомнает в своем духовном завещании[353] об уделе Шехонском в таких выражениях: «А что ее [его жены] купля… усть Шокстны, что собе купила у князя у Семена и у князя у Василия у Шохонских, ино то ее и есть».

Таким образом, с детьми князя Афанасия Ивановича прекратилось самостоятельное существование Шехонского удела, и князья его перестали быть владетельными удельными князьями.

Ухорский удел

Василий Данилович

XV в.

Ухорский удел, а равно и его удельные князья получили название от владений, расположенных по течению Ухры[354]. Первым и последним ухорским князем был младший сын Даниила Романовича Василий, правнук Василия Грозного, известный только по родословным. Из пятерых его сыновей двое были родоначальниками княжеских родов: второй сын, Федор Охлябина, был родоначальником князей Охлябининых, а младший, Михаил Хворостина, — угасших князей Хворостининых.

Удельное княжество Углицкое

Углич, теперь уездный город Ярославской губернии на правом берегу Волги ниже Калязина, в древности имел два названия: Углич, Углеч и Угличе или Углече Поле.

Время основания и личность его основателя неизвестны. В летописях в первый раз он упоминается под 1149 г., когда происходила борьба между дядей и племянником — Юрием Владимировичем Долгоруким и великим князем Киевским Изяславом Мстиславичем. Изяслав прибыл в 1149 г. в Новгород, где княжил сын его Ярослав, и отсюда с новгородцами, псковичами и корелами пошел к устью Медведицы, где соединился с братом Ростиславом. Посол, еще раньше отправленный Мстиславичами к Юрию, не возвращался, так как был им задержан. Братья Мстиславичи вступили в Суздальскую область и начали жечь города и селения по Волге от устья Медведицы до Углича и Мологи[355]. Не знаем, от чего произошло название города. Местные летописи (с которыми нужно, впрочем, обращаться весьма и весьма осторожно), а за ними и историк Углича Киссель производят название Углич или от угла (реки), или от углей, которые здесь выжигали, или, наконец, от народца угличи, жившего в низовьях Днепра и переселившегося будто бы на Волгу[356]. Эти объяснения, конечно, ни больше ни меньше как плод фантазии, и ни одного из них нельзя принять, пока не будет к тому достаточных оснований.

При Всеволоде III Юрьевиче Ростовско-Суздальская земля делится на две половины: в одной, собственно Суздальской области, сидит сам великий князь в своей столице Владимире; вторая, древняя Ростовская область, в 1207 г. отдана Всеволодом старшему сыну Константину. В летописях говорится, что Всеволод Юрьевич дал сыну своему Константину Ростов «и инех 5 городов да ему к Ростову»[357]. Города не названы поименно, а потому историки отдельных княжеских городов Ростовской земли совершенно произвольно в числе этих пяти считают такие, относительно которых существуют сомнения, могли ли они даже существовать тогда — по крайней мере, как города. Притом часто такие историки без проверки основываются на трудах предшественников, чьи предположения и догадки, верные и неверные, появляются у них уже как установленные факты. Так, Кострому и Галич они считают в числе этих пяти городов. Но известия летописей о борьбе (1213–1214 гг.) Константина и Юрия не позволяют принять это предположение; притом Кострома и Галич не были во владении потомков Константина, между тем как Углич был, и уже по этому одному может считаться в числе тех пяти городов.

Таким образом, Углич при Константине Всеволодовиче был только, так сказать, пригородом Ростова. Когда же он получил самостоятельного князя? Родословные говорят, что когда Константин Всеволодович отнял у младшего брата великокняжеский стол в 1216 г., то своего старшего сына Василька посадил в Ростове, Владимира — в Угличе, а младшего, Всеволода, — в Ярославле[358]. По некоторым летописным известиям, Владимира, как увидим ниже, действительно нужно считать углицким князем. Но первым ли углицким князем он был? Историк Углича[359] на основании местных летописей (в том числе Углицкой древней летописи), полных баснословных сказаний, говорит, что Константин по смерти отца (умер в 1212 г.), начав борьбу с братом Юрием за великокняжеский стол, чтобы успешнее вести борьбу, а также надежнее управлять своими волостями и защищать их от неприятеля, отдал старшему сыну Васильку Ярославль, а Всеволоду — Углич. Всеволод в «Истории Углича» изображается как весьма деятельный князь, который, «взявши всю власть нового княжества в свои руки, устроивши порядок и набравши войско, устремился с мечом в руке на помощь отцу своему Константину. Он всегда и везде был правою рукою, много выдержал кровопролитных битв, помогал Константину завоевать и сжечь Кострому, воевал с ним против Москвы [курсив наш], бился вместе под стенами Переславля-Залесского, силою и мужеством своим отражал несколько раз самые упорные нападения Георгиевы на Ростов» и пр. Кострому Константин сжег в 1213 г., когда, следовательно, Всеволоду было около трех лет (он родился в 1210 г. См. Лаврентьевская и Воскресенская лет.) и когда он не мог показать ни силы, ни мужества. Далее автор «Истории Углича» выдает за несомненный факт (конечно, на основании тех же местных летописей, как Супоневская, Серебрениковская и др.), что Константин, заняв в 1216 г. великокняжеский стол и желая достойно наградить сыновей-сподвижников, дал старшему сыну Васильку княжество Ростовское, Всеволоду — Ярославль, а внуку Константину Всеволодовичу — достояние его отца Всеволода, т. е. княжество Углицкое. О третьем сыне Константина Всеволодовича Владимире ничего не говорится в данном случае; он считается третьим углицким князем, и притом с 1222 г. Владимир Константинович княжил будто бы прежде в Галиче, а когда узнал, что Углицкий стол упразднился, просил отца о переводе из Галича в Углич. Выходит, что великий князь Константин Всеволодович (умер в 1219 г.) был жив еще в 1222 г. Далее, автор «Истории Углича», сообщив об удовлетворении просьбы, говорит что-то невообразимо странное: «Неизвестно, почему Углич, завися прежде от Ростова и будучи его наследственною областью, вдруг поступил в распоряжение великого князя? Должно думать, потому, что великий князь Константин Всеволодович был прежде сам ростовским князем». Теперь автор только думает, что Константин был, вероятно, ростовским князем, а несколькими страницами выше сообщал как несомненный факт, что Константин получил Ростов, Углич и Ярославль. Кстати заметим, что историк Углича почему-то считает Константина младшим сыном Всеволода[360]. Надо думать, что составитель «Истории Углича» или не умел пользоваться местным летописным материалом, или тот был вообще не чем иным, как плодом фантазии местных любителей старины. При существующем состоянии русской истории, как науки, местные предания и летописи не должны служить для историка опорными пунктами, хотя, надо заметить, и в наше время к ним прибегают, как к серьезным источникам для заполнения пробелов, сознавая в душе всю их несостоятельность и успокаивая свою совесть тем, что эти предания освящены давностью.

Не отвергая вполне этих освященных давностью местных преданий, мы тем не менее на основании более древних, более достоверных общерусских или областных летописей можем считать самостоятельных удельных князей Углицких только с Владимира Константиновича.

Углицкие владетельные князья из рода великих князей Владимирских

Владимир-Димитрий Константинович

Род. в 1214 г. — ум. в 1249 г

Первым углицким князем был внук Всеволода Большое Гнездо, третий, самый младший сын князя Ростовского и некоторое время великого князя Владимирского Константина. Прямых летописных указаний, когда он получил Углич, мы не находим. Некоторые родословные[361] говорят, что он получил Углич от отца, когда тот занял великокняжеский стол, т. е. в 1216 г., когда ему было года два. Конечно, Константин мог назначить сыновьям уделы и посадить там за малолетством детей наместников, но наверняка мы ничего не знаем о времени назначения Углича в удел Владимиру. В 1218 г. Константин назначил Васильку Ростов, а Всеволоду — Ярославль, но о Владимире здесь ничего не говорится[362]. Так как жена Константина приняла постриг в год смерти мужа, то Константиновичи, еще малолетние, находились, вероятно, под чьим-нибудь надзором и жили в Ростове.

Но обратимся к биографии первого углицкого князя.

Владимир Константинович родился в 1214 г. и при крещении назван Димитрием[363].

Самостоятельным князем Владимир Константинович выступает на сцену еще в раннем возрасте. В 1229 г., когда ему было только 15 лет, в распре Юрия и Ярослава Всеволодовичей он вместе с братьями держал сторону старшего дяди, великого князя Юрия Всеволодовича. Но Ярослав привлек Константиновичей на свою сторону. Вскоре, однако, на съезде в Суздале князья примирились и 8 сентября завершили дело примирения пиром у суздальского епископа Митрофана[364].

Около того же времени Ярослав Всеволодович был во вражде с Михаилом Черниговским по делам новгородским. В 1230 г. при посредстве присланного Михаилом епископа Порфирия враги примирились. Но черниговский князь не соблюдал мирного договора: принимал новгородских беглецов, недовольных Ярославом. Юрий и Ярослав Всеволодовичи и братья Константиновичи решили силой оружия заставить Михаила соблюдать договор и пошли в Черниговскую волость. Впрочем, великий князь Юрий почему-то вернулся с дороги, а Ярослав и Константиновичи дошли до Серенска, выжгли его, осаждали Мосальск и много зла причинили жителям той стороны[365].

При нашествии татар Владимир Константинович вместе с братьями примкнул к великому князю Юрию и участвовал в бою на р. Сити 4 марта 1238 г., под которым в некоторых летописях отмечено, что в числе 15 князей Бог спас и его от татарского меча[366]. Затем в течение лет шести о Владимире Константиновиче мы не встречаем в летописях никаких известий.

В 1244 г. Батый потребовал к себе великого князя Ярослава. За Ярославом отправились в Орду и князья Ростовской области: Владимир Константинович и его племянники, Борис Василькович Ростовский, его родной брат Глеб и двоюродный — Василий Всеволодович Ярославский. Как сказано в летописях, князья ходили в Орду «про свою отчину», т. е. для утверждения волей хана в своих правах на наследственные наделы. Батый отпустил их, как передают некоторые летописи, «разсудив им, когождо в свою отчину, и приехаша с честью на свою землю»[367].

В следующем, 1245 г. Ярослав Всеволодович снова должен был отправиться в Орду; с ним поехали Владимир Константинович и его племянники, Борис и Глеб Васильковичи, и Василий Всеволодович[368]. Но летопись ничего не говорит о цели этой поездки.

Затем летописи отмечают только время его смерти: он скончался во Владимире 27 декабря 1249 г. Тело его провожали Александр Ярославич (Невский) и другие родичи. Владимир Константинович погребен в Углицкий Спасской церкви[369].

Владимир Константинович был женат, с 1232 г., на Евдокии (умерла в 1278 г.), которая известна только по имени. От этого брака он имел двух сыновей, Андрея и Романа, причтенного церковью к лику святых[370].

Андрей Владимирович

1248 — ум. в 1261 г

Летописные известия о детях Владимира Константиновича чрезвычайно скудны. Так, что касается Андрея Владимировича, летописи отмечают только год его смерти — 1261-й. Если предположить, что он родился даже в первый год супружества Владимира (1232 г.), все равно он умер еще очень молодым, лет 28–29. Был ли женат этот князь, неизвестно; во всяком случае, ни из летописей, ни из родословных не видно, чтобы он имел детей[371].

Роман Владимирович

1248 — ум. в 1285 г

О Романе Владимировиче, причтенном православной церковью к лику святых, мы знаем не больше, чем о его брате Андрее, — и о нем, как и об Андрее, летописи упоминают только по случаю его кончины, последовавшей 3 февраля 1285 г. Был ли он женат и имел ли детей, неизвестно; но потомства он не оставил, почему Углич после его смерти перешел во владение князей Ростовских[372].

Димитрий Борисович

Род. в 1253 г. — ум. в 1294 г

Как уже было отмечено, после кончины бездетного Романа Владимировича Углич поступил во владение ближайших родственников покойного князя, князей Ростовских. В Ростове сидели тогда два брата, Димитрий и Константин Борисовичи. В 1286 г. они поделили между собой увеличившуюся отчину: Димитрий Борисович взял себе Углич, а Константин — Ростов. Но недолго сидел Димитрий в Угличе (1286–1288): года через два мы видим его опять в Ростове[373].

Александр Федорович

1288 — ум. в 1294 г

Александр Федорович, если он верно назван в летописи по отчеству, пока должен считаться князем неизвестного происхождения. О нем есть два летописных известия, и притом в одной только Троицкой летописи: «В лето 6796. Седе Андрей Александрович на Ярославле, а Олександр Федорович на Угличе поле». Конечно, Димитрий Борисович мог не весь 1288 г. просидеть в Угличе, и в том же году тот мог быть занят Александром Федоровичем, но где же был Димитрий в промежуток от 1288 г. (середины или конца этого года) до 1289 г., когда, по летописям, он сел в Ростове? Где был брат его Константин? Наконец, долго ли сидел в Угличе Александр Федорович? Последний умер в один год с Димитрием Борисовичем, т. е. в 1294 г., по Троицкой летописи. А под 1293 г. в той же летописи встречаем следующее известие: «Того же лета седе на княжение в Ярославле князь Феодор [Ростиславич Черный], а Олександр Костянтинович на Угличе поле». Таким образом, или Александр Федорович с 1288 г. сидел в Угличе по 1293 г., или он сидел там только по 1289 г., когда Димитрий (это известно по летописям) занял Ростов, а Константин, надо полагать, сел в Угличе. По Троицкой летописи, события 1294 г. следуют в таком порядке: кончина великого князя Димитрия Александровича, занятие великокняжеского стола его братом Андреем, смерть Александра Федоровича и Димитрия Борисовича Ростовского; вслед за этим говорится: «И по нем [Димитрии] седе брат его Костянтин Борисович». В других летописях прибавлено, что Константин, сев в Ростове, отдал Углич своему сыну Александру[374]. Константин мог отдать сыну то, что имел, следовательно, он до 1294 г., т. е. года смерти Димитрия, сидел в Угличе, и, вероятнее всего, с 1289 г., так как в этом году произошла какая-то перемена в занятии городов князьями (мы предполагаем, удаление Александра Федоровича из Углича), вследствие которой Димитрий Борисович занял Ростов[375].

Константин Борисович

Род. в 1255 г. — ум. в 1307 г

В предыдущей биографии мы уже высказали свои соображения относительно того, когда Константин Борисович мог занимать Углич (1289–1294 гг.); что же касается полной его биографии, то она помещена в главе о Ростовском удельном княжестве.

Александр Константинович

Род. в 1286 г. — ум. в 1302 г

Об Александре Константиновиче до нас дошло весьма мало известий. Он родился в 1286 г.[376] В 1294 г. по смерти Димитрия Борисовича Ростов перешел к Константину Борисовичу. Константин отдал Углич, в котором сидел, в том же 1294 г. своему сыну Александру[377]. Наконец, мы встречаем еще только одно известие о нем — о его женитьбе (неизвестно на ком) в 1302 г.[378]

Юрий Александрович

Ум. в 1320 г

Если Юрий Александрович пережил своего отца, то, естественно, он занимал после него Углич — но нельзя сказать, до какого года: есть основания думать, что он последние годы своей жизни занимал Ростов. Догадки об этом, как и о происхождении его от Константина Борисовича, а не от его брата Димитрия, мы изложили в главе о Ростовском удельном княжестве[379].

На Юрии Александровиче прерываются известия о князьях Углицких из рода князей Ростовских или Владимирских. Затем в дошедших до нас грамотах мы встречаем Углич только при Димитрии Ивановиче Донском. Этот князь уже распоряжается Угличем, Галичем и Белоозером как своей собственностью, называя их куплей своего деда Ивана Калиты, что, впрочем, некоторыми весьма компетентными учеными[380] отвергается на том основании, что в своих завещаниях ни Калита, ни его преемники до Димитрия Донского ничего не говорят не только о покупке упомянутых городов, но и не упоминают их. Мы не знаем, как и кем управлялся Углич до Донского. Надо думать, если только наши догадки верны, Юрий Александрович, заняв Ростов, удержал за собой и Углич, который и составлял до присоединения к Москве часть Ростовского удела. Так как Юрий Александрович умер бездетным, то Углич, собственно, его отчина, становился выморочным; в противном случае он наверняка отдал бы Углич сыну, если бы его имел. Но так как мы ни откуда не видим, чтобы он был после 1320 г. за князьями Ростовскими, то, спрашивается, кто же владел им? Вопрос так и должен пока остаться вопросом.

Теперь перейдем ко второй группе углицких князей из дома великих князей Московских.

Углицкие владетельные князья из рода великих князей Московских

Петр Димитриевич

Род. в 1385 г. — ум. в 1428 г

При князьях Углицких, из семьи великих князей Московских Углич то сам был главным центром удела, то входил в состав другого удела и тогда стоял как будто на втором плане. Петр Димитриевич, шестой из восьми сыновей Димитрия Ивановича Донского (умер в 1389 г.), по его завещанию получил Дмитров, Углич и др. волости, так что здесь на первом плане стоит не Углич, а Дмитров, почему и биографию Петра Димитриевича мы поместили в главе о князьях Дмитровских, куда и отсылаем читателя.

Владимир Андреевич Храбрый

Род. в 1353 г. — ум. в 1410 г

По договору великого князя Василия Димитриевича с Владимиром Андреевичем Храбрым, который относят ко времени около 1405 г., Владимир отступается в пользу великого князя от Волока и Ржевы, которые он получил по договору 1389 г.[381] Вместо Волока он получил Городец, а вместо Ржевы великий князь дал ему «в удел и в вотчину» Углич с путями, пошлинами и селом Золоторусским. Владимир, несомненно, владел Угличем до своей смерти, потому что он распоряжается им в своем духовном завещании.

Полную биографию этого князя см. в главе о князьях Боровско— Серпуховских.

Андрей Владимирович

Род. в 1393 г. — ум. в 1426 г

и

Василий Владимирович

Род. в 1394 г. — ум. в 1427 г

Владимир Андреевич в завещании назначил двум своим младшим сыновьям: Андрею — Радонеж, Василию — Перемышль, и обоим вместе или, по выражению духовной, «на полы» — Углич[382]. Биографии этих князей см. также в главе о князьях Серпуховских.

Углич до получения его Владимиром Андреевичем принадлежал Петру Димитриевичу. Мы не находим известий ни в летописях, ни в грамотах, до какого времени последний владел этим городом. Если около 1405 г. великий князь распоряжается им — отдает князю Боровскому, то от Петра Димитриевича он должен был каким-то образом перейти сначала к великому князю, а потом уже — к Владимиру Андреевичу. Так как в описываемое время чрезвычайно часто происходила мена городов и волостей, преимущественно между удельными князьями и великим князем, немудрено, что и относительно Углича такая мена произошла легко, и Петр Димитриевич мог быть чем-нибудь вознагражден, возможно даже, по договору, который до нас не дошел. Надо, впрочем, заметить, что в относимой к 1405 г. копии договора Василия Димитриевича с братьями Андреем и Петром Димитриевичами перечисляются только следующие города младших братьев: Можайск, Калуга, Дмитров и Белоозеро[383].

Константин Димитриевич

Род. в 1389 г. — ум. в 1433 г

Константин Димитриевич, самый младший из сыновей Димитрия Донского, остался по смерти отца (умер 19 мая 1389 г.) четырехдневным младенцем, а потому в завещании отца он не упомянут. Таким образом, Константин Димитриевич остался без удела[384]. Впрочем, в завещании Димитрием Донским предусмотрено было возможное рождение у него сына от беременной супруги, а потому там сказано: «А даст ми Бог сына, и княгини моя поделит его, возмя по части у большие его братьи». Но мы нигде не находим указаний, как выполнена эта часть духовного завещания Донского, — по крайней мере, нигде не находим известий, что именно мать распорядилась наделом Константина. Только в первом духовном завещании Василия Димитриевича обнаруживается следующее: «А брата своего и сына благословляю князя Костянтина, даю ему в удел Тошню да Устюжну, по душевной грамоте отца нашего»[385]. Но когда Константин получил Углич, об этом можно сказать только приблизительно. Владимир Андреевич, как видно из его духовного завещания, отдает Углич младшим сыновьям Андрею и Василию «на полы» в 1410 г., если только его духовная грамота написана в этом году. Затем ни в духовных, ни в договорных грамотах мы не встречаем Углич до 1434 г., когда великий князь Василий Васильевич по договору[386] отдал этот удел (перешедший к нему по смерти Константина, как выморочный) Димитрию Шемяке. В летописях мы встречаем Углич как удел Константина только под 1432 г., когда к нему пришел, как ниже увидим, бежавший от великого князя боярин Иван Всеволожский.

Более точно и определенно мы не могли говорить о переходе волостей от одного князя к другому вследствие надела Константина: в грамотах по большей части не говорится, когда и вследствие чего у того или другого князя появляется новая волость или не упоминаются одна-две из старых. С. М. Соловьев поступил хотя и смело — так как весьма категорично говорит о переходах волостей от одного князя к другому, но нельзя сказать, чтобы неправдоподобно, а потому нелишне будет привести здесь изложенный им ход междукняжеский мены волостями[387].

По завещанию Димитрия Донского сын его Петр Дмитровский получил Углич, Тошню и Сяму[388]. Впоследствии по договору с великим князем Василием Димитриевичем Углич перешел к Владимиру Андреевичу Храброму. Мена произошла потому, что нужно было дать удел Константину. По первому завещанию Василий Димитриевич дает Константину Тошню и Устюжну. Но мало этого: все князья должны были участвовать в составлении этого удела, и вот — бездетный Петр Димитриевич уступает Константину Углич, а взамен получает от Юрия Димитриевича Шачебал и Ликурги. Но и эти волости он уступает Константину[389]; кроме того, тот же Юрий дает Константину еще несколько Звенигородских волостей. За это, а может быть, и за что-нибудь другое, Юрий получает от великого князя часть его примысла, Вятку, относившуюся к Суздальско-Нижегородскому княжеству[390]. Но Василий Димитриевич взял у Константина Углич и поменялся им с Владимиром Андреевичем на Ржеву для Константина же, которому придал еще свои волости в Бежецком Верхе; Волок, вымененный тогда же у Владимира на Городец, остался за великим князем. Но такое распределение волостей не долго существовало после смерти Владимира Андреевича (умер в 1410 г.), так как великий князь отобрал у его детей все свои пожалования: Углич, Городец, Козельск, Гоголь, Алексин, Куплю Пересветову и Лисин[391]; Углич он опять отдал брату Константину. Владимировичи не могли противиться великому князю; Ярослав даже ушел в Литву[392]. Впрочем, великий князь несколько вознаградил их: он взял у Константина Тошню и отдал ее Владимировичам, наказав сыну (в завещании) впоследствии выменять ее у них.

Но обратимся к биографии Константина Димитриевича.

Как уже было замечено выше, он родился за четыре дня до смерти отца (умер 19 мая 1389 г.), т. е. 14 или 15 мая 1389 г.[393]

В 1406 г. всегда почти неприязненные отношения соседей-немцев с Псковом и Новгородом несколько обострились, почему псковичи и обратились к великому князю с просьбой о помощи. Великий князь послал к ним своего брата Петра, который, пробыв в Новгороде полторы недели, возвратился в Москву. Псковичи через послов опять просили помощи у великого князя, и на этот раз Василий Димитриевич отправил к ним самого младшего из братьев — Константина, который хотя и был «юн верстою» (возрастом), но был в то же время «совершен умом». Он приехал в Псков во вторник на Вербной неделе (в марте). Князь и псковичи отправили в Новгород послов просить помощи против немцев; но новгородцы «отрекошась». Псковичи одни пошли со своим князем на немцев: «на заутрие Петрова дни» они переправились через р. Нарову, взяли немецкий Порх и возвратились домой с большим полоном. Но 20 июля 1408 г. Константин Димитриевич уехал из Пскова в Москву[394].

Уже несколько лет между Москвой и Новгородом продолжались натянутые отношения. Неудача, которую потерпели москвичи в Заволочье в 1397 г. после того, как Новгород не согласился на требования Василия и Витовта — разорвать дружбу с немцами, кажется, была причиной задержки в 1401 г. новгородского владыки в Москве, где он пробыл в «наказании и смирении» больше трех лет, а потом нападение на Торжок, где москвичи взяли двоих из новгородских бояр, не нравившихся великому князю, — все это должно было обострять натянутые отношения Новгорода и Москвы. Но, кажется, неприязненные отношения Москвы с Литвой, начавшиеся обнаруживаться в это же самое время, заставили великого князя несколько изменить тактику относительно Новгорода: владыка (в 1404 г.) и бояре (в 1402 г.) новгородские, взятые в Торжке, были освобождены; мало того, в декабре 1408 г. Василий Димитриевич прислал в Новгород в качестве наместника своего брата Константина. Ниоткуда, однако, не видно, принимал ли он какое-либо участие в происходивших в это время столкновениях новгородцев с немцами[395].

В 1411 г. псковичи «выпровадиша» из Пскова недавно присланного к ним Василием Димитриевичем князя Александра Федоровича Ростовского и через послов просили у великого князя его младшего брата Константина. Константин Димитриевич приехал в Псков 11 ноября 1412 г., но в следующем, 1413 г. отъехал в Новгород, пробыл там год и опять возвратился в Псков[396]. Отъезд Константина в Новгород был, кажется, связан с натянутыми отношениями Новгорода и Литвы. В 1407 г. новгородцы приняли к себе литовского князя Лугвения-Семена, который в 1412 г. — вследствие того, что новгородцы отказали Ягайлу и Витовту в разрыве союза с немцами, — выехал из Новгорода. Все трое — Ягайло, Витовт и Лугвений — 2 января 1412 г. прислали в Новгород разметную грамоту. Константин, вероятно, потому, что до войны дело не дошло, опять возвратился в Псков, а в 1414 г. уехал из Пскова в Москву[397]. Затем до 1419 г. Константин Димитриевич как бы исчезает со страниц летописей; но под указанным годом мы встречаем известия о его ссоре с великим князем. Василий Димитриевич недоверчиво относился к двоим из братьев, старшему после него Юрию и Константину. Это недоверие резко выразилось в его духовных грамотах, из которых в первой и последней (третьей) Константин не упоминается в числе князей и лиц, которым Василий Димитриевич поручает опеку над своим малолетним сыном, будущим великим князем Московским[398]. Ключ к разгадке таких отношений между братьями дошел до нас. В 1419 г. Василий Димитриевич «восхоте подписати под сына своего Василии» младшего из своих братьев — Константина. Но тот оказал сопротивление. «Этого от начала не бывало, — сказал он, — и зачем ты теперь хочешь учинить надо мной насилие?» Великий князь сильно разгневался, лишил брата удела, бояре его были арестованы, а села и пожитки их забраны в великокняжескую казну[399]. Очевидно, старинные понятия о старшинстве в наследовании великокняжеского стола хотя уже, так сказать, и выветрились в массе тогдашнего общества, стоявшего за новый порядок престолонаследия, но еще держались среди самих князей, хотя бы только как видимый законный предлог для достижения честолюбивых или властолюбивых целей.

Константин уехал в Новгород, где 25 февраля 1420 г. принят был с честью. Новгородцы дали ему пригороды, которые были за Семеном-Лугвением, а также какой-то денежный сбор, называвшийся тогда коробейщиной (кажется, это доходная статья от зернового хлеба, значение которой пока еще никем не объяснено)[400]. В том же 1420 г., осенью, в Новгород прибыли немецкие послы, чтобы договориться о съезде уполномоченных от немцев с одной стороны, от новгородцев и князя Константина — с другой для заключения мира. Из Новгорода посланы были наместник великого князя Федор Патрикиевич, посадники и другие знатные новгородцы, которые встретились с немецкими уполномоченными «на Нарове» и заключили вечный мир по старине, как было, говорит летопись, при великом князе Александре Ярославиче[401].

Надо полагать, вскоре по приезде в Новгород отношения Константина и великого князя изменились к лучшему: в летописях сохранилось известие, что в 1421 г. он приехал из Новгорода в Москву. На прощании его одарили и с честью провожали владыка Симеон, посадники, тысяцкие и бояре[402]. Кроме того, о перемене в отношениях братьев к лучшему говорит тот факт, что во втором завещании Василия Димитриевича, которое нужно отнести к самым последним годам его жизни (1421–1424), Константин значится в числе тех, кому великий князь поручает сына-наследника[403]. В третьей духовной грамоте Василия Димитриевича, как уже было отмечено выше, Константин не упоминается в числе опекунов будущего великого князя, что заставляет предполагать, что в самые последние дни жизни отношение Василия Димитриевича к Константину опять ухудшилось.

27 февраля 1425 г. Василий Димитриевич скончался, и великокняжеский стол, по его завещанию, занял его сын Василий. Но явился другой претендент на великокняжеский стол в лице старшего дяди Василия, Юрия Димитриевича, князя Галицкого и Звенигородского. Впрочем, племянник и дядя заключили пока перемирие до Петрова дня. Это время Юрий потратил на собирание ратных сил. Великий князь или, лучше сказать, его бояре также собирали свои рати. На стороне великого князя были и младшие его дядья, в том числе и Константин Димитриевич. Узнав, что московское войско выступило против него и направилось к Переставлю, Юрий Димитриевич бежал в Нижний Новгород; в погоню за ним послан был Константин, от которого Юрий ушел за р. Суру; Константин следовал за ним. Но братья, простояв на берегах реки друг против друга какое-то время, разошлись без боя: из-за невозможности переправиться через реку Константин пошел обратно в Москву, а Юрий чрез Нижний Новгород — в Галич[404].

Года через четыре (в 1429 г.) к Галичу приходили татары, города не взяли, а волости разорили. Потом, на Крещенье, они внезапно напали на Кострому, взяли здесь много пленных («поплениша ю»), взяли также Плесо и Лух и ушли вниз по Волге. Василий Димитриевич выслал против них Андрея и Константина Димитриевичей, которые дошли до Нижнего Новгорода, но догнать татар не смогли[405].

После этого налета татар в летописях мы еще только раз встречаем имя Константина Димитриевича под 1433 г. Боярин Иван Димитриевич Всеволожский за услуги, оказанные им великому князю в Орде, где дядя и племянник оспаривали друг у друга права на великокняжеский стол, надеялся выдать дочь за великого князя, но обманулся. Оскорбленный боярин ушел в Углич к князю Константину Димитриевичу, а оттуда — в Тверь и потом в Галич к Юрию Димитриевичу[406]. Так как после этого Константин Димитриевич в летописях не упоминается, а в 1434 г. мы видим Углич в руках Димитрия Юрьевича Шемяки, которому удел достался по договору с великим князем[407], то с полной достоверностью можно сказать, что он скончался если не в 1433-м, то в начале 1434 г.[408]

Константин Димитриевич был женат на неизвестной нам по происхождению Анастасии, все наши сведения о которой ограничиваются только одним летописным известием, по которому она скончалась в октябре 1419 г.[409]

Некоторые родословные, как, например, родословная летописная (в т. VII, с. 238), дают Константину Димитриевичу сына Семена, о котором до нас не дошло никаких летописных известий, почему мы и не будем говорить о нем в отдельности.

Димитрий Юрьевич Шемяка

1420 — ум. в 1453 г

Димитрий Юрьевич, средний из троих сыновей Юрия Димитриевича, князя Галицкого, владел наследием, доставшимся ему вместе с братьями по смерти отца (Галич, Руза и Вышегород), а Углич вместе с Ржевой был дан ему великим князем по договору[410]. Он владел Угличем до 1448 г., когда ему после занятия Москвы приверженцами Василия Васильевича пришлось бежать в Галич, Чухлому и далее в Каргополь. Полную биографию этого князя см. в главе о Галицком удельном княжестве.

Андрей Васильевич Горяй

Род. в 1446 г. — ум. в 1494 г

После бегства Димитрия Шемяки в 1448 г. (см. его биографию в главе о Галицком удельном княжестве) великий князь Василий Васильевич держал Углич за собой до самой смерти, т. е. до 1462 г., когда он назначил этот удел четвертому из своих семи сыновей Андрею.

Андрей Васильевич родился в Угличе (куда его отец был сослан в заточение Шемякой) в августе 1446 г.[411]

После смерти отца в 1462 г. по его духовному завещанию Андрей получил в удел Углич с Устюжной, Рожаловом, Велетовом и Кистьмой, Бежецкий Верх и Звенигород, а с 1481 г. к его уделу по договору с великим князем Иваном Васильевичем присоединен еще Можайск[412].

С 1467 г. великий князь Иван Васильевич начинает энергично налегать на Казань и Черемису. В этом и следующем годах он не раз посылал туда московские рати, но походы были не всегда удачны. Великий князь, наконец, сам принял участие в этом важном деле: в 1468 г. выступил в поход с большими силами. Но во Владимире (куда он отправился за три недели до великого заговенья) он почему-то надолго задержался, а тем временем в начале Великого поста в Москву прибыл литовский посол от короля Казимира[413], что удержало великого князя от дальнейшего пути. Военные действия московских воевод на Казанской земле шли в то время с переменной удачей. Казанцы, в частности, заставили вятичей покориться Ибрагиму. Весной 1469 г. Иван Васильевич отправил еще огромную рать под Казань, но действовал нерешительно, как кажется, в надежде на то, что вдова недавно умершего служилого татарского царевича Касима, мать Ибрагима, своим посредничеством доведет дело до благоприятных для великого князя результатов. Но Иван Васильевич обманулся. В том же году, летом, он еще отправил к Казани рать, конную и судовую, с братьями Юрием и Андреем-болыиим и с Андреем Михайловичем, князем Верейским. Осенью 1470 г. (рать подошла к Казани 1 сентября) Казань была обложена; Ибрагим смирился, выслал к Юрию с предложением мира и бил челом великому князю на всей его воли[414].

Усмирение Казани и подчинение ее влиянию Москвы было одним из самых важных дел Ивана III, проложившего путь к дальнейшему слиянию Казани с Москвой. Не менее, если не более важным делом было постепенное уничтожение самостоятельности Новгорода и полное подчинение его Москве. В походах Ивана III на Новгород принимал участие и Андрей Васильевич Углицкий.

В конце июля 1471 г. Иван Васильевич выступил в поход; с ним шли его братья Юрий, Андрей-большой и Борис, а также Михаил Андреевич Верейский с сыном. Впрочем, роли братьев великого князя были не очень выдающиеся. Победа князя Холмского, одержанная над новгородцами при р. Шелони, и казнь знатных новгородских пленников, в том числе Димитрия, сына Марфы Борецкой, заставили новгородцев одуматься: в московский стан прибыли новгородские послы во главе с нареченным владыкой Феофилом; после, по обычаю, сначала просили московских бояр и особенно братьев Ивана Васильевича Юрия, Андрея и Бориса ходатайствовать за Новгород перед великим князем. Когда послы были допущены к последнему, братья действительно били челом великому князю за Новгород, и Иван Васильевич «деля митрополича благословленья и братьи своее деля молодшие прешения и челобитья, да и своих бояр и князей», пожаловал новгородцев, гнев свой сложил с них[415].

Казимир, на помощь которого так надеялись новгородцы в борьбе с великим князем, не дал им никакой помощи (он отвлечен был другими, больше близкими ему делами) и вовремя не успел, как ему хотелось, поднять на Москву хана. Летом 1472 г. Ахмат подступил к Алексину (июль и август). Великий князь выслал против него своих воевод и братьев, а потом и сам выступил в поход. Андрею Васильевичу в этом походе, счастливо окончившемся для Москвы, не пришлось принять активного участия: он стоял со своими полками, ожидая наступления неприятеля, в Серпухове… Хотя Орда явно клонилась к упадку, тем не менее вести о татарских нашествиях производили сильное впечатление на русских, и потому — кто мог, старался укрыться в безопасное место. Так поступила при нашествии Ахмата и мать великого князя: она уехала в Ростов. По возвращении из похода братья Васильевичи узнали, что их мать больна, а потому все, кроме Юрия, отправились в Ростов. Тем временем в Москве 12 сентября 1473 г. умер Юрий Васильевич, и братья, извещенные об этом митрополитом, поспешили в столицу[416].

До сих пор братья жили мирно. Но смерть Юрия нарушила мирные отношения между ними.

Юрий Васильевич не был женат, а потому его удел становился выморочным. В завещании он наделяет селами и некоторыми вещами из движимого имущества мать, братьев и сестру, бывшую за великим князем Рязанским, но не делает никаких распоряжений относительно своих городов Дмитрова, Можайска и Серпухова. Вероятно, он, не надеясь на то, что тем или другим разделом названных городов удовлетворит великого князя, не хотел ссорить между собой братьев и пробелом в завещании предоставлял дележ этих городов полюбовной сделке братьев. Уже предшественники Ивана III явно и сознательно стремились к уничтожению уделов, еще сильнее стремился к этому Иван Васильевич, так как яснее и отчетливее понимал, что сила и стойкость государства зависят от сосредоточения власти над всей Русью в одних руках: великий князь присвоил удел Юрия и договорами заставил братьев Андрея Углицкого и Бориса Волоцкого признать выморочный удел собственностью его, великого князя, его сына-соправителя, Ивана Ивановича и всех детей, которых Бог ему даст[417]. Борис и Андрей разгневались на старшего брата, но до крайностей на этот раз не дошло: при посредничестве матери они примирились, и великий князь дал Борису Вышгород, взятый им у Михаила Верейского, и Шопкову слободу, Андрею-меньшому — Тарусу, Андрея же Углицкого, может быть, как более сильно проявлявшего негодование, не наделил ничем. Но мать, любившая князя Углицкого больше остальных детей, дала ему свой городок Романов. Это было уже летом 1474 г.[418]

Итак, братья примирились и жили в согласии почти до конца 1478 г. В том году великий князь предпринял известный поход на Новгород. В походе опять принимал участие вместе с другими братьями и Андрей Углицкий. 19 ноября на стане Полинах в 120 верстах от Новгорода великий князь распределил полки; Андрею Васильевичу-большому назначено было идти в правом крыле. Когда войска стянулись к Новгороду, Андрею Углицкому (он подошел к Новгороду 3 декабря) приказано было встать в Воскресенском монастыре на Деревянице. 5 декабря к великому князю, когда у него находились все братья, пришел владыка с посадниками и простыми горожанами для переговоров. Переговоры тянулись месяца полтора, и только 20 января великий князь послал в Москву с известием о покорении Новгорода, а чрез девять дней сам въехал в город вместе с братьями, слушал литургию, после которой пригласил к себе на обед владыку и других знатнейших новгородцев. На обеде присутствовали и великокняжеские братья[419].

Как впоследствии оказалось, поход на Новгород возбудил в братьях великого князя неудовольствие, так как он ничем не наградил их за этот поход, а все приобретенное при их помощи присвоил себе. Но младшие братья не могли явно выражать неудовольствие, потому что обязаны были помогать великому князю по договорам. Повод к ссоре представился в 1479 г. из-за великолуцкого наместника князя Ивана Оболенского-Лыка, у которого великий князь по жалобе жителей Великих Лук отнял наместничество. Лыко оскорбился и отъехал от великого князя к его брату Борису Волоцкому. Незаконного в поступке Оболенского не было ничего, так как бояре сохраняли еще право отъезда от одного князя к другому. Но Иван Васильевич сильно разгневался на бывшего великолуцкого наместника и послал в Волок его схватить. Борис Васильевич не допустил этого; великий князь требовал выдачи Лыка, но Борис отвечал отказом. Тогда по приказу Ивана Васильевича Оболенский взят был тайно, хитростью и в оковах отправлен в Москву. Борис возмутился такому поступку старшего брата и привлек на свою сторону Андрея Углицкого, упирая на полное неуважение старшим братом прав младших. Борис и Андрей решили, по-видимому, силой оружия поддержать свои права: они вышли со своими семействами и людьми из своих уделов и направились к литовской границе, не слушая убеждений великого князя — вернуться в свои отчины; братья пошли в Новгородскую землю, куда приезжал и безуспешно увещевал их примириться с великим князем ростовский владыка Вассиан; остановившись в Великих Луках, они обратились к содействию и посредничеству Казимира, который, обрадовавшись такому случаю, дал семействам братьев г. Витебск в кормление. Напрасны были увещевания великого князя опять чрез ростовского владыку и бояр, напрасно Иван Васильевич предлагал Андрею к его наследственному уделу Алексин и Калугу: братья не хотели на этом мириться. Вскоре, однако, почему-то уже сами младшие братья вступили в переговоры со старшим, — но теперь тот отверг, в свою очередь, их предложения. В это время псковичи враждовали с немцами, против которых надумали выставить силы братьев великого князя и приглашали их для этого к себе чрез посадника Дорофея Гавриловича. Братья прибыли в Псков, пробыли там десять дней, но на немцев не захотели идти: они готовы были на это только в том случае, если бы их семьи были приняты в Пскове, на что псковичи не соглашались, опасаясь мести великого князя. По выходе из Пскова войска, распущенные братьями, начали грабить окрестные селения. Чтобы избавиться от разорения, псковичи дали им от себя 200 рублей, а околицы — 15, и братья отошли на Новгородскую землю[420].

Между тем нашествие Ахмата навело страх на Москву и великого князя. В это время Андрей и Борис присылали сказать старшему брату, что, если он не будет их притеснять, они придут на помощь. Когда Иван Васильевич возвратился из Коломны в Москву, его мать, митрополит Геронтий, владыка Вассиан, владыка пермский Филофей, троицкий игумен Паисий и князь Верейский Михаил Андреевич ходатайствовали перед великим князем за его младших братьев. На этот раз, в столь стесненных обстоятельствах, Иван Васильевич смягчился: обещал исполнить просьбу братьев, и те пришли к нему, когда он уже вернулся из Москвы к войскам и стоял в Каменце. После того как Ахмат И ноября 1480 г. бежал от Угры, отряд татар с одним из татарских царевичей во главе хотел, по выражению летописи, «за рекою [Окой] иметь украйну»; но великий князь выслал на них братьев, двух Андреев, и татары от них бежали[421].

Братья возвратились в Москву, и 2 февраля 1481 г. между великим князем и Андреем Углицким был заключен договор, сходный с договором 14 сентября 1473 г. В договоре 1481 г. новое только условие о пожаловании великим князем Андрею Можайска с волостями и селами в удел и в вотчину[422].

Все, что до сих пор порождало между великим князем и его младшими братьями несогласие и вражду, должно было ясно говорить младшим членам великокняжеской семьи, силою обстоятельств поставленным в новые междуродственные и правонаследственные отношения, что права их ущемляются, что рано или поздно они лишатся этих прав. Андрей, конечно, понимал это… Но до 1488 г. летописи ничего не сообщают о его отношениях с великим князем; отмечают только смерть его супруги Елены под 1483 г.[423] и говорят, что он принимал участие в 1485 г. в походе на Тверь и во взятии ее[424].

Конечно, преследуя цели, говоря совремнным языком, государственной централизации, Иван Васильевич должен был новые приобретения, как Тверское княжество, целиком оставить за собой. И вот после уничтожения самого сильного после Москвы самостоятельного Тверского княжества Иван Васильевич заключает 30 ноября 1486 г. новый договор с Андреем, как незадолго перед тем заключил такой же договор с Борисом Волоцким. В этом договоре великий князь, повторяя условие о невмешательстве младших братьев в удел Юрия, который (удел) должен быть за ним, великим князем, того же требует и относительно удела, принадлежавшего Андрею-меньшому, умершему в 1481 г. вскоре после бегства Ахмата из-под Алексина, и отказавшему — с условием уплаты его долгов Орде — весь свой удел старшему брату, великому князю; требует также невмешательства в свои новые приобретения, Тверь и Кашин, а также в Верейский удел и Новгородскую и Псковскую земли[425].

Все это, повторяем, должно было показать Андрею Углицкому, что — особенно по смерти матери (умерла в 1484 г.), немного сдерживавшей острые отношения между сыновьями, — ему не ужиться с великим князем, а главное — придется лишиться удела. Что Андрей Васильевич предчувствовал это и беспокоился, на это указывают последующие события.

В 1488 г. «скоромоли», по характерному выражению летописи, князю Углицкому его же боярин Образец, что великий князь хочет арестовать Андрея Васильевича. Тот хотел тайно бежать из Москвы, но, одумавшись, послал к князю Ивану Юрьевичу Патрикиеву, бывшему тогда в силе при великокняжеском дворе, «веля явити то великому князю», почему он, т. е. великий князь, хочет задержать его, Андрея? Так как князь Патрикиев не взялся за это щекотливое дело, Андрей Васильевич решил сам явиться к великому князю для объяснения по этому делу. Великий князь разубедил младшего брата в его подозрениях и наказал тех, кто посеял вражду между ними[426].

Обстоятельства этого дела заставляют думать, что Иван Васильевич в тот момент не хотел предпринимать ничего решительного против брата. Мы еще более убедимся в этом, если обратим внимание на то, что до 1491 г. между братьями не было никакой вражды, по крайней мере, в летописях нет на это никаких указаний. Но в 1491 г. Андрей Васильевич сам ускорил свой печальный конец. В этом году на Менгли-Гирея, крымского хана, союзника Ивана Васильевича, выступили ордынские татары; великий князь должен был помочь своему союзнику: он выслал свои полки против ордынских татар, приказал и братьям отправить их полки с воеводами. Но Андрей Углицкий не исполнил воли великого князя. Это было в мае 1491 г. Великий князь на время затаил свой гнев. Но в сентябре следующего, 1492 г., когда Андрей приехал в Москву, Иван Васильевич решил свои тайные планы относительно Андрея привести в исполнение. Когда Андрей Васильевич пришел к великому князю, тот принял его по-братски. На следующий день после этого свидания великий князь чрез посла пригласил брата на обед. Андрей Васильевич поехал поблагодарить брата за честь и опять был принят ласково: великий князь посидел и побеседовал с ним в комнате, которая называлась «западней», потом вышел по какому-то делу, попросив брата подождать. Боярам Андрея великий князь приказал идти в столовую гридню, где они были схвачены и разведены по разным местам под крепким присмотром. После этого в «западню» к Андрею вошел князь Семен Ряполовский в сопровождении других князей и бояр и со слезами сказал ему, что он пойман Богом и государем великим князем. Андрей отведен был на казенный двор под присмотром многих князей и бояр. Великий князь сложил к нему крестное целование, причем перечислены были все его вины: что он «думал» на старшего брата с князем Юрием, Борисом и Андреем (меньшим), приводил к присяге — стоять заодно против великого князя, посылал грамоты к королю Казимиру, «одиноча с ним на великаго князя», отъезжал вместе с братом Борисом от него, великого князя, ссылался с ханом Ахметом, поднимая его на Русь, и, наконец, не посылал свои полки на помощь к Менгли-Гирею. В это же время Иван Васильевич распорядился и относительно детей Андрея Ивана и Димитрия: он послал в Углич схватить и отправить их в Переславль; но дочерей его не приказано было трогать[427].

Есть известие, что митрополит просил великого князя об освобождении Андрея, но Иван Васильевич в ответ на просьбу изложил все крамолы брата и возможные дурные последствия их[428].

Андрей Васильевич скончался в заточении в 1494 г., по одним известиям — 6 ноября, а по другим — 7 октября[429].

Есть сведения, что, узнав о смерти брата, Иван Васильевич сильно опечалился; тем не менее сыновей умершего он все-таки держал в заточении[430].

Андрей Васильевич с 27 мая 1470 г. был женат на Елене, дочери Романа Андреевича, князя Мезецкого, и венчан у «Пречистой» митрополитом Филиппом[431]. От этого брака он имел двух сыновей, Ивана и Димитрия, и двух дочерей, из которых одна была за князем Андреем Димитриевичем Курбским, воеводой московским, а другая — за Иваном Семеновичем, князем Кубенским[432].

О сыновьях Андрея Васильевича известно только, что они были сосланы в заточение в Переслав ль-Залесский, потом на Белоозеро и, наконец, вскоре после смерти отца, в Вологду, в Спасо-Прилуцкий монастырь. Здесь Иван Андреевич, нареченный в иночестве Игнатием, скончался в оковах схимником 19 мая 1523 г. и погребен в вологодском Спасо-Прилуцком монастыре. Православная церковь причла его к лику святых. Димитрий Андреевич пережил брата. В 1540 г., следовательно, после почти полувекового томления в оковах он получил облегчение: приказано было «с него тягость [оковы] снята». Неизвестно, когда он скончался; а погребен в том же монастыре в ногах у своего брата[433]. Само собой разумеется, женаты они не были. Очевидно, сыновей Андрея Васильевича нельзя считать удельными владетельными князьями, и если они называются Углицкими, то только по рождению или происхождению. Фактически в 1492 г. Углич перешел в руки великого князя и был за ним до 1505 г., когда по его завещанию он вместе с другими городами перешел к сыну Ивана Васильевича, Димитрию, который, как и его братья, не может считаться владетельным удельным князем, о чем мы уже говорили в своем месте[434].

Итак, Димитрий Иванович был последним углицким князем с тенью прав князя удельного[435].

По смерти его (умер в 1521 г.) Углич был присоединен к великому княжеству. Были, впрочем, и после него в Угличе князья: Юрий Васильевич, брат Ивана Грозного[436], получивший этот город по завещанию отца, потом сын самого Грозного, Димитрий. Но первый из них получил Углич просто как доходную статью, а для второго этот город был, можно сказать, местом благовидной ссылки.

Удельное княжество Белозерское

Белозерск, ныне уездный город Новгородский губернии, стоит на южном берегу Белоозера. По древнему местному преданию, едва ли, впрочем, правдоподобному, в IX в. он стоял на северном берегу того же озера. Но Владимир (Святой?) перенес его на то место, где вытекает р. Шексна[437]. В древности, как можно судить по тем местам летописи, где упоминается Белоозеро, под последним имелось в виду не только селение, из которого возник Белозерск, но и его окрестности или даже все земли, прилегающие к озеру. Древнее селение (или город) Белоозеро стояло не на том месте южного берега, где теперь стоит Белозерск, а в 17 верстах к востоку от нынешнего города; там и теперь есть небольшие бугры, на которые указывают как на остатки древнего Белоозера. Моровая язва 1352 г., известная под названием «черная смерть», в числе других городов совершенно опустошила и Белоозеро. С тех пор город был оставлен, и срублен другой на том месте, где стоит нынешний Белозерск.

Время основания Белоозера неизвестно; но мы знаем, что он существовал еще до призвания князей, в котором участвовала и весь, населявшая тогда Белозерский край. Из призванных братьев-князей средний, Синеус, сел на Белоозере, где первыми насельниками, как сказано, была весь[438]. Но Синеус вскоре умер, как и его младший брат, Трувор, и Рюрик, оставшись единовластителем, начал раздавать города мужам своим[439].

Таким образом, Белоозеро, после смерти двух младших братьев, находилось в управлении княжьего мужа или наместника[440].

Значение Белоозера выясняется уже при первом преемнике Рюрика: в 907 г. Олег требует с греков по мирному договору «укладов» наряду с другими древними городами и на Белоозеро[441].

Неизвестно, кто управлял Белоозером до смерти Ярослава Владимировича: наместники великого князя или князья, которые сидели в Ростове. По смерти же Ярослава Владимировича (умер в 1054 г.), по некоторым известиям, Ростов вместе с Суздалем и Белоозером достался Всеволоду Ярославичу, в роду которого постоянно и находился[442]. Мы сказали постоянно, если не принимать в расчет следующего летописного известия. Под 1071 г. в летописи есть запись о голоде в Ростовский области. В это время Ян, сын Вышаты, собирал в том краю дань для князя Святослава (Ярославича Черниговского), когда тот еще не был великим князем Киевским[443]. Таким образом, временно Ростовская область переходила почему-то к брату Всеволода, Святославу. Затем Ростовская область, если не считать кратковременного, и притом насильственного, занятия ее Олегом Святославичем, постепенно переходила к Владимиру Мономаху, Юрию Долгорукому, его сыну Андрею Боголюбскому (умер в 1174 г.) и вообще к детям Юрия — Васильку, а потом к Мстиславу, Михалке и Всеволоду вместе, у которых вышла распря из-за Ростовско-Суздальской земли с двоюродными братьями, детьми Ростислава Юрьевича, Ярополком и Мстиславом. Распря закончилась в пользу Михалки. Но Михалко вскоре (в 1176 г.) скончался. После него Ростовско-Суздальскую землю занимает его брат Всеволод, сидевший до этого времени в Переславле. Всеволоду еще раз пришлось вынести борьбу с двоюродным братом, Мстиславом Ростиславичем, или, лучше сказать, с ростовцами, которые хотели вернуть себе самостоятельность, а городу — прежнее значение древнего города. Борьба закончилась в пользу нового города, Владимира.

В 1207 г. Всеволод Юрьевич отдал Ростовскую область, а следовательно, и Белоозеро старшему сыну Константину.

Константин Всеволодович перед смертью (умер в 1219 г.) разделил Ростовскую область между сыновьями: старшему, Васильку, он дал Ростов и Белоозеро, Всеволоду — Ярославль, Владимиру — Углич. После смерти Василька от Ростова отделилось Белоозеро и стало отдельным самостоятельным княжеством, на котором сел младший брат Бориса Васильковича, Глеб[444].

Итак, ряд самостоятельных белозерских князей начинается с младшего сына Василька Константиновича, Глеба.

Князья белозерские из рода Константина Всеволодовича

Собственно белозерские князья

Глеб Василькович

Род. в 1237 г. — ум. в 1278 г

Глеб Василькович, младший из двух сыновей Василька Константиновича, родился, по некоторым данным[445], в 1237 г. Под 1238 г. в одной из летописей есть известие, что он сел на Белоозере[446]. Несомненно, это известие означает только то, что Белоозеро предназначено ему в удел, а сам он, еще младенец, жил пока в Ростове при матери. Поэтому-то, конечно, другие летописи, упомянув о нем как об одном из князей, избавившихся от Батыева меча, замечают, что вместе с братом после ухода Батыя он сел на Ростовское княжение[447].

С самых ранних лет Глебу Васильковичу приходилось совершать неприятные путешествия в Орду. Так, уже в 1244 г., когда ему было еще только лет семь, он вместе со своим братом Борисом, с Владимиром Константиновичем Углицким и Василием Всеволодовичем Ярославским ходил в Орду «про свою отчину», т. е. для утверждения ханом в правах на отчину. «И пожалова их Батый», т. е. утвердил, замечают летописи[448]. Затем в 1249 г. Глеб Василькович опять ездил в Орду к Сартаку, сыну Батыя, который по дряхлости уже мало занимался делами[449]. Сартак отпустил его с честью. В том же году во Владимире скончался приехавший туда на свидание с Александром Невским ярославский князь Василий Всеволодович. Глеб Василькович вместе с братом Борисом и матерью провожал тело своего родича[450].

Под 1251 г. в летописях встречается известие, что Глеб Василькович поехал в свою отчину на Белоозеро[451]. Надо полагать, только с этого года поселился на Белоозере первый белозерский князь[452]. Впрочем, связей с Ростовом Глеб Василькович не разрывал: так, в 1253 г. он был в Ростове на освящении церкви во имя Бориса и Глеба[453]; затем в 1257 г., побывав у великого хана и женившись там, он был отпущен с великой честью и вместе с молодой женой и старшим братом возвратился в Ростов. «И бысть, — замечает летописец, — в Ростове радость велика о Глебове приезде»[454]. Наконец, в 1259 г. мы опять видим Глеба в Ростове, где он вместе с братом и матерью принимал и чествовал проезжавшего из Новгорода во Владимир Александра Невского[455].

В 1268 г. Глеб Василькович возвратился из Орды (неизвестно, по какому делу он туда ездил) очень больным и довольно долго хворал[456]. Впрочем, в следующем, 1269 г. мы видим его с матерью в Юрьеве-Польском у смертного одра князя Димитрия Святославича[457].

Года через два после этого (в 1271 г.) Глеб Василькович опять был в Орде, неизвестно по каким делам. В его отсутствие в Ростове умерла его мать[458], а года через три после ее смерти (в 1273 г.) скончалась и его жена[459].

В 1276 г. в Костроме умер великий князь Василий Ярославич (Мизинный). Побывав на его похоронах, Глеб Василькович в следующем, 1277 г. вместе с братом Борисом, Федором Ростиславичем Ярославским, племянником, Константином Борисовичем и Андреем Александровичем Городецким отправился в Орду. Хан Менгу-Тимур собирался тогда войной на непокорных кавказских ясов, и русские князья должны были принять участие в этом походе. В частности, они взяли и сожгли город Дедяков или Тетяков (в Южном Дагестане), добыли много полона и добычи. Хан был очень доволен князьями, богато одарил их и отпустил с честью[460].

В том же году 16 сентября, будучи в Орде, умер его брат Борис, и в руках Глеба Васильковича, в обход его племянников Борисовичей, объединились Ростов и Белоозеро[461].

Глеб вернулся из похода в 1278 г. 13 июня (по другим данным — 12 июля). В том же году 15 июля он справил свадьбу своего сына Михаила, женившегося на дочери Федора Ростиславича Ярославского. После свадьбы в начале октября он отпустил новобрачного со своим сватом в Орду, где готовились к походу в Болгарию против появившегося там самозванца, который уверял народ, что он освободит его от ига монгольского[462].

В том же году 13 декабря после семидневной болезни Глеб Василькович «тихо и кротко испусти дупло» в Ростове[463].

Летописи изображают Глеба Васильковича князем богобоязненным, смиренным и щедрым, что видно уже из того, что Белавичская пустынь на острове Кубенского озера и белозерский Свято-Троицкий или Спасо-Каменный монастырь, переведенный впоследствии в Вологду, основаны им. Все знавшие любили и почитали его. Тем более странным кажется поступок ростовского епископа Игнатия, который, похоронив тело этого князя сначала обычным порядком в ростовской соборной церкви Богоматери, чрез девять недель в полночь приказал взять его тело и просто закопать в монастыре Святого Спаса. В 1280 г. митрополит Кирилл узнал об этом и отлучил Игнатия (хотя впоследствии и простил его) от служения[464].

Глеб Василькович, как уже было сказано выше, в 1257 г. женился на ордынке, вероятно ханской родственнице, названной при крещении Федорой. Она скончалась раньше мужа в 1273 г.[465] От этого брака он имел сыновей Демьяна и Михаила, которые известны по летописям, а некоторые родословные дают ему еще двух сыновей Василия и Романа; наконец, немногие родословные дают двух сыновей, один из которых носит два имени: Демьян-Василий и Михаил, или еще вариант: Василия и Михаила[466].

Во всяком случае, если, кроме Демьяна и Михаила, у Глеба Васильковича были еще дети, о них можно сказать только, что их мы знаем по некоторым родословным, что потомства от них не было и, главное, что их существование сомнительно.

Демьян Глебович

Род. в 1263 г

О Демьяне Глебовиче мы находим только одно летописное известие, что он родился в 1263 г. 1 июля. Что касается родословных, они отмечают только, что он был бездетен. Вероятно, он умер младенцем[467].

Михаил Глебович

Род. в 1263 г. — ум. в 1293 г

По смерти Глеба Васильковича Ростов перешел к его племянникам, детям Бориса Васильковича[468]. Единственный оставшийся в живых сын Глеба Михаил сел на Белоозере[469].

Михаил Глебович родился в 1263 г., по некоторым данным, в ноябре[470]. До 1277 г. летописи ничего о нем не говорят, но под этим же отмечают, что он вместе с отцом и другими князьями ходил в Орду и, надо полагать, принимал участие в походе Менгу-Тимура на кавказских ясов, когда русские князья взяли и сожгли город Дедяков[471].

Из этого похода князья возвратились на Русь в 1278 г. около середины июня, а через месяц с небольшим Глеб Василькович женил Михаила на неизвестной по имени дочери Федора Ростиславича Ярославского. Свадьбу играли в Ярославле, куда по этому случаю собрались один из племянников Глеба Константин Борисович, муж старшей дочери Федора Ростиславича Давид Константинович Галицкий и множество бояр[472].

В начале октября того же 1278 г. отец отпустил новобрачного сына вместе с его тестем Федором Ростиславичем опять помогать татарам, которые в это время воевали в Болгарии с одним смелым бродягой, известным у греков под именем Лахана, который выдавал себя за посланца Божия, пришедшего освободить народ от монгольского ига[473].

После смерти Глеба Васильковича, как говорилось выше, в Ростове сели его племянники, дети старшего его брата Бориса, а Михаил Глебович должен был удовольствоваться Белоозером. Но в следующем, 1279 г. Димитрий Борисович Ростовский, двоюродный его брат, поотнимал у него волости «со грехом и неправдою великою». Как будто сочувствуя князю, которого несправедливо обижают, летописец вместо упрека врагу Глеба благодушно замечает: «абы ему [Димитрию Ростовскому] Бог пробавил» (простил)[474]. Не знаем, что затем было с Михаилом Глебовичем и где он был в течение лет восьми. В 1286 г., когда ростовские Борисовичи поделили между собой свою отчину, и один из них сел в Ростове, а другой в Угличе, Михаил Глебович сел на Белоозере[475].

Злоба и интриги Андрея Александровича против брата, великого князя Димитрия, у которого он хотел отнять великокняжеский титул, с особенною силой проявились в 1292 г. Он сумел привлечь на свою сторону многих князей: Димитрия и Константина Борисовичей Ростовских, Федора Ростиславича Ярославского и др. К нему пристал и Михаил Глебович Белозерский, ходил с ним, как и только что упомянутые князья, в Орду, где Димитрий Александрович был оклеветан ими перед ханом. Но Михаилу Глебовичу, на его счастье, не суждено было видеть плодов этой клеветы: он скончался там же, в Орде, летом 1293 г., а погребен в Ростовском Успенском соборе[476].

Как уже было сказано выше, Михаил Глебович был женат (1278 г.) на младшей дочери Федора Ростиславича Ярославского, неизвестной нам по имени, от брака с которой имел двух сыновей: Федора и Романа.

Федор Михайлович

1293–1314

О Федоре Михайловиче мы знаем только следующее: в 1302 г. он женился на дочери, как сказано в летописи, Велбласмыша в Орде[477]; во второй раз он женился в 1314 г. на дочери Димитрия Жидимирича, кажется, новгородского боярина[478]. Никаких других известий об этом князе до нас не дошло.

Родословные, хотя и не все, считают Федора Михайловича бездетным[479].

Роман Михайлович

1293–1339

О Романе Михайловиче летопись упоминает только однажды — по случаю его поездки в Орду к хану Узбеку в 1339 г. Иван Данилович Калита в это время уже полностью обнаружил цели, для достижения которых во что бы то ни стало нужно было так или иначе подчинить себе удельных князей, а потом уничтожить и сами уделы. Главным его соперником был великий князь Тверской, которого он и старался погубить. В 1338 г. Калита отправился в Орду вместе с сыновьями; сорил там деньгами, льстил хану и искусно возбуждал в нем подозрения на князя Тверского, как на человека неблагонадежного. Хан «его [Калиты] думою» потребовал к себе тверского, ярославского и др. удельных князей, обещая им безопасность и милость. С князем Ярославским в Орду ходил и князь «Романчук» Белозерский. Калита достиг своей цели: тверского князя он погубил, но что было с другими князьями — неизвестно. Во всяком случае, после этого мы еще встречаемся с ними на страницах летописей, исключая Романа Михайловича, которого после этой поездки в Орду уже нет в летописях[480].

Роман Михайлович от брака с неизвестной имел двух сыновей: Федора и Василия[481].

Как известно, Димитрий Иванович Донской в завещании[482] называет Белоозеро «куплей» своего деда, т. е. Ивана Калиты. Но мы видим самостоятельных белозерских князей как при Калите, так и при его первых преемниках, и не видим, напротив, чтобы сам Калита и его преемники до Димитрия Донского распоряжались Белоозером. Что же это значит? Наши историки (Соловьев) решают вопрос догадкой, что покупка состоялась на таких условиях, которые до определенного времени оставляли за князьями Белозерскими права князей самостоятельных. Во всяком случае, какая бы ни была сделка у Ивана Калиты с князем Белозерским относительно Белозерского удела, она — если только она действительно была — состоялась с Романом Михайловичем, так как из белозерских князей только он был современником Калиты.

Федор Романович

1375 — ум. в 1380 г

О Федоре Романовиче дошло только два известия: в 1375 г. он в числе всех других удельных князей принимал участие в походе великого князя Димитрия Ивановича против Твери[483]; затем в 1380 г. участвовал в походе против Мамая и вместе с сыном пал на Куликовом поле[484].

Не знаем, на ком был женат Федор Романович; знаем только, что он имел единственного сына Ивана.

Иван Федорович

1350 — ум. в 1380 г

После смерти великого князя Ивана II Ивановича появился соперник его юному преемнику в лице Димитрия Константиновича, князя Суздальского, который, пользуясь малолетством Димитрия Ивановича (Донской), хлопотал о ярлыке на великое княжение.

С Ивана Калиты великие князья Московские начинают сильно налегать на удельных князей, а потому симпатии последних, конечно, должны были клониться в сторону соперников московских князей, с какой бы стороны они ни являлись. Естественно, Иван Федорович, в борьбе будущего героя Донского и Димитрия Суздальского, встал на сторону последнего.

В 1363 г. Иван Федорович пришел из Орды к Димитрию Константиновичу, во второй раз занявшему стольный город. Зачем ходил князь Белозерский в Орду, неизвестно; но он вернулся от хана Мурута (разгневанного на Димитрия Московского за то, что тот, получив ярлык от него, таковой же принял и от другого хана, Авдула) со свитой из тридцати человек татар и с ярлыком на великое княжение для Димитрия Константиновича[485]. Кажется, можно уверенно предполагать, что поездка Ивана Федоровича в Орду была связана с делом Димитрия Константиновича, на стороне которого он и находился.

Но московский князь осилил суздальского, и Иван Федорович вынужден был встать на сторону Димитрия Ивановича[486]. Мы уже говорили выше, что он вместе с отцом умер геройской смертью на Куликовом поле 8 сентября 1380 г.[487]

По многим родословным, Иван Федорович от брака с неизвестной имел единственного бездетного сына Константина[488].

Юрий Васильевич

После 1380 г

Федор Романович вместе с сыном Иваном пал в Куликовской битве, и Белозерское княжество должно было перейдти к старшему сыну младшего брата Федора, Василия Романовича, Юрию Васильевичу, как старшему в роду из остававшихся в живых князей Белозерских.

Юрий Васильевич известен нам только по родословным, которые дают ему троих сыновей: бездетного Давида, Романа и Андрея, князей Белозерских, но уже не удельных, так что Юрий был последним удельным князем Белозерским. От среднего из них, Романа, пошел и теперь существующий род князей Белосельских (Белосельских-Белозерских — см. ниже), а от младшего, Андрея, — угасший теперь род князей Андомских или Андожских (через сына Михаила — см. ниже) и существующий и теперь род князей Вадбольских (через другого сына, Ивана, — см. ниже).

Юрий, как сказано выше, занял Белоозеро после Федора Романовича, т. е. в 1380 г. Но долго ли он владел Белоозером, неизвестно; время можно указать, но только приблизительно. Димитрий Иванович Донской по второму духовному завещанию, относимому к 1389 г.[489], дает одному из сыновей, Андрею Димитриевичу, в числе других городов и Белоозеро, покупку своего деда, т. е. Ивана Калиты. Таким образом, Белоозеро отошло к Москве в период от 1380 до 1389 г.[490]

Константин Иванович

1380–1408

О Константине Ивановиче, единственном бездетном сыне Ивана Федоровича, павшего в Куликовской битве, мы знаем следующее[491].

В 1392 г. отношения Москвы и Новгорода были в высшей степени натянуты: Василий Димитриевич требовал черной дани, а митрополит — прежнего митрополичьего права относительно решения судных дел. Новгород не удовлетворил митрополита, и Василий Димитриевич чувствительно наказал новгородские земли. Однако новгородцы не хотели идти на уступки и отвечали великому князю на его опустошение новгородских волостей взятием Кличена и Устюжны и сожжением Устюга и Белозерска в 1393 г. В этой ожесточенной войне новгородцами предводительствовали два князя: Роман, князь Литовский, и Константин Белозерский. Не желая подчиняться Москве, Константин (в 1393 г.) ушел в Новгород. Велико должно было быть озлобление Константина, если он поднял меч на бывший родной город![492] Года через три после этого (1396 г.) на Корельскую землю напали немцы и взяли пять корельских и колыванских (ревельских) Погостов. Константин пустился за ними в погоню, но не нагнал; поймал только одного языка и прислал его в Новгород[493].

Впоследствии Константин Иванович перешел в Псков. Судя по приводимому ниже краткому летописному известию, псковичи просили его помочь им в войне с немцами и литовцами (1408 г.). Рассказав о нападении немцев и литовцев на псковские и новгородские волости, летописец как-то неожиданно замечает: «И тоя зимы князь Костянтин белозерский выеха вон из Пскова, а не учинив помощи никоея же»[494]. Вот все, что мы знаем об этом князе.

Неизвестно, где сложил свою буйную голову Константин Иванович. Родословные считают его бездетным.

Самостоятельность белозерских князей уничтожается в пятом колене (XVI от Рюрика) рода Глеба Васильковича, к которому (колену) за исключением Ивана Федоровича, павшего в Куликовской битве, относятся дети Василия Романовича: старший Юрий, последний удельный князь Белозерский, и его братья, князья Шелешпанский, Сугорский и Кемский, Карголомский и Ухтомский, бывшие еще удельными князьями. Только об этих последних князьях, как еще некоторое время самостоятельных, нам и оставалось бы поговорить; но для указания происхождения отдельных княжеских фамилий в роду князей Белозерских мы помещаем под особыми рубриками краткие сведения и о происхождении князей Андомских или Андожских, Вадбольских и Белосельских, не бывших удельными.

Князья мелких белозерских уделов

С конца XIV в. в Белозерском уделе начинают появляться второстепенные самостоятельные уделы, благодаря наделу младших членов рода князей Белозерских. Так выделился удел Сугорский, из которого потом образовалось еще несколько уделов. Собственно, разветвление второстепенных уделов начинается с детей Василия Романовича, и, следовательно, первым второстепенным уделом надо считать удел Шелешпанский; Василий же Романович стоит как бы особняком, как родоначальник нескольких княжеских фамилий, в том числе и фамилии князей Сугорских, произошедших от него через его сыновей. Поэтому мы будем говорить о Василии Романовиче отдельно, не занося его под рубрику князей Сугорских.

Василий Романович

Ум. до 1380 г

Василий Романович, младший из двух сыновей Романа Михайловича, в родословных, по которым он только и известен, называется князем Сугорским. Таким образом, Белозерский удел, очевидно, начал дробиться со смертью Романа Михайловича: старший из братьев, Федор Романович, занял Белозерск, а младший, Василий, — Сугорье, восточную половину удела за р. Шексной. Уже одно то, что после Федора Романовича (умер в 1380 г.) старший Белозерский стол был занят сыном Василия Романовича Юрием, говорит о том, что Василий Романович скончался до 1380 г. Иначе, надо полагать, он занял бы Белозерск, предоставив Сугорье старшему сыну Юрию.

Василий Романович имел четырех, а по некоторым родословным, пять сыновей: Юрия, Афанасия, Семена, Ивана и Константина[495]. От них-то и произошли отдельные княжеские фамилии, к которым мы и переходим.

Князья Шелешпанские

Афанасий Васильевич

В конце XIV в.

Еще не угасший род князей Шелешпанских происходит от второго сына Василия Романовича, князя Сугорского, Афанасия.

Афанасий Васильевич, первый и последний удельный князь Шелешпанский, дал своему роду фамилию Шелешпанские по волости, которой он владел[496].

У Афанасия Васильевича был сын Иван, из четырех сыновей которого два старших, Юрий и Димитрий, были продолжителями рода князей Шелешпанских: от Юрия пошла старшая ветвь князей Шелешпанских, угасшая, а от Димитрия Ивановича, по прозванию Судница, — младшая, продолжающаяся и теперь[497].

Князья Кемско-Сугорские и Кемские

Семен Васильевич

XIV–XV вв

Третий сын Василия Романовича Сугорского, Семен Васильевич, был первым и последним князем Кемско-Сугорским, т. е. обладателем и Сугорья, и Кемской волости.

Семен Васильевич, по родословным, имел пятерых сыновей: Владимира, Федора, по прозванию Дурак, Давида, Димитрия и Константина. Владимир, Федор и Димитрий владели Сугорьем, а Давид и Константин — Кемской волостью. Константин, впрочем, рано оставил мирскую жизнь ради монашеской кельи[498].

От брака с Федосьей, известной нам только по имени, Давид Семенович имел сыновей: Александра, Ивана, Афанасия Фуника (Фуник, кажется, не прозвище, а уменьшительное от имени Афанасий), Юрия и Федора, князей Кемских.

Давид Семенович считается родоначальником угасших князей Кемских[499].

Князья Карголомские

Иван Васильевич

XIV–XV вв

Четвертый сын Василия Романовича Сугорского, Иван Васильевич, первый и последний удельный князь Карголомский, владел селом Карголом, волость которого тянулась на восток по берегу Белого озера выше впадения Шексны, не доходя Кубенского озера[500], и Ухтомской волостью, которая потом отделилась от Карголома.

По родословным, Иван Васильевич имел двух сыновей, Ивана и Федора. Федор после отца владел Карголомом, а Иван Иванович получил от отца Ухтомскую волость.

Князья Ухтомские

Старший сын Ивана Васильевича Карголомско-Ухтомского, Иван Иванович, получил от отца Ухтомскую волость, тогда как его младший брат, Федор Иванович, владел Карголомом. У него был единственный, но бездетный сын Иван, а потому Карголом опять объединился с Ухтомской волостью в руках Ивана Ивановича.

По родословным, у Ивана Ивановича, родоначальника и теперь существующих князей Ухтомских, было три сына: Василий-большой, бывший воеводой в Казанском походе 1467 г., Иван Волк, участвовавший в покорении Вятки (1489–1490 гг.), и Василий-меньшой, по прозванию Капля[501].

Князья Андожские

У Юрия Васильевича, последнего удельного князя Белозерского, было три сына: Давид, Роман и Андрей. Старший сын Андрея, Михаил, владел землями по реке Андоге, которая берет начало в нынешнем Белозерском уезде, а в Череповецком впадает в р. Суду, изливающуюся в Шексну. По р. Андоге обладатели бассейна этой реки стали называться князьями Андожскими. Называются они, как в родословных, так и у позднейших исторических писателей, и князьями Андомскими, но здесь очевидно смешение Андоги с Андомой, впадающей в Онегу и, следовательно, принадлежащей к бассейну Онежского озера, где не место было селиться князьям Белозерского удела[502].

Князья Вадбольские

Второй сын Андрея Юрьевича Иван Андреевич, правнук Василия Романовича Сугорского, владел Вадбольской волостью (бывший в первой и начале второй половины XIX столетия экономической), назвался по этой волости Вадбольским и передал эту фамилию своему, еще не угасшему и теперь, потомству[503].

Князья Белосельские

Белосельские князья, род которых не угас и по настоящее время, происходят от Федора Романовича, внука Юрия Васильевича, последнего удельного князя Белозерского.

У второго сына Юрия Васильевича, Романа Юрьевича, было три сына: Федор, Иван и Василий. Иван и Василий были бездетны, а старший, Федор Романович, имел сына Гавриила, который владел Белым селом (в Пошехонском уезде), от которого принял фамилию Белосельский. Прозвание Белозерский прибавлено к фамилии князей Белосельских Павлом I, чтобы сохранить память об угасших князьях Белозерских, от которых происходят князья Белосельские. Таким образом, появилась фамилия Белосельские-Белозерские.

Князья Белозерские из рода Димитрия Ивановича Донского

Андрей Димитриевич

Род. в 1382 г. — ум. в 1432 г

Мы уже говорили, что в завещании Димитрия Ивановича Донского Белоозеро названо «куплей» его деда, Ивана Даниловича Калиты. Подлинно мы не знаем, в каких размерах и условиях состоялась эта покупка; не знаем и того, почему о ней ничего не говорят в своих духовных грамотах предшественники Донского, начиная с самого Ивана Калиты. Видим только, что князья Белозерские с правами князей владетельных (хотя, по Карамзину, уже при Федоре Васильевиче в Белозерске были московские наместники) существовали до самого конца XIV в.

В 1389 г. Белоозеро принадлежало уже великому князю Московскому. В этом году по завещанию отца Андрей Димитриевич получает Можайск и другие города, а из приобретенных предшественниками Донского — Белоозеро. «А сына своего, князя Андрея, — сказано во второй духовной грамоте Димитрия Донского, — благословляю куплею [же] деда своего, Белым озером со всеми волостьми…»[504]

Андрей Димитриевич владел Белоозером до 1432 г., т. е. до своей смерти. Сведения о нем см. в главе о князьях Можайских.

Михаил Андреевич

1430 — ум. в 1485 г

В 1432 г., т. е. в год смерти Андрея Димитриевича Можайского, удел Можайский раздробился на две самостоятельные половины, ставшие двумя уделами: старший брат Иван Андреевич вступил во владение главным городом прежде единоцелого удела, Можайском, а Михаил получил Верею и Белоозеро, которыми владел до своей смерти и которые вынужден был завещать великому князю. Впрочем, белозерские волости не все принадлежали Михаилу Андреевичу: часть принадлежала его брату Ивану, что видно из договора Василия Темного с Василием Ярославичем, князем Боровским[505]. По этому договору князь Боровский, в частности, обязывается блюсти под великим князем, что ему «дал Бог вотчину брата… княжу Иванову Андреевича, Можаеск с волостми и Калугу с волостми… и за Волгою Белоозерьские волости и пол-Заозерья».

Со смертью Михаила Андреевича весь его удел по договорам присоединен к великому княжеству. Великий князь Иван III Васильевич среди многочисленных городов дает старшему сыну-наследнику и Белоозеро, которое, таким образом, совершенно и навсегда входит в состав Великого княжества Московского[506].

Удельное княжество Стародубское

Стародуб, ныне село Кляземский городок, стоял на правом берегу р. Клязьмы, в 12 верстах от уездного города Владимирской губернии Коврова, а от самого Владимира, по Книге большому чертежу, в 60 верстах. По недавним описаниям этого уголка Ростовско-Суздальской области, на правом берегу Клязьмы высится колокольня Кляземского городка; близ села есть насыпь земляного вала на высоком утесе над Клязьмой; этот вал представляет собой правильный четырехугольник. С этим уголком связаны некоторые небезынтересные для нас предания.

Говорят, что там, где находится вал, был терем какого-то князя, столь высокий, что сверху его можно было увидеть башни Суздаля. Когда терем рухнул, верх башни упал на другом берегу Клязьмы, сделал в земле пробоину, из-за чего образовалось озеро, место которого указывают между семью дубами. Таково предание о седой старине Стародуба… Многие места села носят названия торговых рынков; церквей, говорят, было семь, но от них остались только следы фундамента церкви Святого Георгия в полутора верстах от села в овраге на пути к перевозу через Клязьму. При постройке нового храма на фундамент пошло много могильных камней, на которых высечены были имена местных князей и бояр[507].

Время возникновения Стародуба неизвестно; но так как в начале XIII в. он был довольно видным городом, основание его надо отнести к более раннему времени. Судя по остаткам древнейшей стародубской церкви во имя Святого Георгия, надо думать, что его основал Юрий Долгорукий, который построил и церковь во имя своего патрона.

Напрасно некоторые, указывая на свидание Юрия со Святославом Олеговичем у Радощи (Радогост) и челобитье Святослава Всеволодовича Юрию в Стародубе, имеют в виду Стародуб Суздальской земли, который будто бы назывался и Радогостом: здесь имеется в виду Стародуб северский, неподалеку от которого был и Радогост. Но об этом мы еще будем иметь случай поговорить при изложении биографий князей Стародубских.

В первый раз мы встречаемся в летописях со Стародубом под 1218 г. Димитрий-Владимир Всеволодович, внук Юрия Долгорукого, в ссоре своих старших братьев Константина и Юрия был на стороне первого. Кажется, из стратегических соображений Константин послал его в Москву. Но после примирения братьев Юрий выслал Владимира из Москвы в южный Переславль в 1213 г. Там в битве с половцами он был взят в плен, но в 1218 г. освободился и ушел опять в Суздальскую землю, где братья дали ему Стародуб «и ину властьцю»[508].

Позднее, при великих князьях Московских, Стародуб назывался вотским[509], а в меновой грамоте Ивана Грозного с его двоюродным братом Владимиром Андреевичем Старицким он назван так: Городище Стародуб Ряполовский. Память о древнем названии Кляземского городка, по словам Щекатова, осталась в названии одной Стародубской волости[510].

Собственно Стародубский удел с самостоятельными князьями возник вскоре по уходе Батыя из Северо-Восточной Руси. Ярослав Всеволодович, явившись после ухода татар во Владимир, должен был потратить немало усилий, чтобы после татарского разгрома водворить как в столице, так и во всем княжестве некоторый порядок; в то же время он позаботился и о братьях Святославе и Иване: первому дал в удел Суздаль, а второму — Стародуб[511].

Таким образом, ряд удельных стародубских князей начинается с самого младшего сына Всеволода Большое Гнездо, Ивана Всеволодовича.

Собственно стародубские князья

Иван Всеволодович

1198–1247

Иван Всеволодович, самый младший (восьмой) из сыновей великого князя Всеволода, внук Юрия Долгорукого, родился 28 августа 1198 г. во Владимире. «И бысть радость велика в граде Володимери о роженьи его», — замечает летопись[512].

В Древней Руси, как мы уже говорили, княжичи чрезвычайно рано выступали на поприще общественной деятельности. Так было и с Иваном Всеволодовичем: он принимает участие в серьезных событиях с 1212 г., когда ему было 15 лет. Впрочем, летописи отмечают некоторые события из его жизни еще раньше упомянутого года: 1 марта 1206 г. Всеволод Юрьевич послал старшего сына Константина в Новгород на княжение; младшие братья Юрий, Владимир и Иван провожали Константина до р. Шедашки; но в том же году 28 февраля и на той же реке они уже встречали Константина на пути его из Новгорода во Владимир: Константин, кажется, необходим был Всеволоду из-за враждебных действий черниговского князя Всеволода Черного, которого Всеволод Юрьевич хотел наказать[513].

15 апреля 1212 г. скончался великий князь Всеволод Юрьевич, и вскоре между двумя его старшими сыновьями, Константином, которого отец лишил великокняжеского стола, и Юрием, тогда великим князем, разгорелась борьба. Вместе с Юрием и младшими братьями Ярославом и Владимиром Иван Всеволодович ходил на Константина к Ростову. Хотя старшие братья на этот раз примирились, но затем изменилась группировка младших братьев около старших, и опять готова была вспыхнуть междоусобная война. Иван Всеволодович с братьями Ярославом и Святославом по-прежнему оставался на стороне Юрия, а Владимир перешел на сторону Константина, к которому вскоре перебежал и Святослав. Юрий с Ярославом и Иваном пошел к ним для переговоров («на снем», на сейм, на съезд); братья сошлись у Юрьева и примирились. В то же время бывший у Константина его брат Святослав опять перешел к Юрию, который дал ему Юрьев-Польской. Вскоре Константин опять начал замышлять рать на братьев. Юрий вместе с братьями Ярославом, Святославом и Иваном, а также Давидом Муромским выступил к Ростову. Тогда Константин (в 1213 г.) отправил на Волгу рать, которая пожгла великокняжеский город Кострому, а Юрий с братьями опустошил окрестности Ростова: противники встретились и бились на р. Идше (теперь Векса), постояли друг против друга несколько дней, причем воины Юрия опустошили окрестности Ростова, и, наконец, пришли к миру и целовали друг другу крест[514].

После этого похода в течение 13 лет Иван Всеволодович не показывается на страницах летописей. В 1226 г. великий князь Юрий, одной из важных забот которого было обезопасить восточную границу от набегов инородцев, послал братьев Святослава и Ивана на мордву. Поход был удачен: братья взяли несколько селений и возвратились домой с большим полоном[515].

Затем опять в течение 12 лет, т. е. до 1238 г., летописи ничего не говорят о нем; под этим же годом они отмечают его в числе князей, которых Бог спас от татарского меча. Не можем не привести здесь известия Татищева, весьма правдоподобного, о степени участия Ивана Всеволодовича в готовившемся великим князем Юрием отпоре татарам. Татищев, сказав, что великий князь, с племянниками Васильком и Владимиром Константиновичами, отступили за Волгу и встали на берегу Сити, продолжает: «Брат его [великого князя Юрия], Иван Стародубский [очевидно, Татищев называет его Стародубским, так сказать, забегая вперед] княгиню [жену] с детьми со всем имением, також из Юриева, что было оставшее Светославле, вывез в Городец [конечно, Волжский] за Волгу в леса, а в городех оставил токмо войска с воеводами и сам лесами хотел к Юрию с малым войском пройти, но не успел». Между тем часть татар оставалась у Владимира и готовилась, говоря современным языком, к штурму, а другая часть пошла вниз по Клязьме и разорила Юрьев и Стародуб[516].

Юрий Всеволодович, как известно, пал в битве с татарами на р. Сити, и великокняжеский стол был занят старшим из оставшихся братьев, Ярославом Всеволодовичем. Двух младших братьев, Святослава и Ивана, Ярослав наделил уделами: первому дал Суздаль, а второму — Стародуб[517].

С этих пор начинаются постоянные поездки русских князей на поклон к ханам. В 1245 г. Ярослав уже не в первый раз отправился в Орду; с ним поехали братья и племянники, которые в следующем, 1246 г. возвратились оттуда[518].

Мы не знаем, на ком был женат Иван Всеволодович, — знаем только, что он имел сына Михаила.

Михаил Иванович

1246–1281

О Михаиле Ивановиче, втором удельном князе Стародубском, до нас дошли весьма скудные летописные известия. В первый раз он упоминается под 1276 г. по случаю присутствия в январе на похоронах великого князя Василия Ярославича Мизинного в Костроме[519]. Затем летописи отмечают его участие в междоусобной борьбе братьев великого князя Димитрия и Андрея Александровичей. Последний, получив в Орде ярлык на великое княжение, подошел с татарами к Мурому и, как великий князь, требовал к себе князей удельных. Это было в 1281 г. К нему явились Федор Ростиславич Ярославский, Константин Борисович Ростовский и другие князья, среди которых был и Михаил Иванович Стародубский. Объединенные князья вместе с татарами, все по пути предававшими огню и мечу, пошли на великого князя к Переславлю[520]. Каковы были результаты этого похода, мы говорили в обзоре княжения Димитрия Александровича, куда и отсылаем читателя (см. том I).

После этого летописи уже не упоминают о Михаиле Ивановиче, да и вообще по отношению к князьям Стародубским, по крайней мере ближайшим потомкам Михаила, они являются как бы краткими некрологами[521].

От брака с неизвестной Михаил Иванович имел единственного сына (по крайней мере, только он нам известен) Ивана-Каллистрата.

Иван-Каллистрат Михайлович

1281 — ум. в 1315 г

Как мы видели, летописные сведения об отце Ивана Михайловича весьма скудны. Но о самом Иване Михайловиче сведения еще скуднее. Сохранилось только известие, что он скончался в 1315 г.[522]

От брака с неизвестной Иван Михайлович имел сына Федора, который и заступил на место отца, как единственный наследник.

Федор Иванович Благоверный

1315 — ум. в 1330 г

О Федоре Ивановиче дошло известий столько же, сколько и о его отце: в Никоновской летописи кратко, без указания на обстоятельства и причины, отмечено, что Федор Иванович убит в Орде в 1330 г.[523]

Судя по тому, что около этого времени Иван Калита начал сильно теснить удельных князей, можно предположить, не «по его ли думе» погиб и этот князь Стародубский, как погибли другие князья? Или, может быть, Федор Иванович погиб за веру, почему и назван Благоверным?

Федор Иванович от брака с неизвестной имел трех сыновей: Димитрия, Ивана и Андрея.

Димитрий Федорович

1330 — ум. в 1354 г

О Димитрии Федоровиче летописи сохранили одно только известие, что он скончался в 1354 г. и положен в своей отчине Стародубе[524].

Димитрий Федорович от брака с неизвестной имел единственного, и притом бездетного, сына Семена, прозванием Кропива, о котором в отдельности мы не будем говорить, так как он не занимал Стародубского удела. О нем из летописей мы узнаем только, что при нашествии Ольгерда на Москву в 1368 г. он был убит литовцами «на стрече» (в стычке) «во власти» (волости) в Холхне (в нынешней Калужской губернии), где, вероятно, начальствовал заставой, т. е. гарнизоном[525].

Иван Федорович

1330–1363

По смерти Димитрия Федоровича на Стародубском уделе приходилось сесть следующему за ним по старшинству брату Ивану Федоровичу. По одному летописному сказанию, Иван Федорович вскоре после смерти брата пошел в Орду. Нет никакого сомнения, что он пошел в Орду для утверждения волей хана в правах на занятие наследственного удела[526]. Это было в 1355 г., а на княжение, по некоторым известиям, Иван Федорович сел зимой 1356 г., «с пожалованием» прибыв в свою отчину Стародуб[527].

В 1359 г. скончался великий князь Иван II Иванович, и великокняжеский стол должен был перейти к его малолетнему сыну, Димитрию. Но у него появился соперник в лице суздальского князя Димитрия Константиновича. Борьба кончилась победой московского князя. Удельные князья, давно уже теснимые князьями Московскими, если не прямо стояли на стороне суздальского князя, то, конечно, сочувствовали ему. Но некоторые из них дорого поплатились за это сочувствие. Приведя в свою волю Димитрия Суздальского и Константина Ростовского, юный Димитрий (разумеется, действовали окружающие его бояре) выгнал из Галича тамошнего князя по имени тоже Димитрий и из Стародуба — Ивана Федоровича. Изгнанники ушли в 1363 г. к Андрею Константиновичу в Нижний Новгород и, конечно, стали его служебными князьями[528].

Дальнейшая судьба Ивана Федоровича неизвестна. Родословные считают его бездетным[529].

Андрей Федорович

1330–1380

Учитывая стремление московских князей сделать князей удельных своими подручниками, оставляя за ними до времени тень князей владетельных, чтобы потом обратить их в князей служебных, надо думать, Иван Федорович был изгнан из Стародуба именно потому, что шел вразрез с этим стремлением московских князей. Весьма вероятно, что, не желая подчиняться московскому князю, он пристал к его сопернику Димитрию Суздальскому, который — так могли надеяться удельные князья — мог бы ограничиться в своих отношениях с младшими князьями признанием с их стороны только его старшинства. Но верх взяла Москва, и удельные князья волей-неволей вынуждены были мириться с ролью ее подручников, если не хотели лишиться своих уделов.

Андрей Федорович, должно быть, понял это и, как видно из немногих оставшихся о нем в летописях известий, был вполне послушен Москве[530]. Так, вместе с многими другими удельными князьями он ходил с великим князем Димитрием Ивановичем на Тверь в 1375 г.[531]; затем в 1380 г. участвовал в Куликовской битве, распоряжаясь совместно со своим тезкой, князем Ростовским, на правом крыле[532].

Не знаем, когда скончался Андрей Федорович[533]; знаем только, что, по родословным, он имел четырех сыновей: Василия, князя Пожарского, родоначальника угасших князей Пожарских, Федора, князя Стародубского, заступившего на место отца, Ивана, по прозванию Нагавица, Ряполовского, родоначальника угасших князей Ряполовских, Хилковых и Татевых, Давида, прозванием Палица, родоначальника угасших князей Гундуровых, Тулуповых и Палицких[534].

Федор Андреевич

XIV–XV вв

Потомство Федора Ивановича Благоверного продолжилось через его младшего сына Андрея. Средний из братьев Федоровичей, Иван, умер бездетным, а потомство старшего, Димитрия, прекратилось, как мы уже заметили выше, на его сыне Семене, убитом в 1368 г. при нашествии Ольгерда[535]. Таким образом, после Андрея Федоровича на Стародубском княжении сел второй его сын Федор.

До Андрея Федоровича Стародубское княжество еще не дробилось, т. е. не выделяло из себя более мелких княжеств; дети же Андрея Федоровича являются владетелями мелких уделов. Старший сын Андрея Федоровича Василий был князем Пожарским[536]; он умер, кажется, раньше отца, так как Стародубское княжество после Андрея Федоровича перешло к его второму сыну Федору, который, впрочем, мог наследовать отцу потому, что старший брат имел уже самостоятельный удел.

О Федоре Андреевиче, если только он был жив в 1410 г., можно сказать только, что при нем Стародуб был взят татарами. В указанном году татары от Нижнего Новгорода внезапно подошли к Владимиру и, взяв его, разграбили Успенский собор («соборную церковь святую Богородицу златоверхую»), сожгли двор великого князя и многие другие; старых людей побили, а молодых забрали в плен. Это было 6 июля. На обратном пути от Владимира они взяли Стародуб и Муром[537].

Федор Андреевич от брака с неизвестной имел пятерых сыновей: Федора, князя Стародубского, Ивана, прозванием Морхиня, Ивана-меныиого, прозванием Лапа Голибесовский, князя Голибесовского, Петра и Василия, князя Ромодановского, родоначальника угасшего рода князей Ромодановских.

Считаем необходимым сделать здесь общее замечание относительно последующих князей собственно Стародубских. Большую часть детей и внуков Андрея Федоровича Стародубского, праправнука первого стародубского князя и внука Ивана-Каллистрата Михайловича, мы знаем только по родословным книгам. Знаем также по родословным, а отчасти по летописям и некоторым официальным документам о большей части потомков Андрея Федоровича, кто из них какие волости занимал; относительно же некоторых из его потомков нельзя сказать наверняка, имели ли они волости и какие. Кроме того, только для немногих из потомков Андрея можно определить время жизни; для большей же части из них время жизни может быть установлено только приблизительно. Остается еще вопрос: все ли потомки Андрея — исключая, конечно, тех, о ком известно, что они имели особые уделы и образовали особые роды князей Стародубских с особыми прозвищами, — могут быть названы в прямом смысле князьями Стародубскими, каковыми величают их родословные книги?

Не называются ли они Стародубскими только потому, что принадлежали к семье князей Стародубских, а между тем не имели уделов, или потому, что умерли в младенческих годах, или если и имели уделы, то весьма незначительные, по которым ни сами не приняли прозвищ, ни им не передали своих прозвищ?

Мы не можем сказать даже, когда князья мелких стародубских уделов, выделившихся из прежде единого Стародубского княжества, полностью лишились самостоятельности и стали или простыми поместными владельцами (вотчинниками), или, владея наследственными вотчинами, встали в ряды слуг московского государя. Например, Федор Давидович Пестрый, сын Давида Палицы, образовавший особую ветвь князей Стародубских с собственным прозвищем, является, как увидим в свое время, то будто самостоятельным князем, то воеводой великого князя Московского… Говоря об Александре Федоровиче Брюхатом, последнем князе Ярославском, мы указали на то, что он назван у С. М. Соловьева воеводой великого князя, и высказали мысль[538], что таковыми могли быть разве мелкие князья, которые по бедности своих уделов, оставаясь владетельными, в то же время могли идти и на службу к великому князю. Добавим еще, что великие князья, полностью забравшие удельных под свою руку, могли прямо давать им то или другое назначение. Кажется, в таком же положении был и Федор Пестрый.

Воздерживаясь от предположений о времени жизни отдельных потомков Андрея Федоровича, по крайней мере большей части, как упоминаемых только в родословных, считаем, однако, необходимым перечислить их, не исключая и тех, кто образовал особые княжеские ветви.

Вот эти князья. Дети, внуки и правнуки Андрея Федоровича: Василий Пожарский[539], сын его Данило и внук Федор Данилович (знаменитый Димитрий Михайлович Пожарский — праправнук этого Федора); Федор Стародубский, его дети: Федор же Стародубский, Иван-болыиой Морхиня, Иван-меньшой Лапа Голибесовский, Петр, Василий, родоначальник князей Ромодановских; внуки Федора Андреевича: Владимир Федорович Стародубский, Иван Федорович Кривоборский, Константин Федорович Льяло, Андрей Федорович Ковер, Петр Осиповский, Семен Белая Гузица, Иван Федорович Овца (бездетный, умер иноком), Василий Иванович Голибесовский — Голица, Михаил Иванович Голибесовский — Гагара; дети Ивана Андреевича Нагавицы Ряполовского: Иван Ряполовский, Семен Хрипун Ряполовский, Димитрий Ряполовский и Андрей Ряполовский Лобан, бездетный; внуки Ивана Нагавицы: Семен Иванович, Федор-болыиой Семенович, Федор-меныиой Семенович Стрига, Петр Семенович Лобан, Василий Семенович Мних; дети Давида Андреевича Палицы: Федор Пестрый, бездетный Александр, Димитрий Тулуп и Иван Палицкий, продолжатель рода князей Палицких.

Есть основание полагать, что некоторые из потомков Андрея Федоровича, не занимая главной волости, владели тем не менее селениями и пустошами, но почему-то не хотели принять прозвищ по своим волостям, как это сделали, например, князья Кривоборские, Голибесовские и др. Они-то, не принявшие прозвищ по своим наделам, и называются вообще Стародубскими, но точно не известно, в каком смысле: в том ли, что они занимали главную волость (Стародуб), или в том, что они только принадлежали к роду князей Стародубских. Кажется, этих князей надо считать Стародубскими только потому, что они почему-то не приняли прозвищ по своим наделам. Напротив, иногда они, нося личные прозвища, свои селения называли по ним, как мы это сейчас увидим.

Свои догадки мы основываем, в частности, на одном малоизвестном документе — дарственной записи правнука Андрея Федоровича, по прозванию Ковер, князя Ивана Семеновича Коврова, Спасо-Евфимьевскому (Суздальскому) монастырю[540]. Приводим из этой дарственной, писанной в 1567 г., два отрывка: «…Се аз, князь Иван Семенович Ковров, дал есми к Спасу в Евфимиев монастырь архимандриту Соватее в Стародубском уезде Ряполовском отца моего благословение, князя Семена Васильевича, что меня благословил: после своего живота вотчину свою — село Рожественское (Ковров тожь), а в нем церковь Рожество Бога нашего…» (Далее перечисляются деревни и пустоши: Щекино, Никитино, Вершининское, Ванеево и пр.) Еще несколько слов из этой дарственной: «А роду моему тое вотчины у милосерднаго Спаса монастыря не выкупати». Князь Иван Семенович дает указанные деревни и пустоши в вечное поминовение отца и матери своей Соломониды и всех «родителей» (родственников). Судя по этому примеру, можно утверждать, что те из рода стародубских князей, кто по разделении княжества на мелкие уделы не имел прозвищ по своим уделам, — тем не менее были удельными князьями. Конечно, некоторые из них не имели прозвищ по своим уделам, может быть, потому, что умерли в малолетстве.

Федор Федорович

XIV–XV вв

Старший сын Андрея Федоровича, Василий, еще при жизни отца, конечно, получивший удел, не мог поэтому занимать собственно Стародуба, который, таким образом, переходил к следующему за Василием Пожарским сыну Андрея Федоровича, Федору Андреевичу. Младшие братья последнего, Иван Нагавица Ряполовский и Давид Палица, как увидим, имели свои наделы, а потому Стародуб, естественно, от Федора Андреевича перешел к его старшему сыну, Федору Федоровичу.

Федор Федорович известен только по родословным, которые дают ему семерых сыновей: Владимира Стародубского, Ивана Кривоборского, Константина Льяло, Андрея, родоначальника князей Ковровых, Петра Осиповского, Семена Белую Гузицу и Ивана Овцу.

Владимир Федорович

VV в.

Родные и двоюродные братья Федора Федоровича имели свои наделы, а потому Стародуб перешел к его старшему сыну Владимиру Федоровичу.

Владимира мы знаем только по родословным, которые считают его бездетным.

Кажется, с этим князем, если не с его отцом, прекратилось самостоятельное существование Стародубского княжества.

Теперь перейдем к тем князьям из рода Стародубских, которые имели самостоятельные уделы, выделившиеся из прежде единого Стародубского княжества.

Как мы уже говорили, Стародубское княжество начало делиться на более мелкие самостоятельные уделы с детей Андрея Федоровича, внука Ивана-Каллистрата, и старший сын Андрея Василий первый получил самостоятельный удел, по которому назвался Пожарским.

Таким образом, обозрение мелких удельных князей Стародубского княжества мы начнем с князей Пожарских.

Удельные князья мелких стародубских уделов

Князья Пожарские

Родоначальником угасших в 1685 г. князей Пожарских был старший сын Андрея Федоровича, удельного князя Стародубского (праправнук Ивана Всеволодовича, первого удельного князя Стародубского), Василий Андреевич[541]. Прозвище Пожарских взято от главного селения в уделе Погара — в местности, когда-то опустошенной пожарами[542].

Как о самом родоначальнике князей Пожарских, так и о его потомках до второй половины XVI в. почти нет никаких известий. Правда, родословные иногда дают кое-какие заметки о князьях этого удела, но эти заметки чересчур кратки. Так, по родословным, правнук Василия Андреевича Иван Федорович был убит под Казанью. Затем, по некоторым известиям[543], мы знаем, что в 1560 г. в Москве был пожар, начавшийся во дворе князя Федора Пожарского (по приблизительному расчету — Федора Ивановича Немого).

Нельзя ничего сказать положительного и о том, когда Пожарские князья перестали считаться удельными, и можно только сказать, что, судя по времени, сын Василия Андреевича был еще удельным пожарским князем.

Даниил Васильевич

Вторая половина XIV в.

Даниил Васильевич, относящийся к VII колену князей Стародубских, может еще считаться самостоятельным князем, так как по сравнению с другими представителями рода князей Стародубских можно указать только на VIII колено (Федор Данилович), с которым прекращается самостоятельность князей Стародубских вообще и, в частности, Пожарских: потомки Андрея Федоровича в VIII колене являются или вотчинниками с собственными прозвищами по вотчинам, как, например, князья Кривоборские, Льяловские и проч., или слугами московского государя, как, например, внуки Ивана Андреевича Ряполовского.

Не лишним считаем указать здесь на родословие знаменитого в нашей истории князя Димитрия Михайловича Пожарского. Он относится к младший ветви князей Пожарских, во главе которой стоит Иван-меньшой Федорович, по прозванию Третьяк, пятый сын Федора Даниловича. У Ивана Федоровича был внук Михаил Федорович, бывший стольником при Иване Грозном. Этот Михаил и есть отец Димитрия Михайловича[544].

Князья Ряполовские

Иван Андреевич

XIV–XV вв

Иван Андреевич, по прозванию Нагавица, третий сын Андрея Федоровича, князя Стародубского, был первым князем Ряполовским, получившим прозвище от Ряполовского стана в Суздальском уезде, данного ему в удел[545]. Он известен только по родословным, из которых видно, что он имел четырех сыновей: Ивана, Семена, прозванием Хрипун, Димитрия и Андрея, прозванием Лобан.

Передаем те известия, которые дошли до нас о детях Ивана Андреевича.

а) Иван Иванович. Когда Василий Васильевич Темный был схвачен в Троицком монастыре в 1446 г. сторонником Димитрия Шемяки Иваном Можайским, приближенные великого князя скрылись с его детьми Иваном и Юрием, а потом бежали к Ивану Ивановичу Ряполовскому в его село Боярково близ Юрьева. Иван Иванович вместе с младшими братьями Семеном и Димитрием уехал с великокняжескими детьми в Муром. Шемяке хотелось и детей великого князя захватить в свои руки, но он боялся применить силу, потому что «вей люди негодоваху о княжении его», и не только негодовали, «но и на самаго мысляху». Наконец, при посредстве будущего митрополита Рязанского владыки Ионы Шемяка достиг своей цели: 6 мая 1446 г. дети великого князя были доставлены к нему в Переславль, откуда он отправил их в заточение в Углич к отцу. Видя вероломство Шемяки, Ряполовские решились на попытку освободить великого князя; к ним примкнули Иван Васильевич Стрига-Оболенский, Иван Ощера с братом Бобром и многие дети боярские. Они условились собраться под Угличем в Петров день. Некоторые явились в условленное время, но о планах Ряполовских Шемяка узнал, и они не могли идти к Угличу, а пошли за Волгу к Белоозеру. Посланные на них Шемякой Василий Вепрев и Федор Михайлович не смогли одновременно, как было условлено, сойтись в устье Шексны, куда первым явился Вепрев. Узнав об этом, Ряполовские ударили на него, побили при устье Мологи и через Новгородскую землю пошли в Литву на соединение для совместных действий против Шемяки с Василием Ярославичем, князем Боровским[546]. О том, как князья Ряполовские пришли потом из Литвы на выручку великого князя, мы уже говорили при обозрении княжения последнего.

б) Семен Хрипун, Димитрий и Андрей Лобан Ивановичи. О братьях Ивана Ивановича дошли следующие сведения. Семен и Димитрий вместе со старшим братом Иваном спасли детей Василия Темного. Кроме того, Димитрий упоминается еще в договоре Темного с Шемякой 24 июня 1440 г.: Юрьевичи обязываются, в частности, возвратить, что взяли «нынешним приходом» у великого князя, его матери, его князей, бояр и детей боярских. «А что яз князь великии, — говорится затем, — взял на поручьнике на княже на Дмитриеве на Ряполовскаго на Петре пятьдесят рублев, и то ми отъдати»[547]. Кроме того, среди воевод, которых великий князь в 1459 г. посылал на Вятку и которые взяли тогда два города, Орлов и Котельнич, упоминается князь Ряполовский; но разные летописи называют разных братьев: одни — Семена, другие — Ивана, третьи — Димитрия[548]. Что касается младшего из братьев, Андрея, по прозванию Лобан, в летописях сохранилось одно известие, что он убит 5 декабря 1438 г. в бою под Белевом с татарами изгнанного из Орды хана Ахмата[549].

Димитрий и Андрей Ивановичи не оставили потомства, а дети старших братьев стояли уже в рядах московского боярства. Внук Ивана Андреевича Нагавицы, второй сын Семена Хрипуна, Федор-меньшой, по прозванию Стрига (умер в 1498 г.), был основателем особой ветви князей Стригиных. Это тот самый Федор Семенович, который побил казанских татар на берегу Волги 4 июня 1469 г.[550] Из детей старшего брата Федора, по имени также Федор, Иван-большой, по прозванию Хилок, и Иван-меньшой, по прозванию Тать, стали зачинателями особых княжеских фамилий: князей Хилковых, еще существующих, и угасших князей Татевых.

Князья Палицкие

Давид Андреевич

XIV–XV вв

Родоначальником князей Палицких был младший из четырех сыновей Андрея Федоровича, князя Стародубского, Давид, известный только по родословным книгам. Одни из них дают ему прозвище Палица, другие называют его Палицким и Палецким. Более верным считают первое прозвище[551]. Некоторые, основываясь, кажется, только на собственных догадках, производят фамилию князей Палецких от села Палех (Вязниковского уезда в 70 верстах от уездного города), что кажется еще больше безосновательным[552].

Давид Андреевич имел четырех сыновей: Федора, прозванием Пестрый, бездетного Александра, известного только по родословным, Димитрия, прозванием Тулуп, и Ивана, который и был продолжателем рода князей Палицких, тогда как от старшего, Федора Пестрого, и третьего, Димитрия Тулупа, пошли особые фамилии князей.

Федор Давидович Пестрый

1420–1472

Старший сын Давида Андреевича Палицы, Федор Пестрый, начинает появляться на страницах летописей с 1429 г. В декабре этого года татары подходили к Галичу, под которым стояли целый месяц, но, не взяв его и разорив окрестные волости, на Крещенье подошли к Костроме, взяли ее, а также Плес и Лух. Великий князь послал на них своих дядей, Андрея и Константина Димитриевичей, которые гнались за татарами до Нижнего Новгорода, но не настигли. Тогда князь Федор Пестрый и воевода Федор Константинович Добрынский, «совокупяся с своими дворы», тайно от князей-братьев бросились Волгой за татарами, догнали задние отряды за Нижним Новгородом, разбили их наголову и отняли русский полон[553]. Через два года (весной 1431 г.) Федор Давидович по приказанию великого князя ходил на волжских и камских болгар, воевал их и, как говорят летописи, всю землю их пленил[554].

В 1471 г. Федор Давидович в качестве воеводы принимал участие в походе Ивана III на Новгород[555]. Он был отправлен вместе с другим воеводой, князем Даниилом Холмским, к Русе, откуда они направились к р. Шелони и т. д. В следующем, 1472 г., зимой, великий князь послал Федора Давидовича воевать Великую Пермь, считавшуюся еще Новгородской волостью, а в июне того же года в Москве уже получено было известие о ее завоевании, причем присланы были и те, которые «грубили» великому князю (в Перми чем-то оскорблены были некоторые москвичи), из-за чего он и предпринял поход[556]. Есть еще одиноко стоящее известие, что Федор Давидович в том же году был послан с коломенцами к Алексину, к которому подходил тогда хан Ахмат[557].

После 1472 г. мы уже не встречаем упоминаний о Федоре Давидовиче.

Федор Давидович своим прозвищем дал фамилию не существующим уже теперь князьям Пестрым, а три его старшие сына, Иван-большой, Андрей-большой и Андрей-меньшой, все прозвищем Гундор, дали фамилию угасшим князьям Гундоровым.

Брат Федора Пестрого, бездетный Александр, не имевший особого прозвища, должен был считаться просто князем Стародубским. Он известен только по родословным. Известия о Федоре Давидовиче, как мы видели, доходят до 1472 г. Если Александр Давидович умер не в младенчестве, то, конечно, он жил в самом конце XV в.

Третий сын Давида Палицы, Димитрий Тулуп, известный также только по родословным, имел двух сыновей, Василия и Ивана, князей Тулуповых, уже не удельных, род которых давно угас.

Четвертый сын Давида Иван был продолжателем рода князей собственно Палицких. Он имел четырех сыновей, не бывших уже удельными князьями: Федора-большого, бывшего воеводой при Иване III, бездетного Василия, Ивана Хруля, казненного в 1498 г. из-за его вмешательства в интриги по вопросу о престолонаследии (поднятому по смерти Ивана Младого, сына Ивана III[558]), и Федора-меньшого.

Во второй половине XVI в. мы еще встречаемся с фамилией князей Палицких, как, например, Андреем Димитриевичем, убитым в 1579 г. в войне с Баторием[559], но дальше мы уже их не видим; надо полагать, что в конце XVI в. князей Палицких уже не существовало[560].

Князья Кривоборские, Льяловские, Ковровы, Осиповские и Неучкины

а) Князья Кривоборские. Род князей Кривоборских, теперь уже не существующих, происходил от правнука Андрея Федоровича Стародубского, от второго сына Федора Федоровича Стародубского Ивана. Фамильное прозвище они получили, конечно, от своего удела. Иван Федорович известен только по родословным; он жил в XV в. и оставил пятерых сыновей; предпоследний, Иван, был боярином архиепископа Новгородского в конце XV в. В XVI в. мы встречаем князей Кривоборских на военно-административных должностях[561].

б) Князья Льяловские. Эти князья происходят от третьего сына Федора Федоровича Стародубского, Константина Льяло. Род их пресекся в четвертом колене. Двое из внуков Константина, Борис и Василий Ивановичи, в битве под Оршей в 1514 г. были взяты в плен в Литву, где и умерли, не оставив потомства[562].

в) Князья Ковровы. Давно угасший род князей Ковровых происходит от четвертого сына Федора Федоровича Стародубского Андрея. Будучи удельным князем, Андрей Федорович, не имея прозвища по волости, носил личное прозвище Ковер, которое было дано и одному из селений его волости. Мы уже видели[563], что у князей Ковровых были, в частности, во владении село Рожденственское, деревни Щекино, Никитино и др., но ни от одного из своих селений они не заимствовали прозвища[564].

Андрей Федорович, известный только по родословным, имел единственного сына Василия, который уже не был удельным. Он был первым наместником Великой Перми, но скончался или, по крайней мере, погребен в Коврове в 1531 г., как указывает надпись, высеченная на одном из надгробных камней в часовне Ковровского кладбища.

Князья Ковровы, как видно из копий с писем Василия Андреевича из Перми, были в родственных отношениях с князьями Ряполовскими и Ромодановскими[565].

г) Князья Осиповские, ныне не существующие, вели род от пятого сына Федора Федоровича Стародубского Петра. Род их пресекся в третьем колене со смертью бездетного Василия, сына Ивана Петровича, по прозванию Слепой[566].

д) Князья Неучкины. Род Неучкиных пошел от шестого сына Федора Федоровича, Семена, по прозванию Белая Гузица, через его сына Ивана Семеновича Неучку, но прекратился на бездетном сыне последнего, Андрее[567].

Князья Голибесовские, Гагарины и Небогатые

Второй сын Федора Андреевича, Иван-большой, по прозванию Морхиня, считается князем Стародубским, но, вероятно, он не занимал самого Стародуба, а имел особый надел. Он известен только по родословным, которые считают его бездетным.

а) Князья Голибесовские. Следующий за Иваном-большим третий сын Федора Андреевича, Иван-меньшой, по прозванию Лапа, был первым удельным князем Голибесовским. Он известен также только по родословным, которые дают ему сыновей Михаила и Василия (жена которого Анна упоминается во второй духовной грамоте Василия Темного. См. СГГД. I, № 87), прозванием Голица, князей Голибесовских.

б) Князья Гагарины и Небогатые. Старший сын Ивана Федоровича Михаил имел трех сыновей (Василия, Юрия и Ивана), носивших прозвище Гагара; от них пошел многочисленный род князей Гагариных, существующий и в настоящее время, — а от младшего Михайлова брата, Василия Голицы, пошли давно угасшие князья Небогатые[568].

Князья Ромодановские

Князья Ромодановские происходят от последнего, пятого, сына Федора Андреевича Стародубского, Василия Федоровича. Прозвище они получили от одного из своих селений, Ромоданова, вероятно, потому, что считали его главным и почему-либо важным в своем уделе[569].

О первом представителе рода, удельном князе Василии Федоровиче Ромодановском, мы знаем только из родословных, которые дают ему семерых сыновей: Василия, Ивана Телеляша, Семена, Юрия, Федора, Михаила и Бориса, князей Ромодановских, но уже не удельных. О них, как князьях невладетельных, мы говорить не будем. Но по поводу их служебной карьеры нельзя не сказать два-три слова. Дело в том, что владетельные князья, лишаясь своих владетельных прав — вследствие внешнего давления или добровольно, — предпочитали становиться и действительно становились под руку сильного московского великого князя. Но можно ли считать это явление, как это делает большая часть наших историков, так сказать, безысключительным? Конечно нет, как мы видим на князьях Стародубских. Мы уже упоминали, что один из князей Кривоборских служил боярином у новгородского архиепископа; знаем и об одном князе Ромодановском, что он служил у одного из московских удельных князей. Так, о Василии Ромодановском, судя по времени (конец XV в.), сыне Василия Федоровича, первого и последнего удельного князя Ромодановского, в духовной грамоте Михаила Андреевича, князя Верейского (умер в 1485 г.), говорится, что он дает к Спасу в «Ондроников монастырь» на Москве село Лучинское «опрочь тое земли Можжоелники [а может быть, „можжоелника“, т. е. песчаного пространства, покрытого можжевельником], чем есми пожаловал своего боярина, князя Василия Ромодановскаго». Итак, Василий Ромодановский почему-то предпочел служить боярином удельного князя Московского, а не великого, как и Кривоборский — боярином владыки Новгородского. Какие к этому были побуждения — нравственные, экономические или какие-нибудь другие — сказать трудно.

В заключение обозрения князей Стародубских перечислим отдельные самостоятельные фамилии в том порядке по времени, в каком они выделялись из своих главных центров, так как до сих пор мы перечисляли их только по старшинству потомков Андрея Федоровича Стародубского, с которого единоцелое Стародубское княжество начало делиться на мелкие самостоятельные уделы.

1. Пожарские. 2. Ряполовские. 3. Палицкие. 4. Голибесовские. 5. Ромодановские. 6. Пестрые. 7. Тулуповы. 8. Кривоборские. 9. Льяловские. 10. Осиповские. 11. Стригины. 12. Гундоровы. 13. Ковровы. 14. Неучкины. 15. Гагарины. 16. Небогатые. 17. Хилковы. 18. Татевы.

Удельное княжество Галицкое

Галич, теперь уездный город Костромской губернии, стоит на низменном юго-восточном берегу Галицкого озера у подножия амфитеатром возвышающихся холмов[570]. В XIII–XIV вв. он был центром Галицкого удельного княжества, имевшего, так сказать, самостоятельную династию князей из рода Юрия Владимировича Долгорукого. Но в начале второй половины XIV в. Галич присоединен был к владениям Московского княжества, и с этого времени до конца существования, как удельного княжества, управлялся князьями из рода Ивана Даниловича Калиты, то составляя самостоятельный центр княжества, то сливаясь с другим каким-нибудь княжеством удельным в руках одного лица.

О времени основания Галича до нас не дошло никаких известий. Произвольные догадки по этому вопросу так и остаются догадками, в некоторых случаях, впрочем, более или менее близкими к истине.

Обычно те города Северо-Восточной Руси, время основания которых неизвестно, с большими или меньшими натяжками считают основанными Юрием Долгоруким только потому, что многие древние города Ростовско-Суздальской области действительно основаны этим князем. Но при этом упускается из виду, что последующие князья также основывали города там, где уже были поселки, появившиеся, всего вероятнее, вследствие свободной колонизации того или другого края славянами еще задолго до Юрия. Основание таких городов совпадает с началом порабощения Руси татарами, более крупным событием, которое отвлекало внимание летописцев от таких сравнительно незначительных явлений, как образование городов из поселков, тем более что эти города, незначительные в первое время после возникновения, росли медленно и, следовательно, только тогда могли обращать на себя внимание летописцев, когда с ними связывалось какое-нибудь значительное событие.

С вопросом о времени основания Галича связывают вопрос о его, так сказать, национальном происхождени, следовательно, о финском или славянском названии. Что Костромская область, где Галич явственно обозначился в XIII в., в седую старину была населена финским народом мерей, в этом, кажется, никто не сомневается; тем не менее некоторые исследователи стараются доказать это больше убедительно, чем география начальной летописи, и делают на этот счет более или менее остроумные заключения и сопоставления, которые, однако, только догадками пока и остаются.

Протоиерей Диев, известный в местной ярославской литературе не очень крупными статьями по истории и археологии, разрешая вопрос, какой народ в древние времена населял Костромскую землю, приходит к выводу, что ее населяла меря[571]. Но к тому же выводу, имея в виду даже одну только этнографию начальной летописи, приходят и другие, касавшиеся того же вопроса. Впрочем, о. Диев необыкновенным сравнительно с другими решением этого вопроса хочет, кажется, устранить некоторые факты, подрывающие мерянское происхождение Галича. Распространенное мнение об основании и неизвестных нам по происхождению городов Северо-Восточной Руси Юрием, который давал им названия городов любимой им Южной Руси, само указывало на то, что и костромской Галич получил свое название от Галича южного. Но последователи мнения о мерянском происхождении Галича должны решить в свою пользу еще другой вопрос, чтобы остаться при своем мнении: если название костромского Галича финское, то какого же происхождения название южного Галича, несомненно старейшего, чем Галич костромской?

Не сомневаясь в том, что Геродот, за пять веков до Р. X. проживая в Ольвии, мог точно разузнать, какие народы обитали к северу от Эвксинского Понта, прот. Диев в сказаниях отца истории находит ответ на поставленный вопрос. Геродот говорит, что за сто лет до похода Дария на скифов, следовательно, около середины VI в. до Р. X., народ невры, живший в верховьях Днестра по направлению к Днепру, из-за множества змей оставил свои жилища и соединился за Доном с будинами[572]. Татищев, неизвестно на чем основываясь, утверждает, что во время похода Дария невры с меланхленами и антропофагами от Дона ушли далее на север[573]. Указав на эти данные, о. Диев говорит: «Что народ Меря то же, что и Невры, в этом нельзя сомневаться, потому что Ростовское озеро называется (называвшееся?) Меря, от народа сего имени, называлось и Неро; город Нерехта, в старину Нерохть, получивший наименование от Мери, в простонародии доселе называется Мерехтою». Таким образом, одноплеменностью мери и невров о. Диев объясняет одноименность обоих Галичей, т. е. тому и другому городу, по его мнению, название дано одним и тем же народом. Не говоря уже о том, что слово Галич не заключает в себе ничего такого, почему нельзя было бы признать его славянским, трудно представить, чтобы невры, полубродячий народ, могли оставить после себя устойчивые названия мест и урочищ. Сам вопрос о Геродотовых южнорусских народах еще не настолько выяснен, чтобы из неопределенного и неизвестно откуда взятого Татищевым известия о движении невров от Дона к северу заключать о тожестве невров и мери, опираясь только на случайное, может быть, сходство слов: невры, Неро, меря, Нерехта, Нерохть, Мерехта. Но, желая доказать мерянское происхождение Галича, указывают на существующее и теперь в Нерехте какое-то таинственное элтонское наречие (элтыш на этом наречии — безмен; значит, элтонский язык — язык безменников), как остаток мерянского языка, кажется, то же наречие, которое другие называют эмманским[574]. Гр. Уваров говорит, что этому таинственному языку многие города Костромской стороны обязаны своим названием. На элтонском наречии «галь» значит «многолюдный», и вот готово происхождение названия Галич: «многолюдный город». Но почему же нельзя тут видеть случайного сходства? Наверное, во многих нисколько не родственных с финским языках найдутся слова, сходные со словом «Галич» хоть одной своей частью, которую можно принимать за корень слова. В Испании есть провинция Галиция, в Малой Азии — река Галис (ныне Кизиль-Ирмак); сюда же можно присоединить и Галилею Палестины; может быть, и в Африке у какого-нибудь народца, например у кафров, найдутся подобные слова. Но из этого еще не следует, что мы должны искать происхождение названия Галич где-нибудь в Испании или Африке: в противном случае мы рискуем впасть в филологическое «чаромутие» Лукашевича и Вельтмана. Повторяем, в слове «Галич» нет ни одного элемента, не позволяющего считать его за чисто славянское слово, как и все другие прилагательные на «ич». (Отчего, например, не производить Галич от галка, прилагат. галичий, в краткой форме галич?)

Галич, скорее всего, можно считать такой же славянской колонией среди мери, как Ростов. Еще не называясь, возможно, Галичем, эта колония существовала еще до Юрия, даже, может быть, до призвания князей. Мы видим, что меря наравне со славянами (т. е. новгородцами) и кривичами платит дань варягам; вместе с ними и чудью восстает на тех же варягов и изгоняет их, вместе со славянами, кривичами, чудью и др. участвует в 907 г. в походе Олега на греков. Но везде она выставляется как народ отдельный, отличный от славянского, хотя и находящийся под рукой великого князя, но управляющийся самостоятельно[575]. После же 907 г. мы уже не встречаем отдельных известий о народе меря. Может быть, это обстоятельство дало повод некоторым утверждать, что меря куда-то ушла, а Ходаковский даже думает, что меря — славянское племя[576]. Но всего вероятнее будет признать, что меря за долгие годы сосуществования со славянскими колонистами смешалась с ними и ославянилась, и в таком случае надо признать, что славянское поселение, которое впоследствии стало известно под именем Галич, появилось еще задолго до призвания князей.

Насколько известно, в первый раз мы встречаем Галич в летописях под 1238 г.[577], где говорится, что татары по взятии Владимира разделились на отряды, и одни пошли к Ростову, другие — к Ярославлю, третьи — к Городцу на Волге, и все по Волге попленили «даже и до Галича Мерьского». Совершенно неверно, следовательно, некоторые утверждают, что этот Галич упоминается в летописях под 1208 г.[578], под которым действительно находим Галич, но южный. Равным образом совершенно без всякого основания некоторые (например, Крживоблоцкий) утверждают, что Константин Всеволодович дал в удел старшему сыну своему Васильку Ростов и Кострому, а Димитрию-Владимиру — Углич и Галич. Мы знаем источник этой ошибки. В летописях сказано под 1207 г., что Всеволод дал старшему сыну Константину Ростов с другими пятью городами, которые ни в одной из летописей не поименованы[579]. Остроумные историки решили (не разыскиваем, кто первый, хотя этого и можно добиться), что в числе этих городов были Кострома и Галич. С легкой руки первого, выдавшего личную догадку за несомненный факт, стали считать и последующие историки (некрупные) Кострому и Галич в числе городов, данных в удел Константину.

Появившийся недавно историк Костромы[580], не довольствуясь простым указанием на ошибку предшественников, доказываемую фактической историей Галича и Костромы, доказывает принадлежность этих городов — до образования из них удельных княжеств — великому княжеству Владимирскому, указанием, в частности, на то, что Константин Всеволодович не мог распоряжаться городами, которые принадлежали ему, как великому князю, что он мог делить между своими сыновьями только свой удел. Но когда и кем установлено правило, что известные города должны считаться принадлежностью великого княжества, а не великому князю? Почему же Ярослав Всеволодович, будучи великим князем, мог распорядиться Галичем, а Константин, будучи таковым же, не мог? Очевидно, принадлежность тех или других городов к великому княжеству обусловливалась удовлетворением всех членов княжеского рода наделами. В этом случае великий князь мог свободно распоряжаться городами, которые принадлежали великому княжеству: мог назначать эти города в уделы родившимся сыновьям; мог из некоторых населенных пунктов образовывать города, чтобы составить удел для нового члена своей семьи. Так поступали позднее даже удельные князья. Таким путем появился, например, Малоярославец; таким же путем, надо думать, появились и Кострома с Галичем, на что указывает в своем «Очерке истории Костромы» и сам Миловидов. Напрасно, нам кажется, выставляет Миловидов за аргумент принадлежности Галича великому княжеству, а не Ростову, по нашему мнению, ошибку Троицкой летописи (а не Воскресенской, как он говорит). В этой летописи[581] под 1238 г. говорится, что татары, взяв Владимир, разными путями пошли к северу и все опустошили по Волге «и до Галича Володимерьского». Сдается, что составитель этой летописи заменой слова «мерьского» других летописей словом «Володимерьского» нисколько не хотел, как думает Миловидов, более точно и указать на принадлежность Галича Владимиру, а может быть, не желая того, обнаружил этим только свое невежество: забыв о некогда составлявшей отдельный народец мери, по которой больше старые составители летописных сводов назвали костромской Галич мерьским, в отличие от Червенского, Троицкий летописец считает, очевидно, слово «мерьский» бессмысленным обрывком слова «Володимерьский». Сообразно с таким личным пониманием он и позволил себе сделать поправку.

Повторяем: принадлежность Галича и Костромы до образования из них уделов великому княжеству доказывается историей как этих городов, так и тех, которые ясно обозначились как принадлежащие Ростовскому уделу при первых князьях Ростовской области вскоре после нашествия Батыя.

Ошибочное предположение, принятое за несомненный факт, что в числе пяти городов, приданных Всеволодом уделу старшего сына Константина, к Ростову, были Кострома и Галич, породило другую ошибку, касающуюся начала Галицкого княжества и ряда галицких князей. Те, кто принял эту ошибку за факт, по необходимости должны начинать ряд галицких князей с Константина Всеволодовича, которого они считают первым галицким князем; затем последовательно идут: Василько и брат его Димитрий-Владимир Константиновичи; четвертым галицким князем считают Василия Квашню, названного великим[582]. По некоторым преданиям, Василий был сын какого-то Юрия Ярославича; в 1241 г. (год рождения Василия Ярославича Костромского) Василий в двух верстах от Костромы разбил татар у небольшого озера, которое поэтому названо Святым. Эта победа приписывается Федоровской иконе Богоматери, явившейся перед этим Василию Юрьевичу[583]. Все это — прозвание Квашней и явление иконы Богоматери — приписывается, по другим сказаниям, Василию Ярославичу Костромскому: предание, естественно, могло перепутать и хронологию, и генеалогию князя[584]. Такими преданиями пользовались местные летописцы, из-под чьего пера с добавлением их собственных измышлений выходили такие произведения, как «Летописец Воскресенского монастыря, что у Соли», который за время занятия Галицкого княжества детьми и внуками Константина Ярославича перечисляет таких галицких князей, каких, кроме этого «Летописца» и ему подобных текстов, мы нигде не находим.

Из несомненных источников мы знаем, что Галицкое княжество образовалось в самом конце первой половины XIII в. и что ряд галицких князей начинается Константином Ярославичем.

Галицкие владетельные князья из рода великого князя Ярослава Всеволодовича

Константин Ярославич

1238 — ум. в 1255 г

В летописях мы не находим точных указаний на время получения Константином Галича в удел. Некоторые, основываясь на оглавлениях и статьях, помещенных перед летописью по Воскресенскому списку, относят образование Суздальского, Галицкого, Тверского и Костромского княжеств к 1246 г., когда еще был жив Ярослав Всеволодович[585], потому что там дети Ярослава названы: Андрей — князем Суздальским, Константин — Галицким и пр. Но в Никоновской летописи[586] еще под 1238 г. в перечне князей, спасшихся от татарского меча, Андрей назван Суздальским, Ярослав Тверским, кроме того, в этом же перечне упоминается Василий Ярославич, родившийся в 1241 г. Что же это значит? Только то, что составитель летописного свода, живший много позднее описываемого события, на которое он смотрел уже глазами историка, а не современника, и в его голове с понятием об Андрее и Ярославе Ярославичах соединялось понятие о князьях Суздальском и Тверском, какими они и были, и он называет их так даже раньше того времени, с которого они получили уделы, так сказать, забегая вперед.

Напротив, есть основание думать, что дети Ярослава Всеволодовича получили уделы уже после смерти отца, при его брате и преемнике Святославе Всеволодовиче. В летописях находим такое известие: «Того же лета [6755] Святослав князь, сын Всеволож, седе в Володимери на столе отца своего, а сыновци свои посади по городом, якоже бе им отец урядил Ярослав»[587].

Таким образом, назначением уделов для сыновей распорядился еще сам Ярослав Всеволодович, а в исполнение это распоряжение приведено уже его братом Святославом. Так как Святослав сидел на Владимирском великокняжеском столе только один год, получается, что Ярославичи получили от него уделы в 1247 г. (Ярослав скончался 30 сентября 1246 г.)

Как о Константине Ярославиче, так и о его потомках в летописях весьма мало известий. В первый раз Константин упоминается под 1238 г. в перечне князей, спасшихся от меча Батыя[588].

В 1243 г. Батый потребовал к себе великого князя. Отъезжая в Орду, Ярослав Всеволодович послал Константина в Великую Татарию на берега Амура к великому хану Октаю. Он возвратился оттуда уже в 1245 г.[589] В его отсутствие умерла его мать в 1244 г.[590], а спустя года два вместе с дядей Святославом и братьями Константин оплакал и отца, умершего 30 сентября 1246 г. на обратном пути из Орды[591].

Затем летописи отмечают еще только кончину Константина Ярославича: он умер весной 1255 г.[592]

До нас не дошло сведений, на ком был женат Константин Ярославич; знаем только, что у него было два сына: Давид и Василий[593].

Из краткого обзора княжения Константина Ярославича не видно, как велик был его удел. Хотя некоторые полагают, что Галицкий удел включал всю территорию теперешней Костромской губернии[594], но, конечно, потому, что забывают об одновременном (приблизительно) существовании на этой территории Костромского удела. Мы нигде не находим известий, что галицкие князья первой династии входили в столкновения с другими князьями из-за территориальных приобретений, заключали договоры и т. и., по чему можно было бы хотя бы приблизительно определить размер Галицкого княжества. Но на основании некоторых летописных известий, касающихся князей Галицких, заключаем, что галицкие князья владели кроме Галича еще Дмитровом. Когда и по какому случаю вошел Дмитров в состав Галицкого княжества, одновременно ли с получением Константином Галича, или в последующий период до 1255 г., или, наконец, при Давиде Константиновиче, — мы не знаем, так как никаких известий об этом до нас не дошло. Но что Дмитров вошел в состав Галицкого княжества не позднее, чем при первом преемнике Константина Ярославича, это видно из того, что Давид Константинович называется в летописях уже князем Галицким и Дмитровским[595]. Из дальнейшей истории князей Галицких мы увидим, что один из потомков Константина даже умирает в Дмитрове.

Давид Константинович

1255 — ум. в 1280 г

Летописных известий о Давиде Константиновиче дошло до нас еще меньше, чем о его отце. Все наши сведения о нем ограничиваются следующим: в июле 1278 г. он вместе с другими князьями и своими боярами праздновал в Ярославле свадьбу сына Глеба Васильковича, тогда князя Ростовского, Михаила Глебовича, недавно вернувшегося из Орды от Менгу-Тимура, с которым он ходил на ясов[596].

Давид Константинович скончался весной 1280 г.[597] От брака с неизвестной нам по имени дочерью (старшей) Федора Ростиславича Черного он имел, по одним родословным, сына Ивана, по другим — Ивана и Федора; по некоторым соображениям его же сыном надо считать упоминаемого в летописях князя Дмитровского Бориса, о котором речь впереди[598].

Василий Константинович

1255–1310

Этот князь, только однажды упоминаемый в летописях по случаю рождения у него в 1310 г. сына Федора, назван там внуком Ярослава и князем Галицким, а потому его смешивают с его тезкой, Василием Константиновичем, князем Ростовским, сыном Константина Борисовича, совершенно безосновательно.

Как уже было сказано, Василий Константинович имел сына Федора[599].

Иван Давидович

Середина XIII в.

Этого князя мы знаем только по некоторым родословным. Не знаем ни времени его рождения и смерти, ни того, занимал ли он Галицкое княжение, и если занимал, то один или совместно с братьями.

Родословные приписывают ему сына Димитрия, будто бы того самого, которого в 1362 или 1363 г. Донской изгнал из Галича. Но, по нашему мнению, этот Димитрий был его двоюродным внуком[600]. Конечно, если предположить, что Федор Давидович занял стол непосредственно по смерти отца, то период его княжения будет продолжителен, так как Федор Давидович скончался в 1335 г. Но мы не можем утверждать, что после Давида княжил Иван Давидович, так как не имеем на это никаких указаний и, следовательно, оснований.

Борис Давидович

1280 — ум. в 1334 г

Бориса Давидовича мы знаем только по Никоновской летописи, в которой отмечен год его смерти в Орде — 1334[601]. Он назван здесь князем Дмитровским, что указывает на раздел Галицкого княжества, совершенный или самим Давидом Константиновичем незадолго до смерти (сам Давид под 1280 г. называется еще Галицким и Дмитровским), или уже его детьми[602].

Собственно говоря, Бориса Давидовича нужно было бы отнести к князьям Дмитровским. Но так как он, среди дмитровских князей, стоит одиноко, и притом мы не знаем, когда и при каких обстоятельствах Дмитров перешел во владение московских князей, то сочли за лучшее здесь сообщить о нем те скудные сведения, какие дает летопись, и только упомянуть о нем в главе о князьях Дмитровских или Галицко-Дмитровских.

Федор Давидович

1280 — ум. в 1335 г

Федор Давидович упоминается только в некоторых родословных. Карамзин нигде не упоминает ни о Федоре Давидовиче, ни о его двоюродном брате Федоре Васильевиче. Что касается С. М. Соловьева, то упоминаемого в Никоновской летописи Федора Галицкого (без отчества), умершего в 1335 г. (у Соловьева 1334 г.), он считает Васильевичем[603], но, смеем думать, безосновательно. Федор Галицкий, умерший в 1335 г., не назван по отчеству, следовательно, происхождение от того или другого отца должно было представляться нашему историку по меньшей мере сомнительным. Между тем, по некоторым родословным, по нашему мнению, более достоверным[604], у Давида был сын Федор, и этого-то Федора мы считаем за умершего в 1335 г. Заметим, что под 1334 г. говорится о смерти в Орде Бориса, которого мы считаем младшим Давидовичем и который называется князем Дмитровским. Почти одновременно с ним умирает Федор Галицкий. Если последний был Васильевич, трудно представить, каким образом Борис Дмитровский, сын старшего Константиновича (Давида), мог уступить старший стол княжества сыну младшего Константиновича (Василия). Нам могут возразить, что Борис умер в 1334 г., следовательно, после него Галицкий стол мог занять Федор (Васильевич), умерший в 1335 г. Положим, бывают такие фатальные стечения обстоятельств, но трудно себе представить, чтобы летописец не оговорил их.

Как известно, Димитрий Иванович Донской в своей духовной грамоте называет Галич «куплей» своего деда Ивана Калиты. Вероятно, на этом основании новейшие родословные[605] говорят, что Федор Давидович продал половину Галича Калите[606]. Федор Давидович, как некоторое время и сын его Иван, был современником Калиты, но продавал ли Галич он, а не сын его Иван, не знаем; сомневаемся даже в действительности этого факта. Если Калита купил половину Галича, то почему не распорядился этой половиной в своем завещании? Семен Гордый не церемонился ни с князьями, ни с чужими волостями, и однако ни он, ни тем более его преемник не только не предъявляют никаких прав на Галич, но и не упоминают о нем в своих завещаниях. Почему непременно на долю Донского выпала забота присоединения к Москве покупки Калиты? Карамзин безусловно верит, что Калита купил Галич, но причина, почему об этом городе не упоминают в своих завещаниях ни сам Калита, ни его преемники до Димитрия Донского, предлагается им совершенно неожиданная: он говорит, что Галич, а также Углич и Белозерск, купленные Калитой, до Димитрия Донского считались великокняжескими, а не московскими. Значит, Калита и его первые преемники не распоряжаются упомянутыми уделами потому, что вместе с великокняжеским титулом они могли перейти в руки неизвестного будущего великого князя, каковым мог быть, например, князь Тверской. Но с какой стати Калита, этот скопидом, стал бы увеличивать материальные средства врага? Да, наконец, разве он покупал уделы как великий, а не московский князь? Значит, была какая-то специальная великокняжеская казна, которую он тратил на покупку городов? Ничего такого не было, и если Калита покупал села и города, то на свои деньги, и, следовательно, эти прикупки не могли считаться великокняжескими. Соловьев в этом вопросе несколько иначе оговаривается: он говорит, что Галич куплен Калитой, вероятно, на определенных условиях и до Донского оставался за прежними князьями[607]. Но эти условия — понятие весьма растяжимое, так сказать, бесформенное и неуловимое, так что о степени убедительности или неубедительности их не может быть и речи.

Федор Васильевич

Род. в 1310 г

Этого князя, единственного сына Василия Константиновича, мы уже касались, говоря о Федоре Давидовиче. Здесь отметим только, что, кроме родословных, он упоминается только один раз Никоновской летописью, которая под 1310 г. отмечает его рождение[608]. Никаких других сведений о нем нигде не находим.

Иван Федорович

1335 г

Ивана Федоровича мы знаем только по некоторым родословным, считающим его единственным сыном Федора Давидовича. Те же родословные дают ему единственного сына Димитрия, того самого, которого Донской изгнал из Галича и которого другие родословные, а за ними и некоторые историки во главе с Карамзиным считают сыном Ивана Давидовича[609].

Димитрий Иванович

1354–1363?

Этого князя, называемого во всех родословных Ивановичем, в Никоновской летописи — Борисовичем, а во всех других летописях упоминаемого без отчества, мы считаем, на некоторых основаниях, сыном не Бориса[610] и не Ивана Давидовича, а Ивана Федоровича, племянника Ивана Давидовича[611].

Во всяком случае, чей бы сын ни был этот Димитрий, мы знаем о нем следующее. В 1359 г. умер хан Бердибек, и ордынский престол занял его родственник Кульца, который через пять месяцев по воцарении вместе с детьми был убит Наврусом, потомком Туши-хана, сына Чингисхана. Князья Северо-Восточной Руси отправились в Орду с дарами к новому хану, который отдал великое княжество Димитрию Константиновичу Суздальскому, а удельных князей утвердил на их отчинах. В то же время и Димитрий Иванович Галицкий «пожалован на княжении в Галич»[612]. Но вскоре юный московский князь, которым руководили умные помощники, отнял великое княжество у соперника и начал приводить удельных князей в свою волю или изгонять их из их уделов: так, в 1362 г. (по некоторым летописям — в 1363 г.) он изгнал князя Ивана Стародубского из его удела. Участь князя Стародубского разделил и Димитрий Галицкий[613]: он изгнан был из Галича, а его супруга была взята победителями. Изгнанники отъехали к нижегородскому князю, «скорбяще о княжениях своих», по выражению летописи[614].

Неизвестно, на ком женат был Димитрий Иванович; знаем только, по родословным, что у него был сын Василий. У внука последнего, Бориса Васильевича, было три сына: Димитрий, по прозванию Береза, Семен Осина и Иван Ива; от них произошли дворянские фамилии Березиных, Осининых и Ивиных. Один из Осининых, внук Семена Борисовича, Ляпун Осинин, бывший боярином у новгородского архиепископа Пимена, оставил своим потомкам прозвище Ляпуновы. Один из внуков его перешел на службу к рязанскому князю, и таким образом мы видим впоследствии в Рязанский области известную фамилию дворян Ляпуновых[615].

Галицкие владетельные князья из рода Ивана Калиты

В 1363 г., как мы видели, Галицкий удел был присоединен к Московскому княжеству. В летописях говорится, собственно, только о том, что московский князь отнял Галич у Димитрия, последнего удельного галицкого князя из рода Ярослава Всеволодовича, о Дмитрове же ничего не говорится. Но так как Димитрий Иванович Донской распоряжается этим городом наравне с Галичем и другими городами при раздаче их своим детям, то Дмитров, надо полагать, присоединен к Московскому княжеству одновременно с Галичем. Так полагают и наши историки[616]. В грамотах первых преемников Ивана Даниловича Калиты Дмитров упоминается только в духовной Семена Гордого, который отказывает своей супруге, в частности, село в Дмитрове, а Галич начинает упоминаться только с договорной грамоты Димитрия Донского и Владимира Андреевича. Надо заметить, что эта грамота[617] от ветхости истлела и дошла до нас не в целом виде, почему некоторые места представляются неясными, между тем историки трактуют ее как совершенно ясную и понятную, не вызывающую никаких сомнений. Не лишним будет поэтому привести здесь фрагмент текста, особенно важный для нас по вопросу о судьбе Галича и Дмитрова в первые годы после их присоединения к Москве. Вот ее начало с пропусками, которые появились от ветхости: «…своим братом с молотшим, со князем с Володимером с Андреевичем… тобе брата своего старейшего Князя Великого собе отцом, а сына твоего — жити ны по сей грамоте. Вотчины ми, Господине, твоее и Великого княжения… ми под тобою не искати и под твоими детьми, ни моим… ем и до живота, и твоим детем; тако же и тобе Князю Великому <…> Господине, дал в удел Галич, Дмитров с волостьми и с селы <…> и твоим детем под моими детьми и до живота; а добра <…> до живота; а блюсти ти, Господине, вотчины моее и Московское <…> блюсти, а не обидети, и твоим детем. А рубеж Галичю и Дмитрову <…> при Иване и при наших отцех при великих князех <…> е княжение, а от мене мой удел, чем мя еси, Господине, по <…> ю, Вышегород, Рудь с Кропивною, Сушев, Гордошевичи <…> до ее живота, а по ее животе Заячков мне. А ци от <…> четыре волости, Гордошевичи, Сушев, Гремичи, Заячков, а жда <…> пожалует нас Бог, найдем тобе, князю Великому великое… князю великому, брату моему старейшему» и т. д. Если бы издатели государственных грамот и договоров определили пропуски, хоть приблизительно, по количеству слов, тогда можно было бы до некоторой степени точно восстановить содержание этой грамоты. Издатели и историки говорят, что этой грамотой великий князь обязывает, в частности, Владимира Андреевича не вступать в Галич и Дмитров. Но верно ли это? Первые выделенные нами слова, очевидно, принадлежат Владимиру Андреевичу, и если до и после этих слов пропуски небольшие, то по контексту надо и слова «и твоим детем под моими детьми» и т. д. считать исходящими также от Владимира Андреевича. А в таком случае приходится признать, что в рассматриваемом нами месте грамоты Владимир Андреевич выставляет от себя одну из статей договора, по которой, как по последствию их личных договоренностей, предшествовавших договору письменному, великий князь блюдет под ним (Владимиром Андреевичем) и под его детьми данные ему великим князем город, Галич и Дмитров. Галич и Дмитров в последующих грамотах и договорах уже не встречаются в связи с именем Владимира Андреевича — это правда. Но если мы и не находим видимого оправдания своему предположению в наличных официальных актах, то это еще не значит, что наше предположение безосновательно. В данном случае мы указываем на то, что династические стремления московских князей заставляли потомков Калиты весьма часто заключать договоры с князьями, близко стоявшими по родству к великому князю, чтобы потом изменить эти договоры сообразно с личными практическими целями. Так, мы знаем, что как Димитрий Донской, так и его преемник (сын) часто менялись с Владимиром Андреевичем волостями. Это видно из их договорных грамот. Но эти грамоты не дают возможности выстроить хронологическую последовательность, и притом непрерывную. Другими словами, до нас не дошло много официальных документов, и их отсутствие рождает множество вопросов. Великий князь мог дать Владимиру Андреевичу Галич и Дмитров, а потом заменить их другими волостями. Но договоры, заключенные между ними по случаю таких перемен, могли и не дойдти до нас. Другой спорный вопрос, появляющийся даже при беглом рассмотрении этой грамоты, касается времени заключения договора. Издатели государственных грамот и договоров, а за ними и историки почему-то относят этот договор к 1371 г. А между тем в нем есть место, которое заставляет отнести этот договор к более раннему времени. Мы читаем: «…пожалует нас [конечно, договаривающихся] Бог, найдем тобе, великому князю, великое…» Чего-то другого великого, кроме княжения, договаривающиеся не могли искать.

Когда же за всю свою жизнь Димитрий Иванович был в таком положении, в котором только и мыслимо такое условие договора, как приведенное? Только в период от 1359 до 1363 г. К этому времени и должен, по нашему мнению, относиться договор.

Известия о князьях Галицких из рода Ивана Даниловича Калиты начиняются с конца XIV в. По духовному завещанию Димитрия Донского[618] Дмитров отделяется от Галича и становится самостоятельным уделом, доставшись одному из младших сыновей Донского, Петру, а Галич вместе с Звенигородом и Рузой достается старшему после Василия Димитриевичу, Юрию. В конце княжения Василия Димитриевича удел Юрия увеличивается присоединением к нему Вятки, как это видно из договора с ним Василия Темного; но, с другой стороны, он уменьшается, как видно из той же грамоты, так как Юрий наравне с другим своим братом, Петром, должен был уступить несколько звенигородских волостей, чтобы составить удел для самого младшего из братьев, Константина, родившегося всего за несколько дней до смерти отца, а следовательно, и не получившего удела, так как завещание было написано до его рождения[619].

Таким образом, хотя и есть некоторое основание думать, что Галич и Дмитров непродолжительное время были во владении Владимира Андреевича Храброго, но пока не подтвердится наша догадка более очевидными доказательствами — ряд галицких князей из рода Ивана Калиты мы должны начинать с Юрия Димитриевича.

Юрий Димитриевич

Род. в 1374 г. — ум. в 1434 г

Юрий Димитриевич родился 26 ноября 1374 г. в Переславле и крещен был преподобным Сергием Радонежским[620]. В старину не только малолетние княжичи, но и княжичи-младенцы участвовали в важных делах и событиях, то как представители своих отцов, руководимые опытными боярами, то как еще неопытные юноши, которым нужно практическое знакомство с деятельностью, которая ожидала их в будущем, то, наконец, просто как свидетели важных событий. Так было и с Юрием Димитриевичем: в 1377 г., когда ему было еще только года три, он присутствовал на погребении митрополита Алексия[621]; в 1380 г., когда Димитрий Иванович шел против Мамая, Юрий вместе с другими членами семейства был оставлен в Москве под присмотром боярина Федора Андреевича Свиблова, как бы блюстителем столицы[622]. После Куликовской битвы имя Юрия Димитриевича не встречается в летописях до 1388 г., а под этим годом в одной из летописей отмечено, что после Пасхи с ним приключилась какая-то тяжкая болезнь, но что «Бог помилова его». В том же году по договорной грамоте Донского с Владимиром Андреевичем Храбрым Юрий Димитриевич был признан равным братом своему двоюродному дяде[623].

В 1389 г. Димитрий Донской скончался. В завещании он назначил в удел Юрию Звенигород со всеми пошлинами, селами и волостями, среди которых упоминает Рузу-городок, Суходол, Вышегород и др., а также и Галич, «куплю деда своего» Ивана Калиты[624].

Более-менее самостоятельная деятельность Юрия Димитриевича начинается с 1392 г., когда новгородцы поссорились с великим князем из-за «черного бора» и митрополичьего суда. Василий Димитриевич послал дядю Владимира Андреевича Боровско-Серпуховского и брата Юрия на Торжок, который и был взят; затем, опустошив новгородские волости, князья возвратились восвояси. Между тем в Торжке поднялся мятеж: народ убил «доброхота» великого князя, новоторжца Максима. Опять в Торжок были посланы московские полки с целью переловить убийц Максима, которые потом публично были казнены в Москве: им постепенно отсекали руки, ноги и пр. и при этом приговаривали, что так гибнут враги великого князя[625].

Вскоре после вступления на великокняжеский стол Василий Димитриевич купил в Орде ярлык на Нижегородское княжество. В 1394 г. после смерти Бориса Константиновича Нижегородского его племянники Василий и Семен Димитриевичи, дядья великого князя по матери, бежали в Орду, а осенью следующего, 1395 г. при помощи какого-то татарского царевича Ейтяка (по всей вероятности, казанского) Семен Димитриевич овладел 25 октября Нижним Новгородом, причем татары, вопреки данной клятве, убивали и грабили всех русских донага. Василий Димитриевич послал против татар брата Юрия Димитриевича и с ним воевод и старейших бояр. Московские полки взяли города Болгары Великие, Жукотин, Казань, Кременчук; три месяца опустошали они неприятельскую землю и с большой добычей возвратились домой[626].

Вскоре после этого великий князь совместно с тестем Витовтом потребовал от новгородцев разрыва дружбы с немцами, враждовавшими с литовским князем. Следствием неисполнения новгородцами требования великого князя было занятие им Двинской области. Новгородцы встали за обиду Святой Софии и Господина Великого Новгорода и во главе с посадниками двинулись за Волок. Много зла причинили они и землям Юрия Димитриевича: белозерские, кубенские и галицкие волости взяты ими на щит[627]. Это было в 1398 г. Великий князь, однако, опасаясь сближения Новгорода с Литвой, отказался от Двинской земли. Тем временем Семен Димитриевич Суздальский, кажется, опять хлопотал о том, чтобы при помощи татар занять Нижний Новгород. По крайней мере, в летописях встречаем известие, что в 1399 г. осенью великий князь посылал брата Юрия на Казань изловить суздальского князя, что, однако, не удалось[628].

После этого похода в течение 15 лет мы не встречаем почти никаких известий о Юрии Димитриевиче. Знаем только, что в 1400 г. он сыграл свою свадьбу в Москве, женившись на Анастасии, дочери смоленского князя Юрия Святославича, а в 1402 г. по договору Василия Димитриевича с Федором Олеговичем Рязанским признан по отношению к последнему равным братом, как и в 1389 г. он признан таковым по отношению к двоюродному дяде Владимиру Андреевичу Храброму[629].

Князья Суздальско-Нижегородские не переставали добиваться своей отчины — Нижнего Новгорода. В середине января 1410 г. произошел бой при селе Лыскове (Нижегородской губ., Макарьевского уезда) между братом великого князя Петром Димитриевичем и детьми Бориса Константиновича Иваном и Даниилом, которым помогали князья Болгарские, Жукотинские и Мордовские. Борисовичи одержали верх. В том же году Даниил Борисович послал какого-то татарского царевича Талыча и своего боярина Семена Карамышева к Владимиру, который был ими разграблен и сожжен. В следующем году Борисовичи выхлопотали даже в Орде ярлыки на свою отчину[630]. Этого великий князь уже никак не мог допустить, имея сам ханский ярлык на Нижний Новгород, и вот в 1414 г. Юрий Димитриевич с князьями Боровско-Серпуховскими Андреем и Василием Владимировичами, с князьями Ростовскими и костромскими ратями, соединившись в Костроме, 11 января пошли к Нижнему. Там находились Даниил и Иван Борисовичи, Иван Васильевич, сын Василия Димитриевича Кирдяпы, и Василий Семенович, сын Семена Димитриевича. Они, по выражению летописи, «разумев свое неуправление к великому князю», бежали за р. Суру, тогда как нижегородские бояре и черные люди с крестным ходом вышли навстречу Юрию Димитриевичу и его соратникам. Юрий, не сделав никакого зла городу, «изгоном» пошел за нижегородскими князьями, доходил до Суры, но, не сумев настичь их, возвратился опять в Нижний Новгород, откуда объединенные князья — одни по Оке, другие по Волге — пошли по своим волостям[631].

Мы уже видели, что Василий Димитриевич пытался овладеть Заволочьем, принадлежавшим Новгороду, причем, во враждебных столкновениях с последним, от новгородцев много зла потерпели и галицкие волости Юрия Димитриевича. Это было в 1398 г. Были и впоследствии набеги на Заволочье, к которым, хотя, так сказать, пассивно, примешивается и имя Юрия Димитриевича. Первые два десятка лет XV в. новгородцы то ссорились, то мирились с великим князем. Последнее столкновение Москвы с Новгородом при Василии Димитриевиче относится к 1417 г. Боярин Юрия Димитриевича Глеб Семенович с новгородскими беглецами Жадовским и Рассохиным, вятичами и устюжанами из Вятки, отчины великого князя[632], неожиданно напали на Заволочье, повоевали Борок, Емцу и Холмогоры и захватили в полон двух новгородских бояр. Впрочем, этот полон был отбит у них другими новгородскими боярами[633].

В 1425 г. 27 февраля умер великий князь Василий Димитриевич. До нас дошло три его духовные грамоты, из которых первая написана еще при жизни его сына, Ивана (умер в 1417 г.), которого в этой грамоте он благословляет, но еще только предположительно, великим княжением[634]. Но не эта неуверенность, что великое княжение достанется именно этому, а не другому сыну, привлекает наше внимание при рассмотрении упомянутых духовных Василия Димитриевича: мы обращаем внимание на взаимоотношения близких родичей, которые со смертью Донского должны были мало-помалу вести уделы к уничтожению и к сосредоточению власти в руках одного из князей, т. е. московского. Во всех духовных Василий Димитриевич поручает наследника-сына своему тестю Витовту, родным и троюродным братьям (сыновьям Владимира Андреевича Храброго). Здесь замечательно то, что великий князь не во всех грамотах и не всем братьям поручает сына, будущего великого князя. В третьей духовной грамоте[635] нет Константина Димитриевича, и это понятно: еще в 1419 г. он отказался признать старшинство пятилетнего сына Василия, Василия Васильевича, почему, лишенный удела, вынужден был бежать в Новгород[636]. Но замечательнее всего то, что Юрий Димитриевич, не выражавший — по крайней мере, явно — того, что, как видно, резко выразил Константин, ни в одной духовной не упоминается в числе князей, которым Василий Димитриевич поручает сына. Очевидно, с этой стороны великий князь предвидел большую опасность, что и оправдалось тотчас же по его смерти.

В ночь с 27 на 28 февраля митрополит Фотий послал в Звенигород боярина своего Акинфа Аслебятева — звать Юрия Димитриевича в Москву, конечно, как на похороны, так и для присяги новому великому князю. Теперь-то и обнаружились честолюбивые замыслы Юрия: не желая признать племянника великим князем, напротив, сам желая занять великокняжеский стол, он не поехал в Москву и отправился из Звенигорода в более отдаленный от Москвы и, следовательно, более безопасный Галич. В искании великокняжеского стола Юрий Димитриевич мог опираться не столько на старинные, теперь совершенно расшатанные понятия о престолонаследии, сколько на завещание отца. Димитрий Донской в духовном завещании[637] благословляет сына Василия, нисколько не думая о ханской санкции, «своею отчиною — великим княжением». Такая форма передачи наследства указывает на то, что завещатель утверждает великое княжение только за своим родом, и притом в нисходящей линии по праву первородства. Но так как Василий во время составления отцом его духовной еще не был женат и можно было опасаться его внезапной кончины, Димитрию Ивановичу естественно было сделать следующую оговорку: «А по грехом отымет Бог сына моего князя Василия, а хто будет под тем сын мой, ино тому сыну моему княжь Василиев удел, а того уделом поделит моя княгиня». Выделенные слова определенно указывают на волю завещателя, по которой только в случае бездетной смерти Василия следующий за ним брат занимает великокняжеский стол; в противном же случае Василий передает стол своему старшему сыну. Очевидно, Юрий мог оспаривать у племянника великокняжеский стол, опираясь только на внешний, а не на внутренний смысл оговорки завещателя.

Итак, Юрий не поехал в Москву, а удалился в Галич, откуда посылал к племяннику посла «з грозами». Впрочем, вскоре между дядей и племянником состоялось перемирие до Петрова дня[638]. Этим временем Юрий Димитриевич воспользовался для того, чтобы собрать войска со всей своей отчины. Великий князь (конечно, его бояре) также собирал свои рати; с ним были и дядья его Андрей, Петр и Константин Димитриевичи. Узнав, что московское войско, а с ним и его братья идут к Переславлю, Юрий Димитриевич, вероятно, потому, что не успел приготовиться к надлежащему отпору, бежал в Нижний Новгород. В погоню за ним был послан Константин Димитриевич, от которого Юрий ушел за р. Суру. Сюда же подошел и Константин. Некоторое время братья постояли друг против друга на противоположных берегах и разошлись без боя: из-за невозможности переправиться через реку Константин пошел обратно в Москву, а Юрий — в Нижний Новгород и оттуда — в Галич[639]. По возвращении туда Юрий предлагал великому князю перемирие на год. Василий Васильевич, посоветовавшись с матерью, митрополитом и дядьями, списавшись о том же со своим дедом Витовтом, отправил в Галич митрополита Фотия, чтобы добиться от Юрия вечного мира. Юрий к приезду митрополита старался собрать со всей отчины своей как можно больше народу, и ему приказано было занять пригородную гору, чтобы быть на виду у митрополита, которого галицкий князь хотел поразить многочисленностью своих подданных. Фотий, встреченный князем, детьми его, боярами и лучшими людьми, отправился прямо в Преображенский собор для молитвы. Выйдя из храма и увидев на горе множество народа, он сказал Юрию: «Сыну! не видах столко народа в овчих шерстех» (ибо, замечает летописец, все были в сермягах, т. е. народ простой, неспособный к ратному делу). Князь, как сказано, хотел похвалиться множеством народа, конечно, имея в виду борьбу с племянником, «а святитель в глум си вмених себе». На переговорах Юрий и слышать не хотел о мире; он требовал только перемирия. Фотий в гневе выехал из Галича, не дав благословения ни князю, ни городу. По некоторым сказаниям, тотчас после отъезда митрополита Бог ниспослал на город кару в виде мора. Юрий устрашился Божия гнева и поспешил вслед за митрополитом, которого догнал за озером в селе Пасынкове[640], бил ему челом и со слезами просил вернуться. Митрополит воротился, благословил князя и город, «и преста великий мор». Юрий дал обещание послать к великому князю послов для заключения мира. Вскоре по отбытии Фотия он отправил в Москву боярина Бориса Галицкого и Данила Чешка; мир заключили на том, что «князю Юрию не искати княжениа великаго собою, но царем»: кого хан признает великим князем, тот и будет[641].

Но долго и тот и другой откладывали поездку в Орду потому ли, что решения хана мало уже имели силы, или потому, что Юрий, не надеясь одержать верх в борьбе с великим князем, решил выжидать более удачного для себя стечения обстоятельств, — неизвестно. Трудно было оставаться в неопределенном положении, и вот между Василием Васильевичем, Андреем и Константином Димитриевичами, с одной стороны, и Юрием Димитриевичем — с другой, был заключен 11 марта 1428 г. договор, по которому Юрий признал себя по отношению к племяннику младшим братом[642]. Этот договор, впрочем, вскоре был нарушен. В 1429 г. на Галич внезапно напали татары; города не взяли, но волости опустошили. Чрез год после этого Юрий прислал к великому князю упомянутый договор вместе с окладной грамотой[643]. Соперники решили отправиться в Орду и отдать дело на суд хана. Василий поехал 15 августа 1431 г., а Юрий — 8 сентября. В Орде князей взял к себе московский дорога (дарага или даруга), князь Минбулат[644]. Василию оказываема была в Орде великая честь, а Юрию — «безчестие и истома велика». Но и у Юрия нашелся доброхот, князь Ширин-Тягиня, который силой взял его от московского дороги и ушел с ним в Крым на зимовку, обещая выхлопотать ему великое княжение. Тем временем, благодаря хитрой лести бывшего с великим князем в Орде боярина Ивана Димитриевича Всеволожского, с которой он при переговорах обращался к приближенным хана, возбуждая в них честолюбие и зависть к могуществу Тягини, обстоятельства складывались в пользу Василия Васильевича. Хан настроен был против Тягини. Последний с наступлением весны возвратился с Юрием в Орду. Но Тягиня, узнав, что хан отдал приказ его убить, если он решится ходатайствовать о Юрии, не мог помочь последнему. Наконец, назначен был суд, и с этого суда племянник Юрия вышел победителем, благодаря бывшим на его стороне князьям и мурзам, и не меньше их боярину Всеволожскому. Юрий основывался на старинных понятиях о правах престолонаследия и на ложно истолкованном завещании отца, а Всеволожский представлял хану, что Василий ищет великого княжения, основываясь не на каких бы то ни было правах, а на его, ханской, милости. Великое княжение отдано было Василию. Мало того: хан хотел будто бы заставить Юрия вести коня под Василием — унизительный обряд, — но Василий не захотел подвергать дядю такому позору. По ходатайству Тягини Юрий, однако, получил, в придаток к своему уделу, выморочный удел своего брата Петра (умер в 1428 г.) — Дмитров. Из Орды Юрий приехал в Звенигород, а оттуда отправился в Дмитров. Но жить поблизости к Москве он опасался, а потому в том же 1432 г. переехал в Галич, чем не преминул воспользоваться Василий Васильевич: он выгнал из Дмитрова Юрьевых наместников и взял город себе[645].

Суд в Орде и то, что великий князь отнял Дмитров, конечно, должны были усилить вражду между дядей и племянником. К этому добавилось еще одно обстоятельство.

Боярин Всеволожский, оказавший большие услуги Василию в Орде, надеялся породниться с великим князем, в чем будто бы Василий его обнадеживал: Всеволожский прочил за Василия свою дочь. Но по приезде из Орды в Москву Всеволожский увидел, что планы его рушатся. Хотя браки князей с дочерьми бояр были в то время явлением обычным, Софья Витовтовна не соглашалась на этот брак, и Василий был обручен с Марьей Ярославной, внучкой Владимира Андреевича Храброго. Тогда оскорбленный Всеволожский отъехал от великого князя к его дяде Константину Димитриевичу в Углич, оттуда — в Тверь, а из Твери — в Галич. Здесь Всеволожский начал подговаривать Юрия идти на великого князя. При тех натянутых отношениях, в каких находились дядя и племянник, первого нетрудно было поднять на последнего, и Юрий, не медля, приступил к делу. «По думе» Всеволожского он послал в Москву за сыновьями, которые пировали на свадьбе великого князя. Известная история с поясом, снятым с Василия Косого Софьей Витовтовной на свадебном пиру, озлобила Юрьевичей до крайности, и они немедленно уехали в Галич. Это было в начале февраля 1433 г.[646] Между тем Юрий уже собрал полки и готовился к походу. Великий князь узнал о замыслах Юрия, только когда тот с детьми и Всеволожским привели полки к Переславлю; его известил об этом ростовский наместник Петр Константинович. Не имея времени изготовиться к бою, великий князь послал к Юрию, бывшему в это время уже в Троицком монастыре, с предложением мира, но дядя не захотел дать мира, и особенно на этом настаивал Всеволожский, между которым и посланцами великого князя даже произошла перебранка, звучали «слова неподобный». Враги-родичи встретились 25 апреля на р. Клязьме в 20 верстах от Москвы, и здесь произошел бой. Бой был неравный: Василий за короткий срок не мог собрать достаточного количества войск; в спешке набирали простых московских обывателей, пьянствовавших во время похода. Проиграв сражение, Василий бежал через Москву, захватив с собой мать и жену, в Тверь, а оттуда — в Кострому. Юрий занял Москву и поспешил заключить договоры с Иваном Андреевичем, князем Можайским, и братом его Михаилом Андреевичем, князем Верейским, которых незадолго до того Василий обещал, если добудет свою отчину, наградить прибавкой к их уделам новых волостей. Они целовали Юрию крест на том, что им «не канчивати без него, ни ссылатися с его братаничем, со князем с Василием, ни с иным ни с кем, а целование к нему [Василию] сложити и быти с ним [Юрием] на него за один и блюсти под ним и под его детьми всего его великаго княжения и чем благословил его отец и чем пожаловал Бог и царь». Подобный же договор Юрий заключил и с рязанским князем Иваном Федоровичем. Последний обязывается не контактировать с Василием, не принимать в свою вотчину ни его, ни бояр, которые ему служат, и сложить к нему крестное целование и пр.[647]

Итак, Юрий занял Москву. В погоню за Василием к Костроме он послал детей, а потом выступил и сам. Василий бил дяде челом. Юрию нельзя было оставить племянника без удела, а так как у Василия, как великого князя, особого удела не было, нужно было выделить ему какой-нибудь город из великого княжества. По совету своего любимца, боярина Семена Морозова, Юрий назначил племяннику в удел Коломну, которая постоянно отдавалась великими князьями старшему из сыновей. Дети Юрия и боярин Всеволожский протестовали против такого назначения, но Юрий привел его в исполнение. Дав Василию прощальный пир, Юрий отпустил его, богато одарив, в данный ему город со всеми его боярами. Прибыв в Коломну, Василий Васильевич начал созывать к себе людей, и к нему, оставляя Юрия, отовсюду стекались князья, бояре, дворяне и простые люди, потому что, как замечает одна из летописей, «не повыкли галичьскым князем служити». Видя, что отца все оставляют, что дело их проигрывается, и считая виновником такого оборота боярина Морозова, старшие сыновья Юрия убили отцовского любимца и бежали в Кострому. Оставленный всеми, Юрий должен был чувствовать всю непрочность своего положения, а потому сам предложил Василию возвратиться на великое княжение. По состоявшемуся между ними мирному договору Юрий обязывался за себя и за младшего сына Димитрия Красного не принимать старших сыновей и не оказывать им помощи, отдать ханский ярлык на Дмитров, вместо которого Василий уступал ему Сурожик, Лучинское, Шепкову, Шачебал и Ликурги, некоторые костромские волости и Бежецкий Верх, кроме тех мест, которые отданы были Константину Димитриевичу. Признав старшинство Василия, Юрий выговорил, однако, условие не садиться на коня, когда племянник сам поведет полки, и не давать Василию помощи против Литвы, где княжил его побратим Свидригайло[648]. Из Москвы Юрий ушел в Звенигород, а оттуда — в Галич.

В том же 1433 г. Василий Васильевич послал к Костроме рать на старших сыновей Юрия с воеводой Юрием Патрикиевичем: Василий Косой и Димитрий Шемяка вышли с вятичами и галичанами; бой произошел на берегу р. Куси: Юрьевичи одержали верх и даже взяли в плен московского воеводу[649]. Великий князь узнал, что в битве при р. Куси участвовали воеводы Юрия с многими его людьми, а потому решил наказать дядю за вероломство: зимой 1434 г. он пошел на Галич; Юрий бежал на Белоозеро, и в его отсутствие Галич был взят и сожжен. Василий вернулся домой с большим полоном. По уходе великого князя Юрий возвратился в Галич и послал за детьми и вятичами: он готовился к походу на племянника. Весной полки московские и галицкие встретились между Ростовом и Переславлем у Николы на горе. На стороне Юрия были все три его сына, на стороне Василия — Иван Андреевич Можайский. Дядя выиграл битву (16 марта), и племянник бежал в Новгород Великий, а оттуда — чрез Мологу и Кострому — в Нижний. Юрий тем временем подвигался к Москве; когда он был в Троицком монастыре, к нему присоединился Иван Можайский, отступивший от великого князя из-за опасности потерять свою отчину. Москва сдалась Юрию 1 апреля, в четверг на Святой неделе (в 1434 г. Пасха была 28 марта): Юрий забрал казну Василия, пленил его мать и жену, которых выслал в Звенигород и Рузу. Василия нельзя было оставить без внимания, и Юрий послал на него двух младших сыновей, двух Димитриев. Василий, ниоткуда не видя помощи, хотел уже бежать в Орду, и тут неожиданное обстоятельство изменило весь ход событий: 5 июня, когда Шемяка и Красный были еще только во Владимире, Юрий Димитриевич скоропостижно скончался[650].

Юрий Димитриевич был женат (1400 г.) на Анастасии, дочери Юрия Святославича Смоленского, умершей в Звенигороде в 1422 г.[651] От этого брака нам известны три его сына: Василий Косой, Димитрий Шемяка и Димитрий Красный.

Завещанием, написанным, по предположению Карамзина, еще задолго до смерти, Юрий так распределил свои волости между сыновьями: «вотчину свою в Москве, свой жеребей» со всеми пошлинами он отдает всем троим «на трое», старшему, Василию, дает Звенигород с волостями, Димитрию Шемяке — Рузу с волостями, Димитрию Красному — Вышегород со всеми пошлинами, селами и деревнями и пр.; кроме того, каждому дал по нескольку или из московских и других сел, или из каких-либо московских доходных статей, разделив между ними Дмитровские волости, а Дмитров и Вятку, двор свой (на Москве), сад за городом на посаде «да садец меньшей» отдает всем троим с тем, чтобы они разделили их поровну. Галич со всеми волостями отдан был Димитрию Красному. Затем в завещании определено количество дани с Звенигорода и Галича, которую потребуется давать великому князю для ордынского выхода, и распределено между детьми движимое имущество[652].

Наши историки совершенно справедливо предполагают, что дошедшая до нас духовная Юрия Димитриевича написана им задолго до его смерти. В этом убеждают нас последующие договоры великого князя с Юрьевичами. Так, в договоре Василия Васильевича с Шемякой, заключенном вскоре после бегства Василия Косого из Москвы, великий князь говорит: «И жаловати ми тобя [Шемяку] и печаловатися тобою и твоею отчиною, чем благословил тобя твой отец князь Юрии Дмитреевич своею отчиною, городы и волостьми, и селы, Галичем, и Рузою и Вышегородом» и пр. Мы видели, что по вышеприведенной духовной Юрия Галич и Вышегород давались Димитрию Красному[653]. Таким образом, надо признать, что более поздняя духовная Юрия Димитриевича до нас не дошла. Мало того: мы не можем совершенно точно сказать, кто по смерти Юрия Димитриевича из его сыновей владел какими волостями. Как видно из договорных грамот, дети Юрия (младшие — два Димитрия), получая уделы по завещанию отца, получали еще пожалования от великого князя, которые они по своим деловым грамотам делили между собой. Эти «деловые» грамоты до нас не дошли[654], а потому весьма трудно определить — по крайней мере, относительно младших сыновей Юрия, — кто из них чем владел после бегства Василия Косого из Москвы? Притом в одних договорах при перечислении принадлежащих или пожалованных Юрьевичам волостей выступает на сцену один Шемяка, в других — он же вместе с младшим братом. В одной из договорных грамот говорится: «Жаловати ми [великому князю] тебя [Шемяку]… чем благословил тобя твой отец князь Юрии Дмитриевичь своею отчиною… Галичем и Рузою и Вышегородом… так же и тем, чем, брате, яз тобя пожаловал, дал ти есми… Ржеву и Углече» (удел Константина Димитриевича). В другой, позднейшей грамоте говорится: «дал еси нам [Юрьевичам] в вотчину удел дяди нашего княжь Костянтинов Дмитриевича, Ржеву и Угличе» и пр. Таким образом, у младших Юрьевичей по договорам, заключенным с ними великим князем после бегства Василия Косого из Москвы, были во владении Галич, Руза, Вышегород, Ржева и Углич с волостями. Звенигород, принадлежавший Василию Косому, великий князь взял себе; Вятку — также. Кроме того, великий князь дал Юрьевичам в Московском уезде села Зарадылье, Сохну и др. «опричь году московьского и пошлин московьскых»; но в последующих договорах и эти доходные статьи опять получают Юрьевичи. В 1440 г. великий князь подтверждает за Юрьевичами часть Бежецкого Верха, которая принадлежала ему: «а Бежицький вы верх держати по старине с Новым городом»[655]. Но, повторим опять, мы не можем сказать, кто из младших Юрьевичей чем именно владел по их «деловым грамотам».

Обратимся к последующим за Юрием Димитриевичем галицким князьям.

Димитрий Юрьевич Шемяка

1420 — ум. в 1453 г

Димитрий Юрьевич, как и его старший брат Василий Косой, начинает упоминаться в летописях только с 1433 г. В этом году Димитрий пировал в Москве на свадьбе великого князя и был свидетелем известной сцены, произошедшей между старшим братом и матерью великого князя Софьей Витовтовной из-за драгоценного пояса. Оскорбленные Юрьевичи бежали из Москвы в Галич, по пути заехали в Ярославль, разграбили город и похитили «казны всех князей» Ярославских. В последующих столкновениях своего отца с великим князем он также принимал деятельное участие: ходил с ним на Василия Васильевича; после того как Юрий занял Москву, участвовал в договоре последнего с можайским, верейским и рязанским князьями; участвовал в битве на р. Куси, где Юрьевичи одержали верх над московскими полками[656].

Когда Василий Васильевич (после того как Юрий уступил ему великокняжеский стол и обязался не принимать старших сыновей и не помогать им) узнал, что, несмотря на договор, воеводы и многие люди Юрия участвовали в битве при р. Куси, он выступил в поход против дяди. Галич был взят и сожжен Василием. В следующих затем столкновениях между дядей и племянником Юрьевичи принимали деятельное участие: Димитрий по поручению отца ходил за вятичами, участвовал в поражении великого князя в Ростовской области; потом, когда великий князь из Новгорода Великого перебрался в Нижний, Шемяка по поручению отца повел на него из Москвы рати вместе с младшим братом. Юрьевичи были еще только во Владимире, когда до них дошла весть о внезапной кончине отца и занятии великокняжеского стола их братом Василием Косым. Вскоре тот и сам послал своим братьям известие о кончине отца, о своем здоровье и вокняжении. Младшие братья отвечали старшему: «Если Бог не захотел, чтобы княжил наш отец, то тебя-то мы и сами не хотим». Затем младшие Юрьевичи пригласили Василия Васильевича на великокняжеский стол и вместе с ним заставили Косого бежать из Москвы[657].

Заняв великокняжеский стол, Василий Васильевич заключил с Шемякой договор, по которому Юрьевич обязывается держать под великим князем его великое княжение честно и грозно, не вступать в удел Петра Димитриевича, в г. Дмитров, в Звенигород, взятый великим князем у Василия Косого, а также в Вятку. Со своей стороны великий князь обещает держать Димитрия в братстве и чести без обиды, как держал отец его, Василий Димитриевич, своего младшего брата Юрия Димитриевича; печаловаться отчиной его, чем благословил его отец его, Юрий Димитриевич: «городы и волостми и селы, Галичем и Рузою и Вышегородом и с волостми и с путми и с селы»; печалуется и тем, что сам пожаловал Шемяке, а пожаловал он «Ржеву и Углече и с волостми и с селы, и со всем с тем, как было за князем за Костянтином за Дмитреевичем; так же и в Московском уезде села: Зарадылье, Сохна, Раменейцо, Осташевьскые деревни, Щукиньское, опроче году московьского и пошлин московьскых; так же, брате, и Сурожык и Шопкова и Лучиньское и костромьскых волостей Корега, по деловым по вашым грамотам, как ся есте поделили с своим братом со князем с Дмитрием с меншым…»[658].

Выше мы говорили, что трудно определенно сказать, как Юрьевичи поделили между собою свою отчину и пожалования великого князя, так как их «деловые грамоты» (грамоты о дележе) до нас не дошли. Поэтому нелишним считаем привести из того же договора одно место, проливающее некоторый свет на занимающий нас вопрос: «А что, брате, еще в целовании будучи со мною, не додал ми еси в выходы серебра и в ординьскые проторы, и што есмь посылал киличеев своих ко царем х Кичим-Ахметю и к Сиди-Ахметю, а то ти мне, брате, отдати по розочту, по сему нашему докончанью. А что есмь, брате, на твоей отчине на Рузе и на Вышегороде взял дань, и меня тое дани дошло четыре ста рублев и дватцать рублев, а то ми тебе, своему брату, завести по розочту, а досталь ти мне отдати». Несомненно, здесь говорится о времени, предшествовавшем смерти Юрия Димитриевича. Таким образом, мы заключаем, что Юрьевичи еще при жизни отца владели известными волостями, в частности, Шемяка владел Рузой и Вышегородом.

Василий Косой бежал из Москвы в Новгород. Но вскоре выехал оттуда с намерением идти войной на великого князя. Проиграв битву на берегу р. Которосли, Косой бежал в Кашин, а отсюда устремился на Вологду. Во второй раз враги встретились у Ипатьевского монастыря между Волгой и Костромой. Река мешала им вступить в бой, и они примирились: по договору Василий Косой получил в удел Дмитров. Прожив месяц в Дмитрове, он ушел в Кострому, послав великому князю разметные грамоты. Дождавшись в Костроме установки зимнего пути, Василий Юрьевич перебрался к брату в Галич, а оттуда пошел к Устюгу. Сюда пришли к нему и вятичи. Устюжскую крепость Косой взял на определенных условиях (силой не смог взять), но не соблюл их: убил московского воеводу князя Оболенского, повесил десятильника ростовского владыки, перебил и перевешал многих граждан. В это время Шемяка приехал в Москву звать великого князя на свою свадьбу: Юрьевич собирался жениться на дочери Димитрия Васильевича, князя Заозерского. Великий князь подозревал Шемяку, как соучастника в замыслах Косого. Действительно, двор Шемяки находился в то время при Косом, и подозрения Василия Васильевича, таким образом, имели некоторое основание. Василий Васильевич приказал схватить Шемяку и в оковах отправить в Коломну; но при выступлении навстречу Косому великий князь приказал освободить его от оков и «быти ему простому на Коломне», конечно, безвыездно и под надзором приставов. Вернувшись из похода, Василий Васильевич послал в Коломну за Шемякой и «пожаловал его». Тогда же между двоюродными братьями был заключен договор, или, лучше сказать, подтвержден прежний, по которому великий князь удерживает за собой Дмитров и Звенигород, а Шемяка, кроме Галицкого удела, владеет Ржевом и Угличем[659].

В 1437 г. хан Улу-Махмет был изгнан из своих улусов братом, Кичи-Махметом. Изгнанник, ища убежища, поселился на русской границе в г. Белёве. Василий требовал, чтобы хан удалился от границы; но так как тот не хотел исполнить этого требования, великий князь решил прогнать его силой. В поход против хана назначены были Юрьевичи, Шемяка и Красный. Но князья прошли до Белёва не как вожди, а скорее как грабители: по пути они все предавали огню и мечу, забирая добычу, не щадя ни своих, ни чужих, — словом, по выражению летописи: «Все пограбиша и неподобная и сквернаа деяху». Самонадеянность вождей была причиной того, что они с позором бежали от Улу-Махмета, преследуемые его немногочисленным войском[660]. Это было уже в 1438 г.

События следующих двух лет представляются несколько неясными и неопределенными. В начале июля 1439 г. на Москву напал хан Улу-Махмет[661]. Как видно из послания духовенства к Шемяке[662], великий князь требовал от него, но не получил помощи. К следующему, 1440 г. относится договор великого князя с Шемякой, в нем, в частности, говорится: «Также и нынеча что будете взяли [Юрьевичи] на Москве нынешним приходом у меня и у моее матери, и у моих князей, и у бояр моих, и у детей у боярских, и что будет у вас, и вам то отдати». Этот «приход» Юрьевичей (конечно, под Москву), разумеется, был ранее 24 июня 1440 г. и, следовательно, состоялся вскоре после похода Юрьевичей на Улу-Махмета. Далее под 1442 г. встречаем в летописях известие о походе Василия Васильевича на Шемяку, который бежал в Новгород, не надеясь на свои силы, а потом сам наступает на Москву и при посредстве троицкого игумена Зиновия примиряется с великим князем. Таким образом, о приходе Юрьевичей под Москву в 1440 г. мы не имеем летописных сведений, и некоторые[663] ставят, по этому случаю, вопрос: не есть ли враждебный приход Юрьевичей под Москву в 1440 г., известный нам по официальному документу, тот же самый, о котором летописи говорят под 1442 г.? В таком случае порядок событий будет следующий: в 1439 г. Улу-Махмет осаждал Москву; Василий требовал, но не получил помощи от Шемяки; за это великий князь пошел ратью на Юрьевича, который бежал в Новгород, а потом сам появился под Москвой и заключил мир. Как бы то ни было, а поход Василия Васильевича на Димитрия Юрьевича передается в летописях так. Великий князь «взверже нелюбие» на Шемяку или — как в другой летописи — «роскынул с Шемякою» и выступил против него к Угличу. Юрьевич бежал в Бежецкий Верх «и много волостям пакости сотвори»; потом отправил в Новгород посла сказать новгородцам: «Что бы мя есте прияли на своей воле». Новгородцы отвечали: «Хоть, княже, и ты к нам поеди; а не восхошь, ино как тебе любо»[664]. После или до упомянутого посольства Шемяки в Новгород (в летописях это не вполне ясно передается) Юрьевич с князем Александром Черторижским доходил едва не до самой Москвы; но двоюродных братьев примирил троицкий игумен Зиновий[665].

Примирение, как показывают последующие события, было неискренне со стороны Шемяки: он ждал только удобного случая занять великокняжеский стол, и такой случай года через три представился.

В 1445 г. Улу-Махмет напал на Нижний Новгород и занял старый город. Отсюда он направился к Мурому. В начале января великий князь выступил в поход; с ним шли также князья: Димитрий Шемяка, Иван Андреевич Можайский, его брат Михаил Андреевич Верейский и Василий Ярославич Боровско-Серпуховский. Махмет бежал, но в том же году весной послал на Суздальскую область сыновей Мамутека и Ягуба. В июне великий князь выступил против них; с ним опять пошли князья Можайский, Верейский и Василий Ярославич Боровско-Серпуховский; но Шемяка, нарушая договор, ни сам не пошел, ни полков не послал, несмотря на то что за ним посылали несколько раз. Бой под Суздалем, близ Евфимиева монастыря, кончился полным поражением русских; сам великий князь был взят в плен. Татары мимо Владимира и Мурома прошли к Нижнему Новгороду, откуда Махмет со всей ордой пошел к Курмышу, отправив к Шемяке посла Бегича. Юрьевич принял ханского посла с великим почетом, так как видел, что благоприятное время для достижения намеченной им цели наступило. Он отпустил Бегича «с всем лихом на великого князя» и вместе с ним отправил к Улу-Махмету своего посла дьяка Федора Дубенского, которому поручено было всеми силами стараться, чтобы великий князь не был выпущен из плена. Кажется, Махмет отправлял посла к Шемяке, чтобы разузнать, от кого можно больше получить за великокняжеский стол, который в это время находился, можно сказать, в полном его распоряжении. Но, должно быть, Махмет нетерпеливо желал поскорее закончить это дело: в то время как его и Шемякин послы были уже в Муроме, ему вообразилось, что Бегич убит Шемякой и что ждать его возвращения не приходится, а потому заключил сделку с Василием и на определенных условиях отпустил его[666].

Между тем Бегич и посол Шемяки, выехав из Мурома, узнали по дороге, что великий князь выпущен из плена и той же дорогой идет в Москву. Послы вернулись назад, в Муром, где князь Василий Иванович Оболенский схватил Бегича и заковал. Услышав об этом, Шемяка бежал в Углич. Это было уже в 1446 г. Теперь Шемяка для достижения своей цели пустил ложный слух, что Василий выпущен из плена с условием, чтобы ему княжить в Твери, а на великом и других русских княжениях — хану. Этому слуху могли придавать веру тем более, что многие были недовольны приходом множества татар, вышедших из Улу-Махметовой Орды вместе с Василием; кроме того, народ мог быть недоволен от тягости податей, усиленных для уплаты хану откупа. При помощи этого ложного слуха Шемяка втягивал в свои интересы Бориса Тверского и Ивана Можайского. У последнего прежде были разлады с великим князем, но в 1445 г. 17 июля[667] между можайскими князьями и Василием Васильевичем состоялся договор, по которому великий князь давал Ивану Можайскому Козельск с волостями, и князь Иван не имел причин жаловаться на великого князя. Но выдумка Шемяки удалась: верили или нет этой выдумке тверской и можайский князья, но они встали на сторону Шемяки. В Москве также много было недовольных великим князем; среди них были бояре, купцы и даже чернецы. Главным из московских недовольных был какой-то Иван Старков. Главными помощниками Шемяки были какие-то Константиновичи, из которых особенно выделяется Никита Константинович[668]. Врагам Василия нужно было выжидать благоприятного случая для приведения своих замыслов в исполнение, и такой случай скоро представился.

В начале февраля 1446 г. Василий Васильевич собрался со своими детьми Иваном и Юрием в Троицкий монастырь на богомолье. Московские единомышленники Шемяки давали ему и его сообщникам знать «по вся дни», что делается в Москве. Узнав об отъезде великого князя к Троице, Шемяка и Иван Можайский соединились в Рузе и 12 февраля подступили к Москве, куда вошли при помощи тех же единомышленников. Василий схвачен был у Троицы князем Можайским, привезен в Москву и 16 февраля ослеплен. При этом, по некоторым известиям, Василию ставилось в вину, зачем он привел татар на Русь и отдал им в кормление города и волости; обвиняли также в том, что он чрезмерно любит татар и речь их, а христиан томит без милости; золото, серебро отдает татарам; спрашивали, наконец, зачем он ослепил князя Василия Юрьевича. Затем ослепленный великий князь вместе с женой был сослан в Углич, а мать его Софья Витовтовна отправлена в Пухлому.

Итак, Шемяка достиг своей цели: сел на великокняжеском столе. Но положение его было непрочно. Хотя в Москве и много было недоброжелателей Василия, но их было сравнительно меньшинство: симпатии большинства были на стороне князя-слепца, как законного государя. Бесправно заняв великокняжеский стол, Шемяка и держаться должен был на нем средствами бесправными, уступками своим пособникам, потачкой чиновникам и пр. Может быть, к этому-то времени и относится появление в народе пословицы о неправом суде, как о суде Шемякином. Если своим пособникам Шемяка делал уступки, то тем более он должен был уступать пред большей силой. Вскоре после занятия Москвы он «приела поклоныцики в Новгород»; новгородцы отправили к нему посадников Федора и Василия, «и князь Дмитрий крест целова на всех старинах». Московские жители хотя и целовали ему крест, но не все, и притом многие на Шемяку не только «негодоваху о княжении его», но и «на самого мысляху». Шурин великого князя Василий Ярославич и князь Семен Иванович Оболенский бежали в Литву; кроме того, дети Василия спаслись от плена и с князьями Ряполовскими засели и укрепились в Муроме; Борис Тверской как будто также подозрительно относился к Шемяке: новгородских посадников, ходивших к Шемяке, он держал «на опасе» четыре месяца и только тогда отпустил их. Все это должно было сильно тревожить Шемяку, особенно дети Василия, против которых, ввиду заметного в народе ропота, он не мог применить силу. Но так или иначе ему нужно было отделаться от этих претендентов, и он нашел средство. Призвав рязанского епископа Иону, которому обещал дать митрополию, он поручил ему отправиться в Муром и взять «на свой патрахель» детей Василия, обещая дать им и отцу их удел. Владыка успешно исполнил поручение; но Шемяка, ласково приняв и одарив племянников, все-таки отправил их с тем же владыкой в Углич в заточение. Этот поступок Шемяки восстановил против него многих, и в особенности князей Ряполовских, сдавших детей Василия владыке Ионе, также князя Ивана Стригу-Оболенского, его брата Бобра и др., которые поэтому решили высвободить Василия из Углича. Но об их заговоре Шемяка узнал, и они вынуждены были удалиться в Литву. Это было уже в 1447 г.

Шемяка чувствовал, что почва под ним сильно колеблется, и на совете с Иваном Можайским и владыками, причем Иона постоянно напоминал ему о его коварном поступке с детьми Василия, решил освободить царственного узника и дать ему удел[669]. В том же 1447 г. в сопровождении епископов, игуменов и пресвитеров Шемяка поехал в Углич. Освобожденный Василий, присягнув Димитрию, от которого получил в удел Вологду, дал проклятые (клятвенные) грамоты — не искать под Шемякой великого княжения. В заключение Юрьевич дал Василию прощальный пир, одарил его и его семейство и отпустил в данный ему удел. Кажется, Василий и его приверженцы только и ждали этой свободы, чтобы возвратить великокняжеский стол; по крайней мере, последующие события и некоторые намеки летописей утверждают нас в этом предположении, особенно в отношении самого Василия: его приверженцы еще раньше хлопотали об освобождении великого князя. Сообщая, что Василий, недолго побыв в Вологде, надумал отправиться в Кирилло-Белозерский монастырь, летописец так иллюстрирует это желание великого князя: «Творяся тамо сущую братию накормити и милостыню дати». Для успокоения столько же своей, сколько и народной совести Василию нужно было, так сказать, санкционировать клятвопреступление, так как он хотел избавиться от бремени данных им Шемяке проклятых грамот. Кирилло-Белозерский игумен Трифон успокоил его совесть, взяв этот грех на себя и на монастырскую братию, вследствие чего на сторону Василия стало переходить множество народу. Василий связался с тверским князем Борисом, который обещал дать ему помощь под условием, что сын Василия женится на его дочери. Из Твери Василий пошел к Москве. Шемяка с Иваном Можайским вышел навстречу сопернику к Волоку, а Москва в его отсутствие была занята боярином Василия Михаилом Борисовичем Плещеевым, который, подступив к столице в ночь на Рождество, воспользовался тем, что Никольские ворота после проезда в них вдовы Василия Владимировича Углицкого Ульяны к заутрене остались не заперты. Плещеев с небольшим отрядом ворвался в Кремль; приверженцы Шемяки были переловлены и ограблены, а жители целовали крест Василию. Шемяка, видя, что с одной стороны на него идет Василий, с другой — его приверженцы из Литвы; видя, наконец, что Москва взята, бежал в Галич, потом в Пухлому, а оттуда, захватив там Софью Витовтовну, пустился в Каргополь. Преследуя Шемяку, Василий взял Углич, где соединился с пришедшим из Литвы Василием Ярославичем Боровско-Серпуховским, и вместе с ним пошел к Ярославлю, откуда послал к Шемяке с предложением отпустить его мать Софью Витовтовну. Находя бесполезным держать при себе тетку, Шемяка отпустил ее со своим боярином Сабуровым, который со всеми своими товарищами бил челом великому князю о принятии их на службу[670].

Кажется, около этого времени Шемяка заключил договор с князьями Суздальскими, Василием и Федором Юрьевичами, внуками Василия Кирдяпы. По приобретении великокняжеского стола Димитрий Юрьевич отдал своему главному пособнику, князю Ивану Можайскому, Суздаль[671]. Но когда Василий опять возвратил свое наследие, Шемяка все-таки рассчитывал на великое княжение. По упомянутому договору он обязался, когда Бог даст ему достать свою отчину, великое княжение, вернуть князьям Суздальским Суздаль, отобрав его у Ивана Андреевича Можайского, а также Нижний Новгород, Городец и даже Вятку. Василий Юрьевич по договору становился по отношению к Шемяке сыном, а к сыну Шемяки равным братом, следовательно, по смерти последнего имел равное с Шемячичем право на великокняжеский стол. Братья выговорили себе право непосредственных контактов с Ордой; обе стороны обязались без обоюдного согласия не вступать в переговоры с Василием Васильевичем; в остальных пунктах этот договор почти ничем не отличается от других подобных[672].

Мы сказали, что Василий Васильевич отправил посла к Шемяке с предложением отпустить Софью Витовтовну, после чего возвратился в Москву (17 февраля 1448 г.). Шемяка на думе со своими боярами нашел бесполезным держать в плену мать великого князя и отпустил ее. Но что ему оставалось делать? Или бесприютно скитаться, или примириться с великим князем, хотя бы и только внешне. Шемяка, а с ним и князь Можайский, решились на последнее. Они обратились к посредничеству Михаила Андреевича Верейского и Василия Ярославича Серпуховского, бывших в хороших отношениях с великим князем, и заключили с ними, так сказать, в счет будущего договора с великим князем перемирие: «уговев Петрова говенья неделю», как сказано в перемирном договоре, они целовали к меньшей братии крест на том, что будут бить челом великому князю, а тот должен будет их пожаловать — принять в любовь и дать им их отчины. Шемяка отказывался в пользу великого князя от Звенигорода и Вятки, от Углича, Ржева и Бежецкого Верха, а князь Можайский — от Козельска, Алексина и Лисина. Кроме того, Шемяка и князь Можайский должны были помириться с Борисом Тверским, так как тот был с великим князем «один человек». Наконец, они должны были вернуть взятые в великокняжеской казне договорные грамоты, ярлыки и дефтери, вернуть полон и вообще все, награбленное ими у великого князя, его жены и матери, а также сделанные на людей великого князя кабалы. Мы уже видели, как нарушались подобные обязательства не только по отношению к таким вещам, как полон, ярлыки и т. и., но и по отношению к самим договаривающимся лицам, к их личной безопасности. Неудивительно поэтому, что Шемяка и князь Можайский выговаривают себе в перемирной грамоте право не ездить лично к великому князю, пока в Москве не будет митрополита, духовная власть которого представляла больше ручательств в безопасности, чем договоры[673].

Но Шемяка и после мира не успокоился: он везде заводил крамолы, стараясь поселить в народе нерасположение к великому князю. В переписке с Новгородом он называл себя великим князем; сносился с прежним своим союзником Иваном Можайским, который со своей стороны не старался даже скрывать этого от великого князя: его послы говорили Василию, что если он не пожалует Димитрия Юрьевича, то это будет значить, что он не жалует и его, князя Ивана. Шемяка, кажется, просил у великого князя чрез Ивана Можайского возврата потерянных им волостей. Вятку Василий, как мы видели, оставил за собой, а между тем Юрьевич возбуждал тамошнее население против Москвы; по договору он не должен был контактировать с Ордой, доставлять великому князю ордынский выход, вернуть все награбленное у великого князя и других членов его семейства, не препятствовать переходу от одного князя к другому боярам, детям боярским и слугам вольным, т. е. не лишать их при переходе их отчин. Ни одного из этих условий Шемяка не соблюдал. Наконец, владея в Москве жребием своего отца, он держал там своего тиуна Ватазина, к которому посылал грамоты, а в этих грамотах, которые были перехвачены и доставлены великому князю, он приказывал Ватазину отклонять граждан от Василия. Последний отдал это дело на суд духовенства.

Ростовский, суздальский, рязанский, коломенский и пермский владыки отправили к Шемяке в высшей степени искусно для того времени составленное, убедительное и красноречивое, но грозное послание. В частности, они указывают на пример отца Шемяки, который, как ни старался, «а княжения великого никако же не досягл, что ему Богом не дано, ни земскою из начяльства пошлиною». Правда, Юрий добился великокняжеского стола, но сколько посидел на нем? И Василий (Косой) захотел великого княжения «не от Божия же помощи, но от своей ему гордости и высокомысльства… И попустил ли ему всесильный Бог? Ей, не попусти…». Затем послание переходит к действиям самого Шемяки, ставит ему в вину поражение и взятие Василия в плен под Суздалем. Когда великий князь вернулся из плена, Шемяку «диявол на него вооружил желанием самоначальства, разбойнически, нощетатством изгонити его, на крестном целовании», и Шемяка «сотворил над ним не менши прежнего братоубийцы Каина и окааннаго Святополка… и колико… погосподарьствовал и в которой тишине пожил? Не все ли в суете и в прескаканьи от места до места, во дни от помышления томим, а в нощи от мечтаний сновидения?». Затем послание приводит подлинные статьи договора, из которых Шемяка не соблюл ни одной, о чем мы только что упоминали. В заключение пастыри церкви заявляют, что они по своему долгу били за Шемяку челом великому князю, который вследствие этого изъявил согласие на примирение и назначил срок для исполнения договора. Если Шемяка не исполнит его, пастыри отлучат его от церкви Божией, предав проклятию[674].

Но, несмотря на всю убедительность послания и угрозу отлучения от церкви, Шемяка не смирился, и Василий Васильевич выступил в поход к Галичу. Он стоял еще в Костроме, когда Шемяка, не испугавшийся перед тем церковного проклятия, теперь «убоявся начат миру прошати, и крест на том целовал и грамоты на себя проклятые дал»: не хотеть никоего лиха великому князю, его детям и всему великому княжению; в случае неисполнения им договора на нем не будет милости Божией и Богородицы, не будет молитвы чудотворцев Русской земли, митрополитов Петра и Алексия, епископа Леонтия, ростовского чудотворца, преподобного Сергия и пр. Великий князь, дав мир Шемяке, на Фоминой неделе возвратился в Москву[675].

В конце 1448 г. митрополит через окружное послание уведомлял паству о примирении великого князя с Шемякой, не раз изменявшим крестному целованию; он приглашает князей, бояр и панов пощадить себя телесно и особенно духовно: бить челом великому князю о жалованьи, как ему Бог положит на сердце, а в противном случае лишает их благословения и за их неразумие затворяет церкви. Но весной 1449 г. Шемяка «преступил крестное целование и проклятые грамоты на себе»: в Светлое воскресенье он подступил к Костроме с большой силой, долго бился под городом, но взять не смог, потому что в Костроме была сильная застава (гарнизон): князь Иван Васильевич Стрига и Федор Басенок, а с ними много детей боярских — двор великого князя. Вскоре и сам великий князь выступил в поход; его сопровождали митрополит, епископы, некоторые князья («братия его») и татарские царевичи. Подойдя к Волге, Василий отпустил вперед «братию свою» и царевичей, те пришли в село Рудино близ Ярославля, куда прибыл потом и сам великий князь; Шемяка переправился на их сторону «и вмале не бысть межи има кровопролития»; едва дело не дошло до боя, но все-таки его не было, может быть, потому, что Иван Можайский, бывший и теперь с Шемякой, помирился с великим князем, и на этот раз получил от него Бежецкий Верх, который еще в 1447 г. был ему дан, но который потом, надо полагать, был отобран, возможно, вследствие каких-нибудь его крамол. Шемяка ушел в Галич[676].

Димитрий Юрьевич, несмотря на свои последние неудачи, все-таки не хотел еще отказаться от своих мечтаний о великокняжеском титуле и, как видно, готовился к военным действиям. В 1450 г., по некоторым сказаниям, отчасти подтверждаемым и летописями[677], в рождественские праздники Шемяка напал на Вологду, город, который, как сказано в житии преподобного Григория Пелыпемского, из которого мы черпаем это известие, «не силен тогда бяше людьми… и воеводы тогда не бяше в нем». Юрьевич свирепствовал здесь, как зверь. Услыхав об этом, преподобный Григорий пришел в Вологду и начал обличать Шемяку в пролитии невинной крови; Юрьевич рассвирепел и приказал столкнуть преподобного с моста в городской ров. Григорий встал невредимым и продолжал обличительную речь. Тогда Шемяка, которого беспокоил какой-то безотчетный страх, ушел обратно в Галич. В летописях под 1450 г. находим известие, что великий князь пошел на Димитрия Шемяку к Галичу, но, узнав, что тот пошел к Вологде, и сам направился к этому городу. Когда он был у Николы на Обноре, к нему пришла весть, что Шемяка вернулся в Галич, куда направился и великий князь. Шемяка расположился около города на горе; город был укреплен и снабжен пушками. Великий князь послал вперед бывших с ним князей и воевод под началом главного воеводы князя Василия Оболенского; за ними шли и татарские, подручные Москве царевичи со всеми их князьями. Московские рати пришли к Галичу 27 января. Оврагами со стороны озера, стараясь быть незамеченными, московские полки шли к крутой, трудной для подъема горе, на которой, не трогаясь с места, стоял со своими полками Шемяка. Как только москвичи стали подниматься на гору, с городских стен загудели пушки, тюфяки, пищали и самострелы. «Но ни во что же бысть се им!» Москвичи множество галичан положили на месте; пешая рать Шемяки едва не вся истреблена; лучших людей брали живьем; сам Шемяка едва спасся бегством, а город затворился. Узнавши о благополучном для него исходе боя, Василий подошел к Галичу, который и сдался ему. «Град омирив и наместники своя посажав по всей отчине той», Василий пошел в обратный путь и прибыл в Москву на Масленой неделе. Тем временем Шемяка пробрался в Новгород[678].

Года два после этой битвы о Шемяке ничего не было слышно. Но зимой 1452 г. Василий Васильевич получил весть, что он идет к Устюгу. Отпраздновав Рождество в Москве, Василий 1 января выступил с ратью к Ярославлю, откуда послал против Шемяки на р. Кокшенгу (впадающую в Вагу) сына Ивана, а сам продолжал путь на Кострому. Отсюда он послал на помощь сыну царевича Ягуба, а еще раньше послал к Устюгу князя Василия Ярославича Боровского, князя Семена Ивановича Оболенского и Федора Басенка. Шемяка сжег Устюжский посад и бежал от приближавшихся московских полков. Так как на Кокшенгу еще раньше были посланы московские полки с сыном великого князя, а потом царевич Ягуб, то Шемяка, вероятно не будучи в состоянии удержаться здесь, бежал опять в Новгород[679].

Митрополит Иона писал новгородскому владыке Евфимию, чтобы он убедил Шемяку покориться великому князю, который со своей стороны готов простить Юрьевича. Новгородцы в свою очередь просили митрополита бить челом великому князю, чтобы он дал опасные грамоты для их послов. Просьба была уважена с тем, чтобы они отправили в Москву своих послов по своим делам, а Шемяка чтобы прислал своего посла с раскаянием в своих крамолах. Юрьевич действительно прислал боярина, но с такими предложениями, на которые в Москве никак не могли согласиться. Митрополит жаловался новгородскому владыке, что Шемяка присылает свои грамоты «с великою высостию», тогда как как о раскаянии в своей вине ничего не говорит. Владыка Евфимий оправдывал новгородское гостеприимство по отношению к Шемяке старым обычаем, а митрополит доказывал, что в Новгород ни один князь не приезжал с таким бременем преступлений, как Шемяка.

Переписка владык не привела ни к чему. Но скоро дело само собой разрешилось. 23 июля 1453 г. накануне дня князей-мучени-ков Бориса и Глеба великий князь слушал вечерню в Борисоглебской церкви, что ныне у Арбатских ворот. В эту пору в Москву прискакал из Новгорода подьячий Василий Беда с вестью, что Димитрий Юрьевич 17 июля (по другим — 18-го) скончался и погребен в Юрьевом монастыре. Великий князь так обрадовался этому известию, что пожаловал гонца чином: «И бысть оттоле дьяк Василий Беда». Есть веские основания думать, что Василий Васильевич был не безгрешен в смерти Юрьевича: передавая о кончине последнего, одни летописи говорят, что он умер «напрасно» (т. е. неестественной смертью), другие прямо передают, что он умер от отравы; есть даже известие, что из Москвы в Новгород послан был дьяк Степан Бородатый, известный в то время знаток летописей, который подговорил боярина Шемяки Ивана Котова, а тот княжеского повара — дать Шемяке в чем-нибудь отраву. Повар подал к обеду пропитанную ядом курицу, поев которой Шемяка вскоре скончался[680].

Димитрий Юрьевич, как мы видели, еще в 1436 г. собирался жениться на дочери Димитрия Васильевича, князя Заозерского, которую некоторые родословные называют Софией. В упомянутом году он приезжал в Москву звать великого князя на свадьбу, но был схвачен по приказанию Василия и в оковах отправлен в Коломну. Кроме этого известия, летописи ничего не говорят о его семейных делах. Он имел, кажется, единственного сына Ивана Шемячича, который в первый раз упоминается (в 1446 г.) в договорной грамоте его отца с Василием и Федором Юрьевичами, внуками Василия Кирдяпы, князя Суздальско-Шуйского. На следующий год по смерти отца, т. е. в 1454 г., он с матерью переехал из Новгорода в Псков, где его приняли с честью и подарили 20 рублей. Прожив в Пскове три недели, 1 мая он отъехал в Литву, где получил от короля Казимира в кормление Рыльск и Новгород-Северский. Родословные дают Ивану Димитриевичу четырех сыновей: Семена, Владимира, Ивана и Василия Шемячича, из которых по нашим летописям больше известен последний. Из-за начатого в Литве гонения на православных он обратился к великому князю Московскому с просьбой принять его в подданство вместе с вотчинами, и в 1500 г. был принят Иваном III, при преемнике которого умер в заточении в 1529 г.[681]

Димитрий Юрьевич Красный

1421 — ум. в 1441 г

Младший сын Юрия Димитриевича начинает появляться на страницах летописей одновременно со своим средним братом Шемякой. Так, в первый раз он упоминается под 1433 г.: он участвовал в походе отца и старших братьев к Москве против великого князя; ходил потом к Костроме отыскивать бежавшего с боя Василия Васильевича. Когда Юрий Димитриевич занял великокняжеский стол, но понял, что ему не усидеть на нем, он решил отказаться от великокняжеского титула. По этому случаю между дядей и племянником состоялся договор, в котором на одной стороне были братья Юрия, а на другой — только сам Юрий с младшим сыном, за которого он ручался в соблюдении статей договора. Затем он принимал участие в последующих военных действиях (1434 г.) отца и старших братьев против великого князя. Когда Василий Васильевич находился в Нижнем Новгороде, Юрий послал против него вместе с Шемякой и Красного. Мы уже видели, что братья были еще только во Владимире, когда к ним пришло известие о смерти отца и занятии великокняжеского стола их старшим братом Василием Косым; видели также, что младшие Юрьевичи взяли сторону великого князя Василия Васильевича и этим заставили Косого бежать из Москвы. В вознаграждение за такую услугу Василий дал Красному Бежецкий Верх[682]. С этих пор Димитрий Красный не отставал от великого князя; в 1436 г. он участвовал в походе Василия к Костроме на брата своего Василия Косого, а в следующем, 1437 г. по приказанию великого князя был вместе с братом Шемякой в неудачном походе к Белёву на хана У лу— Махмета[683].

Затем до 1441 г., т. е. года его смерти, в летописях ничего не говорится о младшем Юрьевиче. Димитрий Юрьевич скончался какой-то странною смертью: на него напала глухота «и болячка в нем движеся»; боль до того была тяжела, что он по нескольку дней и ночей оставался без сна и без пищи. 18 сентября он захотел приобщиться святых тайн, но священник долго дожидался в сенях со святыми дарами удобного для совершения таинства времени: у больного открылось сильное кровотечение из носа, «яко прутки течаху», как образно выражается летопись; наконец, духовник заткнул ему ноздри бумажкой, и священник совершил таинство. Больной лег в постель, поел мясной и рыбной ухи, выпил вина и просил присутствующих оставить его, так как ему захотелось спать. Все присутствовавшие пошли к какому-то Дионисию Фомину «ясти и пити у него». Вечером один из оставшихся при князе известил духовника о предсмертной агонии больного; духовник пришел и начал петь канон на исход души, во время которого князь скончался. Многие, напившись меду, легли спать в той же горнице, где лежал покойник; не спал только диакон, не пивший меду и прилегший напротив покойника на лавке. В полночь покойник своими руками скинул с головы покрывало и начал читать одно место из Священного Писания: «Петр же, познав сего, яко Господин» и пр. Диакон оцепенел от ужаса, но, оправившись, разбудил спящих. Между тем князь продолжал петь разные церковные песни. К утру он стих и закрыл глаза. Явился духовник с запасными дарами; но так как князь не открывал глаз, то духовник коснулся лжицей уст его, и князь открыл глаза и опять приобщился святых тайн. Следующие два дня больной не переставал петь церковные песни; узнавал тех, кто обращался к нему, и если те о чем-нибудь спрашивали, давал совершенно здравые ответы. На третий день после последнего принятия святых тайн Димитрий Юрьевич скончался. Это было 22 сентября в самую обедню. Бояре послали в Углич за Шемякой, который прибыл уже на восьмой день по смерти брата. Отпев, положили тело в колоду, осмолили и на носилках понесли в Москву (дорогой два раза роняли с носилок), куда прибыли 14 октября и по совершении обычных церковных церемоний похоронили у Архангела Михаила. Когда после отпевания вскрыли колоду, чтобы переложить тело в гроб, нашли, что внешний вид тела покойного совсем не отличается от вида спящего человека[684].

Димитрий Юрьевич Красный женат не был.

Мы уже говорили, что по завещанию Юрия, написанному задолго до его смерти, Галич предназначался Димитрию Красному; но из договорных грамот Василия Васильевича с Шемякой видим, что было другое завещание Юрия, по которому Галич дан был Шемяке. Из тех же договорных грамот узнаем, что младшие Юрьевичи сами делили между собой отчину, но их «деловые грамоты» до нас не дошли — а между тем на деле мы видим, что Красный постоянно живет в Галиче, в нем же и умирает; Шемяка же живет в Угличе. Отсюда мы делаем вывод, что — по крайней мере, после того, как Косой был устранен из отчины, — Галич был в руках Димитрия Красного до самой его смерти, т. е. до 1441 г., а потом перешел к Димитрию Шемяке.

После битвы 1450 г. под Галичем, после которой Шемяка бежал в Новгород, Василий оставил в Галиче своих наместников, и с тех пор Галич уже не отделялся от непосредственных владений великого князя Московского: из договоров Василия Темного с Василием Ярославичем Боровско-Серпуховским видно, что он был за великим князем; Василий Темный, как видно из его завещания, отдает Галич вместе с многими другими городами старшему сыну Ивану, будущему великому князю, а тот, в свою очередь, отдает его своему наследнику Василию[685].

Таким образом, существование Галицкого княжества прекратилось в самой середине XV в.

Удельное княжество Юрьево-Польское

Юрьев-Польской, теперь уездный город Владимирский губернии, назван Польским от окружающих его полей, в отличие от Юрьева-Ливонского или Дорпата (Дерпта), как его назвали немцы, в Лифляндской губернии; он расположен по обоим берегам р. Колокши, в которую, огибая город с восточной стороны, в самом центре последнего, впадает речка Гза или Кза[686].

Своим названием и основанием город обязан Юрию Владимировичу Долгорукому, князю Ростовско-Суздальской области; в летописях под 1152 г. говорится, что этот князь «во свое имя град Юрьев заложи, нарицаемый Полский, и церковь в нем камену св. Георгия созда»[687].

До 1212 г. Юрьев принадлежал великому князю Владимирскому, а в этом году достался в удел одному из младших сыновей Всеволода Юрьевича, Святославу. В борьбе старших братьев Константина и Юрия за великокняжеский стол, начавшейся в год смерти отца их (умер 15 апреля 1212 г.), Святослав сначала был на стороне второго брата, потом перешел к Константину, но вскоре опять пристал к Юрию, от которого и получил Юрьев-Польской[688].

Таким образом, первым удельным князем Юрьева-Польского был[689] Святослав Всеволодович.

Святослав Всеволодович

Род. в 1196 г. — ум. в 1253 г

Мы уже изложили в своем месте[690] биографию Святослава-Гавриила Всеволодовича, и здесь, следовательно, не придется говорить о нем много.

Прежде всего отметим, что в 1238 г., по уходе из Северной Руси Батыя, Святослав получил Суздаль от старшего брата Ярослава, только что занявшего великокняжеский стол. Тем не менее Святослав предпочитал почему-то более древнему и богатому Суздалю Юрьев. Мы видели, что он заботился об украшении этого города: в 1230 г. он разобрал обветшавшую юрьевскую церковь Святого Георгия, построенную его дедом Юрием Долгоруким, а в 1234 г. окончил ее постройку. Это было, конечно, до получения им Суздаля; но и после этого он заботится о своем Юрьеве: в 1242 г. он украшает ту же Георгиевскую церковь[691], и во все время владения Суздалем мы не встречаем в летописях имени Святослава Всеволодовича в связи с этим городом; он даже погребен в Юрьеве.

Несомненно, за время пребывания на великокняжеском столе (1246–1248) Святослав владел и Суздалем; но владел ли он им и после того, как у него отнял великое княжение Михаил Хоробрит?

Вопрос этот не должен считаться излишним ввиду того, что после 1238 г., как мы уже сказали, имя Святослава в связи с Суздалем в летописях не встречается. Остается, таким образом, прибегнуть для решения этого вопроса к аналогичным примерам. Великие князья Димитрий и Андрей Александровичи по два раза занимали великокняжеский стол, и каждый, когда приходилось расстаться с последним, уходил в свой удел. Таким образом, надо признать, что и Святослав, лишившись великокняжескего стола, продолжал владеть Суздалем и Юрьевом до самой смерти, т. е. до 1253 г., а потом, как выморочный удел, Суздаль присоединен был к великому княжеству, и сыну Святослава Димитрию оставался уделом Юрьев. Что Суздаль действительно присоединен был к великому княжеству, видно уже из того, что через три года после смерти Святослава (в 1256 г.) великий князь Александр Невский хотел отдать его бежавшему в 1252 г. в Швецию своему брату Андрею[692].

Димитрий Святославич

Род. до 1228 г. — ум. в 1269 г

До нас не дошло известий о времени рождения Димитрия Святославича, и мы можем сказать только, что он родился раньше 1228 г., когда его мать, дочь муромского князя Давида Юрьевича, по некоторым сказаниям, Евдокия, с соизволения мужа оставила свет для монашеской кельи. Впрочем, и вообще об этом князе до нас дошло мало известий.

В первый раз Димитрий Святославич упоминается в летописях под 1238 г. в перечне князей, которых Бог спас от меча Батыева[693].

Как мы видели, отец Димитрия Святославича был согнан с великокняжеского стола в 1248 г., а года через два, осенью 1250 г., Святослав Всеволодович отправился в Орду, вероятно, хлопотать о возврате великокняжеского стола, который после Михаила Хоробрита был занят другим племянником Святослава, Андреем Ярославичем. В этой поездке старику отцу сопутствовал и Димитрий[694].

После этого Димитрий Святославич еще только два раза упоминается в летописях.

В 1255 г. новгородцы надумали послать своего владыку Далмата к великому князю Александру Ярославичу «с грамотами яко о миру». Владыка почему-то медлил с отправкой во Владимир, а тем временем «встави дьявол вражду искони ненавидяй добра роду человечьскому, и бысть крамола в Новегороде, выгнаша Василия князя», сына Александра Невского. Тот отправился в Торжок, где засел его сын Василий, а оттуда пошел на Новгород. Новгородцы смирились: вышли навстречу великому князю с крестным ходом и били ему челом. Посадив опять Василия в Новгороде, Александр оставил новгородцев в покое, «мир дав им». В этом походе участвовал и двоюродный брат Александра, Димитрий Святославич[695].

В 1267 г. Димитрий Святославич принял пострижение в иноческий образ от ростовского епископа Игнатия, а в 1269 г. скончался; он погребен в Юрьеве, в монастыре Святого Михаила[696].

От брака с неизвестной он имел единственного сына Ярослава.

Ярослав Димитриевич

XIII–XIV вв

Ярослав Димитриевич упоминается только в родословных, и то не во всех. Впрочем, о его существовании можно вывести безошибочное заключение из одного летописного известия. В летописях под 1340 г. упоминается Иван Ярославич, князь Юрьевский. Принимая во внимание то, что между Димитрием Святославичем и Иваном Ярославичем могло быть только одно колено юрьевских князей, приходится признать отца Ивана Ярославича сыном Димитрия Святославича[697].

Отсюда прямой вывод, что у Димитрия был сын Ярослав, а у Ярослава — Иван.

Иван Ярославич

1340 г

Об Иване Ярославиче, единственном известном нам сыне Ярослава Димитриевича, до нас дошло одно только известие.

В 1340 г. хан Узбек решил наказать смоленского князя Ивана Александровича за то, что он не доставлял в Орду «выхода» (дани), как говорят наши историки, хотя в летописях, известных нам, и не указана причина наказания. Исполнение ханской воли возложено было на князя-темника Товлубия, к которому должен был присоединиться рязанский князь Иван Коротопол, бывший тогда в Орде по делам Рязанского княжества. Кроме того, Иван Данилович Калита должен был по требованию хана присоединить к Товлубию военные силы, какими он располагал. Таким образом, вместе с Константином Васильевичем Суздальским, Константином Васильевичем Ростовским и другими подручными Москве князьями должен был идти к Смоленску и князь Юрьевский Иван Ярославич[698].

Больше об этом князе ничего не известно ни из летописей, ни из родословных.

После Ивана Ярославича мы уже не встречаем в летописях юрьевских князей, конечно, потому, что Иван Ярославич был бездетным и его удел, как выморочный, присоединен к великому княжеству. Там сидели, разумеется, великокняжеские наместники, но однажды, в 1408 г., Юрьев в числе других городов отдан был великим князем Василием Димитриевичем пришлому литовскому князю Свидригайлу[699].

Удельное княжество Костромское

О времени основания г. Костромы летописных известий не сохранилось, а наши историки не делали попыток решить этот вопрос хотя бы приблизительно. Некоторые, впрочем, как Татищев, готовы приписывать его основание Юрию Долгорукому (в 1152 г.), как кажется, только потому, что этот князь был основателем сравнительно многих городов Северо-Восточной Руси. Что Кострома существовала уже в XII в., в этом нет никакого сомнения, так как в летописях она начинает упоминаться с 1214 г. как значительный город, на который обращается месть Константина Ростовского в его борьбе за великокняжеский стол с родным братом (младшим), великим князем Владимирским Юрием. Так, например, летописец Переславля Суздальского сообщает: «Того же лета [6722 г.] паки зача Константин рать, отьят у Гюрга Соль Великую, а Кострому пожже, а у Ярослава отья Нерохть»[700].

Само название Костромы толкуют различно. Князь Козловский, местный землевладелец, в своей истории г. Костромы говорит, что, всего вероятнее, наименование Костромы произошло от города Костра[701], бывшего в Ливонии недалеко от Юрьева (Дерпт), или замка Кострума, где впоследствии построен Ревель; затем он указывает на «молву старожилов», будто р. Кострома получила название от заготовляемого зимой на ее берегах в Солигалицком и Костромском уездах величайшими кострами леса, сплавляемого весною в Кострому; кроме того, и перед самым городом левые берега Волги и Костромы заваливаются огромными кострами бревен. Недавно появившийся историк г. Костромы г. Миловидов склонен думать, что ее название происходит от известного мифического божка, имя которого сходно со словом Кострома[702].

Таким образом, вопрос о происхождении названия остается и, кажется, долго должен оставаться в области бесплодных предположений и фантазий. Будем пока довольствоваться теми данными, которые, не говоря о его происхождении и времени основания, указывают на то, что в XII в. он уже существовал.

Представляется еще вопрос, кому он принадлежал до времени образования из него удельного княжества.

Отдельные историки или те, кто касался почему-либо истории Костромы, считают последнюю в числе тех пяти городов, которые Всеволод в 1207 или 1208 г. дал сыну Константину в придачу к Ростову. Посмотрим, верно ли это предположение.

Пять городов, данных Константину в придачу к Ростову, в летописях не поименованы. Там говорится: «и да ему [Константину] Ростов и инех пять городов да ему к Ростову»[703]. Конечно, здесь появляется обширное поле для произвольных догадок и даже положительных решений относительно занимающего нас вопроса: насчитайте пять городов, и вопрос решен. Так многие и делали — а Щекатов, чей труд, во всяком случае, должен считаться в высшей степени почтенным, хотя и не чуждым погрешностей, — утверждает, что в 1208 г. Всеволод Юрьевич отдал Кострому и Галич в удел сыну, Константину Ростовскому. Не говоря уже о том, что мы не видим Костромы и Галича во владении потомков Константина, укажем на следующий факт. В 1213 г. (по другим источникам, в 1214-м) во время распрей между Константином и Юрием Всеволодовичами первый, заслышав, что брат идет на него к Ростову, послал свой полк к Костроме, которая была сожжена, а жители взяты в плен. Константин сжег Кострому, конечно, как город, принадлежавший сопернику. Но те, кто относят Кострому к числу пяти городов, данных Всеволодом Константину, объясняют это иначе: со слов Щекатова они говорят, что Константин выжег Кострому (принадлежавшую ему) за измену, за то, что костромичи пристали к Юрию. Чтобы быть последовательными, упомянутые историки говорят, что Константин дал в удел Васильку Ростов и Кострому[704].

Как уже было отмечено, мы не видим Костромы во владении потомков Константина, и уже одно это говорит о том, что она принадлежала не Ростову. Затем мы видим, что этим городом распоряжается великий князь Владимирский: так, в 1270 г. новгородцы договором обязывают Ярослава Ярославича освободить задержанных им в Костроме новгородских купцов[705]. Почему же новгородцы обращаются к великому князю Владимирскому, а не к Борису и Глебу Васильковичам, сидевшим тогда в Ростове?

Выходит, что Кострома была за великим князем Владимирским, т. е. примыкала к территории Владимирского, а не Ростовского княжества.

Кострома становится удельным княжеством с середины XIII в. Первым удельным князем Костромским был мезинный или мизинный, т. е. самый младший из сыновей Ярослава Всеволодовича Василий, бывший четыре года и великим князем Владимирским (1272–1276).

В летописях не говорится, когда именно Василий Ярославич получил Кострому; но, надо полагать, не раньше 1246 г., т. е. года смерти Ярослава Всеволодовича, когда Василию был шестой год от рождения.

Впрочем, есть сказания, по которым в Костроме еще до Василия был князь. По этим сказаниям, передаваемым, между прочим, Щекатовым[706], кажется, со слов местных позднейших летописцев, по уходе татар Ростовско-Суздальская земля была разделена князьями: в Костроме сел сын какого-то Юрия Ярославича Василий, по прозванию Квашня. При этом князе в 1241 г. татары по пути от Ярославля, откуда они шли с полоном и богатой добычей, хотели разграбить и Кострому, но встретивший их Василий Квашня сразился с ними, одержал верх и отнял у них добычу и полон. Полная победа, одержанная Василием, приписывается заступничеству Федоровской Богоматери, явившейся тогда князю. Озеро, при котором произошла битва, как и селение на этом озере, в память заступничества Богоматери и по сю пору называется Святым. Здесь, очевидно, спутана хронология, и то, что должно быть приписано Василию Ярославичу, приписывается какому-то небывалому Василию Юрьевичу без всякой связи с хронологией.

Василий Ярославич скончался в 1276 г. Полная биография его помещена в томе I.

Неизвестно, имел ли Василий Ярославич детей: ни в летописях, ни в родословных мы не встречаем его потомков, а потому приходится считать, что Кострома по его смерти перешла к Димитрию Александровичу, как великому князю.

В 1283 г. Димитрий Александрович, примирившись с братом Андреем, послал своих приближенных в Кострому с поручением убить Андреева боярина-любимца Семена Тониглиевича, сеявшего между братьями раздор. Не следует ли отсюда, что Кострома была за Андреем? Наш историограф[707], как бы предупреждая подобный вопрос, говорит, что Семен Тониглиевич «жил [в Костроме] спокойно, надеясь на заключенный между братьями мир». Опять повторим, что до 1293 г. Кострому нужно считать за Димитрием Александровичем.

В 1293 г., когда Димитрий Александрович уступил великокняжеский стол Андрею, тот дал старшему брату Переславль, а сыну его Ивану — Кострому. Но вскоре по смерти Димитрия Александровича мы видим Ивана Димитриевича в Переславле. Кострома, следовательно, опять осталась за великим князем, т. е. за Андреем Александровичем, а Иван Димитриевич занял Переславль, как наследственный удел[708].

По смерти Димитрия Александровича (в 1294 г.) Андрей уже по праву занял великокняжеский стол, следовательно, располагал и Костромой, которую отдал сыну Борису, но не ранее 1299 или 1300 г. Так, по крайней мере, следует заключать из летописных известий: под 1299 г. князь Борис упоминается в летописях еще как наместник великого князя в Великом Новгороде; под 1302 г. в Воскресенской летописи находим известие о кончине князя Ивана Димитриевича в Переславле, а в известии, относящемся к февралю следующего, 1303 г., находим заметку о кончине Бориса Андреевича на Костроме[709].

Что обладание Костромой соединялось с великокняжеским достоинством, об этом всего лучше, кажется, говорят виды на нее двух претендентов на великокняжеский стол: Юрия Московского и Михаила Тверского. В 1304 г. по смерти Андрея Александровича великокняжеский стол должен был перейти по старшинству к Михаилу Ярославичу Тверскому; но ему явился соперник в лице Юрия Даниловича Московского. Отправляясь в Орду для решения спора, каждый из соперников еще до отъезда стремится занять Кострому: Юрий послал туда своего брата Бориса, а Михаил — своих бояр, которые схватили Бориса и отправили его в Тверь[710].

Такой взгляд на Кострому как на принадлежность великокняжеский короны существовал, как видно из официальных документов, до Василия Димитриевича включительно: ни Иван Калита, ни его сыновья-преемники, ни знаменитый внук, ни правнук не распоряжаются в своих завещаниях Костромой как личной собственностью: они распоряжаются только некоторыми селами и деревнями, приобретенными ими или через покупку, или иными способами[711]. Только Василий Васильевич в своем духовном завещании отдает Кострому, как бы личную собственность, старшему сыну Ивану, и опять все-таки будущему великому князю[712].

Итак, удельными костромскими князьями можно считать только троих: а) Василия Ярославича Мизинного, b) Ивана Димитриевича Переславского и с) с некоторой вероятностью, Бориса Андреевича. Надо заметить, что они княжили не непосредственно друг за другом: после первых двух Кострома каждый раз оставалась на некоторое время во власти великого князя, а после Бориса она уже окончательно становится городом великокняжеским.

Василий Ярославич

Род. в 1241 г. — ум. в 1276 г

Первым удельным князем Костромским, как сказано выше, был мезинный или мизинный, т. е. самый младший из сыновей Ярослава Всеволодовича Василий, по прозванию Квашня. Из летописей не видно, когда он получил Кострому, но надо полагать, что не раньше 1246 г., т. е. года смерти Ярослава Всеволодовича, когда Василию был шестой год. Некоторые, не обращая внимания на хронологию, говорят, что Ярослав перед отъездом в Орду в 1240 г. назначил уделы каждому из сыновей, в частности, Константину — Галич, а Василию — Кострому. Но все летописи единогласно свидетельствуют, что Василий родился в 1241 г.[713] Будучи удельным князем Костромским, он был в то же время (с 1272 г. до самой кончины в 1276 г.) и великим князем Владимирским, а жил все-таки в Костроме.

Полная биография его помещена в томе I.

Иван Димитриевич Переславский

1270 — ум. в 1302 г

Ни из летописей, ни из официальных документов не видно, чтобы у Василия Ярославича был непосредственный преемник в Костроме. Но в 1293 г. видим на костромском уделе сына Димитрия Александровича, Ивана, так что надо полагать, что с 1276 г., т. е. года кончины Василия Ярославича, до 1293 г. Кострома была за великим князем Владимирским. В 1293 г. Андрей вместе с Федором Ростиславичем Черным, Димитрием Ростовским и Константином Углицким пришли из Орды с татарами, данными им ханом, и пошли на Димитрия. Тот бежал в Псков, Андрей тем временем, опустошив с татарами Суздальскую землю, ушел, отпустив татар, в Великий Новгород, а Федор Ростиславич, как главный помощник Андрея, занял оставленный Димитрием Переславль. Как сказано выше, по летописным известиям, Иван Димитриевич сел на Костроме в 1293 г. Это значит, по нашему мнению, что противники Димитрия, заняв Переславль, должны были дать сыну бежавшего великого князя удел, в данном случае — Кострому[714]. Но в 1294 г. по примирении братьев, когда Димитрий уступил великокняжеский стол Андрею, изъявив желание удовольствоваться наследственным Переславлем, и умер в том же году по пути в свой удел, мы видим Ивана Димитриевича в Переславле. Иван и перешел, следовательно, из Костромы в Переславль, как наследственный, по смерти его отца, удел, а Кострома опять осталась за великим князем.

Так как Иван Димитриевич, можно сказать, только случайно был непродолжительное время удельным князем Костромским, а остальное, более продолжительное время сидел в Переславле, его полную биографию мы поместили в главе о князьях Переславских.

Борис Андреевич

1299 — ум. в 1303 г

Как по некоторым древнейшим летописям, так и по родословным, хотя и не всем, известным нам, у Андрея Александровича не было сыновей. Однако мы находим известия позднейших летописцев, которые дают ему сына Бориса[715], но не находим Юрия и Михаила, которых некоторые[716] считают детьми Андрея Александровича и вместе с тем противоречат сами себе, так как считают Бориса, «по-видимому», единственным сыном Андрея[717]. Очевидно, Юрий и Михаил, дети Андрея Ярославича, ошибочно считаются детьми Андрея Александровича, как об этом будем еще говорить в главе о князьях Суздальских.

Только два летописных известия дошло до нас о Борисе Андреевиче. В 1299 г. мы видим его в Новгороде, где он вместе с новгородцами вводит на владычний двор избранного в архиепископы благовещенского игумена Феоктиста[718]. Затем летописи отмечают день и год его смерти в Костроме — 25 февраля 1303 г.[719]

В летописях мы находим известие, что Андрей Александрович женился на Василисе, дочери Димитрия Борисовича, князя Ростовского, в 1294 г., и ниоткуда не видим, что это был второй брак. Таким образом, нужно признать, что Борис родился в первый год брака Андрея, иначе он был бы чересчур мал хотя бы и для того только, чтобы под руководством бояр представлять собой лицо великого князя на церемонии, подобной той, на которой он присутствовал в Новгороде в 1299 г.[720]

С 1303 г. Кострома становится достоянием великокняжеского сана. Мы уже выше заметили, что преемники Димитрия Александровича до Ивана Калиты, сам Калита и его преемники до Василия Димитриевича включительно не распоряжаются Костромой по личному усмотрению; Калита и его ближайшие преемники распоряжаются только костромскими селами, которые приобретены ими посредством покупки. Так, Калита во второй духовной, между прочим, говорит об одном селении: «Олександр святой [т. е. село Александровское], что есмь купил на Костроме, то даю княгини своей»[721].

В одной Синодальной библиотеке находим неправдоподобное известие, будто бы царь Узбек разделил великое княжество между Иваном Калитой и Александром Васильевичем Суздальским: первому дал Новгород и Кострому, а второму — Владимир и Поволжье[722], и только по смерти Александра Васильевича (умер в 1338 г.) Калита начал свободно господствовать, как глава Руси.

В критические минуты Кострома служила убежищем для великих князей: так, Димитрий Иванович ушел в Кострому при нашествии Тохтамыша, а Василий Димитриевич бежал туда от Едигея.

Выше мы уже говорили, что великие князья до Василия Димитриевича включительно не распоряжаются Костромой как личной собственностью; только Василий Васильевич в завещании отдает Кострому старшему сыну Ивану как собственность личную, каковой она с этого времени и становится для потомков Калиты[723].

Удельное княжество Московское

Москва раскинулась по берегам реки того же имени при впадении в нее речек Яузы и Неглинной, которая, впрочем, теперь уже засыпана землей. Как и всякий другой древний город, ставший замечательным в истории своего государства, Москва подала повод к возникновению о ее начале и начальной истории разных догадок, сказаний и легенд.

Некоторые основание ее приписывают Олегу, указывая, как на доказательство, на слова Нестора: «Се же Олег (882 г.) нача юроды ставити и устави дань словеном, кривичем и мери». Проезжая из Новгорода в Киев, Олег остановился на р. Неглинной при впадении ее в р. Москву и поставил тут городок, который впоследствии достался суздальскому вельможе Кучку[724]. Предание об этом Кучке известно. Юрий Долгорукий по пути из Киева во Владимир (Залесский), проезжая теми местами, где по Москве-реке раскинуты были прекрасные селения Степана Ивановича Кучки, остановился там. Владелец этой вотчины не оказал князю должного почтения и даже отзывался о нем с некоторым презрением, почему Юрий приказал казнить его и бросить в пруд, а двух его сыновей, Петра и Якима, и дочь Улиту отправить в Суздаль, где последняя была насильно выдана замуж за Юриева сына Андрея (Боголюбского). Юрию понравилась вотчина Кучки, и он приказал на горе, где ныне Кремль, поставить небольшую ограду или городок, который и назвал по реке Москвой; другой городок приказал поставить за первым, там, где потом сооружен был Знаменский монастырь, и назвал его будто бы по прозвищу своего сына Андрея Китаем. Москва одновременно называлась и Кучковым: так, в летописи про Михалка и Всеволода Юрьевичей под 1176 г., когда они были приглашены на Суздальскую землю своими племянниками Ростиславичами на совместное княжение, говорится: «Уя [схватила] и болезнь велика на Овине, и идоша с ним до Куцкова, рекше до Москвы»[725]. Фантазии составителей сказаний о происхождении Москвы углубляются даже в более седую библейскую древность и производят название города от Мосоха; некоторые — от бывший там деревни Мскотовы, иные — от множества мостов, наконец, считают название Москвы финским[726].

Как бы то ни было, но в летописях Москва в первый раз упоминается под 1147 г. Здесь 28 марта состоялось свидание Юрия Долгорукого со Святославом Олеговичем, который вел тогда войну с Изяславом Давидовичем в Смоленской области. «И прислав, — говорит летопись, — Гюрги к Святославу, рече: приди ко мне, брате, в Москов. Святослав же еха к нему с дитятем своим Олегом в мале дружине, пойма с собою Владимира Святославича; Олег же еха наперед к Гюргю и да ему пардус. И приеха по нем отец его Святослав, и тако любезно целовастася и быша весели. На другой же день повеле Гюрги устроите обед силен, и створи честь велику им, и да Святославу дары многи с любовию, и сынови его Ольгови и Владимиру Святославичу, и муже Святославле учреди, и тако отпусти и»[727]. Москва, несомненно, принадлежала тогда суздальскому князю, а потом великому князю Владимирскому. Что касается характера отношений собственно московских князей, как удельных, так и великих, к своей отчине, то на этот предмет есть меткий, верный взгляд одного из наших знатоков как русской истории вообще, так и московский старины в частности[728]. Указывая на вотчинный тип московских князей, он указывает и на само устройство их стольного города как на помещичью усадьбу, двор вотчинника, стоявший среди деревень и слобод, которые все почти имели какое-либо служебное назначение в хозяйстве вотчинника, в потребностях его дома и домашнего обихода. Недаром иностранцы, бывавшие в Москве в XVI и XVII вв., весь Кремль принимали за царский дворец, говоря, что он обнесен каменной стеной.

Надо еще заметить, что обилие лесов вокруг Москвы представляло заманчивые места для охоты, которая, конечно, имела характер не только развлечения, но и известных выгод. Таким образом, первоначально Москва могла служить становищем для охоты со всеми удобствами для жилья, чем-то вроде дачи, даже поместья, а раньше могла представлять вообще простое становище для князей при проезде с юга в Суздальскую землю. Выше уже приведено было одно место из летописи, где говорится о проезде Михалка и Всеволода Юрьевичей из Черниговской области в Суздальскую чрез Москву. Глеб Ростиславич Рязанский в 1177 г. выступил на защиту своих шурьев Ростиславичей против их дяди Всеволода III и шел в Суздальскую землю также чрез Москву, и «пожже Московь всю, город и села»[729]. Как увидим ниже, чрез Москву же к Владимиру шел и Батый. Позднее, когда Москва стала центром удельного княжества, а потом великого и, наконец, всея Руси, она стала разрастаться и расширяться, вбирая в себя окрестные селения и слободы.

Когда по смерти Всеволода Юрьевича (Большое Гнездо, умер в 1212 г.) между его двумя старшими сыновьями разгорелась борьба за обладание великим княжением из-за того, что отец отдал последнее не старшему, Константину, а следующему за ним Юрию, младшие братья разделились: одни встали на сторону Константина, другие — на сторону Юрия; некоторые перебегали потом от одного к другому. Так поступил Владимир Всеволодович, перебежавший от Юрия к Константину. По известиям летописей, хотя и не совсем ясным, можно с вероятностью заключать, что младшие братья хлопотали о более выгодных уделах. Владимир, возможно, и занимавший незначительный Юрьев, но в таком случае самое короткое время, вскоре после похода (1212 г.) с Юрием на Константина перебежал к нему и занял Волоколамск; посланный затем Константином, затворился в Москве. Но в следующем году старшие братья заключили, хотя и непрочный, мир, и Владимир выведен был Юрием из Москвы в южный Переславль. Таким образом, Москва опять присоединилась к великому княжеству. В 1237 г. при нашествии Батыя Москва была сожжена татарами, которые захватили здесь в битве и сына великого князя Владимира Юрьевича. Но в качестве кого он находился в Москве — в качестве удельного князя или в качестве временного защитника Москвы от татар, — из летописей не видно. Затем до конца первой половины XIII в. мы не находим указаний, что в Москве сидел князь, а в это время, т. е. в конце XIII в., встречаем определенное название «московский князь», которое летописи дают четвертому сыну Ярослава Всеволодовича, Михаилу Хоробриту (Храброму). Таким образом, Михаил Ярославич и должен считаться первым удельным московским князем, если и не вообще, то, во всяком случае, в татарский период нашей истории.

Михаил Ярославич Храбрый

1238 — ум. в 1248 г

Ярослав Всеволодович перед смертью (умер в 1246 г.) сделал распоряжение о наделе своих сыновей волостями, которое приведено было в исполнение его братом Святославом, занявшим после него великое княжение. Таким образом, Михаил, о котором мы уже говорили в своем месте[730], владел доставшейся ему Москвой с середины приблизительно 1246-го по 1248 г.

Даниил Александрович

Род. в 1261 г. — ум. в 1303 г

По смерти бездетного Михаила Ярославича Московский удел, как выморочный, присоединен был, конечно, к великому княжеству. Удельных князей он не имел с 1248 г., кажется, до 1276 г., когда умер бездетный великий князь Василий Ярославич Костромской, и великое княжение перешло к его племяннику Димитрию, сыну Александра Невского. Естественно было именно теперь новому великому князю назначить уделы младшим братьям Андрею и Даниилу. Во всяком случае, Даниил Александрович получил в удел Москву не позднее 1283 г., так как в этом году он выходит на историческую сцену уже в качестве удельного князя.

Даниил Александрович, самый младший, четвертый сын Александра Невского, родился в 1261 г. Как уже сказано, его общественно-политическая деятельность начинается с 1283 г., когда у его старшего брата Димитрия отнял великокняжеский стол средний (из живых) брат Андрей. На стороне последнего были новгородцы, тверичи и москвичи, которые в указанном году и выступили к Переславлю против Димитрия, только что возвратившегося из-за моря, куда он бежал от Андрея. Но у Дмитрова стороны заключили мир и разошлись[731].

Андрей в 1296 г. по смерти Димитрия (умер в 1294 г.), когда уже по праву занимал великокняжеский стол, начал, как выражаются летописи, «посягать» на некоторые уделы, так что от него отвернулись некоторые и даже из тех князей, которые прежде были на его стороне. В указанном году произошло «нелюбие» между дядей и племянником, т. е. великим князем Андреем и Иваном Димитриевичем Переславским, видимо, из-за Переславля. На стороне переславского князя стояли Даниил Московский и Михаил Ярославич Тверской. Дело дошло до того, что на состоявшемся во Владимире съезде в присутствии ханского посла князья взялись было за мечи, но их «сведоша в любовь» владимирский епископ Симеон и сарский Измаил, и князья, так или иначе распределив между собой княжения, разъехались[732]. Недовольный решением съезда, Андрей Александрович в том же или следующем году собрал большое войско с намерением идти на Переславль, а также на Москву и Тверь. Но Даниил Московский и Михаил Тверской, которым отправившийся в Орду Иван Димитриевич поручил блюсти свою отчину, сами выступили с войсками. У Юрьева, где противники встретились, едва не произошло боя[733]. Наконец, в 1301 г. князья «учиниша снем» у Дмитрова «и взяша мир межи собою»[734].

Осенью того же года, неизвестно по какой причине, Даниил Александрович пошел на рязанского князя и бился с ним около Переславля. Говоря о победе московского князя над рязанцами и о том, что он «некакою хитростью ял» и самого рязанского князя Константина Романовича и привел его в Москву, летописец замечает, что у Переславля «много и татар избито бысть»[735].

В 1302 г. скончался племянник Даниила Иван Димитриевич, князь Переславский, который за неимением детей отдал свою отчину князю Московскому, которого, как говорит летопись, «паче всех любляше». Великий князь Андрей Александрович, старший дядя умершего, уже давно добивавшийся Переславля, поторопился послать туда своих бояр и тиунов, но Даниил выгнал их оттуда и посадил там своих наместников[736].

В следующем, 1303 г. 4 марта Даниил Александрович скончался[737].

От брака с неизвестной он имел сыновей Юрия, Александра, Бориса, Афанасия и Ивана, которые известны нам по летописям[738].

Юрий Данилович

1281 — ум. в 1325 г

Юрий Данилович владел московским уделом с 1303 по 1319 г., ас 1319 по 1322 г. был одновременно и великим князем Владимирским; с 1322 г. по день смерти — опять владел только московским уделом. Полную биографию его мы изложили в своем месте.

Иван Данилович Калита

1304 — ум. в 1341 г

Иван Калита владел одним московским уделом с 1325 по 1328 г., а с последнего до конца жизни был и великим князем Владимирским. Великокняжеский титул он окончательно упрочил и за своим потомством.

Удельное княжество Звенигородское

Звенигород, ныне уездный город Московской губернии, на левом, крутом и обрывистом берегу р. Москвы, был некоторое время главным центром Звенигородского удельного княжества. Впрочем, чаще он соединялся с другим каким-нибудь уделом и находился вместе с ним во владении одного князя.

Положительных известий о времени основания Звенигорода до нас не дошло. Одни относят основание его к концу XI в., путая его с Звенигородом южным; другие — к середине или концу XII в., считая его основателем Юрия Долгорукого, конечно, только потому, что этот князь действительно был основателем многих городов Северо-Восточной Руси; третьи, наконец, относят его основание к началу XIV в.[739]

Звенигород начинает упоминаться в летописях только с конца первой половины XIV в.; но несомненно, что на его месте и до XIV в. было какое-то поселение: думают, что здесь был сторожевой пост, охранительный пункт от набегов враждебных соседей. Постоянная сторожа на левом берегу р. Москвы и речки Розверни вестовым колоколом извещала о близкой опасности местную рать, жившую в особой слободе, до сих пор сохраняющей название Стрелецкая. О ней и теперь напоминает доселе существующая Сторожевая башня в Саввине монастыре в двух верстах от Звенигорода. От вестового колокола, т. е. от его звона, думают, город и получил свое название[740].

В первый раз мы встречаемся с Звенигородом в духовных грамотах Ивана Даниловича Калиты, который дает его в удел третьему сыну, Ивану, занимавшему после Семена Гордого великокняжеский стол. «А се даю, — одинаково сказано в двух духовных грамотах Калиты, — сыну своему Ивану: Звенигород, Кремичну, Рузу, Фоминьское, Суходол, Великую свободу, Замошьскую свободу, Угожь, Ростовци, Окатьева свобода, Скорминовьское, Троена, Негуча; а села: село Рюховское, село Каминьское, село Рузьское, село Белжиньское, село Максимовское, село Андреевское, село Вяземское, село Домонтовское, село в Замошьской свободе, село Семциньское»[741].

Таким образом, ряд звенигородских князей начинается третьим сыном Ивана Калиты, Иваном Ивановичем.

Иван Иванович

Род. в 1326 г. — ум. в 1359 г

Отправляясь в 1331 г. в Орду, Иван Данилович Калита написал завещание, в котором назначает в удел третьему сыну, Ивану, Звенигород и те волости и села, которые перечислены выше. Во втором завещании, написанном, вероятно, незадолго до смерти Калиты, Ивану Ивановичу назначается то же самое. Мы не встречаем никаких известий, вступал или не вступал Иван Иванович во владение Звенигородом при жизни отца; но по его смерти (умер в 1341 г.) и по занятии великокняжеского стола его братом Семеном он несомненно владел уделом, хотя и жил, кажется, постоянно в Москве.

Со смертью Семена, дети которого умерли или раньше отца, или в один год с ним, великокняжеский стол перешел к его брату Ивану Ивановичу. Звенигород, таким образом, должен был примкнуть к великому княжению как отчина, как личное отчинное владение Ивана Ивановича.

Подробные биографические сведения об Иване Ивановиче помещены в томе I.

Иван Иванович Малый

Род. после 1350 г. — ум. в 1364 г

Иван Иванович, в некоторых летописях называемый Малым, младший из двух сыновей великого князя Ивана II Ивановича, родился после 1450 г. (старший брат его, Димитрий, впоследствии Донской, род. в 1450 г.) и не позднее 1456 г., к которому относят духовную грамоту его отца; в этой грамоте он уже упоминается[742].

По завещанию отца Иван Иванович получал «Звенигород со всеми волостми и с мытом, и с селы, и з бортью, и с оброчники и с пошлинами, Кремична, Руза, Фоминское, Суходол, Истерва свободка, свобода Замошьская, Ростовци, Кремична (еще?), Троена, Негуча, село Рюховское, село Михалевское, село Каменьское, село на Репне в Боровьсце, сельце Мельцинское, село Максимовское, село в Замошьской свободе, село Выславское, село Кузьминское, село Домонтовское, село Ондреевское, село Каринское, село Козловское»[743]. Таким образом, недостает, против того, что завещано его отцу, нескольких волостей и сел — но вместо их видим новые села. Это произошло оттого, что у обоих братьев отец взял по нескольку сел для их матери Александры, по смерти которой эти села отходят каждое к своему князю.

Летописных известий об Иване Ивановиче до нас дошло чрезвычайно мало, конечно, потому, что князь-отрок не мог заявить себя какой-нибудь деятельностью. Он упоминается в двух походах на князя Суздальского, но какое участие в походе мог принимать князь-младенец? Оба брата-малолетки были, так сказать, знаменем в руках московских бояр, за которое московские полки бились с суздальскими. Эти военные действия относятся к 1462 и 1463 гг., когда у малолетнего Димитрия Московского оспаривал великокняжеский стол Димитрий Константинович Суздальский[744].

Иван Иванович скончался в отроческих годах 23 октября 1364 г. и погребен у Михаила Архангела[745].

По смерти Ивана Ивановича Звенигородский удел, как выморочный, присоединен был к великому княжеству и находился за Димитрием Ивановичем до самой его кончины, т. е. до 1389 г., а затем по завещанию Донского достался его второму сыну, Юрию Димитриевичу.

Юрий Димитриевич

Род. в 1374 г. — ум. в 1434 г

По духовному завещанию Димитрия Ивановича Донского второй из его наличных сыновей, Юрий Димитриевич, получил в удел Звенигород с волостями, с тамгой, мытами, бортью, с селами и со всеми пошлинами, а также Галич, который завещатель называет «куплею» своего деда[746]. Впоследствии Юрий Димитриевич в силу завещания отца отдал несколько звенигородских волостей в пользу самого младшего из своих братьев — Константина[747].

По завещанию Юрия Димитриевича Звенигород достался его старшему сыну, Василию Косому.

Василий Юрьевич Косой

1421 — ум. в 1448 г

Летописи начинают упоминать о Василии Юрьевиче только с 1433 г.[748]

В этом году он вместе с братом Димитрием Шемякой пировал в Москве на свадьбе великого князя, где разыгралась известная сцена из-за пояса. Косой явился на свадьбу в золотом, унизанном драгоценными каменьями поясе. Этот пояс был дан Димитрием Константиновичем Суздальским в приданое дочери, выходившей за Димитрия Ивановича Донского. Тысяцкий Василий Вельяминов на свадьбе подменил этот пояс другим, менее ценным, и отдал его своему сыну Николаю, за которым была также дочь Димитрия Константиновича, Мария. Знаменитый пояс, как приданое, прошел чрез руки дочери Николая Вельяминова, бывшей за боярином Иваном Димитриевичем Всеволожским, и дошел до Василия Косого вместе с рукой внучки Владимира Храброго, дочери Андрея Владимировича, который был женат на дочери боярина Всеволожского. Историю этого пояса рассказал матери великого князя старый боярин Петр Константинович (кажется, ростовский наместник). Софья Витовтовна при гостях сняла с Косого этот пояс, как похищенное достояние великокняжеской семьи. Оскорбленные Юрьевичи ушли к отцу в Галич и по дороге «пограбиша Ярославль и казны всех князей разграбиша»[749].

В том же 1433 г. Василий Косой участвовал в походе своего отца на великого князя и в битве на берегу р. Клязьмы; после одержанной здесь победы Юрий послал его к Костроме в погоню за Василием Васильевичем. После занятия Москвы Юрием и примирения его с племянником старшие Юрьевичи были недовольны назначением Василию в удел Коломны: они видели в столь близком соседстве Василия опасность, угрожавшую их поползновениям закрепить великое княжение за своим родом. Неудовольствие еще более возросло, когда знать и простой народ от Юрия стали переходить к Василию Васильевичу. Считая виновником такого невыгодного для их честолюбивых стремлений оборота дел отцовского любимца боярина Морозова, по совету которого Василию была дана Коломна, Юрьевичи убили его и бежали в Кострому[750].

Оказавшись в таких критических обстоятельствах, Юрий Димитриевич вернул великое княжение племяннику и заключил с ним договор, по которому обязался, в частности, не принимать к себе двух старших сыновей и не помогать им[751]. Великий князь, обнадеженный этим договором в безопасности со стороны Юрия, послал против старших Юрьевичей к Костроме свои полки с воеводой Юрием Патрикиевичем. Битва произошла на берегу р. Куси: Юрьевичи одержали верх, взяли в плен московского воеводу и вернулись в Кострому[752].

В битве при р. Куси, как дошло до сведения великого князя, участвовали воеводы Юрия со многими его людьми. Василий Васильевич не хотел оставить вероломства дяди безнаказанным и начал готовиться к войне с ним. Это уже открыто опять соединило отца с детьми.

В 1434 г. великий князь разорил Галич, в то время как галицкий князь вынужден был спасаться бегством на Белоозеро. По уходе Василия Васильевича Юрий воротился домой. Теперь уже он стал готовиться к походу на племянника: начал собирать полки, послал Василия Косого и за вятчанами. Бой произошел в Ростовской области: Юрий одержал верх и, когда Василий бежал в Новгород, занял Москву и великокняжеский стол. Великий князь из Новгорода Великого перебрался в Нижний, откуда хотел ехать в Орду, но тут внезапная смерть Юрия Димитриевича совершенно изменила положение и ход дел[753].

5 июня 1434 г. Юрий Димитриевич скончался, и его старший сын Василий Косой поспешил объявить себя великим князем. Младшие братья, еще Юрием отправленные на Василия Васильевича, находились в это время во Владимире. Косой извещал их о смерти отца, о своем здоровье и о занятии им великокняжеского стола. «Если Богу не угодно было, чтобы княжил наш отец, то тебя-то мы и сами не хотим», — отвечали ему братья. Так они говорили, может быть, под влиянием зависти или потому, что видели всю непрочность положения брата, понимали, что рано или поздно он должен будет уступить Василию Васильевичу, и открыто перешли на сторону последнего, послав к нему в Нижний Новгород приглашение — идти на великокняжеский стол. Василий Косой, месяц просидев в Москве, при приближении к столице объединенных князей забрал золото и серебро, казну своего отца и городской запас и вместе с каким-то князем Романом Переславским бежал в Великий Новгород. Князь Роман из Новгорода бежал от Косого, но его поймали и по приказанию Юрьевича отсекли у него одну руку и одну ногу, и несчастный Роман умер. Пробыв в Новгороде месяца полтора, Косой пошел в Заволочье. По дороге он разграбил берега Меты, Бежецкий Верх и само Заволочье. Тем временем Василий Васильевич, заняв Москву, наградил младших Юрьевичей так: Димитрию Шемяке он дал удел своего дяди, Константина Димитриевича (Ржеву и Углич), а Димитрию Красному — Бежецкий Верх. Но Дмитров, удел дяди Петра, бывший некоторое время и за Юрием Димитриевичем, а также удел Василия Косого, Звенигород, великий князь удерживал за собой.

Из Заволочья Василий Косой перебрался в Кострому и начал готовиться к походу на великого князя. 6 января они встретились неподалеку от Ярославля на берегу р. Которосли, между селами Кузьмодемьянским и Великим. Косой был разбит и бежал в Кашин, откуда, собравшись с силами, спешно пошел к Вологде на заставу (гарнизон) великого князя, перехватал там великокняжеских воевод и ушел к Костроме. Отсюда он послал за вятичами. Это было уже в 1435 г. Вятичи явились. В следующем, 1436 г. великий князь опять выступил к Костроме против Косого; они встретились около теперешнего Ипатьевского монастыря в углу, образуемом впадением Которосли в Волгу. Река помешала им вступить в бой, и последовало примирение: Василий Васильевич дал в удел Косому г. Дмитров[754].

Пробыв в Дмитрове месяц, Юрьевич пошел в Кострому, а к великому князю послал розметные грамоты. Как только установился зимний путь, Косой пошел из Костромы в Галич, а оттуда — к Устюгу вместе с вятичами. Под Устюгом он стоял 9 недель и, наконец, взял город, убил тамошнего наместника, князя Оболенского, повесил десятильника ростовского владыки, перебил и перевешал многих устюжан. В то же время Шемяка прибыл в Москву приглашать на свою свадьбу великого князя, но тот приказал схватить Юрьевича и отправить в Коломну: он подозревал Шемяку в сговоре с Косым. Действительно, мы знаем, что от Устюга Косой пошел на великого князя с вятичами и двором Шемяки. Василий Васильевич выступил навстречу Косому с братом последнего Димитрием Красным, Иваном Можайским и недавно пришедшим из Литвы князем Иваном Бабой-Друцким. Враги сошлись у села Скорятина в Ростовский области. Рати великого князя были многочисленнее, и Косой, не надеясь на свои силы, пустился на хитрости: желая, как выражается летопись, «искрасти великаго князя», он предложил перемирие до утра, что и было принято. Но тот и другой по-разному воспользовались перемирием: Василий распустил своих воинов «кормов деля» (на фуражировку), а Косой, пользуясь этим, хотел напасть на великого князя. Тот был вовремя извещен стражей о грозившей опасности. Полки московские успели собраться: Косой был разбит и обращен в бегство. Какой-то Борис Тоболин нагнал Косого, схватил его и начал кричать о помощи; на крик прискакал князь Иван Друцкий, и Юрьевича отвели к великому князю, который отправил его в Москву. После этой битвы часть вятичей, не успевшая вовремя поспеть на помощь к Косому, бежала обратно к устью р. Туношмы и по дороге взяла в плен ярославского князя Александра Федоровича Брюхатого, ожидавшего вятичей по приказу великого князя у устья р. Которосли, чтобы не допустить их до соединения с Косым. Взяв за пленника выкуп, вятичи не выполнили условия выкупа: не отпустили Брюхатого. Узнав об этом вероломстве сподвижников Косого, великий князь приказал ослепить последнего, что и было сделано 21 мая[755].

Какова была после ослепления судьба Косого, по летописям не видно. Впрочем, из одного места послания духовенства к Шемяке можно догадываться, что он томился в заключении до самой смерти. Говоря о том, что Василий Юрьевич добивался великого княжения «не от Божия помощи, но от своей ему гордости и высокомысльства», духовенство, обращаясь к Шемяке, спрашивает: «И попустил ли ему самому [т. е. Косому] всесильный Бог? Ей, не попусти, яко же и сам веси, каково его ныне житие и пребывание».

Василий Юрьевич скончался в 1448 г.[756]

Косой женат был на дочери Андрея Владимировича, князя Серпуховско-Радонежского, внучке Владимира Храброго, неизвестной нам по имени. Но ни из летописей, ни из родословных не видно, чтобы от этого брака было потомство[757].

Василий Ярославич

1426 — ум. в 1483 г

В борьбе Василия Васильевича с Димитрием Шемякой принимали деятельное участие два князя: Иван Андреевич Можайский — на стороне последнего, и Василий Ярославич Боровско-Серпуховский — на стороне первого. Великий князь часто жаловал Василия Ярославича волостями: так, вскоре после последнего примирения великого князя с Димитрием Шемякой (около 1451 г.) Василий Васильевич заключил с Василием Ярославичем договор, по которому князь Боровско-Серпуховский получил Звенигород. Но уже из договора, относимего ко времени «около 1456 г.», мы видим, что Звенигород был за великим князем[758].

Андрей Васильевич Горяй

Род. в 1446 г. — ум. в 1494 г

Звенигород после перехода от Василия Ярославича Боровско-Серпуховского к великому князю был за ним до его кончины, т. е. до 1462 г., а затем по духовной грамоте Василия Васильевича[759] удел этот перешел к его сыну Андрею-болыиому вместе с Угличем, Устюжной, Рожаловом, Велетовом и Кистьмой. Звенигородом Андрей владел до 1492 г., т. е. до ареста и заточения, в котором он и умер[760].

Таким образом, Звенигород опять был присоединен к великому княжеству. Впоследствии он хотя и имел князей, как Юрия Ивановича, сына Ивана III, и Владимира Андреевича, двоюродного брата Ивана Грозного, но эти князья хотя и могут считаться удельными, но невладетельными. Грозный жаловал Звенигородом татарских царей и царевичей, как Дербыша-Алея, царя астраханского, Симеона, царя казанского, астраханского царевича Михаила Кайбуловича и пр.

Удельное княжество Серпуховское

Серпухов, уездный город Московский губернии, расположен по гористым берегам р. Нары в четырех верстах от ее впадения в Оку, и при речке Серпейке, впадающей в Нару[761].

Время возникновения Серпухова как поселения неизвестно. Судя по его географическому положению на южной пограничной черте московский территории неподалеку от берега Оки, надо полагать, что он возник при первых удельных московских князьях и имел значение сторожевого пункта, выдвинутого дальше прежних, вероятно, имевших такое же значение пунктов, как Верея и Боровск.

Как город Серпухов основан — полагаем, что это надо принять за несомненное, — Владимиром Андреевичем Храбрым. Под 1374 г. читаем в летописях: «Того же лета князь Володимер Ондреевич заложи град Серпухов дубов в своей отчине, и даде людем и всем купцем ослабу и лготу многу; и приказа наместничество Якову Юрьевичю, нарицаемому Носильцу, окольничему своему»[762]. Заложить город — значит иногда возобновить, особенно укрепления, а иногда вновь поставить укрепление вокруг поселка. Но здесь, думаем, надо понимать это выражение в буквальном смысле: Серпухов заложен как город; вероятно, он не имел даже укреплений до того времени, а это не соответствовало в то давнее время понятию о городе как месте укрепленном; малочисленность его населения также не соответствовала понятию о городе, а потому вместе с его укреплением, т. е. с образованием из него города, надо было сделать его многолюдным. Потому-то Владимир Андреевич и дает людям и всем купцам «ослабу и льготу» и увенчивает здание тем, что сажает там наместника.

Как велик был серпуховский удел при первом серпуховском князе, видно из завещания Ивана Калиты: «А се даю сыну своему Андрею: Лопастну, Северьску, Нарунижьское, Серпохов, Нивну, Темну, Голичичи, Щитов, Перемышль, Растовец, Тухачев; а се села: село Талежьское, село Серпоховьское, село Калбасиньское, село Нарьское, село Перемышльское, село Битяговьское, село Труфоновское, село Ясиновьское, село Коломниньское, село Ногатиньское»[763].

При последующих князьях и особенно при третьем серпуховском князе, Владимире Андреевиче Храбром, вследствие его договоров с великими князьями, в состав серпуховского удела входили новые волости и города: так, еще у малолетнего Владимира Андреевича преемник Семена Гордого Иван Иванович взял Лопастну, дав ему Новый городок[764]. Впоследствии, когда Владимир Андреевич несколько возмужал, он через митрополита Алексия — незадолго, кажется, до кончины последнего (умер в 1378 г.), — обращался к великому князю Димитрию Ивановичу с просьбой переиначить мену Лопастны на Новый городок, и великий князь дал ему Лужу, Боровск, Волок, Ржев и другие волости[765].

Так как из упомянутых волостей и городов некоторые впоследствии опять выходили из состава серпуховского удела, а Боровск не только не выходил, но составил особый удел, то и о нем не лишне сказать несколько слов.

Теперь уездный город Калужской губернии, Боровск стоит на берегах р. Протвы при впадении в нее р. Тикижа. Он получил, говорят, название от окружающего бора, который и теперь прилегает к нему с северо-западной стороны[766]. Время основания его неизвестно. Цель основания первоначального поселения, из которого образовался Боровск, была, вероятно, чисто стратегическая — наблюдение за набегами врагов со стороны Рязанской земли или Литвы. Некоторые, неизвестно на каком основании, говорят, что Боровск первоначально входил в состав земли Рязанской[767], с чем едва ли можно согласиться: ниоткуда этого, во-первых, не видно, и, во-вторых, надо заметить, что, главным образом, он расположен на левом, северном берегу Протвы, обращенном к Москве, так что в случае набега неприятеля последнему при переправе через реку нужно было выдерживать обстреливание боровской заставы (гарнизона, стражи) с левой стороны р. Протвы.

Боровск начинает упоминаться с первых лет второй половины XIV в. Так, великий князь Иван Иванович дает сыну, по имени также Иван, среди прочего, «село на Репне в Боровьсце»[768]. Боровск принадлежал московским князьям почти до самой кончины митрополита Алексия (умер в 1378 г.), при посредстве которого он достался Владимиру Андреевичу[769].

Как увидим ниже, из Боровска с волостями составился удел только в начале XV в. по смерти Владимира Андреевича, хотя многие начинают ряд боровских князей с первого серпуховского князя Андрея Ивановича. Для этого находят основание в том, во-первых, что в родословных он действительно называется князем Боровским, хотя Боровск еще и не принадлежал ему, и, во-вторых, в том, что его знаменитый сын, Владимир Андреевич Храбрый, получив Боровск, назывался и боровским, и серпуховским князем. Собственно говоря, этот удел при первом своем князе Андрее Ивановиче не имел специального названия по какому-то видному селению или месту: Серпухов в перечне волостей Андрея даже стоит не на первом месте. Только впоследствии, когда Владимир Андреевич возвысил Серпухов, название серпуховского князя могло быть перенесено задним числом и на Андрея[770].

Собственно, отличие, больше или менее резкое, между князьями Серпуховским и Боровским начинается только с внуков Андрея Ивановича, между которыми его отчина была разбита на мелкие уделы. Кроме главного, Серпуховского, их было четыре: первый с главным центром в Боровске, второй — с Ярославцем (Малоярославец), третий — с Радонежем и четвертый — с Перемышлем. Отсюда у некоторых из наших генеалогов появляются князья Радонежские, Малоярославецкие и Перемышльские, точно так же, например, как из князей Заозерско-Кубенских некоторые выделяют князей Бохтюжских, Авнежских и пр. — названия, с которыми мы не встречаемся ни в летописях, ни в официальных документах. Впрочем, условно эти названия можно принять, чтобы точнее обозначить владения того или другого князя, а особенно чтобы резче выделить князей, которые владели главными городами удела, среди тех, которые не владели. Но, по нашему мнению, в таком случае к последним князьям надо прилагать и названия по главному центру удела, из которого они выделились, состоя, впрочем, с ним в тесной связи. Таким образом, князей, владевших Радонежем, Ярославцем и Перемышлем, можно назвать князьями Серпуховско-Радонежскими, Серпуховско-Ярославецкими и Серпуховско-Перемышльскими.

Андрей Иванович

Род. в 1327 г. — ум. в 1353 г

Андрей Иванович, первый удельный князь Серпуховский, младший из четырех сыновей Ивана Калиты, родился 4 июля 1327 г.[771]

В первый раз вообще и в роли общественного деятеля в частности, если можно так говорить о 12-летнем отроке, Андрей Иванович выходит на сцену в 1339 г., когда его отец, находясь в борьбе с Александром Михайловичем Тверским, отправлялся в Орду со старшими сыновьями Семеном и Иваном, а его послал в Новгород, с которым Калита был не в ладах. Готовя гибель тверскому князю, Иван Данилович, вероятно, хотел сойтись с новгородцами, чтобы не иметь лишнего бремени на плечах при преследовании главной цели. Притом же Новгород мог выручить его в денежном отношении. Вероятно, больше с последней целью Андрей и был отправлен в Новгород: возвратившись из Орды, куда затем отправился и Александр Михайлович Тверской, Иван Данилович получил из Новгорода выход, доставленный ему новгородскими послами. Но в том же году через своих послов он опять обратился к Новгороду за выходом, говоря: «Еще дайте ми запрос царев». Калите нужны были деньги для Орды, куда нельзя было ходить с пустыми руками. Вскоре после этого он отправил — конечно, по делам тверского князя — в Орду всех троих сыновей, без сомнения, с большими дарами, почему хан и отпустил их (уже после убийства тверского князя) «с любовию»[772].

Затем летописи упоминают об Андрее Ивановиче только по случаю трех его поездок в Орду вместе с братом, великим князем Семеном, и о его участии в походе на Смоленск. В первый раз Андрей ездил в Орду с Семеном в 1341 г. после смерти отца, когда к хану должны были явиться и все другие князья, чтобы выслушать волю повелителя относительно замещения великокняжеского стола. Семен Иванович был объявлен великим князем. К этому времени, кажется, надо отнести его договор с младшими братьями. Этот первый из дошедших до нас договоров между близкими родичами московского княжеского дома является как бы образчиком всех последующих договоров между князьями этого дома. «Целовали есмы меже собе крест у отня [отцовского] гроба, — говорится в договоре, — быти ны за один до живота, а брата своего старейшего имети ны и чтити в отцево место»; друзья и враги у братьев должны быть общие; старший без младших и последние без первого не заключают договоров; кто что примыслил или прикупил к своим волостям, примыслит или прикупит впоследствии, то все блюсти и не обидеть обоюдно. Между прочим, младшие братья в договоре называют старшего: «Господин великий князь». Во второй раз Андрей Иванович ездил со старшим братом в Орду в 1344 г., когда ездили почему-то и все другие князья. Наконец, они ездили в Орду в 1347 г. и возвратились «со многою честию и с пожалованием» уже в 1348 г. Участие Андрея Ивановича в походе Семена на Смоленск в 1351 г. известно только по Никоновской летописи[773].

Андрей Иванович скончался 6 июня 1353 г., месяц с лишним спустя по смерти старшего брата, великого князя Семена, видимо, от той же «черной смерти», от которой умер и старший брат и которая свирепствовала тогда в юго-восточных частях Руси, и «не взирая на сана светлость, на всех вынизала многоядные свои зубы»[774].

Он был женат с 1345 г. на Марии (в иночестве — Марфа), известной нам только по имени, от брака с которой нам известны сыновья: Иван и знаменитый Владимир Храбрый[775].

Иван Андреевич

1352 — ум. в 1358 г

Серпуховский удел по смерти Андрея Ивановича целиком перешел к его сыну Ивану, так как Владимир родился в «сорочины» смерти отца[776].

Год рождения Ивана Андреевича неизвестен; о нем дошло до нас одно только известие, что он скончался в 1358 г., следовательно, будучи младенцем или отроком, так как его отец женился в 1345 г.[777]

Владимир Андреевич Храбрый

Род. в 1353 г. — ум. в 1410 г

Владимир Андреевич родился 15 июля 1353 г., в «сорочины», как отмечено в летописи, смерти своего отца[778]. После смерти старшего брата Ивана он один с матерью остался на отцовском уделе, к которому по завещанию великого князя Ивана Ивановича в 1359 г. добавилась еще московская треть. «Приказываю отчину свою Москву, — говорится в завещании, — сыном своим, князю Дмитрию и князю Ивану, а братаничу моему, князю Володимеру, на Москве в наместничестве треть, и в тамзе, в мытех и в пошлинах городских треть, что потягло к городу». То же самое впоследствии подтвердил и Димитрий Донской.

Состав волостей удела менялся довольно часто. Выше уже отмечалось, что при великом князе Иване Ивановиче из Серпуховского удела к Рязани отошла Лопастня, а вместо нее Владимиру был дан Новый городок в устье р. Поротли; вследствие завещания Ивана Калиты при Димитрии Донском Владимир получил треть из волостей княгини Ульяны, второй жены Ивана Даниловича; Димитрий Донской дал Владимиру, который обращался к нему чрез митрополита, Лужу и Боровск, а преемник Донского — Волок и Ржеву с волостями. Впоследствии Василий Димитриевич по особому договору взял эти города назад, а вместо них дал Владимиру Городец и Углич. Наконец, ему даны были Козельск, Гоголь, Алексин и Лисин с куплей Пересветовой[779]. Кроме того, есть некоторое основание думать, что Владимир непродолжительное время владел Галичем и Дмитровом, о чем говорилось в главе о князьях Галицких и Дмитровских.

Общественная деятельность Владимира Андреевича началась весьма рано. В 1362 г., когда ему было 9 лет, он принимал участие в походе великого князя Димитрия Ивановича к Переславлю против Димитрия Константиновича Суздальского, добивавшегося великокняжеского стола, и против Димитрия Галицкого, тогда же изгнанного из Галицкого удела[780]. Года через четыре (в 1366 г.) двоюродные братья задумывают «поставите город Москву камеи» и приводят задуманное в исполнение[781].

Конечно, всеми этими действиями руководили бояре-советники великого князя, а не сами малолетние дети; но важно и то, что эти дети привыкали действовать в известном направлении. Тем же советникам принадлежит, вероятно, и мысль определить отношения двоюродных братьев договором. С этим договором мы уже познакомились при обзоре княжения Димитрия Донского; здесь только кратко передадим его суть. Младший брат Владимир обязывается по этому договору держать под старшим братом великие княжения честно и грозно; старший — держать младшего в братстве; у обоих — общие друзья и враги; оба обязуются не контактировать ни с кем без обоюдного согласия; не вмешиваться в управление уделом другого; ордынскую тягость и протор младший дает старшему брату по давним сверткам; Владимир должен служить старшему брату без ослушанья «по згадце» (по уговору), а бояре и слуги его, кто бы где ни жил, должны быть в случае войны под стягом великого князя[782]. Этот договор заключен в 1364 г., надо полагать, позднее октября, иначе здесь, вероятно, был бы упомянут родной брат Димитрия, Иван, скончавшийся в 1364 г. 13 октября (по другим источникам — 23-го).

В 1368 г. литовцы начинают враждебные набеги на Русь: они занимают Ржеву; сын Ольгерда, Андрей Полоцкий, опустошает пограничные русские области. Но Владимир Андреевич выгнал литовцев из Ржевы. Наконец, побуждаемый Михаилом Тверским, сам Ольгерд двинулся на Москву, где не успели собрать ратей, а имевшиеся налицо высланы были навстречу литовцам в виде сторожевого полка. Здесь была рать и Владимира Андреевича под воеводством Акинфа Шубы, который в числе других пал в стычке с литовцами при р. Тростне 21 ноября. Сам Владимир Андреевич вместе с великим князем сидел в Москве в осаде[783]. Конец того же года и начало следующего, 1369 г. Владимир Андреевич по воле великого князя провел в Новгороде для защиты Пскова от нападений ливонских рыцарей и пробыл там «от Збора до Петрова дни»[784].

Владимир Андреевич большей частью был вызываем к деятельности теми или другими отношениями великого князя с соседями.

Димитрий Иванович вмешивался в дела тверского и кашинского князей, стараясь поставить первого по отношению к себе в положение младшего брата. Противовес этим стремлениям князь Тверской находил в своем зяте Ольгерде, великом князе Литовском. Мы видели, что Ольгерд уже набегал на Москву. Димитрий, однако, продолжал действовать по отношению к Твери по-прежнему. Тверской князь в ответ на притеснения Москвы выхлопотал себе ярлык на великое княжение. Но в Москве не обратили внимания на ярлык, и Михаил, преследуемый с его ярлыком великим князем и Владимиром Андреевичем, вынужден был бежать в Литву и просить помощи у Ольгерда. Тот с Кейстутом, его сыном Витовтом и другими литовскими князьями выступили в поход; с ними объединились Святослав Смоленский и Михаил Тверской. В самом начале декабря объединенные князья подступили к Москве. Димитрий затворился в городе. Но на этот раз Ольгерд сам поторопился предложить вечный мир. Конечно, такой оборот объясняется тем, что Владимир Андреевич собрал сильную рать около Перемышля; кроме того, на помощь к нему пришел Владимир Димитриевич Пронский. Перемышль (на р. Угре в Калужской губ.) — такой пункт, с которого можно было угрожать Ольгерду как во время его стоянки под Москвой, так и во время его отступления. Поэтому-то, конечно, хитрый литвин и предложил мир. Но Димитрий Иванович давал только перемирие до Петрова дня. Ольгерд настойчиво просил мира и предлагал руку своей дочери Елены Владимиру Андреевичу. Великий князь изъявил, наконец, согласие. В следующем, 1371 г., когда великий князь по тверским делам был в Орде, в Москву прибыли литовские послы «и докончаша мир»; тогда же состоялось и обручение Владимира Андреевича с Еленой Ольгердовной, а в конце года, когда великий князь уже возвратился из Орды, Владимир Андреевич сыграл свадьбу[785].

Между тем как великий князь был усиленно занят делами тверскими и литовскими, Владимир Андреевич конец 1372-го и начало 1373 г. провел в Новгороде, конечно, вследствие договора 1372 г. между великим князем и Новгородом. По этому договору, который новгородцы заключили с великим князем, будучи устрашены попыткой Михаила Тверского захватить Торжок, первые обязывались «всести на конь» с великим князем и его братом Владимиром, если у них будет война с Литвой или Тверью. В свою очередь великий князь и его брат клялись помогать Новгороду, если тому будет угрожать опасность со стороны Твери, Литвы или немцев, не только войском, но и личным присутствием[786].

Есть известие, что в том же 1373 г. Мамаевы татары набежали на Рязань, пожгли города, пограбили и попленили людей и ушли восвояси. Великий князь выступил со своими полками на берег Оки. Вскоре из Новгорода к нему пришел Владимир Андреевич, и они простояли на берегу все лето. Если это одиноко стоящее известие верно, то великий князь выступал на берег Оки, очевидно, опасаясь вторжения татар[787].

Выше уже говорилось, что удел Андрея Ивановича долгое время не имел определенного названия по главному центру, так как этот центр не мог резко обозначиться в первое время образования удела из-за незначительности городов удела. Этот недостаток решил устранить Владимир Андреевич. В 1374 г. он «заложи град Серпохов в своей отчине и повеле в едином дубу срубити его», но об этом мы уже говорили выше. И в религиозном отношении нужно было придать больше значения городу, почему Владимир Андреевич задумал основать монастырь. За советом по этому делу он обратился к своему другу, известному уже тогда святостью жизни, игумену Сергию, жившему в основанной им обители близ Радонежа, относившегося к уделу Владимира Андреевича. Сергий сам пешком пришел в Серпухов, выбрал приличное для монастыря место и собственноручно заложил основание храма, который освящен был только в 1380 г. Игуменом в этот монастырь (Высоцкий) преподобный назначил своего любимого ученика Афанасия[788].

Между тем отношения между Москвой и Тверью в высшей степени обострились после бегства из Москвы в Тверь Ивана Вельяминова (сын последнего тысяцкого) и сурожанина Некомата. Димитрий Иванович задумал нанести решительный удар тверскому князю: он собрал под свои стяги всех князей древней Ростовско-Суздальской области и в августе 1375 г. так опустошил Тверскую землю, что она долго не могла оправиться, и Михаил Тверской смирился. В этом походе принимал участие и Владимир Андреевич[789].

В следующем, 1376 г. Москва начала враждебные действия против Литвы. В 1373 г. (после третьего набега Ольгерда на Москву) московский и литовский князья заключили перемирие, но только месяца на три. Великий князь, однако, года три воздерживался от враждебных столкновений с Литвой, вероятно, потому, что был занят делами татарскими (убийство Сарайки в Нижнем) и тверскими. Но в 1376 г. он послал на Ржев Владимира Андреевича, который, однако, города взять не мог и ограничился только сожжением посада[790]. Впрочем, это был только косвенный вызов, брошенный литовскому князю, так как Ржев принадлежал не Ольгерду, а покровительствуемому им Михаилу Тверскому.

В 1377 г. Ольгерд умер, и в Литве поднялись смуты, от которых, между прочим, бежал Андрей Ольгердович, князь Полоцкий, сначала в Псков, а потом в Москву. Димитрий Иванович, пользуясь благоприятными обстоятельствами, отправил 9 декабря 1379 г. на Литовскую землю сильную рать под началом князей Владимира Андреевича, Андрея Ольгердовича и своего зятя, князя Димитрия Ивановича Волынского. Князья взяли Трубчевск и Стародуб и повоевали многие другие волости. В Трубчевске княжил брат Андрея Димитрий Ольгердович, который с честью встретил князей и охотно перешел на службу великого князя Московского[791].

Эти успехи русского оружия на Литовской земле должны были приостановиться в виду грозной тучи, надвигавшейся на Русь с юго-востока. Мы имеем в виду нашествие Мамая и происшедшую 8 сентября 1380 г. знаменитую Куликовскую битву. Не будем говорить, какое деятельное участие принимал и какую видную роль играл в этой битве Владимир Андреевич: более-менее подробно об этом говорилось в обзоре княжения Димитрия Ивановича; скажем только, что Владимир Андреевич за эту победу, как и великий князь, получил прозвание Донской: очевидно, современники и потомство ценили его труды и заслуги[792].

Мамай был добит одним из сподвижников Чагатайского хана Тимура (или Тамерлана) Тохтамышем, который потом объявил себя ханом Золотой Орды. Москва между тем после Куликовской битвы так была слаба людьми, что на время должна была смириться, и великий князь послал к новому хану киличеев (послов) с дарами[793]. Хотя Тохтамыш и благосклонно принял дары, тем не менее готовился нанести удар великому князю Московскому, конечно, не за поражение Мамая, а за стремлеие вообще освободиться от татар. В 1382 г. он неожиданно устремился к Москве, где оказалась рознь между князьями при решении вопроса о средствах к обороне: все жаловались на умаление ратных людей. Великий князь вынужден был оставить Москву и удалиться в Кострому. Владимир Андреевич так же счел необходимым отправить свое семейство в Торжок, но сам с ополчением стал в Волоке (Волоколамске). Тохтамыш, взяв Москву, распустил отряды татар по разным направлениям — опустошать Московскую землю. Один из таких отрядов наткнулся, если можно так выразиться, на Владимира Андреевича, который храбро ударил со своим ополчением на незваных гостей. Татары бежали в беспорядке и принесли Тохтамышу весть о своем поражении. Хан мог предположить, что князья оправились от неожиданнего набега его и собрались с силами, а потому поспешил удалиться с Московский земли. По уходе татар великий князь и Владимир Андреевич, каждый со своими боярами, явились в Москву, вид которой — после татарского разгрома — до того тронул их, что они плакали[794], как передают летописи.

Явные и тайные недоброжелатели великого князя так или иначе хотели воспользоваться расстройством его сил. Зимой 1385 г. новгородцы укрепились крестным целованием на том, чтобы им не ходить в Москву на суд митрополита, а судиться у своего владыки; посаднику и тысяцкому — судить свои суды «по русскому обычаю». Как ни слабы были московские силы, но такого движения в Новгороде московскому правительству нельзя было оставить без внимания, как стремления к полной самостоятельности. Великий князь и без того держал гнев на Новгород за то, что новгородцы Волгой ходили грабить Кострому и Нижний Новгород. Оставалось смирить Новгород силой оружия: великий князь (1385–1386) вместе с Владимиром Андреевичем в конце декабря пошел на Новгород и остановился в ста тридцати верстах от него «на Ямнах». Новгородцы смирились[795].

После похода на Рязань (в наказание Олега Рязанского за набег на Коломну) прошло два года, а летописи ничего не отметили на своих страницах о делах Владимира Андреевича. Но под 1388 г. (18 января) они замечают, что у Владимира Андреевича родился в Дмитрове сын Ярослав-Афанасий. «Тогда же, — замечает далее летописец, — розмирие бысть» у великого князя с братом его. Следствием или причиной этого «розмирия» было то, что старейшие бояре Владимира Андреевича были перехватаны (конечно, по приказу великого князя) и разосланы по тюрьмам в разные города, где содержались под надзором жестоких приставов. Известие странное, потому что не видно из него причины размолвки. Впрочем, есть приурочиваемая к этому году договорная грамота великого князя Димитрия Ивановича и его детей с Владимиром Андреевичем. Эта грамота проливает некоторый свет на размолвку. Этим договором Владимир Андреевич обязывается признавать великого князя отцом (по прежним договорам — братом старейшим), сына его — старшим братом. Очевидно, великий князь хотел этим договором укрепить новый порядок престолонаследия, чтобы великокняжеский стол переходил от великого князя-отца к его старшему сыну, т. е. чтобы великокняжеский стол оставался в одном роду и переходил от одного к другому в нисходящей линии по праву первородства[796]. Сопоставляя этот договор с размолвкой, некоторые думают[797], что она произошла от того, что Владимир Андреевич не хотел уступать своего права на великое княжение племяннику, т. е. сыну великого князя. Но другие объясняют ее иным известием[798]: это захват Владимиром Андреевичем нескольких великокняжеских деревень, о чем говорится в духовном завещании Димитрия Ивановича: «а которы деревни отоимал был князь Володимер от Лыткинского села княгини моее к Берендееве слободе, а те деревни потянут к Лыткинскому селу моее княгини». Как бы то ни было, но размолвка была непродолжительна: 25 марта, в день Благовещения, великий князь «взя мир и прощение и любовь» с Владимиром Андреевичем.

В следующем, 1389 г. 18 мая великий князь скончался. Начало нового княжения для Владимира Андреевича ознаменовалось неприятным событием: у него произошло «розмирье» с великим князем. Кажется, Владимир Андреевич ожидал, но не получил приращения к своему уделу, или, как думают другие, великокняжеские бояре стеснили его, не хотели дать ему надлежащего участия в правлении. Но первый повод к размолвке, судя по обстоятельствам примирения, нужно считать более правдоподобным. Оскорбленный дядя уехал сначала в свой Серпухов, а потом на Новгородскую землю, в Торжок. Вскоре, впрочем, дядя и племянник примирились: последний придал к отчине Владимира два города, Волок и Ржеву, которые впоследствии, по другому договору, выменены были на Городец и Углич с селом Золоторусским, Козельск, Гоголь, Алексин и Лисин. По этому договору дядя по желанию племянника без ослушания садится на коня, если случится поход; оставляет княгиню свою и детей в Москве в случае выступления его из последней при войсках; не имеет притязаний на Муром, Тарусу и другие места, которые еще не были за Василием, но которые он намерен был приобрести[799]. Здесь обращает на себя внимание условие, по которому Владимир на время похода оставляет свою княгиню с детьми в Москве: тут проглядывает недоверие племянника к дяде, от которого требуют на известное время как бы заложников на случай его измены.

В 1392 г. новгородцы поссорились с великим князем из-за черного бора и митрополичьего суда. В феврале 1393 г. великий князь отправил Владимира Андреевича и брата своего Юрия на Торжок. Князья повоевали новгородские волости и, наделав много зла, воротились домой[800]. Чрез два года (1395 г.) Москве угрожало нашествие Тамерлана. Великий князь вышел с войсками на берег Оки, а блюсти Москву оставил Владимира Андреевича[801].

Затем до 1408 г. имя Владимира Андреевича в летописях не встречается, хотя едва ли можно допустить, что он не принимал прямого или косвенного участия в войне с Новгородом (1397 г.), Болгарией (1399 г.) и в литовском походе (1406 г.).

В 1408 г. на Москву было новое нашествие татар. Тамерлан, удаляясь на восток, отдал разоренную им Орду Темир-Кутлуку, оставив его руководителем своего ученика Едигея. Последний, зорко следя за Москвой, уже переставшей платить дань, хотел и Литве отмстить за покровительство Тохтамышу, его врагу. Распространив слух, что идет на Литву, чему в Москве, естественно, могли поверить, Едигей неожиданно устремился на Русь, так что в Москве не успели собрать полков: Василий с семейством бежал в Кострому, оставив в Москве для защиты Владимира Андреевича; в народе слышался ропот на великого князя, что он спасает только себя, — но распорядительная деятельность Владимира Андреевича должна была действовать ободряющим образом на массу. Готовясь к встрече врагов, он приказал сжечь посады, чтобы затруднить татарам приступ к городу. 30 ноября татары показались около Москвы, а 1 декабря подошел сам Едигей. Три недели Владимир ждал приступа и, конечно, должен был удивиться, когда Едигей попросил только откупа, в чем и был удовлетворен[802].

Это был последний подвиг Храброго на пользу Москвы: в первой половине мая 1410 г. он скончался и погребен в Архангельском соборе[803].

Владимир Андреевич от брака с Еленой Ольгердовной (в иночестве Евпраксия, умерла в 1437 г.) имел семерых сыновей: Ивана, Семена, Андрея-большого, Ярослава-Афанасия, Федора, Андрея-меньшого и Василия.

Относительно порядка детей по старшинству как старые, так и новейшие родословные разнятся — явление непонятное, так как дни и годы рождений большинства из них нам известны. Кроме того, они перечисляются в духовной Владимира Андреевича, по крайней мере пятеро из них, оставшиеся в живых по смерти отца. Андрей-большой известен только по родословным, и о нем можно сказать только, что он умер до 1410 г., так как в духовной отца не упоминается[804]; он умер, вероятно, в младенчестве; Федор, родившийся 26 января 1389 г., также умер в младенчестве, так как не упоминается ни в договорах, ни в духовной отца[805]. Из остальных детей путают, между прочим, двух последних, ставя их одного на место другого. Но во втором договоре великого князя Василия Димитриевича с Владимиром Андреевичем они перечисляются в таком порядке: «А на сей грамоте яз князь Володимер Андреевич с своими детми: со князем с Иваном и с Семеном и с Ярославом и за свои дети за меншии, за Ондрея и за Василия, целовали есмы крест…»[806] Без сомнения, дети Владимира Андреевича перечисляются в порядке старшинства. Надо еще заметить, что второй договор заключен не ранее 1405 г., следовательно, Андрей-большой и Федор (род. 1390 г. Ник. IV, 192) умерли до 1405 г.

Владимир Андреевич так распорядился своей отчиной: свою треть в Москве он завещал всем пятерым сыновьям, которые ведают ее погодно; в частности, сыну Ивану дает в Москве и в станах конюший путь, бортников, садовников, бобровников, барашей и делюев; затем Серпухов с тамгой, мытами, с селами, с бортью и со всеми пошлинами и с волостями, как Городец, Нарьское и пр., всего 11 волостей; из московских сел Ивану дается пять, в том числе Поповское на Коломенке с мельницей и Туловское — со всеми деревнями.

Здесь сделаем небольшое отступление. Замечательно, что были случаи, как видно из этого завещания, а может быть, это был общий обычай, что уделы назначались детям ранее завещания, которое, таким образом, как формальный акт, только подтверждало существующий факт, и что дети, еще при жизни отцов, старались увеличить свои уделы прикупами. Так, Владимир Андреевич, перечислив волости, которые даны им старшему сыну Ивану в удел, добавляет: «А что сын князь Иван купил село у Ортема в Ростунове слободке, уделе брата своего, князя Ярослава, и то село сыну, князю Ярославу, а на то место дал есмь сыну князю Ивану Сеситрово (по другим спискам — Сесипетрово) село да Струпиково». Это распоряжение сделано, вероятно, для предупреждения возможных столкновений между братьями, уделы которых лежали рядом и которым в завещании указана граница; второму сыну, Семену, дается Боровск с тамгой, мытами, селами, бортью и со всеми пошлинами, и к Боровску волости: Голичицы, Хопилева слободка, Истья с слободкой, Мушковы треть, половина Щитова; из московских сел Выпряжково на Студенце с деревнями, Колычевское, мельница на Неглинной и, наконец, четыре села в Юрьеве-Польском; третьему сыну, Ярославу-Афанасию, даются Ярославль с Хотунью, Вихорна, Полянки, Ростунова слободка и Рошневская слободка, а из московских сел — Сарыевское и Кирьясово с лугами «да на устьи Мьстица мелница» («да Усть и Истица мельница» в «Библиоф.» Новикова); четвертому сыну Андрею даны Радонеж с тамгою и мытами, Бели, Черноголовль с численными людьми на Киржаче, Яковля слободка, Кишкина слободка и Тухачев; а из московских сел — Михайловское с мельницей, Калиткиново, на Учи (Уча — левый приток Клязьмы в Московской губ.) Поповское, Илья святой, сельцо Дмитриевское, Воронина на Любосивли, Четрековское, Мосейково в устье Любосивли и Сокова деревня; пятому сыну Василию даны Перемышль, Растовец, половина Щитова и Добрятинская треть; из московских сел Ясеневское с деревнями и Паншина гарь. Андрею и Василию дана совместно треть численных людей в Москве «на полы».

Кроме того, старшему сыну Ивану из удела великого князя Василия Димитриевича даны Козельск, Гоголь, Алексин, Лисин; Семену и Ярославу совместно — Городец на Волге, кроме мыта и тамги, которыми будет пользоваться их мать; город и станы Семен и Ярослав поделят пополам: Семен возьмет станы по сю сторону Волги, ниже Городца, и Белогородье, а Ярослав — станы по ту сторону Волги, выше Городца, и Юрьевец. В случае если Белогородье окажется больше Юрьевца и Черняковой, то Семен придаст Ярославу Корякову, а если Юрьевец и Чернякова окажутся больше Белогородья, то останется по-прежнему, а Корякову со слободками братья разделят пополам. Ез под Городцом братья устроят вместе и добычу делят пополам. Кроме того, Семену одному дается на Городце Пороздна. Младшим сыновьям Андрею и Василию дается Углич «на полы» с селами, со всеми станами и пошлинами.

Супруге своей Елене Владимир завещал свою треть московской тамги, гостинное, весчее пудовое, пересуд, серебряное литье и все пошлины московские; города и волости Лужу, Козлов Брод, Бадееву слободку; слободы и волости Лужевские Ловышину, Ярцеву слободку, Сосновец, Турьи горы, Буболь, Вепрейку, Якимову слободку, Маковец, Сетунку, Терехову, Спиркову, Артемову слободку, Скомантову Гриди Ярцева, Михалкову Степана Осипова, Дынка Мосолова, Гриди Федота Лукина; из московских сел Елене даны Коломенское, Ногатинское, Танинское с Кореевым, Косино с тремя озерами, Обухово, мельница в устье Яузы; последние три даны в опричнину. Наконец, из уделов сыновей Елена получила в пожизненное владение: из удела князя Ивана — Всходное с деревнями и Тетково озеро, из удела Семена — Омутское с деревнями и лугами; из удела Ярослава — Бовыкино и Долгое озеро в устье Лопастны; из удела Андрея — Вороновское, Ковезинское, радонежских бортников с деревнями и бортью; из удела Василия — Битягово и Домодедово, да на Угличе село Богородицкое. Село Коломенское по смерти Елены отходит к князю Ивану, Ногатинское — к Семену, Танинское с Кореевым — к Василию, Козлов Брод — к Ивану и Ярославу пополам, как и Бадеева слободка, а Лужу поделят на три части Семен, Андрей и Василий, кроме сел Бубольского, Бенитского, Медкина и Дьяковского, в которых княгиня вольна.

Кроме того, князю Ивану в Москве отказано два двора и сад, Семену и Ярославу — пополам двор великой княгини Марии, жены Семена Гордого; Семену за Неглинной — Терехов сад; Елене с Андреем и Василием — большой двор московский пополам; Ярославу, Андрею и Василию — Чичиков сад натрое; соль в Городце ведают Семен и Ярослав и добычу делят пополам, кроме Федоровской верницы[807].

Таким образом, по смерти Владимира Андреевича Серпуховский удел раздробился на пять уделов, которые по их главным центрам должны быть названы, как уже замечено выше: Серпуховским, Серпуховско-Воровским, или просто Боровским, Серпуховско-Малоярославецким, Серпуховско-Радонежским и Серпуховско-Перемышльским.

Иван Владимирович Серпуховский

Род. в 1381 г. — ум. в 1422 г

Летописные известия об Иване Владимировиче чрезвычайно скудны: знаем, что он родился в Москве и крещен митрополитом Киприаном и Сергием Радонежским в 1381 г.[808], что в «розмирье» Владимира Андреевича с великим князем Василием Димитриевичем в 1389 г. уходил из Москвы вместе с отцом в Серпухов, а потом в Торжок[809], что в 1401 г. женился на дочери князя Федора Олеговича Рязанского Василиссе[810]; наконец, знаем, что он получил в удел по завещанию отца. Вот все, что нам известно об этом князе.

По некоторым родословным, Иван Владимирович скончался 7 октября 1422 г.[811]

От брака с Василиссой Федоровной нам известна только одна дочь Мария, о которой упоминается в завещании ее бабки Елены Ольгердовны, умершей 15 сентября 1438 г.: «А внуку свою благословляю княгиню Марью Иванову селом Вороновьским в Дмитрове… до ее живота, а по животе — ино то внуку моему князю Василию»[812]. Эта дочь Ивана Владимировича была замужем за князем Ростовским Александром Федоровичем[813].

Что касается удела Ивана Владимировича, то надо иметь в виду распоряжение Владимира Андреевича, выраженное им в духовном завещании, по которому жена умершего сына остается с детьми на уделе мужа до своей смерти, а после ее смерти удел переходит к ее сыну; если сына нет, а есть дочь, то остальные братья обязаны выдать племянницу замуж и тогда уже разделить между собой удел умершего брата поровну. Мы не знаем, когда умерла жена Ивана Владимировича и когда вышла замуж его дочь, а потому не можем сказать, когда его удел был разделен братьями между собой. В духовном завещании Елены Ольгердовны (умерла в 1438 г.) упоминается только ее дочь Мария, которая уже была замужем.

Семен Владимирович Боровский

1404 — ум. в 1426 г

Известий о Семене Владимировиче дошло до нас еще меньше, чем о его старшем брате Иване: мы знаем только, что в 1404 г. он женился на Василиссе, дочери служилого князя Семена Романовича Новосильского[814], а в 1426 г. осенью скончался от моровой язвы, приняв иноческий образ с именем Савва, и положен у Троицы[815]. Нельзя не заметить, что Семен Владимирович, как и брат его Ярослав, пользовался доверием великого князя Василия Димитриевича, который в своем завещании поручает сына-наследника, у которого, как он предвидел, будут соперники, прежде всего Витовту, потом некоторым из братьев и, наконец, братьям Владимировичам[816]. Детей Семен Владимирович не оставил.

Ярослав-Афанасий Владимирович Серпуховско-Ярославецкий

Род. в 1388 г. — ум. в 1426 г

Летописцы заносят на страницы летописей весьма немногие факты из жизни Ярослава Владимировича: он родился 18 января 1388 г.[817]; зимой 1408 г. женился на Анне, дочери Семена Васильевича, князя Новленского, с которой прожил года три: в 1411 г. она скончалась в Боровске, отвезена в Ярославль и там погребена в Спасском монастыре[818]. Во второй раз он женился — неизвестно когда — на Марье Федоровне Кошкиной-Голтяевой, от которой имел сына Василия и дочерей Марию, бывшую за великим князем Василием Васильевичем, и Елену — за Михаилом Андреевичем, князем Верейским, который вместе с ее рукой получил Ярославец[819].

О том, что Ярослав Владимирович пользовался доверием великого князя, мы уже говорили в предыдущей биографии.

Ярослав Владимирович скончался от моровой язвы осенью 1426 г.[820]

От брака с Кошкиной-Голтяевой Ярослав имел, как уже говорилось, сына Василия и двух дочерей, Марью и Елену.

Андрей Владимирович Серпуховско-Радонежский

Род. в 1393 г. — ум. в 1426 г

Все наши сведения об Андрее Владимировиче Радонежском (за исключением упоминания его как одного из «детей меньших» в договорной грамоте его отца с великим князем Василием Димитриевичем, а также в духовной грамоте Владимира Андреевича) ограничиваются только двумя летописными известиями: в 1414 г., зимой, брат великого князя Юрий Димитриевич Галицкий ходил к Нижнему Новгороду на князя Даниила Борисовича «и на его братию»; великий князь уже имел ярлык на Нижегородское княжество, но у Бориса Константиновича оставались еще племянники и дети, которые усиленно отстаивали свои права на отчину. В 1412 г. Даниил и Иван Борисовичи выхлопотали в Орде ярлык на свою отчину: вероятно, это и было причиной похода Юрия Димитриевича на Нижний Новгород в 1414 г. В этом походе вместе с князьями Ярославскими и Ростовскими участвовали и братья Владимировичи, Андрей и Василий[821]. Затем летописи отмечают только год смерти Андрея: он скончался осенью 1426 г., следовательно, в одно время с братьями Семеном и Ярославом и, конечно, от того же морового поветрия[822].

Андрей Владимирович был женат на дочери боярина Ивана Димитриевича Всеволожского. От этого брака осталась только дочь, неизвестная по имени, которая выдана была замуж уже по смерти отца дедом ее Всеволожским за князя Звенигородского Василия Юрьевича Косого[823].

Василий Владимирович Серпуховско-Перемышльский

Род. в 1394 г. — ум. в 1427 г

Летописные известия о Василии Владимировиче крайне скудны. Из летописей мы узнаем, что он родился 9 июля 1394 г.[824]; затем мы знаем еще, что в 1414 г. он вместе с братом Андреем участвовал в походе великокняжеского брата Юрия Димитриевича Галицкого на Нижний Новгород против Даниила и Ивана Борисовичей[825], детей Бориса Константиновича Нижегородского; далее летописи отмечают только год его смерти: в 1427 г. «мор велик бысть во всех градех русских, мерли прыщом», — тогда скончался и Василий Владимирович и положен у Архангела Михаила на площади[826].

Василий Владимирович был женат на Ульяне, известной только по имени, но потомства не оставил[827].

Примечание. Федора Владимировича мы не включаем в число самостоятельных князей, да и знаем о нем только, что он родился 26 января 1389 г.[828] Ни в одной из договорных грамот он не упоминается, а потому надо полагать, что он умер младенцем. Об Андрее-старшем мы уже говорили.

Василий Ярославич Серпуховско-Боровский

Род. в 1426 г. — ум. в 1483 г

Со смертью Василия Владимировича представителем мужского поколения в роду Андрея Ивановича остался только его правнук Василий Ярославич, внук Владимира Андреевича Храброго. Он должен был наследовать весь Серпуховско-Боровский удел, кроме, конечно, того, что находилось во владении его бабки, Елены Ольгердовны, и теток, Василиссы и Ульяны, жен Семена и Василия Владимировичей. По смыслу завещания деда Василий Ярославич должен был считаться отчичем всего удела. Надо заметить, впрочем, что по смерти Владимира Андреевича состав городов и волостей Серпуховско-Боровского удела часто менялся. Василий Ярославич постоянно был на стороне великого князя и оказывал ему большие услуги. Великий князь поэтому вспомнил, что серпуховско-боровскому князю не додана его дедина: Углич, Городец, Козельск, Гоголь, Алексин, купля Пересветова и Лисин, а потому в компенсацию за них дал ему Дмитров и из отобранных у Шемяки волостей — Суходол с Красным селом. После изгнания Ивана Можайского Василий Ярославич отдал Дмитров обратно великому князю, а вместо него получил Звенигород с волостями, бывшими за Василием Косым, кроме Плесни и села Ершовского, Бежецкий Верх с селами тех бояр и детей боярских, которые ушли в Литву с Иваном Можайским, кроме уже проданных московским боярам сел Толстикова и Башарова и вотчинных деревень детей Сопрычиных. Но скоро Василий Ярославич вынужден был отдать назад и Звенигород, и Бежецкий Верх[829]. Кстати, заметим, что Василий Ярославич получил в 1437 г. от своей бабки Елены Ольгердовны по ее завещанию 11 волостей и сел[830].

Но обратимся к обзору жизни и деятельности Василия Ярославича.

Летописные известия о нем начинаются с 1445 г., но в официальных документах он появляется раньше. Так, первый договор его с великим князем относят ко времени «около» 1433 г.; этот договор ничем особенным не отличается от других договоров, в которых трактуется о дружбе и согласии между договаривающимися, об управлении каждому своим уделом, о том, когда младшему брату садиться на коня в случае войны и т. и.[831]

Верный этому договору, Василий Ярославич всю жизнь не изменял великому князю и делил с ним ратные труды.

С 1445 г. начинаются враждебные действия против Казимира, враги которого ищут убежища в Москве: зимой Василий Васильевич послал двух служилых татарских царевичей на Брянск и Вязьму; татары и московские люди, благодаря внезапности нападения, произвели страшные грабежи и кровопролитие; в отместку литовцы опустошили окрестности Калуги, Козельска, Можайска и Вереи; против них вышли воеводы князей Можайских, Ивана и Михаила Андреевичей, со своими людьми, и боярские дети Василия Ярославича, но у Суходрова они потерпели поражение, хотя и литовцев много положили на месте. Между тем сам Василий Ярославич в это время был в походе с великим князем к Мурому, куда шел, взяв старый Нижний Новгород, казанский царь Улу-Махмет. Впрочем, получив весть о приближении московских войск, Махмет бежал к Нижнему, а великий князь возвратился в Москву. Махмет, однако, не успокоился: он отпустил против великого князя своих детей Мамутека и Ягуба. Василий Васильевич выступил к Суздалю. И в этом походе вместе с князьями Можайскими участвовал Василий Ярославич. Бой под Евфимьевым монастырем, происходивший 7 июля, окончился несчастливо для русских князей: великий князь и Михаил Можайский были взяты в плен, а Василий Ярославич хотя и был ранен, но успел бежать с небольшим числом ратников[832].

В 1446 г. Шемяка занял Москву и великокняжеский стол, приказав схватить великого князя в Троицком монастыре. Верный договору с великим князем, Василий Ярославич не хотел служить Шемяке и вместе с князем Семеном Ивановичем Оболенским ушел в Литву. Впрочем, у Василия Ярославича могла быть давняя неприязнь к галицкому князю еще за то время, когда был жив отец Шемяки. По крайней мере, в договоре Юрия Димитриевича (1433 г.) с великим князем читаем: «А что князь Василий Ярославич имал мою [Юриеву] вотчину, или люди его грабили мою вотчину, а на то суд и неправа». Как бы то ни было, но Василий Ярославич ушел в Литву; король дал ему Брянск, Гомей (Гомель), Стародуб, Мстиславль и другие места. Брянск Василий отдал Оболенскому и Федору Басенку, также не хотевшим служить Шемяке, а сам сел в Мстиславле, куда вскоре прибыли князья Ряполовские, князь Иван Стрига и многие боярские дети. Здесь шли совещания о способах освобождения великого князя[833]. Еще не зная, что великий князь уже на свободе (1447 г.), временные беглецы положили идти на его освобождение и сборным пунктом назначили Пацин. Вскоре, впрочем, еще в Мстиславле, они получили известие об освобождении великого князя. В Пацине, куда князья собрались с боярами и людьми, получено было новое известие — о движении великого князя к Твери. Это было уже зимой 1447 г. Князья двинулись к Ельне, где соединились с отрядом татар, шедших также на освобождение великого князя, с которым они и соединились потом под Угличем и взяли этот город[834]. Шемяка и бывший на его стороне князь Иван Можайский, потеряв Москву и видя, что борьба им не под силу, пожелали примириться с великим князем и обратились к посредничеству Михаила Андреевича Верейского и Василия Ярославича в 1448 г. (О договорной записи говорилось в биографии Шемяки.) Великий князь в благодарность за труды Василия Ярославича договорной грамотой утвердил за ним Боровск, Серпухов, Лужу, Хотунь, Радонеж, Перемышль и дал ему в удел Дмитров[835].

Года три спустя (в 1452 г.) Шемяка опять поднялся на великого князя и пошел к Устюгу. После Рождества Василий Васильевич сам выступил против него; из Ярославля он послал сына Ивана на Кокшенгу, а перед тем отправил к Устюгу со своими боярами Василия Ярославича[836].

После этого похода до 1456 г. мы не встречаем в летописях известий о Василии Ярославиче; в упомянутом же году, в июле, Василий Ярославич был схвачен в Москве по приказу великого князя и заточен в Углич, а жена его (вторая) успела бежать с пасынком Иваном в Литву[837]. Летописи не объясняют вины Василия Ярославича, и только Степенная книга неопределенно говорит: «за некую крамолу». Возможно, как объясняют некоторые, Василий Васильевич, когда ему уже не угрожали опасности от претендентов на великокняжеский стол, начал тяготиться тем, что чувствовал себя обязанным своему шурину, не отступавшему от него во время постигавших его невзгод, и хотел отделаться от этой нравственной тяготы, а может быть, и просто по наветам, как можно сделать вывод из договора, заключенного в Литве сыном Василия Ярославича Иваном с князем Можайским Иваном Андреевичем (см. ниже курсив).

Зимой 1462 г. боярские дети Василия Ярославича сговорились высвободить своего князя из неволи: они целовали друг к другу крест на том, чтобы внезапно напасть на Углич, освободить Василия Ярославича и бежать с ним. Замысел открылся, и заговорщики были преданы жестоким казням: привязав к конским хвостам, их волочили по льду, били кнутом, рубили им руки и ноги, резали носы, отсекали головы. После этого Василий Ярославич был переведен в Вологду[838].

Между тем сын Василия Ярославича Иван встретился в Литве с таким же изгнанником, как и он, с князем Иваном Андреевичем Можайским. Одинаковое положение, одинаковое несчастье сблизило их, и они, сговорившись действовать заодно, мечтали о возвращении потерянного. По договорной грамоте они обязывались действовать заодно и не мириться с великим князем, если кто-нибудь из них не будет удовлетворен в своих требованиях и желаниях: если великий князь возвратит князю Можайскому его отчину, но не освободит из заточения Василия Ярославича, князь Можайский не должен мириться с великим князем, и, наоборот, при подобных же обстоятельствах князь Серпуховский также не мирится с великим князем. А великий князь, наоборот, заключая договоры, например, с Новгородом и князем Тверским, ставит условие, чтобы они не принимали к себе его недругов Ивана Можайского, Ивана Шемякина, Ивана, сына Василия Ярославича и их детей. Головы несчастных изгнанников распалились до того, что они договаривались даже о великом княжении: «если великий князь не смилуется, ни тебе [Ивану Можайскому] отчины не отдаст, ни отца моего [Ивана Васильевича] не выпустит, и, даст Бог, князя великого побьем или сгоним, и ты [Иван Можайский] достанешь великое княжение и отца моего освободишь, то тебе принять отца моего в любовь и докончанье, и в его отчину тебе не вступаться; а меня тебе принять в братья младшие и дать мне отчину особую, Дмитров и Суздаль; а если кто станет тебе на меня наговаривать, то тебе меня вдруг не захватывать, но обослать сперва своими боярами и спросить по крестному целованью, мне сказать тебе всю правду, а тебе мне верить»[839].

Мечты изгнанников, конечно, не сбылись: Иван Васильевич умер на чужбине. Некоторые родословные дают ему сына Федора, а по Метрике литовской видно, что вообще у него было потомство. Так, известны: князь Юрий Боровский, бывший коршевским тиуном, князь Николай Боровский, подстолий жмудский, бывший в ливонском и московском походах при Сигизмунде III[840].

Но вернемся к Василию Ярославичу. Он умер в заточении, «в железех», как говорит летопись, уже при сыне Темного Иване III, в 1483 г.[841]

Василий Ярославич был женат дважды, но о женах его мы ничего не знаем, не знаем даже их имен. От первого брака он имел сына Ивана, бежавшего с мачехой в Литву; что касается второго брака, то родословные насчитывают от него троих сыновей: Ивана, Андрея и Василия — и говорят, что «в изымании их не стало», т. е. в неопределенный период от 1456 г., когда был схвачен и отослан в заточение отец[842].

Юрий Васильевич Младший

Род. в 1441 г. — ум. в 1472 г

После заточения Василия Ярославича великий князь Василий Темный оставил Серпуховско-Боровский удел за собой. В 1462 г. своим завещанием он назначил Серпухов своему второму сыну Юрию, а Боровск — будущему великому князю, от которого он уже не отходил. По смерти же Юрия присоединен был великим князем и Серпухов, как и весь остальной его удел, к великому княжению, от которого потом уже не отделялся[843]. В данном случае мы не принимаем в расчет того, что Иван Грозный выменял у Владимира Андреевича Старицкого Верею, Алексин и Старицу на Дмитров, Боровск и Звенигород, так как удельные князья после Ивана III уже не пользовались правами владетельных.

Удельное княжество Можайско-Верейское

Собственно Можайское удельное княжество

Можайск, ныне уездный город Московской губернии, недалеко от впадения речек Можайки и Петровки в Москву-реку, начинает упоминаться в летописях со второй половины XIII столетия[844]. Он входил сначала в состав Смоленской земли и некоторое время был уделом Федора Ростиславича Черного (умер в 1299 г.), раньше которого не упоминается[845]. В 1303 г., когда в нем сидел Святослав Глебович, сын Глеба Ростиславича Смоленского, Юрий Данилович, тогда еще только удельный князь Московский, вместе с младшими братьями пошел на Можайск и взял его, а князя Святослава Глебовича привел в Москву пленником[846]. По смерти Юрия Московское княжество целиком перешло к его единственному наследнику, брату Ивану Даниловичу, а следовательно, и Можайск. Иван Данилович оставил два духовных завещания, и по тому и по другому Можайск он отдавал старшему сыну Семену. Сыновья Семена не пережили отца, а потому последний назначил свой родовой удел и все свои приобретения своей супруге Марии[847], ей же достался и Можайск. Хотя Мария Александровна умерла в 1399 г., но еще задолго до ее смерти Можайск перешел от нее к великому князю Ивану II Ивановичу: произошла ли между невесткой и деверем какая-то мена волостями, или Иван Иванович как-то иначе получил Можайск, неизвестно[848]. Как бы то ни было, но по духовному завещанию Ивана Ивановича Можайск вместе с Коломной достался его сыну Димитрию, которому предназначался и весь остальной надел Марьи Александровны по ее кончине[849]. Димитрий Иванович Донской вторым духовным завещанием[850] назначил Можайск в удел своему сыну Андрею, с которого, таким образом, и начинается ряд собственно удельных князей Можайских из рода великих князей Владимиро-Московских. Димитрий Иванович давал Андрею: «Можаеск со всеми волостей и с тамгою и с мыты, и з бортью и с селы и со всеми пошлинами, и с отъездными волостми, а волости Можаийкие: Исмея, Числов, Боянь, Берестов, Поротва, Колоча, Тушков, вышнее Глиньско, Пневичи с Загорьем, Болонеск, а Коржань да Моишин холм придал есм к Можайску; а се волости отъездные: Верея, Рудь, Гордошевичи, Гремми, Заберега, Сушов, да село Репиньское, да Ивановьское Васильевича в Гремичах. А Колуга и Роща сыну же моему князю Аньдрею; и что вытягал боярин мой Федор Аньдреевичь на обчем рете Тов и Медынь у смолнян, а то сыну же моему князю Аньдрею. А из московьских сел ему: Напрудьское село, да Луциньское на Яузе с мелницею, Деуниньское, Хвостовьское в Перемышле, да луг Боровьский, а другий противу Воскресенья; а из юрьевьских сел ему Олексиньское село на Пекше». Верея пока должна была оставаться за матерью Андрея, которой Димитрий Иванович произвел надел из сыновних уделов. Кроме того, из уделов князей других родов, прежде присоединенных к Московскому княжеству, Димитрий Иванович благословляет Андрея Белоозером, которое называет «куплей» деда своего, Вольским с Шаготью и Милолюбским езом.

Андрей Димитриевич

Род. в 1382 г. — ум. в 1432 г

Андрей Димитриевич родился 14 августа 1382 г.[851]

Об общественной деятельности его и вообще о нем летописи начинают говорить, когда ему было не больше 15 лет.

Действуя по отношению к Новгороду совместно со своим тестем Витовтом, Василий Димитриевич за отказ новгородцев разорвать мир с немцами без особенного труда овладел в 1397 г. Двинской землей, принадлежавшей Новгороду. Новгородцы отвечали на это разорением Белозерска, Кубенских и др. волостей, но не желали полного разрыва с великим князем, а потому отправили к нему послов с предложением мира. Чтобы не оттолкнуть от себя новгородцев в объятия Витовта, с которым они, как известно было Василию Димитриевичу, вели переговоры, выражая желание быть под его рукой на определенных условиях, великий князь принял мир и отступился от Двинской земли. По этому случаю Василий Димитриевич в 1398 г. посылал в Новгород Андрея Димитриевича, который прожил там от середины июля до сентября[852].

Затем в течение весьма долгого времени, с 1398 по 1425 г., Андрей Димитриевич упоминается в летописях только один раз под 1408 г. В этом году чрезвычайно быстро и неожиданно пришел из Орды под Москву Едигей. Василий Димитриевич, не успев приготовиться к отпору неприятеля, уехал с семейством в Кострому, а оборону Москвы поручил опытному вождю князю Владимиру Андреевичу Храброму и своим братьям Андрею и Петру. После этого татарского набега мы теряем Андрея Димитриевича из виду до 1425 г.[853]

В 1425 г. скончался великий князь Василий Димитриевич, и в семье московского великокняжеского дома наступил смутный период междоусобицы, продолжавшийся четверть века: явился претендент на великокняжеский стол в лице Юрия Димитриевича, князя Звенигородско-Галицкого, дяди преемника Василия. Андрей Димитриевич если не стоял в этой борьбе активно за племянника, то, во всяком случае, не был и против него: мы не видим его на стороне Юрия; знаем, что он беспрекословно исполнял поручения великого князя и что тот питал к нему больше доверия, чем к другим дядьям. Его или его брата Константина посылал юный племянник в 1425 г. к Нижнему Новгороду преследовать Юрия Димитриевича — дело сомнительное; но несомненно то, что в числе тех, с кем юный великий князь советовался относительно претензий на великокняжеский стол Юрия Димитриевича и кто посоветовал послать к претенденту для переговоров митрополита Фотия, был и Андрей Димитриевич.

Затем в течение лет семи, т. е. до самой кончины, Андрей Димитриевич упоминается еще только один раз[854]. В 1429 г. татары подходили к Галичу на князя Юрия Димитриевича, а на Крещенье резко подошли к Костроме, взяли ее, а также Плесо и Лух, великий князь послал в погоню за ними дядей, Андрея и Константина Димитриевичей, которые гнались за татарами до Нижнего Новгорода, но не нагнали. Однако князь Федор Стародубский-Пестрый и Федор Константинович Добрынский тайно от князей-братьев и воевод пошли дальше, напали на задние отряды татар, многих убили, а остальных разогнали[855].

Через три года после этого похода, 9 июля 1432 г., Андрей Димитриевич скончался в своей отчине в Можайске, а похоронен в Москве, в Архангельском соборе[856].

Он был женат с 1403 г. на дочери князя Александра Патрикиевича Стародубского (Северского), Аграфене[857], от брака с которой имел детей: Ивана, князя Можайского, Михаила, князя Верейского, и дочь Анастасию, бывшую замужем за великим князем Тверским Борисом Александровичем[858].

Иван Андреевич

1430–1462

Духовного завещания Андрея Димитриевича до нас не дошло, но оно было, как это видно из договоров Ивана и Михаила Андреевичей с великим князем Василием Васильевичем[859]. Надо, однако, заметить, что, хотя в первых договорах детей Андрея Димитриевича с великим князем города и волости их поименовываются нераздельно, в личных договорах Михаила Андреевича с Василием Васильевичем поименовываются только те волости, которыми в своей духовной грамоте Михаила благословил отец, т. е. Верея, Белоозеро и пр.

Таким образом, надо принять за несомненное, что Можайский удел разделился еще при жизни Андрея Димитриевича, и разделение произведено им самим между детьми, из которых старшему, Ивану, достался главный город удела с другими волостями.

О времени рождения Ивана Андреевича, второго удельного князя Можайского, сведений до нас не дошло[860]. Впрочем, так как вскоре после смерти отца он начинает действовать самостоятельно — заключает договор с великим князем, а потом переходит на сторону Юрия Димитриевича, с которым также заключает договор, — надо полагать, что в год смерти отца он был уже человеком взрослым.

По договору Ивана и Михаила Андреевичей с Василием Васильевичем последний обязуется, в частности, блюсти под первыми те города и волости, которые дал им отец; а Андреевичи обязуются быть заодно с великим князем против его неприятелей. Неприятели не поименованы, вероятно, потому, что явно их не было. Это — во-первых. Во-вторых, в договоре сделана Андреевичами следующая оговорка: «А даст тебе Бог достать свою вотчину Великое Княжение, и ты нас пожалуешь». Неприятели, как мы сказали, в договоре не поименованы, и это, по нашему мнению, не случайность или не простая форма, по крайней мере в данном случае, так как в договоре тех же братьев с Юрием Димитриевичем, когда последний стал великим князем, неприятель, с которым братья не должны сноситься, прямо указан — Василий Васильевич[861]. Таким образом, первый договор следует, по нашему мнению, отнести к тому времени, когда, после поездки митрополита Фотия в Галич, между соперниками заключено было перемирие, т. е. до решения спора их в Орде в 1432 г.[862]

Весной 1434 г. великий князь Василий Васильевич, как мы видели уже при обзоре его княжения, потерпел поражение от князей Галицких в Ростовской области и бежал в Новгород. В бою участвовал и Иван Андреевич, который бежал в Тверь, куда еще прежде бежала его мать (за тверским князем была сестра Ивана). Великий князь прислал к нему в Тверь Андрея Федоровича Голтяева с просьбой не отступать от него, великого князя. «Господине государь, — отвечал Иван Андреевич, — где ни буду, а везде твой есмь человек, но чтобы ныне отчины не потерять, а матка бы не скиталася по чюжей отчине, а всегды есми твой». Вскоре явился посол и от Юрия Димитриевича, который звал князя Можайского к себе. Чтобы сохранить за собой отчину, Ивану Андреевичу оставался один выбор — примкнуть к сильнейшему, в данную минуту — к Юрию[863]. Вместе с Юрием Димитриевичем, с которым он соединился под Троицким монастырем, Иван Андреевич подступил к Москве, которая и взята была ими на Фоминой неделе.

В том же году 5 июня скончался Юрий Димитриевич, и дела приняли другой оборот. Иван Андреевич, конечно, не мог не видеть, что старшему сыну Юрия Василию Косому, занявшему по смерти отца великокняжеский стол, борьба с Василием Васильевичем будет не под силу, тем более что на сторону последнего перешли младшие сыновья Юрия, а потому и он перешел на сторону того, кто уже был великим князем и кого почти все признавали таковым, т. е. на сторону Василия Васильевича. Вскоре потом Иван Андреевич ходил на Василия Косого и был в битве у Скарятина в 1436 г.[864]

После Скарятинского боя в течение почти десяти лет летописи не дают никаких известий об Иване Андреевиче[865].

В 1445 г. Иван Андреевич участвовал в походе великого князя на казанского царя Улу-Махмета и в том же году — в бою под Суздалем с детьми Махмета; здесь он был ранен и сбит с коня, так что спасся только благодаря тому, что ему успели подать другого коня, и он ускакал. Великий князь взят был в плен, из которого скоро освободился. Шемяка, чьи хлопоты о задержании Василия в плену случайно не удались, начал мутить воду: желая привлечь на свою сторону Ивана Андреевича и князя Тверского Бориса, передавал им ходивший тогда, а может быть, им самим пущенный слух о договоренности великого князя с Улу-Махметом: первый будто бы обязывался при освобождении из плена довольствоваться Тверью, предоставляя всю остальную Русь непосредственному ведению казанского царя. Степень участия в этом деле князя Тверского сомнительна, но Иван Андреевич, бывший тогда в мире с великим князем, от которого получил даже по недавнему договору Козельск[866], перешел на сторону Шемяки.

В феврале 1446 г. Василий Васильевич выехал из Москвы в Троицкий монастырь; об этом дано было знать союзным князьям, которые и заняли Москву. Отсюда князь Можайский был отправлен Шемякой к Троице, захватил здесь 13 февраля великого князя и привез его в Москву, где несчастный пленник и был ослеплен. Шемяка за оказанные Иваном Андреевичем услуги дал ему Суздаль, что видно из заключенного впоследствии Юрьевичем договора с князьями Суздальскими Василием и Федором Юрьевичами, внуками Василия Кирдяпы, которым он обещает, когда Бог даст ему великое княжение, отобрать Суздаль у князя Можайского и передать им[867].

Но торжество Шемяки было недолгим. Он не мог не видеть, что народ сочувствует Василию, а на него «негодует» и «мыслит» (замышляет зло). Посоветовавшись с Иваном Андреевичем, он в 1447 г. освободил Василия, дав ему в удел Вологду. Отсюда великий князь пробрался в Тверь и начал готовиться к возвращению своей отчины. Шемяка и князь Можайский выступили против него и остановились в Волоке, чтобы преградить Василию путь к Москве. Но Москва скоро и легко была занята по распоряжению великого князя небольшим отрядом, во главе которого стоял боярин Михаил Плещеев. Из Твери между тем к Волоку подвигался Василий Васильевич. Шемяка и Иван Андреевич бежали в Галич, а оттуда — в Пухлому, где находилась Шемякой же заточенная сюда мать великого князя Софья Витовтовна. Захватив ее с собой, беглецы ушли в Каргополь. Василий Васильевич продолжал преследовать беглецов: взяв Углич, он пришел в Ярославль и оттуда послал к Шемяке с предложением отпустить Софью Витовтовну. Юрьевич отпустил[868]. После этого Шемяка и Иван Андреевич решили просить мира у великого князя и обратились к посредничеству Михаила Андреевича Верейского и Василия Ярославича Серпуховского, бывших в добрых отношениях с великим князем. В перемирном договоре с ними князья-союзники обещали бить челом великому князю о принятии их в мир и любовь и возвращении им прежних отчин, причем обязывались возвратить казну, захваченную ими у великого князя, его матери, жены и ее бабушки (Марьи Голтяевой) и бояр. Шемяка и князь Можайский отступались от некоторых городов: последний — от Козельска, Алексина и Лисина; обещали возвратить взятые ими в великокняжеской казне договорные грамоты, ярлыки и дефтери[869]. Но так как время было вероломное, неудивительно, что Шемяка и Иван Андреевич выговаривают условие, чтобы им не ездить в Москву, пока там не будет митрополита. В том же году великий князь заключил с Иваном Андреевичем договор; князь Можайский упирает в нем особенно на то, чтобы ни сам великий князь, ни мать и жена, ни дети не мстили ему за прежние обиды, чтобы не помнили этого, не поминали и на сердце не держали; чтобы дети великого князя, когда им исполнится по 12 лет, целовали крест в соблюдении этого договора. Поруками здесь выставлены тверской князь и его жена (сестра Ивана Андреевича), Михаил Андреевич Верейский и Василий Ярославич Серпуховский, которые будут с правым на виноватого[870].

Шемяка между тем не переставал крамолить против великого князя: сносился с Новгородом и опять с князем Можайским. К последнему он отправлял после Сатина, «единачася» с ним на великого князя, и наказывал Ивану Андреевичу сказать Василию: «Если ты пожалуешь князя Димитрия Юрьевича, и меня пожаловал, — его не пожалуешь, и меня не пожаловал». Это и говорил в Москве посол князя Ивана Андреевича. Переговоры князя Галицкого с князем Иваном были ранее конца декабря 1447 г., когда написано послание духовенства, в котором и передается этот случай. Увещевая Шемяку покориться великому князю, духовенство назначает ему срок для размышления: две недели после Крещения. Но Юрьевич к сроку не изъявил покорности, и великий князь в начале 1448 г. выступил против него в поход. Силы Василия были внушительны, и Шемяка смирился, дав ему поклятые (клятвенные) грамоты. В сентябре того же года великий князь, неизвестно по какому поводу, заключил новый договор с Иваном Андреевичем; по этому договору великий князь пожаловал ему Бежецкий Верх, половину Заозерья и Лисин; Иван Андреевич клянется держать великое княжение честно и грозно; в случае смерти великого князя — признать великим князем его сына. Но опять можайский князь выговаривает условие не ездить к великому князю, пока не будет митрополита.

Несмотря, однако, на клятвы, Иван Андреевич недолго оставался в покое: есть известие, что в феврале 1448 г. он контактировал с великим князем Литовским Казимиром при посредстве своего тестя, князя Федора Воротынского: Иван Андреевич просил помощи у Казимира, чтобы овладеть великим княжением, за что обязывался писаться младшим братом относительно литовского князя и хотел уступить ему Ржев и Медынь, не вступать в Козельск и помогать во всех войнах. В следующем затем 1449 г. мы видим его опять на стороне Шемяки. Вновь нарушив крестное целование 1448 г., Шемяка весной 1449 г. пошел к Костроме, но не смог ее взять. С ним был и Иван Андреевич. Великий князь выступил против них в сопровождении новопоставленнего митрополита Ионы и епископов. Василий Васильевич остановился в приволжском селе Рудине близ Ярославля; князья-союзники наступали на него, и едва не произошло кровопролития, замечает летописец. Но здесь Иван Можайский почему-то оставил Шемяку и бил челом великому князю, от которого получил Бежецкий Верх, недавно бывший за ним же[871].

Едва ли великий князь жаловал Ивана Андреевича потому, что верил в его искреннее примирение: скорее всего, он хотел ослабить Шемяку, лишив его союзника. Неоднократно изменявший Василию, едва ли и можайский князь мирился искренне. Но вот Шемяки не стало, сын его бежал в Литву, и у великого князя развязались руки.

Шемяка умер от отравы в 1453 г., а в 1454 г. Василий Васильевич уже идет на Можайск против Ивана Андреевича «за его неисправление», как выражается летопись[872]. Неисправлений со стороны можайского князя было много и до последнего примирения его с Василием, который только по одному этому мог вооружиться против него; но в послании митрополита Ионы к смоленскому епископу Мисаилу об измене и бегстве в Литву Ивана Андреевича[873] есть указание и на новые грехи князя Можайского. Митрополит говорит, в частности, что приходила рать сына царя Седи-Ахмета; что к князю Можайскому посылали за помощью, но он помощи не дал, хотя татары и ушли прочь «безделны»; потом татары приходили на Галич, и к Ивану Андреевичу посылали владыку Геронтия за помощью, но он ни сам не явился, ни воевод не прислал: поэтому великий князь сложил к нему крестное целование. Цель послания выражается в конце его: митрополит говорит, что великий князь хочет с королем любви, братства и «прочного, доброго житья», а потому и не посылал преследовать князя Можайского; но если тот будет делать пакости (по отношению к Москве), то его надо будет поймать, и епископ Смоленский предупредил бы об этом и канцлера, чтоб он «о том поберегл». Очевидно, тут делается предупреждение насчет возможных столкновений с Литвой из-за беглеца, которым, как орудием, могло воспользоваться литовское правительство.

Но вернемся к Ивану Андреевичу. Он и не думал встретить великого князя вооруженной рукой: с женой, детьми и со всеми своими людьми он бежал в Литву, а Можайск великий князь присоединил к великому княжению, оставив в нем своих наместников[874].

В Литве Иван Андреевич получил Чернигов, Стародуб, Гомель и Любеч. Здесь с ним встретился позднее бежавший туда князь Иван Васильевич, сын Василия Ярославича Серпуховского. На чужбине князья, невольные изгнанники, мечтали: один — о великом княжении, другой — об освобождении отца, Василия Ярославича, и о получении в удел в случае исполнения их мечты, скрепленной договором, Дмитрова и Суздаля[875]. Но мечты так и остались мечтами. Иван Андреевич, неизвестно когда умерший, от брака с дочерью князя Федора Воротынского, неизвестной по имени, оставил двух сыновей, Андрея и Семена, князей Стародубских (Стародуба северского).

Юрий Васильевич Младший

Род. в 1441 г. — ум. в 1472 г

Можайск, после бегства Ивана Андреевича в Литву присоединенный к Великому княжеству, составлял часть последнего до 1462 г., т. е. до года смерти великого князя Василия Васильевича. В своей духовной Василий Васильевич назначает Дмитров вместе с Можайском и другими волостями в удел своему сыну Юрию Младшему, за которым Можайск был до самой его кончины, т. е. до 1473 г.[876]

Андрей Васильевич Горяй

Род. в 1446 г. — ум. в 1494 г

После бездетной смерти Юрия Васильевича (умер в 1478 г.) удел его, следовательно, и Можайск, был присоединен Иваном III Васильевичем к великому княжению и был его частью до 1481 г. В этом году Можайск по договору был отдан великим князем его брату Андрею Углицкому, за которым и был до 1491 г., т. е. до времени заключения Андрея. Затем Можайск уже окончательно присоединен к Великому княжеству: Иван Васильевич назначает его своим завещанием старшему сыну, т. е. будущему великому князю[877].

Верейское удельное княжество

Верея, теперь уездный город Московской губернии, расположена по обоим берегам р. Протвы. Время ее основания неизвестно. В договорной грамоте Димитрия Донского с Олегом Рязанским (1381 г.) этот город упоминается в числе московских мест, пограничных с Рязанской землей: «А межи нас роздел земли по реку по Оку, от Коломны в верх по Оце на Московской стороне Почен, Новый городок, Лужа, Верея, Боровеск» и пр.[878] Он всегда принадлежал Московскому княжеству, и первоначальное назначение его было, вероятно, служить сторожевым постом от набегов соседей.

В 1389 г. по завещанию Димитрия Ивановича Донского вместе с Можайском к сыну Донского Андрею перешла и Верея в числе других волостей. До 1432 г., т. е. до самой смерти Андрея Димитриевича, она находилась в Можайском уделе, как одна из так называвшихся тогда отъездных волостей, а с указанного года Верея со своим уездом составила удел для младшего сына Андрея, Михаила Андреевича. Духовного завещания Андрея Димитриевича, как уже было отмечено, до нас не дошло, но оно было, как это видно, например, из одного договора Михаила Андреевича с великим князем Василием Васильевичем: «А чем благословил отец мой мене, князь Ондрей Дмитриевич по душевной грамоте отца своего в Москве и Вереею с волостьми и со отъежжими месты и Белым озером с волостьми… того ти… всего подо мною блюсти»[879].

Итак, первым удельным князем Верейским был младший сын Андрея Димитриевича, князя Можайского, внук Димитрия Донского Михаил.

Михаил Андреевич

1430 — ум. в 1485 г

О времени рождения Михаила Андреевича, как и его старшего брата, до нас не дошло известий, так что мы не знаем, какого возраста он остался по смерти отца (умер в 1432 г.). Но так как в первые же два года после смерти отца он участвует в нескольких договорах, надо полагать, что в это время он был уже довольно взрослым. Так, наравне со старшим братом Иваном он участвует в договоре последнего с великим князем Василием Васильевичем; затем он участвовал в относящемся к тому же времени договоре Василия Ярославича Боровского с великим князем. В этом договоре он признан князем Боровским старшим братом. Далее, когда Юрий Димитриевич Галицкий (умер в 1434 г.) взял перевес над великим князем, то, естественно, должен был поставить в определенные отношения к себе других князей и, в частности, князей Можайского и Верейского, с которыми и заключил договор; по этому договору братья Андреевичи обязываются, в частности, не сноситься с Василием и по смерти Юрия признать великим князем его сына; а когда перевес опять перешел на сторону Василия, то и Андреевичи переходят на его сторону и участвуют в договоре его с Юрием, которого обязываются «имети собе дядею»[880].

Переход Михаила Андреевича на сторону Юрия, судя по последующим отношениям его с великими князьями, Василием Васильевичем и его сыном Иваном, вынужден был силой обстоятельств; на самом же деле Михаил Андреевич, хотя, может быть, и пассивно, стоял за установившийся порядок вещей. За это говорит вся последующая его жизнь.

В 1445 г. хан Улу-Махмет засел в Нижнем Новгороде; вскоре он пошел оттуда к Мурому. Против Махмета с великим князем ходил и Михаил Андреевич. В то же время в отместку за посылку великим князем на Брянск и Вязьму двух служилых татарских царевичей литовцы разорили окрестности Калуги, Можайска и Вереи. За отсутствием самих князей, воеводы Можайский, Верейский и Боровский, собрав несколько сотен людей, погнались за семитысячным литовским войском, но в битве у р. Суходрова были разбиты; со стороны литовцев пало 200 человек. Между тем Улу-Махмет отправил на Московскую землю своих сыновей Мамутека и Ягуба. Великий князь выступил против них в июне. С ним опять находились и Андреевичи, Можайский и Верейский князья. Бой под Суздалем имел несчастливый для великого князя исход: войска его были жестоко разбиты, а он сам и Михаил Андреевич взяты в плен[881]. Как ни желательно было Шемяке, чтобы Василий остался в плену, но желания его не исполнились: знатные пленники за выкуп в том же году были освобождены[882]. К тому времени, когда Василий находился в плену, относится его договор с Андреевичами, о чем мы уже говорили в предыдущей биографии[883]. По этому договору великий князь пожаловал Михаила — «отдал выхода на год», и этого выхода не должен был брать «от Петрова дни до Петрова дни на сей год».

В июне 1447 г. по примирении с Иваном Можайским великий князь с Михаилом Андреевичем заключил новый договор, по которому верейский князь освобождался от татарской дани на два года и вместо половины Кубены получал, по своему желанию, ту часть Заозерья, которая примыкала к его Белозерским волостям[884]. В следующем месяце Михаил Андреевич участвовал в договоре великого князя с Иваном Федоровичем Рязанским[885]. Вообще, мы видим Михаила Андреевича постоянно на стороне великого князя, который, кажется, тоже относился к нему с полным доверием. На это указывает, в частности, то, что в том же 1447 г. к посредничеству его и Василия Ярославича Серпуховско-Боровского, как мы уже видели, обратились Шемяка и брат Михаила Иван Можайский, когда захотели примириться с великим князем[886].

Мы уже видели, что при Василии Васильевиче было одно столкновение с Литвой (битва при р. Суходрове) в 1445 г. Года через три (в 1448 г.) видим в Москве литовского посла, а в 1449 г. между Москвой и Литвой заключен был договор, в котором участвовал, наряду с можайским и боровским князьями, и Михаил Андреевич[887]. В следующем, 1450 г. верейский князь по новому договору с Василием (1 июля) получил Вышгород с волостями, путями и селами в удел и в вотчину и из Звенигородских волостей Плеснь, Смоляные, Сохну, Зарыдалье, Зерем и Тарусицких бортников. Мало того: по этому договору Вышгород с приданными к нему волостями освобождался на пять лет от выхода, а вся Верейская волость получила льготу — давать половину выхода в течение трех лет[888].

В 1462 г. скончался великий князь Василий Васильевич, передав великокняжеский титул своему сыну-соправителю Ивану. В самые первые годы княжения нового великого князя Михаил Андреевич заключал с ним несколько договоров: в двух первых великий князь подтверждает за Михаилом Андреевичем его отчину, чем пожаловал его отец, и те волости, которые были пожалованы ему умершим великим князем. Но из третьего договора видно, что Михаил Андреевич «сам» отступился в пользу великого князя от Вышгорода и прочих волостей, пожалованных ему в 1450 г. Василием Васильевичем[889]. Это «сам», впрочем, подозрительно.

Тем не менее Михаил Андреевич Ивану Васильевичу служит так же, как его отцу. В 1471 г. великий князь решил наказать Новгород за то, что тот хотел задаться за польского короля, и 20 июня выступил в поход. В этом походе принимал участие и Михаил Андреевич Верейский вместе с сыном Василием. В конце июня князь Холмский сжег Русу, побил новгородцев на берегу Ильменя и на р. Поле и хотел двинуться к г. Демону, но великий князь приказал ему опять вернуться к Шелони для соединения с псковичами, а у Демона стоять Михаилу Андреевичу. Вскоре после Шелонской битвы, в июле, Демон сдался князю Верейскому и заплатил сто рублей откупа. В начале осени 1472 г. все князья возвратились из этого похода восвояси[890].

Можно сказать, что после этого похода от прежней вольности Господина Великого Новгорода осталась одна только тень. Но и эта тень через шесть лет рассеялась: в 1478 г. Новгород покорен был полностью. Ни Казимир, ни хан Ахмат не помогли новгородцам, как их обнадеживал первый. Не собравшись вовремя, Ахмат пошел на Москву летом 1480 г. Когда в конце июля в Москву пришло известие, что хан уже подходит к Дону, великий князь собрался в Коломну — пункт, где обычно встречали врага. Но Москву нужно было поручить тем, кто пользовался доверием, особенно теперь, когда великий князь был в ссоре с братьями Андреем Углицким и Борисом Волоцким. Выбор великого князя пал на его мать, инокиню Марфу, на Михаила Андреевича Верейского, митрополита Геронтия, владыку Ростовского Вассиана и др., которых он и оставил «блюсти» Москву. Те же лица в то время, когда Ахмат уже стоял на Оке, способствовали примирению великого князя с братьями[891].

К 1482–1483 гг. относятся два договора Михаила Андреевича с великим князем. В первом, 4 апреля 1482 г., участвовал и сын Михаила Андреевича Василий. Великий князь обязуется под Михаилом и его сыном блюсти отчину их, Верею, Ярославец и Бело-озеро; но относительно Белоозера замечено, что по смерти Михаила оно поступает к великому князю, которому его отдал сам Михаил, а Василий Михайлович не вступает в него и «не подыскивает некоторою хитростью». Великий князь со своей стороны обещает «с тое отчины с Белаозера душу Михайлову поминати». В 1483 г. Василий Михайлович вынужден был бежать в Литву. По этому случаю великий князь заключил 12 декабря того же года новый договор с Михаилом Андреевичем. Вот самое важное и существенное обязательство этого договора, которое должен был принять на себя князь Верейский: «А с сыном ти с своим, со князем с Василием не ссылатися некоторою хитростью; а кого к тобе пришлет с какими речми, и то ти мне, великому князю, сказати в правду, по сему крестному целованью, а того ти ко мне прислати, ково к тобе пришлет. А чем благословил тобя отец твой… в Москве, также и вотчиною твоею, Ярославцем с волостьми и с путьми и с селы и с всеми пошлинами, и ты после своего живота ту свою вотчину всю дал мне, великому князю; также что наперед сего дал еси мне, великому князю, свою вотчину Белоозеро со всем по тому, как было за тобою, за князем Михайлом Ондреевичем и грамоты еси свои на то мне дал; и что еси в своей отчине собе примыслил или что собе примыслишь, и что яз, князь великий, пожаловал тобя своею вотчиною Вереею с волостьми и с отъезжими месты, что взял есмь в своей вине у твоего сына у князя у Василия: и то все тобе, князю Михаилу, держати за собою до своего живота. А отоймет Бог тобя, моего брата молодшего, князя Михайла Ондреевича, ино после твоего живота та вся твоя вотчина, чем тя благословил отец твой, князь Ондрей Дмитреевич в Москве и Ярославец со всем и что яз, князь великий, пожаловал тобя своею вотчиною Вереею со всем, и та вотчина твоя вся после твоего живота мне, великому князю, со всем по тому, как было за тобою…»[892]

Михаил Андреевич скончался в 1486 г. на третьей неделе по Пасхе. По завещанию он ничего не мог назначить своему сыну в силу договора с великим князем; последнего он просит только: «Да чтобы господин мой князь великий пожаловал: после моего живота судов моих не посуд ел», и еще: «А что мои люди, кого буду чем пожаловал жалованьем и деревнями, и Государь бы мой князь великий после моего живота моего жалованья не порушил, чтобы мои люди после моего живота не заплакали»[893].

Михаил Андреевич был женат на дочери боровского князя Елене Ярославне, от брака с которой имел детей: Василия, прозванием Удалой, Ивана и дочь Анастасию, бывшую, как видно из духовного завещания Михаила, замужем за князем Осипом Андреевичем Дорогобужским[894].

Василий Михайлович Удалой

1460–1495

Летописи, не передавая известий о времени и месте рождения Василия Михайловича, начинают говорить о нем с 1468 г. В этом году дела с Казанью принимают серьезный оборот. Не совсем удачные походы предыдущего года заставили великого князя стать во главе нового ополчения. В 1468 г. зимой, за три недели до великого заговенья, Иван Васильевич с большой свитой выступил из Москвы во Владимир. В свите находился и Василий Михайлович[895]. Походы этого года в землю Черемисскую и к Казани ограничивались с обеих сторон взаимными опустошениями. Весной следующего, 1469 г. (или 1470 г.) великий князь задумал новый поход с большими по сравнению с предыдущим годом силами. Обозревая княжение Ивана III, мы уже познакомились с подробностями и результатами этого похода; здесь отметим только участие в этом походе Василия Михайловича, который вместе с братьями великого князя Юрием и Андреем-болыиим Васильевичами послан был к Казани берегом Волги[896].

В 1471 г., как мы уже видели, говоря о его отце, Василий Михайлович участвовал в походе Ивана III на Новгород, стоял вместе с отцом под городком Демоном, который сдался им, заплатив откуп в сто рублей, и был в числе тех, к кому новгородское посольство обращалось с просьбой бить челом великому князю за Великий Новгород[897]. Не прошло и года, как Василию Михайловичу пришлось участвовать в другом походе — против Ахмата, который в 1472 г. подошел к Алексину, где при малочисленности ратных людей не было ни пушек, ни пищалей, ни самострелов. Татары уже приступали к осаде, как воевода Беклемишев вышел из Алексина и бросился на другой берег Оки. Неприятели не смогли его поймать, так как к Оке подоспел Василий Михайлович и воспрепятствовал им переправиться, а потом подоспели и братья великого князя Юрий и Борис Васильевичи[898].

Затем лет шесть Василий Михайлович не встречается на страницах летописей. Но вот в 1478 г. Иван Васильевич предпринимает другой поход на Новгород. Василий Михайлович принимал участие и в этом походе: он шел в левой руке под началом великокняжеского брата Бориса Васильевича, князя Волоцкого. Придя к Новгороду, он расположился по приказу великого князя в монастыре на Лисичьей горке и вскоре потом в числе других вступил с великим князем в Новгород[899].

В 1480 г. на Русь находил Ахмат. Слух о нашествии ходил в Москве еще в 1479 г., а в 1480 г. оказался верным, и великий князь выслал на берег Оки своих воевод. Татары «пришедше поимаша безпуту и отъидоша», а великий князь, вероятно не успев узнать об этом, выслал также на берег Оки своего сына Ивана, брата Андрея-меньшого и Василия Михайловича[900].

В конце 1483 г. великий князь был обрадован рождением внука Димитрия. По этому случаю он хотел «сноху свою [Елену Степановну, жену Ивана Ивановича Младого] дарити саженем первые своей великие княины тферьскые». Оказалось, что это «сажение» (драгоценное узорочье — ожерелье) Софья Фоминична подарила своей племяннице Марье Андреевне Палеолог, когда та выходила замуж за Василия Михайловича Верейского. В гневе великий князь взял у Василия Михайловича все приданое его жены и, кроме того, «хотел его и со княгинею поимати». Василий понял, что для него остается только одно спасение — бежать, и он бежал в Литву вместе с женой. Это было уже в 1484 г. В погоню за ним был послан великим князем князь Борис Михайлович Туренин-Оболенский, который едва не поймал его[901].

В том же году великий князь заключил договоры с отцом беглеца Михаилом Андреевичем и Михаилом Борисовичем Тверским. Частные статьи этих договоров мы уже излагали в своем месте; относительно же Василия Михайловича эти договоры сходятся в одном пункте: и тот и другой из договаривающихся с великим князем обязываются с Василием Михайловичем «не ссылатися некоторою хитростию, ни к собе его не примата»[902].

Софья Фоминична в 1493 г. выхлопотала ему прощение и дозволение вернуться на родину, но Василий Михайлович почему-то не воспользовался этим. При заключении в 1494 г. договора между московским великим князем и литовским Александром последний обязывается Василия Михайловича «не отпущати никуде, а пойдет прочь из земли, и его опять не приимати»[903].

Как окончил Василий Михайлович свою жизнь на чужбине, неизвестно.

Он женат был на Марье Андреевне Палеолог, племяннице Софьи Фоминичны; Марья Андреевна приехала в 1480 г. в Москву со своим отцом, греческим царевичем Андреем. Но ниоткуда не видно, чтобы от этого брака было потомство[904].

По смерти Михаила Андреевича в силу его завещания Верейский удел перешел к великому князю Ивану Васильевичу, который назначил Верею вместе с другими городами, как Старица, Алексин и др., своему сыну Андрею, после которого Вереей владел его сын Владимир. Но эти князья уже не пользовались правами князей владетельных.

Удельное княжество Дмитровское

Дмитров, уездный город Московской губернии на р. Яхроме и впадающей в нее речке Нетеке, основан в 1154 г. Юрием Владимировичем Долгоруким. Юрий был в этом году «на полюдии» на р. Яхроме вместе с женой, и тогда-то у него родился сын. Долгорукий заложил на реке город и «во имя сына своего» новорожденного назвал его Дмитровом, «сына же нарече Всеволод»[905], т. е. дал новорожденному княжеское имя Всеволод при имени Димитрий, данном ему при крещении.

Мы видели уже, что Дмитровом владел Ярослав Всеволодович[906]; может быть даже, что и сам Всеволод владел им одновременно с Переславлем, который он получил от старшего брата, великого князя Владимирского Михалка[907], и владел — скажем предположительно — как городом, основанным в честь его рождения и названным его именем[908]. До Ярослава же после того, как Всеволод по смерти Михалка в 1177 г. занял великокняжеский стол, в Дмитрове сидели, конечно, наместники великого князя. За это время и далее до самого нашествия татар Дмитров упоминается в летописях только один раз. В 1180 г. Святослав Всеволодович, князь Черниговский, бывший во вражде с Всеволодом Юрьевичем (Большое Гнездо), пришел с черниговцами и новгородцами в Суздальскую область и встретился со своим врагом на р. Влене[909]. Характер местности не позволял им вступить в бой, а приближавшаяся весна грозила Святославу распутицей, почему он, не достигнув цели похода — освобождения из плена своего сына Глеба, — решил на весну удалиться в Новгород и по пути отступления сжег Дмитров[910]. Подобной же участи город подвергся от татар в год нашествия Батыя[911].

Итак, до разделения Северной Руси на уделы по завещанию Ярослава Всеволодовича (умер в 1246 г.) Дмитровом владели сначала великие князья Суздальские, а потом Владимирские до Всеволода Юрьевича включительно, т. е. сам Юрий, Андрей и Всеволод, а потом те князья, которые сидели в Переславле[912]; но с 1246 г. он примыкает к Галичу, уделу Константина Ярославича. Таким образом, оказывается, что в татарский период, которым мы исключительно и заняты, до 1246 г. Дмитровом владел только один князь, Александр Ярославич. Но может ли Невский считаться первым удельным князем Дмитровским, если Дмитров, как уже сказано, придан был к Переславлю, т. е. был второстепенным в уделе, как бы пригородом? По завещанию Ярослава Всеволодовича его предпоследнему сыну Константину назначен в удел Галич, следовательно, Константин может быть называем только галицким князем. Но почему же его сын и преемник Давид называется, как увидим в летописях, и галицким, и дмитровским? Если потому, что он по какому-нибудь не дошедшему до нас договору с великим князем получил Дмитров, то опять возникает вопрос: мог ли удельный князь, уже имевший прозвище по главному центру своего удела (Галич — Галицкий), принимать другое прозвище по приданной к его уделу новой волости, в которой был свой центр, как в отдельной волости, т. е. было более видное селение или даже город, как в данном случае Дмитров? Решение этого вопроса возможно было бы, как кажется, после решения другого вопроса — о так называемых отъездных волостях. Признаемся, нам нигде не встречалось объяснение значения таких волостей, а между тем этот термин встречается в двух-трех духовных грамотах великих князей и всегда в одинаковой форме, так что материала для сравнений и выводов нет. Приведем, однако, один пример. Димитрий Иванович Донской вторым духовным завещанием[913] назначает в удел сыну Андрею: «Можаеск со всеми волостми и с тамгою и с мыты и с отъездными волостми». Далее отдельно перечисляются волости можайские: Исмея, Числов и пр., и отдельно же волости отъездные: Верея, Рудь и пр. Из Можайского удела вообще выделился потом Верейский удел, так что по смерти Андрея его старший сын Иван занял Можайск и, конечно, только с собственно можайскими волостями, а младший Михаил — волости отъездные во главе с Вереей, по которой младший Можайский удел стал называться Верейским; Верея, как видно из той же грамоты, в свою очередь, имела свои отъездные волости. Не значит ли, таким образом, что отъездные волости — это такие волости, которые предназначались для сыновей князя, владеющего определенным уделом, чтобы образовать из них новые уделы? Если это так, князь мог называться и по главному центру удела (Галицким, Можайским), и по одному из второстепенных (Дмитровским, Верейским). Завещание Ярослава до нас не дошло, а потому неизвестно, как в Галицком уделе названа Дмитровская волость: отъездной или как-нибудь иначе? Надо, впрочем, заметить, что для давно практиковавшегося действия специальное название или термин мог появиться позднее.

Итак, на основании высказанных соображений мы можем начинать ряд дмитровских князей с Александра Ярославича Невского, который, сидя на Переславском княжестве, владел и Дмитровом как волостью, по позднейшей терминологии, отъездной.

Удельные князья Дмитровские из дома Ярослава Всеволодовича

Александр Ярославич Невский

Род. в 1220 г. — ум. в 1263 г

Первым князем Дмитровским в татарский период русской истории был Александр Ярославич Невский. Он занимал, собственно, Переславль, но в то же время владел и Тверью, и Дмитровом как волостями отъездными, из которых впоследствии образовались отдельные самостоятельные княжества. Он владел Дмитровом с 1238 до 1246 г., когда город отошел к Галицкому уделу[914].

Константин Ярославич

1238 — ум. в 1255 г

О Константине Ярославиче мы уже говорили в своем месте[915]. Здесь заметим только, что после Александра Невского обладателем Дмитрова нужно считать его. Хотя до нас и не дошло известий о времени, когда Дмитров перешел во владение галицких князей, но, так как сын и преемник Константина Давид называется и галицким, и дмитровским князем, надо полагать, что Дмитров достался Давиду по наследству от отца, который мог получить этот город одновременно с Галичем.

Давид Константинович

1255 — ум. в 1280 г

Давид Константинович уже прямо называется в летописях не только Галицким, но и Дмитровским[916], и называется так в летописном известии о его кончине. Таким образом, Давид Константинович владел Дмитровом с 1255 по 1280 г.

Василий Константинович

1280–1310

Если Давид Константинович до самой смерти был князем Галицким и Дмитровским, надо полагать, что по смерти его и его младший брат Василий владел уделом безраздельно. Но неизвестно, как долго он княжил, так как он упоминается в летописях только один раз под 1310 г. по случаю рождения у него сына.

Борис Давидович

1280 — ум. в 1334 г

По смерти Василия Константиновича Галицкий удел раздробился: в Галиче сел средний сын Давида, Федор, умерший в 1335 г., а в Дмитрове — младший, Борис, который владел Дмитровом до своей кончины, т. е. до 1334 г.

Дмитровские князья из дома Ивана Калиты

Владимир Андреевич Храбрый

Род. в 1353 г. — ум. в 1410 г

Отобрав Галицкое княжество у Димитрия Ивановича, великий князь Димитрий Иванович (Донской) присоединил его к Москве.

Первым несомненным князем Дмитровским из рода князей Московских был Петр, сын Димитрия Ивановича Донского, с 1389 г. При нем Дмитров составлял уже главный центр удела. Но есть некоторое основание думать, что прежде он был во владении Владимира Андреевича Храброго, князя Серпуховского. Впрочем, об этом была речь в главе о Галицком княжестве.

Петр Димитриевич

Род. в 1385 г. — ум. в 1428 г

Петр Димитриевич, шестой из восьми сыновей Димитрия Ивановича Донского, родился 29 июня 1385 г.[917]

По завещанию отца Петр Димитриевич получил Дмитров с Вышгородом и Берендеевой слободой, село Богородицкое на Боголе, Углич, названный в духовной «куплей» Калиты, и Тошну с Сямой[918]. Впрочем, впоследствии по одному (относимому к 1405 г.) из договоров великого князя Василия Димитриевича с Владимиром Андреевичем Храбрым Углич перешел во владение последнего[919]. К тому же 1405 г. относят договор Василия Димитриевича с его братьями Андреем и Петром Димитриевичами; по этому договору великий князь обязывается «печаловаться» вотчинами братьев и, в частности, Дмитровом[920]. Надо полагать в таком случае, что последний договор состоялся позднее договора великого князя с Владимиром Андреевичем, так как в нем об Угличе не упоминается. Но ниоткуда не видно, был ли вознагражден чем-нибудь за Углич Петр Димитриевич. По упомянутой договорной грамоте, отношения младших братьев к старшему, великому князю, устанавливаются такие: младшие братья должны быть со старшим «за один и до живота»; друзья и враги у них — общие; ни старший без младших, ни младшие без старшего договоров не заключают; великий князь становится по отношению к младшим братьям «в отца место» и держит их в братстве и чести без обиды, печалуется ими и отчинами их, в том числе и тогда, когда они будут за их детьми. Младшие братья обязываются по духовной грамоте отца жить в Москве — блюсти под старшим братом, его женой и детьми то, чем его благословил их отец и что он сам приобрел, и, наконец, идти без ослушания, куда они будут посланы великим князем.

Но обратимся к общественной деятельности этого князя.

В 1406 г. Псков, а отчасти и Новгород, начинают одолевать с двух сторон немцы и литовцы. Не надеясь на одни свои силы, псковичи обращались к Новгороду, который в этом случае действовал двусмысленно по отношению к своему самостоятельному младшему брату, бывшему прежде его пригородом. Тогда псковичи, а также и новгородцы, обратились к великому князю, который отпустил к ним своего брата Петра. Не видно, впрочем, чтобы Петр Димитриевич принимал какое-либо участие в военных действиях: в летописях отмечено только, что он приехал в Новгород и пробыл там десять дней, а затем видим в Новгороде уже другого великокняжеского брата, Константина[921].

Вероятно, Петр Димитриевич поспешил возвратиться в Москву по личным делам: 16 января того же года он женился на Евфросинии Полиевктовне, внучке последнего московского тысяцкого Василия Васильевича Вельяминова[922].

В 1408 г. при быстром нашествии на Москву Едигея великий князь, как большей частью поступали в подобных случаях великие князья, уехал с семейством в Кострому. Защита Москвы была поручена великим князем его дяде Владимиру Андреевичу Храброму и братьям Андрею и Петру Димитриевичам. Благодаря случайности защитники Москвы отделались от Едигея не так дорого, как можно было бы ожидать при других обстоятельствах: Орде в это время угрожал враг, какой-то царевич, претендовавший на ханский престол, а потому Едигей, ограничившись данным ему откупом, поспешил из Руси в Орду[923].

При обзоре княжения Василия Димитриевича мы уже говорили, что на купленный им в Орде Нижний Новгород претендовали прямые отчичи последнего, потомки Андрея Суздальского, дети Бориса Константиновича, Иван и Даниил. В 1410 г., а по другому известию — в 1411 г. Борисовичи шли на Нижний Новгород с князьями Болгарскими, Жукотинскими и Мордовскими. Против них был выслан Петр Димитриевич с князьями Ростовскими, Ярославскими и Суздальскими. Бой произошел при селе Лыскове (Макарьевского уезда) 15 января; Петр Димитриевич проиграл битву: Борисовичи «сташа на костех». Впрочем, не видно, что Борисовичи выиграли что-нибудь от этой победы[924].

В 1425 г. умер великий князь Василий Димитриевич, и великокняжеский стол занял его сын Василий. Брат умершего великого князя Юрий Димитриевич Звенигородско-Галицкий предъявил свои права старшинства, и между дядей и племянником разгорелась продолжительная и упорная борьба. Это предвидел, похоже, сам Василий Димитриевич. Не надеясь на доброе отношение своих братьев Юрия и отчасти Константина к своему сыну-наследнику, он в завещании поручает сына исключительно своему тестю Витовту и братьям Андрею и Петру. Петр Димитриевич, как и Андрей, оправдали доверие старшего брата: в разгоревшейся между Василием и Юрием борьбе они были на стороне племянника[925]. Впрочем, надо заметить, что из летописей не видно, что Петр Димитриевич принимал очень деятельное участие в этой борьбе.

В следующем, 1426 г., по известиям летописей в Пскове, Новгороде, Торжке, Твери, Волоке, Дмитрове, в Москве и др. городах началась моровая язва, не прекращавшаяся и в следующие два года. Вероятно, от этой язвы скончался и Петр Димитриевич в Дмитрове в самом начале февраля 1428 г.[926]

Как уже было сказано выше, Петр Димитриевич женат был на дочери Полиевкта Васильевича Вельяминова, но потомства от этого брака не осталось.

Юрий Димитриевич

Род. в 1374 г. — ум. в 1434 г

О Юрии Димитриевиче, сыне Димитрия Донского, мы подробно говорили в главе о князьях Галицких, а потому здесь коснемся его только отчасти, настолько, насколько имя его связано с обладанием Дмитровом.

В 1432 г. дядя и племянник, т. е. Юрий Димитриевич и великий князь Василий Васильевич, представили спорное дело о великокняжеском столе на суд хана; благодаря подкупу ордынских вельмож и хитрой тактике в переговорах с ними боярина Всеволожского племянник осилил дядю. Но последний тогда же получил все-таки Дмитров в добавку к своему уделу. Недолго, однако, Юрий владел этим уделом. Из Орды он приехал в Звенигород, а отсюда перебрался в Дмитров. Но, опасаясь, вероятно, жить поблизости к Москве или задумав против великого князя новые козни, которые удобнее было устроить вдали от Москвы, Юрий Димитриевич вскоре уехал из Дмитрова в Галич. Василий Васильевич воспользовался этим: выгнал из Дмитрова наместников дяди и присоединил Дмитровский удел к великому княжеству[927].

В 1433 г. после битвы на р. Клязьме Юрий овладел Москвой и вместе с великокняжеским столом стал обладателем и Дмитрова. Но вскоре дядя отказался в пользу племянника от великокняжеского стола, а следовательно, и от Дмитрова.

В конце марта 1434 г. Юрий Димитриевич во второй раз овладел великокняжеским столом и на этот раз сидел на нем больше двух месяцев — до 5 июня, дня его кончины. На этот краткий период фактически он должен считаться и владетелем Дмитрова.

Василий Юрьевич Косой

1421 — ум. в 1448 г

В 1435 г., в начале весны, как сказано в летописях (по соотнесению с годами, скорее в самом конце зимы), великий князь Василий Васильевич по мирному договору дал Василию Косому Дмитров; но так как Юрьевич, просидев в Дмитрове только один месяц, ушел в Кострому (уже в 1436 г.), послав к великому князю разметные грамоты, Дмитров должен был опять перейти к великому князю[928].

Василий Ярославич

1426 — ум. в 1483 г

Василий Ярославич, князь Серпуховско-Боровский, свято соблюдал свой договор с великим князем, заключенный около 1433 г.[929]: в борьбе Василия Васильевича с Юрьевичами он постоянно был на стороне великого князя. Последний не мог, следовательно, не быть благодарным внуку Владимира Храброго. В 1447 или 1448 г. между ними был заключен договор[930], по которому Василий Ярославич получил от великого князя Дмитров и несколько других волостей. Но года через три по новому договору[931] Василий Ярославич отступился от Дмитрова в пользу великого князя, за которым этот город и был до самой его кончины, т. е. до 1462 г.

Юрий Васильевич Младший

Род. в 1441 г. — ум. в 1472 г

Юрий Васильевич, второй из семи сыновей Василия Темного, родился 22 января 1441 г.[932]

После боя под Суздалем (1445 г.) и взятия Василия Васильевича в плен Москва пришла в ужас, ожидая нападения татар: мать великого князя, его жена, дети — Иван и Юрий — и великокняжеский двор переехали в Переславль, куда в конце октября 1446 г. возвратился из плена и великий князь[933].

В начале февраля того же года великий князь поехал в Троицкий монастырь, его сопровождали и дети. Когда сторонники Шемяки во главе с Иваном Андреевичем Можайским схватили великого князя в церкви, дети «ухоронишася»: пособники Шемяки, достигнув главной цели — пленения великого князя, — потеряли, как видно, голову и о княжичах «не брегоша, ниже пытаху о них». Это было в воскресенье 13 февраля. В ту же ночь дети Василия с оставшимися при них людьми бежали к князю Ивану Ряполовскому в его юрьевское село Боярково. Братья Ряполовские — Иван, Семен и Димитрий — уехали с великокняжескими детьми в Муром и там затворились со многими людьми. Шемяка, наконец, вспомнил о детях Василия, но из-за заметного нерасположения к нему народа боялся взять их силой: он призвал рязанского епископа Иону, поручил ему отправиться в Муром и взять детей Василия «на свой патрахель», обещая освободить пленников и дать им «отчину доволну». Ряполовские, опасаясь в случае невыдачи ими детей нападения Шемяки на город и насильственного изъятия их и полагаясь вместе с тем на слово владыки, предложили тому пойти в храм Рождества Богородицы и по совершении молебствия взять их «у Пречистые с пелены на свой патрахель». Владыка так и сделал. Обласкав и одарив племянников, Шемяка, однако, с тем же владыкой отправил их из Москвы в Углич в заточение. Тем временем нерасположение к Шемяке в народе с каждым днем усиливалось, многие знатные люди ушли в Литву, не желая подчиняться Шемяке. Наконец, на совете с Иваном Можайским, боярами и владыками, причем Иона весьма часто напоминал Юрьевичу о его вероломстве по отношению к детям великого князя, Шемяка решил выпустить и выпустил узников из заточения, дав им в удел Вологду[934]. Это было уже в 1447 г.

В 1451 г. в Москву пришло известие, что на великого князя идет из Седи-Ахматовой Орды царевич Мазовша. Василий Васильевич выступил было к Коломне, но, не успевши собрать достаточного количества войск, отправил к Оке князя Ивана Звенигородского, а сам возвратился в Москву, сделал там соответствующие распоряжения и выехал из столицы с сыном Иваном. В Москве он оставил мать и жену, сына Юрия, митрополита, бояр и детей боярских. Татары подошли к Москве и сожгли вокруг нее посады и селения. Но, простояв под Москвой только сутки, они пустились в обратный путь: летописец рассказывает, что ночью они услыхали в стороне какой-то шум, вообразили, что это наступает великий князь, и поспешно бежали, побросав наиболее тяжелые предметы, чтобы не затруднять себе отступления[935].

Летом 1454 г. татары опять намерены были ударить на Москву: к Оке подошел сын Седи-Ахмата царевич Салтан; переправившись чрез реку, татары начали грабить и опустошать край. Иван Васильевич Ощера, стоявший на берегу Оки с коломенской ратью, почему-то бездействовал. Тогда великий князь выслал против царевича сыновей Ивана и Юрия, а потом и сам выступил, и татары побежали назад, преследуемые Федором Басенком[936].

Года через четыре после этого, в конце января 1460 г., великий князь поехал в Новгород «о всех своих управах». Его сопровождали младшие сыновья Юрий и Андрей. Есть известие, будто новгородцы замышляли тогда на жизнь великого князя и его детей, но оставили свое намерение, будучи убеждены в безрассудстве своих замыслов владыкой Ионой. У псковичей в это время была вражда с немцами. Узнав о прибытии в Новгород великого князя, они отправили к нему послов с дарами и челобитьем о князе Александре Васильевиче Черторижском, чтоб ему быть великокняжеским наместником и князем Пскову. Великий князь согласился исполнить просьбу псковичей, если Черторижский даст ему присягу в верной службе, но Черторижский не согласился дать присяги: «Не слуга де язь великому князю» — и ушел в Литву. Тогда великий князь в конце февраля отправил в Псков вместе с боярами сына Юрия, которого псковичи приняли с великой честью «и посадиша его на столе отца его». Есть известие, что Юрий, прибыв в Псков, посылал свою рать воевать немцев.

Пользуясь удобным случаем, псковские посадники и весь Псков били челом Юрию, чтобы он от имени великого князя и от себя дал им наместником и князем Пскова Ивана Васильевича Стригу. Просьба была удовлетворена, и 23 марта псковичи посадили Стригу на княжение «и даша ему всю княжюю пошлину». Тем временем в Псков прибыли немецкие послы от князя-мейстера Рижского бить челом Юрию за юрьевцев (Дерпт) о перемирии. Юрий Васильевич назначил срок перемирию до 25 декабря, а съезд для заключения мира — на 15 августа. На этом немецкие послы «великому князю руку даша и крест целоваша».

Василий Васильевич выехал из Новгорода 1 марта, а Юрий из Пскова — 18-го. Перед отъездом посадники и весь Псков «чтиша и дариша его и даша ему 100 рублев». Они провожали его на 20 верст за псковский рубеж[937].

В 1462 г. умер великий князь, оставив завещание, по которому Юрий Васильевич получал пополам с братом Андреем — треть в Москве, принадлежавшую Владимиру Андреевичу Храброму, и один — треть, бывшую за Константином Димитриевичем; в удел Юрий получил: Дмитров, Можайск, Серпухов, Хотунь и несколько московских сел, из которых коломенские села у него может выменять на другие старший брат, если последнему это будет нужно. Тем же завещанием за Юрием утверждались многочисленные села, отказанные ему бабкой Софьей Витовтовной также по духовному завещанию; большая часть этих сел названы прикупами самой Софьи Витовтовны[938].

С 1467 г. великий князь Иван Васильевич предпринимает ряд походов на Казань. Поход 1467 г. был не совсем удачен. В следующем, 1468 г. великий князь намерен был лично вести свои рати под Казань. Оставив в Москве двух младших братьев, двух Андреев, он выступил из Москвы, взяв с собой своего десятилетнего сына и брата Юрия. Иван Васильевич был уже во Владимире, когда узнал, что от Казимира прибыл посол, и предпринятый поход был приостановлен[939]. Весной того же года великий князь опять отправил под Казань многочисленное войско, но и этот поход был неудачен; наконец, осенью 1469 г. он послал рать под началом своих братьев Юрия и Андрея, с которыми находились все служилые князья и весь великокняжеский двор. Одна рать шла сухим путем, другая — на судах по Волге, обе рати соединились уже под Казанью. Татары сделали вылазку, но были разбиты и прогнаны в город; москвичи отняли воду у города и тем принудили Ибрагима заключить мир на всей воле великого князя. При этом казанский царь освободил, в частности, всех русских пленных, взятых в течение последних 40 лет[940]. Это было уже в 1470 г.

В следующем, 1471 г. великий князь предпринял поход на Новгород. Говоря об Иване Васильевиче, мы более-менее подробно говорили и о причинах этого похода, более-менее подробно передавали и частности его. Здесь не будем, таким образом, входить в подробности эпизода, скажем только, что из братьев в походе принимали участие Юрий, Андрей-болыиой и Борис. В сентябре они возвратились в свои отчины[941].

Новгородцы в своей борьбе с великим князем рассчитывали на помощь Казимира, который обещал поднять на Москву и татар. Но помощи не было ни с той ни с другой стороны: Казимир отвлечен был в сторону другими интересами, а хан Ахмат решился подняться только в следующем, 1472 г. В самом конце июля он подступил к Алексину. Великий князь отправил своих воевод и братьев к берегам Оки, а потом и сам выступил. Тем временем Ахматовы татары, которые сожгли Алексин и вместе с ним большую часть жителей, начали переходить Оку. Московские полки, стоявшие на другом берегу под началом Петра Федоровича и Семена Беклемишева, долго сдерживали татар, но, видя превосходство неприятеля, хотели отступать. Но в этот критический момент на помощь подоспел князь Верейский, Василий Михайлович Удалой и брат великого князя Юрий Васильевич; дело приняло другой оборот: татары увидели стройные и многочисленные московские полки и не посмели делать дальнейших попыток переправиться через реку. Летописи замечают, что они особенно боялись Юрия Васильевича: «понеже бо имени его трепетаху» (в некоторых прибавлено: страны). Татары начали медленно отступать, а ночью обратились почти в бегство[942].

Прибыв в Москву, великий князь узнал, что его мать, уехавшая из-за нашествия Ахмата в Ростов, сильно больна. Он поехал с младшими братьями к матери, а Юрий, также заболевший в это время, остался в Москве и вскоре 12 сентября 1473 г. скончался. В ожидании прибытия великого князя из Ростова тело Юрия перенесли в церковь Архангела Михаила и в ней же потом похоронили[943].

Юрий Васильевич женат не был. Своим завещанием он дает братьям: великому князю Ивану, Андрею-меныиому и Борису, матери и племяннику, сыну великого князя, только села и деревни; сестре Анне, княгине Рязанской, — одно только полученное им от бабки монисто. Примечательно, что Юрий ничего не отказал среднему из братьев, Андрею-большому Углицкому! О городах он не сделал никаких распоряжений, вероятно опасаясь своим делением их между братьями не угодить в чем-нибудь великому князю и тем поселить между братьями вражду. Умолчанием о своих городах он отдавал их как бы в полное распоряжение великого князя, и если имел в виду не поселить вражды между братьями, то сильно ошибся: великий князь забрал его города себе и тем возбудил в младших братьях вражду. Тем не менее Иван Васильевич рядом договоров заставил братьев отказаться от всяких претензий на удел Юрия[944].

Великий князь держал за собой Дмитров до 1485 г., а затем отдал его перебежавшему к нему из Тверской земли князю Микулинскому, Андрею Борисовичу. Ниоткуда не видно, до какого времени Андрей Микулинский владел Дмитровом, так как известия об этом князе прерываются на том же 1485 г. Затем в 1504 г. духовным завещанием Иван III назначил Дмитров сыну Юрию, который, уже не в качестве владетельного князя, обладал им до 1533 г., когда, обвиненный правительством Елены, матери Ивана Грозного, в мятежных замыслах, он был заключен в тюрьму.

Удельное княжество Волоцкое

Волоколамск, называвшийся в старину Волоком Дамским или просто Волоком, теперь уездный город Московской губернии, стоит на р. Ламе, впадающей в Шошу, или, точнее, на р. Городенке, впадающей в Ламу. Время основания его неизвестно. Татищев говорит, что он основан Андреем Боголюбским в 1159 г. Но мы знаем, что он существовал уже в первой половине XII в.: здесь останавливался Изяслав Мстиславич после похода с братом Всеволодом Новгородским против Ростова в 1135 г.[945]

Сначала Волок принадлежал Новгороду; новгородцы в 1177 г. отдали его внуку Юрия Долгорукого Ярославу Мстиславичу, которого в 1178 г. захватил здесь его дядя Всеволод Юрьевич, выжегший тогда весь Волок, а жителей уведший в полон[946]. В 1212 г. Волок занял Владимир Всеволодович, но Константин Всеволодович Ростовский, старший из братьев, враждовавший с братом Юрием, великим князем Владимирским, послал Владимира в Москву[947]. С 1229 г. около двух лет в Волоке сидел Ярослав Всеволодович. В то время в Новгороде Михаил Черниговский посадил своего сына Ростислава. Тогда же он хлопотал о возвращении Волока Новгороду, почему и посылал к Ярославу с такой речью: «Отступися Волока: то есть волость Новгородскаа, и силою еси взял за себя». Ярослав отвечал: «Не отступайся: вы себе, а я — себе!»[948] С переменой обстоятельств Ярослав вернулся в Новгород, а вместе с этим и Волок стал новгородской волостью. По договору Новгорода с Ярославом Ярославичем 1265 г. Волок признан также Новгородской волостью[949]. Из последующих договоров Новгорода с великими князьями видно, что Волок с волостями делился на две половины, одна принадлежала Новгороду, а другая — великому князю[950]. В 1237 г. Волок, как и многие другие города, был разрушен Батыем[951]. В 1273 г. во время междукняжеских усобиц Святослав Ярославич Тверской вместе с другими новгородскими волостями повоевал и Волок[952]. В 1293 г. вместе с другими городами его взял Дюдень, приведенный Андреем Александровичем, враждовавшим со своим старшим братом великим князем Димитрием[953]. Со временем этот город отошел к Москве. Иван Данилович Калита в благодарность за спасение его жизни под Переславлем в битве с тверичами отдал половину Волока киевскому боярину Родиону Нестеровичу, который другую половину уже сам отнял у новгородцев[954]. В 1345 г. Семен Иванович Гордый, женившись на Евпраксии, дочери Федора Святославича Дорогобужского (Дорогобужа смоленского), перезвал своего тестя к себе и дал ему Волок, куда в следующем году по какой-то причине[955] отослал супругу обратно к отцу. Долго ли был на Волоке Федор Святославич, неизвестно. В 1371 г. во время второго нашествия Ольгерда на Москву войско его напрасно потратило время на осаду Волока, где начальствовал тогда князь Василий Иванович Березуйский[956]. Неизвестно, каким образом потом Волок опять перешел к Новгороду. Но в 1398 г. Василий Димитриевич отнял его у новгородцев. В 1408 г. он отдал его вместе с другими городами литовскому князю Свидригайлу[957]. Но так как в 1410 г. Свидригайло отъехал в Литву, его города были присоединены к Московскому княжеству[958].

С начала второй половины XV в. Волок становится уделом. Первым удельным волоцким князем был предпоследний (шестой) сын великого князя Василия Васильевича Темного, Борис[959]. Впоследствии, как увидим, из Волоцкого удела выделился г. Руза, который со своими волостями составил особый удел.

Собственно княжество Волоцкое

Борис Васильевич

Род. в 1449 г. — ум. в 1494 г

Борис Васильевич родился 21 июля 1449 г. в отсутствие отца, который был в Троицком монастыре[960].

Распределяя в 1462 г. волости между сыновьями, Василий Васильевич благословляет Бориса в городе на посаде — дворами Марьи Федоровны Голтяевой; из городов дает ему Ржев, Волок и Рузу; подтверждает за ним те села и деревни с волостями, что отказаны ему его бабкой Софьей Витовтовной, и Марьей Федоровной Голтяевой, отказавшей ему, в частности, и двор свой на Москве[961].

В 1471 г., когда Иван Васильевич истощил все меры благоразумия, которыми старался отклонить новгородцев от выбранного ими опасного пути в борьбе с ним — от союза с Казимиром и подданства ему, в великокняжеском совете решено было выступить в поход. В этом походе вместе с другими братьями, Юрием и Андреем-меньшим, принимал участие и Борис Васильевич. 9 мая он сыграл свадьбу[962], а в середине июня должен был выступить в поход[963]. При обозрении княжения Ивана III мы более-менее подробно касались похода 1471 г., а потому здесь распространяться о нем не будем. Борис Васильевич проявлял в этом походе такую активность, какая соответствовала его положению как младшего великокняжеского брата: он помогает великому князю своими полками и, как близкий к особе великого князя, ходатайствует перед ним за новгородцев. В августе того же года он, как и братья его, вернулся в свою отчину, «велми ополонившеся, и людие их, серебром и коими и порты»[964].

В следующем, 1472 г. к Алексину подошел Ахмат и пытался перебраться чрез Оку. У жителей города не было почти никаких средств обороны. Воевода Беклемишев бежал за Оку, за ним бросились татары, и легко могло случиться, что им удалось бы переправиться, но подоспевший к этому времени князь Василий Михайлович Верейский задержал татар; вскоре сюда же пришли Юрий Васильевич — из Серпухова — и Борис Васильевич — с Козлова брода. Благодаря этому татары были удержаны на противоположном берегу Оки и вскоре бежали[965].

До сих пор братья жили, по-видимому, в мире, но в 1473 г. между ними произошла ссора. В 1472 г. умер Юрий Васильевич-младший, бывший холостым. В своем завещании[966] он не сделал никаких распоряжений относительно городов своего удела Дмитрова, Можайска и Серпухова; он распорядился только некоторыми селами, из них Борису он отказал два села. Немудрено, что Иван Васильевич, при его стремлении собрать Русь в одно целое, присвоил удел Юрия себе. Братья возмутились такой несправедливости, но, благодаря вмешательству матери, примирились, причем великий князь дал Борису Вышгород[967]. Но Иван Васильевич счел за лучшее утвердить за собой удел Юрия особыми договорами с братьями. Договор с Борисом Васильевичем состоялся 13 февраля 1473 г. Борис по этому договору обязывается не вступать в удел Юрия[968].

Примирение состоялось, по-видимому, полное — по крайней мере, между великим князем и Борисом Васильевичем. В 1476 г., когда Иван Васильевич ехал в Новгород «миром, а с людми со многими», он останавливался в Волоке, «ел и пил у брата у князя Бориса»[969]; в 1477 г., когда решен был поход на Новгород и великий князь требовал помощи от братьев, отказа, конечно, не было. В октябре 1478 г. Иван Васильевич выступил в поход, по пути останавливался у Бориса в Волоке и так же, как года два назад, «ел и пил» у него. В этом походе Борису указано было стоять на левой руке. 29 ноября Борис подошел к Новгороду и встал по приказанию великого князя в селе Кречневе, принадлежавшем новгородскому владыке. Когда Новгород согласился на все требования великого князя и жители были приведены к присяге — это было в самом конце января, — Иван Васильевич вступил в Новгород, а с ним вместе и Борис[970].

В следующем, 1479 г. у Бориса Васильевича с великим князем опять произошла ссора, грозившая на этот раз сильным внутренним потрясением. Известно, что бояре, дети боярские и вольные слуги имели право перехода от одного князя к другому, и это право подтверждалось до сих пор при каждом договоре великого князя с удельными. Иван Васильевич нарушил это право в 1479 г. по поводу отъезда от него великолуцкого наместника князя Ивана Оболенского-Лыка к Борису Васильевичу[971]. Великий князь послал в Волок схватить Оболенского, но Борис не допустил этого; старший брат требовал выдачи Лыка, Борис отвечал отказом. Тогда Оболенский был взят тайно, хитростью и в оковах отправлен в Москву. Борис возмутился; списался с братом Андреем Углицким, которому жаловался на совершенное неуважение старшим братом прав младших, указывал на обиду со стороны великого князя, ничего не давшего им из удела Юрия, не наградившего их ничем из Новгорода, взятого при их содействии; наконец, указывал на нарушение договоров, по которым великий князь без суда не имел права брать бояр, перешедших от него к другим князьям. Братья решили защищать свои права силою оружия. В своем месте[972] мы уже говорили, как безуспешно старался уговорить своих братьев великий князь, как братья договаривались с Казимиром, были в Пскове, как, наконец, воспользовавшись нашествием Ахмата, для примирения предъявили Ивану свои требования, на которые великий князь согласился, и братья явились к нему со своими полками на Угру. В 1481 г. уже по уходе Ахмата (1480 г.) Иван Васильевич заключил договор с Андреем, а потом и с Борисом 2 февраля 1481 г.[973] В силу этого договора Борис Васильевич не вступает в удел брата Юрия, а также и в Великий Новгород, т. е. подтвержден договор 1473 г., причем в новый договор введен и новый пункт относительно нового приобретения великого князя.

В 1485–1486 гг. Борис принимал участие в походе на Тверь и взятии ее. Чтобы не дать повода братьям вступать в новые приобретения, Иван Васильевич в 1486 г. заключил с ними новый договор с подтверждением старых, в силу которых младшие братья не вступают в волости умерших братьев Юрия и Андрея-меньшого, а также в недавно доставшийся великому князю удел Верейский, не вступают в Псков и Новгород и во вновь приобретенные города Тверь и Кашин[974].

В 1491 г. до великого князя дошло известие, что на его друга крымского хана Менгли-Гирея идут из Большой Орды Сеид-Ахмет и Шиг-Ахмет. Вследствие этого великий князь отправил к Орде своих воевод, братьям Андрею и Борису также приказал послать воевод. Борис посла л воевод, а Андрей не исполнил воли великого князя[975].

В следующем, 1492 г. великий князь сложил крестное целование к Андрею за то, что он изменил ему, думал на него, великого князя, со своими братьями Юрием, Борисом и Андреем (значит, еще тогда, когда Юрий и Андрей были живы), которых привел к крестному целованию, — стоять заодно на великого князя и т. д.[976] Упрек касательно Бориса относится, вероятно, к 1480 г., иначе, если бы это было следствием недавнего вероломства Бориса, и его постигла бы та же участь, что и Андрея. Великому князю нужно было обвинить непокорного брата, который в 1491 г. проявил ослушание, и он, исчисляя все его вины, невольно вспоминает и о Борисе.

Борис Васильевич скончался в Рузе в мае 1494 г., а погребен в Москве в храме Архангела Михаила[977].

Он был женат (с 9 мая 1471 г.) на Ульяне Михайловне Холмской (умерла в 1504 г.). От этого брака он имел двух сыновей, Федора и Ивана, и двух или больше дочерей, из которых мы знаем только одну, Анну, бывшую за Петром Димитриевичемболь-шим Хохолковым-Ростовским[978].

Федор Борисович

1476 — ум. в 1513 г

Борис Васильевич писал свое завещание перед новгородским походом 1477 г. «Пишу сию грамоту душевную, — говорит он в завещании, — идучи на дело своего Господина и брата старешего великого князя Ивана Васильевича к Великому Новугороду. Даю указ своей княгине и своему сыну Федору» и т. д. Таким образом, в 1477 г. у Бориса Васильевича был еще только один сын Федор. В завещании он благословляет его Волоком, Ржевой, Рузой, селами бабки Марьи, Вышгородом, пожалованным ему великим князем, Шопковой слободкой (в Библиоф. — Ишобковой), годом в Москве Ивана Можайского и пр. Таким образом, Федору досталась вся отчина, из которой только до 20 сел и деревень Борис Васильевич выделил жене. Но впоследствии мы видим отчину Бориса разделенной между братьями, поэтому надо полагать, что или было другое завещание Бориса, не дошедшее до нас, или братья сами полюбовно поделили отчину между собой[979]. Впоследствии состав удела несколько изменился. В 1497 г. Федор совместно с братом Иваном через митрополита Симона бил челом великому князю, чтобы он взял те села, которые достались Борису Васильевичу от его бабки Марьи Голтяевой, села московские, и дал им тверские, лежавшие ближе к их уделу. Вследствие этого ходатайства Борисовичи получили Буйгород и Колпь[980].

Что касается общественной деятельности Федора Борисовича, то она проходит перед нами как бы в тумане: он является общественным деятелем, так сказать, пассивно, в силу своего положения как удельного князя, близкого родственника великого князя.

В 1499 г. между Москвой и Литвой произошел полный разрыв. Военные действия 1500 г. происходили в разных пунктах: за Угрой, около Смоленска и Торопца. В последнем пункте действовали новгородские, псковские и великолуцкие войска, которые, разбив неприятеля близ Ловати, взяли Торопец. Хотя этими войсками командовали братья Борисовичи, главным действующим лицом здесь выступает новгородский наместник Андрей Федорович Челяднин[981]. В 1502 г. великий князь посылал под Смоленск своего сына Димитрия, который, опустошив окрестности Смоленска, города взять не смог. И в этом походе участвовал Федор Борисович[982]. Незадолго до смерти (умер в 1505 г.) великий князь Иван Васильевич написал завещание, в котором встречаем распоряжение, касающееся и Федора Борисовича: «А что был дан брату моему Борису в Москве год княж Ивановской Андреевича, и тот год приходил брата моего Борисовым детем обема држати на Москве своего наместника на шестой год; и братанич мой Иван ту полгоду дал мне, и яз ту полгоду даю сыну своему Василью, и братанич мой Федор с сыном с моим с Васильем тот шестой год држат по полугоду: сын мой Василей држит своего наместника полгоду, а братанич мой Федор држит своего наместника пол же году»[983].

В 1504 г., похоронив мать, Федор Борисович женился на Марье, неизвестной ни по отчеству, ни по происхождению. Чрез два года после этого он участвовал в походе великокняжеского сына Димитрия Ивановича под Казань. Поход был неудачен: в мае 1506 г. русские полки были разбиты и прогнаны вследствие неосмотрительности предводителей[984].

Наконец по некоторым официальным документам мы знаем, что Федор Борисович участвовал в походе Василия Ивановича под Смоленск в 1512 г.[985]

Федор Борисович скончался в мае 1513 г.[986] Он, только что было сказано, женился в 1504 г.[987], но детей не оставил, а потому в завещании хотя и делает оговорку на случай рождения у него сына (которому предназначает Волок и Ржеву) или дочери, тем не менее в конце делает другую оговорку: «А не будет у моей княгини отрода, ино моя вотчина перед Богом и перед моим Государем, велим князем». Потомства все-таки после него не осталось, и удел его был присоединен к великому княжеству.

Рузский удел

Время основания Рузы, теперь уездного города Московской губернии, на р. Рузе и речках Бороденке и Сарачке, неизвестно. В летописях он начинает упоминаться с XV в., а в официальных документах — с первой половины XIV в. Иван Данилович Калита, распределяя в 1328 г. уделы[988] между сыновьями, второму сыну Ивану, впоследствии великому князю, назначил в удел Звенигород и Рузу. По занятии им великокняжеского стола эти города, разумеется, присоединились к великому княжеству, в составе которого Руза находилась до последних лет княжения Ивана Ивановича, который своим завещанием (1356 г.) назначил сыну Ивану[989] Звенигород и Рузу, которая и должна считаться за ним по год его кончины, т. е. по 1364 г., когда она опять была присоединена к великому княжеству, в составе которого оставалась до смерти Димитрия Ивановича. Донской своим завещанием[990] назначил сыну Юрию Звенигород и Рузу. Впоследствии Звенигородом, а следовательно, и Рузой владел сын Юрия Василий Косой[991]. Этот князь до его заточения в 1436 г. лишался своего удела, а следовательно, и Рузы, которая переходила к его брату Димитрию Шемяке[992]; Шемяка владел ею до 1450 г., когда окончательно бежал в Новгород Великий, где в 1453 г. скончался[993]. После бегства Шемяки его удел, а следовательно, и Руза, был присоединен к Москве, за которой и был до 1462 г., когда великий князь Василий Васильевич своим завещанием[994] назначил Ржеву, Волок и Рузу сыну Борису, по смерти которого из Волоцкого удела Руза с волостями выделилась и составила особый удел для его младшего сына Ивана.

Так как Руза не называется волостью отъездной, по которой можно было бы назвать[995] вышеперечисленных князей, владевших этим городом до Ивана Борисовича, рузскими, то мы и не помещаем здесь этих князей по отдельности.

Иван Борисович, князь Рузский

Род. после 1477 г. — ум. в 1504 г

Как видно из завещания Ивана Борисовича, он получил в удел Рузу, половину Ржевы и некоторые села, доставшиеся его отцу от Марьи Голтяевой и вымененные в 1497 г. братьями у великого князя на тверские волости (Буйгород и Колпь), соприкасавшиеся с их отчиной.

Что касается общественной деятельности Ивана Борисовича, она представляется такой же бледной, как и деятельность его брата. Мы уже видели, что он вместе со старшим братом, с новгородскими, псковскими и великолуцкими полками участвовал в военных действиях против литовцев в 1500 г. и ходил, также вместе со старшим братом, под Смоленск в 1502 г.

Вот и все известия об этом князе, которые до нас дошли.

Иван Борисович, празднуя в 1504 г. свадьбу своего брата, заболел и в том же 1504 г. скончался. Он погребен в Волоколамском Иосифове монастыре[996].

Иван Борисович женат не был, а потому его удел становился выморочным. Было бы, конечно, в порядке вещей, если бы его удел перешел к старшему брату. Но великий князь еще прежде на собственных братьях показал, как он смотрит на выморочные уделы. Несомненно, Иван Борисович при написании завещания соотносился с известными ему взглядами дяди, т. е. великого князя, на выморочные отчины, а потому, отказав старшему брату кое-что из движимого имущества и несколько сел с деревнями, и своей племяннице (Евдокии, дочери Анны) также какое-то движимое имущество, одно село с деревнями и погост (за то, что он «истерял» у нее из ее приданого), главные города своей отчины — Рузу и половину Ржевы — он оставляет на волю великого князя, которого поэтому просит уплатить за него долги и поминать его душу[997].

По смерти Федора Борисовича, как уже замечено выше, его удел был присоединен к великому княжеству. Но еще раньше 1513 г., т. е. года смерти Федора Борисовича, та часть Волоцкого удела, которая была за Иваном Борисовичем — Руза и половина Ржевы, — была отдана Иваном III по его завещанию его сыну Юрию[998].

Вологодский удел

Вологда, теперь губернский город, раскинута по обоим берегам р. Вологды в болотистой местности. В самом городе в Вологду впадают две небольшие речки Содемка и Золотуха; далее в нее впадают Шограм и Кайсаров ручей — последний несколько выше нынешнего города.

Время основания Вологды неизвестно. В летописях и официальных документах она начинает упоминаться с XIII в. Но в одном памятнике древнецерковной письменности она упоминается еще в конце первой половины XII в.: из жития (рукописного) преподобного Герасима Вологодского видно, что этот святой муж, киевский уроженец, в 1147 г. пришел из Киева «на Вологду» и здесь, на Кайсарове ручье, основал Троицкий монастырь (ныне приходская церковь), в котором под спудом покоятся и мощи его. Как говорит житие преподобного, уже в то время на этом месте находились «в великом лесу средний посад Воскресения Христова, Ленивая (у некоторых — Липовая) Площадка и Малый Торжок», которые и теперь известны под теми же названиями и находятся в конце верхнего предместья Вологды. На Ленивой Площадке и сейчас есть церковь Воскресения Христова, но уже не деревянная, как было в старину, а каменная. В деревянной церкви в старину погребали вологодских епископов[999]. Но едва ли в то отдаленное время Вологда была значительным селением, а тем более городом; существует даже мнение, что известие о только что названных местах, которые нашел в Вологде преподобный Герасим, внесено в сказание позднейшим летописцем только для определенного указания современникам места, куда именно прибыл преподобный[1000]. С этим мнением нельзя не согласиться, если принять во внимание, что благочестивые люди старого времени искали не торжищ, а уединения и что только тогда являлись торжища и поселения на местах богоугодных подвижников, когда слава о них распространялась в народе. Так, вероятно, было и с Вологдой. Татищев приписывает построение Вологды новгородцам, и притом уже после Батыева нашествия. Действительно, только с конца XIII в. Вологда начинает упоминаться в официальных документах[1001], а до того времени, как некоторые полагают, в этой стороне более видным пунктом был Кубенский городок на берегу Кубенского озера. Так думает Татищев, так же думают и новейшие собиратели вологодской старины[1002].

Что касается происхождения названия Вологда, некоторые производят его от каких-то велыжан, будто бы живших некогда по рекам Вологде и Леже (из собственных имен которых и составилось слово «велыжане»); другие — от баснословных болотов, которых готов признать даже такой ученый, как Шафарик. Но более правдоподобно мнение нашего ученого Н. И. Надеждина[1003], который думает, что это название селения, а потом города, взято от р. Вологды, а название реки естественнее производить от слова «волок», которое у тамошних жителей употребляется для обозначения больших лесов, вовсе не имеющих селений. Таким образом произошло название Вологда. Но нам кажется совершенно произвольным предположение названного ученого, что река могла получить название и Волок-Ва, т. е. «Лесная вода», так как трудно представить смешение или совмещение в одном слове двух разноязычных слов, русского и финского.

Весь Вологодский край вместе с нынешними Архангельской, Вятской и Пермской губерниями входил в состав баснословной Биармии и был известен народам Европы как по своему богатству, так и потому, что служил обычным путем торговых контактов древней Европы с Азией. Главнейшими торговыми пунктами здесь были два города — Холмогоры и Чердынь. Если верить римским писателям, в Холмогорах был главный склад товаров, привозимых индийцами, персиянами, армянами, бухарами и булгарами. Азиатские товары шли с юга по Волге до Булгарской столицы, где перегружались на мелкие суда, потом направлялись по Каме и Колве до Чердыни, а оттуда то волоком, то водой (по Вычегде) в Двину и по ней — в Холмогоры. Был и еще путь по рекам Вычегде и Колве в Печору[1004].

Естественно, что предприимчивые новгородские славяне рано обратили внимание на этот край и начали пробивать туда путь. С другой стороны, обладатели Ростовский области также не могли оставить этот край без внимания, так что земли вокруг Вологды были в разных руках — новгородцев и князей Ростовских, а потом и Белозерских. Границу между ними можно провести приблизительно от северо-запада к северо-востоку в том же направлении, в каком течет Сухона, но несколько выше ее левого берега по истокам рек, образующим Вагу, впадающую с левой стороны в Двину. Эти земли постепенно были забраны новгородцами. По некоторым известиям, новгородцы еще в XII в. завели сношения с чудью, тогда уже просвещенною светом Христова учения, и начали торговать в Заволочье по берегам Сухоны, Юга и Двины[1005].

Весь этот край к северу от Вологды носил название Заволочья, а народ, обитавший там, известен был под именем заволоцкой чуди и перми, от которой осталось до нашего времени только немногочисленное племя зырян в Вологодской губернии. Мы сказали, что, по некоторым известиям, новгородцы начали торговать в Заволочье в XII в.; вообще же, знакомство новгородских славян с Заволочьем относят ко временам князей, ближайших к Рюрику, но едва ли вероятно, что тогда же они утвердились в Заволочье. По крайней мере, до второй половины XI в. летописи ничего не говорят о походах славян в этот край. Но судьба старшего сына Святослава II Ярославича, великого князя Киевского, Глеба Святославича, убитого в 1078 г. чудью в Заволочье, указывает на то, что славяне решительно проникли в этот край и вели упорную борьбу с туземцами, на что указывают и местные предания о «чудских могилах». К числу древнейших новгородских поселений в этом крае относится Вель, ныне Вельск, при впадении Вели в Вагу, о котором, как о селении, говорится в уставе церковной дани для новгородского владыки, написанном в 1137 г. новгородским князем Николой-Святославом[1006]. Весь край несколько севернее левого берега Сухоны в церковном отношении, как и гражданском, зависел от Новгорода, а ближайшая к левому берегу Сухоны и далее к югу полоса земли — от владыки Ростовского. Некоторые[1007] утверждают, что Вологда с Устюгом принадлежали Белозерскому княжеству и в церковном отношении зависели, следовательно, от ростовского владыки. Что касается Вологды, весьма сомнительно, чтобы она принадлежала белозерским князьям, как сейчас увидим из краткого обзора ее истории. Отдельные селения и места на Вологде могли принадлежать и принадлежали белозерским князьям; многие селения «на Вологде» принадлежали московским князьям; но сам город был до великого князя Василия Васильевича в неопределенном положении и переходил из рук в руки: от новгородцев к великим князьям и обратно. Что же касается Устюга, есть известия о принадлежности его Ростову[1008].

В договорной грамоте новгородцев с великим князем Тверским Ярославом Ярославичем, относящейся к 1265 г.[1009], Вологда упоминается в числе новгородских волостей; к числу последних она относится до великого князя Александра Михайловича. В договорной грамоте последнего с Новгородом, относящейся к 1327 г., она опять упомянута в числе новгородских волостей[1010]. В 1272 г. тверской князь Святослав Ярославич вместе с татарами ходил на Новгородскую землю и разорил Волок, Бежичи и Вологду, конечно, как новгородские волости[1011]. Возможно, есть доля правды в предположении[1012], что Вологда не крепка была Новгороду и считалась его временным владением. Как на доказательство в пользу этого предположения указывают на то, что в договорных грамотах Новгорода с великими князьями, исключая первый договор с Ярославом, Вологда вопреки географическому порядку стоит в самом конце, последней в перечне новгородских волостей: «А се, княже, волости новгородь-скыи: Волок с всеми волостьми, Бежиче, Городець, Палиць [или „городець Палиць“?], Мелече, Шипино, Егна, Заволочье, Тре [Терский берег], Перемь, Печера, Югра, Вологда»[1013]. Она перестает упоминаться в числе новгородских волостей с 1471 г.: в относящейся к этому году договорной грамоте Новгорода с Иваном III ее уже нет[1014]. Но когда именно она перестала считаться новгородской волостью, прямых указаний нигде не находим. Великий князь Василий Димитриевич в своей духовной грамоте (1424 г.) отказал супруге Софье Витовтовне «на Вологде Уфтюжку да Брюховскую слободку, да свой прикуп на Вологде и на Тошне…»[1015]. Но только на Вологде — самой же Вологдой великий князь не мог располагать, так как она принадлежала тогда Новгороду. Еще раньше 1424 г., в 1390 г., бояре Василия Димитриевича, Глеб и Семен Ждановы и Михаил Лутко, при помощи устюжан и вятичей разорили Вологду[1016]. Надо думать, что в конце княжения Димитрия Донского (умер в 1389 г.) Вологда если не принадлежала Москве, то была под ее сильным влиянием; по кончине же его новгородцы, вероятно пользуясь случаем, опять захватили ее. Поэтому-то, может быть, на следующий же год по смерти Димитрия Донского москвичи разоряют Вологду; а в 1398, 1401 и 1408 гг. Вологда терпит разорение уже от новгородцев. Очевидно, город переходил из рук в руки. Но при великом князе Василии Васильевиче Вологда уже принадлежала Москве. Василий Косой, когда младшие братья не признали его как великого князя, когда он вынужден был бежать из Москвы, потом потерпел поражение на р. Которосли, все-таки потом идет к Вологде на заставу (гарнизон) великого князя. Это было в 1435 г.[1017] Итак, Вологда принадлежала Василию, который держал в ней гарнизон. Спустя 11 лет после того, как Шемяка занял Москву и ослепил великого князя, Вологда дана была последнему в удел. Но вскоре Василий Васильевич возвратил себе Москву, и Вологда опять стала обыкновенным городом или волостью, входящей в состав Великого княжества Московского. В 1448 г. Шемяка отмстил Вологде за Василия, внезапно напав на нее и истребив множество жителей. По духовной грамоте Василия Васильевича[1018] Вологда вместе с Кубеной и Заозерьем досталась самому младшему из его сыновей, Андрею Васильевичу-меныиому. Последний, умерший холостым (умер в 1481 г.), завещанием[1019] отказал почти весь свой удел старшему брату, великому князю Ивану Васильевичу. С тех пор Вологда навсегда вошла в состав великого княжества. Следовательно, 1481 г. нужно считать годом прекращения самостоятельного или отдельного существования Вологды.

Самостоятельное или отдельное существование Вологды, как еще г. Надеждин[1020] заметил в свое время, представляет замечательную странность: она никогда не считалась и не называлась княжеством; названия «князь Вологодский» мы не встречаем ни в летописях, ни в официальных документах. Ввиду этого Надеждин пришел к предположению, «что город Вологда, вероятно, вследствие новгородского происхождения, до утверждения единодержавия и самодержавия Иоанном III, имел некоторый род муниципальной самобытности, независимой тем более от удельных князьков, которые владычествовали только в его уезде, „на Вологде“, а не „в Вологде“». Заметим, что в уезде любой князь мог делать приобретения посредством покупки, но сама Вологда, как мы видели, постоянно была в переходном состоянии, в неопределенном положении относительно ее владельцев: сейчас владеют новгородцы, а завтра, может быть, будет владеть Москва, и наоборот. Очень может быть, что такое колеблющееся, шаткое положение города заставляло временных владельцев давать ему некоторые льготы, но от этого преимущества Вологды пред другими городами, если оно и было на самом деле, далеко до муниципальной самобытности. Стань Вологда без всякого опасения за неопределенность своего положения в будущем крепкой Москве хотя бы ко времени княжения Донского, несомненно, из нее образовалось бы удельное княжество. Но она получила отдельного князя как раз в то переходное время, когда в уме великие князья уже решили не только не образовывать новых уделов, но уничтожать и присоединять к великому княжеству и старые.

В первый раз Вологда названа отчиной московского князя в духовной грамоте Ивана III, но, конечно, не в смысле наследственнего достояния, а в смысле собственности. Обращает на себя внимание то, что еще до смерти Андрея Васильевича Вологдой до некоторой степени самолично распоряжался Иван III; так, он избрал ее местом заточения своих врагов: в 1460 г. по его указу сюда был сослан Айдар, второй сын первого крымского хана Ази-Гирея, а в 1487 г. — пленный царь казанский с двумя женами и матерью[1021] и т. д. Иван Васильевич и лично посещал Вологду, как в 1463 г.; он имел здесь свою казну, которую, как и город, по завещанию отдал своему преемнику.

Если не считать кратковременного пребывания в Вологде Василия Васильевича Темного, которому Шемяка, заняв великокняжеский стол, дал этот город в удел, единственным князем, владевшим Вологдой на правах князя владетельного, был самый младший из сыновей Темного, Андрей Васильевич-меньшой, к изложению биографии которого теперь и приступим.

Андрей Васильевич

Род. в 1452 г. — ум. в 1481 г

Андрей Васильевич-меньшой (так он называется для отличия от старшего брата с тем же именем, князя Углицкого), самый младший из семи сыновей Василия Васильевича Темного, родился 8 августа 1452 г.[1022]

По завещанию отца[1023] Андрей Васильевич-меньшой получил в Москве год, принадлежавший Петру Димитриевичу, князю Дмитровскому, и три села близ Москвы; далее: Вологду с Кубеной и Заозерьем «и что к Вологде и к Кубене и к Заозерью потягло, и с пошлинами»; наконец, мелкие участки в том же Заозерско-Кубенском краю.

С 1467 г. начинаются частые походы московских войск к Казани и на Черемисскую землю. Первый поход в 1467 г., предпринятый по почину царевича Касима, был неудачен; второй, в декабре 1468 г., был удачнее. Но великий князь Иван Васильевич хотел более блестящих успехов: зимой 1468 г., за три недели до Великого поста, он сам выступил в поход и пошел к Владимиру. На время похода он оставил в Москве двух братьев, двух Андреев[1024]. Впрочем, по случаю прибытия литовского посла Иван Васильевич задержался, и в Вятский край (Вятку тогда подчинили себе казанцы) ходили с войсками одни воеводы. Весной, на второй неделе по Пасхе, великий князь собрал многочисленное войско, которое должно было отправиться в Казанский край по Волге и Оке. В этом походе участвовали и войска Андрея-меньшого под предводительством Семена Пешкова-Сабура; они пошли на Устюг, а оттуда, соединившись с устюжанами, в судах поплыли к Вятке[1025].

Во время первого похода на Новгород в 1471 г. Иван Васильевич оставил Андрея-меньшого со своим сыном Иваном в Москве. Но Андрею, как видно, не совсем приятно было сидеть в столице, в то время как другие князья могли сильно обогатиться от войны, поэтому-то, кажется, он и послал своих людей с Семеном Федоровичем Сабуром на Кокшенгу, и люди его многие погосты и села повоевали и, забрав большой полон, возвратились восвояси[1026]. Между тем 31 августа 1472 г. Иван Васильевич подъезжал к Москве как победитель, «победив супостаты своя, казнив противящихся ему и не хотящих повинитися ему привед в свою волю всю». На последнем ночлеге к Москве его встретили сын Иван, брат Андрей-меньшой, бояре, дети боярские, купцы и лучшие люди[1027].

Казимир, на содействие которого новгородская партия, противная Москве, рассчитывала, не смог подать помощи новгородцам. Он поднимал на Москву татар, но и те поднялись уже тогда, когда великий князь совсем окончил поход на Новгород. Великий князь выслал к берегам Оки боярина Федора Давидовича с коломенской ратью, потом Даниила Холмского, князя Оболенского-Стригу и своих братьев, в том числе и Андрея-меньшого[1028]. Хотя зависимость от Орды была уже только, так сказать, номинальная, и великие князья давно уже начали действовать, не соотносясь с волей хана, тем не менее имя татар, особенно при их внезапных набегах, приводило многих в смущение и даже ужас. Когда в Москву пришла весть о приближении Ахмата к русской границе, мать великого князя поспешила выехать из Москвы в Ростов. Здесь она занемогла, и по уходе Ахмата дети, за исключением больного Юрия, поехали ее навестить (осенью 1473 г.). Юрий Васильевич скончался, и братья выехали из Ростова в Москву на его похороны. Это было в сентябре, а в начале ноября в Москву прибыла невеста великого князя София Фоминична Палеолог. На свадьбе великого князя присутствовало множество князей и бояр, присутствовали, само собой разумеется, и его братья, в том числе и Андрей-меньшой. Через полгода после свадьбы (23 апреля) великий князь приглашал Андрея в Москву на погребение митрополита Филиппа[1029].

Смерть Юрия Васильевича Дмитровского послужила причиной раздора между братьями, жившими до той поры в согласии. Юрий Васильевич не был женат, а потому нужно было ожидать, что свой удел он распределит между братьями. Но в своем завещании он назначил младшим братьям и сестре Анне, княгине Рязанской, только по нескольку селений и кое-что из движимого имущества; относительно же своих городов — Дмитрова, Можайска и Серпухова — он не сделал в завещании никаких распоряжений. Естественно было великому князю прибрать эти города к своим рукам, как он и сделал[1030], заставив братьев, Андрея Углицкого и Бориса Волоцкого, особыми договорами признать выморочный удел Юрия собственностью его, великого князя[1031], его сына-соправителя и всех детей, которых Бог ему даст. Братья, не исключая и Андрея-меньшого, разгневались на великого князя, но при посредстве матери примирились, будучи так или иначе удовлетворены наделами. Андрей-меныиой получил Тарусу и Городец близ Серпухова[1032]. Это было уже летом 1474 г.

К 1478 г. отношения между Новгородом и Москвой ухудшились. 30 сентября великий князь, посоветовавшись с митрополитом, матерью, братьями, князьями и боярами, послал в Новгород складную грамоту, а 9 октября выступил в поход; вместе с ним, в числе других, пошел и Андрей-меныиой. С Волока (Волоколамск) великий князь пошел на Микулин, направляясь к Торжку; туда же чрез Старицу направлялся и Андрей. В Торжке великий князь распорядился относительно полков, какими путями они должны идти к Новгороду. Сам великий князь пошел из Торжка на Волочок, а оттуда пошел между Яжолбицкой дорогой и Метой; Андрей-меныиой с великокняжеским воеводой Василием Сабуровым, с ростовцами, ярославцами, угличанами и бежичанами, с воеводой великой княгини-матери, Семеном Федоровичем Пешком, шел на левой руке великого князя, направляясь на г. Демон. На Полинах великий князь урядил полки, где которому быть; Андрею-меныиому указано было встать в передовом полку, а с ним быть воеводам князю Даниилу Холмскому с костромичами, Федору Давидовичу с коломенцами и князю Ивану Васильевичу Стриге с владимирцами. Видя неминуемую беду, новгородцы начали настоятельно добиваться мира. Послы их, по обычаю представившись великому князю, ходили потом по наиболее близким к нему людям, прежде всего к его братьям. Так, новгородский владыка с прочими членами посольства 24 ноября был у Андрея-меныиого с поминками и бил ему челом, «чтобы печаловал великому князю» за Новгород. Несмотря на печалования, Иван Васильевич готовился к осаде Новгорода и распоряжался расположением полков вокруг города. Андрею Васильевичу-меныиому вместе с воеводами князем Семеном Ряполовским, князем Александром и Борисом Оболенскими, Василием и Семеном Сабуровыми и др. указано было идти к Юрьеву и Аркадиеву монастырям. Через дня два полки начали стягиваться к городу. 27 ноября великий князь перешел по льду Ильмень и подступил к самому Новгороду; с ним был и Андрей-меныиой; Иван Васильевич остановился у Троицы на Паозерье, а Андрею приказал встать в Благовещенском монастыре. Когда переговоры с послами привели к благоприятным для великого князя результатам, он решил вступить в Новгород: 29 января вместе с братьями и другими князьями он слушал у Святой Софии литургию, после которой обедал вместе с братьями, владыкой и представителями Новгорода у себя на Паозерье. В последующие дни до 8 февраля великий князь почти ежедневно отдавал приказания о задержке тех или других главных виновников новгородский смуты. 8 февраля он опять слушал обедню у Святой Софии, а обедал у себя на Паозерье. На этом обеде были Андрей-меныиой, владыка, бояре и многие горожане[1033].

Вскоре после новгородского похода старшие братья Андрея-меньшого, Андрей-большой Углицкий и Борис Волоцкий, поссорились с великим князем из-за смены великолуцкого наместника князя Ивана Оболенского-Лыка и насильственного взятия его посланцами великого князя в удел Бориса, к которому он отошел[1034]. Андрей-меныиой не участвовал в этой распре. Тем временем до Москвы дошло грозное известие о нашествии Ахмата. При обозрении княжения Ивана III мы подробно описали этот эпизод, а потому не будем здесь его повторять, укажем только на долю участия в нем Андрея-меныиого. Он со своим племянником Иваном Ивановичем Младым вышел раньше других к Оке; ему приказано было встать в своей отчине Тарусе. Все места по Оке, где можно было Ахмату переправиться на левый берег, заняты были русскими войсками, а потому хан решил перебраться на Московскую землю со стороны Литвы чрез р. Угру, почему великий князь приказал идти туда сыну Ивану и брату Андрею-меныиому и встать у Калуги. В ноябре (1480 г.) хан, ничего не сделав, поспешно пошел от Угры обратно, и только его сын Амуртоза на обратном пути хотел захватить или пограбить часть окрайны за Окой, но великий князь выслал против него Андрея-большого, помирившегося перед тем со старшим братом, и Андрея-меныиого. Амуртоза, услышав об этом, поспешно бежал[1035]. Великий князь и его братья возвратились в Москву.

В начале июля 1481 г. Андрей Васильевич скончался; он погребен в Архангельском соборе[1036].

Как и его старший брат Юрий, Андрей не был женат, а потому почти весь удел отказал старшему брату, великому князю Ивану[1037].

Великие княжества Суздальско-Нижегородское, Тверское и Рязанское с их уделами

Великое княжество Суздальско-Нижегородское

Прежде чем приступим к хронологическо-биографическому обзору суздальско-нижегородских владетельных князей за татарский период русской истории, скажем несколько слов о судьбах главных центров Суздальско-Нижегородского княжества до появления татар, чтобы иметь, так сказать, до некоторой степени цельное представление об этих центрах.

Суздаль, теперь уездный город Владимирской губернии, стоит на левом берегу р. Каменки, впадающей в Нерль (а Нерль — в Клязьму); он расположен на ровном месте и со всех сторон окружен полями; земляной вал, окружающий кремль, как и по сей день называется главная часть города, имеет протяжение 700 сажен; этот вал отделен от материка рвом, наполнявшимся, конечно, водой. Кроме того, город огибается с трех сторон р. Каменкой[1038].

Относительно времени основания города в летописях не находим никаких указаний. Есть местные сказания, местные позднейшие сказатели об основании города: так, до сих пор не редкость встретить во Владимире и Суздале рукопись «О богоспасаемом граде Суждале», составленную ключарем Рождествобогородицкого монастыря во Владимире Ананией Федоровым[1039] около 1770 г. Митрополит Евгений указывает на ее списки в библиотеках канцлера графа Румянцева и графа Толстого. Три сына Афетовы, по этой рукописи, Сан, Авесхасан и премудрый Асан, удалились из южных стран в северные; Сан и Авесхасан дошли даже до моря Варяжского и построили там Новгород, а младший, премудрый Асан, остановился на берегу р. Каменки и поставил тут город, который, по его мудрому суждению, как он судил (?), назвал Суждалем. Анания тут же предлагает и свое мнение о происхождении названия города — от слов «сухой дол», «сухдол», по местоположению. По местному преданию, город был первоначально поставлен на р. Нерли в трех верстах от того места на Каменке, куда потом он был перенесен. Причиной перенесения города была болотистая местность на р. Нерли. Однако на этом месте все-таки осталось селение, которое и теперь называется Кидекшей потому, что здесь прежде хотели основать город, но кинули (кидать — Кидекша) его из-за сырости местности и перенесли на три версты на р. Каменку в сухой дол, почему город и назван Суждаль, Суздаль. Некоторые, наконец, производят название Суждаля от того, что здесь князья судили народ[1040].

Если отечественные любители старины так искажали дело, что сказать об иностранцах? Мы имеем в виду известного венгерского летописца, так называемого Нотация короля Белы: он говорит, что угры под началом воеводы Альма, родственника Аттилы, в 884 г. тронулись из Скифии, вошли в Суздаль и, переправившись в окрестностях Киева через Днепр, вздумали овладеть Россией и т. д. и т. д.[1041] У Татищева есть известие, что в 982 г. «иде Владимир [святой] в поле и, покорив землю Польскую, град Суздаль утвердил». Татищев ссылается на Стриковского, хотя тот признается, что Суздаль ему неизвестен[1042].

Оставляя все эти басни в стороне, надо, однако, сказать, что в X в. Суздаль уже существовал: в первой половине XI в. он уже упоминается в летописи; нельзя же допустить, чтобы город, упоминаемый в летописях в первой четверти XI в., не был уже хотя бы в конце X в.! Так, у Нестора[1043] читаем под 1024 г.: «В се же лето восташа волосви в Суждали, избиваху старую чадь по дьяволю наученью и бесованью, глаголюще, яко си держать гобино»; великий князь Ярослав нашел необходимым лично усмирить этот мятеж, а потому «приде Суждалю». В древней Успенской суздальской церкви была надпись о времени основания города; за ветхостью эта церковь была снесена и на место ее поставлена новая, в которой воспроизведена и упомянутая надпись старой церкви; эта надпись гласит: «В лето 6505 [997 г.] Великий Князь Владимир, пришед во град Суздаль и крестя Суздальскую землю, заложил в Кремле города сего первую церковь Пресвятыя Богородицы честнаго и славнаго ея Успения»[1044]. Надо, впрочем, заметить, что Владимир приходил на Суздальскую землю в 987 г. (по другим известиям — в 990 г.), а в 997 г. он приходил в Новгород, а не на Суздальскую землю; притом надписи, подобные вышеприведенной, измышлялись, кажется, в новейшее время.

Но кому принадлежал Суздаль до личного замещения его собственными князьями?

Карамзин говорит, что дети Ярослава, исполняя его завещание, разделили между собой государство. Область Изяслава, сверх Новгорода, простиралась от Киева на юг и запад до гор Карпатских, Польши и Литвы. Князь Черниговский взял еще отдаленный Тмутаракань, Рязань, Муром и страну вятичей; Всеволод, кроме Переславля, Ростов, Суздаль, Белоозеро и Поволжье, или берега Волги. Карамзин основывается на одной летописи XV в. и на Новгородской летописи попа Иоанна[1045]. Хотя более важные списки летописей, изданные Археографической комиссией, и говорят только о Переславле (южном), доставшемся Всеволоду[1046], тем не менее приводимое Карамзиным известие из летописи XV в. (Синод. Библ. № 349), что Всеволод получил Ростов, Суздаль и т. д., нужно признать достоверным, так как история Ростовско-Суздальской земли показывает, что она была постоянно во власти потомков Мономаха[1047].

Сын Мономаха Изяслав, изгнанный из Смоленска Давидом Святославичем, после злоключений в Черниговской области прибежал в 1096 г. в Муром и здесь вынужден был отстаивать принявший его город от своего крестного отца Олега Святославича, который справедливо считал Муром своей отчиной; Изяслав, готовясь к бою с Олегом, призывал к себе войска из Ростова, Суздаля и Белоозера[1048]; в произошедшей 6 сентября битве Изяслав пал; Олег после этого взял Муром, Суздаль и Ростов. Брат Изяслава, сидевший тогда в Новгороде, отправил к Олегу послов сказать ему, чтобы он не занимал чужой волости и шел опять в Муром; Мстислав обещал при этом примирить его со своим отцом. Олег не только не оставил занятых им городов, но думал взять еще и Новгород: он послал к Новгороду со сторожевым отрядом брата Ярослава, а сам расположился в поле близ Ростова; Мстислав, в свою очередь, так же выступил против Олега, послав вперед себя со сторожевым отрядом Добрыню Рагуиловича; Ярослав поспешил известить об этом Олега, который ушел к Ростову, а Мстислав тем временем пришел на Волгу, продолжая наступление на Олега, который направился к Суздалю. Узнав, что Мстислав продолжает его преследовать, Олег приказал поджечь Суздаль, который и был истреблен пожаром почти дотла. Олег после этого бежал к Мурому. Мстислав искренне желал мира и с этой целью пересылался со своим крестным отцом, но тот хитрил: он соглашался на мир и в то же время готовился внезапно напасть на Мстислава, распустившего свои полки. Однако к тому времени успели собраться новгородцы, ростовцы и белозерцы; кроме того, он получил известие, что отец послал к нему на помощь его брата Вячеслава с половцами. Бой произошел в пяток второй недели Великого поста на р. Колокше; Мстислав, «преиде Пожар», одержал верх, а Олег бежал к Мурому; здесь он оставил брата Ярослава, а сам бежал дальше, к Рязани, до которой преследовал его Мстислав. Последний, заручившись здесь от Олега словом, что он «обратится ко братии своей с молбою», возвратился в Суздаль, а оттуда ушел в свой Новгород[1049].

Ростовско-Суздальскую землю часто посещал Владимир Всеволодович Мономах, отцу которого по завещанию Ярослава, кроме Переславля южного, достались Ростов, Суздаль, Белоозеро и Поволжье. Здесь Мономах поставил город и назвал его своим именем — Владимир (на Клязьме), а в Суздале основал церковь Пресвятой Богородицы[1050]. Но, не вдаваясь в подробности, заметим только, что мы видим затем на Ростовско-Суздальской земле Юрия Владимировича (Долгорукого), сына его Василька в 1149 г., затем его другого сына, Андрея, который жил в основанном им городе Боголюбове (а столицей его был Владимир). Но по смерти отца в 1157 г. его признали великим князем и Ростов с Суздалем, где до указанного года сидели наместники Юрия; не будем распространяться и о событиях на Ростовско-Суздальской земле после убийства Андрея — об избрании вечем его племянников Ярополка и Мстислава Ростиславичей, о двукратном призыве владимирцами из Чернигова Михаила (Михалка) Юрьевича, который брал с собой и своего младшего брата Всеволода (Большое Гнездо), о битве Михаила с Мстиславом Суздальским и Ростовским, о занятии им Владимира, откуда Ярополк бежал в Рязань, а Мстислав — в Новгород; наконец, не будем говорить об обстоятельствах вокняжения Всеволода Юрьевича во Владимире и о признании его князем после боя на Юрьевском поле Ростовом и Суздалем, а также о ссоре после его смерти его сыновей Константина и Юрия: рассказ об этих событиях занял бы слишком много места, а для нашей цели достаточно краткого указания на судьбы города до покорения Руси татарами. Отметим только, что Константин Всеволодович, заняв великокняжеский стол, дал своему брату Юрию, до того времени великому князю, сначала Городец, а потом и Суздаль. По смерти Константина Юрий во второй раз занял великокняжеский стол, и Суздаль соединился с великим княжеством.

По уходе татар из Северо-Восточной Руси в 1238 г. во Владимире сел старший из оставшихся братьев великого князя Юрия, павшего в битве с татарами на р. Сити, Ярослав Всеволодович; тогда же последний отдал младшим братьям: Святославу — Суздаль, а Ивану — Стародуб[1051]. Надо полагать, как сейчас увидим, что Святослав владел Суздалем до того времени, когда ему пришлось занять великокняжеский стол, т. е. до 1246 г. включительно, когда умер его старший брат Ярослав. Как видно из летописных известий[1052], Ярослав перед последней поездкой в Орду (в 1245 г.), а может быть, и раньше, распорядился насчет уделов, которые должны быть даны его сыновьям: «А братаничи свои», т. е. детей Ярослава, Святослав «посажа по городом, яко же уряди брат его, князь великии Ярослав Всеволодич, он же не премени [не изменил] слова его», как говорят летописи. Суздаль с пригородами, Городцом и Нижним Новгородом, как видно из последующих событий, Святослав отдал племяннику Андрею Ярославичу. О Святославе мы уже говорили в своем месте, а потому здесь заметим только, что в 1248 г. в бытность Андрея и Александра Ярославичей в Орде он был согнан с великокняжеского стола самым младшим племянником, московским князем Михаилом Хоробритом (Храбрым), павшим в том же году в битве с литовцами. На пустующий великокняжеский стол вступил младший из сыновей Ярослава Всеволодовича, Андрей[1053]. Кто сидел в Суздале с 1248 г., с достоверностью сказать нельзя: можно предполагать, что там был или старший сын Андрея, если он был в летах[1054], или его наместник, а Святослав довольствовался Юрьевом-Польским. Дальнейший переход Суздаля из рук в руки мы увидим при биографическом обзоре суздальских князей.

Теперь мы могли бы перейти прямо к биографическому перечню суздальско-нижегородских князей, но по принятому нами плану — передать читателю краткую повесть того или другого княжества до татарского нашествия и вместе с тем передать, хотя кратко, историю главных центров княжеств, иначе — главных городов их, мы должны сказать несколько слов о Нижнем Новгороде и Городце на Волге, входивших в состав Андреева удела и потом обособившихся, а также несколько слов и о других городах княжества.

Вся Ростовско-Суздальская земля носила название Низовской земли, или Низа, данное ей новгородцами сообразно с ее географическим положением относительно Новгорода Великого. Так называют эту землю новгородцы в своих договорах с великими князьями Владимирскими и потом Московскими; так же иногда называют ее, со слов новгородцев, и великие князья. Таким образом, Новгород на Волге и Оке назван Нижним только по отношению к Новгороду Великому, как лежащий ниже последнего, на Низу, в Низовской земле[1055].

Основание Нижнего Новгорода великим князем Юрием относят к 1212, 1220, 1221, 1222 гг. и даже к более раннему году — 1199-му, который указан в надписи Нижегородского Архангельского собора, сделанной, впрочем, в 1816 г.[1056] Однако к этой надписи, как и к другим подобным ей, надо относиться весьма осторожно: в подобных случаях часто дается слишком много места личным соображениям и естественному желанию более определенно восстановить родную старину при отсутствии для этого достоверных данных на то. Местный историк родного города[1057] говорит, что в 1199 г. Юрий еще не был великим князем, а в 1212 г. хотя и занял великокняжеский стол, но был немедленно вовлечен в междоусобную войну с братом Константином: 1220-й также нельзя считать годом основания Нижнего Новгорода, потому что Юрий, вторично вступив на великокняжеский стол по смерти старшего брата Константина (умер в 1219 г.), сначала посылал войска по просьбе Ингваря Рязанского на половцев, а потом — на болгар. Последний поход продолжался все лето 1220 г., а зима прошла в переговорах с болгарскими послами. Таким образом — заключает местный историк, — надо полагать, что первоначальные укрепления Нижнего Новгорода начаты в 1221 г., а окончены в 1222 г. Возможно, так и было, но мы не имеем никакого основания оставлять без внимания прямое свидетельство летописей, что в 1221 г. Юрий заложил в устье Оки город, который назвал Нижним Новгородом[1058]. Само собой разумеется, город рос постепенно, и укрепления его могли быть окончены и до и после 1222 г.

На востоке и юго-востоке новые приобретения великого князя Владимирского граничили с землями мордовских племен, из которых самым многочисленным было племя эрзня, имевшее, так сказать, свою столицу Эрземас, ныне Арзамас, и жившее в нынешней Нижегородской губернии по рекам Волге, Оке, Кудьме, Пьяне, Теше, Суре и Алатырю. Вся же мордва занимала пространство от устья Оки до верховьев рек Суры, Вороны или Воронежа и Цны[1059]. Далее от мордвы на восток жил более развитой и торговый народ — болгары. С этими народцами часто имели неприязненные столкновения сначала великие князья Владимирские, а потом и Суздальско-Нижегородские. Так, Андрей Боголюбский зимой 1172 г. посылал на болгар своего сына Мстислава с детьми князей Рязанского и Муромского. Но «бысть не люб путь всем людем сим, зане непогодье есть зиме воевати Болгар, и поидуче не идяче». Однако державший весь наряд в этом походе воевода Андрея Боголюбского Борис Жидиславич взял шесть сел и седьмой — город[1060]. По Татищеву и Запискам Екатерины II, разоренный Борисом Жидиславичем город стоял на месте нынешнего Нижнего Новгорода. Город расположен был на Дятловых горах[1061].

Во вновь основанном городе Юрий поставил и первую церковь во имя Архистратига Михаила, сначала деревянную, а в 1227 г. — каменную. По другим известиям, каменная церковь, поставленная Юрием, была соборная церковь во имя Преображения Господня, заложенная в 1225 г.[1062]

Основанный Юрием город имел весьма важное значение как в торговом, так и политическом отношении. С одной стороны, две громадных реки, при которых поставлен Нижний Новгород, Ока и Волга, связывают с северо-востоком Руси русский же юг и инородческий юго-восток, откуда шли на Русь купцы бухарские, хивинские, закавказские; с другой стороны — это был важный стратегический пункт для наблюдения за мордвой и вообще за восточными соседями[1063].

Конечно, мордва понимала, какая опасность грозила ей со стороны нового города, и ежечасно должна была ждать грозы с этого пункта. Гроза не замедлила разразиться. Спустя четыре года по основании города (в 1226 г.) великий князь Юрий послал на мордву своих братьев Святослава и Ивана, которые разорили много селений, взяли бесчисленный полон и возвратились домой «с победою великою»[1064]. Это образумило мордву: разрозненные дотоле мордовские племена сплотились и выбрали общего главу Пургаса, как это видно из последующих столкновений русских с мордвой.

Пургас хотел уничтожить недавно поставленный город и вообще оттеснить русских на запад; но Юрий зорко следил за движениями мордвы.

В 1228 г. он опять послал на мордву, на этот раз своего племянника Василька Константиновича Ростовского; но поход был неудачен, «зане погодья им не бысть» от дождей, почему великий князь и вернул рати назад. Судя по непогодью, поход был осенью, а 14 января того же года великий князь сам выступил в поход на мордву с братом Ярославом Всеволодовичем, с племянниками Васильком и Всеволодом Константиновичами и с муромским князем Юрием Давидовичем[1065]. В отместку за этот поход в апреле следующего, 1229 г. Пургас осадил Нижний Новгород, но нижегородцы дали ему сильный отпор, и он ограничился тем, что сжег укрепления (вероятно, какие-нибудь посады), причем сгорели Богородицкий монастырь и церковь за городом. В том же году Пургас был разбит своим соплеменником, ротником (присяжником) Юрия, сыном Пуреши, истребившим при содействии половцев остатки Пургасовой мордвы и всю, еще до сих пор загадочную, «Пургасову Русь». Сам Пургас «едва в мале утече»[1066].

В течение следующих трех лет мордва жила в покое. Но в 1232 г. покой ее был нарушен: зимой великий князь Юрий почему-то посылал на мордву сына Всеволода с другими князьями, которые жестоко опустошили Мордовскую землю[1067]. Не успела Мордовская земля оправиться от этого удара, как над ней в 1237 г., а в 1238 г. и над Русью, разразилась грозная туча: пришли татары и поработили как мордву, так и Русь. Из летописей не видно, чтобы Нижний Новгород потерпел от татар; полагают, что он каким-то образом избег разорения[1068].

По уходе татар великий князь Ярослав Всеволодович наделил братьев уделами: Святослав получил Суздаль, а следовательно, и Городец с Нижним Новгородом, как пригороды Суздаля[1069]. В 1247 г. Святослав, как старший в роду, занял великокняжеский стол, а волости свои отдал сыну Ярослава Андрею Ярославичу[1070], от которого и пошли князья Суздальско-Нижегородские и Городецкие[1071]. Надо, впрочем, заметить, что Городец был во владении Андрея Александровича до самой его смерти[1072] и потом уже перешел в семью Андрея Ярославича.

Говоря о главных центрах Суздальско-Нижегородского княжества, мы сказали бы не все, если бы не посвятили, как и обещали, хоть нескольких строк Городцу Волжскому, который имел своих самостоятельных князей.

Волжский Городец или Радилов Городец, ныне село Городец Балахнинского уезда в 15 верстах от уездного города, стоит на Волге, почему и назывался Волжским. В летописях мы встречаем его уже в 1172 г.; в нем тогда останавливался сын Андрея Боголюбского Мстислав, которого отец посылал в то время на болгар[1073]. В 1176 г. в Городце скончался Михаил Юрьевич; в 1216 г. после Липецкой битвы побежденный Юрий Всеволодович по заключенному миру с его братом-победителем Константином получает от него Городец Радилов, а потом и Суздаль[1074]; наконец, там скончался в 1263 г. Александр Невский[1075].

А. С. Гациский в изданном им «Нижегородском летописце» говорит, что Городец Волжский основан в 1164 г. великим князем Псковским Юрием, сыном Всеволода Ярославича[1076]. Не знаем, откуда Гациский почерпнул сведения о времени основания Волжского Городца. Конечно, если этот Городец упоминается в летописях уже в 1172 г., можно допустить, что он существовал и в 1164 г. Но великого князя Псковского Георгия, сына Всеволода Ярославича, мы не знаем. Может быть, г. Гациский имел в виду сына Всеволода не Ярославича, а Всеволода Юрьевича, т. е. великого князя Владимирского, брата Константина? Но мы не находим известий, был ли когда-нибудь в Пскове Юрий Всеволодович[1077], не говоря уже о том, что в 1164 г. его и на свете еще не было.

Как о городках, не игравших выдающейся роли, не будем говорить ни о Юрьевце Поволжском (он же Повольский), ни о Бережце и пр. О Шуе, которая только и дала князьям Суздальско-Нижегородским фамилии с прибавками по личным прозвищам князей, говорить нужно было бы много, но в конце концов нельзя было бы определить ее значения, так как краткие баснословные сказания о ней не таковы, как о других старых городах (чтобы дать хоть не очень ясное понятие о значении города): она была каким-то собирательным именем для всех собственно суздальских князей, начиная с Кирдяпы и Семена Димитриевича.

Итак, Суздальско-Нижегородским княжеством владело потомство Андрея Ярославича, имевшего трех сыновей: Юрия, Василия и Михаила. Старший по смерти отца (умер в 1264 г.) сел в Суздале, средний — в Нижнем Новгороде, где потомство его правило наследственно, а младший — в Городце. Это, впрочем, только предположение, что так, а не иначе были разделены уделы, лучше сказать, что все они владели уделами: так как потомство Василия утвердилось в Нижнем Новгороде, который с 1350 г. стал даже главным городом Суздальско-Нижегородского княжества, естественно предполагать, что Василий сел в Нижнем, старший брат — в Суздале, а Михаил — в Городце. Но, как увидим, биографии упомянутых князей указывают на то, что Нижний Новгород был во владении князей Московских. Мы со своей стороны отвергаем последнее мнение, тем не менее кажется странным, почему о Городецких и нижегородских князьях нет известий за то время, когда сидели на упомянутых уделах московские князья? Где были эти городецкие и нижегородские князья? Правда, мы увидим, что Андрей Александрович в 1304 г. скончался в Городце, что он раньше упомянутого года приезжал и пребывал здесь. Где же был Михаил, который скончался позднее двоюродного брата?

Остается еще заметить, что некоторое время Городцом и Юрьевцом владел Владимир Андреевич Серпуховско-Боровский (Храбрый), но неизвестно, с какого и до какого времени. Есть договор (СГГД. № 38) великого князя Василия Димитриевича с Владимиром Храбрым, и по этому договору великий князь дает Владимиру взамен Волока и Ржевы Городец и Углич. Нельзя ли здесь увидеть Городец Волжский? Грамоту относят к более раннему году, чем 1405-й. Но в духовной грамоте самого Владимира Храброго (умер в 1410 г.) говорится, что он дает своим детям Семену и Ярославу Городец на Волге, что Городец и Углич освобождаются от дани, а в договоре Василия Ярославича Воровско-Серпуховского (внук Владимира Храброго) с великим князем Василием Темным говорится, что последний не додал первому Углича с волостьми, Городца с волостьми и пр.[1078] Желательно было бы сделать, так сказать, синхронистическо-параллельную таблицу князей Суздальско-Нижегородского княжества, но, как видит читатель, это невозможно при запутанности известий как о самых князьях, так и об их генеалогии.

Теперь переходим к биографическим очеркам князей Суздальско-Нижегородских.

Святослав Всеволодович

Род. в 1196 г. — ум. в 1253 г

Святослав Всеволодович, сидевший до 1238 г. в одном только Юрьеве-Польском, получил в упомянутом году от брата своего, великого князя Ярослава Всеволодовича, еще и Суздаль, а следовательно, и его пригороды Городец и Нижний Новгород. По смерти Ярослава Всеволодовича (умер в 1246 г.) он, как старший в роду, занял великокняжеский стол, а Суздаль отдал племяннику Андрею Ярославичу[1079].

Андрей Ярославич

1238 — ум. в 1264 г

Андрей Ярославич владел Суздалем сначала как удельный князь до 1248 г., а потом до 1252 г. и как великий князь. В 1252 г. Андрей вынужден был бежать в Швецию от приведенных его братом Александром татар, и тот занял великокняжеский стол. Когда в 1256 г. Андрей возвратился на Суздальскую землю, Александр Невский хотел дать ему Суздаль, но боялся сделать это без воли разгневанного на Андрея хана. Впрочем, в том же году Александр сумел примирить хана с братом, и тогда же, конечно, Андрей Ярославич вступил во владение и Суздалем. В 1259 г. из Новгорода Великого, где он был вместе с братом Александром Невским и татарами, исчислявшими Новгородскую землю, Андрей возвратился в Суздаль. Он владел этим городом, как и его пригородами, до своей кончины, т. е. до 1264 г.

По смерти Андрея Ярославича мы видим на одном из пригородов Суздаля, Городце, его племянника Андрея Александровича. Надо полагать, сын Невского получил Городец вскоре после смерти Андрея Ярославича и сидел там до своей кончины, т. е. до 1304 г., по крайней мере, знаем, что он умер в Городце. Тогда же, вероятно, ему дан был и Нижний Новгород. Во всяком случае, мы видим, что в Нижнем Новгороде в год смерти Андрея Александровича народ избивает по решению веча его бояр. Каким образом попали бы в Нижний Новгород бояре князя Городецкого, если бы тот не владел им? А начал он им владеть, естественнее предположить, с того же времени, когда и Городцом. Сам Андрей жил в Городце, где и скончался и погребен, а в Нижнем, очевидно, распоряжались его бояре, и распоряжались, должно быть, очень круто, почему народ, терпевший прежде обиды и притеснения бояр из страха к своему князю, по смерти последнего разнуздался и дал волю накипевшей на сердце ярости — отомстить своим притеснителям. Заметим, кстати, что этот эпизод из нижегородской истории косвенным образом указывает и на то, что после Андрея Александровича детей не осталось: в противном случае народ видел бы в них мстителей за бояр и не решился бы, вероятно, на самочинную расправу с приближенными своего князя. Из летописей мы знаем, что Михаил Андреевич, возвращаясь из Орды в 1305 г., следовательно, уже много спустя по кончине Андрея Александровича, остановился в Нижнем Новгороде и казнил вечников, убивших бояр Андрея Александровича. Но значит ли это, что Михаил наказал вечников за бояр отца, Андрея Александровича, а не двоюродного брата, Андрея Александровича? Нет, Михаил мог наказать вечников уже только потому, что они проявили свою волю посредством отжившего уже органа власти — веча, которое, если и собиралось кое-где и кое-когда в Северо-Восточной Руси, все-таки имело совершенно случайный характер. Сама поездка Михаила в Орду, как увидим, объясняется его стремлением выхлопотать в Орде возвращение Суздалю его пригородов, которые становились выморочными по смерти бездетного князя. Переход Андреевых бояр из Городца в Тверь мотивируется нашими историками тем, что бояре искали лучшего положения, чем то, в каком они должны были оказаться по смерти своего князя, занимавшего великокняжеский стол, при его детях, князьях удельных: они хорошо понимали, что по смерти Андрея Александровича великокняжеский стол будет занят тверским князем. Однако справедливо ли такое объяснение? Нам кажется, что, напротив, если бы после Андрея Александровича остались дети, его бояре предпочли бы остаться при них, так как перспектива служения новому князю, не связанному с ними никакими интересами предыдущей их жизни, не могла им улыбаться: известно, как недружелюбно смотрели на таких перебежчиков бояре, которые считались при своем князе родовыми и старались оттеснить от него втиравшихся в их среду новых пришельцев. Итак, суздальские пригороды по смерти Андрея Ярославича были заняты Андреем Александровичем (см. выше), а на долю детей первого остался Суздаль, где и сел Юрий Андреевич, проживавший, впрочем, большей частью в Великом Новгороде.

Юрий Андреевич

1264 — ум. в 1279 г

Юрий Андреевич, о времени рождения которого до нас не дошло известий, выступает на историческую сцену в 1267 г.

В 1266 г. в Псков пришел литовский князь Довмонт; псковичи приняли его и объявили своим князем без согласия великого князя Ярослава Ярославича (Тверского). Последний хотел наказать псковичей и с этой целью привел в Новгород свои полки; новгородцы, однако, не допустили Ярослава до междоусобной войны. Уезжая из Новгорода, великий князь оставил там племянника Димитрия Александровича; но через год или немного больше Димитрия Александровича уже не было там: в 1267 г., по другим известиям — в 1268 г., мы видим там Юрия Андреевича[1080]. В указанном году «сдумаша новгородци с князем своим Юрием, хотеша ити на Литву»: они пришли уже в Дубровну[1081], но тут произошла распря: одни хотели идти на Литву, другие — на Полоцк, а третьи — за р. Нарову (т. е. на ливонских рыцарей). Последние взяли верх, и войско пошло за Нарову к Раковору[1082]. Города они не смогли взять и, потеряв под ним семь человек, в том числе и «мужа добра, Федора Сбыславича», ограничились опустошением неприятельской земли: «много земли их потратиша», как выражается летопись[1083]. Но новгородцы не хотели этим ограничиться: в том же году они призвали к себе на помощь Димитрия Александровича из Переславля[1084], отправили послов к великому князю с просьбой о помощи, и Ярослав Ярославич «в себя место» отпустил к ним (осенью) с тверскими полками своих сыновей Святослава и Михаила. 23 января 1268 г. к Раковору выступили князья: Димитрий Александрович, Святослав и Михаил Ярославичи, Константин Ростиславич Смоленский (женатый на Евдокии, дочери А. Невского), какой-то Ярополк, князь Псковский, псковский же князь Довмонт и другие князья, в числе которых был и Юрий Андреевич Суздальский. Объединенные князья направились к Раковору тремя путями и встретились с немцами на р. Кеголи. Тут собралась, говорит летопись, вся немецкая земля; битва была чрезвычайно кровопролитная. «Бысть, — говорит летописец, — страшно побоище, яко не видали ни отци, ни деди». Новгородцы взяли верх. Об участии Юрия Андреевича в этой битве до нас дошел совсем нелестный отзыв летописца: Юрий «вда плечи», т. е. показал тыл неприятелю, бежал с поля битвы. Впрочем, летописец сомневается, чему приписать этот поступок Юрия, а потому замечает: «Или перевет [контакты с неприятелем, измена] был в нем, то Бог весть». Новгородцы с князьями преследовали «божиих дворян», как они величали рыцарей, в три пути на протяжении 7 верст до самого города. Это было 18 февраля. На обратном пути они увидели другой немецкий полк, как он называется в русских летописях, «железный полк великий свиньи», который врезался в новгородский обоз. Ночь приостановила военные действия, ждали утра, но немцы ночью бежали. «Новгородцы же стояша на [ко]стех 3 дни»[1085]. Немцы, однако, не хотели оставить поражения без отмщения, и в следующем, 1269 г. в начале второй половины мая[1086] подступили к Пскову, под которым стояли десять дней, но не могли сделать городу большого зла; они даже бежали, когда на помощь Пскову пришел с новгородцами Юрий Андреевич. Так что «божьи дворяне» вынуждены были заключить мир с новгородцами «на всей воле новгородский»[1087].

Юрий Андреевич скончался 8 марта 1279 г.[1088] Неизвестно, был ли Юрий женат, но, во всяком случае, потомства после него не показывают ни летописи, ни родословные.

Михаил Андреевич

1264–1305

По смерти Юрия в Суздале сел второй сын Андрея Ярославича, Михаил[1089].

Есть основание полагать, что Городец и Нижний Новгород оставались в руках Андрея Александровича до самой его смерти, т. е. до 1304 г., о чем мы только что говорили, говорили и о том, что он и погребен в Городце, в Михайловской церкви, что по смерти его городецкие бояре его ушли в Тверь к его дяде Михаилу Ярославичу, который должен был занять великокняжеский стол[1090], — что его бояр в Нижнем Новгороде по решению веча перебила нижегородская чернь. Нам известно, что Андрея Александровича народ не любил, как князя беспокойного, причинившего своим искательством великокняжеского стола много зла земле Русской, на которую он наводил татар. При жизни князя нижегородцы вынуждены были молчаливо переносить обиды его бояр, а по смерти его избили их в 1304 г. В следующем, 1305 г. Михаил Андреевич из Орды, где — по известию местного нижегородского летописца — он получил суздальские пригороды, «приеха в Нижний Новгород и изби вечники»[1091].

Михаил Андреевич женился на неизвестной по имени ордынке в 1305 г.[1092] От этого брака некоторые приписывают ему сына Василия, вероятно, на основании Никоновской летописи, в которой под 1309 г. сказано: «Преставись князь великии Василии Михаилович суздалскии». Не говоря уже о том, что, по другим известиям[1093], в 1309 г. умер Василий, сын Андрея, следовательно, брат Михаила, вышеприведенное известие Никоновской летописи опровергается другим местом той же летописи[1094]. Под 1365 г. там сказано: «Того же лета князь Дмитреи Костянтинович суздалскии, внук Васильев, правнук Михаилов, праправнук Андреев, препраправнук Александра Ярославича, приде в Новогород Нижнии на великое княжение с материю своею с Еленою», а ниже говорится: «Посадиша [татарские послы] на Новгородцком княжении князя Бориса Костянтиновича, внука Васильева, правнука Михайлова, праправнука Андреева Александровича». По этим известиям Василий является сыном Михаила и внуком Андрея, но не Ярославича, а Александровича. Михаил, как нам уже известно, женился в Орде в 1305 г., следовательно, Василию, если он был его сын, в год его смерти, т. е. в 1309 г., было от роду года четыре, если даже предположить, что он родился в первый год супружества Михаила. Мог ли, спрашивается, 4-летний ребенок иметь сына (Константина)? Очевидно, Василий был не сын Михаила, умершего бездетным, а его брат[1095], и то место Никоновской летописи, где Василий назван Михайловичем, надо отнести к Василию Андреевичу, а не Михайловичу, которого совсем не было.

Василий Андреевич

1264–1309

По смерти Михаила в Суздале сел его брат Василий Андреевич, о котором до нас дошло только одно известие, что он скончался в 1309 г.[1096]

Василий Андреевич имел двух сыновей, Александра и Константина. Александр по смерти отца занял Суздаль. Некоторые на весьма, впрочем, шатких основаниях полагают, что в первые годы княжения Александр не владел Нижним Новгородом и Городцом, которые принадлежали будто бы великому князю Владимирскому Юрию Даниловичу. Полагают, что Нижний Александр получил едва ли не по занятии великокняжеского стола Иваном Калитой в 1328 г.[1097]

Александр Васильевич

1309 — ум. в 1332 г

Старший сын Василия Андреевича, Александр, начинает упоминаться в летописях с 1327 г. В этом году (15 августа) в Твери был истреблен татарский отряд и его предводитель Шевкал. Вскоре после этого Иван Данилович Калита отправился в Орду, откуда вернулся уже зимой с пятью темниками, которые вместе с московским князем должны были по приказанию хана Узбека наказать тверского князя Александра. В походе к Твери участвовал и Александр Васильевич Суздальский[1098]. Но тверской князь бежал в Псков. В следующем году Иван Данилович вместе с братом бежавшего князя, Константином Михайловичем, опять пошел в Орду. Хан признал Константина тверским князем, но потребовал как от него, так и от Калиты, чтобы они доставили к нему тверского князя-беглеца. В 1329 г. Иван Данилович прибыл в Новгород, откуда ратью пошел к Пскову[1099]. Кроме Константина Тверского, в этом походе участвовал и Александр Васильевич Суздальский[1100].

В конце княжения Александра Васильевича исполнилось предположение основателя Нижнего Новгорода: святой Дионисий построил монастырь Вознесения, известный под именем Нижегородского Печерского[1101].

Александр Васильевич скончался в 1332 г.[1102]

Потомства он не оставил.

Константин Васильевич

1309 — ум. в 1355 г

По смерти Александра в Суздале сел его брат Константин, но также — как некоторые, впрочем, на шатких основаниях, полагают, — без пригородов, т. е. без Нижнего и Городца. До 1340 г. Нижним владел будто бы Семен Гордый[1103]. С указанного года в летописях только что начинает упоминаться Константин Васильевич. В этом году хан, разгневанный чем-то на Ивана Александровича, князя Смоленского, — может быть, тем, что смоленский князь вступил в союз с Гедимином и, кажется, хотел добиться полной независимости от татар, как объясняет Карамзин[1104], — послал на Смоленск татарскую рать под началом Товлубия, с которым шел и бывший тогда в Орде рязанский князь Иван Коротопол. Иван Калита по приказу хана также должен был отрядить свои полки в помощь Товлубию; сам Калита не ходил, впрочем, к Смоленску, а послал туда подручных князей: Константина Ростовского, Ивана Ярославича Юрьево-Польского и других, в числе которых был и Константин Васильевич Суздальский[1105].

По смерти Ивана Даниловича князья Северо-Восточной Руси пошли в Орду; пошел (из Нижнего Новгорода, по Никоновской летописи) и сын Калиты Семен. Некоторые из них по родовому старшинству могли надеяться на получение великокняжеского титула, как Константин Васильевич Суздальский и Константин Михайлович Тверской; но Иван Данилович еще при жизни поставил интересы своего дома по отношению к Орде на твердой почве; кроме того, московский князь был сильнее и богаче остальных князей Северо-Восточной Руси: великокняжеский титул хан утвердил за Семеном, «и все князи рускиа под руце его даны». Константин Васильевич, по некоторым известиям, получил тогда все Суздальско-Нижегородское княжество. Бывшие в Орде князья, в том числе и Константин Васильевич, в том же 1340 г. должны были соединить свои полки с московскими и принять участие в походе великого князя на Новгородскую землю[1106].

В следующем, 1341 г. умер хан Узбек, и по трупам своих братьев на ханский трон взошел его сын Чанибек; русские князья, в том числе и Константин Васильевич, в 1342 г. поспешили в Орду — представиться новому хану[1107]. Года через два (в 1344 г.) Семен Иванович с братьями Иваном и Андреем опять пошел, неизвестно зачем, в Орду; в летописи отмечено, что «и все князи рустии тогда были во орде», а следовательно, и Константин Васильевич[1108].

Выше мы говорили, что соперниками московским князьям могли быть суздальско-нижегородский и тверской князья. Но как Калита, так и его сын Семен купленной милостью хана крепко сидели на великокняжеском столе, и соперники не могли предъявлять своих прав на великокняжеский титул. Честолюбивый Константин, видя, что дом князей Московских бесповоротно утверждается на великом княжении, стремится к первенству и преобладанию над прочими княжескими домами, опасался за самостоятельность Суздальского княжества, во многом уже утратившего прежнее значение, а потому решил основать новое самостоятельное княжество, которое хотя и не превосходило бы Москвы в блеске и величии, но, по крайней мере, могло в этом отношении равняться с ним. С этой целью он в 1350 г. перенес свой престол из Суздаля в Нижний Новгород; мирно подчинил себе часть мордовских земель и мирно заселял их русскими, выведенными им из Суздальской волости и вызванными из других княжеств. Люди шли охотно, потому что Константин давал волю выбирать места по желанию; пришельцы селились по Волге, Оке и Кудьме в нынешних Нижегородском и Горбатовском уездах. В том же 1350 г. Константин заложил (а окончил — в 1352 г.) храм Боголепного Преображения, главную святыню Низовской земли, и поставил там древний образ Спаса, писанный в Греции и бывший до того времени в Суздале. Только кафедра епископов, называвшихся с 1276 г. суздальскими, новгородскими, т. е. нижегородскими, и Городецкими, по-прежнему оставалась в Суздале[1109].

Кроме Нижнего, Суздаля и Городца, в состав нового великого княжества входило три пригорода: Бережец на устье Клязьмы, Юрьевец на Волге и Шуя, так что границы княжества от независимой мордвы отделялись реками Тешей и Вадом, а от Муромского и Стародубского княжеств — Окой и Клязьмой; все Поволжье от Юрьевца до устья Суры и берега последний до рек Киши и Алгаша также принадлежало Константину, а от этих рек граница проходила берегами Пьяны до р. Вада; от собственно Городецкой или Белогородской волости, как она называется и теперь, владения Константина шли к западу, занимая нынешние Шуйский и Суздальский уезды и северную часть Вязниковского; от владимиро-московских земель Нижегородская область отделялась теми же рубежами, которыми сейчас отделяется Суздальский уезд от Владимирского и Юрьевского[1110].

Относительно Бережца, Юрьевца и Шуи надо заметить следующее. Мы точно знаем, что Шуя входила в состав собственно Суздальского княжества; но кому принадлежали Бережец и Юрьевец в те времена, когда в Суздале, Нижнем Новгороде и Городце были отдельные князья, на это ясных указаний нигде не находим. Надо полагать, что они примыкали к тем центрам, к которым были ближе, так что Юрьевец примыкал, вероятно, к Городцу, а Бережец — к Нижнему Новгороду.

В конце апреля 1353 г. скончался великий князь Семен Иванович, и нижегородский великий князь нашел минуту удобной для открытого предъявления своих прав на великое княжение Владимирское, так как преемником Семена был его брат Иван, человек слабый и духом и телом. «Сперся, — сказано в летописи, — о великом княжении князь Иван Иванович московский да князь Костянтин суздальский Васильевич». Новгородцы, много терпевшие от московских князей, естественно, взяли сторону Константина: они отправили к хану послом Семена Судакова, который должен был хлопотать в Орде об утверждении Константина в великокняжеском достоинстве. Но «не послуша их царь, даст великое княжение князю Ивану Ивановичю»[1111]. Константин не мог простить этого Ивану и помешал ему наказать новгородцев за происки в Орде. Впрочем, в 1355 г. «князь великии Иван Ивановичь взя любовь со князем Костянтином Васильевичем суздалским»[1112]. Незадолго до смерти Константин Васильевич вошел в родственные связи с литовским княжеским домом: как скоро увидим, его сын Борис женился на дочери Ольгерда.

Константин Васильевич скончался 21 ноября 1355 г., приняв иноческий образ и схиму, и похоронен в основанной им церкви Святого Спаса. По словам летописи, он «княжил 15 лет честно и грозно, боронил отчину свою от силных князей и от татар»[1113].

Константин Васильевич был женат дважды: а) на дочери греческого (Манкупского) князя Василия Анне, упоминаемой только в Слове о житии и преставлении великого князя Димитрия Ивановича Донского[1114]; б) на Елене, известной только по имени. Некоторые думают, что от первого брака Константин имел только одного сына Андрея, а остальные сыновья родились от второй супруги[1115]; другие, напротив, всех детей приписывают второму браку[1116].

Как бы то ни было, у Константина Васильевича было четыре сына: Андрей, Димитрий (в иночестве — Фома, а в схиме — Феодор), Борис и другой Димитрий по прозванию Ноготь, родоначальник угасших князей Ногтевых.

Андрей Константинович

1323 — ум. в 1365 г

Андрей Константинович не упоминается в летописях до 1355 г., т. е. до кончины своего отца[1117]. Под указанным годом, отметив кончину Константина Васильевича, летописи говорят, что в ту же зиму Андрей пошел к царю Чанибеку: «И чествование его царь и пожалова его и даде ему стол отца его, княжение Суздалское и Нижнии Новгород и Городец»[1118]. Из Орды Андрей Константинович возвратился летом уже в следующем, 1356 г.[1119] «с честию и с пожалованием».

До нас дошло известие, что в том же 1356 г. великий князь Иван Иванович и Андрей Константинович съезжались на свидание в Переславле, что Иван Иванович щедро одарил младшего брата и отпустил его с миром[1120]. Причины этой встречи в летописи не обозначены, но о них можно догадываться. Мы уже знаем, что отец Андрея Константиновича по смерти Гордого претендовал на великокняжеский стол и, следовательно, оказался соперником Ивану Ивановичу. Вероятно, по своему мягкому и миролюбивому характеру Иван Иванович не желал продолжения распри и первый сделал шаг к примирению.

Андрей Константинович, став главой Суздальско-Нижегородского княжества, дал уделы младшим братьям: Димитрию — Суздаль, Борису — Городец с Поволжьем и берегами Суры, а самый младший, Димитрий Ноготь, кажется, не получил никакого удела и жил в Суздале[1121].

В первые годы княжения Андрея Константиновича в Орде происходили смуты: один хан убивал другого и занимал его место. Так, в 1359 г. убит был хан Бердибек, сын Чанибека; его преемник Кульпа царствовал чуть больше полугода и был убит Наврусом. В эти «бранные времена» Андрей Константинович был в Орде, возможно, для представления новому хану, «и едва упасе его Бог от горкия смерти от рук поганых». В том же году все русские князья, а следовательно, и Андрей Константинович ходили в Орду к новому хану Наврусу «и биша челом царю о разделение княжение их»; хан «смири их и раздел положи княжениям их»: каждый из князей получил свою отчину[1122].

Почти в то же время жукотинские князья жаловались в Орде на новгородских разбойников, которые в Жукотине ограбили и убили многих татар. Хидырь, недавно занявший место Навруса, чрез троих послов, с которыми прибыли на Русь и жукотинцы, требовал от русских князей выдачи разбойников. Зимой 1360 г. в Костроме собрались князья: Димитрий Константинович, тогда великий князь Владимирский, его старший брат Андрей Нижегородский и Константин Ростовский. На съезде было положено выдать разбойников, что и было приведено в исполнение[1123].

В следующем, 1361 г. все князья отправились к новому хану Хидырю: Димитрий Иванович Московский, Димитрий Константинович, великий князь Владимирский, его старший брат Андрей, Константин Ростовский и Михаил Ярославский (собственно Моложский). Димитрий Московский выехал из Орды раньше других князей, при которых «бысть… замятия велия в орде»: Хидырь, «тихии и кроткий и смиренный», был убит своим старшим сыном Темир-Хозей, который в свою очередь также был убит. В этой суматохе, «замятие», по характерному выражению летописи, русским князьям приходилось плохо, и они спешили удалиться от бурной и кровавой сцены. Андрей Константинович также пошел восвояси, но в дороге на него напал какой-то татарский князь Рятякозь. Андрей, впрочем, — отбившись или сумев бежать от этого князя, — благополучно прибыл в Нижний Новгород[1124].

Чтобы последующие события видны были в более ясном свете, мы должны немного вернуться назад.

В 1359 г. хан Кульпа был убит Наврусом, который и занял ханский престол. Князья русские, естественно, должны были представиться новому хану — представился и Андрей Нижегородский. Наврус предлагал ему Владимирское великое княжение, но Андрей по своему кроткому характеру «по то не ялся», почему Наврус и передал великокняжеский титул младшему, следующему за Андреем, брату Димитрию[1125].

Но торжество Димитрия Константиновича было непродолжительно. В 1361 г. убийца своего отца Хидыря, хан Темир-Хозя, бежал от восставшего против него темника Мамая и был убит; в низовьях Волги появилось два хана: в Сарае — Мурат, а на правом берегу Волги — Авдул, креатура Мамая. Димитрий Московский сначала получил ярлык на великое княжение от Мурата, а потом не отказался от такого же ярлыка, предложенного ему Авдулом. Мурат в досаде на этот поступок московского князя отправил с князем Иваном Белозерским посла к Димитрию Константиновичу, которому давал ярлык на великое княжение. Но московский князь выгнал Димитрия Константиновича и из Владимира, и из Суздаля. Тогда же соперники заключили мир; суздальский князь ушел в Нижний Новгород к своему старшему брату Андрею[1126]. Это было уже в 1363 г.

Конец десятилетнего княжения Андрея Константиновича был омрачен бедствиями, постигшими Нижний Новгород. «Бысть [в 1364 г.], — говорит летопись, — мор велик в Новеграде в нижнем и на всем уезде его, и на Саре и на Кише»; люди харкали кровью, «а инии железою болезноваху день един или два, или три днии, и мало нецыи пребывше, и тако умираху». Остававшиеся в живых не успевали погребать умерших, так как в день умирало по 50, 100 и более человек. Другое бедствие — страшная засуха, так что не только леса, но и болота загорались сами собой; в течение трех месяцев воздух был насыщен дымом и гарью; маленькие речки пересыхали совсем, а в больших засыпала рыба. «Бысть, — говорит летописец, — страх и ужас на всех человецех и скорбь велия»[1127].

В том же 1364 г. Андрей Константинович, чувствуя приближение смерти, постригся в иноческий чин, а 2 июня следующего, 1365 г. скончался, приняв схиму, и погребен в Спасо-Преображенском соборе. Занеся эти факты на страницы своего бытописания, летописец так характеризует этого князя: «Преставись кроткий и тихии, и смиренный и многодобродетелный князь Андрей Костянтинович суздалскии и Новагорода Нижнего и городецкии»; а раньше, говоря о принятии Андреем иноческого чина, тот же летописец заметил о нем: «Духовен зело и многодобродетелен»[1128].

Андрей Константинович был женат, по одним известиям, на неизвестной по происхождению Анастасии, а по другим — на тверянке, дочери Ивана Киясовского и матери Анны[1129]. Как бы то ни было, но потомства его не видим ни по летописям, ни по родословным[1130].

Димитрий Константинович-старший

Род. в 1324 г. — ум. в 1383 г

Димитрий Константинович-старший, второй сын Константина Васильевича, не упоминаемый в летописях до 1359 г., родился, по некоторым расчетам, в 1323 или 1324 г.[1131]

По смерти великого князя Ивана II Ивановича (умер в 1359 г.) суздальские князья Андрей и Димитрий Константиновичи ходили в Орду, где новый хан Наврус, убийца своего предшественника Кульпы, давал великокняжеский сан Андрею Константиновичу Нижегородскому, но тот «но то не ялся», почему хан и отдал великокняжеский стол младшему брату Андрея, надо полагать, более честолюбивому, Димитрию Константиновичу, князю Суздальскому, и дал «не по отчине, не по дедине»[1132]. Весной 1360 г. Димитрий Константинович выехал из Орды и за неделю до Петрова дня въехал во Владимир[1133], а 12 июля при нем там был поставлен митрополитом Алексием в архиепископы Новгорода и Пскова Алексий[1134]. Тогда же Димитрий Константинович отправил в Новгород своих наместников, которых новгородцы, желавшие видеть на великом княжении еще отца Димитрия, приняли с честью, «посадили» у себя и «суд дали», «домолвяся с князем»[1135]. Наконец, в том же 1360 г. зимой Димитрий Константинович был в Костроме на княжеском съезде. Но об этом съезде мы уже говорили в своем месте[1136].

Между тем в Орде поднялась, по выражению летописи, великая замятия: из-за Урала пришел Хидырь, обольстил ордынских вельмож, убил при помощи последних хана Навруса и сел на его место. После костромского съезда поспешили в Орду к новому хану князья: Димитрий Иванович Московский, Димитрий и Андрей Константиновичи, Константин Ростовский и Михаил Моложский. Что происходило тогда в Орде и какой был результат поездки князей — об этом мы говорили уже в биографии Андрея Константиновича[1137], а потому отойдем от этих событий несколько дальше.

В 1364 г. сын Димитрия Константиновича Василий, прозванием Кирдяпа, возвратился из Орды и привез отцу от хана Азиса ярлык на великое княжение. Но, зная силу Москвы и бессилие ханов, Димитрий Константинович отказался от ярлыка в пользу князя Московского. В следующем, 1365 г. скончался Андрей Константинович, и Нижний Новгород по старшинству должен был занять Димитрий Константинович; но его младший брат Борис опередил его: когда Димитрий Константинович с матерью и суздальско-нижегородским и городецким епископом Алексием подошел к Нижнему, Борис не пустил их. Тогда старший брат отправился к великому князю и попросил у него помощи: великий князь для примирения братьев послал в Нижний Новгород игумена Сергия с приглашением Бориса в Москву; Борис не хотел ехать, и Сергий, как ему было наказано митрополитом Алексием, решил затворить все нижегородские храмы; однако Борис, кажется, и этому воспротивился; по крайней мере, была же какая-нибудь причина, почему митрополит отчислил владения Бориса, т. е. Городец и Нижний Новгород, от епархии суздальского епископа Алексия, так что нижегородский князь остался без пастыря. Тогда великий князь дал своему прежнему сопернику войско, с которым Димитрий Константинович пошел к Нижнему. Только теперь Борис Константинович увидел, что ему трудно бороться с братом, а потому с покорной головой встретил его в Бережце, бил ему челом, уступая Нижний Новгород, и ушел в свой Городец. Димитрий Константинович, заняв Нижний, отпустил московские войска домой[1138].

Таким образом, прежние соперники теперь оказались как бы в дружественном союзе. Этот союз вскоре скреплен был тесным союзом свойства: 18 января 1366 г. великий князь Димитрий Иванович женился на Евдокии, дочери Димитрия Константиновича, свадьба была сыграна в Коломне[1139].

Борис Константинович, как только что было сказано, ушел в Городец. Оставался Суздаль, его великий князь Нижегородский отдал старшему сыну Василию, по прозванию Кирдяпа[1140].

К тому же году относится одиноко стоящее летописное известие, что новгородские молодцы, «ушкуйники», или, как иногда называет их Никоновская летопись, «младые дворянчики», под предводительством воевод Осипа Варфоломеевича, Василия Федоровича, Василия Абакумовича на 200 ушкуях подплыли к Нижнему Новгороду и пограбили здесь татарских, армянских, бесерменских и других купцов и ушли с великой добычей[1141].

В следующем, 1367 г. в начале лета опять был набег на Волгу в пределах ее течения но Нижегородскому княжеству, но уже не со стороны своих, а со стороны ордынского выходца князя Булак-Темира (Булат-Темир, Пулад-Темир), во время ордынской «замятии» овладевшего средним течением Волги; он пограбил волости Бориса Константиновича по Волге до Сундовака и направился к Нижнему Новгороду. Против него выступил Димитрий Константинович с братьями, и тот бежал за р. Пьяну. Преследуя беглецов, русские князья многих из них убили, много татар утонуло в р. Пьяне[1142].

Относительно того, в каких отношениях Димитрий Константинович находился с соседями-инородцами, летописи мало дают известий. Судя по таким фактам, как нападение Булат-Темира, они представляются неприязненными. Но Булат-Темир не должен идти здесь в расчет: он был временным соседом, и уже потому, что, побитый нижегородскими князьями, бежал в Орду (где был убит ханом Азисом), представляется предводителем бродячей разбойничьей шайки. Другое дело — более оседлый сосед, как болгарский князь Асан (или Осан). Сохранилось летописное известие о столкновении Димитрия Константиновича с Асаном, но по воле хана. Осенью 1370 г. Константин послал на него брата Бориса и сына Василия с большим войском, с князьями находился в походе и царев посол Ачихожа; Асан выслал им навстречу своих людей с челобитьем и многими дарами, те дарами воспользовались, но на Болгарском княжестве посадили какого-то Салтана, Бакова сына (или Салтан-Бакова сына?), и возвратились домой[1143].

Чрез два года после этого похода Димитрий Константинович, опасаясь, конечно, нападений как со стороны своих (ушкуйники), так и со стороны инородцев, «заложи Новгород Нижнии камен»[1144].

Затем в течение двух лет в летописях не встречается никаких известий о Димитрии Константиновиче. В 1374 г. к Нижнему Новгороду пришло полторы тысячи татар во главе с несколькими послами. Димитрий Константинович с женой, братьями, детьми и боярами был в это время на крестинах у своего зятя, великого князя Московского, против которого, кажется, и шли татары (вероятно, передовой отряд), так как Димитрий Иванович в это время был во вражде с Мамаем. Нижегородцы перебили и татар, и нескольких послов, а старшего посла, по имени Сарайка, взяли живьем вместе с его дружиной и заперли в крепости. По возвращении Димитрий Константинович приказал развести татар по разным местам, но Сарайка сумел пробиться на архиерейский двор и зажег его, татары стреляли оттуда в граждан, многих ранили, многих положили на месте; стреляли и в епископа Дионисия, но неудачно: только одна стрела зацепила его мантию. Народ, однако, одолел татар и перебил всех. Татары не хотели оставить этого безнаказанным и вскоре прошли берега Киши с огнем и мечом, пограбили все Запьянье, людей или повырезали, как, например, боярина Парфения Федоровича, или забрали в полон[1145]. Точно так же Мамай, поддерживавший Михаила Тверского, не хотел оставить безнаказанным того, что Димитрий Константинович с сыном Семеном и братом Борисом Городецким участвовал в том же 1375 г. (июль и август) в походе великого князя Димитрия Ивановича на Тверь. Татары подошли к Нижнему Новгороду и спрашивали: «Почто естя ходили на великого князя Михаила Александровича тверскаго?» — затем пограбили Нижегородскую землю и с большим полоном ушли в Орду. Но еще несколько раньше татар, когда Димитрий Константинович был в походе под Тверь, на Новгород опять нападали ушкуйники и разорили его. На этот раз, впрочем, разбои их по Волге не остались безнаказанными: они добрались до Астрахани и приняты были тамошним владетелем Сальчеем, как хлебосольным хозяином: он угостил ушкуйников до того, что они «быша пиани, аки мертвы». В таком виде по приказу Сальчея они все были перерезаны[1146].

Димитрий Константинович в следующем, 1376 г., зимой, в отместку, кажется, за разорение нижегородских волостей в 1375 г. задумал предпринять поход на болгар, «рекше на Казань». Он просил помощи у зятя, и Димитрий Иванович прислал рать под предводительством князя Димитрия Михайловича Волынского, а Димитрий Константинович выставил многочисленную рать, во главе которой стояли его дети Василий и Иван. 16 марта русские подошли к Казани; казанцы вышли из города на бой: одни начали стрелять, другие «з города гром пущаху, страшаще руские полки»; некоторые стреляли из самострелов, а иные выезжали на верблюдах, «полошаще кони руские». Но все эти хитрости не достигали цели: русские сильно устремились на болгар, как один человек, — те не выдержали натиска и, преследуемые и избиваемые русскими, бежали в город. Села, зимовища и суда болгарские были истреблены огнем. Тогда болгарские князья Асан и Махмет-Салтан били челом великому князю и его тестю 2000 рублей, а на воинов их дали 3000 рублей; кроме того, они обязались принять к себе дарагу и таможника великого князя[1147], следовательно, обложены были данью.

В 1377 г. из Синей Орды (от Синего, или Аральского, моря) пришел за Волгу в Мамаеву Орду какой-то царевич Арапша, «свиреп зело и ратник велий и мужествен и крепок». Неизвестно, в каких отношениях он был с Мамаем, но что не без его ведома он пошел ратью на Нижний Новгород, несомненно. Димитрий Константинович известил о грозившей ему опасности зятя, который пришел к тестю на помощь с многочисленными полками. Но слухи об Арапше вдруг смолкли, и великий князь, оставив свои полки в Нижнем, возвратился в Москву. Вскоре, однако, опять пошли слухи, что татары находятся в поле и что Арапша скрывается у Волчьих Вод[1148]. Димитрий Константинович послал из Суздаля сына Ивана и какого-то князя Семена Михайловича с большой ратью, которая, соединившись с московской, пошла за р. Пьяну. Князья узнали, что Арапша находится на Волчьих Водах, очень далеко, а потому вели себя неосторожно: доспехи, щиты и шеломы клали на повозки; рогатины, сулицы и копья не были приведены в боевой вид, а иные не были даже насажены на древки: «И ездиша порты своя с плеч спущающе, а петли растегавше, аки в бане растрепаша, бе бо в то время знойно зело»; но главное, все «мед пиаху допиана и ловы деюще, потеху себе творяще». Разгоряченные крепкими напитками, воины хвастались, что каждый из них выйдет на сто человек татар; князья, воеводы и бояре тоже веселились, пили «и ковы деюще, мняшесь дома суще». Между тем мордовские князья тайно навели на них татар, которые, разделившись на пять отрядов, ударили на русских и окружили их «в тыл, бьюще, колюще и секуще»; русские в беспорядке бросились к р. Пьяне; татары преследовали их и избивали, между прочим, убили и князя Семена Михайловича, и множество бояр. Князь Иван Димитриевич, доскакав до реки, бросился в нее на коне и утонул; с ним утонуло также много бояр, воевод, слуг и простых воинов. Татары «сташа на костех». Так кончилась битва на р. Пьяне. «По истине пословка и доныне зовется: за Пьяною пьяни», — замечает летописец. Это было 2 августа. Оставив здесь полон и вообще военную добычу, татары резко пустились к Нижнему Новгороду. Димитрию Константиновичу нечего и думать было об обороне при таких обстоятельствах, и он ушел в Суздаль; многие из граждан также ушли по Волге к Городцу. 5 августа татары были уже в Нижнем, перебили оставшихся там жителей, а город, церкви и монастыри предали огню. Как велик и как богато обстроен был город, показывает, в частности, то, что тогда сгорело 32 церкви, если верить Никоновской летописи. Два дня татары хозяйничали в городе, потом, оставив его, начали опустошать огнем и мечом нижегородские волости и забирать полон. Вскоре в Новгород прибыл из Суздаля Василий Димитриевич Кирдяпа и послал отыскивать трупы брата Ивана и князя Семена Михайловича. В то же время Арапша пограбил и пожег все Засурье. Таким образом, Нижегородское княжество было чрезвычайно опустошено и ослаблено. Вероятно, это придало смелость мордве в том же году напасть на Нижегородский уезд, побить множество людей, взять полон и пожечь оставшиеся после татарского набега селения. Но мордве это не прошло даром: Борис Константинович догнал «поганую» мордву у р. Пьяны и сильно побил ее, причем много мордвы потонуло в реке[1149].

Этого мало: зимой того же 1377 г. Димитрий Константинович послал на мордву со своими полками брата Бориса и сына Семена; великий князь Московский также прислал свою рать под началом воеводы Федора Андреевича Свибла. Русские рати произвели полнейшее опустошение Мордовской земли: как выражается летопись, «землю их всю пусту сотвориша»; селения были разграблены и преданы огню; из жителей одни истреблены, другие, особенно лучшие, взяты в полон; мало было таких, кому удалось избегнуть русского меча или полона. Раздражение против поганой и коварной мордвы было до того сильно, что в Нижнем предавали пленных различным казням, некоторых из них вывели на Волгу, волочили по льду и травили псами[1150].

В следующем, 1378 г. Мамаевы татары, как некоторые думают, в отместку за разорение подвластных Мамаю мордовских земель, внезапно опять напали на Нижний Новгород в то время, когда князя не было в городе, жители края разбежались, граждане Нижнего также бежали за Волгу. Димитрий Константинович, придя из Городца, увидел, что столице его не устоять против татар, а потому послал последним откуп с города; татары откупа не взяли, а город сожгли. Уходя, они забирали полон, повоевали Березовое поле и весь уезд[1151].

Затем для Димитрия Константиновича прошло спокойных года четыре или несколько больше, если можно судить о спокойствии по отсутствию за указанное время всяких летописных известий о нижегородском князе. Даже такое блестящее событие, как Куликовская битва 1380 г., кажется, совсем не коснулось нижегородских князей. Впрочем, местный историк, указывая на последние разорения татарами Нижнего Новгорода, как на время, с которого нижегородский князь из союзника Москвы становится опять искателем ханских милостей, как на первое доказательство своего положения, указывает на то, что в 1380 г. Димитрий Константинович хотя и выслал свои полки против Мамая, но ни сам, ни дети его не участвовали в Куликовской битве. Но мы не знаем, на чем местный историк основывается[1152].

В 1382 г. на Москву начала надвигаться страшная, грозная туча, не предвещавшая добра и другим княжествам: на Русь шел новый хан, Тохтамыш, победитель Мамая[1153]. Желая спасти свою землю от татарского разорения, Димитрий Константинович выслал навстречу к Тохтамышу сыновей Василия и Семена, которые догнали его уже около рязанский границы. Они находились при полках хана все время пребывания его в пределах Руси. Возвращаясь в Орду, Тохтамыш после разорения Рязанской земли отправил к Димитрию Константиновичу посольство, во главе которого был его шурин Шихмат (Шахомат); с этим посольством он отпустил и младшего Константинова сына Семена, а старшего, Василия Кирдяпу, взял с собой в Орду, вероятно, как заложника. В следующем, 1383 г. Борис Городецкий пошел в Орду с дарами, а через несколько месяцев за ним пошел и его сын Иван. Димитрий Константинович был уже настолько дряхл, что не мог отправиться в Орду лично, а отправил туда сына Семена[1154].

Вскоре после этого, 5 июля того же 1383 г., Димитрий Константинович, названный при крещении Фомой, а при принятии иноческого образа — Феодором, скончался и был погребен в каменной церкви Святого Спаса на правой стороне подле своего отца. Говоря о его кончине, летописи замечают, что на великом княжении (Владимирском) он был два года, а в своей отчине на великом княжении (Суздальско-Нижегородском) — 19 лет, а «жив всех лет 61»[1155].

Димитрий Константинович был женат на Анне, известной нам только по имени[1156], от брака с которой имел троих сыновей: Василия Кирдяпу, Ивана и Семена[1157], и двух дочерей, из которых старшая, Мария, была за Николаем Васильевичем Вельяминовым, а младшая, Евдокия, — за Димитрием Ивановичем Донским.

Борис Константинович

1340 — ум. в 1394 г

По смерти Димитрия Константиновича Борис занял великокняжеский стол, конечно получив на него ярлык от хана; Городец, как его бывший удел, остался за ним же, а Суздаль, как увидим, за его племянниками Василием и Семеном Димитриевичами.

О времени и месте рождения Бориса Константиновича до нас не дошло известий; судя, впрочем, по времени его женитьбы, он родился до 1340 г. В первый раз в летописях он упоминается именно по поводу женитьбы на дочери великого князя Литовского Ольгерда в 1354 г.[1158]

По смерти старшего из Константиновичей, Андрея, Нижегородский стол должен был занять следующий за ним по старшинству его брат Димитрий; но Борис опередил его: он занял Нижний Новгород раньше Димитрия и, когда тот подошел к Нижнему, не пустил его в город. Димитрий Константинович обратился за помощью к своему зятю, великому князю Московскому, который чрез игумена Сергия хотел примирить братьев и звал Бориса в Москву. «Князей судит только Бог», — с достоинством отвечал Борис на зов великого князя. Но московские полки, которые Димитрий Константинович получил в помощь от зятя и повел к Нижнему Новгороду, заставили Бориса смириться: он уступил Нижний Новгород старшему брату, а сам вынужден был удовольствоваться своим прежним Городецким уделом[1159]. Это было в 1365 г.

Братья, судя по последующим взаимоотношениям, примирились искренне и шли, как говорится, рука об руку. В 1367 г. на берега Волги в пределах Нижегородского княжества набежал ордынский князь Булак-Темир, завладевший перед тем Болгарией, опустошил городецкие волости и хотел идти к Нижнему Новгороду, но примирившиеся братья совместными силами прогнали его за р. Пьяну[1160].

Булак-Темир бежал в Орду и был убит там ханом Азисом, а в Казани (Болгарии) мы видим уже другого князя, Асана. В 1370 г. Димитрий Константинович по приказанию хана посылал на этого князя Бориса Константиновича, который и посадил на место Асана какого-то Салтана, Бакова сына (или Салтан-Бакова сына), хотя и взял от Асана дары[1161]. Вероятно, со стратегической целью, как сторожевой пункт для наблюдения за восточными соседями, Борис Константинович заложил в 1372 г. на берегу р. Суры г. Курмыш (в северо-восточном углу нынешней Симбирской губ.).

В 1375 г., наряду с старшим братом, Борис Константинович принимал участие в походе Димитрия Ивановича Московского на Тверь[1162], а через год с лишним (в 1377 г.) побил на берегу Пьяны мордву, разграбившую Нижегородский уезд. Димитрию Константиновичу казалось, что этого урока для мордвы было мало, и в том же году он посылает на нее сына Семена и брата Бориса[1163].

В 1382 г., как мы уже видели, на Москву набегал Тохтамыш, который, миновав Нижегородское княжество и не тронув Тверское, шел чрез Рязанское как до Москвы, так и обратно и разорил его на обратном пути, несмотря на то что рязанский князь указывал ему путь к Москве. Может быть, в благодарность за пощаду, тверской и городецкий князья пошли в том же году в Орду. Последний, впрочем, предвидя скорую кончину брата, возможно, имел намерение похлопотать о закреплении за собой Нижнего Новгорода. Борис Константинович, по летописям, пошел с дарами; вслед за ним пошел в Орду и его сын Иван. В следующем, 1383 г. скончался Димитрий Константинович, когда Борис был еще в Орде. Хан, выразив сожаление по поводу кончины своего улусника, отдал Суздальско-Нижегородское княжество Борису, который и сел на княжении со своими сыновьями и племянниками, по замечанию летописи, «в мире и любви», хотя последующие события и не оправдывают последней заметки летописца, по крайней мере в отношении его племянников[1164], занимавших Суздальское княжество.

Затем до 1386 г. летописи ничего не говорят о Борисе; под указанным же годом отмечают его поездку в Орду, откуда он возвратился осенью того же года[1165].

Когда Борис Константинович был в Орде, там же находился и его племянник, Василий Димитриевич Кирдяпа, взятый Тохтамышем еще в 1382 г. на обратном пути из-под Москвы, до которой Кирдяпа вместе с братом Семеном сопровождал хана. Соскучившись, вероятно, по родному гнезду и тяготясь полуподневольною жизнью, Кирдяпа бежал из Орды, но по пути его поймал какой-то ордынский посол и привел опять в Орду, где Василий принял «от царя истомление велие». Но он сумел чем-нибудь умилостивить хана, так как тот в 1387 г. отпустил его, и притом с пожалованием: дал ему Городец. В том же году Кирдяпа и его брат Семен задумали отнять у дяди Нижний Новгород: они собрали свои суздальские и городецкие полки, выпросили помощь у Димитрия Ивановича Донского и подступили к Нижнему; простояв здесь восемь дней, они заставили дядю отступиться от Нижнего и удовольствоваться Городцом. Испытав на себе непостоянство счастья и превратность судьбы, дядя, как бы прозревая будущее, сказал племянникам: «Милыи мои сыновцы! ныне яз от вас плачю, потом же и вы восплачете от врагов своих»[1166].

В 1389 г. скончался Димитрий Иванович Донской, и Борис отправился в Орду хлопотать о возврате Нижнего Новгорода. Но он не застал Тохтамыша в Орде, так как тот выступил в поход к персидской границе против Темир-Аксака (Тамерлана). Борис догнал его, шел с ним 30 дней и, наконец, был отпущен ханом обратно в Сарай. По возвращении из похода хан отпустил его, дав ему Нижегородское княжество[1167].

Есть позднейшие известия, будто Борис Константинович, в третий раз заняв Нижегородский стол, заключил Василия Кирдяпу в темницу в Городце, жену и детей Семена, который успел бежать, посадил под стражу в Нижнем во дворце Юрия, основателя Нижнего Новгорода[1168].

Но на этот раз и самому Борису недолго пришлось господствовать в Нижнем. В 1392 г. великий князь Василий Димитриевич сложил к нему крестное целование и отправился в Орду «со многою честию и дары». Желая отнять Нижний Новгород у Бориса, он «умзди князей царевых, чтоб печаловались царю Тахтамышу».

Последнего Василий Димитриевич, само собой разумеется, больше всех «умздил» и добился своего — получил Нижегородское княжение. В сопровождении ханского посла Василий пошел на Русь; из Коломны он отправился в Москву, а ордынского посла со своими боярами и ханским ярлыком отпустил в Нижний Новгород. Борис Константинович, узнав об этом, созвал бояр и говорил им: «Господня моя и братия, бояре и друзи! попомните, господне, крестное целование ко мне и любовь нашу и усвоение к вам». Старейший из бояр Василий Румянец, оказавшийся потом предателем, сказал от лица своих товарищей князю: «Ни скорби, ни печалуй, господине княже, вси есмы единомыслении к тебе, и готови за тя главы своя сложити и кровь излияти». При этом Румянец контактировал с Василием Димитриевичем, которому обещал выдать своего господина. А тем временем к Нижнему подошли московские бояре с ханским послом, которых Борис не хотел впустить в город. Румянец говорил своему князю, что они пришли подтвердить мир и любовь, а он, князь, «сам брань и рать воздвизает». Тот же Румянец, когда посол и бояре вошли в город, заявил князю: «Господине княже! не надейся на нас, уже убо есми мы отныне не твои и несть с тобою есмя, но на тя есмы». Чрез некоторое время в Нижний Новгород приехал великий князь. Он посадил здесь наместником Димитрия Александровича Всеволожского, а Бориса Константиновича с женой, детьми и его приближенными приказал развести по разным городам «и вериги железный связати, и в велицей крепости держати их». После этого явился от Тохтамыша посол, который звал Василия Димитриевича в Орду. Хан принял его крайне любезно, как ни одного из прежних князей, и утвердил за ним Нижний и Городец «совсем», а также Мещеру и Тарусу. Любезность и щедрость хана, кажется, не без оснований, некоторые историки (Карамзин) объясняют тем, что Тохтамыш боялся, как бы Василий Димитриевич не перешел на сторону его врага Тамерлана[1169].

Борис Константинович, по одним известиям, скончался в 1393 г., а по другим — и это, кажется, вернее, — в 1394 г. 12 мая[1170] в заточении (в Суздале), где скончалась и супруга его в 1393 г. Прах его сначала покоился в Суздальском Рождество-Богородицком соборе, а потом, неизвестно когда и кем, был перенесен в Городецкий Михайловский собор[1171].

Борис был женат с 1354 г. на дочери великого князя Литовского Ольгерда, которую одни родословные называют Марией, а другие — Агриппиной. Может быть, и то и другое верно, и в таком случае необходимо одно из имен считать монашеским. От брака с Ольгердовной у него было два сына: Даниил и Иван, по прозванию Тугой Лук.

Так с Борисом Константиновичем кончилось самостоятельное существование Суздальско-Нижегородского княжества, и, согласно нашей цели и нашему плану, мы здесь должны были бы остановиться. Но, во-первых, нужно сообщить известия, сколько их дошло до нас, о самом младшем из братьев Константиновичей, Димитрии Ногте, так как он жил в цветущую пору самостоятельного княжества и едва ли, хотя бы и совместно с братом, не владел Суздалем; во-вторых, мы должны сообщить биографии детей, произошедших от Константиновичей, так как некоторые из них жили еще во время независимого княжества, а некоторые даже владели им, хотя и недолго и несамостоятельно; наконец, в-третьих, надо заметить, что, с 1393 г. до кончины Василия Димитриевича, последний не всегда мог назвать Нижний Новгород своим, а следовательно, тот иногда переходил опять в руки отдельных князей. Так, во втором завещании, относимом к 1423 г., Василий Димитриевич (умер в 1425 г.) говорит: «А оже ми даст Бог Новогород Нижний, а яз и Новым городом Нижним благословляю сына своего князя Василья». Очевидно, Нижний Новгород был не в его руках: им владел, вероятно, сын Александра Брюхатого Семен, и притом с соизволения самого великого князя. Только уже в последнем, третьем завещании, написанном перед смертью, Василий Димитриевич распоряжается Нижним Новгородом, как собственностью: «А сына своего князя Василья благословляю своими примыслы, Новым городом Нижним совсем»[1172].

Димитрий Константинович Ноготь

1360–1375 (?)

Димитрий Константинович, младший из четырех сыновей Константина Васильевича, встречается в летописях только два раза: в 1367 г. вместе со старшими братьями, великим князем Димитрием и Борисом Константиновичами, он выходил против Булат-Темира, разорявшего Борисовы волости по Волге, а в 1375 г. ходил вместе с великим князем Московским Димитрием Ивановичем на Тверь. Эти известия, однако, подвергаются сомнению[1173].

Димитрий Ноготь скончался, неизвестно когда, с иноческим именем Дионисий. Его супруга по имени Мария, в иночестве Марина, скончалась и погребена в Суздале, в женском монастыре, который ныне является приходской церковью Святого Александра Пертского[1174].

Димитрий Константинович имел только одного сына Юрия, известного исключительно по родословным, через которого он считается родоначальником угасших князей Ногтевых. Ниоткуда не видно, чтобы этот Юрий имел какой-нибудь удел, а потому о нем, как и его потомстве, мы и не будем говорить. Но волости, конечно, он имел[1175].

Василий Димитриевич Кирдяпа

1350 — ум. в 1403 г

Старший сын Димитрия-Фомы Константиновича Василий, по прозванию Кирдяпа, начинает упоминаться в летописях со второй половины XIV в.

По смерти Андрея Константиновича (умер в 1365 г.) Нижегородский стол должен был занять следующий по старшинству брат Димитрий-Фома, но его опередил Борис, занявший Нижний Новгород, и Димитрий, по некоторым известиям[1176], сначала послал сыновей Василия и Семена для переговоров с Борисом и в Орду для получения ярлыка. Борис не пустил племянников в город, и Василий отправился далее в Орду, а Семен — в Суздаль к отцу. Кирдяпа вернулся из Орды с ханским послом в том же году и привез отцу ярлык на Владимирское великое княжение, от которого тот отказался в пользу князя Московского[1177].

Димитрий Константинович, отказавшись от великого княжения Владимирского, добился своей отчины при помощи московских полков. Заняв Нижний Новгород, Городец он отдал брату Борису, который сидел в нем и прежде, а Суздаль — сыну Василию[1178].

Затем в течение десяти лет, т. е. до 1376 г., Василий Кирдяпа упоминается только два раза: по случаю похода его в 1367 г. на Булат-Темира, которого он преследовал вместе с отцом и дядей, а в 1370 г. на Казань против князя Асана[1179].

В 1376 г. Димитрий Константинович опять собирал рать на болгар и просил помощи у своего зятя, великого князя, который прислал московскую рать под началом князя Димитрия Михайловича Волынского. Во главе нижегородской рати стояли братья Василий Кирдяпа и Иван[1180]. Впрочем, здесь мы не будем передавать подробностей этого похода, так как говорили уже о нем в биографии Димитрия Константиновича.

В следующем, 1377 г. русские полки были разгромлены татарами на берегу р. Пьяны, причем утонул младший из сыновей Димитрия Константиновича Иван. Василий Кирдяпа не участвовал в этом походе, он был в Суздале, откуда вскоре после Пьянского боя прибыл в Нижний Новгород и распорядился отысканием тела погибшего брата[1181].

Куликовская битва, в которой нижегородские князья не участвовали, не прошла для Москвы безнаказанно. В 1382 г. новый хан, Тохтамыш, шел наказать московского князя за поражение Мамая, хотя тот и был его врагом: вероятно, Тохтамыш хотел поддержать в глазах русских князей авторитет хана вообще. Рязанский князь, чтобы спасти свою землю от татарского разорения, явился к Тохтамышу с услугами: он указывал ему путь к Москве. То же чувство самосохранения руководило, кажется, и нижегородским князем: Димитрий Константинович упредительно послал в Орду сыновей Василия Кирдяпу и Семена, которые, не застав хана в Орде, «бе бо борзо шествие его», догнали его близ рязанской границы у Сернача и оттуда сопровождали до самой Москвы. Москвичи не хотели отворять ворот хану, несмотря ни на какие убеждения татар в их безопасности; наконец, к ним вышли для переговоров нижегородские князья-братья и — вольно или невольно — клялись жителям Москвы в добрых намерениях хана — и стали причиной ужасного кровопролития. На обратном пути из-под Москвы Тохтамыш отпустил Семена домой, а Василия Кирдяпу взял с собой, надо полагать, в качестве аманата[1182]. До 1386 г. Кирдяпа томился в Орде; наконец, не выдержал и — бежал. Но по дороге он был пойман и опять доставлен в Орду, где принял от хана «истому велику»[1183]. Впрочем, он сумел, как видно, умилостивить хана, который в 1387 г. отпустил его, дав ему Городец. В том же году[1184] при помощи московских полков, данных ему Димитрием Донским, он вместе с братом Семеном отнял у своего дяди Бориса Нижний Новгород, и Борис вынужден был удовольствоваться одним Городцом[1185].

Когда Борис оставлял Нижний, он сказал племянникам, что теперь плачет от них, но наступит время, когда и они будут плакать от врагов своих. И это предсказание сбылось. В 1393 г. великий князь Василий Димитриевич купил ярлык на Нижегородское княжество (тогда бывшее опять в руках Бориса), которое и взято было за великого князя. Но в Суздале еще оставались племянники Бориса, а Василию Димитриевичу не только нужно было обезопасить от них новое приобретение, но и округлить его присоединением к нему Суздаля. И вот в том же 1393 г. он пошел ратью против Василия Кирдяпы и его брата Семена. Чем окончился этот поход, неизвестно. Если верить Татищеву, события 1393–1394 гг. можно объяснить весьма правдоподобно. Дело в том, что у Татищева под 1394 г. есть известие, что Василий Димитриевич ходил к Нижнему Новгороду на Василия Кирдяпу и его брата Семена «и выведя их, даде им град Шую» и пр. Из этого известия последующие события весьма удобно могут объясняться тем, что братья, как самые старшие теперь в роду князей Суздальско-Нижегородских, были недовольны таким незначительным уделом, как Шуя. Этим-то недовольством и может быть объяснено летописное известие того же 1394 г., что Василий и Семен Димитриевичи побежали в Орду к Тохтамышу добиваться своей отчины (разумеется, Суздальско-Нижегородского княжества), что великий князь Василий Димитриевич послал за ними погоню, но братья ускользнули от нее[1186].

Пока Семен Димитриевич, не отчаиваясь в достижении своих целей, хлопотал в Орде о своих делах, служил ханам «не почивая», брат его Василий Кирдяпа, кажется, примирился с великим князем; по крайней мере, со времени его бегства из Суздаля в Орду он ни разу не упоминается в летописях до самой его кончины, последовавшей в Городце в 1403 г. Он погребен в Нижегородском Спасо-Преображенском соборе[1187].

От брака с неизвестной Василий Кирдяпа имел четырех сыновей: Ивана, Юрия, Федора и Даниила.

Иван Димитриевич

1355 — ум. в 1377 г

О втором сыне Димитрия-Фомы Константиновича до нас дошло только три летописных известия. В 1367 г. он вместе с отцом, дядей Борисом и братьями преследовал Булат-Темира[1188], в 1376 г. участвовал в походе на болгар к Казани[1189]; затем 2 августа 1377 г. он участвовал в битве с татарами при р. Пьяне, в которой утонул, преследуемый татарами. Тело его по распоряжению старшего брата Василия Кирдяпы вскоре было найдено в реке и погребено в Нижегородском Спасском соборе[1190].

Неизвестно, был ли женат Иван Димитриевич, но, во всяком случае, потомства он не оставил.

Судя по тому, что в поход 1377 г. Иван Димитриевич отправился из Суздаля, надо полагать, что он или владел Суздалем сообща с братьями, или имел владения вообще в Суздальской волости.

Семен Димитриевич

1355 — ум. в 1402 г

Самый младший сын Димитрия-Фомы Константиновича Семен начинает появляться на страницах летописей с 1375 г., хотя есть полное основание утверждать, что он участвовал в преследовании Булат-Темира в 1367 г.[1191] В 1375 г. вместе с отцом и дядей Борисом он участвовал в походе великого князя Димитрия Ивановича на Тверь[1192]. Года через два мордва после поражения русских татарами при р. Пьяне разорила Нижегородский уезд, и нижегородские полки вместе с московскими ходили на Мордовскую землю, которую «всю пусту сотвориша». В этом походе во главе нижегородских полков стояли Борис Константинович и его племянник Семен Димитриевич[1193].

Затем в течение лет пяти летописи ничего не говорят о Семене Димитриевиче.

Выше мы уже говорили, что в 1382 г. отец посылал его вместе со старшим братом навстречу Тохтамышу, предпринявшему поход на Москву, что братья «не обретоша его [хана в Орде] и гнаша в след его неколико дней, и переяша дорогу его на Серначе и постигоша его на Рязани»[1194]. Но не будем здесь повторять того, о чем говорили уже выше; скажем только, что на обратном пути от Москвы Тохтамыш, оставив Василия Кирдяпу при себе, отпустил Семена к отцу вместе со своим шурином Шихматом, который, вероятно, должен был сказать Димитрию Константиновичу ласковое слово хана за его хорошее поведение. Вскоре потом князья поспешили в Орду, вероятно, с дарами и заверениями в верности и преданности хану: московский князь послал своего сына Василия; из нижегородских князей пошли Борис Константинович и Семен Димитриевич вместо отца, который по старости лично не мог представиться хану[1195].

Василий Кирдяпа, как мы видели, в 1387 г. был отпущен из Орды ханом, который дал ему Городец. Но Кирдяпа не хотел довольствоваться Городцом: он хотел иметь Нижний Новгород. В том же 1387 г., выпросив военную помощь у великого князя Димитрия Ивановича, он вместе с братом Семеном подступил к Нижнему с суздальцами и городчанами и заставил своего дядю Бориса уступить ему главный стол княжества, а самому удовольствоваться одним Городцом[1196].

По смерти Димитрия Донского (умер в 1389 г.) Борис Константинович опять выхлопотал в Орде ярлык на Нижегородское кия-жество. Раньше он не мог хлопотать о нем, кажется, потому, что его племянники находили поддержку в своем зяте, московском князе. О том, как Борис Константинович, заняв Нижний, распорядился своими племянниками, мы уже говорили в его биографии. Но сам Борис на этот раз ненадолго удержал за собой Нижний: в 1392 г. великий князь Василий Димитриевич отнял у него Нижний, имея на него ярлык от хана, «поймал князей и княгинь в таль» (военнопленный), а князь Семен убежал в Орду. В каком положении находились племянники Бориса в то время, когда Нижний перешел к Василию Димитриевичу, неизвестно. Судя по тому, что великий князь «поймал князей и княгинь в таль», надо полагать, что, кроме Семена, все князья Суздальско-Нижегородские были взяты и отправлены куда-нибудь в заключение. Но есть одиноко стоящее известие, что в 1393 г. великий князь ходил к Нижнему на Василия и Семена Димитриевичей. Соображения по поводу этого похода мы уже высказали в биографии Василия Кирдяпы[1197].

Впрочем, Василий Кирдяпа, кажется, успокоился, потеряв всякую надежду на возвращение отчины, а Семен Димитриевич еще не хотел оставить своих мечтаний. В 1395 г., собрав большие силы, он вместе с татарами (казанскими), во главе которых стоял царевич Ентяк (Гентяк, Ейтяк, Ектяк), подступил к Нижнему и долго стоял там. В Нижнем были воеводы Владимир Данилович, Григорий Владимирович и Иван Лихорь. Долго Семен и Ентяк стояли и, наконец, заключили мир: христиане целовали крест, а татары «роту пили по своей вере». Но ротники преступили клятву: 25 октября они ворвались в Нижний и разграбили его. «Не аз творих лесть, но татарове; а яз в них не волен, а с них не могу», — оправдывался князь Семен. Татары стояли в Нижнем Новгороде две недели; наконец, услышав, что на них идет великокняжеская рать, «возвратишася в свою землю в Казань», или, лучше сказать, не возвратились, а, по другим известиям, бежали, бежал и Семен в Орду[1198]. Года через четыре Семен Димитриевич, должно быть, опять хотел сделать попытку овладеть Нижним, о чем узнали и в Москве: в 1399 г. Василий Димитриевич высылал за ним погоню до Казани, «но не угониша» его[1199].

В 1401 г. Василий Димитриевич послал своих воевод Ивана Андреевича Уду и Федора Глебовича отыскать и привести в Москву Семена Димитриевича, или его семейство (значит, жена Семена сумела бежать из заключения), или, наконец, его бояр. Воеводы пошли на Мордовскую землю и нашли там жену Семена Александру в месте или селении, называвшемся Цыбирцы, взяли ее вместе с детьми и, ограбив, привели в Москву, где она была заключена на дворе боярина Белеута. Семен Димитриевич, скрывавшийся тогда в Орде, узнав о пленении семейства, послал великому князю челобитье, прося у него опасу (опасной грамоты) для прибытия в Москву. Примирившись с великим князем, Семен Димитриевич с семейством отправился в Вятку и там, через пять месяцев по прибытии, скончался 21 декабря 1402 г.[1200] «Сей же князь Семен Дмитреевич суздолскии из Нижняго Новагорода многи напасти подъят и многи истомы претерпе во Орде и на Руси, тружався добиваясь своея отчины, и 8 лет не почивая по ряду во Орде служил 4-м царем: первому — Тахтамышу, 2-му — Аскак-Темирю, 3-му — Темир-Кутлую, 4-му — Шадибеку; а все то поднимая рать на великого князя Василья Дмитреевича московскаго, како бы ему наити свою отчину — княжение Новагорода Нижнего, и Суздаль и Городец; и того ради мног труд подъя, и много напастей и бед претерпе, своего пристанища не имея и не обретая покоя ногама своима, и не успе ничтож». Так летопись рисует напрасные хлопоты Семена Димитриевича о возвращении своей отчины.

От брака с Александрой, известной только по имени, Семен Димитриевич имел неизвестное нам количество детей, из которых мы знаем одного только его сына Василия, князя Шуйского[1201].

Борьба великого князя с князьями Суздальскими, надо полагать, была весьма ожесточенна, так как вызвала вмешательство в нее духовенства, а именно Кирилла, игумена Белозерского монастыря, представители которого по занимаемому ими месту чтимы были не только простым народом, но и лицами высокопоставленными и даже князьями и царями. Послание игумена Кирилла к великому князю Василию Димитриевичу[1202], чтобы он примирился с суздальскими князьями, не имеет даты, но, судя по содержанию, несомненно, должно относиться к тому времени, когда жил и действовал Семен Димитриевич. «Смущение велико — слышал игумен Кирилл, почему и пишет великому князю — между тобою и сродники твоими князми суждальскими. Ты, господине, свою правду сказываешь, а они — свою; а в том, господине, межи вас крестьяном кровопролитие велико чинится. Ино, господине, посмотри того истинно, в чем будет их правда пред тобою, и ты, господине, своим смирением поступи на себе; а в чем будет твоя правда пред ними, и ты, господине, за себе стой по правде. А почнут ти, господине, бита челом, и ты бы, господине, Бога ради, пожаловал их по их мере, занеже, господине, тако слышел есмь, что доселе были у тебе в нужи, да от того ся, господине, и возбранили. И ты, господине, Бога ради, покажи к ним свою любовь и жалованье, чтобы не погибли в заблужении в татарских странах, да тамо бы не скончались».

Из последующих биографий мы увидим, что — вследствие этого послания или по каким-нибудь другим причинам — между великим князем и князьями Суздальскими состоялась какая-то сделка, вследствие которой потомки Кирдяпы спокойно владели Суздальской волостью и даже назывались великими князьями. Об Александре Ивановиче Брюхатом (см. его биографию) мы знаем из официального документа, что он был в ссоре с великим князем, но потом заключил с ним мир. Впрочем, как увидим ниже, суздальские князья переходили иногда и на сторону врагов великого князя, детей Бориса Константиновича, добивавшихся Нижнего и Городца.

Даниил Борисович

1370–1418

О времени и месте рождения Даниила Борисовича до нас не дошло известий. В первый раз, хотя и без имени, он упоминается в летописях под 1392 г. Великий князь, отобрав в том году Нижний Новгород у Бориса Константиновича, приказал как самого Бориса, так и его жену и детей развести по разным городам[1203]. Неизвестно, когда Даниил освободился из заключения и где потом скитался или проживал. Надо, впрочем, полагать, что он долго жил в Орде, но, ничего не добившись там, как и его двоюродные братья, дети Димитрия Константиновича, перешел в Болгарию к казанским татарам.

Между тем как двоюродные племянники Даниила, дети Василия Кирдяпы, покорившись великому князю, под рукой его владели своими отчинами, старый отчич Нижнего Новгорода, как летописи называют Даниила[1204], не имел ничего, хотя, как старший между наличными суздальско-нижегородскими князьями, мог бы занимать главный стол княжества. Он и добивался этого, как сейчас увидим.

В 1411 г. Даниил и его брат Иван Тугой Лук, добиваясь отчины, пошли к Нижнему Новгороду с болгарскими, жукотинскими и мордовскими князьями. Василий Димитриевич выслал против них своего брата Петра Димитриевича, и с ним ростовских, ярославских и суздальских (Кирдяпиных) князей. Бой произошел при с. Лыскове 15 января. «Бысть межи их сеча зла», — замечает летописец; с обеих сторон пало много людей, пал, в частности, и один из суздальских князей, Даниил, сын Василия Кирдяпы. Борисовичи одержали верх — но не видно, чтобы дело их выиграло от этой победы; по крайней мере, в летописях прямо ничего не говорится о том, овладели они отчиной или нет. В том же году Даниил Борисович (в летописи прибавлено: «Нижнего Новагорода»; но значит ли это, что он овладел Нижним?), «укрывся тайно от всех, приведе к себе царевича Талыча»; с этим Талычем он спешно послал на Владимир своего боярина Семена Карамышева: Владимир был страшно опустошен и разорен, соборный храм ограблен; ключаря, священника Патрикия, родом грека, запершегося в храме и скрывшего церковные сокровища, разломав двери, извлекли из храма и подвергли ужасным мукам (ставили на раскаленную сковороду, содрали кожу и пр.), чтобы выпытать от него, где скрыты церковные богатства, — но напрасно! Это было 3 июля[1205].

Что победы Даниила Борисовича не принесли ему пользы, об этом говорит то, что он с братом опять ушел в Орду хлопотать о ярлыке на Нижегородское княжество. В летописях находим известие, что братья выехали из Орды от Зелени-Салтана, который в гневе на великого князя пожаловал их Нижегородским княжеством. Но что значило это пожалование для великого князя? Василий Димитриевич в том же году сам поехал в Орду «со множеством богатства». Но Зелени-Салтан, к счастию его, тогда же был убит своим братом Керимбердеем, который заверил московского князя в своей дружбе и в неотъемлемой принадлежности ему Нижегородского княжества[1206]. Тем не менее братья Борисовичи хотели, кажется, еще продолжать борьбу, заняв Нижний Новгород. По крайней мере, есть известие, что в 1414 г. против них к Нижнему был послан великим князем Юрий Димитриевич Галицкий, который прогнал их за р. Суру[1207].

При таких обстоятельствах нижегородским князьям ничего не оставалось, как только покориться великому князю. Но в этом они еще не скоро убедились: только в 1416 г. они явились в Москву и примирились с великим князем, но ненадолго, так как зимой следующего, 1418 г. они бежали из Москвы неизвестно куда[1208]. На этом прекращаются летописные известия о Данииле Борисовиче.

Даниил Борисович имел единственного сына Александра, по прозванию Взметень, от брака с неизвестной нам по происхождению Марией (в иночестве — Марина), умершей позднее мужа в княжение Василия Васильевича[1209].

Иван Борисович Тугой Лук

Род. в 1370 г. — ум. в 1418 г

Иван Борисович, по прозванию Тугой Лук, младший из двух сыновей Бориса Константиновича, родился в Нижнем Новгороде в 1370 г. и там же крещен был митрополитом Алексием.

Общественная деятельность этого князя начинается весьма рано, с его 12-летнего возраста. В 1383 г. после разорения Москвы Тохтамышем Борис Константинович отправился к хану с дарами, а спустя некоторое время туда же отправился и его сын Иван. Вместе с отцом, получившим в Орде по смерти старшего брата великое княжение Нижегородское, и двоюродным братом Семеном Димитриевичем Иван Борисович выехал из Орды 8 ноября того же года[1210]. Года через три (в 1386 г.), еще до выхода Василия Кирдяпы из Орды, где он содержался в качестве аманата, Борис Константинович зачем-то посылал Ивана к хану[1211]. Может быть, он предвидел опасность со стороны племянников, если бы они стали действовать против него сообща, и в таком случае не хлопотал ли Борис, чтобы Кирдяпу задержали в Орде?

После поездки в Орду в течение лет пятнадцати Иван Борисович упоминается в летописях только один раз, и то без имени, в 1392 г., когда великий князь отобрал у Бориса Нижний Новгород, самого Бориса, жену и его детей приказал развести по городам. Когда Иван Борисович освободился из заключения, неизвестно[1212].

В биографии брата Ивана мы уже говорили о битве Борисовичей с великокняжеским братом Петром при с. Лыскове в 1411 г. и о том, что в 1412 г. братья выхлопотали у хана Зелени-Салтана ярлык на княжество Нижегородское, но что это ни к чему не привело и что тем не менее братья в 1414 г. сделали еще попытку к достижению своей цели, но опять безуспешно.

Борьба была Борисовичам не под силу, и вот в 1416 г. они, а также Иван Васильевич, сын Кирдяпы, явились в Москву. Но еще на два года раньше их в Москву прибыл сын Ивана Борисовича Александр[1213]. Однако Борисовичи не могли почему-то ужиться в мире с великим князем: в 1418 г., зимой, они бежали из Москвы неизвестно куда[1214]. Известно только, что Иван Борисович в том же году скончался в Нижнем и погребен в Нижегородском Спасо-Преображенском соборе[1215].

Неизвестно, на ком был женат Иван Борисович. Относительно его потомства родословные разнятся: одни считают его бездетным, а другие дают ему сына Александра Брюхатого и внука Семена.

Те родословные, в которых он значится бездетным, считают Александра Ивановича внуком Василия Кирдяпы. Трудно разобраться в этой путанице! Однако, не решая вопроса положительно, приведем факты и соображения, которые говорят за и которые против происхождения Александра Брюхатого от Ивана Борисовича.

Известно, что Александр Иванович Брюхатый — все равно пока, внук Бориса или Василия — был женат с 1418 г. на дочери великого князя Василия Димитриевича Василисе[1216]. Но в том же 1418 г. он скончался. В Троицкой летописи[1217] читаем: «Преставися [1418 г.] князь Александр Иванович Брюхатой Суждальской, зять великого князя; князь же великий дасть дочь свою Василису за другова мужа, за князя Александра Взметня Даниловича суждальского и нижегородского». Если Александр Брюхатый был сын Ивана Борисовича, то мог ли, по каноническим правилам, на его вдове жениться Александр Данилович Взметень, его двоюродный брат? Это — во-первых; во-вторых, в одном списке родословной книги читаем: «А князь Данилов сын Борисовича, князь Александр, прозвище ему Взметень, бездетен, а была за ним дочь великого князя Василия Димитриевича Васса, а наперед того была за князем Александром Ивановичем за Брюхатым, за князем Василиевым, внуком Кирдяпиным»[1218]. Женитьба Взметня на вдове троюродного племянника канонически возможна. Наконец, в жалованной грамоте нижегородского великого князя Александра Ивановича Спасо-Евфимиеву монастырю об освобождении людей приписного к последнему Гороховского монастыря от пошлин и повинностей бессрочно читаем такую подтвердительную приписку другого князя: «…се аз князь Федор Юрьевичь, взрев в сию грамоту в своего брата, государя нашего кназя Александра Ивановича, пожаловал архимандрита Филиппа с братьею по тому жо»[1219]. Нам кажется несомненным, что здесь под Федором Юрьевичем надо понимать сына Юрия Васильевича, внука Кирдяпы; этот Федор Юрьевич, — а другого из суздальских князей мы не знаем, — действительно приходится двоюродным братом упоминаемому в грамоте великому князю Нижегородскому Александру Ивановичу, если последнего считать внуком Василия Кирдяпы.

Но, с другой стороны, в летописях, а главное — в подобных же вышеприведенным официальных документах находим указания, которые заставляют, в свою очередь, вести происхождение Александра Брюхатого от Ивана Борисовича. Так, в летописях читаем[1220]: «Тогож лета [6924 г.] приехаша к великому князю Василью Дмитриевичу на Москву князи новогородстии Нижнего-Новагорода, князь великим Иван Васильевич, внук Дмитриев, князь Иван Борисович, да сын его [Ивана Борисовича?] князь Александр наперед его приеха за два года» (значит, еще в 1414 г.). Наконец, в жалованной грамоте великого князя Василия Васильевича и его матери Софьи Витовтовны Спасо-Евфимиеву монастырю на село Мордыш читаем: «Се яз князь великий Василей Васильевич да моя матерь… по приказу мне, великому князю, своего сестрича и моей матери великой княгине Софьи внука[1221], князя Семена Александровича, дали есми святому Спасу (Мордыш)… на поминок его родителей, по великом князе Константине и по его прачуре, и по князе Борисе, и по князе по Иване, и по его [конечно, Семена] отцы, по князе по Александре, и по его матери, по княгине по Василисе, и по нем по князе по Семене…»[1222] Другим подобным же документом великий князь Василий Васильевич дает Спасо-Евфимиеву монастырю, кроме того же Мордыша, еще глушицу и перекопань р. Нерли по своем «сестричи, по князе по Семене Александровиче, да [еще дает] что князь Иван Борисович перекопал Нерль реку»…[1223] Нисходящее и восходящее родство Александра Ивановича здесь очевидно.

Кому же и чему верить? Мы должны отдать предпочтение официальным документам. Что же касается близкого родства между мужьями Василисы, необходимость заставляет предполагать, что это, так сказать, каноническое неудобство каким-нибудь путем было устранено. Но что сказать о грамоте Александра Ивановича, подтвержденной Федором Юрьевичем Кирдяпиным, который называет эту грамоту Александра грамотой своего брата? Если Брюхатого признать происходящим от Бориса, то он был троюродным братом не Федору Юрьевичу, а его отцу, Юрию Васильевичу. Ввиду двукратного указания на происхождение Александра Брюхатого от Бориса, что находим в грамотах великого князя Василия Васильевича, приходится признать пока слова Федора Юрьевича своего брата или в переносном смысле, или ошибкой переписчика.

Итак, мы должны пока считать Ивана Борисовича отцом Александра Брюхатого и дедом князя Семена, дальше которого потомство его не пошло.

Иван Васильевич

1390 — ум. в 1417 г

Мы уже говорили о том, что суздальские князья, дети Кирдя-пы, вошли в сделку с великим князем Василием Димитриевичем и сидели спокойно в своей волости. Но их двоюродные дядья, дети Бориса Константиновича, продолжали борьбу с великим князем за Нижний Новгород. Как сейчас увидим, Кирдяпины, хотя и не все, кажется, входили в какие-то сделки со своими дядьями и нарушали установившиеся отношения с великим князем. По крайней мере, это известно об Иване Васильевиче.

В 1412 г. Борисовичи выхлопотали у Зелени-Салтана ярлык на Нижегородское княжество. Еще в предыдущем году они приходили на Нижний с князьями Казанскими, Жукотинскими и Мордовскими и одержали верх над московским войском в битве при селе Лыскове. Теперь они шли с ярлыком и сумели занять Нижний или его околицы. Но Зелени-Салтан тогда же был убит своим братом Керимбердеем, который покровительствовал московскому князю. Зимой 1414 г. Василий Димитриевич послал к Нижнему своего брата Юрия, князя Галицкого; там находились Даниил и Иван Борисовичи, Иван Васильевич и Василий Семенович, внук Димитрия-Фомы Константиновича. Юрий прогнал их за р. Суру, но дальше не преследовал[1224].

Теперь эти князья, должно быть, поняли, что старого не вернуть, ив 1416 г. действительно явились в Москву. В следующем, 1417 г. Иван Васильевич скончался, а через год после его кончины Борисовичи бежали из Москвы[1225].

Неизвестно, имел ли Иван Васильевич детей. Некоторые родословные дают ему сына Александра Брюхатого и внука Семена, но в предыдущей биографии мы указали те официальные документы, которые в данном случае сильно подрывают кредит этих родословных.

Юрий Васильевич

XIV–XV вв

Юрий Васильевич, второй из четырех сыновей Кирдяпы, известен только по родословным, как первый князь Шуйский и отец сыновей Василия, Федора и бездетного Ивана, князей Шуйских. У Василия Юрьевича было два сына: Василий, по прозванию Бледный, бывший при Иване III наместником в Пскове, а потом — в Нижнем Новгороде[1226], и Михаил; средний из троих сыновей Василия Бледного Иван-болыиой (в отличие от Ивана-меныиого, по прозванию Хрен), по прозванию Скопа, был родоначальником особой ветви князей Скопиных-Шуйских. Известный герой Смутного времени Михаил Васильевич Скопин-Шуйский приходится правнуком Ивану Скопе. У второго сына Василия Юрьевича, Михаила Васильевича, было два сына: бездетный Иван и Андрей, дед царя Василия Ивановича Шуйского[1227].

Дети Юрия Васильевича, Василий и Федор, жили в самое бурное время XV в., когда происходила упорная борьба между великим князем Василием Васильевичем и претендентами на великокняжеский стол князьями Галицкими. Пользуясь смутой, Юрьевичи, бежавшие из своей отчины в Новгород Великий, где старший из братьев, между прочим, в 1445 г. отбивался от немцев, осаждавших Ям (Ямбург), будучи приглашены Шемякой, заключили с ним договор, по которому «когда Бог даст ему [Шемяке] достать свою отчину великое княжение», они должны получить в независимое владение Нижний Новгород, Суздаль, Городец и даже Вятку с правом непосредственного контакта с Ордой. Этим договором определены были и отношения князей друг к другу: Василий по отношению к Шемяке становится сыном, а Федор — братаничем, по отношению к Ивану, сыну Шемяки, Василий — равный брат, а Федор — младший; Шемяка не вступает в отчину Юрьевичей; кроме того, последние выговаривают у Шемяки: «А что, Господине, в нашо неверемя ваши князи служилые и ваши бояре покупили в нашой отчине в Суздале у нас и у нашой братьи и у наших бояр и у манастырей волости и села, или в Новегороде, и на Городце или что князь великий подавал в куплю, и грамоты свои подавал купленые: ино те все купли не в куплю»; им должны быть возвращены те села и другие места, которые продал князь Иван Можайский, держа их отчину. Но великий князь Василий Васильевич взял верх над Шемякой, и Юрьевичи вынуждены были, заключив договор, смириться перед ним[1228].

Федор и Даниил Васильевичи

XIV–XV вв

Из двух младших сыновей Василия Кирдяпы Федор известен только по родословным, которые считают его бездетным, а о самом младшем, Данииле, летописи передают только один факт: он, находясь в рядах великокняжеских войск, участвовал в 1411 г. в битве при с. Лыскове со своими родичами, детьми Бориса Константиновича. В этой битве он и пал, не оставив потомства[1229].

Василий Семенович

1414 г

О Василии Семеновиче, удельном князе Шуйском, единственном сыне Семена Димитриевича, внуке Димитрия-Фомы Константиновича, до нас дошло только одно летописное известие, что в 1414 г. он находился в Нижнем Новгороде вместе с Даниилом и Иваном Борисовичами, получившими перед тем ярлык на свою отчину от Зелени-Салтана, и Иваном Васильевичем, сыном Кирдя-пы, когда против них шел великокняжеский брат Юрий Димитриевич Галицкий, который потом прогнал этих князей за р. Суру[1230]. Дальнейшая судьба его неизвестна. Из шести безудельных сыновей Василия Семеновича Александр, по прозванию Глазатый, был родоначальником угасших князей Глазатых; через одного из сыновей Ивана Барбашу Александр считается также родоначальником угасших князей Барбашиных; другой сын Василия Семеновича, Иван, по прозванию Горбатый, был родоначальником угасших князей Горбатых[1231]; из остальных сыновей Василия Семеновича можно отметить двоих: Андрея, по прозванию Лугвица, павшего в бою у Суходрова, и Василия, по прозванию Гребенка, бывшего князем и воеводой в Пскове и Новгороде Великом без согласия Москвы и потом перешедшего на службу к великому князю Ивану III в 1477 г.[1232]

Александр Данилович Взметень

1400–1419

Единственный сын Даниила Борисовича Александр, по прозванию Взметень, упоминается в летописях только однажды по случаю женитьбы его на вдове князя Александра Ивановича Брюхатого, скончавшегося в 1418 г. Потомства после него не осталось[1233].

Александр Иванович Брюхатый

1414 — ум. в 1418 г

О происхождении Александра Ивановича Брюхатого мы уже говорили в биографии Ивана Борисовича (Тугой Лук). Здесь отметим только то, что находим о нем в летописях и некоторых официальных документах.

В 1414 г. мы видим в Нижнем Новгороде Даниила и Ивана Борисовичей, выхлопотавших в 1412 г. ярлык у Зелени-Салтана, Ивана Васильевича Кирдяпина и Василия Семеновича. На них был послан великим князем Юрий Димитриевич Галицкий, который прогнал собравшихся в Нижнем князей за р. Суру. Далее под 1416 г. в летописях говорится о приезде в Москву нижегородских князей; приехал и «князь Иван Борисович, а сын его Александр наперед его приехал за два года», значит — в 1414 г. и, всего вероятнее, после похода Юрия Димитриевича к Нижнему Новгороду. Как видно, Александр Иванович был заодно с остальными суздальскими князьями против Василия Димитриевича, но незадолго до 1414 г., а может быть, и в этот самый год успел примириться и даже породниться с великим князем, женившись в 1418 г. на его дочери Василисе. Дело о браке началось, вероятно, раньше 1418 г., и еще до брака, может быть, в виде приданого, Александр Иванович получил Нижний Новгород и писался великим князем. Так, в его жалованной грамоте Спасо-Евфимиеву монастырю (суздальскому) об освобождении людей приписного к нему Гороховецкого монастыря от пошлин и повинностей[1234] он называет себя великим князем, а в конце грамоты находим такую приписку: «А дана грамота тое… [пропуск в подлиннике] коли великий князь Александр Иванович взял мир с великим князем», т. е. Василием Димитриевичем. В 1418 г. он скончался, оставив сына Семена, который, надо полагать, считался также владетелем Нижнего Новгорода. На это указывает то обстоятельство, что Василий Димитриевич в своей духовной грамоте, относимой к 1423 г., еще не считает Нижнего Новгорода вполне своим: «А оже ми даст Бог Новогород Нижний, и яз и Новым городом Нижним благословляю сына своего, князя Василия со всем». Только в последней своей духовной грамоте, относимой к 1424 г., Василий Димитриевич распоряжается Нижним как собственностью: «А сына своего князя Василья благословляю своими примыслы, Новым городом Нижним со всем» и пр.[1235]

Потомство Александра Ивановича дальше его сына Семена не пошло.

Из биографических очерков суздальско-нижегородских князей мы видим, что до середины XIV в. летописцы редко упоминают о Нижнем Новгороде, так как он был до того времени только пригородом Суздаля. Нижний Новгород начинает возвышаться с 1350 г., когда Константин Васильевич перенес в него свою резиденцию и когда княжество стало называться Великим. Те земли, которые входили в состав Суздальско-Нижегородскего княжества, за исключением мордовских земель, приобретенных после 1350 г., составляли сначала удельное княжество Суздальское с пригородами: Городцом на Волге, Нижним Новгородом и Шуей. Как удельное Суздальское княжество существовало несколько больше ста лет, т. е. с 1238 г., когда Святослав Всеволодович получил в удел Суздаль от старшего брата, великого князя Ярослава, до 1350 г., когда Константин Васильевич перенес резиденцию в Нижний Новгород. С этого времени последний начинает затмевать Суздаль; княжество начинает называться Нижегородским или Суздальско-Нижегородским великим княжеством, а князья — великими. Как великое Суздальско-Нижегородское княжество существовало недолго, всего 40 с небольшим лет, т. е. до 1392 г., когда оно было отнято великим князем Московским Василием Димитриевичем у Бориса Константиновича, которого и надо считать последним великим князем Суздальско-Нижегородским. Хотя после Бориса, как мы видели, и были в Нижнем Новгороде князья, которые назывались великими, но эти князья были, так сказать, случайными: они занимали Нижний Новгород, и то на краткое время, только тогда, когда случайно обладали силой для занятия своей бывшей отчины, или получали Нижний Новгород, даже с титулом великого князя, из рук великого князя Московского. Но уже самое получение великокняжеского титула из рук другого князя указывает на подчиненное положение последних суздальско-нижегородских князей.

Великое княжество Тверское с его уделами

Губернский город Тверь расположен по обоим берегам р. Волги при впадении в нее с правой стороны р. Тьмаки, а с левой — Тверды, разделяющей заволжскую сторону города на две части. В древности она называлась Тферью, Тьферью и, как теперь, Тверью. Начало ее относят к 1181 г. Великий князь Владимирский Всеволод Юрьевич (Большое Гнездо) для охраны своих владений от набегов новгородской и новоторжской вольницы поставил при устье Тверды городок, т. е. крепостцу. Отсюда неудачно производят и самое название города: твердь — Тверь. Но низменный левый берег Волги представлялся неудобным для заселения, так как часто, особенно в половодье, подвергался наводнениям, а потому многие стали перебираться на правый, нагорный берег. Впоследствии и самая крепостца также была перенесена великим князем Ярославом Всеволодовичем на правый берег, так что образование Твери, как города в строгом смысле этого слова, относят ко времени около 1240 г.[1236]

Но есть еще мнение о новгородском, а не суздальском происхождении Твери, принадлежащее профессору Беляеву[1237]. Он относит основание Твери к очень раннему времени. На р. Тверце новгородцы уже имели пригород Торжок, откуда по реке легко могли пробраться к верховьям Волги и основать новую колонию — Тверь. Недаром первоначальное поселение было на левом берегу Волги, т. е. на новгородской стороне. «Действительно, — говорит историк Тверского княжества[1238], — странно, как новгородцы могли оставить без внимания такой важный пункт, как слияние р. Тверцы (на которой у них был построен Торжок) и р. Волги, тогда как они обыкновенно строили города на путях сообщения при больших реках и озерах. Не имея точных фактических указаний на существование Твери ранее XIII в., можно с большею или меньшею вероятностью делать некоторые предположения. Вероятно, новгородцами было основано поселение при устье Тверцы, которое от имени реки и получило свое название; это поселение, вследствие своего выгодного в торговом отношении положения, стало богатеть (подобно Торжку, богатевшему по той же причине). Но поселение это не было укреплено, потому что не было в том надобности, и летописи умалчивали о нем, потому что о нем не приходилось говорить по поводу каких-либо событий. Позднее, когда суздальские князья, владевшие верхневолжским краем, ведут борьбу с Новгородом и у них происходят враждебные столкновения с ним на Волге, то они сочли за лучшее укрепить Тверь как пункт для защиты приволжского края и вместе с тем как опорный пункт в своих действиях против Новгорода. Тогда и летописи начинают о ней упоминать. Едва ли этот город, т. е. Тверь был укреплен Юрием Долгоруким, как это можно было бы предполагать на том основании, что он построил один из приволжских городов, именно Конятин, потому что в противном случае новгородцы не могли бы соединиться в 1181 г. на устье Тверцы и отсюда начать опустошение Волги. Они должны были бы взять сперва Тверь, о чем, по всей вероятности, было бы замечено летописцем. Вернее, что этот город был укреплен не Юрием Долгоруким, а сыном его, Всеволодом III».

Есть грамота начала XII в., по которой можно было бы заключить, что в 1134–1135 гг. Тверь уже существовала, так как она написана примерно в это время. Она дошла до нас в двух списках (напечатана в Дополнениях к АИ. I, № 3). Это — уставная грамота новгородского князя Всеволода-Гавриила Мстиславича, данная церкви Святого Иоанна Предтечи на Опоках. В одном списке этой грамоты читаем: «Дал есми [Всеволод] пошлины попом св. Великого Ивана Петрятино дворище с купец в Руси, на память князем великым дедом моим и прадедом, имати с купец тая старина и в векы: с тверского гостя и с новгородцкого и с бежицкого» и пр. В другом списке этого нет. Там она начинается так: «Се яз Князь Великий Всеволод, нареченный во св. крещении Гаврил, самодержец сын Мстиславль, внук Володимеров Мономаха, властвующа всею Русскою землею» и пр. В первом списке, где упоминается тверской гость, слово властвующа отнесено не к Мономаху, а к самому Всеволоду: «владычествующу ми всею Русскою землею» и пр. На эту несообразность, заставляющую усомниться в подлинности этого списка, указал еще С. М. Соловьев (III, с. 166).

Как бы то ни было, но в первый раз Тверь упоминается в летописях под 1209 г., когда великий князь Всеволод сильно стеснил новгородцев. На помощь к последним явился торопецкий князь Мстислав Мстиславич Удалой. Вследствие этого Всеволод посылал на Торжок своего сына Константина, который потом «возвратишеся с Тьфери»[1239]. В Воскресенской летописи[1240] об этом говорится под 1208 г., но и под 1209 г. Тверь упоминается: «Приходиша к Москве рязаньские два князя, Изяслав Володимеричь и Кюр Михаил Всеволодичь, слышаша бо, яко сынове Всеволожи отошли суть на Тверь в Володимерь ко отцю своему»[1241].

Итак, в начале XIII в. Тверь принадлежала суздальско-владимирским князьям и примыкала к Переяславскому уделу. В 1215 г. новгородцы пригласили к себе сидевшего тогда в Переяславле Ярослава Всеволодовича, который, прибыв в Новгород, приказал схватить новгородского тысяцкого Якуна Зуболомича и новоторжского посадника Фому Доброщинича и «поточи я в Тверь» в оковах[1242]. Вскоре Ярослав рассорился с новгородцами, уехал от них, засел в Торжке и начал задерживать новгородских гостей, вследствие чего Новгород терпел ужасный голод. Просьбы новгородцев о мире не подействовали на крутого князя: он продолжал задерживать гостей, а товары и коней их раздавать своей дружине. Тогда во второй раз на помощь к новгородцам явился Мстислав Торопецкий. Ярослав продолжал держаться в Торжке, а его «мужи, собравше тверич, и путь от Новгорода засекоша и р. Тверцу».

В то же время Святослав Всеволодович, младший брат Ярослава, осадил Мстиславов городок Ржевку. Мстислав с новгородцами, минуя Торжок и р. Тверцу, пошел Селигерским путем к Ржевке, прогнал от нее Святослава, взял Зубцов и остановился на р. Холохольне[1243]. Отсюда он посылал к Ярославу с предложением мира, но Ярослав мира не принял (1216 г.). Тогда Мстислав от р. Вазузы пошел по Волге к Твери, разоряя все встречавшееся на пути; «Ярослав же, слышав, оже грабят тверьское, и иде с Торжьку во Тверь». Здесь выражение «грабят тверьское», равносильное выражению «грабят Тверской край», указывает как на сравнительную обширность этого края, так и на видное значение самой Твери, которая возвысилась до того, что ее именем обозначается целый край[1244].

Какие города и волости входили в состав Тверского края в первой половине XIII в., мы не знаем: духовных грамот от тверских князей до нас не дошло, а в подобных грамотах, как это видно по грамотам московских князей, города, селения, даже пустоши и более мелкие земельные участки перечисляются весьма подробно. Что тверские князья делали завещания, которые до нас не дошли, на это есть прямые летописные указания. Летописцы, по-видимому, пользовались этими духовными грамотами, когда перечисляли города и волости, назначенные Михаилом Александровичем его сыновьям. Впрочем, это мы увидим при обозрении княжений Александра Михайловича и особенно Михаила Александровича.

После 1216 г. Тверь почти не упоминается до первого самостоятельного тверского князя, или, лучше сказать, первого собственно тверского князя Ярослава Ярославича. Таким образом, и мы прекращаем здесь обзор событий, касающихся Твери, так как это видно будет из биографий тверских князей.

Заметим только в заключение этого вступления в биографический обзор тверских князей, что о Твери говорят многие и из иностранных писателей, польских, как М. Меховский, и западноевропейских, как Мейербер, оставивший даже план древней Твери, Кампензе (в начале XVI в.) и др. Последний, например, делает такое замечание о Твери: «Главный город Тверь (Tuverd), при знаменитой реке Волге или Ра, весьма обширен и гораздо пространнее и великолепнее самой Москвы»[1245]. Конечно, сравнение Твери с Москвой весьма и весьма преувеличено, но уже одно то, что находили возможным сравнивать ее с Москвой, говорит о сравнительной обширности и внешнем благообразии города.

Великое княжество Тверское собственно

Ярослав III Ярославич

1230 — ум. в 1271 г

Ярослав Ярославич был первым самостоятельным князем Твери. В летописях нет прямых указаний на время выделения Твери в особый удел, но мы знаем, что Святослав Всеволодович по смерти своего брата Ярослава (умер в 1246 г.) в 1247 г. рассажал племянников, т. е. детей умершего Ярослава, по городам, «яко же уряди брат его князь великий Ярослав Всеволодович, он же не примени слова его». Таким образом, можно с достоверностью сказать, что Тверь становится отдельным княжеством с 1247 г.[1246]

В 1248 г. Тверской земле угрожали литовцы: они добрались до Зубцова, и, вероятно, в громадном количестве, так как только объединенные силы Ярославичей одержали полную победу над ними[1247].

Вскоре после этого разгорелась борьба между старшими братьями Ярослава Ярославича Александром (Невским) и Андреем Суздальским[1248], которые в 1249 г. были поделены в Орде так: Александр, удержав Переславль-Залесский, получил Киев и Новгород, а Андрей — великое княжество Владимирское[1249]. Но и после дележа Андрей стремился ослабить своего брата, впрочем, без помощи татар. В летописях нет прямого указания, что Ярослав Ярославич участвовал в этой борьбе, но дальнейшие события ясно говорят, что он держал сторону Андрея[1250]. В 1252 г. Александр Ярославич отправился из Новгорода в Орду, где перед сыном Батыя Сартаком оклеветал Андрея и получил «старейшинство во всей братьи его»[1251], а также татарскую силу, с которой пошел на Суздальскую землю. В отсутствие Александра Андрей и Ярослав Ярославичи заняли сильно укрепленный Переславль, где Ярослав укрыл свое семейство от татар. Факт этот (т. е. борьба между братьями) знаменателен: братья-союзники, конечно, знали, зачем Александр поехал в Орду, а следовательно, готовились вступить в борьбу не только с ним, но и с татарами — первая попытка открытых враждебных действий против татар на севере Руси. Несчастный для союзников исход битвы под Переславлем (где, впрочем, Ярослава не было; он оставил там своего воеводу Жидислава) заставил Андрея бежать в Новгород, Псков, Колывань (Ревель) и, наконец, в Швецию. Овладев Переславлем, татары убили жену и воеводу Ярослава, а детей его взяли в полон[1252]. Таким образом, дело Ярослава Ярославича, желавшего, может быть, усилиться за счет Александра, окончилось полной неудачей.

Вероятно, Александр готовился отомстить Ярославу за союз с Андреем: по крайней мере, только этим и можно объяснить бегство Ярослава в 1254 г. в Ладогу, где его приняли хорошо[1253]. Прием, оказанный Ярославу ладожанами, может быть объяснен тем, что в Новгороде в это время были недовольны Василием, сыном Александра. Надо еще заметить, что в Новгороде тогда в первый раз выходят на сцену две партии, больших и меньших (Соловьев III, 195): первая стоит на стороне Александра и его сына Василия, а вторая, очевидно желавшая избавиться от тяжелого гнета, от самовластия Александра, была на стороне Ярослава. Последняя одержала верх и в 1255 г. перевела Ярослава в Псков, а потом и в Новгород. Понятно, Александр не мог равнодушно смотреть на такое положение дел, и вот с сыном Василием, двоюродным братом Димитрием Святославичем и новоторжцами он идет к Новгороду. Ярослав хорошо понимал, что в данную минуту борьба с Александром ему не по силам, и благоразумно бежал неизвестно куда. Тем временем новгородцы переходят на сторону Александра; в угоду ему заменяют посадника Ананию, бывшего на стороне меньших, Михаилом Степановичем (внук Твердислава), сторонником больших[1254].

Когда Ярослав возвратился в свое княжество, об этом летописи не говорят; но из последних известно, что в 1255 г. вернулся из Швеции Андрей Ярославич. Может быть, в это же время возвратился в Тверь и Ярослав.

В 1257 г. при новом хане Берке татарскими численниками произведена была перепись населения Руси[1255]. После этой переписи в 1258 г. Ярослав вместе с братьями Александром и Андреем и племянником Борисом Ростовским отправляется в Орду[1256], вероятно, в первый раз: по крайней мере, из летописей не видно, что Ярослав до 1258 г. ездил когда-нибудь в Орду. Из Орды он был отпущен «со многою честию» и отправился в Тверь (вероятно, с ним вернулись и его дети, взятые в полон в Переславле).

В 1262 г. новгородцы со своим князем Димитрием Александровичем готовились к походу на немцев. Александр послал в помощь Новгороду брата Ярослава, и тот беспрекословно повиновался великому князю[1257]. Объединенные силы взяли Юрьев (Дерпт), разорили его и с большим полоном и награбленным товаром возвратились домой. И тут великий князь на обратном пути из Орды, куда он ездил[1258] для умилостивления хана за восстание (1262 г.) русских против сборщиков дани, умер (1263 г.). Теперь прежние союзники — Андрей и Ярослав — выступают друг против друга, как враги. До кровопролития, впрочем, не дошло: противники через послов отдали спорный вопрос о великокняжеском столе на решение хана, который потребовал Ярослава к себе. Из Орды тверской князь возвратился с великокняжеским ярлыком и татарским послом Жанибеком[1259], но почему хан предпочел Ярослава Андрею, из летописей не видно.

Теперь Ярослав располагает громадными силами Твери и Владимира. Конечно, последнее обстоятельство не менее, чем великокняжеский титул, заставило новгородцев изгнать Димитрия Александровича и пригласить Ярослава, прежде уже княжившего у них из-за влияния партии меньших[1260]. Хотя некоторые летописи[1261] и объясняют изгнание Димитрия его малолетством, но обстоятельства дела говорят за то, что новгородцы руководились в данном случае исключительно практическими соображениями: Ярослав во всякое время мог теперь наложить свою сильную руку на Новгород; притом в Новгороде уже вошло в обычай иметь своим князем того, кто владеет Владимирским столом. Новгородское посольство привезло с собой в Тверь и грамоту с условиями, на которых Ярослав может быть князем Новгорода. Грамота[1262] начинается предложением — целовать крест ко всему Новгороду, на чем целовали деды и отцы и его отец Ярослав; держать Новгород в старине, по пошлине; далее излагаются условия, ограничивающие власть князя, и, наконец, условия, касающиеся княжеских доходов и охоты на Новгородской земле. В частности, новгородцы требовали, чтобы князь не делал таких насилий, как его брат Александр. Ярослав принял предложения новгородцев, прибыл в Новгород и сел на княжеском Новгородском столе 27 января 1266 г.[1263], а сын его Святослав сел в Пскове. В то же время Ярослав вступил во второй брак с дочерью новгородского боярина Юрия Михайловича, вероятно, с расчетом — привязать к себе партию больших[1264]. Но уже в следующем, 1267 г. Ярослав едва не поссорился с Новгородом: в Псков прибежало до 300 литовцев с женами и детьми; они спасались от междоусобий, начавшихся в Литве после убийства Миндовга; новгородцы хотели перебить всех этих литовцев, но Ярослав не допустил[1265]. Одного из беглецов, князя Довмонта, псковичи даже сделали своим князем. Предпочтение Довмонта Святославу, конечно, не понравилось Ярославу, и вот он с войском является в Новгород, откуда хочет идти на Псков[1266]. «Прежде, чем идти на Псков, переведайся с нами», — сказали ему новгородцы.

После такого заявления Ярослав вынужден был отпустить полки домой, а потом и сам вскоре выехал из Новгорода, оставив там племянника Юрия Андреевича[1267]. Однако в следующем, 1268 г. Ярослав посылал на помощь новгородцам (против датчан) по их просьбе своих сыновей, Святослава и Михаила, и др. князей, которые и участвовали в знаменитой Раковорской битве[1268].

Вскоре после Раковорской битвы в Новгороде произошел мятеж, а между тем мир с немцами не был заключен. Одни надеялись уладить дело с немцами при помощи Ярослава и хотели послать за ним во Владимир, другие были против этого. Ярослав, в свою очередь, хотел устранить от дел некоторых враждебных ему новгородцев. Смутное время представлялось ему удобным моментом для приведения своих планов в исполнение; и в 1269 г. он является в Новгород, жалуется на некоторых знатных новгородцев и требует отнятия у них власти под тем предлогом, что они поссорили Новгород с немцами. Новгородцы не согласились на требования князя, но при этом просили его не уезжать из Новгорода, так как у них еще не было мира с немцами. Конечно, Ярослав воспользовался критическим положением Новгорода и уехал. Новгородцы послали за ним владыку с лучшими мужами — Ярослав вернулся. Естественно, новгородцы должны были сделать уступки Ярославу: на место погибшего в Раковорской битве тысяцкого Кондрата они выбрали Ярославова сторонника Ратибора Клуксовича. Без сомнения, вследствие последнего обстоятельства Ярослав в следующем, 1270 г. стянул в Новгород свои и татарские полки, готовясь идти войной на немцев. Но те предупредили грозу: предложили мир на всей Новгородский воле. Таким образом, низовые и татарские полки совершенно напрасно прошли до Новгорода. Может быть, чтобы вознаградить напрасные труды своих воинов или для удовлетворения личных корыстных желаний, Ярослав по замирении с немцами объявил поход на корелу. Но новгородцы, считая корельцев своими, удержали великого князя от его намерений. Ярослав отослал свои и татарские полки восвояси, а сам остался в Новгороде[1269].

Имея на своей стороне приверженцев-новгородцев, Ярослав стал поступать в Новгороде самовластно: вмешивался в новгородско-немецкую торговлю и теснил ее, перевершал грамоты и т. и. Такие действия Ярослава вызвали, наконец, в том же 1270 г. восстание, вследствие чего сторонники Ярослава бежали к нему на Городище. Сюда новгородцы прислали грамоту, прописав в ней все «вины» князя. «Поезжай от нас, — сказано, в частности, в грамоте, — а мы себе князя промыслим». Ярослав пошел на уступки: он «отступался» от всего, в чем его обвиняли, но новгородцы уже не верили ему, а потому решительно заявили: «Не хотим тебя! а не то — всем Новгородом пойдем прогнать тебя». Великий князь вынужден был оставить Новгородскую землю[1270].

Изгнав Ярослава, новгородцы приглашали к себе Димитрия Переславского, но тот не хотел идти против дяди и притом великого князя. Тем временем Ярослав собирал войска, готовясь идти на Новгород. К нему пришли Димитрий Александрович Переславский, которого новгородцы приглашали к себе, и Глеб Смоленский со своими войсками. Кроме того, Ярослав послал в Орду Ратибора, который по его указанию докладывал хану Менгу-Тимуру, что новгородцы не слушают великого князя, что великий князь просил у них дани для хана, но новгородцы выгнали его посланцев и т. и.[1271] Хан дал в распоряжение Ярослава войско. Положение Новгорода становится весьма затруднительным. Но является помощь, откуда новгородцы и не ждали: Василий Ярославич мезинный (малый, меньшой), князь Костромской, брат Ярослава, послал в Новгород послов, которые именем своего князя сказали: «Кланяюсь Святой Софии и мужам новгородцам! слышал, что Ярослав, Димитрий и Глеб идут на Новгород со всею силою своею. Жаль мне своей отчины!» А сам Василий поехал в Орду и, как можно видеть по последствиям, ездил с успехом, так как хан вернул свои войска, оставив при Ярославле только своих послов. Вероятно, Василий боялся усиления Твери, которая, поглотив Новгород, могла поглотить и Кострому. Нужно принять во внимание и то обстоятельство, что Василий, конечно, помнил прежние неприязненные действия Ярослава относительно Костромы, когда в 1269 г. тот приказал схватить там новгородских купцов. Новгород, к которому пришли на помощь псковичи, ладожане, вожане, корела, ижора и даже, по некоторым известиям[1272], немцы, приготовился к отчаянному сопротивлению. Ярослав отправился в Новгород с низовскими полками. Но внушительные приготовления новгородцев к отпору заставили великого князя отступить к Русе, откуда он послал в Новгород сказать, что отступается от всего, за что его не «взлюбили». Новгородцы, однако, отвечали, что не хотят его, и двинулись к Русе. Целую неделю враги стояли друг против друга, но в бой не вступали. Вместо меча Ярослав заблагорассудел прибегнуть к духовной власти: митрополит Кирилл II послал новгородцам грамоту, в которой говорил, что они должны примириться с Ярославом, который «всей злобы лишается» (не будет гневаться), что в противном случае он должен будет наложить на Новгород запрещение[1273]. Грамота подействовала на новгородцев: стороны пошли на уступки. Новгородцы признали Ярослава своим князем, заключили с ним мир на всей своей воле, в чем Ярослав целовал крест, и посадили его в присутствии татарских послов на Новгородском столе. Выезжая из Новгорода, Ярослав оставил там своим наместником Андрея Воротиславича, а в Пскове, неизвестно почему, посадил какого-то литовского князя Айгуста, несмотря на то что там был Довмонт[1274]. Так или иначе, но с новгородцами у Ярослава счеты сведены. В каких же отношениях с Ярославом оказался Василий Костромской? Указаний в летописях на это нет, но есть известие, что в 1271 г. великий князь ездил в Орду (может быть, судиться с братом) с Василием и Димитрием Александровичем Переславским. На обратном пути из Орды в том же 1271 г. 16 сентября Ярослав умер, приняв в схиме имя Афанасий, и погребен в церкви Святых Космы и Дамиана тверским епископом Симеоном[1275].

Ярослав Ярославич был женат дважды: а) на неизвестной ни по имени, ни по происхождению, от которой имел двух сыновей Святослава и Михаила старшего; б) на дочери новгородского боярина Юрия Михайловича Ксении Юрьевне, от которой имел сына Михаила (младшего), впоследствии занявшего великокняжеский Тверской стол, и двух неизвестных по именам дочерей, одна была с 1282 г. за князем Юрием Волынским, а другая, оставшись девицей, в 1291 г.[1276] приняла постриг.

Святослав Ярославич

1265 — ум. в 1282–1285 гг

Святослав Ярославич занял великокняжеский Тверской стол по смерти отца в 1271 г.[1277] Тогда великим князем Владимирским был его дядя Василий Ярославич (Костромской), у которого был в это время спор из-за Новгорода с Димитрием Александровичем Переславским, призванным на новгородское княжение. Так как Тверь находилась поблизости от места действия обеих враждебных сторон, естественно, Святославу пришлось принять участие в борьбе родичей. Но чью сторону принять? Всего практичнее встать на сторону сильнейшего. Святослав так и сделал: он взял сторону великого князя. В 1273 г. со своими войсками и татарами[1278] он повоевал Волок, Бежецк и Вологду; по всей Низовской земле новгородские купцы были ограблены. Димитрий и новгородцы послали послов во Владимир — просить князя, чтобы он отказался от Новгорода, вернул награбленное и отпустил новгородских купцов с их товарами. Василий хотя и с честью принял послов, но мира, по выражению летописей, не дал. Димитрий с новгородцами пошел на Тверь, дошел до Торжка, но здесь новгородцы одумались: они рассудили, что им невозможно бороться с тверским князем, которому могли подать помощь и татары, и великий князь, а потому решили пригласить к себе последнего, так что Димитрий должен был уехать в Переславль. Таким образом, Тверь оказала немалую услугу великому князю Владимирскому[1279].

С этого времени до 1281 г. Тверь, вероятно, жила в тишине — по крайней мере, в летописях за это время о ней нет известий. В 1281 г. разгорается борьба между великими князьями Димитрием и Андреем (Городецким) Александровичами: последний хотел отнять великокняжеский стол у старшего брата, с успехом ездил в Орду и возвратился оттуда с татарской ратью к Мурому, куда созывал разных князей, кроме Святослава[1280]. Союзники подошли к Переславлю. Димитрий бежал от них в Новгород, но не был там принят, потому что был не в ладах с новгородцами; он отправился за море. Между тем Андрей вошел во Владимир и вскоре потом был приглашен новгородцами. Что же касается татар, то они, рассыпавшись по всей Суздальской земле, «все пусто сотвориша и пограбиша… испустошиша грады и волости» и т. и., причем пострадала и Тверь, хотя она не держалась пока ни той ни другой стороны[1281]. Тем временем Димитрий возвратился в Переславль и начал его укреплять, а Андрей отправился в 1282 г. в Орду, где говорил хану, что Димитрий не слушает его, хана, и не хочет платить ему дани. Теперь Святослав должен был подумать о том, как спасти свою отчину от татарского погрома, а для этого ему нужно было встать на сторону или Андрея, или Димитрия. Сила была на стороне Андрея, так как на его стороне были татары, и Святослав пристал к сильнейшему. Андрей еще был в Орде, а Святослав в союзе с новгородцами (которым часто досаждал Димитрий, «много пакости дея», Новг. I, 64) и Даниилом Александровичем Московским, направляясь к Переславлю, дошел до Дмитрова, куда прибыл и Димитрий со своим войском. Враги простояли друг против друга пять дней, договариваясь о мире, который и был заключен, но неизвестно, на каких условиях[1282]. К этому времени Андрей вернулся из Орды с татарами. Димитрий бежал на берега Черного моря к царю Ногаю, который дал ему помощь[1283]. Вскоре после этого, если не в том же 1282 г., умирает Святослав, но когда именно, мы не знаем по отсутствию летописных известий. Между тем в Никоновской летописи (III, 85) под 1286 г. читаем: «…князь великий Михайло Ярославич тверскии… с матерью своею великой княгиней Оксиньею преложили соборную церковь…» Здесь Михаил действует уже как великий князь Тверской, а о Святославе ничего не говорится[1284].

Был ли Святослав женат и имел ли детей, сведений об этом нет ни в летописях, ни в родословных.

Великокняжеский стол после Святослава занял его брат Михаил-младший.

Михаил Ярославич

Род. в 1271 г. — ум. в 1318 г

Михаил Ярославич вступил на великокняжеский Тверской стол после своего брата Святослава, вероятно, в 1282 г., но никак не позднее 1285 г.[1285] Михаилу было еще только 15 лет, как уже ему пришлось испытать тревоги военного времени: в 1286 г. литовцы вторглись на Тверскую землю, повоевали некоторые волости и угрожали не только Тверскому, но и соседним княжествам. Последнее обстоятельство заставило вооружиться не только тверичей, но и новоторжцев, волочан, зубчан, ржевичей, дмитровцев и москвичей. Объединенные силы догнали литовцев в каком-то лесу, отобрали у них весь полон и даже захватили их князя Доманта[1286].

В 1288 г. Михаилу пришлось выдерживать натиск великого князя Димитрия, который поднялся на Тверь, потому что «не вьсхоте Михаил Тверской поклонитися великому князю Дмитрию», как другие князья. Кроме того, Димитрий не забыл, конечно, что прежде, при Святославе, Тверь помогала его противнику Андрею. Димитрий с братьями Андреем Городецким, Даниилом Московским, а также Димитрием Борисовичем Ростовским прошел до Кашина, где простоял 9 дней; города союзники не взяли, но вокруг него, по выражению летописи, «все пусто сотвориша»; потом они взяли Кснятин и пошли к самой Твери. Михаил вышел навстречу; стали трактовать о мире и заключили его, но неизвестно, на каких условиях[1287].

В 1293 г. мы видим Михаила в Орде, но летописи не говорят, по какой причине он был там[1288]. В то же время туда приезжает и Андрей Городецкий с другими князьями жаловаться на великого князя Димитрия и хлопотать о великокняжеском ярлыке. Хан послал на Димитрия татар, которые опустошили не только Переславль, но и многие другие Владимиро-Суздальские города[1289]. От татарских неистовств в Твери укрылось множество несчастных, бежавших из разоренных или только ждавших разорения городов; они клялись биться с татарами не на живот, а на смерть, но их смущало отсутствие тверского князя. Между тем Михаил возвращался из Орды; проезжая почти в виду татар, он должен был по указанию какого-то священника избрать необычный путь, безопасный от татарских отрядов, и благополучно прибыл в Тверь[1290]. Но на этот раз татары не решались нападать на Тверь, потому ли, что видели готовность к отчаянному сопротивлению, или потому, что Михаил ездил в Орду действительно за ярлыком. Вслед за Михаилом в том же 1293 г. в Тверь приходил татарский царевич Тохтамер (Токтомер), но для чего, из летописей не видно. Последние замечают только, что царевич «многу тягость учинил людем»[1291]. Тем временем Димитрий бежал в Псков. Со стороны Михаила в это время не только не видно враждебных действий против Димитрия — напротив, как будто расположение к нему: в 1294 г. он принял Димитрия у себя, в Твери. Димитрий — вероятно, не без согласия Михаила — посылал оттуда тверского епископа и какого-то князя Святослава к Андрею и новгородцам для переговоров. Неизвестно, что из этих переговоров вышло, но вскоре после этого Димитрий принимает постриг и умирает, а Андрей становится великим князем. В том же году 8 ноября Андрей и Михаил женятся на дочерях только что умершего князя Ростовского Димитрия Борисовича (Михаил — на Анне). Конечно, эти браки заключены не без практических соображений[1292].

В следующем году Михаил заключил с Новгородом договор, по которому стороны обязываются помогать друг другу в случае обиды от великого князя Андрея, от татар и др. Тогда же у Михаила вышла ссора — неизвестно, из-за чего — с Андреем; на стороне первого были Даниил Московский и Иван Димитриевич Переславский, на стороне же великого князя — Федор Ростиславич Переславский и Константин Борисович Ростовский. Князья собрались во Владимире, куда прибыл из Орды и ханский посол для решения дела. Впрочем, спорящих примирил владимирский епископ Симеон[1293]. Но в том же году, по некоторым известиям[1294], Андрей хотел идти на Переславль, Москву и Тверь. Тверской и московский князья встали у Юрьева, загородив Андрею путь к Переславлю. Князья помирились и на этот раз[1295].

В 1301 г. — конечно, вследствие договора 1294 г. — Михаил пошел на помощь новгородцам против шведов, построивших на Неве против Охты крепостцу Ландскрону, которая могла господствовать над соседним морем и мешать новгородской торговле. Но с дороги он вернулся назад, узнав, что новгородцы с Андреем и владимирским войском сожгли Ландскрону и одержали над шведами победу[1296].

В том же 1301 г. был съезд князей в Дмитрове. Здесь были великий князь Владимирский, Михаил Тверской, Даниил Московский и Иван Димитриевич Переславский. Зачем они собрались, из летописей не видно, но последующие события говорят за то, что съезд был из-за Переславля. Как бы то ни было, но на этом съезде тверской и переславский князья в чем-то не сошлись. В 1302 г. умер Иван Димитриевич. Андрей хочет захватить Переславль, который Михаил теперь не защищает, как в 1296 г. Впрочем, и без него Даниил, по-видимому, без особенного усилия захватывает Переславль и выгоняет оттуда Андреевых наместников[1297].

В 1304 г. умирает великий князь Андрей, и его бояре, в том числе и Акинф, отъезжают в Тверь, предполагая, конечно, что в грядущих событиях она возьмет верх[1298]. С этого времени начинается продолжительная борьба Твери с Москвой, где по смерти Даниила (умер в 1303 г.) стол занял его сын Юрий. Михаилу открывался путь к великокняжескому столу, и он отправился в Орду за ярлыком. Юрий также отправился в Орду с той же целью, несмотря на убеждения митрополита Максима не ездить и на его обещание, что тверской князь даст ему из отчины «вашея», что он захочет. Юрий сказал, что в Орду все-таки поедет, хотя и не за великокняжеским ярлыком, и обманул митрополита[1299].

Между тем тверские бояре действовали в пользу своего князя, хотя и безуспешно: они захватили в Костроме брата Юрия Бориса, хотели захватить и самого Юрия, но он благополучно пробрался в Орду. Далее, не сносясь с Новгородом, они послали туда «с безстудством многим» тверских наместников, но новгородцы «высокоумие их и безстудство ни во что же положиша»[1300]; они даже выслали к Торжку, как важному пункту, войско; сюда подошла и тверская рать. Стороны, впрочем, примирились до приезда князей из Орды. Наконец, тверичи захотели овладеть и Переславлем, о чем кем-то тайно дано было знать в Москву, а потому брат Юрия Иван с московским и переславским войсками пошел на выручку города, близ которого тверичи потерпели полное поражение, причем лишились, в частности, боярина Акинфа, чьи сыновья с остатками войска убежали в Тверь[1301]. Между тем Михаил, обладая большими денежными средствами сравнительно с Юрием, получил в Орде ярлык на великокняжеский Владимирский стол[1302].

Теперь Михаилу, естественно, захотелось обессилить свою соперницу, и он пошел на Москву ратью, но, не сумев ее взять, помирился с Юрием и возвратился в Тверь[1303]. В следующем, 1305 г., после того как Юрий, убив рязанского князя Константина Романовича, бывшего у него в плену, взял Коломну, его братья Александр и Борис Даниловичи почему-то отъехали в Тверь[1304]. Михаил не думал ограничиться походом 1304 г. на Москву: в 1308 г. он опять пошел на нее, бился под городом и «много зла сотвори»; но и на этот раз, не взяв города, заключил мир и возвратился в Тверь[1305].

Вслед за битвой 1308 г. Михаил был приглашен в Новгород для разбора возникших там споров и ссор[1306]. От этого времени сохранилось довольно значительное число договорных грамот Новгорода с Тверью. Во всех этих грамотах новгородцы ревниво отстаивают свои права и преимущества, особенно относительно того, чтобы, начиная с князя Тверского и его семьи и заканчивая приближенными к нему, никто не приобретал земель, селений и каких бы то ни было угодий на их территории, чтобы Новгороду были возвращены слободы и села, некогда данные ими князю Димитрию, Андрею и др.; тут же определяются границы между новгородскими и тверскими землями и т. д. Михаил выехал из Новгорода без ссоры, а волостей все-таки не возвратил[1307].

Не сумев овладеть Москвой, Михаил задумал овладеть Нижним Новгородом. Конечно, овладев Нижним, Тверь могла бы господствовать над верхней частью бассейна Волги, тем не менее трудно объяснить это желание тверского князя. В 1311 г. он отправляет в Нижний рать под началом (конечно, номинальным) своего 12-летнего сына Димитрия, а сам — вероятно, из боязни нападения на Тверь московского князя, в случае если бы он лично отправился в поход, — остается в Твери. Но во Владимире Димитрий встретил препятствие в лице митрополита Петра, который, по словам летописи, «не благослови его столом в Володимери», так что тот простоял во Владимире три недели, «бия челом Петру митрополиту, да его разрешит». Митрополит разрешил, и Димитрий, распустив рать, возвратился в Тверь[1308].

В 1313 г. Михаил и митрополит Петр поехали в Орду за ярлыками к новому хану Узбеку. Михаил вернулся позднее митрополита Петра (1313 г.), в 1315 г.[1309] Тогда же (неизвестно, добровольно или по требованию князя) тверской епископ Андрей удалился в монастырь, а на его место митрополит Петр поставил Варсонофия[1310].

Пока Михаил был в Орде, новгородцы в 1314 г. решили выгнать его наместников, вынужденные к этому их притеснениями. Надо заметить, что еще в 1312 г. Михаил за что-то прогневался на новгородцев: вывел из Новгорода своих наместников и остановил подвоз хлеба на Новгородскую землю. Эта ссора окончилась миром, по которому новгородцы должны были заплатить Михаилу 1500 гривен серебра, а Михаил — пропустить в Новгород обозы с хлебом. Наместники Михаила вернулись в Новгород и, конечно, еще больше стали притеснять новгородцев. Это и вызвало восстание в 1314 г.[1311] Новгородцы звали к себе Юрия Данииловича, который — несмотря на то, что на великом княжении был Михаил, — согласился на их предложение и послал вперед себя туда князя Федора Ржевского, который заключил Михайловых наместников во владычнем дворе, вышел с новгородцами в Тверскую землю и пожег села на левом берегу Волги. Против новгородцев выступил 15-летний сын Михаила Димитрий — также на берег Волги. Враги, простояв друг против друга шесть недель[1312], заключили мир. После этого к новгородцам является сам Юрий, которого они звали на всей своей воле[1313], хотя потом это невыгодно отозвалось не только на Новгороде, но и на Пскове: вскоре там вздорожал хлеб, что, вероятно, зависело от остановки тверским князем новгородских гостей. Впрочем, Юрий вскоре вынужден был оставить Новгород и ехать в Орду, куда звал его Узбек.

Вероятно, Михаил во время пребывания в Орде сумел настроить хана против Юрия, так как тверской князь не только был утвержден в великокняжеском достоинстве, но и получил еще силу татарскую для борьбы с Новгородом (1315 г.). Юрий же, позванный в Орду, почему-то медлил исполнением ханской воли.

С низовскими полками, татарами и татарскими послами Михаил вторгся на Новгородскую землю, и начались грабежи; многие села заложились за князя, княгиню и бояр тверских, конечно, чтобы избавиться от грабежа; наконец, Михаил встретил новгородцев с новоторжцами, бывшими под началом Юриева брата Афанасия, с которым шел и князь Федор Ржевский, под Торжком, где новгородцы стояли 6 недель, собирая вести о тверичах. Новгородцы потерпели полное поражение (10 февраля 1315 г.) и затворились в Торжке, посад которого был сожжен тверичами. Михаил требовал от осажденных выдачи князя Афанасия и Федора Ржевского, но получил отказ; требовал одного Федора Ржевского, но и этого сначала отказывались выдать, а потом все-таки выдали. Тут же был заключен мир: новгородцы должны были дать откуп в 5000 гривен серебра. По заключении мира Михаил позвал к себе Афанасия и новгородских бояр, конечно, на пир, но коварно приказал схватить их и отправил в Тверь как заложников. Он не пощадил, нарушив обещание, и Торжка: брал с жителей откуп, кто сколько мог дать; отбирал коней и оружие и разрушил кремль. В Новгород он послал наместников. Несмотря, однако, на мир, он все-таки продолжал теснить Новгород: так, он не пропускал туда хлебных обозов[1314].

Еще до Новоторжской битвы Юрий с некоторыми новгородцами выехал из Новгорода; после же битвы отправился в Ростов, а оттуда — в Орду. После Новоторжской же битвы и новгородцы пошли в Орду «сами о себе»[1315], как сказано в летописи; но тверичи перехватили их и привели в Тверь. Между тем последние события и неудачная поездка в Орду взволновали весь Новгород: новгородцы искали измены, некоторых даже убили. Такое грозное настроение новгородцев заставило тверских наместников в 1316 г. выехать из Новгорода[1316].

В том же 1316 г. Михаил поднялся на Новгород с всей Низовской землей. Новгородцы в свою очередь всей своей волостью приготовились к отпору. Михаил остановился верстах в 50 от города, а потом повернул назад, может быть, потому, что увидел полную готовность новгородцев к защите, или потому, что Юрий, побывав в Орде, готовился напасть на Тверь. Притом же Михаил в это время захворал. Таким образом, тверской князь решился отступить, но отступление было гибельно для его войска, которое, блуждая по болотам и лесам, страдало от голода: ели конину, даже кожу со щитов. Очень естественно, что множество воинов заболевало и умирало[1317].

Теперь новгородцы возымели надежду на уступчивость тверского князя и послали в Тверь владыку Давида — хлопотать об освобождении новгородских пленников (1315 г.) с предложением за них откупа, но Михаил не согласился[1318].

Юрий возвратился из Орды с успехом: там он породнился с ханом, женившись на его сестре Кончаке, и получил ярлык на великокняжеский стол. С ним были татары и ханские послы. Михаил и князья Суздальские (державшиеся еще Михаила или потому, что не знали об успехах Юрия в Орде, или потому, что сомневались, что Юрий возьмет верх в предстоящей борьбе) встретились с Юрием на Волге близ Костромы. Враги долго стояли здесь друг против друга. Михаил сносился с ханским послом Кавгадыем, прибывшим с Юрием из Орды. Осторожность требовала уступки со стороны Михаила: на стороне Юрия были и татары, и родство с ханом[1319], и Михайл отказался от великокняжеского титула и вернулся в Тверь. Но он по собственному опыту должен был предполагать, что Юрий и теперь не оставит его в покое. Так вскоре и случилось.

Юрий собирал войска в Костроме. Сюда явились к нему теперь и князья Суздальские. План московского князя в предстоящей с Михаилом войне состоял в том, чтобы напасть на Тверь самому с юга, а новгородцам — с севера. Объяснить это дело в Новгороде он послал какого-то Телебугу. Новгородцы выступили в поход. Простояв под Торжком шесть недель, откуда они договаривались с Юрием о том, чтобы вместе ударить на Михаила, новгородцы, наконец, подошли к тверской границе и начали опустошать тверские селения. Михаил с расчетом поторопился выступить против новгородцев, пока еще не подошел Юрий. В последовавшей битве Михаил одержал победу, и новгородцы вынуждены были заключить мир с условием не стоять ни за ту, ни за другую сторону; они удалились в Новгород[1320].

Между тем Юрий с суздальскими князьями и татарами подошел к Клину. По пути все делалось жертвой грабежа и насилия[1321]. На саму Тверь Юрий почему-то не пошел, а остановился в 15 верстах от нее и простоял пять недель (всего же опустошал край в течение трех месяцев). Михаил затворился в Твери, куда Кавгадый посылал послов «все с лестию, и не бысть межи ими мира». Наконец войска Юрия пошли к Волге, конечно, для переправы на левую сторону, которая еще не была тронута.

Почему же Михаил до сих пор бездействовал? Некоторые летописи передают беседу Михаила с епископом, князьями и боярами (которой в действительности, может быть, и не было, но которая передает взгляд современников на событие); из этой беседы видно, что князь, щадя отчину, воздерживался от военных действий (чтобы, конечно, не раздражить хана и не навлечь его гнева на отчину). Что же делать теперь? Присутствующие заявляют, что они готовы пролить кровь за отчину. Но дело, кажется, объясняется тем, что теперь поднялись и кашинцы, которым угрожала беда; а до последнего времени одними собственными силами Михаилу трудно было бороться с Юрием. Тверичи и кашинцы теперь объединились и встретили Юрия при теперешнем селе Бортеневе, где 22 декабря (1318 г.) произошла битва. Михаил одержал верх: взял множество полону, захватил многих князей и бояр, в том числе Бориса, Юриева брата, и жену Юрия Кончаку[1322]. Кавгадый отдал своим приказ бросить стяги и идти в стан, а Юрий бежал в Новгород.

Юрий бежал, но оставался еще Кавгадый, который в данном случае играл такую важную роль и который был в большой милости у хана. Вот почему Михаил старается помириться с ним, щадит его татар: хочет, как видно, перетянуть его на свою сторону. На другой день после битвы Михаил сам виделся с ним, пригласил его с дружиной в Тверь и держал в чести. Кавгадый обещал Михаилу защиту перед ханом; про себя говорил, что он приходил без царева позволения, что теперь он боится опалы (как вскоре увидим, все это — татарская дипломатия) и т. д.[1323]

Между тем Юрий просил помощи у Новгорода, который, таким образом, оказался в щекотливом положении: страшно, с одной стороны, не угодить ханскому родственнику, с другой — у тверского князя были новгородские заложники. Однако, страшась усиления тверского князя, они, а также и псковичи, взяв с собой владыку Давида и Юрия, пошли на Волгу. Михаил встретил их у брода[1324]. Здесь решено было, что оба князя пойдут на суд в Орду. Тогда же Михаил заключил с Юрием и новгородцами договор, по которому обязался признать старые границы между новгородскими и тверскими землями; не задерживать у себя купцов и послов новгородских, а также хлебных обозов; возвратить Новгороду села, захваченные им и вообще тверичами, и уничтожить некоторые старые грамоты[1325]. При этом Михаил обязался освободить Кончаку, Бориса и Афанасия Даниловичей, а также и новгородцев, прежде им захваченных. Но Кончака в это время умерла. Прошла молва, что ее отравили, и это сильно повредило Михаилу[1326].

Как сказано выше, Михаил и Юрий решили отдать свое дело на суд хана. Но Михаил медлил отъездом в Орду; он послал туда пока 12-летнего сына Константина, конечно, не хлопотать по своему делу, а скорее как заложника[1327]. Затем (1318 г.) в Москву отправил Александра Марковича «посольством о любви»[1328], но Юрий приказал убить этого посла. Между тем Кавгадый, недавно так дипломатично рассуждавший с Михаилом, давал Юрию советы, как поставить дело в Орде: взять с собой побольше бояр, князей и новгородцев (конечно, в качестве свидетелей виновности Михаила). По совету того же Кавгадыя, как сообщают некоторые источники, написаны были (против Михаила) многие «лжесвидетельства»[1329].

В 1318 г. Кавгадый и Юрий отправились в Орду, где первый возводил на Михаила обычную в то время клевету об утайке дани (хотя это и часто случалось, но в данном случае оснований не было) и его намерении бежать к немцам. Хан в гневе хотел уморить голодной смертью сына Михала Константина. Но когда хана предупредили, что вследствие такого поступка Михаил может совсем не приехать, он отменил свое решение.

Кавгадый опасался, что Михаил оправдается, и тогда ему плохо придется от хана. Поэтому он подсылал к Михаилу убийц, но безуспешно. Наконец, он начал представлять хану, что Михаил вовсе не приедет, и хан готов уже был послать на Русь войско, как является Михаил[1330].

Михаил выехал в Орду уже в августе 1318 г. Его провожали княгиня Анна и сыновья — одни до Нерли, другие — до Владимира, где Михаил встретился с ханским послом Ахмылом. Ахмыл, как видно, был не в ладах с Кавгадыем, так как предупреждал тверского князя, что Кавгадый наклеветал на него перед ханом, что он, Михаил, должен торопиться в Орду, иначе ханская рать придет на Русь и т. д. Окружавшие князя советовали ему послать в Орду другого сына, а самому переждать, пока пройдет царский гнев. Но Михаил, не желая навлекать на свою отчину ханского гнева, решил продолжать путь. Он отослал домой сыновей, «дав им ряд, написа грамоту, разделив им отчину свою»[1331]. В начале сентября он нашел хана в устье Дона. Для безопасности хан дал ему пристава. Михаил одарил всех влиятельных лиц при хане и самого хана. Но Юрий еще до его приезда успел уже всех задобрить.

Прошло полтора месяца. Хан приказал дать суд князьям, который производился два раза и кончился не в пользу Михаила. Но окончательно участь Михаила не тотчас же была решена: Узбек собирался тогда в поход на хана Абусаида, монгольского властителя Ирана. За ним должен был следовать и Михаил, подвергаясь всевозможным унижениям обреченного на смерть. Наконец подошли к Дербенту. Неподалеку от этого города и совершена была над Михаилом казнь 22 ноября 1318 г.[1332] Тело его привезено было в Москву и погребено в Спасском монастыре (Спас на Бору). В том же или следующем 1319 г. дети Михаила упросили Юрия отпустить им тело их отца; только после некоторых проволочек Юрий удовлетворил их просьбу. Тело Михаила перевезено было в Тверь и погребено в Спасо-Преображенском соборе.

Михаил Ярославич был женат на Анне Димитриевне Ростовской, от брака с которой имел сыновей: Димитрия (Грозные Очи), который и наследовал отцу, Александра, Константина, Василия и дочь Федору, родившуюся в 1299 г.[1333]

Димитрий Михайлович

Род. в 1299 г. — ум. в 1325 г

По смерти Михаила Ярославича великим князем Тверским стал его старший сын Димитрий, по прозванию Грозные Очи. Он родился 15 сентября 1299 г.[1334], а 8 ноября 1302 г. над ним совершен обряд постриг[1335].

Первой заботой Димитрия после того, как он занял Тверской стол[1336], как и его братьев и матери, было высвободить из рук московского князя тело Михаила. Бывший в то время в Твери (1319 г.) ростовский епископ Прохор звал (конечно, с согласия Юрия Московского) брата Димитрия Александра к великому князю Московскому «в любовь» «по целованию их крестному». Александр ездил во Владимир, где, по выражению летописи, «докончал любовь»[1337], после чего и отпущено было в Тверь тело Михаила. Вероятно, в это же время Юрий отпустил князя Константина Михайловича и тверских бояр, захваченных им в Орде после убийства там Михаила. Хотя известий об этом и нет в летописях, но так выходит потому, что в следующем, 1320 г. старшие братья Димитрий, Александр и Константин играли свадьбы: Димитрий женился на Марии, дочери литовского князя Гедимина, Александр — на Анастасии, известной только по имени, а Константин — на Софье, дочери великого князя Московского Юрия[1338].

Судя по ходу тогдашних событий, весьма вероятным будет предположение, что Димитрий тяготеет к Литве, очевидно надеясь на поддержку литовских князей, так как собственными средствами ему трудно было бы бороться с противниками, тем более что Тверь при предшественниках Димитрия, особенно при его отце, должна была сильно потратиться в Орде. Так, в 1321 г. приходил из Орды в Кашин татарин Таянчар (по Тверской летописи — Гачна) «с жидовином должником и много тягости учинил Кашину», возможно, за долги Михаила[1339]. В том же году великий князь Юрий Данилович пошел на Кашин, но почему, летописи не указывают. Но результаты похода, достигнутые Юрием, могут указывать на цель этого похода. Димитрий с братьями вывели навстречу Юрию тверские и кашинские полки; до битвы, однако, не дошло: противники при посредстве бывшего тверского владыки Андрея заключили «докончание»: тверские князья по этому «докончанию» должны были выдать Юрию 2000 рублей выхода (ордынской дани), кроме того, Димитрий обязывался не искать великого княжения под Юрием[1340]. Юрий, получив выход, не отдал его ханскому послу, как бы следовало, не вышел даже послу навстречу, а отправился в Новгород. Димитрий воспользовался этим обстоятельством, отправился (в 1322 г.) в Орду и рассказал там о неблаговидном поступке великого князя. Хан вследствие такой дерзости Юрия дал ярлык на великое княжение Владимирское Димитрию: «и подъя великое княжение под великим князем Юрием Данииловичем»[1341]. Тогда же в Орде был и брат Юрия Иван Калита; но он ничего не мог сделать в пользу своего брата, может быть, потому, что не обладал такими средствами, как Димитрий, или потому, что хана сильно озлобил поступок Юрия. Последний сам отправился в Орду с серебром. Но его подстерегал брат Димитрия Александр, который отнял у него серебро. Юрий бежал в Псков, а оттуда его позвали в Новгород, где готовились к войне со шведами[1342]. В это время возвратился из Орды Димитрий, вслед за которым явился и Иван Калита с татарским послом, который «много пакости чини по низовской земли» и звал Юрия к хану. Юрий, а за ним и Димитрий отправились в Орду. Здесь, не дождавшись ханского суда, Димитрий убил Юрия 21 ноября 1324 г., чем навлек на себя ханский гнев[1343]. Но хан не сразу решил наказать Димитрия за проступок, даже свободно отпустил из Орды его брата Александра, с которым пошли «должницы его» татары, которые много причинили тягот Тверской земле. Наконец, почти год спустя после расправы тверского князя над Юрием, хан приказал убить Димитрия. Это было на р. Кондракле 15 сентября 1325 г.[1344] Впрочем, хотя хан и сильно гневался на тверских князей, но ярлык на великое княжение дал все-таки не брату Юрия Ивану Калите, а брату Димитрия Александру[1345]. Недаром, должно быть, из Орды вышли с ним «должницы его»!

Димитрий, как сказано выше, был женат на Марье Гедиминовне, но детей от этого брака не было.

Александр Михайлович

Род. в 1301 г. — ум. в 1339 г

Отправляясь в Орду в 1318 г., Михаил Ярославич во Владимире простился со старшими сыновьями Димитрием (Грозные Очи) и Александром, «дав им ряд, написа грамоту, разделив им отчину свою»[1346].

В летописях нет прямых указаний, как была поделена между Михайловичами отчина и что именно получил Александр, но, так как его сыновья и внуки владели Холмом и Микулином, весьма вероятным будет предположение, что Александр Михайлович по грамоте отца получил Холм и Микулин. Впрочем, в своем уделе он, кажется, не жил или жил мало, так как тогдашнее смутное время, постоянные ссоры тверского князя с московским, вероятно, требовали его присутствия, как одного из старших братьев, в Твери. По крайней мере, мы знаем, что именно в Тверь приезжал в 1320 г. ростовский епископ Прохор и звал Александра к Юрию (тогда Михайловичи хлопотали о том, как бы получить тело своего отца от Юрия), конечно, с согласия последнего, «в любовь по целованию их крестному». Александр поехал во Владимир и «докончал мир» с Юрием[1347], но неизвестно, на каких условиях. Впрочем, мир был непродолжителен: в следующем, 1321 г. Юрий собрал «всю силу низовскую и суздальскую» и пошел на Кашин; Димитрий Михайлович с братьями выступил ему навстречу; до битвы, впрочем, не дошло: при посредстве бывшего епископа Тверского Андрея опять заключено было «докончание», по которому тверские князья должны были уплатить Юрию 2000 рублей выхода, и тверской князь обязался не искать под Юрием великого княжения[1348].

Юрий с серебром для ордынского выхода не пошел навстречу «цареву послу», чтобы отдать ему серебро, а отправился по военным делам в Новгород. Тогда (1322 г.) великий князь Тверской Димитрий Михайлович отправился в Орду и доложил об этом хану, причем получил ярлык на великое княжение Владимирское[1349]. Юрий также поспешил в Орду. Но на р. Урдоме[1350] его подстерег Александр Михайлович и отобрал у него всю казну. Димитрий в это время возвратился из Орды. Но в следующем, 1323 г. как Юрий, так и Димитрий опять отправились в Орду. Неизвестно, вместе с братом или позднее его, отправился в Орду и Александр Михайлович[1351].

21 ноября 1324 г., не дождавшись ханского суда, Димитрий убил своего противника Юрия, почему хан сильно разгневался на всех тверских князей, «называние их крамолники, и противных и ратных себе». Тем не менее он беспрепятственно отпустил из Орды Александра Михайловича, как можно догадываться, потому, что тот не жалел в Орде подарков, с ним пришли (в 1325 г.) в Тверь татары, «должницы его», от которых много было тягот Тверской земле[1352]. Но трудно объяснить (разве только задариванием в Орде) то, что после убийства Димитрия (15 сентября 1325 г.) хан дал ярлык на Владимирское великое княжение одному из «крамолников» и «ратных себе» Александру Михайловичу, а не брату Юрия Ивану Калите, бывшему тогда также в Орде[1353]. Теперь и Новгород признал Александра своим князем на обычных условиях, изложенных в договорной грамоте, написанной по этому случаю[1354]. Но первенство Александра в семье русских князей было непродолжительно.

В 1327 г. в Тверь явился ханский посол, двоюродный брат Узбека, Шевкал. В летописях нет указаний, зачем он приходил; видно только, что татары «насилством, и граблением, и биением, и поруганием» вывели тверичей из терпения, так что 16 августа народ восстал против своих притеснителей, сжег Шевкала в занятом им силой великокняжеском дворце и перебил почти всех татар[1355].

Хан пришел в ярость, услышав о гибели Шевкала. Он требует к себе Ивана Калиту[1356] и дает ему 50 тысяч войска. К Калите присоединился и князь Александр Васильевич Суздальский. Объединенные силы взяли Тверь и Кашин, а прочие города и волости, в том числе и Новоторжскую, «пусты сотвориша». Александр Михайлович не только не дал отпора (да ему и невозможно было устоять против таких сил), но и сам с семейством задумал бежать. Он отправил в Новгород послов, через которых просил там приюта, но новгородцы отказали ему, и он ушел в Псков[1357]. С ним или за ним ушли в Ладогу и его братья Константин и Василий вместе с матерью. Последние возвратились в Тверь уже по удалении татар и «седоша во Твери в велицей нищете и убожестве… и начата помалу собирати люди», которые разбежались от татарского погрома[1358].

Между тем как Тверской великокняжеский стол теперь занял Константин, брат Александра Михайловича, последнего с радостью приняли псковичи, которые стремились тогда к отделению от Новгорода и полной самостоятельности. Но хан не оставлял его в покое: он приказал русским князьям доставить его в Орду. Калита и даже совместно с ним Константин Тверской[1359] посылали (в 1328 г.) в Псков сказать Александру, чтобы он шел в Орду; но, так как тот не хотел исполнить этого требования, хан приказал поймать его («изымав») и доставить к нему. Тогда Калита, а с ним и братья Александра[1360] и другие русские князья в 1329 г. пошли на Псков. Александр уже решил было идти «за всех страдати», но псковичи никоим образом не хотели отпустить его. «Мы вей главы своя за тебя положим», — сказали они Александру. Однако отлучение от церкви, наложенное на Псков митрополитом Феогностом, заставило Александра удалиться в Литву[1361]. Перед уходом в Литву Александр взял с псковитян присягу, что они не выдадут его жены[1362]. Пробыв в Литве полтора года, Александр опять вернулся в Псков[1363]. Но, зная, что ему не дадут здесь покоя, он решил лично хлопотать в Орде о получении великого князя Тверского. С этою целью он отправился в 1337 г. в Орду, где его открытые и смиренные речи понравились хану, который отпустил его, дав ему великое княжество Тверское[1364]. Александр возвратился в Тверь в следующем, 1338 г., и тогда же прибыли из Пскова его жена и дети[1365], за которыми он посылал. Вскоре после этого многие бояре перешли из Твери в Москву[1366], потому что предвидели новые распри Твери с Москвой и победу последней или, как некоторые[1367] подозревают, потому что старые бояре завидовали новым любимцам князя, которых он мог приобрести в то время, когда был вне своей отчины. Как бы то ни было, а раздоры между Тверью и Москвой не замедлили обнаружиться, хотя из летописей и не видно причин этих раздоров[1368]. Там говорится только, что Александр «посла сына своего князя Федора со Авдулом послом в Орду, с великим князем Иваном Даниловичем не докончаша и мира не взяша». Но дальнейшие события, возможно, разъяснят нам эти причины.

Александр послал в Орду сына, а сам не поехал. Узнав об этом, в Орду отправился и Калита. Там он старался, конечно, наклеветать на Александра. В некоторых летописях ясно сказано, что «его же [Калиты] думою посла царь Азбяк на Русь по князя Александра Михайловича». В то же время хан вызывал и некоторых других князей, в том числе и зятя Калиты Василия Ярославского, который был весьма недоволен шурином и держал сторону тверского князя. Калита, как видно, боялся его, боялся его видеть в Орде, потому что посылал 500 человек перехватить его по пути, но тот отбился и все-таки пробрался в Орду[1369]. Если верить летописи (Никоновской, а не верить нет оснований), хан, требуя Александра в Орду «не с яростию и жестокостию, но с тихостью и кротостью» и обещая дать ему «великое княжение и честь велию», конечно, опасался, что Александр не пойдет и убежит из Твери. Нельзя ли предположить поэтому, что распри-то и происходили между Александром и Калитой именно из-за великокняжеского стола, на который тверской князь мог рассчитывать тем более, что уже занимал его?

Александр не сразу надумал отправиться в Орду, тогда как Калита отправился прежде него с сыновьями Семеном и Иваном. Хан вторично послал за тверским князем, но Александр и на этот раз поехал не сам (между тем Калита уже выехал из Орды, оставив там сыновей), а послал сына Федора — узнать о положении дел — и получил неблагоприятный ответ[1370].

Наконец (1339 г.), Александр Михайлович сам поехал к хану. Почти месяц он собирал в Орде нужные для себя сведения, раздав перед тем, кому следует, подарки. Одни говорили, что хан даст ему великое княжение, другие — что убьет его. Последние были правы: Александру объявили, что он будет казнен. Но, должно быть, надежда на помилование и после этого не оставляла его: за несколько дней до смерти он посылал своего сына к ханше, конечно, хлопотать по своему делу и сам, разъезжая на коне, разузнавал об ожидающей его участи. Но 28 октября (по другим известиям — 22) того же 1339 г., после того как он исполнил все предсмертные христианские обязанности и сделал распоряжения относительно своей отчины, ханский приговор был приведен в исполнение, и он вместе с сыном Федором был убит: «розоимаша их по составам». Бояре и слуги привезли тела своих князей в Тверь[1371], где они и погребены были в церкви Спаса Преображения[1372].

Александр Михайлович был женат с 1320 г. на Анастасии, неизвестной по происхождению[1373], от брака с которой имел сыновей Льва, Федора, Всеволода[1374], Михаила, Владимира и Андрея и дочерей Ульяну, бывшую в супружестве за Ольгердом, и Марию — за Семеном Гордым.

Константин Михайлович

Род. в 1306 г. — ум. в 1345 г.[1375]

В 1327 г. в Твери произошло известное избиение Узбекова посла Шевкала и его свиты. Этим воспользовался Иван Данилович Московский (Калита): он привел из Орды на Тверскую землю татарские полчища. Тогдашний тверской князь Александр Михайлович вынужден был бежать из Твери; примеру его последовали и его братья Константин и Василий, которые с матерью и боярами также бежали из Твери в Ладогу. После того как татары ушли, братья Александра возвратились, по словам летописи, «препочивше от великия печали и скорби, и седоша во Твери в велицей нищете и убожестве, понеже вся земля Тверская пуста… и начаша помалу сбирати люди, и утешати от великия печали и скорби»[1376].

В следующем, 1328 г. Константин, старейший — за отсутствием Александра — из тверских князей, поехал вместе с Иваном Калитой в Орду, где последний получил ярлык на великое княжение Владимирское, а Константин — на Тверское[1377].

Мало-помалу Тверь начала оправляться от татарского погрома, но Константину нечего было и думать о первенстве; недаром летопись замечает про него: «Нача княжити тогды мирно и тихо»[1378]. Ему нужно было теперь позаботиться о делах внутренних, об утверждении своей отчины[1379], о предупреждении повторения мести со стороны татар за щелкановщину, по выражению некоторых летописей[1380]. Теперь Москва, во все время княжения Калиты не страдавшая от татар, следовательно, сильная и материально, и нравственно, может держать тверских князей в своих руках. Когда Узбек приказал князьям искать Александра, к последнему вместе с Калитой посылал и Константин сказать, чтобы он шел в Орду. Александр не слушал, и хан отдал новое приказание князьям, «изымав» Александра, доставить его к нему. Вследствие этого вместе с Калитой в 1329 г. Константин и Василий Михайловичи ходили на Псков и требовали выдачи Александра; когда же тот бежал в Литву, чтобы не подвергать привязавшихся к нему псковичей неприятностям, русские князья, в том числе и тверские, извещали об этом хана[1381]. Вообще, видно, что Константин шел за Калитой как бы на привязи. Так, в 1331 г. он едет вместе с Иваном Даниловичем в Орду, но неизвестно зачем[1382]; в 1333 г. Калита, рассорившись с новгородцами из-за закамского серебра, идет на Новгород войной — и ему вынужден был помогать Константин[1383]. Может быть, благодаря покорности Константина Калите Тверская земля при нем немного отдохнула и поправилась.

Прошло еще несколько лет мирного княжения Константина. Наступил 1337 г. Александр начал хлопотать в Орде — и получил прощение, а с ним и великокняжеский Тверской стол. Константин уступил, и не видно, чтобы между братьями происходили какие-либо неприязненные столкновения по этому поводу.

Но Александру недолго пришлось вторично быть великим князем Тверским: в 1339 г. 28 октября он был убит в Орде, и Тверской стол опять перешел к Константину. В это время Иван Калита начинает сильно теснить другие княжества, на что жалуются даже летописцы: «Наста насилование много, сиречь княжение великое Московское досталось князю великому Ивану Даниловичу»[1384]. И на Тверь наложил Калита свою тяжелую руку: он приказал снять колокол с тверской Спасо-Преображенской церкви и привезти его в Москву[1385].

31 марта 1340 г. внезапно умер враг Твери — Калита, и престол перешел к его сыну Семену. Он и Константин с другими князьями поехали в Орду, где Семен получил великокняжеский Владимирский стол, а все остальные князья даны были «под руце его»[1386]. Потом еще два раза Константин ездил в Орду вместе с Семеном: в 1342 г. к новому хану Чанибеку[1387] и в 1343 г. Остальное время жизни Константин провел мирно до года своей смерти (1345 г.); в последнем же году у него «бысть нелюбье со княгинею с Настасьею [жена его брата Александра][1388] и с князем со Всеволодом Александровичем» (племянник): Константин Михайлович «нача имати бояр их и слуги в серебре за волости, чрез людцкую силу», желая, вероятно, обогатиться за счет родственников. Всеволод Александрович бежал в Москву к великому князю Семену, а Константин поехал в Орду. Вслед за ним отправился в Орду и Всеволод. Но прежде, чем их рассудил хан, Константин умер в Орде в том же 1345 г.[1389]

Константин Михайлович был женат дважды: а) с 1320 г. на Софье Юрьевне[1390], дочери Юрия Даниловича Московского, и б) на известной только по имени Евдокии. Неизвестно, от какого брака он имел детей Семена и Еремея[1391], князей Дорогобужских.

Всеволод Александрович Холмский

1339 — ум. в 1364 г

По смерти Константина Михайловича старейшим в семье тверских князей остался Василий Михайлович Кашинский, который, считая себя преемником Константина, еще до ханского утверждения в великокняжеском достоинстве начал действовать как полновластный господин Тверской земли. Притеснения, которые испытали от него жители Холмского удела, восстановили против него его племянника Всеволода Александровича Холмского, который решил оспаривать у дяди Тверской стол: в 1345 г., когда великий князь Тверской Константин Михайлович был в Орде, где он в том же году и скончался, Всеволод, находившийся там, выхлопотал себе ярлык на великокняжеский Тверской стол. Василий Кашинский не хотел уступать Всеволоду и сам отправился в Орду. Дядя и племянник спорили за великокняжеский титул до 1347 г., так что Тверское великое княжество до указанного года было в неопределенном положении. В 1347 г. Всеволод опять одержал верх над дядей: он получил от хана Тверское княжение. Однако в следующем, 1348 г. при посредстве тверского епископа Феодора дядя и племянник примирились: Всеволод удовольствовался своим Хомским уделом, уступив Тверское великое княжество Василию.

Полная биография Всеволода Александровича помещена в главе о князьях Холмских.

Василий Михайлович I[1392]

1319 — ум. в 1368 г

Михаил Ярославич, отправляясь в 1318 г. в Орду, дал сыновьям «ряд, написа грамоту, разделив им отчину свою»[1393]. Но до нас не дошло никаких известий, кому из сыновей какие уделы достались[1394]. В частности, Василий Михайлович, до 1339 г. называющийся везде Тверским, с этого года начинает называться Кашинским[1395].

В 1345 г.[1396] в Орде умер великий князь Тверской Константин Михайлович, брат Василия. Теперь из сыновей Михаила Ярославича оставался только Василий Кашинский, который, естественно, должен был считать себя старшим в роду, а потому бесспорным наследником великокняжеского Тверского стола после Константина. Оставалось только съездить в Орду за ярлыком, который давался, конечно, не даром. И вот Василий, пользуясь отсутствием племянника, Всеволода Александровича Холмского (который был в Орде, куда отправился еще до смерти Константина), берет «дань» с его удела и тогда только отправляется в Орду. Между тем Всеволод каким-то образом уже выхлопотал себе у хана ярлык на великокняжеский Тверской стол. Поступок дяди возмутил племянника, и на обратном пути из Орды, встретив Василия в Бездеже, он ограбил его[1397]. Дальнейшие известия летописи до того сбивчивы в хронологическом отношении, что по ним нельзя определить, по скольку раз были в Орде дядя и племянник. Но несомненно, что после ордынского суда в 1347 г. Василий вернулся в свой Кашин. Но он, как видно, не думал оставлять Всеволода в покое, потому что жители, предвидя междоусобия, стали расходиться. И действительно, в 1348 г. у дяди с племянником «бысть брань велия… и мало кровопролития не бысть межи ими»[1398]. В том же 1348 г. тверской владыка Феодор примирил споривших: Всеволод удовольствовался Холмом, а Василий сел в Твери. Видя восстановившееся согласие между дядей и племянником, которые «укрепишась межи собою крестным целованием в единомыслии, в совете и во единстве жити», жители стали возвращаться «во грады их, во власти и во всю землю Тверскую»[1399].

В 1348 г. состоялся брак Ольгерда с разрешения великого князя Московского Семена Ивановича на его свояченице, сестре Всеволода Холмского Ульяне; а в 1349 г. сын Василия Михаил женился на дочери Семена Гордого Василисе[1400]. Может быть, эти браки устроены были не без политических расчетов: Всеволод мог — если бы повторилась ссора с дядей — рассчитывать на литовского князя, а Василий — на Москву.

В 1351 г. ордынский посол Ахмат привез Василию ярлык на великое княжество Тверское — любезность со стороны хана, трудно объяснимая[1401]. Кажется, последнее обстоятельство подало повод Василию возобновить вражду против «братанича»: по крайней мере, летописец, сказав о доставке Ахматом ярлыка, тотчас же передает как будто следствия этого события: «И тако князь великий Василий Михайлович Тверскии нача негодование имети на братанича своего, на князя Всеволода Холмского, поминая бездежскии грабеж его»; бояр и слуг Всеволодовых начал «тягостию данною оскорбляти»[1402]. Долго терпел Всеволод, «не хотя со стрием своим битися». Наконец в 1356 г. он отправился с жалобой на дядю во Владимир к митрополиту Алексию, о чем узнал и Василий. Последнему митрополит посоветовал обратиться по этому делу к великому князю Ивану Ивановичу. Василий послал (не сказано, кого) в Москву и «сотвори мир и любовь велию» с великим князем Иваном; потом он сам поехал к митрополиту, взяв с собой тверского владыку Феодора. Но и духовные власти не могли примирить дядю с племянником, которому Василий не хотел дать трети в Твери, так что «мир и любовь не сотворися» между ними[1403]. В том же 1356 г. русские князья поехали к новому хану Бердибеку; поехали и Василий с Всеволодом, но не вместе: последний хотел проехать чрез Переславль, но тамошние наместники не пропустили его, так как знали, конечно, что великий князь Иван держит сторону Василия. Тот возвратился из Орды в следующем, 1357 г.[1404] В том же году рати тверская и можайская (значит, московский князь помогал тверскому) отняли у литовцев Ржеву, которую, впрочем, те отвоевали в следующем году[1405]. Ржева взята была литовцами в 1355 г., как раз в разгар ссоры между Василием и Всеволодом. Кажется, близким к истине будет предположение, что этот захват Ржевы литовцами произошел не без влияния Всеволода.

Всеволод, не пропущенный в Орду чрез Переславль, отправился туда чрез Литву; но явился в Орду, когда там против него уже все было настроено. На этот раз Василий сам даже и не поехал, а послал двух послов, бояр Григорчука и Корея, с наветами на племянника. Хан и ханша без суда выдали племянника дяде, который, вероятно, и взял Холм себе. Всеволод терпел «томление велие»; много терпели от Василия и слуги и бояре холмские: «и продажа [конечно, имущества] и грабление велие на них; такоже и черным людем данная продажа велия»[1406]. Время до того было тревожно, что даже владыка Феодор, «нестроения ради», хотел оставить свою епископию, и только убеждения митрополита Алексия отклонили его от исполнения этого намерения[1407].

В 1358 г. Андрей Ольгердович захватил Ржеву; Ольгерд посадил там своих наместников и даже сам приезжал ее осматривать. Может быть, это событие имеет связь с тем, что Всеволод в том же году ушел в Литву[1408].

В 1359 г. Всеволод возвратился из Литвы в Тверь и «взя мир и любовь с братьею своею, а князь Василий Михайлович, дядя их, треть их отчины отступился, и разделишася волостьми»[1409]. Таким образом, на этот раз князья успокоились. Но почему же так легко уступил Василий?

Как мы видели, князья Московские оказывали поддержку Василию. Но в 1359 г. умер великий князь Иван Иванович, а княжение пока перешло не к его сыну-младенцу Димитрию, а к Димитрию Константиновичу Суздальскому, — князья же Суздальские были в родстве с племянниками Василия Михайловича и с Ольгердом[1410]. Все это до некоторой степени проливает свет, почему Василий делается уступчивее по отношению к племянникам и уже не беспокоит Всеволода. Но опасность грозила Василию с другой стороны: соперником ему является брат Всеволода, Михаил, удельный князь Микулинский.

Под 1362 г. один летописец[1411] замечает, что тверичи питали горячую любовь к Михаилу Александровичу, что «вси сынове тверстии прилагахуся к нему и храбри служаху ему», а другой кратко отмечает под тем же годом, что Василий Михайлович пошел ратью к Микулину на Михаила Александровича, своего племянника, «и паки смиришась и любовь сотвориша»[1412]. Любовь тверичей к Михаилу, кажется, можно объяснить как рыцарски-бескорыстной любовью последнего вообще к добру, так и тем, что он был сыном великого князя Тверского, замученного в Орде. Когда Василий был в силе, тверичи ничем не могли выражать протеста против него, как бывшего прежде князем в Кашине, пригороде Твери. Теперь обстоятельства изменились: Василий делает уступки племянникам, следовательно, уже не чувствует себя таким сильным, как прежде, и симпатии тверичей высказываются ясно и открыто. Елена, жена Василия, должно быть, предвидела последствия этих симпатий яснее мужа, почему и указывала ему на опасность, что Тверь не останется в их потомстве[1413], и Василий идет ратью на Микулин. Но, как сказано выше, они примирились.

Ссора не возобновлялась между дядей и племянником только до первого удобного случая. Случай такой скоро представился. В 1364 г. повторилась моровая язва, какая была при Семене Гордом; в числе многих членов тверского княжеского рода умер и бездетный князь Дорогобужский Семен Константинович. Перед смертью он отказал свой удел в обход своего старшего брата Еремея Михаилу Александровичу, который, таким образом, становится еще сильнее и тем опаснее для Василия[1414]. Против Михаила теперь был, что очень естественно, и брат умершего Семена, Еремей. В 1365 г. «по митрополичью благословению»[1415] князей судил тверской владыка Василий и оправдал Михаила, конечно, как получившего удел по завещанию[1416]. Предвидя, вероятно, в недалеком будущем борьбу с дядей, Михаил в том же году поставил на Волге Новый Городок[1417].

С 1366 г. великий князь Димитрий Иванович, по выражению летописи, «всех князей руских привожаше под свою волю», а которые не повиновались ему, «на тех нача посегати», в том числе и на Михаила Александровича Тверского. Это вынудило Михаила отправиться в Литву, конечно, за помощью[1418].

Враги воспользовались отсутствием Михаила и позвали в Москву на суд епископа Василия за его будто бы неправый суд по делу об уделе Семена Константиновича. «На Москве про тот суд владыце Василию сотворися протор велик, а во Твери житейским людем нужно бысть про удел княже-Семенов»[1419]. Василий, его сын Михаил и Еремей с кашинской ратью и вспомогательными войсками московскими и волоцкими подошли к Твери и хотя города не взяли, зато «многим людем сотвориша досады безчестием и муками, и разграблением имения, и продажею без помилования», вообще «пусто все сотвориша»[1420].

27 октября того же года Михаил возвратился с литовскими войсками и вскоре взял в плен жен Еремея и Василия, слуг и бояр последнего, а затем двинулся к Кашину. Тем временем вспомогательные войска ушли от Василия. Ему оставалось, следовательно, просить племянника о мире, что он и сделал. Вслед за ним с Михаилом Александровичем примирился и Еремей, а потом приезжал и примирился с ним Михаил, сын Василия. Наконец, Михаил Александрович «взя мир и любовь» и с великим князем Димитрием Ивановичем[1421].

В то время как Тверь невольно втягивается в войну с Москвой, о Василии Михайловиче до самой его кончины ничего не говорится в летописях. Впрочем, по замирении с Михаилом он и жил недолго: в 1368 г. он кончил столь бурно и беспокойно проведенную жизнь[1422].

От брака с Еленой Ивановной, княжной Брянской[1423], Василий имел сыновей Василия и Михаила.

Михаил Александрович Микулинский

Род. в 1333 г. — ум. в 1399 г

Михаил Александрович, четвертый из шести сыновей Александра Михайловича, родился в Пскове в 1333 г.

Прямых указаний, когда Михаил Александрович получил Микулин, в летописях мы не находим. Но есть указание косвенное: Александр Михайлович, прощаясь перед смертью (умер в 1339 г.) с боярами, «о вотчине своей глаголав»[1424]. Говорить о вотчине можно многое, но здесь если не главным образом, то во всяком случае непременно была речь и о наделе сыновей волостями. Таким образом, Михаил Александрович должен считаться микулинским владетельным князем de jure с 1339 г., хотя на самом деле по малолетству до известного времени и не вступал в управление своим уделом, тем более что вскоре по смерти отца, а именно в 1341 г., он был отвезен из Твери в Новгород Великий для обучения грамоте у его крестного отца новгородского архиепископа Василия[1425].

Когда Михаил Александрович оставил Новгород, неизвестно. После 1340 г. летописи молчат о нем в течение с лишком двух десятков лет. Но потом начинают говорить весьма знаменательно.

Под 1362 г. летопись[1426] подробно говорит о его добром нраве и, главное, о том, что тверичи — в это время в Твери сидел его дядя Василий Михайлович — питали к нему необыкновенную любовь. Конечно, если это было небезотчетное, вдруг вспыхнувшее чувство, надо полагать, что для его возникновения и упрочения в народе нужно было вращаться среди него не год и не два. Любовь тверичей к Михаилу была, должно быть, необыкновенная, иначе она не возбудила бы подозрений у Елены, жены великого князя, которая указывала супругу на грозящую с этой стороны опасность их потомству[1427]. Вероятно, этим и нужно объяснять поход Василия Михайловича в 1363 г. на микулинского князя. До драки, впрочем, не дошло: дядя и племянник «смиришась и любовь сотвориша»[1428].

Михаил Александрович, как мы видели, был весьма силен, если не материально, то духовно — любовью к нему народа. Но вскоре после примирения с дядей он усилился и материально: в 1364 г. от моровой язвы погибло много тверских князей и народу, в том числе и бездетный дорогобужский князь Семен Константинович, который перед смертью «приказал» свой удел и княгиню, т. е. супругу, в обход родного брата, Еремея, двоюродному — Михаилу Александровичу[1429]. В этом одинаково заинтересованы были как великий князь Тверской Василий Михайлович, не желавший усиления соперника, так и Еремей, как родной брат умершего Семена. «По митрополичью благословению» двоюродных братьев судил в 1365 г. владыка Василий, который оправдал Михаила, как получившего удел Семена по завещанию[1430].

В то же самое время шел спор за Владимирский великокняжеский стол между московским и суздальским князьями. Василий Михайлович, как показывают последующие события, надеялся в своей борьбе с Михаилом Александровичем приобрести союзника в московском князе, а потому и выжидал благоприятных обстоятельств. В 1364 г. для Димитрия Ивановича Московского (Донского) благополучно закончилась борьба с Димитрием Константиновичем Суздальским, и Василий Михайлович с племянником Еремеем обращают свои взоры на Москву. Михаилу естественно было также искать союзника, и он обратился к Литве, где уже бывал и его отец. Таким образом, благодаря раздорам тверских князей Москва и Литва должны прийти в неприязненные столкновения, возможно, раньше, чем к тому привел бы естественный ход событий.

Димитрий Московский между тем начал прибирать других князей к своим рукам, а на тех, кто не повиновался ему, «нача посегати», в том числе и на Михаила Александровича[1431], который вынужден был отправиться к Ольгерду просить у него помощи. Пользуясь его отсутствием, Василий Михайлович, его сын Михаил и Еремей Константинович позвали на суд в Москву тверского владыку Василия, обвиняя его в том, что он неправо рассудил их дело с Михаилом Александровичем. Неизвестно, чем кончился суд, но видно, что он веден был преднамеренно не в пользу владыки: летопись замечает, что «Василью [владыке] сотворися протор велик». Враги Михаила этим не ограничились: с кашинской, московской и волоцкой ратями они пошли на Тверь[1432]; города они, однако, не смогли взять, но окрестным жителям пришлось испытать от них муки, бесчестье, грабеж и т. д.; войска удалились, наконец, после того, как «все пусто сотвориша»[1433].

Между тем осенью 1366 г. вернулся Михаил с литовскими войсками и военные действия против врагов начал тем, что взял в плен жен Василия и Еремея, а также многих слуг и бояр первого, и направился к Кашину. Василию трудно было устоять против племянника, тем более что его союзники ушли домой; ему оставалось только просить мира, что он и сделал: Михаил «взял мир и любовь» с дядей, Еремеем и Димитрием Московским[1434], а «о Крещеньи» к нему приходил от отца Михаил Васильевич, сын Василия Михайловича, от себя взять мир[1435]. Радость по случаю заключения мира была всеобщей: так разорительны были для народа междукняжеские усобицы! Впрочем, эта радость была непродолжительна, так как появилась причина опасаться возобновления междоусобий: в 1367 г. Еремей сложил крестное целование к Михаилу и ушел в Москву[1436].

В том же году после совещания великого князя Московского с митрополитом и боярами положено было позвать Михаила Александровича в Москву для переговоров о тверских делах. Михаил, заверенный митрополитом в его личной безопасности, явился в Москву, но третейский суд окончился тем, что как Михаила, так и его бояр неожиданно схватили и арестовали[1437]. В это время в Москву приехало трое татарских князей, которые, «слышавше сия, усумнешась», т. е. пришли в недоумение от такого поступка московского князя. Надо полагать, это обстоятельство заставило последнего освободить Михаила и его бояр[1438], но, освободив, «укрепили его крестным целованием» — в чем, этого из летописей не видно. Может быть, крестное целование нужно было московскому князю в том, чтобы Михаил не изъявлял неудовольствия на причиненную ему неприятность и не мстил за нее в союзе с Литвой; может быть также, он целовал крест в том, что отступается если не от всего, то от части Семенова удела. Как бы то ни было, вслед за освобождением Михаила Димитрий Иванович в 1368 г. отнял у него относившийся прежде к уделу Семена Константиновича Градок, в котором оставил своего наместника с князем Еремеем[1439]. В то же время (1368 г.) умирает Василий Михайлович Кашинский, и Михаил становится великим князем Тверским уже не только de facto, но и de jure[1440].

В том же 1368 г. Димитрий Иванович Московский послал сильную рать на тверского князя: Михаил бежал в Литву[1441] и сумел поднять на Москву Ольгерда, к которому по пути присоединилась и смоленская рать. На реке Тростне союзники совершенно разбили московский сторожевой полк (21 ноября) и скоро подступили к самой Москве, где затворился Димитрий Иванович с митрополитом, Владимиром Андреевичем Серпуховским и боярами. Ольгерд простоял три дня, но города взять не смог; однако «зла много сотворил… такого зла никогда не бывало прежде Москве от Литвы» — не бывало такого зла и от татар[1442]. Михаилу после этого был возвращен Градок и вся часть удела князя Семена. Мало того, московский князь должен был отпустить в Тверь Еремея, который уже ничего не предпринимал с этого времени против Михаила.

Все в том же 1368 г., по летописи, «град Тверь срубили древян и глиною помазали»[1443]. Очевидно, Михаил укреплялся, потому что ждал мести московского князя, который также укреплялся. В этом он мог убедиться из того, что московский князь посылал свои рати на Смоленск и Брянск за их участие в походе Ольгерда и Михаила к Москве. Все указывало на то, что скоро очередь дойдет и до Твери. Предвестники бедствия уже начали появляться: в Москву к митрополиту отправился Михаил Васильевич Кашинский с какой-то жалобой на тверского владыку[1444], а в августе 1370 г. Димитрий Иванович сложил крестное целование к Михаилу Александровичу, который вследствие этого бежал в Литву[1445]. В его отсутствие московская рать, посланная великим князем, пограбила Тверскую землю; вскоре потом явился и сам Димитрий Иванович, взял Зубцов и Микулин, по пути «все пусто сотворил» и возвратился домой с большим полоном. «И тако, — заключает этот эпизод летописец, — смириша тверич до зела»[1446]. Между тем хлопоты Михаила в Литве не увенчались успехом (Ольгерда отвлекали немцы), и он решил отправиться в Орду. Получив там ярлык на Владимирское великое княжество[1447], возвратился на Русь с ханским послом Сарыхожей. Но Димитрий, как видно, уже мало обращал внимания на ярлыки: он только «негодова о сем», а потом приказал изловить Михаила, когда он был еще на пути из Орды в Русь. Московские доброхоты Михаила дали ему знать об этом, и тверской князь направился в Литву, где опять просил помощи у Ольгерда — уговаривал его жену, а свою сестру, чтобы и та попросила мужа о том же[1448]. На этот раз хлопоты Михаила не были бесплодны: Ольгерд поднялся на Москву вместе со своим братом Кейстутом и многими другими литовскими князьями; с ними был и Святослав Иванович Смоленский. В ноябре союзники были уже в Московской области, пожгли и пограбили окрестности Волоколамска, а 6 декабря подступили к самой Москве, где опять затворился Димитрий. В течение восьми дней Ольгердовы войска опустошали окрестности Москвы. Тем временем князь Серпуховский Владимир Андреевич собирал в Перемышле рать; оттуда он мог ворваться или в Тверскую землю, или ударить в тыл союзным войскам. Прослышав об этом, Ольгерд и Михаил поневоле должны были заключить мир с Димитрием[1449].

Как видно, Михаил ожидал не таких результатов похода и надеялся на что-то большее. В 1371 г. он отправился в Орду и опять получил ярлык на Владимирское великое княжество, но татарского войска не взял. Между тем Димитрий Иванович по всем городам привел людей к крестному целованию в том, чтобы они не принимали к себе тверского князя и не пускали его на Владимирское великое княжество. Сам великий князь встал с войском в Переславле-Залесском. Михаил Александрович подошел к Владимиру, но граждане не впустили его в город, говоря, что он взял княжение обманом[1450]. Находившийся при Михаиле ханский посол Сарыхожа звал Димитрия к ярлыку. «К ярлыку не еду, — отвечал Димитрий, — а в землю на княжение Володимерское не пущу [т. е. Михаила], а тебе, послу, путь чист»[1451]; при этом Димитрий звал посла к себе; Сарыхожа сначала отказывался, но потом подарки взяли свое. Вот почему ханский посол и восхвалял потом Димитрия в Орде за его смирение и добрый нрав[1452]. С Мологи, где оставил его Сарыхожа, Михаил, «воюя», двинулся на Бежецкий Верх. Возвратившись в Тверь 23 мая, он послал в Орду старшего сына Ивана. И Димитрий на этот раз сам также отправился в Орду, где всех, кого нужно, щедро одарил, почему и получил великокняжеский ярлык; Михаилу же приказано было сказать, что ему дали великое княжение, давали и рать, при помощи которой он мог достигнуть своей цели, но он не хотел взять помощи, а думал своими силами сесть на великом княжении. «И ты седи, с кем ти любо, а от нас помощи не ищи» — так заканчивался ответ Михаилу[1453]. Тверской князь во второй раз выступил в поход: взял Кострому, Углич и опять Бежецкий Верх и везде посажал своих наместников[1454]. Но взятие Бежецкого Верха, новгородского пригорода, восстановило против него новгородцев и вызвало их тесный союз с Москвой[1455]: по договору Новгород обязывался помогать Москве против Литвы и Твери, а Москва Новгороду — против Литвы же, Твери и против немцев[1456].

По возвращении из Орды Димитрий послал рать на Бежецкий Верх; москвичи убили там тверского наместника, но дальнейших операций не производили, так как московский князь вынужден был направить войска против Рязани. Михаил воспользовался этим походом, и в 1372 г. его воеводы ходили с Димитрием Еремеевичем Дорогобужским к Кистме, схватили тамошних воевод и привели в Тверь; затем сам Михаил пошел к Дмитрову, пожег его окрестности, взял с города откуп, а пленных бояр и людей отвел в Тверь; наконец, тайно подвел к Переславлю литовцев, пожег окрестности и, взяв с города откуп, ушел с большим полоном[1457].

Перед последним походом Михаила Александровича кашинский князь Михаил Васильевич, не принимавший участия в борьбе князей Тверского и Московского, сложил крестное целование к Тверскому князю, бежал в Москву и заключил союз с Димитрием Ивановичем. Вследствие этого Михаил от Переславля двинулся с литовскими войсками на Кашин, повоевал его окрестности, взял с города откуп, а Михаила Васильевича заставил целовать к себе крест. Отсюда он отправился к Торжку, взял его и посадил в нем своих наместников[1458]. Вскоре, однако, новгородцы очистили Торжок от тверичей. Михаил опять пошел на этот город и, так как новгородцы не хотели выдать зачинщиков и принять тверского наместника, сровнял его с землей; вообще, по замечанию летописца, тверичи такое зло учинили, какого и от поганых не бывало[1459]. Затем Михаил вместе с Ольгердом пошли против самой Москвы. Московский князь на этот раз был наготове. Враги встретились у Любутска, где Димитрий разбил сторожевой полк Ольгерда: литовский князь бежал и остановился за глубоким оврагом. Простояв друг против друга несколько дней, князья заключили перемирие. В предварительном перемирном акте Ольгерд выставил некоторые пункты и относительно Михаила, который, как полагали договаривающиеся, должен будет принять их в его предстоящем договоре с Димитрием. Эти пункты требовали, чтобы Михаил возвратил все награбленное им в области великого княжения Владимирского и вывел своих наместников из тех городов, которые принадлежали Димитрию; если, наконец, во время перемирия (с 31 июля до 26 октября) Михаил будет тревожить области великого княжения, то Димитрий сам переведается с ним, а литовский князь не вступается[1460].

Таким образом, борьба московского и тверского князей еще не закончилась, и Михаилу нужно было держаться в готовности. Положение Михаила Александровича было до некоторой степени критическое, так как Ольгерд предоставил его собственным его силам; к тому же под боком у Михаила был домашний враг — князь Кашинский. Действительно, Михаил Васильевич, давший недавно откуп с Кашина Михаилу Александровичу и отдавшийся на всю волю его, теперь почувствовал себя как будто свободнее: он сложил к тверскому князю крестное целование и ушел в Москву, а оттуда — в Орду о чем-то хлопотать. Впрочем, из Орды он возвратился ни с чем и в том же 1372 г. скончался, а его сын Василий «по единому слову с бабою своею, со княгинею Еленою и с бояры приехал во Тверь к великому князю Михаилу с челобитьем, и вдашась в волю его»[1461]. Между тем Михаил в ожидании нападения Москвы укреплял Тверь: приказал прорыть канаву и насыпать вал от Волги до р. Тмаки[1462]. Впрочем, Димитрию Ивановичу в это время было не до Твери: он был отвлечен татарами, угрожавшими из-за Оки; притом же в руках у него был верный тверской залог — сын Михаила Иван, за которого Димитрий в 1371 г. заплатил в Орде 10 000 руб.[1463] Наконец, на исходе 1373 г. между тверским и московским князьями заключен был мир: Димитрий «с любовию» отпустил Ивана Михайловича (конечно, получив, что следовало, за выкуп), а Михаил вывел своих наместников из волостей великого князя Московского[1464].

Хотя в 1373 г. Михаил и заключил мир с Димитрием, тем не менее он, как показывают последующие события, ждал только удобного времени, чтобы начать враждебные действия против Москвы. После 1373 г. у Димитрия Ивановича начинаются неприязненные отношения с татарами[1465]; затем от него перебегают в Тверь сын последнего тысяцкого Василия Вельяминова Иван и Некомат-сурожанин. Этих-то перебежчиков летописи и считают виновниками вновь разгоревшейся вражды между Москвой и Тверью[1466]. Вельяминова и Некомата Михаил послал в Орду, а сам отправился в Литву, где ему обещали помощь. В начале 1375 г. Михаил возвратился в Тверь, а в июле прибыл из Орды Некомат с татарским послом Ачихожей и ярлыком на Владимирское великое княжество, тогда как Вельяминов почему-то остался в Орде[1467]. Михаил через посла сложил крестное целование к Димитрию, а затем послал наместников в Торжок и рать на Углич.

Этот вызов тверского князя не остался, конечно, без ответа. В конце июля Димитрий, с которым были почти все князья Северо-Восточной Руси, двинулся на Волок, а оттуда — на Тверь. Все негодовали на тверского князя, что он «сложился с Мамаем и со всею ордою и пр.». Михаил заперся в Твери, а объединенные войска в августе начали опустошать тверские волости, взяли Микулин и, наконец, подступив к самой Твери, пожгли посад и церкви около нее; 8 августа союзники хотели взять Тверь приступом, «и в скорби бысть весь град»[1468]; Михаил сделал вылазку и отбил москвитян от города. Тогда Димитрий решил обложить город и голодом принудить его к сдаче. Тогда как войско московское усилилось с приходом новгородцев, жаждавших свести счеты с Михаилом за Торжок, к тверскому князю не являлось помощи ни из Литвы, ни из Орды[1469]. Из-под Твери Димитрий посылал в разные стороны военные отряды, которые взяли Зубцов, Белгород и городок Старицу. Вскоре потом показалась наконец литовская рать, шедшая на помощь Михаилу; но, узнав, что Димитрий стоит под Тверью с громадными силами, литовцы поспешно бежали обратно.

Видя бесполезность своих усилий, Михаил выслал наконец владыку Евфимия и бояр просить мира, «во всю волю [Димитрия] даяся»[1470]. Михаил должен был сделать весьма важные уступки Москве и Новгороду, отказаться от притязаний на Владимирское великое княжество и признать независимость Кашинского княжества[1471]. Таким образом, Тверь оказалась во всей воле великого князя Димитрия, а Михаил — младшим братом его.

Только когда уже состоялся договор между московским и тверским князьями, союзники последнего собрались отмстить за нападение московскего князя на Тверь: татары — Нижнему Новгороду и Новосилю, Ольгерд — Смоленской земле, союзникам Димитрия[1472].

В конце 1375 г. Михаил женил старшего сына Ивана на Марье Кейстутьевне[1473]. Если тверской князь устроил этот брак и с политической целью, то он ошибся, хотя ошибку и трудно было предвидеть: в 1377 г. Ольгерд умер, и великим князем Литовским стал Ягелло, а чрез пять лет во время смут был удавлен отец Марии Кейстут.

Наступило знаменательное время для Руси — время Куликовской битвы (1380 г.). Участвовали ли тверские князья вообще и Михаил в частности в этой достославной битве? В редакциях сказания о Куликовской битве, считающихся наиболее достоверными[1474], о тверских князьях не упоминается; но в сказаниях, более распространенных и больше украшенных поэтически или, лучше сказать, риторически, говорится, что московский князь просил помощи у Михаила Александровича, и тот послал к нему племянника Ивана Всеволодовича Холмского[1475]. Таким образом, вопрос об участии Михаила и вообще тверских князей в Куликовской битве пока остается открытым, хотя и нет достаточных оснований отвергать факты, передаваемые о битве некоторыми редакциями сказания.

Вскоре после Куликовской битвы (в 1382 г.) умер Василий Михайлович Кашинский[1476], как говорят летописи и родословные, «бездетен»[1477]. Таким образом, Кашин переходит в семейство Михаила Александровича. Но кому именно отдал его Михаил? На основании некоторых летописных данных[1478] можно утверждать, что он отдал Кашин своему сыну Борису, по смерти которого (1395 г.) удел Кашинский перешел к другому сыну Михаила, Василию, и племяннику последнего Ивану Борисовичу[1479]. Как бы то ни было, тверской князь опять начинает усиливаться[1480].

Нашествие Тохтамыша, имевшего целью наказать московского князя, угрожало бедствиями не только ему, но и другим соседним князьям, в том числе и Михаилу: татары не прочь были «пусто сотворить» везде — и у непокорных, и у покорных царю. Вся юго-восточная граница Тверской земли видела, как тяжело ложится рука Тохтамыша на местности, которыми он проходит. Очередь могла наступить и для самой Твери… Чтобы спасти отчину от разорения татарского, Михаил Александрович прибег к обычному в то время и почти всегда верному средству — задарить Тохтамыша. Этот, по тогдашнему времени, дипломатический прием удался, и Тверская земля не испытала от Тохтамышевых татар тех бедствий, какие обрушились на другие княжества[1481]. Мало того: дипломатический прием Михаила произвел такое действие на Тохтамыша, что он «прия дары… отпусти его [посла Михаила] к Твери, послав с ним ерлык свой, жалование свое к великому князю Михаилу Александровичу»[1482]. Но какой ярлык, не сказано[1483]. Такой оборот дела должен был, конечно, внушить Михаилу Александровичу надежду на лучшее, и он с сыном Александром (Ордынец) едет в Орду, запасшись дарами для хана и его приближенных, но едет не открыто, а «опасаясь и таясь великаго князя Дмитрия Ивановича, ища великаго княжения Володимерскаго и Новгородскаго»[1484]. Димитрий Иванович сам не поехал в Орду, а послал туда сына Василия со старейшими боярами[1485].

Год Михаил Александрович пробыл в Орде, а великого княжения не получил. «Я улусы свои сам знаю, — сказал ему Тохтамыш, — и каждый князь русский на моем улусе, а на своем отечестве живет по старине, а мне служит правдою, и я его жалую. А что неправда предо мною улусника моего, князя Дмитрия московскаго, и я его поустрашил и он мне служит правдою, и я его жалую по старине во отчине его. А ты поди в свою отчину, во Тверь, и служи мне правдою, и я тебя жалую!» Михаил уехал из Орды в 1383 г., оставив там сына Александра (там же остался и сын Донского Василий), вероятно, в надежде достичь того, к чему стремился[1486]. Александр пробыл в Орде года три и вернулся оттуда в Тверь в 1386 г. с татарским послом; но из летописей не видно, достиг ли чего-нибудь Александр Михайлович, а следовательно, и его отец.

Думал Михаил Александрович продолжить борьбу с московским князем или хотел только занять оборонительную позицию, — но он заботился об укреплении своей волости: есть несколько случаев (с 1387 по 1395 г.), занесенных в летописи, которые указывают на это: так, он укреплял Тверь и Новый Городок на Волге[1487]; с другой стороны, он не оставлял связей и с Литвой: в 1385 г. Михаил женил сыновей Бориса и Василия: первого — на дочери Святослава Смоленского, второго — на дочери Владимира Ольгердовича Киевского, при этом его старший сын Иван еще в 1375 г. был женат на Марье Кейстутьевне[1488]. Витовт, как видно, любовно отнесся к последнему браку: так, в 1398 г. Иван Михайлович и его жена были отпущены отцом в Литву для свидания с шурином, тот встретил их весьма торжественно[1489]. Впрочем, родственные связи у Михаила были и в Москве: еще в 1391 г. он женил младшего сына Федора на дочери московского боярина Федора Андреевича Кошки[1490], имевшего при московском дворе весьма видное и важное значение. Сохранилась даже договорная грамота между Михаилом и великим князем Василием Димитриевичем, из которой видно, что тверской князь, не в пример его договору с Димитрием Донским[1491], становится как бы на равную ногу с московским князем. Если некоторые[1492] объясняют это почтенной старостью тверского князя, то нужно заметить и то, что Москва не видела уже в Твери серьезной соперницы[1493]. Впрочем, московский князь ласково принял в 1397 г. Ивана Всеволодовича Холмского, который почему-то сложил крестное целование к Михаилу и ушел в Москву; Василий Димитриевич дал ему Ржев, но не ссорился из-за него с князем Тверским[1494].

В последние дни своей жизни Михаил Александрович пытался достать великокняжеский ярлык от Тохтамыша, но не преуспел в этом; посылал сына Ивана к Витовту по этому делу, но также безуспешно.

Михаил Александрович скончался 26 августа 1399 г.[1495] От брака с Евдокией[1496], известной только по имени, он имел сыновей Александра (умер в 1357 г.), Александра Ордынца (умер в 1389 г.), Ивана (умер в 1425 г.), Василия, Бориса и Федора.

Иван Михайлович

Род. в 1357 г. — ум. в 1425 г

По смерти Михаила Александровича Тверской стол занял старший из его наличных сыновей, Иван[1497]. По распределению отчины Михаилом Александровичем, сделанному им перед кончиной, на долю Ивана Михайловича и его сыновей Александра и Ивана, кроме Твери, достались следующие города: Новый Городок, Ржева, Зубцов, Радилов, Вобрынь, Опоки и Вертязин[1498]. Таким образом, Иван Михайлович становится сильнее не только всякого удельного князя в отдельности, но и всех удельных князей, вместе взятых. Это уже предрешает до некоторой степени вопрос, как он будет относиться к удельным князьям.

Для своего утверждения в правах на Тверской стол Иван Михайлович отправил в Орду киличеев (послов) к хану Темир-Кутлую, которого, впрочем, послы уже не застали в живых и потому поднесли дары новому хану, Шадибеку. Киличеи отпущены были «с честию»; с ними отправился в Тверь и ханский посол Софря. Они привезли Ивану Михайловичу ярлык на великокняжеский стол (Тверской)[1499]. Тогда же, т. е. в 1400 г., Иван Всеволодович Холмский, с 1398 г. проживавший в Москве и ничего там не добившийся, снесшись с Иваном Михайловичем, приехал в Тверь с женой и боярами; двоюродные братья заключили мир[1500]. Впрочем, Иван Всеволодович вскоре (1402 г.) умер бездетным, оставив свой удел в обход своего брата Юрия сыну Ивана Михайловича Александру[1501].

Вскоре после вступления на престол, а именно с 1400 г., Иван Михайлович начинает теснить не только племянника Ивана Борисовича Кашинского-Коснятинского, но и родных братьев: «На свою братью нелюбье начат держати», и первым делом через бояр сложил к ним крестное целование. Братья, особенно Василий Михайлович Кашинский-Коснятинский[1502], были весьма недовольны этим. Василий жаловался матери Евдокии Константиновне, которая и послала своих бояр к великому князю сказать, что его бояре ходят не по грамоте его отца, и просить, чтобы они держали крестное целование; то же сделали ее сыновья Василий и Федор и племянник Михайловичей Иван Борисович. Иван Михайлович открыто заявил, что так делается по его приказу, и с этих пор стал еще больше «враждовать и держать нелюбье» как на братьев, так и на мать. В этом случае мать Ивана Борисовича по женскому чутью поступила довольно практично: она с сыном и боярами пошла «бить челом» великому князю и заявила, что не посылала к нему бояр. Это понравилось Ивану Михайловичу[1503], и он в 1401 г. отдал Ивану Борисовичу озеро Луское и Иерусалимскую (Ерусалимскую) слободку Сретенского монастыря в Кашине[1504], отняв их у Василия Михайловича. Последнему ничего не оставалось, как только обратиться к владыке Арсению, которого он просил сходить к великому князю и просить об «общем суде». На Москву или Литву Василий Михайлович не мог рассчитывать, потому что с ними Иван Михайлович был в союзе. Великий князь Тверской отвечал брату Василию: «Суда тебе о том не дам», и Василий уехал в Кашин[1505].

В 1403 г. вражда между кашинским и тверским князьями дошла до открытого междоусобия: великий князь сначала сам пошел было на Кашин, а потом послал своего сына Александра, Василий бежал в Москву, и Кашин занял Александр. Летописи, не указывая определенно на причины этого похода, замечают только, что «Василий Кашинский не почал слушати брата своего старейшаго, великаго князя Ивана»[1506]. В том же году московский князь помирил братьев, и Василий обратно получил Кашин, признав над собой волю тверского князя[1507]. Но мир был непродолжителен: в 1404 г. Василий Михайлович приехал по какому-то делу в Тверь и был схвачен вместе с бывшими при нем боярами[1508] по приказанию великого князя. Однако в следующем, 1405 г. братья примирились, и Иван Михайлович с любовью, как сказано в летописях, отпустил Василия в Кашин. И опять мир был непродолжителен: чрез три месяца между братьями разгорелась вражда сильнее прежней, так что Василий бежал в Москву, а Иван послал в Кашин своих наместников, которые учинили там много зла. Тогда же ездил в Кашин сын Ивана Александр, а в следующем году и сам Иван[1509].

Василий, как видно, не имел успеха в Москве. Но из одного летописного известия можно безошибочно заключить, что московский князь дал Василию в кормление Переславль, который потом отдан был литовскому беглецу, князю Александру Нелюбу[1510]. Василий вступил в 1406 г. в переговоры с братом о примирении, и Иван Михайлович возвратил ему Кашин: братья целовали крест на том, чтобы жить в мире и любви[1511].

Но не с одним Василием Михайловичем приходилось ведаться великому князю Тверскому. В 1405 г., когда Василий был схвачен в Твери, двоюродный брат Михайловичей, Юрий Всеволодович Холмский, боясь подвергнуться участи Василия, по совету бояр бежал в Москву. Великий князь Тверской почему-то больше, так сказать, ухаживал за двоюродным братом, чем за родным: он посылал в Москву уговаривать Юрия, чтобы он воротился в свою отчину; обещался отдать это дело на суд владыки Арсения. Юрий, однако, остался в Москве[1512].

В 1406 г. Витовт, еще прежде захвативший Смоленск, сделал набег на Псковскую область[1513], вследствие чего великий князь Василий Димитриевич сложил к нему крестное целование; тверской князь, родной и двоюродный братья которого находились в руках московского князя, также складывает крестное целование к Витовту, тем более что еще в прошлом, 1405 г. умерла его жена, сестра Витовта[1514]. По всей вероятности, после разрыва с Витовтом и Иван Михайлович участвовал в походе москвичей на Литву в 1406 г. По крайней мере, в конце того же года, когда против Литвы лично выступил (в том числе и с татарами) Василий Димитриевич, тверской князь, удовлетворяя просьбу московского, послал ему на помощь своих братьев Василия Кашинского и Федора Микулинского, а также сына Ивана Ивановича и Ивана Еремеевича Дорогобужского с своими воеводами. Русские войска встретили Витовта на р. Плаве, где простояли друг против друга несколько дней, после чего Василий Димитриевич заключил с литовским князем перемирие[1515]. Здесь произошел раздор между тверскими князьями и московским, так как последний начал переговоры с Витовтом, не предупредив об этом тверских князей, а главное — в перемирной грамоте московский князь «не написа честно имени брата своего, в. князя Ивана тферскаго, но написа и после братии своей, а тверичем никако же не ведающим того». Тверичи вознегодовали на великого князя Московского, говорили, что они не на службу пришли к нему, и, сильно озлобленные, возвратились домой. Вследствие этого Иван Михайлович опять начинает склоняться на сторону литовского князя, с которым отцы и деды его жили мирно, и уже не хочет больше оказывать помощи Москве, что и доказал на деле в 1407 г., когда московский князь, вследствие столкновений с той же Литвой, обращался к нему с просьбой о помощи[1516].

Ссорой тверского князя с московским хотел воспользоваться Юрий Всеволодович Холмский; но, кажется, натянутые отношения с Литвой не давали времени московскому князю подумать о деле Юрия. По крайней мере, нам известно, что последний решил в другом месте искать себе поддержки: в июне 1407 г. он отправился в Орду по Волге вместе с великим князем Василием Димитриевичем, а в июле туда же отправился и Иван Михайлович. Перед приходом тверского князя в Орду хан Шадибек, от которого он получил ярлык на княжение, был лишен престола. Но на суде и перед новым ханом, Булат-Салтаном, дело выиграл Иван Михайлович: он получил ярлык на всю Тверскую землю и, пробыв в Орде около полугода, с честью был отпущен и возвратился в Тверь в январе 1408 г. С ним был и татарский посол[1517]. Юрий Всеволодович оставался еще в Орде в надежде, конечно, чего-нибудь добиться. Действительно, вскоре по приезде Ивана Михайловича в Тверь Юрий явился в Москву с ханским послом Дербышем. Василий Димитриевич принял их с честью. Юрий, впрочем, сам не пошел в Тверь, а отпустил туда Дербыша[1518]. Ивану Михайловичу, таким образом, приходилось честить у себя двух послов. Последний посол заявил ему, что царь дал Юрию часть в Тверском княжестве (Кашин); Иван Михайлович отвечал отказом и заявил, что не поверит этому, пока не пошлет в Орду разузнать об этом деле. Послы были отпущены, как и приняты, с честью[1519]. После такой неудачи Юрий опять отправился в Орду. Но дальнейшая его судьба нам неизвестна. Как распорядился Иван Михайлович уделом Юрия, летописи не говорят; но о внуках Юрия, детях Димитрия Юрьевича, они говорят как о князьях Холмских. Точно так же неизвестно, что сталось с уделом Димитрия Еремеевича, умершего в 1407 г.: весь ли он перешел к его сыновьям, или Иван Михайлович, женившийся в 1408 г. на его дочери Евдокии, чем-нибудь попользовался из него[1520].

В том же 1408 г. Иван Михайлович начинает неприязненно относиться к своему племяннику Ивану Борисовичу, к которому прежде благоволил. Великий князь пошел на Кашин, и Иван Борисович вынужден был бежать в Москву. Придя к Кашину, Иван Михайлович примирился со своим братом Василием, из чего можно заключить, что Иван Борисович что-нибудь задумывал против дяди и Василий был на его стороне; иначе зачем было бы великому князю мириться с Василием после того, как они в 1406 г. целовали крест на том, чтобы жить в мире и любви? Тогда же великий князь «сноху свою, княгиню Борисову изымал, приведе в Тверь», а у кашинцев оставил своих наместников «и дань на них взя»[1521]. Наконец все в том же 1408 г. Иван Михайлович поставлен был в щекотливое положение относительно Москвы и подступившего к ней Едигея. Последний, намереваясь разрушить стены города, послал за «сосуды градобийными» в Тверь с приказом Ивану Михайловичу — идти к Москве со всей силой тверской и, говоря современным языком, со всей артиллерией. Видимо, тверскому князю не хотелось раздражать ни татар, ни Москвы, а потому с немногочисленной дружиной и Едигеевыми послами он хотя и выступил в поход к Москве, но шел медленно. С дороги он отпустил послов, а от Клина и сам повернул домой[1522]. «И таковым коварством, — говорит летопись, — премудрова: ни Едигея разгнева, ни князю великому [т. е. московскому] погруби, обоим обоего избежа; се же сотвори уменски, паче же истенски»[1523], хотя потом и поплатился за это, так как татары, отступив от Москвы, коснулись и Тверской земли: взяли Клинскую волость, многих жителей перебили, а иных увели в полон[1524].

Как выше было замечено, Иван Борисович бежал в Москву в 1408 г. Спустя несколько лет, в 1412 г., Иван Михайлович опять начинает налегать на Кашин: теснит своего брата Василия. В это время в Тверь пришел от нового хана «посол лют», который звал тверского князя в Орду. Перед отъездом к хану Иван Михайлович приказал схватить кашинского князя, его жену, бояр и слуг; но арестованный Василий по пути в Тверь ускользнул от стражи и бежал в Москву[1525]. В Кашине Иван Михайлович посадил своего наместника. К этому же времени относится и сближение Ивана с Витовтом. Сын Ивана Александр в 1411 г. ездил в Киев на свидание с литовским князем; там же был в то время и хан Зелени-Салтан. Витовт любезно принял Александра[1526], а в 1412 г. после бегства Василия Кашинского в Москву (Василий был схвачен 28 июня) Иван Михайлович заключил даже договор с литовским князем[1527].

Итак, в 1412 г. Василий Михайлович, Василий Димитриевич Московский, а потом и Иван Михайлович (15 августа) отправились в Орду — последний Волгой, на судах. В октябре Василий Кашинский возвратился из Орды вместе с московским князем, а в конце декабря он подступал уже к Кашину с татарами, когда Иван Михайлович был еще в Орде. В Кашине находился тогда Иван Борисович, вероятно вернувшийся сюда перед отъездом Ивана Михайловича в Орду, с которым, надо полагать, он примирился. Он-то и дал отпор Василию Михайловичу. Последний опять пошел в Орду. С этих пор до самой кончины Иван Михайлович уже не показывался на Тверской земле, и неизвестно, где проживал[1528].

Великий князь Тверской возвратился из Орды в Тверь весной (9 апреля) 1413 г.[1529]

Затем до 1421 г. Иван Михайлович как бы исчезает со страниц летописей; а под указанным годом находим в одной из летописей[1530] ничем не мотивированное известие, что тверской князь приказал схватить новоторжского боярина Ивана Кумганца и сына его Фому, которых, «бив», заточил в Новый Городок. В следующем, 1422 г. Иван Михайлович устроил брак младшего сына Юрия с дочерью влиятельного московского боярина Ивана Всеволожского[1531]. Надо полагать, этот брак был шагом к сближению с Москвой: одними собственными силами бороться с Москвой Ивану Михайловичу было трудно, а на Витовта, хотя в последнее время у него и произошло сближение с ним, рассчитывать было ненадежно, так как литовский князь жил в это время в мире с московским, что видно из духовной грамоты Василия Димитриевича, в которой он поручает свое семейство прежде всего Витовту[1532]; а жена Василия Софья Витовтовна в то же время, т. е. в 1423 г., ездила даже с сыном Василием, будущим великим князем Московским, в Смоленск для свидания с отцом[1533]. И сам Иван Михайлович под конец своей жизни оказывал услуги Витовту: так, в 1422 г. он посылал свои войска на помощь литовскому князю в его войне с рыцарями[1534].

Иван Михайлович скончался 22 мая 1425 г. от моровой язвы; перед смертью он принял схиму с именем Иов[1535].

Он, как уже выше отмечено в разных местах очерка его жизни, был женат дважды: а) с 1375 г. на сестре Витовта, Марье Кейстутьевне (умерла в 1404 г.) и б) с 1408 г. на дочери Димитрия Еремеевича, князя Дорогобужского, Евдокии[1536]. Детей он имел только от первого брака: Ивана, Александра и Юрия.

Александр Иванович

1385 — ум. в 1425 г.[1537]

Александр Иванович, средний из трех сыновей великого князя Тверского Ивана Михайловича, в первый раз упоминается в летописях под 1390 г. по случаю встречи им митрополита Киприана, которого пригласил в Тверь великий князь Михаил Александрович, дед Александра, для суда над тверским владыкой Евфимием[1538].

До 1402 г. Александр Иванович не имел особого, безраздельно принадлежащего ему удела, по крайней мере, ниоткуда не видно, чтобы он владел каким-нибудь уделом: в 1399 г. по завещанию деда он получил, но совместно с отцом, который становился великим князем Тверским, и с братом Иваном следующие города:

Тверь, Новый Городок, Ржеву, Зубцов, Радилов, Вобрынь, Опоки и Вертязин[1539]. Спустя года три после этого, в 1402 г., Иван Всеволодович Холмский, в обход своего брата Юрия, отказал свою часть удела Александру Ивановичу[1540].

С этого времени Александр Иванович принимает довольно заметное участие как в ссорах своего отца с его братом Василием Михайловичем Кашинским, так и в политических контактах с Литвой.

В 1403 г. у Ивана Михайловича произошло «нелюбие» с его братом Василием: Александр Иванович, конечно по приказу отца, пошел с тверскими полками на Кашин, и Василий бежал в Москву. Александр занял удел дяди[1541]. Впрочем, московский князь в том же году примирил братьев, и Василий возвратился в Кашин[1542]. В следующем, 1404 г. мы видим Александра под Смоленском у Витовта, на сестре которого был женат его отец[1543]. По всей вероятности, эта поездка Александра была обусловлена какими-либо дипломатическими или политическими делами его отца с князем Литовским, которому предстояло в скором времени вступить в борьбу с великим князем Московским, что, конечно, мог предвидеть и великий князь Тверской.

В 1405 г. Василий Михайлович III, князь Кашинский, был арестован в Твери, а в Кашин посланы были из Твери великокняжеские наместники. В том же году, вероятно, для приведения в порядок кашинских дел в Кашин ездил сам Александр Иванович[1544]. Затем до 1411 г. Александр исчезает со страниц летописей, а в указанном году мы видим его опять у Витовта, в Киеве, где был тогда и Зелени-Салтан, сын Тохтамыша, в следующем году возшедший на ханский золотоордынский трон. Витовт любезно принял Александра (который «честь многу прием» от литовского князя)[1545]. Надо полагать, что Александр имел какое-то серьезное поручение от отца, потому что в следующем, 1412 г. Витовт и Иван Михайлович «взяша единачество межи собою»[1546].

В 1425 г. по смерти отца (22 мая 1425 г.) Александр Иванович занял Тверской великокняжеский стол. Но занимал он его недолго: чрез пять месяцев (25 октября) он умер от морового поветрия[1547].

Александр Иванович был женат на дочери Федора Михайловича, князя Моложского[1548], неизвестной по имени, от брака с которой имел сыновей Юрия, занявшего по смерти отца Тверской стол, Бориса, также бывшего великим князем Тверским, и Ярослава.

Юрий Александрович

Род. после 1398 г. — ум. в 1426 г.[1549]

О Юрии Александровиче до нас дошло мало известий. Знаем только, что по смерти отца он занял великокняжеский Тверской стол в 1425 г., но чрез четыре недели скончался[1550].

Юрий Александрович от брака с неизвестной оставил сына Ивана, но великокняжеский Тверской стол перешел не к нему, а к его дяде Борису Александровичу, который дал своему племяннику Зубцов[1551].

Борис Александрович

1425 — ум. в 1461 г

Борис Александрович, средний из трех сыновей Александра Ивановича, великого князя Тверского, начинает упоминаться в летописях с 1426 г. В этом году после смерти старшего брата Юрия он занял великокняжеский Тверской стол, причем своему племяннику, Ивану Юрьевичу, дал Зубцов. Из летописей не видно, добровольно или не без борьбы тот уступил дяде великокняжеский стол, но, вероятнее всего, дело не обошлось без борьбы, на что косвенным образом указывает поступок Бориса с его двоюродным дедом Василием Михайловичем Кашинским: тот по смерти Ивана Михайловича вернулся в Кашин в надежде, конечно, на то, что и для него наступило более счастливое время, но Борис, заняв великокняжеский стол, посадил его под стражу[1552].

В августе 1427 г. Борис заключил договор с Витовтом. По этому договору князья обязываются «быть за одно»; Витовт не вступает ни в великое княжество Тверское, ни в воды, ни в земли тверские; не вступает также и в отношения Бориса с его родичами, так как он волен и жаловать, и казнить, кого хочет; кроме того, по этому договору никто из родственников Бориса не может переходить к Витовту со своей отчиной — а кто уйдет, отчина того остается в полном распоряжении его, Бориса; что касается порубежных местностей, то постановлено, что те из них, которые будут «тянуть» к Литве или Смоленску, а податью к Твери, — теперь будут тянуть по-старому и наоборот[1553]. Что касается другой соседки Твери, Москвы, то ее малолетнему князю Василию Васильевичу было не до Твери, так как ему самому приходилось вести упорную борьбу со своим дядей Юрием Димитриевичем Галицким. Тем не менее Борис сближается с Литвой, конечно предвидя счеты с Москвой.

Договор с литовским князем Борис Александрович хотел соблюдать и действительно соблюдал. Так, 1) в 1428 г. его рать помогала Витовту против Новгорода, с которого литовский князь взял большой откуп за то, как сам же он говорил, что новгородцы называли его бражником[1554]; 2) в 1430 г. сам Борис Александрович ездил к Витовту в гости, когда тот задумал короноваться королевским венцом[1555]; наконец, 3) по смерти Витовта (умер в 1430 г.) Борис породнился с Свидригайлом Ольгердовичем, который в том же 1430 г. женился на Анне Ивановне, двоюродной сестре Бориса; в это же время Свидригайло пользовался помощью Бориса в борьбе с Сигизмундом Кейстутьевичем[1556]; а потом в 1432 и 1433 гг. посылал своего брата Ярослава на помощь Свидригайлу в борьбе его с тем же Сигизмундом[1557]. Но и с Сигизмундом Борис впоследствии заключил мирный договор[1558].

Хотя Борис Александрович не ссорился с Москвой, тем не менее Тверь является при нем временным убежищем для московских беглецов: в 1433 г. сюда прибегает из Москвы Иван Всеволожский, тесть Борисова дяди Юрия Ивановича, отсюда он потом ушел к Юрию Галицкому, претенденту на великокняжеский Московский стол[1559]. В том же году, побежденный Юрием, в Тверь пришел и сам великий князь Московский с матерью и женой, а отсюда свободно пробрался в Кострому[1560]; в 1434 г. после вторичной победы Юрия над великим князем Василием в Тверь прибежал шурин Бориса князь Иван Можайский, державший сначала сторону Василия, а потом — Юрия[1561]; наконец, сын Юрия Василий Косой, проиграв великому князю битву в 1435 г., бежал в Кашин[1562].

В то время как Василию Васильевичу народ начинает выражать полное сочувствие и стремиться к нему, положение Сигизмунда становится непрочным. И вот Борис Александрович склоняется на сторону Москвы и заключает с Василием Васильевичем договор (не ранее 1437 г. и не позднее 1440 г.) — как равный с равным. По этому договору Борис обязывается, в частности, действовать заодно с великим князем Московским против татар, ляхов, Литвы и немцев; складывает крестное целование к Сигизмунду. Но Борис выговаривает со своей стороны нечто для новгородцев, с которыми московский князь должен жить по старине; если татары будут давать Василию дом Святого Спаса, Тверь и Кашин, он не должен этого принимать и пр.[1563] Тем не менее в 1440 г. Борис давал помощь Василию против Новгорода[1564], а потом в 1444 г. и сам Борис почему-то ходил войной на Новгород и повоевал новгородские волости: Бежецкий Верх, Заборовье и все новоторжские волости[1565]. В 1446 г. он опять два раза делал набеги на новгородские земли: в первый раз пограбил пятьдесят новгородских и бежецких волостей и взял Торжок; во второй взял опять Торжок, причем награбленного добра увез в Тверь сорок павозков[1566]. Такой успех Твери, теперь более слабой, чем прежде, можно объяснить только раздорами с немцами и внутренними смутами в самом Новгороде[1567].

В том же 1446 г. Василий Васильевич был ослеплен. Некоторые летописи[1568] передают, что в это дело Димитрий Шемяка замешал и тверского князя. Юрьевич, желая склонить на свою сторону Бориса, передавал будто бы последнему, что Василий Васильевич хочет отдать Московское княжество хану, а себе взять Тверь; Борис будто бы перепугался и объединился с Шемякой. Но, во-первых, Тверская летопись не говорит об этом, а во-вторых, положение Бориса было таково, что ему нечего было бояться Василия; кроме того, последующие события указывают на их хорошие отношения. Ослепленного Василия сослали в Углич; затем дали ему Вологду, откуда он чрез Кириллов Белозерский монастырь отправился в Тверь, наперед переговорив по этому поводу с Борисом чрез послов[1569]. Здесь же, в Твери, где Василий был принят с почетом и богато одарен Борисом, состоялось обручение семилетнего сына Василия Ивана с Марией, дочерью Бориса[1570]. Сюда к Василию начинает стекаться множество сторонников, так что предпринятый потом князем-слепцом поход против Шемяки при тверской помощи вполне удался[1571]: 17 февраля 1447 г. Василий вошел в Москву; тогда же он уступил Борису Ржеву; но ржевичи почему-то не слушали послов Бориса и города не сдавали, так что тверской князь сам должен был идти и брать город с пушками, только тогда граждане били ему челом.

Зимой того же 1447 г. Борис вместе с женой приехал во вновь приобретенный город, на который тогда же напал великий князь Литовский Казимир, и Борис едва спасся от него в Опоки, в то время как Казимир занял Ржеву[1572]. Года через два (в 1449 г.) Борис заключил с Казимиром договор, подобный его договору с Витовтом, разница только в том, что у Бориса по этому договору оказываются служебные князья, которые отличаются от его «братии молодшей», но которые имеют отчины[1573]. Примечательно, что в том же году и Василий Васильевич заключил с Казимиром договор, по которому они обязывались быть заодно, а про Бориса Василий говорит: он «в твоей [Казимировой] стороне, а со мною, с великим князем Васильем, в любви и докончании», — и как прежде Борис говорил Василию при заключении с ним договора, что он должен жить с Новгородом по старине, так теперь Василий говорит относительно Бориса в договоре с Казимиром.

В 1452 г. Марья Борисовна вышла за Ивана Васильевича[1574], а после 1453 г., может быть, в 1454 г.[1575], тверской и московский князья нашли почему-то нужным возобновить договор[1576]. Обязательства этого договора следующие: а) недругов Василия ни Борис, ни его дети, ни его младшая братия не должны принимать к себе, и наоборот: Василий принимает на себя такое же обязательство относительно недругов Бориса; б) отчины отъехавших от Бориса служебных князей остаются за Борисом, и наоборот; в) если кто-то из договаривающихся князей умрет, то о жене и детях умершего должен заботиться оставшийся в живых; г) в случае нападения на одного из договаривающихся литвы, ляхов или немцев, другой должен лично садиться на коня на защиту первого. Кроме того, по этому договору князья обязуются не принимать от татар: Василий — Твери и Кашина, Борис — Москвы и Новгорода Великого. К тому же времени (1453 г.) Тверская летопись относит нападение Шемяки на Кашин[1577]. Впрочем, Юрьевич не смог взять города и ограничился только сожжением посада. В том же году Борис вступил во второй брак с Анастасией, дочерью Александра Васильевича Глазатого-Шуйского[1578]. Первая жена его, именем также Анастасия, была сестрой Ивана Андреевича, князя Можайского. Вот почему, когда последний заключал договор с великим князем Василием Васильевичем, обе стороны брали Бориса порукой[1579].

Борис Александрович скончался 10 февраля 1461 г. и погребен в Спасо-Преображенском соборе. От первого брака он имел дочь Марию, а от второго — сыновей: Михаила, который и вступил по смерти отца на великокняжеский Тверской стол, и Александра, родившегося и умершего в 1455 г.[1580]

Михаил Борисович

Род. в 1453–1486 г

По смерти Бориса Александровича в 1461 г. Тверской великокняжеский стол перешел к его малолетнему сыну Михаилу[1581].

В следующем, 1462 г. Михаил — конечно, не сам, а его бояре — заключил договор с великим князем Московским, как равный с равным. В грамотах статьи договора такие же, как и в договоре отца Михаила с московским же князем[1582]. По договору князья, в частности, обязываются помогать друг другу против их врагов. Но Михаил ни с кем не ссорился, да не видно, чтобы и с ним кто-нибудь ссорился. Таким образом, Михаилу не приходилось пользоваться помощью московского князя, тогда как последний воспользовался всеми выгодами этого договора. Так, в 1471 г. Иван III пошел на Новгород, и Михаил выслал ему на помощь свою рать под началом воевод князя Юрия Андреевича Дорогобужского и Ивана Никитича Жита[1583]; а во втором походе того же московского князя на Новгород в 1477 г., назначив воеводой тверской вспомогательной рати князя Михаила Федоровича Микулинского, присутствовал и сам Михаил Борисович[1584]. Еще когда Иван Васильевич пришел только в Волок, Михаил послал к нему боярского сына Хидырщика отдавать кормы по своей отчине, а потом чрез князя Андрея Борисовича Микулинского звал Ивана к себе «хлеба ести»[1585]. Можно отсюда заключить, что Михаил чувствовал себя как бы в большой зависимости от московского князя; это видно, между прочим, еще из того, что он «всел на конь», а в то же время отдает и кормы по своей отчине, чего мог бы по договору и не делать, принимая личное участие в походе. Вероятно, московский великий князь потому-то и не трогал пока безвинного Михаила, получая от него и вспомогательные войска и принимая к себе (1476 г.) в большом количестве выезжих из Твери бояр и детей боярских[1586]. Но не одними новгородскими походами ограничились услуги Михаила Ивану Васильевичу: тверские войска под началом Михаила Димитриевича Холмского и Осипа Андреевича Дорогобужского в 1480 г. были и на Угре, в походе на Ахмата[1587].

Но с 1483 г. политика тверского князя меняется: вероятно, Михаил начал сознавать свое опасное положение, видя, что Москва окружает его почти со всех сторон (Новгород уже был покорен Москвой), сдавливает Тверскую землю как железным кольцом. И вот он по примеру своих предшественников бросается в сторону от Москвы по проторенной дороге — к Литве: заключает с Казимиром договор, которым князья обязываются помогать друг другу против врагов; старается прочно закрепить этот договор родственными связями: хлопочет о женитьбе на внучке Казимира[1588], так как первая супруга его скончалась в том же 1483 г.

В Москве узнали о контактах Михаила с Казимиром, вследствие чего посланные Иваном Васильевичем войска сильно опустошили Тверскую землю. Не видя помощи от Казимира, Михаил чрез владыку «доби ему [Ивану III] челом на всей воли его»[1589].

На этот раз великий князь Московский не посягнул на целостность Тверского княжества — но заключил договор с Михаилом на таких условиях, что тверской князь из равного брата становится младшим не только по отношению к самому великому князю Московскому, но и к его старшему сыну; кроме того, по договору Михаил обязался разорвать мир с Казимиром и ничего не предпринимать самолично, а обо всем предварительно сноситься с Москвой или, в не важных случаях, только извещать великого князя Московского о своих действиях; наконец, «что назовет князь великий [Московский] земель своими землями и Новоторжскими, то те земли князю великому».

После этого опять начинаются отъезды князей и бояр из Твери в Москву: так, в 1485 г. отъехали князь Андрей Микулинский, получивший от Ивана Васильевича Дмитров, и князь Осип Дорогобужский, получивший Ярославль; отъехало и множество бояр. Последние, в частности, потому, может быть, отъезжали, что в спорах о своих порубежных землях с москвичами последние всегда оставались правыми, благодаря сильному московскому князю, у которого, следовательно, выгоднее было служить[1590].

Между тем Михаил возобновил сношения с Литвой. Но один из его послов к литовскому князю был схвачен москвичами, и дело открылось. Тверской князь послал к Ивану Васильевичу владыку — бить ему челом, но великий князь челобитья не принял; Михаил отправил в Москву другое посольство, но его Иван и на глаза к себе не пустил[1591].

21 августа 1486 г. Иван Васильевич лично выступил в поход на Тверь, а 8 сентября был уже у цели похода. Тут являются к нему с челобитьем о принятии на службу тверские князья и бояре. В ночь на 12 сентября Михаил, «видя свое изнеможение», забрав казну, бежал из Твери с немногочисленной дружиной и направился в Литву к Казимиру. В тот же день владыка Вассиан, князь Михаил Холмский с братией и с сыном и все другие князья и бояре, а также земские люди отворили московскому князю городские ворота: жители приведены были к присяге; Тверь великий князь отдал своему сыну Ивану Ивановичу, а тверских бояр «у себя пожаловал, в боярех учинил»[1592].

Тем временем Михаил Борисович просил помощи у Казимира, но получил отказ, о чем литовский князь и известил Ивана Васильевича. Потом Михаил куда-то уезжал, был в Кракове, получал от короля поминки и села[1593]. Но с 1505 г. он уже исчезает со страниц летописей.

Михаил Борисович женат был дважды: а) с 1471 г. на Софье Семеновне[1594], дочери Семена Олельковича, князя Киевского; б) на внучке Казимира IV, неизвестной по имени, от которой имел дочь, по преданию, бывшую за одним из князей Радзивиллов[1595].

Удельные княжества Тверской земли

Дорогобужское удельное княжество

Дорогобужский удел получил название от своего главного города. Остаток этого города видят[1596] в нынешнем селе Дорожаеве Тверской губернии. В списке населенных мест Тверской губернии село Дорожаево показано в Зубцовском уезде, по правую сторону р. Шоши, в 50 верстах от уездного города, близ границы Волоколамского уезда Московский губернии. Следовательно, Дорогобуж находился на той же реке, на которой был и другой удельный город — Микулин, но только от Микулина не вниз, а вверх по течению Шоши[1597].

Название князь Дорогобужский в первый раз встречается в летописях при описании похода Ивана III на Новгород в 1471 г.; в этом походе участвовал, в числе тверских воевод, князь Юрий Андреевич Дорогобужский[1598]; затем в 1480 г. в походе на р. Угру участвовал как тверской воевода князь Осип Андреевич Дорогобужский[1599].

Но нигде — ни в летописях, ни в каких-либо официальных документах — мы не находим прямых и положительных указаний на то, кто был первым дорогобужским князем. В старых родословных[1600] о Семене и Еремее, детях Константина Михайловича, говорится, что они были князьями Дорогобужскими; но, как сейчас увидим, мы имеем полное основание считать первым дорогобужским князем самого Константина.

Константин Михайлович

Род в 1306 г. — ум. в 1345 г

Об отце Константина, Михаиле Ярославиче, в летописях говорится, что он, отправляясь в год смерти своей (умер в 1318 г.) в Орду, дал сыновьям своим «ряд, написа грамоту, разделив им отчину свою»[1601]. Если потомство Константина сидело на Дорогобужском уделе, то, без сомнения, потому, что Константин получил от отца в удел именно Дорогобуж. Если он и не называется дорогобужским, то, очевидно, потому, что он занимал великокняжеский стол, и название его по этому последнему вытеснило название по его уделу. В таком случае он владел Дорогобужем с 1318 или 1319 г., притом и в то время, когда занимал великокняжеский стол, т. е. до своей кончины в 1345 г.[1602] По смерти его Дорогобужский удел заняли оба сына его, Еремей и Семен.

Еремей Константинович

1346 — ум. в 1372 г

Еремей Константинович выступает действующим лицом в истории Тверской земли только с 1364 г., когда от моровой язвы умер младший брат его Семен. Этот последний перед смертью отказал свой удел, помимо родного, старшего брата своего, двоюродному брату, князю Микулинскому (а потом великому князю Тверскому) Михаилу Александровичу[1603].

Это обстоятельство должно было раздражить как великого князя Тверского Василия Михайловича, которому, конечно, нежелательно было усиление удельных князей вообще и такого соперника, как Михаил, в частности, так и Еремея, который, естественно, имел больше, так сказать, родственных прав на удел родного брата, чем кто-либо другой. И вот Василий Михайлович и Еремей Константинович затеяли спор с Михаилом Александровичем из-за Семенова удела. По обычаю, они обратились, в 1366 г., к третейскому суду митрополита, и «по митрополичью благословению» судил их тверской владыка Василий; на суде он оправил Михаила, как получившего удел законным путем, по завещанию[1604]. Враги Михаила, конечно, не удовлетворились таким судом, хотя сами же искали его: они жаловались в Москве на неправый приговор владыки; пользуясь отсутствием Михаила Александровича (кажется, уже великого князя Тверского[1605], ездившего тогда в Литву), Василий и Еремей позвали владыку в Москву на суд к митрополиту. Не знаем, чем окончился этот суд, но в летописи замечено, что владыке Василию чрез этот московский суд «сотворися протор велик». Затем Василий и Еремей с вспомогательными войсками, московскими и волоцкими, пошли на Тверь. Хотя города они и не могли взять, зато выместили зло на тверичах, которые приняли и бесчестие, и муки, и грабеж имущества и т. и.; многие взяты в полон; церковные волости также сильно пострадали[1606]; вообще союзники «пусто все сотворили».

27 октября того же 1366 г. Михаил возвратился из Литвы с вспомогательными войсками. Прежде всего ему удалось взять в полон жену Еремея, бояр и слуг дяди своего Василия; далее он двинулся на Кашин, а между тем московские и волоцкие рати, помогавшие Василию и Еремею, ушли восвояси. Василий предложил мир, о чем хлопотал также и тверской владыка. Господь «утиши ярость» Михаила, который и взял мир и любовь с дядею, двоюродным братом Еремеем и великим князем Московским. Условия мира хотя и неизвестны, но так как победителем остался Михаил, то надо полагать, что за ним и закреплен был удел Семена Константиновича[1607]. Тогда же освобождена была и жена Еремея. Но мир был непродолжителен: в том же году Еремей сложил крестное целование к Михаилу Александровичу и уехал в Москву, вероятно, хлопотать о получении Семенова удела. Конечно, Москва рада была вмешаться в тверские дела: Михаила пригласили в Москву, с ручательством митрополита за его безопасность (1367 г.), и там арестовали[1608]. Вскоре его освободили, благодаря прибытию в Москву татарских послов[1609], и укрепили крестным целованием, вероятно, в том, чтоб он отступился от Дорогобужского удела. Как бы то ни было, а в следующем, 1368 г. великий князь Московский отнял у Михаила часть Семенова удела, именно Городок, в котором посадил своего наместника с князем Еремеем[1610]. В возгоревшейся затем войне между великим князем Московским и Михаилом Еремей, кажется, не принимал участия. Война эта была неудачна для Москвы, и Димитрий Иванович возвратил Михаилу Городок. Вероятно, вследствие той же войны Еремея отпустили из Москвы, а потому ему уже невозможно было действовать против Михаила[1611].

Последние годы жизни своей Еремей, как видно, прожил в мире с великим князем Тверским; по крайней мере, он не выступал действующим лицом до самой кончины своей, последовавшей в 1372 г.[1612]

От брака с Анастасией, неизвестной нам по происхождению, Еремей Константинович имел двоих сыновей, Димитрия и Ивана[1613].

Семен Константинович

1346 — ум. в 1364 г

Имя Семена Константиновича чаще встречается на летописных страницах после его смерти, чем при его жизни. Летопись, отметив смерть его (только одно это известие и дошло до нас) от моровой язвы под 1364 г.[1614], часто упоминает о нем впоследствии по поводу ссоры Василия Михайловича Кашинского и брата Семенова Еремея с Михаилом Александровичем Микулинским, которому Семен Константинович пред своей смертью «приказал» удел свой и княгиню[1615]. Василий и Еремей хотели отнять у Михаила удел Семена, но безуспешно.

Семена Константиновича, в противность некоторым родословным (например, Головина), надо считать младшим братом, во-первых, потому, что, как можно заключить из споров за его удел, в самом Дорогобуже он не имел части[1616]; во-вторых, потому, что в перечне современных ему удельных князей он следует после Еремея: так, в грамоте Тверскому Отрочу монастырю — единственный официальный документ, в котором он упоминается, — князья, от которых дается грамота, перечисляются в следующем порядке: великий князь Василий Михайлович; племянники его: Всеволод, Михаил, Владимир и Андрей Александровичи; затем племянники же, дети Константина[1617]: Еремей и Семен; наконец, самый младший из князей — сын великого князя Михаил[1618].

Семен Константинович, как уже выше замечено было, от брака с неизвестной потомства не оставил.

Михаил Александрович

Род. в 1332 г. — ум. в 1399 г

Михаил Александрович, удельный князь Микулинский, а потом великий князь Тверской, был князем и Дорогобужским: в 1364 г. Семен Константинович отдал ему свою часть Дорогобужского удела, чем возбудил в своем брате Еремее и дяде Василии Кашинском ненависть к Михаилу, следствием чего была продолжительная борьба между последними за удел Семена. Но об этом уже было говорено выше[1619].

Димитрий Еремеевич

1372 — ум. в 1407 г

Летописи весьма мало дают сведений о Димитрии Еремеевиче: мы знаем, что еще при отце, который, под конец своей жизни, держал сторону великого князя Михаила Александровича в борьбе его с великим князем Московским Димитрием Ивановичем, Димитрий Еремеевич принимал участие в походе воевод Михаила к р. Кистме, где захвачены были московские воеводы и приведены в Тверь в 1372 г.[1620]; затем летописи отмечают только год смерти Димитрия Еремеевича, 1407-й, в котором умерла и мать его Анастасия[1621].

Димитрий Еремеевич от брака с неизвестной имел двух сыновей: Андрея и Ивана, и двух дочерей: старшую, о которой ничего нам не известно, неизвестно даже имя ее, и младшую, Евдокию, бывшую в замужестве с 1408 г. за великим князем Тверским Иваном Михайловичем[1622].

Иван Еремеевич

1407 г

Иван Еремеевич в родословных летописях упоминается только один раз. В 1407 г. вместе с другими князьями и воеводами он послан был великим князем Тверским Иваном Михайловичем на помощь великому князю Московскому Василию Димитриевичу в войне его с литовским князем Витовтом (на р. Плаве); в это время он, как и другие тверские князья, был оскорблен московским князем, потому что последний без ведома союзников заключил с Витовтом перемирие, но в перемирной грамоте «не написа честно имени брата своего, великого князя Ивана Тверского, но написа и после братии своей»[1623].

Неизвестно, был ли женат Иван Еремеевич; во всяком случае, потомства он не оставил.

Андрей Димитриевич

1407–1437

Об Андрее Димитриевиче мы находим в летописях только следующее известие от 1418 г.: «И в Новгород приеха князь тферьский Андрей Дмитриевич; и прияша и новгородци, а со псковичи мир взята»[1624]. За неимением данных, трудно сказать, по каким побуждениям или по чьему почину Андрей Димитриевич ездил в Новгород, который в том же году взял мир со Псковом, с которым был в раздоре… Затем Андрей Димитриевич упоминается еще в жалованной грамоте великого князя Тверского Бориса Александровича Отрочу монастырю, в которой, как и другие удельные князья, он причисляется к «молодшей братии» великого князя: «Се милостыня, — так начинается грамота, — князя великого Бориса Александровича и его братии молодчей»; далее перечисляются удельные князья и в числе их Андрей Димитриевич[1625].

Что касается того, что в вышеприведенном летописном отрывке Андрей Димитриевич назван Тверским, то, как это часто встречается в летописях, здесь общее название употреблено вместо частного.

От брака с неизвестной, по одним родословным, у Андрея Димитриевича было два сына — Осип и Юрий, а другие, как, например, родословные Воскресенской летописи, Временника и Бархатной книги, говорят еще и о третьем, Иване-Милославе, о котором мы не будем говорить, так как он известен только по родословным.

Осип Андреевич

1481–1485

Об Осипе Андреевиче, старшем сыне Андрея Димитриевича Дорогобужского, мы знаем только, что он участвовал в походе великого князя Московского на р. Угру против хана Ахмата в 1481 г. в качестве воеводы тверских войск вместе с Михаилом Димитриевичем Холмским[1626], а в 1485 г. вместе с Андреем Борисовичем Микулинским отъехал в Москву «служити к великому князю», который дал ему Ярославль[1627].

От брака с Анастасией Михайловной, дочерью Михаила Андреевича, князя Верейского, он имел сына Ивана, который в 1530 г. был убит под Казанью[1628].

Юрий Андреевич

1471 г

Юрий Андреевич только однажды упоминается в летописях. В 1471 г. великий князь Московский Иван III Васильевич просил помощи против Новгорода у великого князя Тверского Михаила Борисовича; этот последний послал тверскую рать в новгородский поход под начальством воевод: князя Юрия Андреевича Дорогобужского и Ивана Никитича Жита[1629].

По родословным Юрий значится бездетным.

Кашинское удельное княжество

Среди уделов Тверской земли самое видное и важное место, по своим материальным силам и стремлению князей своих к полной самостоятельности и обособлению от Твери, занимал Кашинский удел. Центром этого удела был Кашин, теперь уездный город Тверской губернии при р. Кашинке, впадающей с левой стороны в Волгу, в 10 верстах от города[1630]. Время основания этого города неизвестно; в летописях же он начинает упоминаться с 1287 г. (по одним летописям, а по другим — с 1288 г.), когда к нему подступал великий князь Владимирский Димитрий Александрович[1631].

Если, по Никоновской летописи, Кашин был сожжен татарами в 1237 г., то что значит молчание о нем летописей до конца XIII в., тогда как эти последние нередко упоминают о других соседних с Кашином, но менее значительных городах? Надо полагать, что до половины, если не до самего конца XIII в., Кашин представлял из себя незначительное селение.

Некоторые местные летописи говорят, что при князе Углицком Романе Владимировиче (1248–1285 гг.) Кашин вместе с Бежецким Верхом и др. городами входил в состав Углицкого княжества; но мы знаем из официального документа[1632], что Бежецкий Верх в XIII в. принадлежал Новгороду Великому. Точно так же несправедливо некоторые (Щекатов и др.) утверждают, что до 1294 г. Кашин принадлежал Димитрию Борисовичу Ростовскому, а потом перешел к Твери, как бы в виде приданого, вместе с рукой дочери Димитрия Анны, вышедшей в замужество за Михаила Ярославича Тверского. Против этого говорит уже то обстоятельство, что в 1288 г., как уже об этом замечено выше, вместе с Димитрием Александровичем на Михаила Тверского ходили еще князья: Андрей Городецкий, Даниил Московский и Димитрий Борисович Ростовский; соединенные князья, не могши взять самого Кашина (следовательно, относились к нему как городу неприятельскому, т. е. принадлежавшему Михаилу), вокруг него все «пусто сотвориша» и пожгли Кснятин, поставленный, по Никоновской летописи, Юрием Долгоруким в 1134 г. Затем, в 1290 г., следовательно, еще до выхода Анны Димитриевны за Михаила, ростовский князь, пользуясь раздором Михаила Ярославича с новгородцами, задумал идти ратью на Тверь, дошел до Кашина, но здесь должен был примириться с Михаилом, который успел к этому времени уладить дела свои с Новгородом.

Скажем несколько слов о положении древнего Кашина.

Река Кашинка своим извилистым течением образует много как бы полуостровов, оставляя для доступа на них лишь узкие перешейки. На одном из таких полуостровов (в версту ширины и в полверсты длины, с перешейком саженей в 50) и стоял древний Кашин. Первый кашинский удельный князь мог, следовательно, воспользоваться рекою как естественной крепостью: на перешейке сделан был ров с мостом (ров и мост значатся еще на плане г. Кашина, Высочайше утвержденном в 1777 г.), а за ним мог быть тын или частокол[1633]. Щекатов[1634] говорит, что в городской части Кашина есть старинная земляная крепость, окруженная с двух сторон р. Кашинкою, а с двух (?) выкопанным рвом; в длину эта крепость 90, в ширину 80, а в окружности 400 саженей.

После упоминания летописями Кашина в 1288 г. последние молчат о нем до 1319 г., т. е. до времени образования из него удельного княжества.

Первым удельным князем Кашинским был сын Михаила Ярославича Василий, к изложению биографии которого теперь и приступим.

Василий Михайлович I

1319 — ум. в 1368 г.[1635]

Василий Михайлович, младший из четырех сыновей Михаила Ярославича, великого князя Тверского, а потом и Владимирского, начинает упоминаться в летописях с 1318 г. В этом году отец его поехал в Орду (где был убит), и Василий провожал его до р. Нерли, а в 1319 г. встречал тело его, привезенное из Москвы в Тверь. Перед отправлением в Орду Михаил Ярославич разделил между сыновьями отчину свою; но кому из сыновей какие уделы достались тогда, неизвестно, и только по последующим летописным известиям, определенно называющим князей по их уделам, заключаем о том, кто из князей и какими уделами владел. Таким путем мы и о Василии Михайловиче знаем, что он владел Кашинским уделом и жил в Кашине. Но летописи до 1339 г. называют Василия везде тверским. Однако значит ли это, что до названного года он не владел Кашинским уделом? Даем отрицательный ответ: в противном случае его нужно считать до названного года владетелем Твери, что не могло быть при жизни старших братьев его. Вероятно, до 1339 г. он жил только в Твери, почему и назывался Тверским[1636].

Василий Михайлович обладал Кашинским уделом, конечно, и тогда, когда был великим князем Тверским, следовательно, с 1319 по 1368 г.

Он имел двух сыновей, Василия и Михаила[1637].

Василий Васильевич

Род. в 1330 г. — ум. в 1362 г

В 1347 г. Всеволод Александрович Холмский уступил Тверь дяде своему, Василию Михайловичу, князю Кашинскому[1638]. Уходя в Тверь, Василий, надеясь, вероятно, на то, что он, как старший в роде, просидит на великокняжеском столе до кончины своей, отдал Кашин одному из сыновей своих, но которому из двух, неизвестно, так как о старшинстве сыновей его не дошло до нас известий. Попытаемся, однако, разъяснить этот вопрос.

Василий Васильевич упоминается в Никоновской летописи[1639] только один раз по поводу кончины его в 1362 г. Тут он назван князем Кашинским. В той же летописи[1640] под 1349 г. брат его Михаил назван князем Тверским. В летописях весьма часто называются дети известных князей по отцовским уделам или по главному центру княжества[1641]. И здесь Михаил назван Тверским, конечно, потому, что отец его, как известно, занимал в это время великокняжеский Тверской стол, между тем как сам он (т. е. Михаил) не имел удела. Отсюда заключаем, что Василий Михайлович, получивши Тверь, отдал Кашин сыну Василию, которого и надо признать старшим братом.

Как уже упомянуто выше, Василий Васильевич скончался в 1362 г., но потомства его не показывают ни летописи, ни родословные.

Михаил Васильевич

Род. в 1331 г. — ум. в 1373 г

В 1362 г. скончался брат Михаила Василий. Отец их, Василий Михайлович, в это время еще занимал Тверской стол, а потому, надо полагать, в названном году Кашин перешел от Василия к Михаилу. Хотя некоторые[1642] и считают Михаила Васильевича кашинским князем только с 1368 г., т. е. с года смерти его отца, но едва ли это справедливо. Правда, года за два до смерти Василия Михайловича тверичи перестали признавать его своим князем, тем не менее де-юре великим князем считаться должен был он, а князем Кашинским в таком случае надо считать с 1362 г. Михаила Васильевича, тем больше, что он ранее 1368 г. (в 1366 г.) уже называется князем Кашинским[1643], между тем как при жизни брата Василия Васильевича назывался Тверским.

При жизни отца Михаил принимал участие в борьбе его с князем Михаилом Александровичем Микулинским. Так, когда в 1364 г. бездетный Семен Константинович, князь Дорогобужский, перед смертью своей отказал свою часть удела Михаилу Александровичу, помимо брата своего Еремея[1644], тогда последний вместе с Василием Михайловичем, в то время великим князем Тверским, затеяли с Михаилом Александровичем спор, который тверским владыкой Василием решен был в пользу князя Микулинского[1645]. В 1367 г. Михаил, от притеснений московского князя, ушел в Литву хлопотать о помощи[1646]. В его отсутствие Василий Михайлович, сын его Михаил и Еремей Константинович позвали владыку Василия в Москву на суд к митрополиту Алексию, и «сотворися [владыке] протор велик». После этого названные князья пошли на Тверь и, не взяв города, сильно пограбили и попустошили Тверскую волость. Осенью (27 октября 1367 г.) Михаил Александрович возвратился с литовцами, и дорого поплатился бы Кашин, если бы Василий Михайлович не попросил мира. Зимой, «о Крещеньи», к Михаилу Александровичу приезжал из Кашина и Михаил Васильевич «взять с ним мир» и от себя лично[1647].

Вскоре после того, именно в 1368 г., Василий Михайлович скончался, и Михаил Васильевич становится кашинским князем уже не только де-юре, но и де-факто[1648]. В том же году Михаил Васильевич ездил в Москву жаловаться митрополиту Алексию на владыку Василия[1649]; в летописи не говорится о предмете жалобы, но надо полагать, что Михаил, как и отец его, хотел поднять дело об уделе Семена Дорогобужского. В 1371 г. Димитрий Иванович Московский пошел на рязанского князя, и походом его хотел воспользоваться Михаил Александрович Тверской. В это-то время к последнему складывает крестное целование Михаил Васильевич и заключает союз с Димитрием Московским. Но после похода с литовской ратью на московские волости тверской князь обратился против Кашина и привел Михаила Васильевича «в всю свою волю»[1650]. Однако вынужденный мир продолжался недолго: вскоре после примирения Михаил Васильевич опять складывает крестное целование к Михаилу Александровичу и уходит в Москву, а отсюда — в Орду. В последней происходили в это время неурядицы, а потому Михаил вернулся оттуда ни с чем[1651].

Зимой 1373 г. Михаил Васильевич скончался[1652], а сын его Василий изъявил Михаилу Александровичу полную покорность.

Михаил женат был с 1349 г. на дочери великого князя Московского Семена Ивановича Гордого, Василиссе[1653], от которой имел единственного сына Василия, к которому и перешел Кашинский удел.

Василий Михайлович II

1367[1654] — ум. в 1382 г

Вскоре после смерти отца[1655] Василий Михайлович «по единому слову» Михаила Александровича, как передает одна летопись[1656], или «по слову бабы своеа княгыни Олены» (жены Василия Михайловича I), как говорит другая[1657], приехал в Тверь с своими кашинскими боярами, добил челом великому князю и отдался в его волю[1658]. Вскоре, однако, опека тверского князя, должно быть, показалась тяжелой ему, и вот в 1374 г.[1659] он бежит в Москву. Вслед затем из Москвы перебегают в Тверь Иван Вельяминов, сын последнего московского тысяцкого Василия Вельяминова, и какой-то Некомат-сурожанин (торговец южными товарами). Вероятно, под влиянием этих перебежчиков тверской князь задумал свести счеты с московским: он отправляет Вельяминова и Некомата в Орду, конечно, хлопотать по своим делам, а сам отправился в Литву просить помощи против московского князя, откуда, обнадеженный в исполнении просьбы, вскоре вернулся домой, а в июле 1375 г., когда из Орды возвратился Некомат, через посла сложил крестное целование к великому князю Димитрию Ивановичу. С последним поднялись на Тверь почти все князья древней Ростовско-Суздальской области, которые негодовали на тверского князя за то, что он наводит на Русь Литву, а теперь «складывается» даже с Мамаевой Ордой[1660]. В числе этих князей был и Василий Михайлович Кашинский; при этом «кашинцы и новоторжьци яко и пеший ополчишася на грабеж»[1661]. Эта война окончилась договором, весьма невыгодным для тверского князя: между прочим, для Василия выговорены были весьма важные статьи, которые, впрочем, не менее важны были и для московского князя, политика которого клонилась к тому, чтобы, разъединив князей, тем легче было прибрать их к своим рукам: «А в Кашин ти [Михаилу Александровичу] ся не вступати, сказано в договоре, и что потягло к Кашину, ведает то вотчич князь Василий; ни выходом не надобе тобе ко Тфери Кашину тянута; а его ти не обидети: имешь его обидети, мне [московскому князю] его от тобе боронити»[1662]. Таким образом, кашинский князь становится совершенно независимым от тверского. Очень поэтому правдоподобно известие некоторых сказаний о Куликовской битве (1380 г.), что Василий Михайлович (обязанный своей независимостью князю Московскому) участвовал в последней и был именно в засадном войске вместе с князем Димитрием Волынским-Боброком[1663].

Вскоре после Куликовской битвы, а именно в 1382 г. 6 мая, Василий Михайлович скончался[1664]. Так как у него не было детей, то Кашин перешел в семейство Михаила Александровича, который отдал его сначала сыну своему Александру (Ордынец), а потом — Борису[1665]. По смерти же Михаила Александровича (умер в 1399 г.), по его завещанию, Кашин вместе с Коснятином перешел в совместное владение сына его Василия и внука Ивана, сына Бориса Михайловича (умер в 1395 г.).

Александр Михайлович Ордынец

1382 — ум. в 1389 г

Александр Михайлович, по прозванию Ордынец, второй из шести сыновей Михаила Александровича, князя Микулинского, а потом великого князя Тверского, начинает упоминаться в летописях только с 1382 г. В 1381 г. Твери, как и другим городам, угрожало нашествие Тохтамыша. Хотя хан шел наказать собственно только московского князя, но татары вообще не стеснялись разорять и грабить земли, при удобном случае, и недругов, и друзей своих, как это видно уже из того, что Михаил Александрович, для устранения грозы от своей земли, счел за необходимое выслать Тохтамышу дары. Этот, обыкновенный тогда, дипломатический прием удался Михаилу Александровичу вполне; он получил даже от хана ярлык на великое княжение (надо полагать, подтвердительный ярлык от Тохтамыша, как от нового хана, на великое княжение Тверское). В 1382 г. тверской князь отправился в Орду хлопотать о приобретении ярлыка на Владимирское великое княжение. Вместе с отцом в Орду поехал и Александр Михайлович[1666]. Но хлопоты Михаила в Орде не увенчались успехом. Он выехал оттуда в 1383 г., оставив там сына Александра, вероятно, в надежде рано или поздно достигнуть желаемого[1667].

Александр Михайлович вернулся из Орды только в 1386 г. с татарским послом, но достиг ли он чего-нибудь в пользу отца, летописи об этом ничего не говорят[1668].

Дальнейшие летописные известия об Александре Михайловиче ограничиваются только заметкой о его смерти: «В лето 6897 [1389]. Преставися в Кашине князь Александр Михаилович Ординец»[1669]. На основании этого летописного известия можно с достоверностью сказать, что, когда Кашин перешел от потомков Василия Михайловича (сына Михаила Ярославича) в семейство Михаила Александровича, тогда он постепенно переходил от одного Михайлова сына к другому, а именно: сначала им владел, как мы заключаем из некоторых данных, Александр Ордынец (с 1382 г., т. е. с перехода Кашина в семью Михаила Александровича, по 1389 г.), потом — Борис, с 1389 г. по год смерти его в Кашине, т. е. по 1395 г., и, наконец, Василий и племянник его Иван Борисович уже по известному нам завещанию Михаила Александровича. Некоторые не признают Александра князем Кашинским, но, кажется, не совсем основательно. Впрочем, об этом еще будет речь впереди[1670].

Потомства Александр Михайлович не оставил, да и не известно даже, был ли он женат.

Борис Михайлович

1384 — ум. в 1395 г

Борис Михайлович упоминается в летописях только два раза: под 1384 г., по случаю женитьбы его на дочери смоленского князя Святослава Ивановича[1671], и под 1395 г. (19 июля), по случаю кончины его[1672].

Имел ли Борис Михайлович удел? В летописях нет прямого ответа на этот вопрос, но есть некоторые данные, на основании которых можно дать более или менее удовлетворительный ответ.

Мы уже выше говорили, что по смерти князя Кашинского Василия Михайловича II в 1382 г. удел его перешел в семейство Михаила Александровича Тверского. Михаил назначил, перед своей смертью, Кашин и Коснятин сыну своему Василию и внуку Ивану Борисовичу вместе. Некоторые удивляются, почему Михаил Александрович назначил одни и те же города дяде и племяннику[1673]; но если предположить, что отец Ивана Борисовича владел Кашином, тогда удивлению не будет места. Это — во-первых. Во-вторых, Борис Михайлович умер в Кашине, а раньше его там же умер другой сын Михаила, Александр Ордынец. Почему они умерли именно в Кашине? Трудно представить себе, чтобы это была случайность: тут виден последовательный переход Кашина от одного лица к другому.

Можно, таким образом, с большей или меньшей достоверностью сказать, что Борис Михайлович владел Кашином, и если это так, то он владел им с 1389 г. (год кончины Александра Ордынца) до своей смерти, т. е. по 1395 г. Мы уже говорили, что некоторые[1674] не признают Бориса, как и брата его Александра, князьями Кашинскими, и не признают потому, что они нигде не называются именно Кашинскими и что «в завещании [Михаила Александровича] наряду с именем Бориса, при назначении уделов, выставлено и имя его сына Ивана, что было бы лишнее, если бы Кашин уже принадлежал раньше Борису». Но, во-первых, летописцы могли бы назвать Александра или Бориса и тверскими князьями, и скорее так, нежели кашинскими, потому что удел находится в семье великого князя Тверского и, следовательно, так тесно связан с великокняжеским столом, что князья его могли называться по главному столу всего княжества. Что же касается того, что при распределении Михаилом волостей упоминается Борис[1675], то, во-первых, ошибка летописей тут очевидна: Михаил распределял волости незадолго до смерти своей, когда Бориса уже не было в живых, а во-вторых: эта ошибка летописей скорее говорит о том, что имя Бориса в голове летописца почему-нибудь да связывалось с именем Кашина!..

Борис Михайлович от брака с дочерью Святослава Смоленского, неизвестной нам по имени, имел единственного сына Ивана.

Василий Михайлович III

1370 — ум. в 1426 г

Михаил Александрович перед кончиной своей (умер в 1399 г.) наделил уделами оставшихся в живых сыновей своих, из которых предпоследнему, Василию Михайловичу, вместе с его племянником Иваном Борисовичем дал Кашин и Коснятин[1676]. Но как они владели этими городами? То обстоятельство, что великий князь Иван Михайлович, как увидим, нечто отнимал у Василия из собственно кашинских угодий и отдавал племяннику Ивану Борисовичу, заставляет думать, что у дяди и племянника волости удела были поделены и Кашин занимал дядя, хотя, как увидим потом, в нем жил и Иван Борисович, конечно, как в центре удела.

Великий князь Тверской, получивший, кроме Твери, еще семь других городов, становился сильнее других тверских князей не только в отдельности, но и вместе взятых. Почувствовав на своей стороне силу, он начинает теснить братьев своих и племянника: в 1400 г. он сложил к ним чрез бояр своих крестное целование. Василий Михайлович жаловался на это матери своей Евдокии; эта последняя, а потом сыновья ее (Василий и Федор Микулинский) и Иван Борисович послали к великому князю бояр своих сказать ему, что он «не по грамоте отца ходить», и просить, чтобы он «пожаловал, велел бы своим боярам крестное целование держать по грамотам… отца». Сильный тверской князь, заявив, что так делается по его воле, оскорбился на такой дерзкий поступок родичей, начал «враждовать и держать нелюбье» на них, не исключая и матери. Особенно почему-то начал он теснить Василия Михайловича[1677], у которого в следующем, 1401 г. отнял «озеро Луское и вход Ерусалима» (Иерусалимская слободка Сретенского монастыря в самом Кашине), которые отдал Ивану Борисовичу, благодаря находчивости его матери. Так как тверской князь был в это время в дружественных отношениях и с Москвой, и с Литвой, то Василию Михайловичу оставалось только, по старому обычаю, обратиться к духовной власти: он послал к брату, великому князю, владыку Арсения просить об «общем суде»; но и уважаемый всей паствой владыка ничего не мог сделать. «Суда ти о том не дам», — отвечал великий князь брату[1678], и Василий ни с чем вернулся из Твери в Кашин.

В 1403 г. вражда между братьями дошла до открытого междоусобия. Иван Михайлович сначала пошел было сам, а потом отправил сына своего Александра с войском на Кашин. Причин этого столкновения летописи не выставляют, по крайней мере — определительно. В одной летописи[1679] сказано, что «князь Василей кашинский не почал слушати брата своего старшаго, великого князя Ивана»; но в чем заключалось это непослушание, летопись умалчивает… Александр овладел Кашином, а Василий Михайлович бежал в Москву. Однако, при посредничестве великого князя Московского, братья в том же году примирились; но мир был непродолжителен[1680].

В 1405 г., около Великого поста, Василий Михайлович зачем-то приехал в Тверь и там, по приказу великого князя, вместе с боярами был схвачен и посажен под стражу. На Страстной неделе братья примирились, а во вторник на Святой Иван «с любовию» отпустил брата в Кашин. Однако эта любовь чрез три месяца уступила место еще большей вражде: Василий Михайлович, «не хотя сам себя вдети в напасть», бежал в Москву, а в Кашин Иван послал своих наместников, которые много зла причинили людям «продажами и грабежем». В том же году в Кашин приезжал сын Ивана Александр, а в следующем — и сам великий князь[1681].

Вероятно, Василий Михайлович просил помощи у московского князя, но не получил ее; за то, кажется, ему дан был Переславль. Так, по крайней мере, можно предполагать потому, что в 1406 г., когда в Москву явился литовский выходец, князь Александр Нелюб, и получил Переславль, Василий Михайлович начинает переговоры с братом своим, мирится с ним и возвращается из Переславля в Тверь[1682]. Братья взяли между собою мир и любовь, которые на этот раз были больше продолжительны, чем прежде.

К этому времени произошел полный разрыв Москвы с Литвой. Московский князь хотел втянуть в войну с последней и тверского князя, однако Иван Михайлович уклонялся. Но в 1405 г. скончалась жена Ивана, сестра Витовта, и это, вероятно, обстоятельство, а больше всего то, что у московского князя всегда были, так сказать, под руками враги тверского князя (кашинский и холмский князья), склонило Ивана Михайловича на сторону Москвы: с Литвой он разорвал союз[1683]. В 1406 г. тверской князь посылал даже войска свои, под начальством Василия Михайловича Кашинского, Федора Микулинского и др., на помощь московскому князю против Витовта[1684].

В 1412 г. между братьями опять произошло «нелюбие велие». Перед отъездом в Орду, куда через «лютого посла» звал Ивана Михайловича Зелени-Салтан, тверской князь приказал схватить как Василия Михайловича, так и жену его, бояр и слуг. Это было 28 июня. На другой день он приказал отправить арестованных в Новый Городок. На дороге сопровождавшая его стража сделала привал для отдыха, и Василий, пользуясь случаем, ускакал, по торопливости, в одном терлике и с открытой головой. В одном селении нашелся какой-то человек, который скрыл его в лесу, а потом вместе бежал в Москву[1685].

Между тем и московский, и тверской князья отправились в Орду. Поехал туда и Василий Михайлович. В октябре он вернулся из Орды вместе с Василием Димитриевичем Московским, а в декабре, накануне Рождества Христова, уже подступал с татарами к Кашину. Однако тверское войско, находившееся в городе, и Иван Борисович, бывший перед тем «в нелюбии» с великим князем, а теперь, как видно, уже помирившийся с ним, не пустили Василия в город, и он опять ушел в Орду[1686]. С этих пор до 1425 г. летописи ничего не говорят о Василии, и мы не замечаем его присутствия в Тверской земле; где он проживал, из летописей также не видно… В 1425 г.[1687] скончался Иван Михайлович; пред смертью он примирился, наконец, с братом и снова «приказал» ему Кашин. Но не долго Василий Михайлович пожил в покое: в 1426 г. двоюродный внук его, Борис Александрович, занявши великокняжеский Тверской стол, приказал взять его под стражу[1688]. Затем мы уже не встречаем никаких известий об этом князе.

Василий Михайлович был женат дважды: на дочери князя Киевского Владимира Ольгердовича с 1385 г.[1689]; летописи не называют ее по имени; на неизвестной нам по происхождению Анастасии, от брака с которой имел сына Димитрия[1690].

Василий Михайлович III был последним самостоятельным князем Кашинским; со времени арестования его до 1486 г. Кашин составлял одну из волостей великих князей Тверских, а в названном году вместе с Тверью присоединен к Москве.

Иван Борисович

1395–1412

Иван Борисович, единственный сын Бориса Михайловича, князя Кашинского, начинает упоминаться в летописях с 1399 г. Михаил Александрович, распределяя перед смертью (умер в 1399 г.) Тверскую землю между детьми своими, назначил сыну Василию и внуку Ивану Борисовичу Кашин и Коснятин. Но дядя и племянник, кажется, поделили свой удел, так что Кашином владел собственно Василий Михайлович[1691].

Не успели еще князья разъехаться по своим уделам, как преемник Михаила Иван начинает уже теснить их: его бояре складывают к ним крестное целование[1692]. Дядя и племянник послали к Ивану Михайловичу своих бояр с жалобой на его бояр и на то, что великий князь не по грамоте отца ходит. Иван Михайлович, который мог считать себя сильнее всех остальных тверских князей в совокупности (кроме Твери, он получил еще семь городов), не стесняясь отвечал, что бояре его делают так «по его слову». После этой жалобы Иван Михайлович еще недружелюбнее стал относиться к удельным князьям, которые должны были ожидать от него каких-нибудь неприятностей, что вскоре и испытал на себе Василий Михайлович. Но Иван Борисович, благодаря женской хитрости своей матери, не только избежал, хотя и ненадолго, неприятностей, но вошел даже в милость великого князя: мать Ивана вместе с своим боярином Боровцом и сыном пошла к великому князю, добила ему челом, причем заявила: «Мы, господине, не посылывали к тебе своих бояр». Ивану Михайловичу понравилась эта «лукавая лесть»[1693], и, вероятно, благодаря этой лести в следующем, 1401 г. он отнял у Василия озеро Луское и в самом Кашине Иерусалимскую слободку и отдал их Ивану Борисовичу[1694].

До 1408 г. дядя, т. е. великий князь, и племянник жили мирно; по крайней мере, до этого года в летописях не отмечено никаких неприязненных действий со стороны великого князя против Ивана Борисовича. Но в 1408 г. великий князь, неизвестно по какой причине, пошел войной на своего племянника, который, однако, успел бежать в Москву. Иван Михайлович захватил мать Ивана Борисовича и отправил ее в Тверь, а в Кашине посадил своих наместников «и дань на них [кашинцах] взя»[1695].

Неизвестно, когда дядя и племянник примирились; но в 1412 г., когда Василий Михайлович, приведши из Орды татар, подступил с ними к Кашину, последний не сдался: под начальством Ивана Борисовича его защищала тверская застава (гарнизон)[1696]. Очевидно, Иван Борисович успел примириться с старшим дядей и один сел на всем Кашинском уделе.

Дальнейшая судьба Ивана Борисовича неизвестна. Потомства он не оставил[1697].

Умалчивая с 1412 г. об Иване Борисовиче, летописи продолжают изредка напоминать о младшем дяде его, князе Кашинском, Василии Михайловиче. Этот Василий Михайлович, очевидно переживший своего племянника, был последним самостоятельным князем Кашинским, как уже замечено было об этом в его биографии. После него Кашин тесно примыкает к Твери и с этой последней в 1486 г. присоединяется силою оружия к Москве.

Холмское удельное княжество

Холмский удел, нет сомнения, получил свое название от главного города этого удела; но где находился Холм, за неимением каких бы то ни было указаний по этому предмету как в летописях, так и в официальных документах, сказать трудно. В нынешней Тверской губернии, в пределах прежнего Тверского княжества, имя Холма носят 8 селений: два в Тверском, два в Осташковском, три в Зубцовском и одно в Ржевском уездах; кроме того, в Зубцовском уезде есть село Красный Холм, в 40 верстах от Зубцова по тракту из Старицы в Гжатск[1698]. Но который из этих Холмов в древности был удельным городом?

Холм и Микулин находились во владении сыновей Александра Михайловича. Надо принять за несомненное, что хотя летописи, говоря о том, что Михаил Ярославич, в год своей смерти (1319 г.), перед отъездом в Орду, разделил свою отчину между своими сыновьями, и не поименовывают уделов, тем не менее этими уделами были именно те, которыми владели внуки его, а эти последние могли получить только те волости, которыми владели их отцы. Таким образом, несомненно то, что Александр Михайлович получил в удел, в 1319 г., Микулин и Холм, которыми владел во все время княжения старшего брата Димитрия, т. е. до 1325 г., потом с 1325 г., когда он занял великокняжеский Тверской стол, до 1327 г., когда, по избиении Шевкала и его татар, должен был бежать из Твери; наконец, с 1338 г., когда восстановлен был ханом на тверском княжении, до своей смерти, последовавшей в 1339 г. Перед смертью он поделил свою отчину между сыновьями, но, как видно, не всеми: Всеволод получил Холм, Михаил — Микулин, а младшие, Владимир и Андрей, остались, кажется, без уделов; по крайней мере, ни из летописей, ни из каких-либо официальных документов не видно, чтобы они владели какими-нибудь уделами, а в известных нам старых родословных не только их уделы, но и они сами не упоминаются. Так как Холм достался в одни руки с Микулином, то надо полагать, что города эти были не в дальнем расстоянии один от другого. Микулин, теперь Микулино городище на р. Шоте, стоит в 40 верстах от г. Зубцова; здесь же, в бассейне (если можно так выразиться, говоря о небольшой реке) р. Шоши, надо искать и Холма; нам сдается, что село Красный Холм, стоящее в 40 верстах от Зубцова, по тракту из Старицы в Гжатск, следовательно, в области р. Шоши, и есть остаток древнего удельного города.

Так как мы не знаем, который из городов в уделе Александра Михайловича считался главным, Холм или Микулин, то и не будем говорить в отдельности о первом владетеле Холма, по выделении этого последнего вместе с Микулином из Тверского княжества, т. е. об Александре Михайловиче, впоследствии великом князе Тверском; а сколько времени и в какие годы Холм находился в его руках, об этом говорено уже в начале этого предисловия. Таким образом, мы прямо начнем с тех князей, которые владели Холмом тогда, когда этот последний составил самостоятельный удел, отдельный от Микулина.

Всеволод Александрович

1339 — ум. в 1364 г

Всеволод Александрович, сын[1699] великого князя Тверского Александра Михайловича (умер в 1339 г.), родился в Пскове, но неизвестно в каком году, когда отец его проживал там, как невольный изгнанник из Твери.

В летописях нет известий о времени получения им в удел Холма; только приблизительно можно указать на это время. Как нам уже известно[1700], перед смертью Александр Михайлович, между прочим, «о вотчине своей глаголав», т. е. распределил ее между сыновьями. Таким образом, 1339 г. можно считать годом, в который Всеволод получил удел, хотя в управление последним и вступил, может быть, несколько позднее. На историческую же сцену действующим лицом он выступает только с 1345 г.

«Князю Костянтину Михаиловичу тверскому, — сказано в летописи под названным годом, — бысть нелюбие со княгинею с Настасиею [матерью Всеволода] и со князем со Всеволодом Александровичем, и нача имати бояря их и слуги в серебре за волости чрез людцкую силу, и бысть над ним скорбь велика»[1701]. Летопись не дает прямого объяснения «нелюбия» между дядей и племянником, но из приведенных слов можно сделать правдоподобное объяснение междукняжеской ссоры. Вероятно, слова «в серебре за волости» означают здесь деньги, серебро, собиравшееся с уделов для великокняжеской казны, для ордынского выхода. Константин, как великий князь, считал себя полным хозяином всей Тверской земли, а потому, вероятно, считал себя вправе требовать от удельных князей части из собираемой ими с волостей дани как для ордынского выхода, так и для себя, как господина всей отчины. Как бы то ни было, но Всеволод Александрович, «того не моги терпети», ушел в Москву к Семену Ивановичу Гордому[1702], между тем как Константин отправился в Орду к новому хану Чанибеку. Холмский князь также пошел в Орду. Дошло ли бы дело до ханского суда между дядей и племянником, неизвестно, так как Константин, вскоре по прибытии в Орду, в том же 1345 г. скончался[1703].

По смерти Константина из детей Михаила Ярославича оставался один Василий, в данную минуту самый старший в семье тверских князей, следовательно, считавший Тверской стол бесспорно принадлежавшим ему; нужно было только съездить к хану за ярлыком, а ездить в Орду с пустыми руками нельзя. И вот Василий Михайлович, пользуясь отсутствием Всеволода, еще не возвращавшегося из Орды, прислал «даныциков своих» в Холм «и взяша дань на людех в Холму»; после этого он отправился в Орду[1704]. Между тем Всеволод успел выхлопотать себе ярлык на Тверской великокняжеский стол; в то же время он узнал, еще будучи в Орде, как в его уделе хозяйничал Василий Михайлович. Возвращаясь из Орды с ханским послом, он встретил своего дядю в г. Бездеже «и ограби его»[1705]. Долго спорили в Орде дядя и племянник, и только в 1347 г. Всеволод возвратился с послом и ярлыком в Тверь, а Василий — в Кашин.

Как старейший в роде, Василий не мог, конечно, оставить своих притязаний на Тверской стол, и в том же 1347 г. между дядей и племянником, по возвращении их из Орды, «сотворися межи ими нелюбие, а людем тверским тягость», вследствие чего последние стали разбегаться[1706]. Ссора дошла, наконец, до того, что «мало кровопролитна не бысть межи их»[1707]. Но в следующем, 1348 г., при посредстве тверского владыки Феодора, между дядей и племянником состоялось примирение, скрепленное крестным целованием: уступив Тверь дяде, Всеволод ограничился своим Холмским уделом. Вследствие такого оборота дел разбежавшиеся тверские люди начали возвращаться в свои покинутые жилища[1708].

В том же 1348 г. Всеволод породнился с литовским князем Ольгердом: этот последний женился на сестре Всеволода, Ульяне Александровне. Замечательно, что Ольгерд спросил согласия на этот брак у великого князя Московского Семена Ивановича Гордого, еще ранее женившегося на Марии, сестре Ульяны[1709]. В свою очередь и Василий Михайлович сближается с Москвой: в 1349 г. сын его Михаил женился на Василиссе, дочери Семена Ивановича Гордого[1710].

Свойство с великим князем Московским и получение, в 1351 г., от хана Ахмата ярлыка на Тверское великое княжество придало больше силы и смелости Василию Михайловичу[1711], и он, с того же 1351 г., начинает теснить своего племянника Всеволода, «обидити чрез докончание, и бояр и слуг его тягостию данною [дань] оскорбляти»[1712]. Так продолжалось до 1356 г. Наконец Всеволод уже не мог долее выносить притеснений от дяди и в помянутом году отправился во Владимир к митрополиту Алексию, как к третейскому судье, с жалобой на Василия Михайловича. Этот последний, «по митрополичью слову», отправил в Москву послов к великому князю Ивану II Ивановичу «и сотвори мир и любовь велию» с ним; потом в сопровождении тверского владыки Феодора отправился к митрополиту, «и многа быша межи их [дядей и племянником] глаголания, но конечный мир и любовь не сотвориса»[1713].

В том же 1356 г. русские князья отправились в Орду к новому хану Бердибеку; Василий и Всеволод пошли разными путями; последний пошел чрез Переславль, но наместники великого князя Ивана Ивановича не пропустили его, конечно зная, что московский великий князь держит сторону Всеволодова противника. Таким образом, Всеволод Александрович вынужден был пробираться к хану чрез Литву. Это было в 1357 г., а между тем в том же 1357 г. Василий Михайлович уже возвратился из Орды[1714]. Князь Холмский явился в Орду тогда, когда там все уже настроено было против него. Василий Михайлович на этот раз сам не поехал в Орду, а послал туда доверенных лиц с жалобами на своего племянника. Хан и ханша без суда выдали Всеволода Василию: для холмского князя наступило «томление велие» от дяди; бояре, слуги и простой народ его подвергались «граблению», «продаже» и т. и.[1715] Вследствие этого нестроения, которое, очевидно, внушало сильные опасения за последствия, даже владыка Феодор хотел оставить Тверскую епископию (он, вследствие нестроения, «не восхоте… владычества во Твери»), и только митрополит Алексий удержал его от такого шага[1716].

Но что оставалось делать князю Холмскому? В 1358 г. Всеволод Александрович ушел в Литву, а в следующем, 1359 г. возвратился в Тверь, и дела его приняли больше благоприятный для него оборот: по отношению к нему великий князь Тверской, его дядя, становится более уступчивым. Этот, по-видимому, непоследовательный со стороны Василия Михайловича поворот в отношениях его к своему племяннику и вообще к удельным тверским князьям можно, кажется, объяснить весьма правдоподобно следующими обстоятельствами. Ольгерд хотел образовать в Литовском княжестве независимую митрополию, чтобы его подданные православного вероисповедания (громадное большинство русской народности), будучи независимы от восточнорусских (московских) князей в политическом отношении, были бы независимы и в церковном отношении от митрополии Владимиро-Московской (Киевской); для занятия митрополичьей кафедры у литовского князя была какая-то темная личность — Роман. В 1359 г. этот Роман, объявленный константинопольским патриархом, как митрополит Литовский, появляется на Тверской земле, очевидно, в надежде на то, что ему удастся устранить митрополита Владимиро-Московского Алексия и сделаться общерусским митрополитом; Роман, надо думать, рассчитывал на поддержку удельных тверских князей и, может быть, приглашен был князем Холмским, в интересах которого было произвести — употребляем летописное выражение — «замятию» на Тверской земле в свою пользу и в отместку врагу своему, Василию Михайловичу (не в ущерб этим догадкам будет заметка, что Всеволод еще был в Литве, когда Роман прибыл в Тверь). А что сравнительно многие из тверских князей, хотя бы в лице одного князя Холмского, могли войти в сношения с князем Литовским для поддержания своих интересов даже в ущерб православию, об этом говорит свойство тверских князей с литовскими: сестра Всеволода, Ульяна, была за Ольгердом; за племянником Всеволода, Иваном Михайловичем, была Марья Кейстутьевна; за другим племянником, Василием Михайловичем, — дочь Владимира Ольгердовича и проч. Итак, на Тверской земле появился митрополит Литовский. «Потребное приемля от князей и от бояр тверских», Роман, таким образом, нашел здесь сочувствующих ему, а следовательно, и Ольгерду, князей и бояр… Кто же были эти князья? Само собою разумеется, что в числе этих князей не было Василия Михайловича, великого князя Тверского; остаются, таким образом, племянники его и, вероятно, некоторые другие удельные князья, — они-то, конечно, так ласково и приняли Романа. В то же время из Литвы приходит и Всеволод, который, богато одарив литовского митрополита, проводил его к Ольгерду с великою честию… Что же из всего только что сказанного следует? Конечно, Всеволод в данном случае действовал как сторонник Литвы или литовского князя, облюбившего этого Романа, и как противник Василия Михайловича, сторонника Москвы. При этом надо еще заметить, что великого князя Московского (Ивана II Ивановича) не было уже в живых, а великим князем сделался не сын его, малолетний Димитрий, а Димитрий Константинович Суздальский, — суздальские же князья были в свойстве и с Ольгердом, и с врагами великого князя Тверского Василия Михайловича, т. е. с его племянниками: брат Всеволода Михаил был женат на Евдокии, дочери Константина Васильевича Суздальского, а Борис Константинович Городецкий (Суздальско-Нижегородский) — на дочери Ольгерда. Кажется, потому-то великий князь Тверской и делается уступчивее по отношению к своему племяннику, Всеволоду Холмскому. По летописи, последний «взя мир и любовь з братьею своею; а князь Василий Михайлович дядя их треть их отчины отступился, и разделишася волостьми»[1717].

Очевидно, не только Василий Михайлович, но и всякий другой на его месте, т. е. на великокняжеском столе, старался бы увеличить свои доходные статьи на счет меньшей (молодшей) братии своей отобранием волостей, взиманием чрезмерных, незаконных (не по грамотам) податей и даже отобранием у меньшей братии самых уделов. Итак, Всеволод, тесно сплотившись с родичами, другими удельными князьями, мог внушать Василию даже некоторый страх, — вот почему последний и треть Твери отдал племянникам, и между волостями сделал строгие разграничения[1718].

Последние годы своей жизни Всеволод провел, как кажется, мирно: по крайней мере, после событий 1359 г. летописи ничего не говорят о его деятельности до самой кончины его в 1364 г., когда Тверскую землю посетила моровая язва, от которой умерло много лиц тверского княжеского дома, в том числе и Всеволод. Но еще несколько раньше от той же язвы скончалась супруга его Софья, известная нам только по имени, по происхождению, кажется, из рязанского княжеского дома[1719].

От брака с этой Софьей Всеволод Александрович имел двоих сыновей, Юрия и Ивана.

Юрий Всеволодович

1364[1720] — ум. в 1408 г

О Юрии Всеволодовиче, старшем сыне Всеволода Александровича, летописи начинают говорить с 1404 или 1405 г. В этом году великий князь Тверской Иван Михайлович приказал за что-то арестовать приехавшего в Тверь Василия Михайловича Кашинского, которому потом удалось бежать в Москву. Юрий Всеволодович перепугался и, чтобы с ним не случилось того же, что и с Василием, также бежал в Москву, что посоветовали ему сделать (по Тверской летописи) какие-то «злии человеци»[1721].

Между тем как великий князь Тверской беспощадно преследует брата своего Василия Кашинского, с Юрием он обходится мягче, даже как будто заискивает у него: Иван Михайлович несколько раз посылал в Москву — звать Юрия в его удел: «и не отлучайся, брате, дому святего Спаса и своего отечества, но поиди, живи на предели отца своего, а злых человек не слушай; аще ли ты (ти) каа обида есть, да се о нас епископ Арсений и мужи честнии отец наших»[1722]. Но по совету «злых людей» Юрий не пошел в Тверь, конечно выжидая более благоприятного времени. Однако он не мог дождаться в Москве никакой помощи, потому что московский князь сам связан был делами литовскими, — и вот, в 1407 г., по совету приближенных, Юрий отправился в Орду, и отправился, если верить летописи, «ища великого княжения тверского под великим князем Иваном Михаиловичем Тверским»[1723]. Последний также отправился в Орду и, так как он обладал большими материальными средствами, то, естественно, одержал верх над своим двоюродным братом и в 1408 г. вернулся в Тверь. Юрий, однако, не терял надежды: он оставался в Орде, и не напрасно[1724]. В том же году он вернулся в Москву с ханским послом Дербышем, который из Москвы отправился в Тверь; здесь Дербыш заявил Ивану Михайловичу, что хан дал Юрию часть Тверского княжества, а великий князь ответил, что он «вчера» был у царя, который дал ему ярлык на всю Тверскую землю и на самого князя Юрия, что он не поверит сказанному послом, пока не пошлет к царю узнать об этом[1725]. Юрий опять поехал в Орду[1726], но что он там сделал, неизвестно; неизвестна и дальнейшая судьба его.

Юрий Всеволодович от брака с неизвестной[1727] имел сына Димитрия.

Иван Всеволодович

1364[1728] — ум. в 1402 г

По смерти Всеволода Александровича на Холмском уделе сели дети его, Юрий и Иван.

О первых годах княжения Ивана Всеволодовича известий не сохранилось. Если верить подробностям некоторых сказаний о Куликовской битве, то надо будет признать Ивана Всеволодовича участником в этой битве[1729].

В 1397 г., — неизвестно почему, — он сложил крестное целование к великому князю Тверскому Михаилу Александровичу и отъехал в Москву, где в том же году женился (первая жена, неизвестная по имени, скончалась в 1395 г.) на сестре великого князя, Анастасии Димитриевне, и получил Торжок[1730].

В следующем, 1398 г. новгородцы воевали белозерские волости и вообще земли к северу от верховьев Волги; у двинского наместника великого князя «взяша присуд и пошлины, а самого пустиша в Русь»[1731]. В то же время из Пскова, сложив к нему крестное целование, выехал князь Иван Андреевич, внук Ольгерда, почему Витовт «разверз» мир как с зятем своим, великим князем Василием Димитриевичем, так и с Новгородом и Псковом. Неприятность, причиненная новгородцами великому князю, несколько сглаживалась, таким образом, общей опасностью, грозившей со стороны Литвы; притом новгородцы (и псковичи) чрез послов приглашали великого князя к себе: Василий Димитриевич пожаловал новгородцев, дал им мир, но вместо себя послал к ним брата Андрея, а во Псков — Ивана Всеволодовича Холмского[1732]. Но последний пробыл там только четыре месяца[1733].

Между тем великий князь Тверской Михаил Александрович скончался (1399 г.), и Тверской стол перешел к сыну его Ивану. Князь Холмский «сослался» в 1400 г. с новым тверским князем, приехал с женой и боярами в Тверь и взял «мир и докончание» с Иваном Михайловичем[1734].

Вскоре после примирения с великим князем, а именно в 1402 г., на другой день Пасхи, Иван Всеволодович, в иноческом чину Игнатий, скончался[1735], не оставив потомства[1736]. Свою часть в Холмском уделе он отказал не брату своему Юрию, а сыну великого князя, Александру Ивановичу.

Александр Иванович

1390 — ум. в 1426 г

Александр Иванович, как сейчас сказано было, получил часть Холмского удела в 1402 г. Так как он занимал великокняжеский Тверской стол, то биографические сведения о нем и помещены в разделе о великих князьях Тверских.

Димитрий Юрьевич

1408–1453?

Юрий Всеволодович после 1408 г. не упоминается ни в летописях, ни в официальных документах. Но когда он умер, неизвестно, так что мы не знаем, когда и Димитрий Юрьевич занял отцовскую часть Холмского удела.

Димитрий Юрьевич в летописях не упоминается, но он упоминается в грамотах: в договорных грамотах великого князя Тверского Бориса Александровича с великим князем Московским Василием Васильевичем он, после великого князя Тверского и сына его Михаила, целует крест в соблюдении договора о дружбе и союзе[1737].

Димитрий Юрьевич имел двух сыновей, Даниила и Михаила[1738].

Даниил Димитриевич

XV в.

Даниил Димитриевич не долго сидел на Холмском уделе. Когда Тверское княжество было близко уже к своему падению, уд ельные князья Тверской земли стали переходить к Москве, где они, вероятно, видели больше твердую почву, больше устойчивое для себя положение. Перешел в Москву и Даниил Димитриевич, где он прославился как талантливый воевода Ивана III. Когда он отошел к Москве, из летописей не видно, но в 1469 г. мы уже видим его в передовом полку московских войск в походе их на Казань[1739].

Михаил Димитриевич

1480–1486

Михаил Димитриевич не последовал примеру брата своего Даниила, который отошел к Москве: он оставался в Твери, был воеводой тверских войск; по некоторым известиям, он принимал участие в 1480 г. в походе московских войск на р. Угру. Дальнейшие летописные известия касаются только пассивного участия его в текущих делах. Так, в договорной грамоте Михаила Борисовича с великим князем Московским (1485 г.) в соблюдении договора целует крест, между прочим, и молодший брат тверского князя, Михаил Димитриевич[1740]; далее, когда Михаил Борисович вторично начал сноситься с Литвой и об этом узнали в Москве, из Твери приезжал в Москву от тверского князя с челобитьем владыка Вассиан; но московский князь не принял его челобитья; после того в Москву отправлен был Михаил Димитриевич Холмский с боярами, но их великий князь и на очи не допустил[1741].

21 августа 1486 г. Иван Васильевич выступил в поход на Тверь, all сентября ночью, когда великий князь был уже под Тверью, Михаил Борисович бежал в Литву; 12 сентября к Ивану Васильевичу вышли из города: владыка Вассиан, князь Михаил Холмский с братьею и с сыном и другие князья, бояре и земские люди. Московскому князю отворили ворота. Так окончилось самостоятельное существование Тверского княжества.

Удельное княжество микулинское

Микулин, ныне Микулино или Никулино Городище, село Старицкого уезда, в 40 верстах от уезднего города, на р. Шоше, в древности был удельным городом[1742]. В летописях говорится о двух Микулиных, — это потому, что Микулин р. Шошей разделялся на две половины, из которых в каждой были свои укрепления. Михаило-Архангельская церковь, построенная в 1398 г., и теперь стоит на левом берегу р. Шоши среди земляного трехсаженного вала, отделяющего церковь от обывательских домов; вал имеет 280 саженей в окружности и доныне называется детинцем и городищем. В Михаило-Архангельском соборе находится усыпальница князей Микулинских; на столпе против гробниц висит стенной синодик, из которого видно, что в храме погребено пятнадцать княжеских особ, но из 15 гробниц уцелело только пять. При гробницах найдены и пулы микулинских князей, серебряные и медные деньги XV в.

Мы уже говорили выше, что уделы, какими наделил Михаил Ярославич сыновей своих, в летописях поименно не называются, но что мы знаем о них по тем уделам, какими владели внуки его, которые могли получить эти уделы, как отчины, только от отцов своих. Так как дети Александра Михайловича владели Холмом и Микулином, то, очевидно, эти города и даны были в удел Михаилом Ярославичем Александру Михайловичу, в 1319 г. Но мы не знаем, который из этих городов составлял главный центр Александрова удела, а потому и не помещаем Александра Михайловича ни в числе холмских, ни в числе микулинских князей, а отмечаем только, что он владел Холмом и Микулином с 1319 г. по год кончины, т. е. по 1339 г., когда из этих городов образовалось два самостоятельных удельных княжества.

Михаил Александрович

Род. в 1332 г. — ум. в 1399 г

Однажды[1743] мы уже говорили, что великий князь Тверской Александр Михайлович перед мученической кончиной своей с приближенными своими «о вотчине своей глаголав», что под этим последним по преимуществу надо разуметь распределение ее между сыновьями. Сын его Михаил, тогда семилетний ребенок, не мог, конечно, управлять уделом, тем больше, что в следующем году, по кончине отца, т. е. в 1340 г. (по другим — в 1341 г.), он отправлен был в ученье в Новгород. Тем не менее de jure он должен считаться князем Микулинским с 1339 г. Но когда фактически он сделался князем Микулинским, сказать невозможно за неимением на то данных[1744]. Микулин оставался за ним, кажется, до его кончины (умер в 1399 г.), т. е. и в тот период времени, когда он занимал Тверской великокняжеский стол[1745].

Федор Михайлович

1380–1407

Федор Михайлович в первый раз упоминается в летописях по случаю женитьбы его на Анне, дочери московского боярина Федора Андреевича Кошки, в 1390 г.[1746] Затем до 1399 г. о нем не встречается никаких известий. В 1399 г., перед своей кончиной, Михаил Александрович разделил свою отчину между сыновьями; самому младшему, Федору, достались два Микулина с волостями[1747].

Еще не успели сыновья Михаила Александровича осесть, так сказать, в своих уделах, как между ними начались ссоры: великий князь Тверской Иван Михайлович в 1400 г. сложил к своим братьям крестное целование. Младшие братья, по почину Василия Кашинского и матери своей Евдокии, послали бояр своих к великому князю просить его, чтобы он «пожаловал, велел бы своим боярам крестное целование держать по грамотам… отца». Иван Михайлович даже и за эту скромную просьбу оскорбился на братьев и еще больше начал «враждовать и держать нелюбье на них»[1748]. Впрочем, на Федора Михайловича, сравнительно, менее падал гнев великого князя, чем на Василия Кашинского, вероятно, потому, что последний, как больше сильный из удельных князей, держался по отношению к великому князю самостоятельнее других.

Около 1406 г. великий князь Тверской изменяет политике своих предшественников и открыто переходит на сторону Москвы, формально разорвав союз с литовским князем. Теперь удельным тверским князьям становится уже неудобным прибегать к покровительству Москвы, и они смиряются перед старшим братом и становятся, до времени, послушным орудием его, как и сам тот до некоторой степени становится таким же орудием Москвы. Так, великий князь Московский, собираясь в 1406 г. войной на Витовта, просит помощи у великого князя Тверского, и последний посылает братьев своих, в числе которых видим и Федора Михайловича[1749].

Надо полагать, что вскоре после того Федор Михайлович скончался, так как летописи уже ничего не говорят о нем[1750].

От брака с Анной Федоровной, дочерью московского боярина Кошки, он имел двух сыновей, Александра и Федора.

Александр Федорович

Род. после 1390 г. — 1412 г

Летописные известия об Александре Федоровиче ограничиваются только заметкой о его женитьбе, а именно: 17 января 1412 г. князь Иван Васильевич Ярославский, говорится в летописях, выдал за него дочь Марью[1751]. О годе рождения его можно догадываться только приблизительно, принимая в расчет время женитьбы как его самого (1412 г.), так и отца его (1390 г.)[1752].

От помянутого брака Александр Федорович имел двух сыновей, Бориса и Федора[1753].

Федор Федорович

Род. после 1391 г. — ум. в 1453 г

Летописных известий о Федоре Федоровиче нет; но мы знаем его по официальным документам, по жалованным и договорным грамотам. Так, в жалованной грамоте Бориса Александровича Отрочу монастырю после великого князя он следует первым в числе удельных князей, от которых дается грамота; далее, по договорной грамоте Бориса Александровича Тверского с великим князем Василием Васильевичем, последний целует крест не только к великому князю Тверскому и сыну его Михаилу, но также и к братьям его младшим: Федору Федоровичу, Димитрию Юрьевичу (Холмскому) и др.[1754]

Потомства Федор Федорович не оставил[1755].

Борис Александрович

Середина XV в.

Этого князя мы знаем только по родословным. Вероятно, он умер раньше 1477 г., потому что в этом последнем году микулинским князем летописи называют сына его Андрея, который в 1485 г. отошел к Москве.

Андрей Борисович

1477–1485

Имя Андрея Борисовича мы встречаем в первый раз на страницах летописи под 1477 г.; в этом году великий князь Тверской выслал его на встречу к великому князю Ивану III, когда тот шел на Новгород (второй поход); Андрей должен был просить его «хлеба ести»[1756]. Затем об этом князе Микулинском нет никаких известий до 1485 г., а под этим последним годом летописи отмечают, что он, вместе с Осипом Андреевичем Дорогобужским, отъехал в Москву служить к великому князю, который дал ему Дмитров[1757].

Дети Андрея Борисовича (Владимир, Юрий, Василий и Иван Лугвица) были боярами при Иване III и сыне его Василии[1758].

Ни один из них не имел потомства.

Мелкие тверские уделы

Мелкие тверские уделы, по характеру их происхождения, можно разделить на два разряда: одни — происхождения случайного, временного, другие — органически выросшие из больше крупных уделов. К первым относятся Городенский, Зубцовский и, кажется, Старицкий, ко вторым — Телятевский и Чернятинский.

Городенский удел

Городен или Городня — село на правом берегу Волги, в 28 верстах от Твери по течению реки. В древности это село было удельным городом, который в летописи называется и Городцом. Неизвестно, сколько времени этот город был уделом, неизвестны и князья Городенские. Но так как встречаются городенские монеты, то, несомненно, были и князья Городенские. Есть один князь, которого, кажется, можно признать за несомненного князя Городенского, это — Ярослав Александрович (1432 — ум. в 1435 г.), сын великого князя Тверского Александра Ивановича. Летописные известия о нем чрезвычайно скудны. В 1432 г. его посылал великий князь Тверской Борис Александрович (родной брат Ярослава) в Литву на помощь Свидригайлу в борьбе этого последнего с Сигизмундом за обладание Литовским княжеством[1759]. По всей вероятности, он же помогал Свидригайлу и в следующем, 1433 г.[1760] В 1435 г. в битве под Вилькомиром, где Свидригайло был разбит, Ярослав пал[1761].

По летописям не видно, чтобы у Ярослава было потомство, а в родословных он не упоминается.

Мы признаем этого князя Городенским или Городецким на основании следующего выражения Тверской летописи: «Сила с ним [Свидригайлом] тверская, князь Ярослав с ним, сила городецкаа». Если Ярослав представлял собою силу городецкую, то, конечно, как князь Городенский, пришедший к Свидригайлу на помощь с городенскими полками. (Летопись как бы так говорит: сила с ним из Тверской земли, а именно — городецкая.)

Надо полагать, что Городен, по смерти Ярослава, как удел выморочный, присоединен был к Твери.

Зубцовский удел

Зубцов стоит на правом берегу Волги, в которую, проходя город, впадает р. Вазуза. Время основания его неизвестно, но нет сомнения, что он — один из древних городов Северо-Восточной Руси. В 1210 г., во время спора Ярослава Всеволодовича с Мстиславом Мстиславичем из-за Новгорода, войска Мстислава взяли Зубцов. Впрочем, по примирении сторон город возвращен был Ярославу. В 1375 г., когда великий князь Московский Димитрий Иванович со всеми подручными ему князьями шел на Тверь, первым из городов взят был Зубцов, который по примирении князей опять возвращен был Твери. В 1399 г. великий князь Михайло Александрович поделил волости тверские между своими сыновьями, и Зубцов достался преемнику его, Ивану Михайловичу. Вообще, до великого князя Тверского Юрия Александровича Зубцов составлял пригород Твери, а потому отдельных князей не имел. После Юрия Александровича великокняжеский Тверской стол занял брат его Борис, а единственный сын Юрия, Иван Юрьевич, получил Зубцов. Он был единственным самостоятельным князем Зубцовским. Летописные известия или, лучше сказать, вообще известия о нем весьма скудны. Мы не знаем, когда он родился и каких лет остался по смерти отца (умер в 1425 г.); знаем только, что по смерти отца не он занял великокняжеский стол, так как еще были в живых родные дядья его, Борис и Ярослав, из которых первый и занял Тверской стол, дав своему племяннику Зубцов[1762]; далее, Иван Юрьевич упоминается в духовной грамоте митрополита Фотия, писанной в 1431 г.; в этой грамоте, в числе других князей, Фотий преподает благословение и ему[1763]; наконец, он упоминается в договорной грамоте Бориса Александровича с великим князем Московским Василием Васильевичем (1437–1440), по которой он принадлежит к молодшей братье Бориса: то же повторилось лет чрез тринадцать или больше в договоре между теми же лицами[1764].

Более ничего об этом князе не известно; не известно также, был ли он женат; но потомства его не видно ни по летописям, ни по официальным документам, ни по родословным.

Телятевский удел

Из Микулинского удельного княжества, первым князем которого был правнук Ярослава Ярославича, Михаил Александрович, выделился в первой половине XV в. Телятевский удел, названный так по Телятеву, может быть, нынешней деревне Телятьеву, в 8 верстах от Микулина и в 40 верстах от г. Старицы, или по другому Телятьеву — в Ржевском уезде при р. Белейке[1765]. У самого младшего из внуков Михаила Александровича, у Александра Федоровича Микулинского, было два сына, из которых старший, Борис, занимал собственно Микулинский удел, а второй, Федор, получил в удел Телятево. Таким образом, первым и единственным владетельным князем Телятевским был Федор Александрович (1397–1437), живший при великом князе Тверском Борисе Александровиче (1425–1461). Этот Федор Александрович в летописях не упоминается; но он известен нам по одному официальному акту, а именно по жалованной грамоте великого князя Тверского Бориса Александровича, данной тверскому Отрочу монастырю; здесь он упоминается, после великого князя, в числе других удельных князей, от которых дается эта грамота[1766]. В некоторых старых родословных[1767] он прямо называется князем Телятевским.

От брака с неизвестной Федор Александрович имел четверых сыновей: Михаила[1768], Андрея, Юрия и Василия. Из них Юрий и Василий были бездетны, а Михаил, бывший в боярах у великого князя Московского Ивана III, прозвавшийся почему-то Вашутой, оставил своему потомству двойную фамилию Телятевских-Вашутиных. Сын Андрея Федоровича, Иван Андреевич, имел прозвище Пунко, почему три бездетных сына его носили отдельное прозвание князей Пунковых[1769].

Чернятинский удел

Димитрий Еремеевич Дорогобужский, правнук Михаила Ярославича, имел двух сыновей, Андрея и Ивана, из которых первый занимал собственно Дорогобужский удел, а второму из Дорогобужского удела выделено Чернятино или Чернятин. Где находился Чернятинский удел, точно и определенно указать нельзя. Впрочем, догадки историка Тверского княжества[1770] по этому предмету надо, кажется, признать несомненно верными. В Тверской губернии есть одна деревня Чернятино в Кашинском уезде, в 30 верстах от города, по левую сторону от Бежецкого тракта; но эту деревню нельзя принимать за бывший удельный город по ее отдаленности от главного центра Дорогобужского удела, из которого выделился удел Чернятинский, который и надо искать по близости к первому. В нынешнем Клинском уезде Московской губернии, прилегающем именно к той части Тверской губернии, в которой находился Дорогобужский удел, есть две деревни, носящие название Чернятина; обе лежат в северо-западном направлении от Клина, в недалеком расстоянии от нынешней границы Тверской губернии; одно Чернятино — при речке Яузе, в 26У_2 верстах от Клина, другое — на р. Ламе[1771]. Географическое положение этих деревень по отношению к Дорожаеву, бывшему Дорогобужу, не оставляет, кажется, сомнения в том, что одно из этих Чернятиных и составляло в конце XIV или начале XV в. центр Чернятинского удела. В таком случае удел Дорогобужско-Чернятинский должен был тянуться от верховьев р. Шоши чрез верховья впадающей в нее р. Лоби и по среднему течению р. Ламы, и граничит с уделом Микулинским по своему северо-западному рубежу. Бездетный Семен Дорогобужский, брат Еремея, отказал свою часть Дорогобужского удела Михаилу Александровичу, тогда еще только князю Микулинскому. Вступаясь за Еремея, во владение которого должен был бы поступить выморочный удел его бездетного брата, Димитрий Иванович Донской отнял у Михаила Градок, который составлял часть Семенова удела. Теперь есть деревня Городище (Зубцовского уезда), на расстоянии 3–4 верст от Дорожаева вниз по течению р. Шоши[1772]. Если Дорогобужско-Чернятинский удел соприкасался к Микулинским, то названная деревня (Городище) и была, надо полагать, тем Городцом, который составлял часть Семенова удела.

Первым удельным князем Чернятинским[1773], как уже замечено выше, был Иван Димитриевич (1407 г.)[1774], который известен только по родословным, как и его сын Семен, живший, по сравнению с его двоюродными братьями, детьми Андрея Димитриевича Дорогобужского, во второй половине XV в. Дети Семена Ивановича: Иван, Андрей и Александр, известные также исключительно по родословным, вероятно, видели падение самостоятельности Тверского княжества, но были ли они удельными владетельными князьями, сказать трудно, так как годов кончины ни их, ни отца их мы не знаем.

В заключение заметим, что автор сомневается в существовании чернятинских (а также и телятевских) князей как удельных (вероятно, он хотел сказать: владетельных) на том основании, что мы нигде, кроме родословных, не встречаемся с прозванием этих князей. На это можно заметить пока только одно: что мы знаем о существовании таких удельных владетельных князей на Тверской земле, о которых не говорится не только в летописях и каких-либо официальных актах, но и в родословных. Эти князья имели свой удел.

Старицкий удел

Этот удел, очевидно, имел своим центром нынешний уездный город Тверской губернии Старицу, на р. Волге. Но старицких князей за татарский период нашей истории мы не знаем ни одного: мы не встречаемся с ними ни в летописях, ни в актах, ни в родословных, ни в других каких-либо литературных памятниках или памятниках словесности вообще; мы знаем о существовании их только по старицким монетам, хранящимся в Тверском музее древностей[1775].

Великое княжество Рязанское и княжества Муромское и Пронское

Рязань (Резань), теперь селение Старая Рязань, на правом берегу р. Оки, против г. Спаска, в четырех верстах от устья р. Прони вниз по течению Оки, в первый раз упоминается в летописях с 1096 г.[1776] Как окончательная форма слова «Рязань» (после «Резань» и «Рязань»), так и грамматический род его установились не вдруг: первоначально писали «Резань», «Резан» наряду с формой «Рязань», которая вытеснила первые две формы; что касается грамматического рода этого слова, то оно первоначально употреблялось в мужском роде[1777]. Кстати заметим еще, что слово «Рязань» летописи употребляют как для обозначения города, так и всей Рязанский области[1778].

О времени основания Рязани до нас не дошло известий. Наши историки[1779] относительно этого предмета предлагают только более или менее правдоподобные догадки. По завещанию Ярослава I (умер в 1054 г.), сын его Святослав получил Чернигов с Тмутараканью, Муромом, Рязанью и вообще страною вятичей. Такая громадная полоса владений черниговского князя, конечно, не могла смущать других князей, получивших несравненно меньшие по объему уделы, потому что земля вятичей и вообще земли бассейна Оки были слабо населены. В половине XI в. более значительным городом в северной полосе владений черниговского князя выступает Муром — крайний северный пункт Черниговского княжества. Но так как этот город отделяло слишком большое пространство от главного центра княжества, от Чернигова, то, естественно, у черниговских князей могла и должна была явиться потребность связать крайние пункты своих владений с центром, централизовать подчиненные рязанские племена и противопоставить укрепленные пункты напору кочевых варваров. Именно около времени образования княжества Рязанского на юго-восточные пределы Руси начинают налегать половцы, которые потеснили далее, к северу, мещеру и раскинули вежи свои до самых берегов р. Прони. Основание города на Оке в том месте, где эта река достигает наибольшего юго-восточного изгиба и, приняв р. Проню, поворачивает на север, без сомнения, удовлетворяло помянутым выше потребностям времени. Вероятно, здесь существовали уже финские поселения; потом пришли русские колонисты, срубили обычный острог и начали собирать с туземцев ясак. «Мы едва ли будем далеки от истины, — заключает свои догадки о начале Рязани историк Рязанского княжества[1780], — если начало города отнесем к шестидесятым годам XI в. и основание его припишем деятельности Святослава Ярославича Черниговского».

Происхождение самого слова «Рязань» точно еще не определено до настоящего времени; во всяком случае, положительно отвергается происхождение его от глагола «резать» и от монеты резан; его считают скорее принадлежащим к тем географическим названиям, которые перешли к славянам от туземцев — финнов, подобно именам Мурома, Оки, Москвы и др., и сближают с местным названием «ряса», означающим топкое, болотистое место, обыкновенно поросшее мелким кривым лесом или кустарником[1781]. В связи с этим корнем находится несколько рек Ряса[1782], в южной половине Рязанской губернии, и г. Ряжск. Сравнительно недавно рязанский протоиерей Любомудров[1783] предложил больше, кажется, остроумное, чем правдоподобное толкование названия Рязани: он производит это название от имени одного из мордовских племен Эрзни. Мы уже видели, что это племя жило в нынешней Нижегородской губернии, где имело нечто вроде столицы — Эрземас, ныне г. Арзамас. Но о. Любомудров небезосновательно доказывает, что это племя жило и в нынешней Рязанской губернии. Впрочем, об этом последнем не будем говорить: отметим только самое производство слова «Рязань» от Эрзни: автор объясняет это происхождение чрез посредство свойственной русскому языку перестановки звуков или слогов (метатезис), так что слово «Эрзня», по его толкованию, потерпело такое превращение: из «Эрзня» образовалось слово «Эрзань», а из этого последнего, при посредстве того же метатезиса, образовалось слово «Резань»[1784], которое потом превратилось в постоянную, установившуюся форму «Рязань».

Вторая половина XI в., в котором образовалось Черниговское княжество, и начало XII в. прошли для черниговских князей в борьбе их с своими же родичами, а также и в борьбе между собою, как у Всеволода Олеговича с дядей его Ярославом Святославичем, который изгнан был племянником из Чернигова в 1127 г. Ярослав, княживший в Чернигове после братьев Олега и Давида и изгнанный оттуда в помянутом 1127 г., удалился опять в Муром, где он сидел и до занятия Черниговского стола и где вскоре (в 1129 г.) скончался, не видав больше Чернигова, так что с 1127 г. земли Муромо-Рязанские стали иметь своего отдельного князя и начали выделяться в самостоятельное княжество, отдельное от Черниговского. По смерти Ярослава Святославича Рязанскую землю наследовали дети его, Святослав, Ростислав и Юрий. Святослав, занимавший Муром, скончался в 1145 г.; в Муром перешел на княжение Ростислав, который оставил Рязань младшему сыну своему Глебу[1785]. Юрий жил, кажется, в Муроме; по крайней мере, везде называется Муромским[1786].

Более близкими соседями муромо-рязанских князей были владимиро-суздальские князья, которые, по большей части, распоряжались ими, как князьями подручными. Попытки их освободиться от этого подручничества, не закрепленного никакими договорами, не имели успеха. В раздорах, происходивших из-за обладания Киевом, между потомками Мономаха принимали участие и рязанские князья. Так, в борьбе князя Суздальского Юрия Долгорукого с племянником его Изяславом Мстиславичем участвовал муромо-рязанский князь Ростислав Ярославич, державший сторону друга своего Изяслава. Ростислав и Андрей, дети Юрия Долгорукого, по приказу последнего пошли на Рязань и выгнали оттуда, в 1146 г., Ростислава, который вместе с сыном Глебом «бежа в Половци ко [хану] Атукови»[1787]. Впрочем, изгнанник в следующем году возвратился в свою отчину и потом участвовал в походе Юрия на Киев против прежнего друга своего Изяслава.

Преемники Юрия Долгорукого также совершенно свободно распоряжались как рязанскими князьями с их ратными силами, так и самою Рязанскою областью. Андрей Боголюбский, в своих столкновениях с Новгородом и болгарами (1169–1171 гг.), совершенно свободно пользовался силами рязанскими и муромскими[1788].

После убийства Андрея Боголюбского (1174 г.) ростовцы, суздальцы и переславцы собрались во Владимир на вече для избрания князя. Этим обстоятельством воспользовался Глеб Ростиславич Рязанский, который, чрез бояр своих, пропагандировал во Владимире мысль об избрании на Владимирское княжение племянников Андрея Боголюбского Ростиславичей[1789], несмотря на то что еще живы были сын Боголюбского Юрий[1790], а главное — братья его, Михалко и Всеволод. Когда последние восторжествовали над Ростиславичами, Глебу Рязанскому пришлось открыто принять участие в борьбе шурьев своих с их дядями[1791]. Мстислав Ростиславич, бежавший от Всеволода Юрьевича к Глебу Рязанскому, возбуждал последнего к войне с владимирским князем. В 1177 г., в конце лета, Глеб обратил в пепел Москву и окрестные селения. Всеволод, к которому пришли на помощь сыновья Святослава Всеволодовича Черниговского и Владимир Глебович, князь Переславля южного (племянник Всеволода), выступил к Коломне; здесь он узнал, что Глеб Ростиславич, наняв половцев, вступил в Суздальскую землю с другой стороны, предавая все огню и мечу, взял Боголюбов и ограбил тамошнюю, еще Андреем Юрьевичем богато украшенную церковь. Всеволод двинулся по направлению к Владимиру и сошелся с рязанцами на берегах р. Колокши, где произошел бой, из которого победителем вышел великий князь Владимирский: Глеб, сын его Роман и Мстислав Ростиславич, Всеволодов племянник, взяты были в плен. По заступничеству Всеволодова союзника, Святослава Всеволодовича Черниговского, Глебу предложена была свобода с условием, чтоб он навсегда отказался от княжения и ушел в Южную Русь, но рязанский князь заявил, что он скорее согласен умереть в неволе, и действительно через несколько дней скончался[1792]. Устрашенные такими событиями, рязанцы выдали Всеволоду и другого Ростиславича, Ярополка. Вскоре обоих Ростиславичей озлобленные на них владимирцы, вопреки, кажется, воле великого князя, ослепили, и это обстоятельство так сильно подействовало на Всеволода, что он поторопился освободить Глебова сына Романа. После того рязанские князья участвуют во всех походах Всеволода как князья подручные.

Вскоре Всеволоду пришлось вмешаться в чисто внутренние дела Рязанского княжества. Многим обязанный Святославу Черниговскому, у которого жил по изгнании Боголюбским из Суздальской земли, Всеволод, по делам новгородским, становится теперь врагом своего благодетеля: считая Новгород Великий достоянием Мономахова рода, владимирский князь не мог равнодушно смотреть на то, что новгородцы по смерти Мстислава Ростиславича Смоленского, занимавшего Новгородский стол после брата своего Романа до 1180 г., обратились за князем для себя в Чернигов к Святославу, и черниговский князь отпустил к ним своего сына. В то же время меньшие сыновья умершего Глеба Ростиславича Рязанского жаловались Всеволоду на старшего брата своего Романа, Святославова зятя, что он, по внушениям тестя, отнимает у них уделы. Всеволод выступил против Романа, на помощь к которому Святослав прислал сына своего Глеба[1793]; рязанские князья встретили владимирского князя в Коломне; здесь Всеволод захватил Святославича в плен, на берегах Оки разбил передовой отряд Романа, взял г. Борисов, осадил Рязань и тут же заключил мир. Роман и братья его признали Всеволода своим покровителем и удовольствовались теми уделами, какие назначил им, по своей воле, владимирский князь[1794].

Лет через шесть Всеволоду опять пришлось вмешаться во внутренние дела Рязанского княжества по поводу происшедших там в 1186 г. усобиц между рязанскими князьями. Роман, Игорь и Владимир тайно умышляли на младших братьев, Всеволода и Святослава, а потом осадили их в Пронске[1795]. Великий князь Всеволод Юрьевич не мог немедленно вступиться за угнетенных, потому что отвлечен был болгарами. Но и тогда, когда воеводы его возвратились из болгарского похода, он хотел подействовать на старших рязанских князей убеждениями, те, однако, с гордостью отвергли его советы, заявив, что хотят быть независимыми. Между тем Святослав, обольщенный старшими братьями, изменил Всеволоду Глебовичу, который находился тогда у великого князя Владимирского, и сдал им Пронск, где было 300 человек владимирских ратников; Роман полонил их вместе с женой, детьми и боярами Всеволода Глебовича. Скоро, однако, рязанские князья образумились и при посредстве черниговского епископа Порфирия, к епархии которого принадлежала и Рязанская земля, хотели примириться с великим князем Владимирским, к которому, с той же целью примирения, явились и послы от Святослава Киевского. Но Порфирий, действуя как переветник, своим коварством только раздражил великого князя: Всеволод огнем и мечом опустошил Рязанскую область.

Великий князь Владимирский до того был силен, что голоса его слушались не только рязанские князья, но и киевский князь. Святослав в самом конце XII в. (1194 г.) ссорился с рязанскими князьями из-за границ и хотел вместе с другими Олеговичами Черниговскими смирить их мечом, но не смел этого сделать без согласия Всеволода: не получивши этого согласия, он должен был вернуться восвояси из похода, который он предпринял было против Рязани[1796].

В начале XIII в. в Южной Руси происходили междоусобия из-за обладания Киевом и Галичем; там же, т. е. в Южной Руси, в Переславле, сидел сын великого князя Владимирского Ярослав, которого выгнал оттуда Всеволод Черниговский (1206 г.). Всеволод Юрьевич выступил в поход на Чернигов; к нему присоединились князья Муромские и Рязанские. Но по некоторым обстоятельствам[1797] вместо похода на Чернигов Всеволод Юрьевич вынужден был смирять рязанских князей; в Рязанской области он оставил своих наместников и тиунов, а потом послал туда сына своего Ярослава. Недружелюбное отношение рязанцев к Ярославу еще раз заставило Всеволода пройти по Рязанской земле с огнем и мечом: города были пожжены, почти все князья взяты в плен, множество рязанцев великий князь захватил с собой и расселил в Суздальской области. Избавившиеся от владимирского плена рязанские князья, Изяслав Владимирович и Михаил Всеволодович, зять Всеволода Чермного, в 1209 г.[1798], в отмщение великому князю Владимирскому, пустошили окрестности Москвы, но посланный на них Юрий, сын Всеволода, разбил их наголову[1799].

Плененные Всеволодом Юриевичем рязанские князья освобождены были преемником его, Юрием Всеволодовичем, в 1212 г. Юрий вскоре потом вынужден был уступить великокняжеский Владимирский стол старшему брату своему, Константину Ростовскому. При этом благодушном князе рязанским князьям нечего было опасаться давления извне, т. е. со стороны того же владимирского князя, и в Рязани опять поднимаются усобицы. Глеб Владимирович, еще при Всеволоде III хотевший погубить остальных князей Рязанских доносом, теперь (1217 г.) условился с братом своим Константином лишить их жизни. Коварно пригласивши князей на пир, пятерых двоюродных братьев и родного брата Изяслава, они всех их избили вместе с их боярами. Участи этих князей избег двоюродный брат Глеба и Константина, Ингварь Игоревич, занимавший тогда Старую Рязань, который рано или поздно мог отмстить братьям-союзникам за смерть своих родных братьев. Глеб и Константин с половцами пошли в 1218 г. к Старой Рязани, но Ингварь разбил половцев, а братья-союзники бежали: Глеб бежал в степь, где в 1219 г. скончался умалишенным, а Константин, после долгих скитальчеств, ушел к Ростиславу Михайловичу (сыну Михаила Черниговского), русскому князю сербской Мачвы. Ингварь наследовал всю Рязанскую область и с дружиной великого князя Владимирского вторично разбил половцев[1800].

На долю детей Ингваря Игоревича выпала тяжкая година Батыева нашествия, но о них узнаем из их биографических очерков.

Что касается состава Рязанской области, то, кроме Старой Рязани, в ней были города: Переславль, нынешняя Рязань, при впадении р. Трубежа в Оку; Пронск на р. Проне; Белгород, теперь Белгородище или Белгородье, в Веневском уезде Тульской губ. на р. Полосне, правом притоке р. Осетра, в 16 верстах от уездного города[1801]; Борисов-Глебль, от которого осталось только пустое городище[1802]; Ростиславль, теперь деревня на р. Оке и Осетре в Каширском уезде Тульской губернии[1803]; Ижеславль или Ижеславец; Воино, Дубок, Перевитск, наконец, Коломна, отнятая у рязанцев в начале XIV в. Юрием Даниловичем Московским, и ми. др.[1804] О Муроме не говорим здесь: о нем, как и о Пронске, речь будет впереди.

В заключение этого краткого вступления в биографические очерки князей Муромо-Рязанской области за татарский период напомним и заметим, что рязанские князья, младшая ветвь Святославичей Черниговских, не могли считаться самостоятельными князьями в продолжение почти полутораста лет первоначального существования Рязанского княжества, потому что они находились в тесной связи с Черниговом. Только с 1127 г. становится отдельным князем в Муромо-Рязанский земле Ярослав Святославич; но и после него до XIV в. рязанские князья не могут считаться совершенно самостоятельными, так как ими совершенно свободно распоряжаются великие князья Владимирские. Прибавим еще к этому, что столицей рязанских князей сначала была Рязань, теперь Старая Рязань, а потом Переславль, теперь губернский г. Рязань. До нас не дошло никаких известий о том, когда Переславль сделался новой столицей Рязанского княжества; явно таковой он выступает в XIV в.; но надо полагать, что он сделался столицей еще в XIII в. и, вероятно, вскоре после нашествия Батыя; по крайней мере, так думают наши историки[1805].

Собственно Великое княжество Рязанское

Ингварь Ингваревич

1238 — ум. в 125?

В 1237 г., в начале зимы, татары двинулись из Болгарии чрез мордовские земли на юго-запад и остановились на р. Онузе[1806]. Отсюда Батый послал к рязанским князьям послов, двух мужей и какую-то «жену-чародеицу» с требованием десятины в князьях, людях, в конях каждой масти: белых, вороных и т. д.[1807] Великий князь Рязанский Юрий Игоревич собрал из родичей совет, на котором решено было стоять против татар до последней крайности. В таком смысле и дан был ответ татарским послам, которые после того пошли далее, во Владимир, с такими же требованиями. Юрий Игоревич, посоветовавшись с князьями и боярами, послал одного из племянников своих Ингваревичей к великому князю Владимирскому Юрию Всеволодовичу, а другого — к Михаилу Всеволодовичу Черниговскому с просьбой присоединиться к нему против общего врага[1808]. Между тем сами рязанские князья, соединив свои дружины, пошли к берегам р. Воронежа; в то же время Юрий Игоревич отправил к Батыю посольство с сыном своим Федором во главе[1809]. Но ни просьбы оставить Рязанскую землю в покое, ни дары не имели успеха; а между тем князья, к которым Юрий Игоревич посылал за помощью, отказались от последней: Юрий Всеволодович надеялся одними собственными силами справиться с врагом, а черниговские князья, по некоторым известиям[1810], не хотели дать помощи потому, что рязанские князья в свое время не были на р. Калке, где русским князьям в первый раз пришлось познакомиться с монголами. В таких критических обстоятельствах Юрий Игоревич решился укрывать свои силы в укрепленных городах, хотя, конечно, дело не могло обойтись без стычек и в открытом поле[1811].

Истребив по пути города Пронск, Белгород и Ижеславец, татары, в половине декабря, подступили к Рязани и обнесли ее тыном, пять дней граждане защищались до изнеможения; на шестой татары сделали общий приступ, ворвались в город, и началось поголовное истребление жителей: Юрий Игоревич был убит; его супруга с родственницами и боярынями укрылась в соборной церкви Бориса и Глеба, но не избежала общей печальной участи; граждан распинали, связывали им руки и стреляли в них, как в цель; «оскверняли святыню храмов насилием юных монахинь, знаменитых жен и девиц в присутствии издыхающих супругов и матерей». Пограбивши и предавши здесь все огню и мечу, татары двинулись по направлению к Москве[1812]. Только теперь великий князь Владимирский высылает против татар сына своего Всеволода и воеводу Еремея Глебовича с владимирскими полками; с ними был и рязанский князь Роман Ингваревич. Русские князья разбиты были наголову: Всеволод Юрьевич бежал во Владимир, Роман Ингваревич и воевода Еремей Глебович легли на поле битвы[1813].

В некоторых позднейших сборниках XVI и XVII вв. встречаются повести о трагической кончине Юрьева сына Федора с супругой Евпраксией с сыном Иваном Постником. Юрий Игоревич отправил к Батыю сына своего Федора с дарами; предводитель монголов, узнав о красоте Федоровой супруги, пожелал видеть ее, но князь с презрением отказался удовлетворить желание Батыя, почему и убит был по приказанию последнего. Узнавши об участи своего супруга, Евпраксия вместе с сыном-младенцем бросилась из высокого терема на землю «и заразися до смерти…». «И от сее вины зовется чудотворец Николай Зарасский (зарайский), яко ту Евпраксия, с сыном своим, сама себя зарази». Юрий Игоревич решился дать битву татарам в поле, где легли все храбрые воины рязанские с князьями Пронским, Коломенским и Муромским[1814].

Таким образом, при нашествии Батыя на Рязанскую землю погибли следующие рязанские князья: великий князь Юрий Игоревич, сын его Федор и внук Иван Постник, Олег, брат Юрия и его же племянники-Ингваревичи: Роман, Глеб и Давид[1815].

Итак, в живых остались только Ингварь Ингваревич, благодаря случайности (перед приходом татар он послан был за помощью в Чернигов), и брат его Олег; но этот последний взят был татарами в плен.

Ингварь Ингваревич, по известному нам сказанию, прибыл из Чернигова в Рязань вскоре по уходе оттуда татар. Первою заботой князя было отыскать и предать земле тела убитых родственников и вообще всех павших от татарского меча, — очистить город от гниющих трупов, исправить и освятить обгорелые храмы и пр. Вскоре спасавшиеся по лесам рязанцы стали выбираться из своих убежищ; города и селения стали наполняться народом и отстраиваться[1816]. Вообще, вся деятельность Ингваря должна была сосредоточиться на внутреннем устроении княжества, почему сказание и замечает, что он «обнови землю Резанскую и церкви постави и монастырь согради» и пр. О борьбе с татарами он, конечно, не мог и думать, хотя эти варвары и давали себя чувствовать: так, в 1239 г. они сожгли Муром, разорили некоторые города по р. Клязьме, завоевали Мордовскую землю и вообще коснулись северной части Рязанской области[1817].

О времени кончины Ингваря Ингваревича до нас не дошло известий; можно, впрочем, на основании некоторых соображений полагать, что он скончался в 1252 г. или около этого года, не оставив потомства[1818].

Олег Ингваревич Красный

1230 — ум. в 1258 г

Олег Ингваревич, брат Ингваря, по помянутому выше указанию, взят был татарами в плен в битве под Коломной, в январе 1237 г., — был принуждаем Батыем к принятию его веры, от которой смело и резко отказался, презирая явно угрожавшую ему за то смерть. Однако он был пощажен ради редкой его красоты. Из плена он выпущен был только в 1252 г. Из шестилетнего периода его княжения по летописям нам известно только, что при нем (в 1257 г.) татары «изочли» всю землю Суздальскую, Рязанскую и Муромскую и что в 1258 г., в среду на Страстной неделе, он принял иноческий образ и схиму (неизвестно, с каким именем) и скончался 8 (по другим — 20-го) марта и положен в храме Святого Спаса[1819].

От брака с неизвестной Олег Ингваревич оставил сына Романа.

Роман Олегович

1258 — ум. в 1270 г

Олег Ингваревич, как сейчас сказано было, скончался в марте 1258 г., оставив единственного сына Романа, который и занял стол отца своего.

Двенадцатилетнее княжение Романа Олеговича летописи обошли молчанием; они передают только трагический эпизод о его религиозно-геройской кончине, как о событии из его жизни, выходящем из ряда обыкновенных и дающем летописцу случай сделать религиозно-нравственное назидание читателю и указать достойный подражания пример твердого стояния в отеческой вере. Летописи так передают этот эпизод. В 1270 г. хану Менгу-Тимуру донесли, что князь Роман произносит хулу на него и на веру его (магометанскую, только что принятую братом и предшественником Тимура, ханом Берге); вследствие этого хан вызвал Романа в Орду и предал его в руки татар, которые надеялись принудить его к принятию их веры, но услышали от князя опять хулу на последнюю; разъяренные таким поруганием их веры, фанатики отрезали у Романа язык, потом пальцы на руках и ногах и, наконец, голову, которую воткнули на копье. Эта казнь, по поводу которой летописи припоминают страдания Иакова персидского и предка Романова Михаила Черниговского, убитого в Орде в 1246 г., совершена была 19 июля. Этот князь-мученик причтен православною церковью к лику святых[1820].

Роман Олегович от брака с Анастасией, известной нам из приписки к рязанскому списку Кормчей книги только по имени, оставил троих сыновей: Федора, Ярослава и Константина, последовательно занимавших великокняжеский Рязанский стол[1821].

Федор Романович

1270 — ум. в 1294 г

После Романа Олеговича, как сейчас мы сказали, осталось три сына; из них Федор сел на Рязани, а Ярослав — на Пронске, который с 1237 г. числился за Рязанью.

О деятельности Федора Романовича летописи совершенно умалчивают. Знаем только, что в его княжение Рязанская земля испытала два татарских набега: в 1278 г. татары набегали на Рязань, а в 1288-м ордынский князь Елорт или (как называет его Карамзин) Елортей, сын Темира, воевал Рязанскую, Муромскую и Мордовскую земли. При передаче этого эпизода летопись ничего не говорит о рязанском князе[1822].

Что касается летописных известий об этом князе, то единственное из них передает только, что он скончался зимой 1294 г.[1823]

Ни из летописей, ни из родословных не видно, чтобы Федор Романович имел детей; неизвестно даже, был ли он женат.

Ярослав Романович

1270 — ум. в 1299 г

Летописи не передают никаких известий о том, кто занял Рязанский стол по смерти Федора Романовича. Братья последнего, Ярослав и Константин, оба оставались в живых; из них первый называется в летописях или просто князем Пронским, или великим князем Пронским, и хотя мы не видим, чтобы он где-нибудь назывался князем Рязанским, тем не менее нельзя не допустить, что по смерти Федора Романовича Рязанский стол занял он, как следующий по старшинству брат[1824].

О жизни и деятельности Ярослава Романовича до нас не дошло никаких известий; летописи отмечают только год его смерти — 1299[1825].

Ярослав Романович от неизвестной нам супруги[1826] оставил сына Ивана. Но есть несколько темноватое летописное известие, несомненно свидетельствующее о том, что у Ярослава был не один сын, а другой, нелетописный источник прямо называет Михаила Ярославича[1827].

Константин Романович

1270 — ум. в 1306 г

Если родословные верно считают Константина самым младшим сыном Романа Олеговича (а мы не имеем летописных данных отвергать верность их показания), то он занял Рязанский стол по смерти Ярослава, т. е. в 1299 г., а дети Ярослава оставались в своей отчине, т. е. в Пронске.

Летописные известия о Константине чрезвычайно скудны: летописи говорят только о столкновении с ним московского князя и о кончине его.

В 1301 г. (по одним, в 1300 г. — по другим) по не объясненным летописями причинам Даниил Александрович Московский предпринял поход против Константина[1828]. В битве, на стороне последнего, участвуют и татары, каковое обстоятельство заставляет догадываться, что между московским и рязанским князьями уже были какие-то несогласия и что Константин ожидал нападения и готовился (пригласил татар) к отпору его. Рязанский князь проиграл битву, взят в плен «некоею хитростью» и изменою своих бояр и отведен в Москву, где содержался «в чести», так как Даниил Александрович хотел укрепиться с ним крестным целованием и «отпустить его на Рязань». Но дело почему-то затянулось: Даниил в 1303 г. скончался, а Константин все еще находился в плену. Сын и преемник Даниила, Юрий, в 1306 г. вдруг почему-то надумал разделаться с пленником: он приказал убить его. Летопись замечает при этом, что рязанский город Коломна остался за Москвой[1829].

Константин Ярославич от брака с неизвестной имел единственнего сына Василия.

Василий Константинович

1301 — ум. в 1308 г

О Василии Константиновиче сохранилось одно только летописное известие, именно в Никоновской летописи, в которой под 1308 г. говорится: «Того же лета убиен бысть в орде князь Василий Костянтинович рязанский». В том же году и самая Рязань (вероятно, Рязанская земля) потерпела нападение от татар[1830].

В летописях нет прямых указаний на то, кто занял Рязанский стол после Константина Романовича; но если в вышеприведенном летописном известии Василий назван рязанским князем не в общем смысле, то преемником Константина надо считать его: он, по стечению обстоятельств, мог занимать Рязанский стол раньше старших внуков святого Романа. С 1301 г., когда Константин взят был в плен, до 1306 г., т. е. до убиения этого князя, Рязанский стол еще не мог считаться свободным; естественно предполагать, что лицо законного князя Рязанского в период времени от 1301 по 1306 г., т. е. за время пребывания Константина в плену, мог представлять только сын последнего. Но по убиении Константина сын его Василий, в силу пятилетнего заведывания Рязанским княжеством, мог последнее удержать за собой, помимо старших внуков Романа, т. е. Ярославичей. Эти Ярославичи до 1306 г. не могли оспаривать Рязанского стола у Василия, так как еще жив был, хотя и в плену, законный рязанский князь, а Василий представлял только лицо его; но по убиении Константина Ярославича племянники его, как старшие внуки Романа, могли предъявить свои права на Рязанский стол; может быть, как некоторые догадываются, Василий и убит в Орде по их проискам[1831].

Неизвестно, был ли женат Василий Константинович; во всяком случае, потомства он не оставил.

Иван Ярославич

1300 — ум. в 1327 г

После Василия Константиновича Рязанский стол занят был двоюродным братом его, князем Пронским Иваном Ярославичем. В летописях, хотя и не прямо, т. е. не по имени, он упоминается под 1300 г.[1832] В летописях нет известий о том, в котором году он занял Рязанский стол, но мы за несомненное полагаем, что в 1308 г., по смерти Василия, потому что он один оставался старшим в потомстве Ярослава Святославича.

И об этом князе, как и о его предшественниках, летописи мало дают нам сведений: они передают только два факта из его жизни. В 1320 г. Юрий Данилович Московский предпринял против него поход, о причинах которого летописец ничего не говорит, но не видно, чтобы дело доходило до битвы; летопись говорит только, что князья примирились[1833]. Затем летописи говорят еще только об убиении его в 1327 г., но факт этот передают различно: по одним летописям, выходит как будто так, что Иван Ярославич убит в то время, когда татары с Иваном Даниловичем Калитой, по приказанию хана, наказывали тверичей за убиение Шевкала; из других летописей нельзя с достаточною ясностью сделать вывод, была ли какая-нибудь связь между нашествием татар на Тверь и убиением рязанского князя; по третьим, наконец, Иван Ярославич убит татарами в Орде. Но все летописи, кроме Никоновской, согласно считают годом убиения его 1327 г.[1834]

Иван Ярославич от брака с неизвестной оставил сына Ивана, прозванием: по одним летописям — Коротопола, по другим — Коротополого.

Иван Иванович Коротопол

1327 — ум. в 1343 г

Иван Иванович Коротопол в первый раз упоминается в летописях под 1327 г., по случаю занятия им Рязанского стола после убиения отца его татарами[1835].

О первых 5–6 годах княжения Ивана Ивановича, т. е. до 1333 г., летописи ничего не говорят. В 1333 г. Иван Данилович Калита выступил в поход против Новгорода; в числе ходивших с ним князей упомянуты (впрочем, не поименно) и князья Рязанские[1836]. Коротополу не было никакого интереса помогать Калите против Новгорода, с которым у рязанских князей не было никаких столкновений, и в таком случае не будет неправдоподобным предположение, что мир, заключенный предшественниками Калиты и Коротопола в 1320 г., ставил рязанских князей в некоторое подчиненное отношение к московским. Затем до 1340 г. Иван Иванович не появляется на страницах летописей, — в этом же последнем году мы видим его в Орде, откуда он сопровождает татарского военачальника Товлубия, посланнего ханом Узбеком на смоленского князя Ивана Александровича; в Переславле (рязанском) к татарам должна была присоединиться рязанская рать.

По пути из Орды Коротопол встретил брата своего (двоюродного) Александра Михайловича, князя Пронского, ехавшего в Орду с выходом, ограбил, привез в Переславль и там убил[1837]. Мстителем за Александра является сын его Ярослав-Димитрий: в 1342 г. он прибыл из Орды с татарским войском и ханским послом Киндяком к Переславлю; Ярослав с татарами осадил город; Коротопол целый день отбивался от осаждавших, «а на ночь побежал вон». Киндяк и татары вошли в город, одних из граждан перебили, других забрали в плен. Рязанский великокняжеский стол занял Ярослав, но, по известию некоторых летописей, начал княжить в Ростиславле, может быть, потому, что Переславль после татарского погрома совсем опустел. В следующем, 1343 г. Иван Коротопол был убит, но где именно, кем и почему — это остается загадкой[1838].

Был ли женат Иван Иванович, неизвестно; во всяком случае, потомства он не оставил[1839].

Ярослав-Димитрий Александрович

1340 — ум. в 1344 г

Ярослав Александрович при Иване Коротополе сидел, без сомнения, в Пронске с отцом своим, а в 1342 г., по изгнании из Переславля Коротопола, с соизволения хана занимал великокняжеский Рязанский стол, но жил в Ростиславле[1840]. Летописи передают об этом князе только два известия: об изгнании им из Переславля убийцы отца его, Ивана Коротопола[1841], и о кончине его, последовавшей в 1344 г.[1842]

От брака с неизвестной Ярослав Александрович оставил единственного сына Владимира, князя Пронского.

Иван Александрович

Ум. в 1351 г

Так как после Ярослава Рязанский стол занимают не его дети, то надо полагать, что он был младшим братом и занимал Рязанский стол, помимо старшего Ивана, только по воле хана (как это известно и по летописям), и то благодаря случайным обстоятельствам. Трудно только объяснить себе, почему он, а не старший брат выступил мстителем за убиение отца.

Иван Александрович занял Рязанский великокняжеский стол в 1344 г. Летописи называют его Василием и отмечают только год его смерти — 1351-й. От брака с неизвестной он оставил знаменитого впоследствии сына Олега[1843].

Олег Иванович

1350 — ум. в 1402 г

В 1353 г. 22 июля, месяца три спустя по смерти великого князя Московского Семена Гордого, когда преемник его еще был в Орде, рязанцы захватили московскую волость Лопасню; лопасненский наместник Михаил Александрович взят был в плен и до выкупа содержался в жестоком заключении; при этом летопись в первый раз упоминает об Олеге Ивановиче: «Князь же их [т. е. рязанцев] Олег Иванович тогда еще был млад»[1844]. Лопасня осталась за Рязанью, и московский князь Иван Иванович не вступался за нее, может быть, потому, что в этом году был в Орде, где спорил о великокняжеском столе с Константином Васильевичем Суздальским; и впоследствии московский князь не имел никаких столкновений с Рязанью, хотя Лопасня и могла подать к тому повод. В отношениях московского князя к рязанскому можно даже отметить, за рассматриваемое время, больше характерное явление, чем возможный раздор из-за Лопасни: в 1356 г. в Москве происходит какое-то движение, причем 3 февраля нашли убитым московского тысяцкого Алексея Петровича; очевидно, в Москве были какие-то смуты; вследствие этих смут «большие» бояре с женами и детьми бежали в Рязань[1845]. Через два года (в 1358 г.) Иван Иванович, сильный московский князь, нашел почему-то нужным переманить своих беглецов из прежде слабой Рязани![1846]

В том же 1358 г. в Рязанскую землю пришел, кажется, без особого ханского поручения, царевич Мамат-Хожа и «много зла створил» там. Мамат, как он сам старался показать, действовал так, как бы получил полномочия свыше: он послал к московскому князю с требованием — сделать строгое разграничение между московскими и рязанскими землями. Но московский князь, подозревая, вероятно, что Мамат-Хожа ведет дело в пользу Олега, не пустил его в свою землю, ссылаясь на ханские грамоты, говоря, что границы точно известны. Это посольство не имело никаких положительных результатов, так как Мамат-Хожа вскоре отозван был, по повелению хана, в Орду и там убит[1847].

В начале второй половины XIV в. в Орде происходили кровавые смуты: ханы истребляют друг друга, военачальники возводят на ханский трон своих креатур и держат все в своих руках; некоторые из татарских князей сами стали считать себя самостоятельными; один из таких князей, Тагай из Наровчата, внезапно набежав в 1365 г. на Рязанскую землю, взял и сжег Переславль, разграбил окрестные селения и с большим полоном ушел «в поле». Олег с князьями-родичами, Владимиром Пронским и Титом Козельским, бросились в погоню за татарами и настигли их под Шишевским лесом на урочище Воинове[1848], где и произошел бой: с обеих сторон пало много людей, но рязанцы взяли верх, и Тагай с небольшим остатком людей бежал[1849].

После Тагаева набега в продолжение лет пяти, до 1370 г., летописи ничего не говорят об Олеге; в названном же году мы видим войска рязанские, во главе с Владимиром Ярославичем Пронским, в земле Московской: они пришли на помощь московскому князю при втором нашествии на Москву Ольгерда. Но уже в следующем, 1371 г. Димитрий Иванович Московский, по неизвестным причинам, поднимает рать против Рязани[1850]: 14 декабря великий князь Московский послал свою рать на рязанского князя под начальством известного воеводы, князя Димитрия Михайловича Волынского; московские и рязанские рати сошлись на Скорнищеве, недалеко от Переславля; перед боем рязанцы, по замечанию летописи, «сурови, свирепи, высокоумни», рассуждали между собою, что против трусливых москвичей не нужно брать никакого оружия, кроме ремней и арканов, чтобы вязать их; но москвичи одержали победу, и Олег с небольшим остатком войска бежал. Рязань была теперь в руках московского князя, который на правах победителя мог располагать ею по своему усмотрению. Из того, что он отдал ее Владимиру Пронскому, можно, с некоторой достоверностью, заключать, что последний в это время был во враждебных отношениях к рязанскому князю и если не действовал против него вместе с московским князем, то и не помогал ему. История пронских князей, хотя и бедная фактами, показывает, однако, ясно, что они находились к великим князьям своей земли и московским в таких же отношениях, в каких к таковым же князьям находились тверские удельные князья, преимущественно кашинские: при благоприятных обстоятельствах они стремились к главному столу своей земли и добивались его; при менее благоприятных они старались обособиться и держаться больше или менее независимо от своего великого князя, который, в свою очередь, стремился виолне подчинить их себе и даже присоединять их уделы к своим волостям. И в том и в другом случае как тверские удельные князья, так и рязанские опирались на Москву, в которой искали противовеса честолюбивым стремлениям великих князей своей земли.

Итак, Владимир Пронский занял великокняжеский Рязанский стол; но зимой того же года (1371) Олег Иванович, при помощи, по некоторым сказаниям, татарского мурзы Салахмира, согнал Владимира с великого княжения и привел его в свою волю[1851]. Как отнесся московский князь к последнему событию на Рязани, мы не знаем; знаем только, судя по последующим событиям, что он сближался с Олегом, и, кажется, между ними заключен был договор[1852].

В 1373 г. Рязанская земля значительно пострадала от нашествия Мамаевых татар: они пожгли города и перебили и пленили многих жителей. Димитрий Иванович, желая ли помочь рязанскому князю (и следовательно, в силу предполагаемего договора), или просто для охранения своих границ, вместе с Владимиром Андреевичем Серпуховским выступал во главе московских полков на берег Оки и простоял там все лето[1853]. Осенью 1377 г. было подобное же нападение: на Рязанскую землю налетом («изгоном») набежал царевич Арапша и взял Переславль; сам Олег, как передает летописец, из рук убежал, будучи весь изранен[1854]. В следующем, 1378 г. татары побиты были московскими войсками в пределах Рязанской земли в известной битве на берегах р. Вожи. Летописи ничего не говорят об участии в этой битве Олега, но упоминают князя Даниила Пронскою[1855]. Мамай не замедлил отмстить за это поражение татар рязанскому князю: в сентябре 1379 г. татары изгоном налетели на Рязанскую землю, пожгли города: Дубок, Переславль и др., не говоря уже о селениях, и с большим полоном ушли домой. Не успевши приготовиться ко встрече врага, Олег бежал за Оку. После этого набега, по сказанию летописца, Рязанскую землю приходилось заселять как бы вновь, потому что татары «пусту сотвориша» ее[1856].

Наступил знаменитый в истории Руси 1380 г. Мамай с огромными полчищами двинулся в поход на московского князя; с ним должен был соединиться и великий князь Литовский. Волей или неволей рязанскому князю необходимо было пристать к той или другой стороне, тем более что войска — татарские ли, или московские — должны были проходить чрез Рязанскую землю; но чью сторону принять? Огромные силы Мамая, силы Ягайла не могли, конечно, внушить Олегу уверенности, что Димитрий открыто выступит против татар; а если бы и решился, трудно было предположить, что он не будет разбит наголову, уничтожен. И в том и в другом случае, если бы Олег открыто примкнул к Димитрию, первые удары татарских полчищ пали бы, прежде всего, на Рязанскую землю и, во всяком случае, принесли бы ей вреда больше, чем московской земле, более отдаленной и имевшей, со стороны нападения татар, довольно надежную естественную преграду, как р. Ока. Олег оказался, так сказать, между двух огней; обстоятельства заставили его действовать хитро и осторожно, и вот он входит в тайные сношения с Мамаем, — дает или обещает давать ему такой выход, какой рязанские князья давали во времена Узбека, и присоединить свои войска к татарским. С союзником Мамая, великим князем Литовским, Олег заключил договор, который был скреплен крестным целованием. Все это совершалось тайно, при посредстве рязанского боярина Епифана Кареева, так что Димитрий Иванович пока не подозревал, по крайней мере явно не выказывал подозрения относительно поведения Олега; последний старался даже наружно поддерживать дружеские отношения к московскому князю: он извещал Димитрия Ивановича об опасности, угрожавшей ему со стороны Мамая. Но вот кончилась знаменитая Куликовская битва, в которой не участвовали ни Олег, ни Ягайло; московские полки в сентябре возвращались с Дона чрез Рязанскую землю, чрез которую проходили и на Дон; как тогда, так и теперь великий князь Московский отдает приказ по войскам соблюдать порядок и не обижать жителей; но в последний раз дело не обошлось без столкновений: многих бояр и слуг московского князя, возвращавшихся с Дона, рязанцы ограбили; Димитрий Иванович хотел послать рать на рязанского князя, но к нему явились рязанские бояре и сказали, что Олег, услыхав о победе над Мамаем, бежал с своим семейством на литовскую границу, что они не виноваты в оскорблении бояр и слуг московских, и в заключение просили не посылать на Рязань ратей. Димитрий исполнил эту просьбу, но на Рязань послал своих наместников[1857]. Здесь представляется несколько странным то обстоятельство, что обвинение против Олега приводится, так сказать, задним числом; особенно странным кажется летописный рассказ о том, что Олег приказал разметать на реках мосты к тому времени, когда московским войскам нужно было проходить с Дону чрез Рязанскую землю: в таком случае московский князь мог бы мстить Олегу тогда, когда проходил по Рязанской земле. Впрочем, что касается того, что рязанцы ограбили московских бояр и слуг, то действительно это было: договоры Донского с князем Рязанским упоминают о «грабеже» рязанцев и о «пойманных ими людях» московских[1858]. Во всяком случае, можно сказать только одно, что до мести со стороны великого князя Московского дело не дошло, но что Олег в следующем, 1381 г. заключил с Димитрием Донским унизительный для себя договор: в силу этого договора Олег считается по отношению к московскому князю младшим братом и в старшинстве приравнивается к Владимиру Андреевичу Храброму; далее, строго определены границы между княжествами, причем от Рязани отделены к Москве Талица, Выползов, Такасов; Олег не должен вступаться в Мещеру, «куплю» великого князя Московского; места, отнятые у татар, остаются за тем, кто их отнял; рязанский князь обязался сложить крестное целование к литовскому князю; но если последний будет в любви с великим князем Московским, то и Олег должен быть с ним в любви; вообще, он обязывается действовать относительно Литвы, татар и русских князей согласно с московским князем; пленники, взятые рязанцами, о чем говорено было выше, должны быть освобождены «по исправе»; всему прочему — «погреб до Спасова Преображенья дни за четыре дни»; наконец, этим договором, в случае разногласия смесных судей, определен третейский суд.

Олег, по обстоятельствам, вынужден был принять эти невыгодные и унизительные для него статьи договора. Впрочем, надо иметь в виду и то, что наши князья не очень стеснялись условиями договоров и при первом же удобном случае, добровольно или по необходимости, нарушали их, как сейчас увидим это и на князе Рязанском.

В 1382 г. новый хан, Тохтамыш, предпринял поход на Москву чрез Рязанскую землю. Олег опять оказывается между двух огней и опять старается отвратить татарский меч от своей земли: он встречает Тохтамыша с полною покорностию за пределами Рязанской земли, просит не воевать последней, обещает помощь против Димитрия, обводит татар около границ своего княжества и указывает им броды на Оке. Но такими действиями он не достиг своей цели: на обратном пути, идучи по Рязанской земле, татары все грабили и разоряли[1859]. Прибывши, по уходе Тохтамыша, в Москву и сделавши распоряжения относительно приведения разоренной столицы в порядок, Димитрий Иванович послал свои рати на вероломного рязанского князя: с немногочисленной дружиной Олег едва успел бежать, а московские войска «землю его пусту сотвориша», так что, замечает летописец, «пущи ему бысть и татарьския рати»[1860]. Суровый Олег не мог, конечно, оставить этого опустошения неотмщенным: в 1385 г. он неожиданно напал на Коломну, 25 марта взял ее и ограбил, — захватил с собой многих бояр и лучших граждан, в том числе и наместника Александра Андреевича Остея; великий князь Московский послал на Рязань рать под начальством князя Серпуховского Владимира Андреевича Храброго, но москвичи воротились, потерявши в битве много людей. Димитрий Иванович, не желая, вероятно, тратить военные силы, истощенные предшествовавшими войнами, отвлекаемый делами новгородскими, хотел миром покончить дела с Рязанью; но Олег, чувствуя теперь силу на своей стороне, оставался глух к его предложениям. Тогда московский князь упросил знаменитого уже тогда игумена Сергия принять на себя посольство к рязанскому князю и уговорить его к вечному миру. Сергий, о святой жизни которого тогда прошла уже слава по Руси, своими речами подействовал на сурового Олега, и вечный мир состоялся. Это было в 1386 г., а в следующем, 1387 г. мир скреплен был узами свойства: сын Олега Федор женился на Софье Димитриевне, дочери московского князя[1861].

С этих пор до конца жизни Олега и при его преемниках мы не замечаем ссор между рязанскими и московскими князьями. Внимание первых обращено исключительно на татар и Литву.

После нашествия Тохтамыша отношения князей Северо-Восточной Руси к Орде становятся, несомненно, тягостнее: хан этот напомнил времена первых ордынских повелителей; князья по-прежнему должны были доставлять в Орду выход. Олег отпустил даже туда сына своего Родослава, конечно, в качестве заложника. Но зимой 1387 г. Родослав бежал из Орды, что случалось не редко с русскими княжичами и что, по-видимому, не влекло за собой особенно дурных последствий[1862]. Впрочем, может быть, в связи с бегством Родослава из Орды стоит внезапное нападение в том же году татар на Рязань и Любутск, когда едва не был схвачен и сам Олег. Но надо заметить и то, что татары часто нападали, особенно на ближайшую к ним Рязанскую землю, без всяких видимых причин. Так, были еще набеги на Рязанскую землю в 1388, 1389 и 1390 гг., в последнем — два раза; летописи, передавая об этих набегах, ничего не говорят о том, предпринимал ли рязанский князь какие-нибудь оборонительные меры против хищников; но при набеге в 1394 г. татары побиты были Олегом[1863]. Под тем же 1394 г. летопись отмечает поход Олега на Любутск, откуда он возвратился с большим полоном[1864].

Между тем в связи с литовскими отношениями рязанского князя выступают на вид и отношения его к Смоленску, который после гибели Святослава Ивановича (умер в 1386 г.) подпал под влияние Литвы, чему могли способствовать раздоры детей Святослава, из которых Юрий был женат на дочери Олега. Этого Юрия в 1396 г. мы видим у тестя, в Рязани. К этому времени обстоятельства так сложились для Олега, что к татарам он находился то в мирных, то во враждебных отношениях; к западному же соседу, к литовскому князю, — исключительно во враждебных. Кажется, этих последних отношений нельзя объяснять одними родственными связями его с смоленским князем, на которого теперь направляет свои удары великий князь Литовский: для Олега не могло быть желательным усиление Литвы на счет Смоленска и мелких соседних князей, а между тем к этому стремился Витовт и уже близко придвигался к рязанским владениям. Как бы то ни было, в конце XIV в. мы видим рязанского и литовского князей во враждебных столкновениях. В 1396 г. Олег Иванович с зятем своим Юрием, князьями Пронским, Козельским и Муромским ходил воевать Литву; еще не успел он воротиться домой, как Витовт вторгся в Рязанскую землю; услышав об этом, Олег оставил в каком-то месте полон, чтобы налегке поспешить в свою землю, напал на литовцев и разбил их: Витовт бежал из пределов Рязанской земли. В следующем, 1397 г. Олег во второй раз ходил к Любутску и с большим полоном воротился домой, а в 1398 г. на Рязанскую землю набежал Витовт и зверски расправился с рязанцами. «Люди улицами сажали, секли», — замечает летописец[1865].

С татарами в это время Олег пока был мирен; по крайней мере, в том же 1398 г. мы видим у него Тохтамышева посла Темир-хозю, который был в Рязани, кажется, по торговым делам, так как с ним было много коней и гостей[1866]. Но года через два, именно в 1400 г., мы видим Олега с князьями Пронским, Муромским и Козельским у Червленого Яра[1867], где они избивают множество татар, берут в плен царевича Мамат-султана и многих ордынских князей[1868].

Выше мы упоминали мимоходом о распрях между детьми Святослава Ивановича Смоленского. Литовские князья, в силу закона самосохранения, должны были стремиться к ослаблению сильных соседей, даже подчинению их себе и полному объединению их владений с своими; они даже имели некоторую претензию на подчинение себе и Москвы[1869]. Конечно, они должны были, прочищая себе дорогу к этой последней, прежде всего столкнуться с Смоленском и Рязанью. Последняя оказалась довольно сильною для того, чтобы можно было наложить на нее руку легко и бесповоротно. Не то представлял собою Смоленск. Мы уже говорили, что Юрий Святославич (по падении отца его в битве с Скиргайлом и Витовтом на берегах р. Вехры) ушел, вследствие раздоров с братьями, в Рязань и проживал у тестя своего Олега Ивановича, с которым был в некоторых походах. Года за три до смерти Олега в Смоленске явно обозначились две партии, из которых одна тянула к Литве, а другая желала иметь в Смоленске своего природного князя, Юрия Святославича. Представители последней, «доброхоты» Юрия, тайно пришли в Рязань, изобразили перед своим князем положение дел в Смоленске и просили его воспользоваться благоприятными обстоятельствами. При этом имелось, конечно, в виду и то, что в битве на Ворскле (12 августа 1399 г.) Витовт понес громадную потерю в людях и, следовательно, в военном отношении ослабел. В 1400 г. Юрий со слезами упрашивал тестя помочь ему в возвращении Смоленского княжества. В 1401 г. Олег выступил в поход; с ним были князья Пронский, Муромский и Козельский. В Смоленске между тем продолжались раздоры и споры между помянутыми двумя партиями. Подступивши к Смоленску, Олег потребовал сдачи города и принятия Юрия, — в противном случае все обрекал огню и мечу. Противная Витовту партия взяла верх: смольняне отворили ворота; Юрий вошел в город и перебил бояр смоленских и брянских, не хотевших принять его, в том числе и Витовтова наместника и воеводу, князя Романа Михайловича Брянского. Устроивши судьбу Юрия в Смоленске, Олег пошел в Литовскую землю, разорил некоторые волости и с полоном воротился домой[1870]. В следующем, 1402 г. на рязанские украины изгоном приходили татары; но Олегу было не до них: он уже был стар; притом внимание обращено было, как видно, больше на западного соседа: сын его Родослав ходил на подручный Литве Брянск, но у Любутска встретил его Лугвений-Семен Ольгердович и разбил наголову; сам Родослав взят был в плен и отведен в Литву, где три года томился в темнице, пока не выкуплен был за две тысячи рублей (по Никоновской летописи — за три).

В том же 1402 г. 5 июля скончался Олег, названный в крещении Иаковом, в схиме — Иоакимом, и погребен в основанной им Солотчинской обители, в 18 верстах от Рязани[1871].

Олег Иванович был женат на неизвестной нам по происхождению Евфросинии (в иночестве Евпраксия, умерла в 1405 г.), от брака с которой имел или оставил двух сыновей, Федора и Родослава, и двух неизвестных по именам дочерей, из которых одна была, по Никоновской летописи, с 1377 г. за Иваном Титовичем Козельским, а другая — за князем Юрием Святославичем Смоленским.

Обзор княжения Олега Ивановича показывает, что он, благодаря личным своим качествам, сумел поставить Рязанское княжество на возможную высоту и внушить уважение к себе, несмотря на частые неприязненные столкновения, не только в татарах, но и в князьях Московском и Литовском. Удельных князей своей земли, во вторую половину своего княжения, он или умел привязать к себе, или просто держать в повиновении: пронские и муромские князья участвовали во многих его походах; и не только князья Рязанский земли, но и соседние мелкие князья, как Козельские и Елецкие, происходившие, как и князья Рязанские, от Черниговских, повиновались ему[1872], участвовали в некоторых походах его; Козельские были даже, как мы видели, в родстве с ним.

Преемники Олега, даже ближайшие к нему, уже не отличаются его энергией и силой характера, и история их, скудная фактами, показывает нам только постепенный ход ослабления Рязани и, наконец, совершенное поглощение ее Москвой.

Федор Олегович

1387 — ум. ок. 1427 г

До вступления на Рязанский стол Федор Олегович только два раза упоминается в летописях. В 1387 г., вскоре по примирении Олега Ивановича с Димитрием Донским, политический союз князей был скреплен родственным: Федор Олегович женился на Софье Димитриевне, дочери Донского[1873]; затем под 1401 г. Федор Олегович упоминается по случаю выхода в замужество дочери его Василиссы за сына Владимира Андреевича Храброго, Ивана[1874].

По смерти отца Федор Олегович отправился в Орду к хану Шадибеку с дарами; получивши от хана ярлык на отчину и дедину, он возвратился домой, обезопасив себя со стороны татар[1875], и в том же 1402 г. заключил договор с великим князем Московским Василием Димитриевичем; в этом договоре участвовали также князья: Владимир Андреевич Храбрый, Юрий, Андрей и Петр Димитриевичи, братья Василия. По этому договору рязанский князь становится по отношению к великому князю Московскому младшим братом, к Владимиру Андреевичу Храброму и Юрию Димитриевичу — равным, к Андрею и Петру Димитриевичам — старшим, обязывается доносить московскому князю о всем, что будет касаться интересов последнего, от кого бы ни услышал о том, — вообще обязывается быть с московским князем «везде за один», — к татарам не приставать; а если нужно будет послать в Орду своего киличее (посла) или у себя принять татарского, то об этом московскому князю он должен «явити»; что рязанский князь услышит «от орды», о том также должен давать «вести» в Москву; если «отдалится» от московского князя Орда, рязанский должен действовать по думе с первым; границы между княжествами остаются почти те же, какие были определены в договоре Олега с Димитрием Донским. Что касается обязательств московского князя, то он и его младшие братья обязываются «в землю в Резанскую и во князи в Резанские не вступайся»; но тут же постановлено, что с князем Иваном Владимировичем (Пронским) рязанский князь должен «взяти любовь по данным грамотам»; если же между ними произойдут распри, то о том судят смесные бояре, а в случае разногласия между последними назначается третейский судья в лице митрополита, приговор которого считается окончательным; если обвиненный не исполнит митрополичьего приговора, «ино мне князю великому Василию Дмитреевичу оправити». С Семеном Романовичем Новосильским и князьями Тарусскими рязанский князь также обязывается взять любовь по давним грамотам, потому что они с московским князем «один человек»; в случае раздоров с ними судят опять смесные бояре, а при разногласии последних дело решает избранный обеими сторонами третейский судья, неисполнение приговора которого влечет за собою вмешательство великого князя Московского. Наконец, этим договором утверждаются права московского князя на благоприобретенные или завоеванные тем или другим из договаривающихся места мещерские и татарские и постановляется обязательство о размене пленных, взятых той или другой стороной во время набега Олега Ивановича на Коломну и после бывшего вслед за тем нападения московских войск на Рязань и после Скорнищевской битвы и пр.[1876] Таким образом, отношения рязанского князя к главным соседям, Москве и татарам, до некоторой степени определились и установились, — к последним, впрочем, только в смысле совместных действий относительно их с великим князем Московским. Сами же татары, само собою разумеется, не стеснялись своими отношениями к тем или другим русским князьям и делали набеги на их земли, когда им заблагорассудится. Вскоре по заключении только что рассмотренного договора (1405 г.) они изгоном налетели на Рязань и, забравши большой полон, пошли восвояси; Федор Олегович выслал за ними погоню, которая отняла полон и многих татар перебила[1877].

Отношения к Литве, кажется, если не приняли совершенно мирного характера, то и не были воинственны как с той, так и с другой стороны. Около этого времени выкуплен был из литовского плена брат Федора Родослав, вскоре после того умерший[1878].

Олег Иванович, как мы видели, умел, так или иначе, держать удельных князей своей земли в послушании: эти последние, во вторую половину его княжения, участвуют почти во всех его походах. Не то видим при его преемнике: пронский князь стремится не только выйти из подчинения рязанскому, но и занять самый великокняжеский стол.

В 1408 г. Иван Владимирович Пронский прибыл из Орды «с пожалованием» от Булат-султана, с ним прибыл и царский посол. Иван Владимирович сел, естественно, в Пронске; но в том же году он «безвестно» подошел с татарами к Рязани, согнал Федора Олеговича с великокняжеского стола и занял, таким образом, княжества Рязанское и Пронское. Федор бежал за Оку. В том же году 1 июня между противниками произошла, на берегах р. Смедвы, битва, в которой верх остался за князем Пронским. Однако в том же (или следующем 1409-м) году, при посредстве великого князя Московского, враги примирились и каждый из них по-прежнему занял свой стол[1879].

Летописи, после столкновения Федора Олеговича с князем Пронским, перестают о нем говорить, так что мы не знаем, когда он скончался. Но есть, так сказать, полулетописный источник, в котором он упоминается под 1423 г. Это — «Достопамятности… к Рязанский области надлежащие», иначе — «Летопись Рязанская». На основании этого, без сомнения, источника Д. И. Иловайский полагает, что Федор Олегович скончался около 1427 г.[1880] Если это так, то ко времени его княжения надо отнести следующие события, касающиеся Рязани: в 1411 г. татары набегали на Рязань изгоном и захватили с собой полон, но рязанцы догнали их, полон отняли, а самих побили; в 1415 г. в Рязань сбежались жители Ельца, который разгромлен был татарами, убившими тогда же и князя Елецкого; наконец, в 1426 г. татары опять набегали на рязанские окраины и забрали полон, но и на этот раз рязанцы догнали их, побили и отняли полон[1881].

От брака с Софьей Димитриевной Федор Олегович имел двух сыновей, Василия и Ивана, и дочь Василиссу, бывшую в замужестве за князем Иваном Владимировичем Серпуховским.

Иван Федорович

1409 (1423) — ум. в 1456 г

Старший сын Федора Олеговича скончался в 1407 г., т. е. еще при жизни отца, так что великокняжеский Рязанский стол по смерти Федора занял младший сын его Иван, который начинает упоминаться сперва в официальных документах, а потом и в летописях около 1430 г.

Мы уже говорили, что год кончины Федора Олеговича с точностью определить нельзя: этим годом, на известных основаниях, одни считают 1409 г., а другие — 1423–1427 гг. При такой неопределенности года кончины Федора остаются неопределенными, относительно приурочения их к тому или другому княжению, и события, касающиеся Рязанской земли, совершившиеся в 1409–1427 г., события, о которых мы говорили в конце биографии Федора Олеговича.

При преемнике последнего отношения Рязани к сильным соседним княжествам значительно изменяются. По смерти Василия Димитриевича в Москве начались междоусобия: Юрий Димитриевич Галицкий оспаривал великокняжеский стол у племянника своего, Василиева преемника. Может быть, это-то обстоятельство и подало надежду рязанскому князю избавиться от московской опеки. Но Рязань теперь была слаба, и это, конечно, понимал сам рязанский князь, почему и должен был искать надежного союза с кем-нибудь из соседей, а надежным союзником мог быть только литовский князь, как более сильный, после московского, из соседей. И вот мы видим, что около 1430 г. Иван Федорович заключает с Витовтом договор, в начале которого говорится, что рязанский князь литовскому князю Витовту «добил челом, дался ему на службу»; Иван Федорович обязывается служить литовскому князю верно, быть с ним на всякого «за один», иметь общих друзей и недругов; без «воли» Витовта ни с кем «не доканчивать» и никому не пособлять; если Витовт прикажет, то рязанский князь может пособлять внуку его, Василию Васильевичу Московскому, а если у литовского князя со внуком будет «нелюбье», то рязанский князь пособляет Витовту. Последний, в свою очередь, обязывается не вступаться ни в землю, ни в воду по рубеж Рязанской земли его, князя Ивана, Переславской вотчины; но к Литве отходят: Тула, Берестий, Ретань, Дорожен и Заколотен Гордеевский. Что касается суда (конечно, в спорных делах о земле и т. и.), то, в случае разногласия судей, дела решает сам Витовт[1882]. Такой же договор заключил с Витовтом и князь Иван Владимирович Пронский.

В 1430 г. Витовт, после известных празднеств, на которых он намеревался объявить себя литовским королем и на которых присутствовали соседние князья, и в числе их князь Рязанский, скончался, а вместе с его смертью терял силу и только что помянутый договор его с Иваном Федоровичем. Этот литовский договор сменился московским, неизвестно только, при каких обстоятельствах: между 1430 и 1433 гг. Иван Федорович заключил договор с Василием Васильевичем[1883], которому и помогал в борьбе его с Юрием Димитриевичем Галицким. Но Юрий, осилив племянника, взял Москву, и теперь рязанский князь заключает мир уже с ним. Мы увидим потом, что рязанский князь опять заключит договор с Василием, когда Юрий проиграет дело. Очевидно, что тут договор заключается не с известным лицом, а с князем Московским, какое лицо ни носило бы этот титул. Итак, в 1434 г. был заключен договор между Юрием и его детьми, с одной стороны, и Иваном Федоровичем — с другой. Договор этот во всем напоминает договоры 1381 и 1402 гг., с тою только разницею, что уступленные прежде рязанским князем сначала литовскому, а потом московскому князю Тула и Берестий отходят теперь к Рязани, и есть место в договоре, напоминающее договоры московских князей с тверскими: если московский князь лично отправляется в поход против своего недруга, то и рязанский князь участвует в этом походе лично; а если московский князь посылает только воевод, то и рязанский высылает только воевод[1884]. Этот договор Иван Федорович заключил как лично от себя, так и от имени пронского князя, с которым незадолго перед тем помирился. В том же году Юрий Димитриевич скончался, и Василий Васильевич опять занял Москву. Последнему пришлось продолжать непрерывную борьбу за великокняжеский стол с детьми Юрия, Василием и Димитрием Шемякой; вероятно, это обстоятельство мешало состояться новому договору между московским и рязанским князьями ранее как в 1447 г.

Договор 1447 г. мало чем отличается от подобных же прежних договоров. В отношении старшинства князей соблюдается та же постепенность, как и в прежних грамотах; встречается то же обязательство рязанского князя не приставать ни к татарам, ни к Литве, ни к какому-либо иному недругу московского князя, вообще быть с последним «за один»; с литовским князем, впрочем, рязанский, если пожелает, может взять любовь, но «по думе» с князем Московским. Василий Васильевич с своей стороны обязывается лично боронить рязанского князя, если против него лично пойдет князь Литовский, или посредством воевод, если литовский князь пошлет на рязанского воевод же[1885].

Что касается великого князя Литовского, то и с ним спустя два года московский князь заключил договор, близко касающийся и рязанского князя. Еще в 1442 г. Казимир заключил договор с князем Федором Львовичем Новосильским и Одоевским; этим договором установляются суды, на случай спорных столкновений между этим князем и пронским. Тот же самый договор повторен и в 1447 г.[1886] Знал или нет об этих договорах Василий Васильевич, неизвестно; но в своем договоре с Казимиром он как будто помогает даже последнему в его стремлениях притянуть к Литве рязанских и соседних с ними мелких князей. По этому договору Казимир обязуется не обижать рязанского князя; а если последний в чем-нибудь нагрубит ему, то Казимир должен снестись о том с Василием, который по такому делу вразумит рязанского князя; если же рязанский князь не исправится по отношению к великому князю Литовскому, то последний накажет его, а Василий в то не вступается. Если Иван Федорович захочет служить Казимиру, то Василий не гневается на него за это и не мстит ему[1887]. Замечательно в этом договоре то, что рязанскому князю предоставляется полная свобода примкнуть к Литве. Надо, впрочем, иметь в виду и то, что по случаю избрания Казимира в польские короли в Литве и Польше происходили смуты: стремления поляков притянуть к себе Литовскую землю возбуждали против них литовцев; вследствие этого в Польско-Литовском государстве царил хаос; при этом подручные Литве князья, при таком смутном положении дел, часто не разбирали своего и чужого, если встречался удобный случай на чей-нибудь счет поживиться. В Москве не могли этого не знать. При таком смутном состоянии дел в Литве рязанским князьям нельзя было и думать о солидной поддержке их со стороны литовского князя, а потому они, вероятно, этим-то хаосом пользуясь, при удобном случае делали даже набеги на литовские земли. По крайней мере, со стороны Литвы были жалобы на обиды, причиняемые рязанцами пограничным литовским подданным: так, в 1456 г. у Ивана Федоровича был литовский посол Василий Хребтович; из посольских речей видно, что мценский и любутский наместник, князь Димитрий Путятич, жаловался Казимиру на то, что рязанцы напали на Мценск, город выжгли, селения повоевали и ушли домой с полоном; сам великий князь Литовский заявляет, что «и перед тым… многий жалобы прилаживали» к нему[1888]. Конечно, Казимир требует соответственных распоряжений со стороны Ивана Федоровича.

Что касается восточных соседей Рязани — татар, то в княжение Ивана Федоровича они давали знать о себе исключительно одними набегами: в 1437 г. они набегали на пограничные рязанские селения, в 1439 г. — то же, в 1442 г. приходили на рязанские украины татары Большой Орды и ушли с большим полоном; в 1443 или 1444 г. на Рязанскую землю с большими силами напал царевич Мустафа, о чем мы говорили в своем месте[1889]; наконец, татары набегали еще в 1445 г.[1890]

Весной 1456 г., вслед за неизвестной нам ни по имени, ни по происхождению супругой своей, Иван Федорович, по пострижении в иноческий чин с именем Ионы, скончался, оставив восьмилетнего сына своего Василия на попечение великого князя Московского, который взял как самого наследника великокняжеского Рязанского стола, так и единственную сестру его Федосью в Москву на воспитание, а на Рязань послал своих наместников[1891]. О важности этого события в судьбе Рязанского княжества говорить, кажется, излишне.

Василий Иванович

1448 — ум. в 1483 г

Иван Федорович, как сейчас мы видели, перед смертью поручил свое княжение и восьмилетнего своего наследника-сына попечению великого князя Московского, который взял княжича и его сестру к себе в Москву, а в Переславль и другие рязанские города послал своих наместников. Таким образом, Рязань фактически была в руках московского князя и легко могла лишиться самостоятельности. Но ни Василий Васильевич, ни преемник его Иван, объединитель Северо-Восточной Руси, не покушались на самостоятельность Рязанского княжества: может быть, московские князья не хотели тревожить памяти покойного рязанского князя, доверившего их попечению сына и княжество, или не хотели пока раздражать рязанцев, привыкших видеть у себя своих прирожденных самостоятельных князей.

Лет восемь рязанский княжич прожил в Москве. В 1464 г. Иван III и мать его Марья Ярославна отпустили юного княжича на рязанское великое княжение. Зимой в том же году Василий Иванович приехал в Москву и 28 января вступил в брак с младшей, любимой сестрой Ивана III Анной, а 30 января молодая чета отправилась в Рязань[1892].

Княжение Василия Ивановича, хотя и довольно продолжительное (19 лет), прошло тихо и незаметно, особенно по отношению к соседям; добрые отношения к Москве ничем не нарушались, может быть, благодаря привязанности Ивана III к сестре, которая иногда навещала своего брата и гащивала у него: так, в 1467 г. она была в Москве и даже родила там сына Ивана, а потом, уже по смерти мужа, в 1497 г., гостила в Москве, откуда в следующем году, торопясь к свадьбе дочери, выехала с великою честию и дарами в Рязань[1893].

В каких отношениях Василий Иванович был к соседним мелким князьям, неизвестно; известно только, что Пронск при нем принадлежал Рязани: Василий им, между прочим, благословляет своего старшего сына[1894].

Василий Иванович скончался 7 января 1483 г.[1895] От брака с Анной Васильевной (умерла в 1501 г.) он имел двух сыновей, Ивана и Федора, и неизвестную по имени дочь, бывшую за князем Федором Ивановичем Бельским[1896].

Иван Васильевич

Род. в 1467 г. — ум. в 1500 г

Василий Иванович в 1483 г., перед своей смертью, так разделил свое княжество между детьми: старшему, Ивану (род. 14 апреля 1467 г.), дал Переславль, Ростиславль и Пронск, а младшему, Федору, — Перевитск, Старую Рязань и третью часть из переславских доходов[1897].

В том же 1483 г. возобновлен был договор между московским и рязанским князьями. Обычные приравнивания степеней старшинства и обязательство рязанского князя быть «за один» с московским здесь те же, как и в предыдущих договорах. В частности, статья, касающаяся литовского князя, здесь сильно изменилась сравнительно с таковой же статьей в договоре 1447 г. «А с королем с Казимером, — говорится в последнем договоре, — и с великим князем литовским, или хто иный будет князь великий на Литовской земле, не канчивати ти [рязанскому князю], ни ссылатися с ним на наше лихо, ни в его ти ся имя с своею землею не дети; а от нас ти к литовскому ни которыми делы не отступати». Сделаем небольшое хронологическое отступление. Спустя 10–11 лет по заключении этого договора, при заключении договора с Иваном III, литовский князь Александр старается поставить рязанского именно в такое отношение к Москве и Литве, в каком он был по договору 1447 г.; но Иван Васильевич настоял на том, что только он будет судьей рязанских князей, когда они в чем-либо согрубят литовскому[1898]. Чувствуя на своей стороне силу, Иван III хотел твердо, прочно поставить дело: изолировать рязанского князя и определенными формальными договорами отнять у него всякую возможность уклонения от московский опеки. Но возвратимся к договору 1483 г. Иван Васильевич обязывает рязанского князя не сноситься с его лиходеями, детьми князя Ивана Можайского и другими удельными князьями, находящимися во враждебных отношениях к московскому; относительно татарских служебных царевичей постановлено, что рязанский князь не должен сноситься с ними на лихо князю Московскому, что царевичу Даньяру он должен давать то, что давали дед и отец рязанского князя по записям великого князя Василия Васильевича; мещерских же беглых князей рязанский князь обязывается не только не принимать к себе, но и отыскивать их и доставлять в Москву. Тем же договором постановлено, наконец, что со стороны северских княжеств позднейшие приобретения Рязани отходят к Москве[1899].

Твердость и определенность в политике Ивана III рано или поздно, конечно, должны были подействовать решительным образом на тех крупных, как рязанские, и мелких князей, как северские, которые должны были окончательно примкнуть или к Литве, или к Москве. Надежды поляков на окатоличение литовской Руси посредством коронования Казимира польской короной оправдались в весьма малой степени. Корона Пяста, которую поляки надели на Казимира, произвела только разлад между литовской Русью и поляками, междоусобия княжеские и народные: подручные Литве князья ссорятся между собою, производят взаимные опустошительные набеги и т. д. Конечно, этим пользуются соседи: рязанцы делают набеги на литовские земли, москвичи — то же; но они мотивируют свои действия историческими преданиями и известными религиозно-политическими соображениями[1900]. Отъезды литовско-русских князей в Москву стали совершаться весьма часто, а вследствие этого становились неизбежными споры с Литвой из-за пограничных дел. Так, в 1493 г. литовский князь Александр присылал в Москву посольство о порубежных делах[1901]; в том же году к великому князю Московскому ехали на службу князь Семен Федорович Воротынский и его племянник, князь Иван Михайлович; по дороге они заняли на имя великого князя Московского Серпейск и Мезецк (Мещовск). Воеводы литовские осадили эти города, и граждане, не имея сил противостоять им, сдались. Тогда великий князь Московский выслал на выручку этих городов воевод своих; в рядах московских войск был с рязанскими полками князь Федор Васильевич и воевода старшего брата его, великого князя Рязанского, Ивана, Ивька Измайлов. Литовские воеводы, посадив в названных городах некоторых князей и панов «в осаде», сами бежали в Смоленск. Жители Мезецка, не будучи в силах противостоять войскам великого князя Московского, сдали город: больше знатные из представителей литовской власти были «изыманы», а земские и черные люди целовали крест на подданство великому князю Московскому; Серпейск был разграблен и сожжен, вероятно, за оказанное сильное сопротивление; земские люди также приведены были к крестному целованию, а люди больше знатные, как серпейские, так и мезецкие, отведены в Москву и потом разосланы по разным городам в заточение. Участие в этом походе рязанских войск указывает на то, что великий князь Московский распоряжался рязанскими князьями как подручными[1902].

Выше мы уже говорили о договоре 7 февраля 1494 г. между московским и литовским князьями, касающемся и князей Рязанских; не будем здесь передавать подробностей этого договора, а приведем из него только ту статью, которая прямо касается рязанских князей: «А князь великий Иван Васильевич рязаньской и брат его князь Федор, и с своими детьми я с своею землею, в твоей стороне, в великом княжестве Иванове [Ивана III]; а мне великого князя Александру их не обидети, ни в землю ми в их не вступатися, и в чем ми князь великий Иван рязаньской и брат его князь Федор съгрубит, и мне о том прислати к тебе, великому князю Ивану, и тобе то мне направити»[1903].

Как ни был на деле принижен великий князь Рязанский перед Московским, но дома он считался с своим братом точно так же, как великий князь Московский считался с своими братьями и родичами. До нас дошел договор великого князя Рязанского Ивана с братом его Федором, состоявшийся 19 августа 1496 г. Федор по этому договору считается по отношению к Ивану младшим братом и обязывается держать великое княжение честно и грозно без обиды — не «канчивать» (договариваться) без ведома великого князя ни с кем; великий князь без Федора также не доканчивает, а если будет с кем в докончаньи, с тем в докончаньи учинит и Федор. Этим же договором постановлено, что если у великого князя не будет детей, то великое княжение переходит, по смерти старшего брата, к Федору, а если у последнего не будет детей, то удел его переходит к Ивану. Далее, если великий князь лично выступит в поход против кого бы то ни было, в походе участвует и Федор лично, без ослушанья; если же великий князь пошлет воевод, то и Федор шлет воевод. Так как Федор получил треть в Переславле (дворы в городе, посад и мельницы, около города — поле и луг, в городской тамге — треть и соответственную долю суда в Переславле), то он обязывается и «рубить» (отстраивать, укреплять) треть его. В этот договор внесена также статья о границах владений обоих братьев и статья, касающаяся матери их Анны Васильевны, которая, кроме своих купленных дворов в городе, получает в уделах обоих сыновей по четверти всех доходов «до живота ее». Наконец, ясак по договору с обоих княжений платит один великий князь, т. е. Федор, причитающийся с его удела ордынский выход отдает старшему брату. Договорные статьи, как это видно из краткой передачи содержания договора, представляют как бы чистый сколок с подобных же московских договоров[1904].

О последних годах княжения Ивана Васильевича летописи не говорят ничего. Он скончался 29 мая 1500 г.[1905]

Иван Васильевич был женат на Агриппине Васильевне Бабич-Друцкой[1906], от брака с которой оставил сына Ивана[1907].

Иван Иванович

Род. в 1496 г. — ум. в 1534 г

После смерти отца, в 1500 г., Иван Иванович, само собой разумеется, должен был находиться под опекой матери и бабки, так как ему было в год смерти отца только около четырех с половиной лет[1908]. Впрочем, бабка, Анна Васильевна, в следующем, 1501 г. скончалась[1909], а года через два после того (в 1503 г.) скончался и дядя Ивана Ивановича, Федор Васильевич. Замечательно, что Федор, помимо племянника, отдал свой удел Ивану III. По договору 1496 г. Федор Васильевич, если у него не будет детей (а у него их не было), уступает свой удел старшему брату Ивану, причем, конечно, разумелось и потомство последнего. Было ли тут какое-нибудь давление со стороны великого князя Московского, неизвестно; но удел уступлен, по-видимому, добровольно[1910]. Теперь, когда Рязанский стол занял князь-младенец, а управление сосредоточилось в руках женщины и, конечно, бояр, московскому князю не стоило большого труда окончательно присоединить Рязань к своим владениям; но он почему-то не хотел этого сделать, как и раньше его Василий Васильевич Темный. Впрочем, Иван Васильевич и без того распоряжался в Рязани, как в своей отчине: об этом красноречиво говорит наказ его Якову Телешову, который в 1502 г. должен был провожать кафинского посла через Рязанскую землю. Вместе с поклоном Иван III приказал сказать рязанской княгине-матери: «Твоим людем служилым, боярам и детем боярским и сельским быти всем на моей службе; а торговым людем лучшим и середним и черным быти у тобя в городе на Рязани. А ослушается кто и пойдет самодурью на Дон в молодечество, их бы ты, Аграфена, велела казнити, вдовьим да женским делом не отпираясь, а по уму бабью не учнешь казнити, ино их мне велети казнити и продавати; охочих на покуй много»[1911]. А в договоре московского князя с литовским, относящемся к 1508 г., Иван Иванович считается, вместе с его землей, принадлежащим Москве[1912].

Из внешних событий этого княжения нужно отметить нападение на Рязань в 1513 г. крымского царевича Бурнаш-Гирея, который подходил к Переславлю и взял только один острог[1913]; другое нападение на Рязанскую землю крымского же царевича Богатыря в 1516 г. было, кажется, в связи с положением дел при великокняжеском рязанском дворе. Дело в том, что к этому времени в Рязани успели образоваться две партии, из которых одна, окружавшая молодого князя, стремилась сбросить с Рязани московскую опеку и устранить от дел во всем послушную московскому князю мать Ивана Ивановича Агриппину; другая партия, окружавшая Агриппину, напротив, тянула к Москве. Противная Москве партия указывала, конечно, молодому князю на Крым и Литву, откуда только и можно было ожидать освобождения от московской опеки. Иван Иванович, действительно, при помощи татар отнял власть у матери. Вероятно, в связи с этими-то переменами на Рязани и было нападение Богатыря.

Великий князь Московский Василий Иванович, получив известие от своих рязанских сторонников о тайных сношениях рязанского князя с крымским ханом Магмет-Гиреем, позвал Ивана Ивановича в Москву, но последний колебался и медлил. Тогда московский князь подкупил одного из самых доверенных советников Ивана, Семена Коробьина (по Карамзину, Крубина), который и уговорил своего князя не раздражать великого князя Василия непослушанием. Но как только рязанский князь явился в Москву, его посадили под стражу, мать его заключили в монастырь, а в рязанские города посланы были московские наместники, — в частности, в Переславль — известный боярин и воевода Иван Васильевич Образцев-Симский-Хабар. Это было около 1520 г.[1914]

В июле месяце 1521 г. Магмет-Гирей приближался к Москве, в которой по этому случаю господствовал страшный беспорядок. Вероятно, рязанского князя не очень строго держали, и он в этой сумятице бежал из Москвы и окольными путями начал пробираться к Переславлю, надеясь при помощи хана воротить свою отчину.

До выезда из Москвы он отправил в Переславль Димитрия Сунбулова с грамотами к своим приверженцам. Когда Магмет-Гирей возвращался от Москвы, в Переславле узнали о бегстве Ивана, и Хабар, собравши служилых людей у владыки, заставил их поклясться в том, что они будут биться с беглым князем, если он подойдет к Переславлю вместе с ханом, что не будут называть его своим князем и, если можно, поймают его. Благодаря искусству немецкого пушкаря Иордана, искусно управлявшего артиллерией, Хабару удалось отбить хана от города. Между тем Сунбулов и посланный с ним какой-то Наска пойманы были московскими воеводами и отправлены в Москву. Здесь их допрашивали под пыткой, и Сунбулов назвал тех лиц, к которым он послан был с грамотами; самые же грамоты, по его заявлению, на дороге отняты были у него татарами, от которых, однако, он и Наска ускользнули на Коломну, где и были пойманы. Потом допросили двоих Кобяковых, которые отреклись от всяких сношений с бывшим своим князем. Но на очной ставке Сунбулов указал именно на этих Кобяковых, что князь Иван посылал его именно к ним и велел сказать им, чтоб они догоняли (наезжали) его в (селении) Пустыне; Глебовы, Олсуфьевы, Калемины также отрицали на допросе сношения свои с Сунбуловым, а следственно, и с князем Иваном. Этот допрос, во всяком случае, показывает, что князь Иван из Москвы направился к Переславлю, был неподалеку от последнего и завязывал сношения с преданными ему рязанцами; но, видя бесполезными все свои усилия возвратить свою отчину, бежал в Литву и там получил от Сигизмунда I в пожизненное владение местечко Стоклишки в Ковенском повете. Крымский хан хотел переманить князя Ивана к себе, чтобы иметь в нем, как претенденте на рязанское княжение, так сказать, пугало для Москвы. С этою целью он отправил к Сигизмунду посольство, чрез которое требовал выдачи ему бывшего рязанского князя. Сигизмунд ответил хану, что князь Иван приехал к нему свободно, по опасной грамоте, свободно может и отъехать, что он советовал ему отправиться к хану, но рязанский князь ни в каком случае не хотел ехать в Крым. Сигизмунд несколько раз призывал к себе князя Ивана и уговаривал его отправиться к хану; наконец, ему удалось уговорить его: Иван согласился поехать к хану, но с условием, чтобы тот дал ему «заставу» (залог, ручательство), что если он не посадит его на рязанском княжении, то должен будет отпустить его. Ответ хана неизвестен; знаем только, что князь Иван остался в Литве, где мы, благодаря указаниям Литовской метрики, видим следы его пребывания там в 1533 г. К этому году относится жалоба берестийского жида Абрама на князя Ивана Ивановича, набравшего у Абрамова отца разного товара, за который остался должен 118 грошей, которых не хочет платить. Иван Иванович позван был в суд, который нашел жалобу жида справедливой, и Сигизмунд решил дело в пользу этого жида. Между прочим, любопытно в этом деле читать о товарах, какие брал князь Иван; это — синий атлас на золоте, зеленый атлас тоже на золоте, парьпурьян (материя) и перстни. Как видно, последний рязанский князь, живя в Литве, вполне усвоил себе привычки литовских магнатов — ходить в золоте и не платить долгов[1915].

В том же 1533 или в следующем, 1534 г. Иван Иванович скончался, не оставив потомства[1916].

Удельные княжества Муромо-Рязанской земли

Удельное княжество Муромское

Из удельных княжеств Муромо-Рязанской земли мы знаем только Муромское и Пронское. Но нет никакого сомнения в том, что были и другие уделы, неизвестные нам, может быть, только потому, что они, по незначительности своей и по незначительной деятельности князей своих, не обращали на себя внимания летописцев; надо при этом иметь в виду и то обстоятельство, что до нас почти никаких договоров великих князей рязанских с своими удельными князьями не дошло, а в этих договорах только и можно было бы ожидать более определенных указаний на уделы; притом собственно местных рязанских летописей до нас не дошло, а летописцы, оставившие нам известия о рязанских князьях, могли называть многих князей, за неимением сведений о них, не по уделам их, а вообще по Рязанской земле; если же пронские и муромские князья и называются по их уделам, то потому, что эти уделы были виднее других. Итак, были уделы и кроме Муромского и Пронского. При обозрении княжения великого князя Ивана Васильевича мы уже говорили, что в 1496 г. этот князь заключил договор с братом своим Федором, владевшим Перевитском, Старой Рязанью и третью из переславских доходов; по этому договору, в случае бездетной кончины Федора, удел его переходит к старшему брату; если бы, следовательно, у Федора были сыновья, то эти последние наследственно владели бы отчиной своей. А договор и наследственность по владении — одни из первых признаков удельного князя. Очевидно, Федор был князь удельный, но он нигде не называется князем по своему уделу.

Муром был уделом не Рязанским, а Черниговским, и старее Рязанского удела; уделом Рязанским он называется только потому, что впоследствии Рязань стала выше всех городов Муромо-Рязанской земли и имела князей, у которых был общий родоначальник с муромскими князьями.

До нас не дошло известий о времени основания г. Мурома (теперь уездный город Владимирской губернии на левом, высоком берегу Оки), но что он существовал уже до призвания Рюрика, это не подлежит сомнению. Передавши факт призвания князей, древний летописец, давая понять разницу между пришельцами-варягами и туземным населением, так говорит о докняжеских обитателях городов, занятых потом князьями, а по смерти Синеуса и Трувора — княжескими мужами: «Перьвии насельници в Новегороде Словене… в Муроме — Мурома»[1917]. Припомним, что Муром не участвовал в призвании князей и при приходе последних был, следственно, вне сферы их власти, а между тем уже чрез два года по призвании князей, когда умерли Синеус и Трувор, Рюрик отдает в управление мужам своим, кроме Белоозера, Полоцк, Ростов и Муром; последний, следственно, был завоеван в первые два года по призвании князей; очевидно, он существовал еще до князей.

По смерти Синеуса и Трувора, как уже сказано, городами, а следовательно, и Муромом управляли княжие мужи, а в конце X или в самом начале XI в. в Муроме посажен был отдельный князь, сын Владимира Святого Глеб[1918]. Житие муромских князей: Константина, Михаила и Феодора[1919], житие, которому во многом нельзя доверять, передает, что Глеб не мог ни обратить муромцев в христианство, ни покорить их, и жил верстах в двух от города. Как бы то ни было, но Глеб княжил в Муроме до 1015 г., в котором был убит[1920].

По смерти Глеба в Муроме сидели, вероятно, посадники великого князя Киевского. В 1019 г. великий князь Ярослав за что-то разгневался на новгородского посадника Константина Добрынина, так усердно стоявшего за его интересы в борьбе его с Святополком[1921], заточил его в Ростов «и на третие лето повеле его убити в Муроме на реце на Оце»[1922]. Из этого известия некоторые[1923] выводят заключение, что, по-видимому, Муром, наряду с Ростовом, в княжение Ярослава играл незавидную роль ссылочного места для опальных бояр. Мы, впрочем, отмечая это известие, обращаем внимание только на то, что в Муроме распоряжается великий князь Киевский. Вскоре затем раздоры Мстислава Тмутараканского с братом его, великим князем Ярославом, окончились тем, что братья в 1026 г. поделили отчину так, что за Ярославом осталась правая сторона Днепра, а за Мстиславом — левая[1924], следственно, и те земли, которые составили впоследствии Черниговское княжество с Муромо-Рязанским уделом. Впоследствии, по завещанию Ярослава (умер в 1054 г.), Чернигов или Северская земля, к которой причислялись долина р. Оки и Тмутаракань, достались Ярославову сыну Святославу.

В 1076 г. Святослав Ярославич скончался, оставив пятерых сыновей: Глеба, Олега, Давида, Романа и Ярослава. При жизни отца Глеб сидел в Новгороде, Олег — во Владимире-Волынском, Роман — в Тмутаракани; неизвестно, где сидел Давид, которого по смерти Святослава видим в Смоленске, а младший, Ярослав, находился, вероятно, при отце; как можно догадываться, ему-то и предназначались в удел Муромо-Рязанские земли. В 1078 г. Глеб убит был в земле Заволоцкой чуди[1925]; в то же время Олег, лишенный Владимира-Волынского, ушел к дяде своему Всеволоду в Чернигов, где и жил некоторое время. Это, однако, не значит, что он не имел удела: так как вскоре после занятия Всеволодом Черниговского стола мы видим в Муроме Олегова посадника, то, очевидно, Муромо-Рязанские земли предназначались не одному Ярославу, но вместе и Олегу. Но Олег в 1078 г. почему-то бежал из Чернигова не в Муромо-Рязанский край, а в Тмутаракань[1926] к брату, откуда начались его попытки овладеть Черниговом под дядей. Попытки эти при Всеволоде (умер в 1093 г.) были неудачны; но в 1094 г. он, при помощи половцев, отнял Чернигов у Владимира Мономаха[1927].

До конца XI в. северные земли Черниговского княжества, слабо населенные преимущественно финским племенем, мало обращали на себя внимание черниговских князей: Святославичи заняты были больше на юге; в северных же землях признаки жизни заметны были только в Муроме. Муромские земли соседили с восточными Владимирскими уделами, как Стародубский и Суздальский, а потом Суздальско-Нижегородское великое княжество; но летописи ничего не говорят об отношениях муромских князей к соседним удельным князьям Владимирского великого княжества; они передают только такие факты, которые указывают на подчиненное отношение муромских князей к великому князю Владимирскому. Что касается других, более отдаленных соседей, то за XI в. летописи отмечают одно столкновение муромцев с камскими болгарами. Муромцы пограбили болгарские суда на Оке и Волге; болгары обратились с жалобами к Олегу и Ярославу Святославичам, но, не получивши, вероятно, удовлетворения, в 1088 г. напали на Муром и овладели им[1928]. Однако они держались там недолго, потому что вскоре мы опять видим в Муроме наместника черниговского князя.

В 1095 г. произошли несогласия между Олегом Святославичем и великим князем Святополком, на стороне которого был Владимир Мономах; почти в то же время сын последнего Изяслав из Курска пришел в Муром и, захватив Олегова посадника, остался там. Когда Олег, изгнанный из Чернигова Владимиром Мономахом, подошел в 1096 г. к Мурому и потребовал от Изяслава, чтобы тот ушел из его отчины, на что Мономахович не согласился, произошла около Мурома битва, в которой пал Изяслав. После того Олег уже сам покусился на Мономахову волость: взял Ростов и Суздаль. Брат Изяслава, Мстислав Новгородский, очистил эти города и далее преследовал Олега, который, поручивши Муром младшему брату Ярославу, бежал в Рязань[1929]. Однако Мстислав оставил в покое как князей, так и города их. В 1097 г. князья, наконец, съехались в Любече и здесь поделили между собою волости: за Олегом, Давидом и Ярославом Святославичами навсегда утверждены были волости, которыми владел отец их: Чернигов, Муромо-Рязанские земли и Тмутаракань[1930].

По кончине Давида Святославича (1123 г.) старшим в роде черниговских князей оставался брат Давида Ярослав. Но в 1127 г. его выгнал из Чернигова его же племянник, сын гордого Олега Всеволод. Великий князь Мстислав клялся, что накажет Ольговича. Всеволод, по примеру отца, прибегнул к помощи половцев, но, случайно не получив ее, смирился и просил прощения у великого князя. В числе окружавших последнего людей дядя и племянник имели своих доброхотов; впрочем, на стороне дяди было старшинство и, следовательно, право. Но племянник взял верх, и Ярослав, бывший по делу с племянником у великого князя, возвратился в Муром и там вскоре (1129 г.) скончался[1931].

Из того факта, что Ярослав, лишившись Чернигова, сел не в Рязани, а в Муроме, видно, что последний считался выше Рязани, и только, как увидим, в княжение Ярославова внука, Глеба Ростиславича, Рязань приобрела первенствующее значение в Муромо-Рязанской земле.

По смерти Ярослава Святославича дети его так разместились в Муромо-Рязанской земле: Юрий сел в Муроме, а Святослав и Ростислав — в Рязани. Заметим, что под последней разумеется вся Рязанская область. Семья муромо-рязанских князей была уже многочисленна, и члены ее так или иначе разместились по разным волостям, и при этом не видно, чтобы размещение это сопровождалось какими-либо распрями; напротив, видим, что князья действуют сообща против кочевников-соседей. «Князи рязанстии, пронстии и муромстии, — сказано в одной летописи[1932] под 1131 г., — много половець побита». Из этого же летописного известия видно, что в каждой волости было по нескольку князей.

В 1143 г. скончался Юрий Ярославич, не оставив, по-видимому, потомства[1933]. Старший, т. е. Муромский, стол перешел к следующему брату, Святославу, который сидел в Рязани, а в последнюю перешел младший из братьев, Ростислав, может быть, из Пронска. Через два года (в 1145 г.) Святослав скончался, и в Муром перешел Ростислав, оставивший в Рязани меньшего сына своего Глеба[1934]. Но после Святослава остался сын Владимир; неизвестно, дал ли ему какую-нибудь волость Ростислав или нет; если даже Владимир и получил какую-либо волость от дяди, то не хотел довольствоваться ею, а желал занять стол отца своего. В 1146 г. занятие Киевского стола Изяславом Мстиславичем, помимо старших в роде, и несчастная судьба Игоря Ольговича подняли на ноги почти всех князей: брат Игоря, Святослав Ольгович, приглашал черниговских Давидовичей к совместным действиям для освобождения Игоря, но Давидовичи больше заботились об удержании за собой своих волостей, чем о судьбе двоюродного брата. Тогда Святослав обратился за помощью к Юрию Долгорукому, обещая ему содействие в достижении им Киевского стола. В это-то время в Новгород-Северский к Святославу Ольговичу «прибеже от строя» (стрыя, т. е. дяди Ростислава Ярославича) Владимир Святославич[1935]. Он помогает союзникам в надежде, конечно, что достигнет, при их помощи, отцовского стола, лишь заручиться бы ему их благоволением[1936]. Юрий Долгорукий действительно послал в Рязанскую землю детей своих, которые заставили Ростислава бежать к половцам[1937]. Весьма вероятно, что Юрий воспользовался этим обстоятельством и доставил Владимиру отчину его Муром. Надо, однако, заметить, что впоследствии обстоятельства изменились и Владимиру не удалось удержать Муром за собой: по крайней мере, летописи говорят, что он в 1161 г. умер в Рязани, на Рязани[1938], а это значит, что он скончался не в Муроме, а или в самой Рязани, или вообще в собственно Рязанский земле.

После Владимирова сына Юрия, скончавшегося 19 января 1174 г.[1939], осталось несколько сыновей, из которых нам известны Давид, Владимир и Игорь[1940]. В это время муромские князья были, можно сказать, вполне подручными великому князю Владимирскому; но после убийства Андрея Боголюбского они, кажется, надеялись освободиться от опеки владимирского князя: по крайней мере, суздальцы на вече, состоявшемся, по убиении Андрея Юрьевича, по поводу избрания князя, изъявляют опасение подвергнуться нападению не только рязанцев, но и муромцев[1941]. В борьбе Юрьевичей (Михалка и Всеволода III) с их племянниками Ростиславичами, находившимися в свойстве с Глебом Рязанским, муромские и рязанские полки действительно помогают последним[1942]. Далее, впрочем, муромцы не пошли, а в княжение Всеволода III муромские князья вполне были подручниками его. Всеволод и относился к ним как к своим подручникам, защищая их от врагов их: муромцы находились в торговых сношениях с волжскими болгарами; это, однако, не мешало им грабить болгарские суда на Оке и Волге; особенно сильно болгары ограблены были муромцами и рязанцами в 1183 г.; два раза болгары жаловались на эти грабежи Всеволоду III, и хотя этот последний предпринимал некоторые меры против грабителей, но грабежи не прекращались. Выведенные из терпения, болгары опустошили окрестности Мурома, доходили на судах до самой Рязани и, набрав множество пленных и скота, возвратились домой[1943]. Вследствие этого, в 1184 г., на болгар поднялся сам великий князь, пригласив с собой в этот поход и южных князей; в походе участвовал и муромский князь Владимир Юрьевич[1944]. В 1186 г., когда Всеволоду III пришлось вмешаться в раздоры, возникшие между рязанскими и пронскими князьями после нового дележа ими волостей, с владимирскими полками ходили на выручку Пронска и муромские князья, Владимир и Давид Юрьевичи[1945].

Со временем отношения рязанских князей к великому князю Владимирскому уладились: между ними восстановилось полное согласие. Это видно, между прочим, из того, что на свадьбе великокняжеского сына Константина во Владимире в 1196 г. пировали и рязанские князья: Роман, Всеволод и Владимир с сыном Глебом; были и муромские князья: Владимир, Давид и Игорь[1946]. В частности, муромские князья все больше и больше отдалялись от Рязани и подпадали под сильное влияние великого князя Владимирского, так что в начале XIII в. сохраняли только тень самостоятельности.

В 1228 г. скончался один из сыновей Давида Юрьевича, «месяца априля, святые неделя праздныя»; на той же неделе скончался схимником и сам Давид[1947]. В Муроме сел другой сын Давида Юрьевича, Юрий. Тогда же, т. е. в 1228 г., как кажется, вследствие наклонности к иноческой жизни, в Муром пришла к «братьи» своей, с согласия мужа, сестра Юрия, бывшая за великим князем Владимирским Святославом Всеволодовичем[1948].

Отметив участие Юрия Давидовича в походе владимирских полков в 1228 г. на мордву[1949] и заметив, что муромские князья (не названы поименно) участвовали и в походе 1232 г. на ту же мордву[1950], летописи в продолжение с лишком пятнадцати лет ничего не говорят о деятельности муромских князей. Может быть, Юрий дожил до нашествия Батыя и даже погиб от татар[1951].

При обозрении рязанских князей мы встречались с едва преодолимыми генеалогическими трудностями; но в генеалогии муромских князей встречаются еще большие затруднения: летописи часто упоминают муромских князей, но не называют их поименно или дают только одно имя, а родословные полны противоречий. И наши историки вследствие того также впадают в противоречия[1952].

Заметим в заключение этого вступления, что нам ничего не известно ни о границах, ни о городах Муромского княжества, в котором знаем только один город, Муром. А между тем не могли же все муромские князья сидеть в одном городе!

Теперь перейдем к небогатым фактами биографиям муромских князей.

Ярослав Юрьевич

1237–1248

Сведения, которые можно извлечь из летописей о муромских князьях, отличаются отрывочностью, неясностью. Так как в Муроме совместно княжило по нескольку лиц, а в летописях по большей части они не называются по именам, то весьма естественно приурочить тот или другой факт не к тому лицу, которое было действующим, а к тому, которое нам известно по имени. Может быть, и Ярославу мы припишем то, что принадлежит другому лицу.

Предполагается, что Ярослав занял Муромский стол после отца своего, Юрия Давидовича, т. е. в начале второй четверти XIII в. В таком случае ко времени его княжения будет относиться поход владимирской рати на мордву. В этом походе участвовали муромские и рязанские войска. Поход был удачен. Это было в 1232 г.[1953]; затем, в 1239 г., татары завоевывали Мордовскую землю и тогда же сожгли Муром[1954]; наконец, летопись называет этого князя по имени, хотя и без отчества[1955]: под 1248 г. в летописи говорится о женитьбе Бориса Васильковича, князя Ростовского, на дочери муромского князя Ярослава[1956].

Вот все, что мы знаем о Ярославе Юрьевиче!

Но имел ли он детей? Родословная летописная[1957] дает ему двух сыновей, Василия и Юрия Ярославичей; другие родословные никого не дают. В самом деле, если Ярослав в 1248 г. уже выдал дочь в замужество, то нельзя сказать, чтобы в этом году он был молод. Каким же образом сын его Василий, — ранее ли, позднее ли он родился сестры своей, вышедшей за Бориса Васильковича, это все равно, — каким образом он дожил до 1345 г., в котором умер, что несомненно? Оставляем этот вопрос открытым.

Василий Ярославич

Ум. в 1345 г

До нас не дошло известий, кто княжил в Муроме после 1248 г., т. е. года выхода Марии Ярославны за князя Ростовского Бориса: сам ли Ярослав был еще жив и некоторое время княжил, или кто-нибудь другой. Во всяком случае, до 1345 г., т. е. почти в течение целого столетия, мы не встречаем в летописях ни одного имени муромского князя. Знаем, что в 1281 г. Андрей Александрович, оспаривавший великокняжеский Владимирский стол у старшего брата своего Димитрия, поднял против последнего татар, стоял с ними около Мурома, созывая к себе на помощь русских князей, между тем как татары все пустошили около Мурома. Далее, в 1288 г., опустошал Рязанскую, Муромскую и Мордовскую земли один из ордынских князей. Но при этом ни об одном из муромских князей не только по имени, но и безыменно летописи не говорят[1958].

Только под 1345 г. в летописях говорится, что умер Василий Ярославич Муромский[1959], сын неизвестного — по крайней мере, нам — Ярослава, и положен в Борисо-Глебском монастыре, на р. Ушне, в нескольких верстах от Мурома[1960].

Юрий Ярославич

1346 — ум. в 1354 г

После Василия Ярославича Муромский стол занял Юрий Ярославич, очевидно, брат его, и, надо полагать, занял непосредственно за Василием, так как в летописях за период времени от 1345 до 1351 г., в котором является на сцену Юрий, нет ничего такого, что заставляло бы предполагать противное, например спор о наследовании Муромского княжества и т. п.

Юрий Ярославич, по летописной заметке, в 1351 г. «обнови град свой, отчину свою Муром, запустевший отдавна, от первых князей»; поставил двор свой в городе; за ним последовали бояре и вельможи, купцы и черные люди; храмы при нем были обновлены и снабжены иконами и книгами[1961]. Но эта домостроительная деятельность князя была насильственно прервана.

Федор Глебович

1354 г.?

В 1354 г., когда Юрий Ярославич был занят обновлением Мурома, на последний нападает какой-то князь Федор Глебович, как видно, родич Юрия; он выгоняет Юрия из Мурома и сам садится на Муромском столе. При этом странным кажется замечание летописца, что муромцы рады были Федору: «яшась за него», человека, по-видимому, еще неизвестного, между тем как Юрий уже проявил свою деятельность по обновлению города.

В том же 1354 г. Федор Глебович, в сопровождении многих муромцев, пошел в Орду, конечно, для ханского утверждения на захваченном силой княжении. Спустя неделю в Муром является Юрий и, собрав — по выражению летописи — «остаточные люди», тоже пошел в Орду судиться с Федором. «И бысть велик суд», говорит летопись, перед ордынскими князьями. Федор оказался сильнее: Муромское княжество досталось ему, в его же распоряжение выдан был и Юрий. Федор держал его в крепком и тягостном заключении, в котором бывший муромский князь и умер[1962].

Потомства Юрия Ярославича, как и Федора Глебовича, мы не знаем.

Затем мы встречаем в летописях только названия «муромский князь», без обозначения самых имен: при обозрении княжения Олега Ивановича Рязанского мы видели, что в походах знаменитого князя весьма часто участвует и муромский князь; при преемнике его также упоминается муромский князь, хотя еще в 1392 или 1393 г. Василий Димитриевич вывез из Орды ярлык, между прочим, и на Муром[1963]. Но уже в 1408 г. мы видим в Муроме московских наместников[1964].

Удельное княжество Пронское

Княжество Пронское так названо по главному городу его, Пронску, на левом берегу р. Прони; в древнейших списках летописей он называется Прынском[1965].

О времени основания г. Пронска до нас не дошло известий; в летописях же он начинает упоминаться со второй четверти XII в. В одной (Никоновской) летописи под 1131 г. мы читаем: «Князи рязанстии и пронстии и муромстии много половец побита»[1966]. По поводу этого летописного известия Карамзин[1967] замечает, что в лучших и древнейших списках летописных этого нет, что о Пронске еще нигде не упоминалось. Но мы не имеем оснований отвергать известия и Никоновской летописи. В той же летописи под 1146 г. говорится о Святославе Ольговиче, когда он заключил союз с Юрием Долгоруким: «Князь же Святослав Олгович иде в Рязань и быв во Мченске, и в Туле и в Дубке на Дону, и в Елце, и в Пронске и прииде в Рязань на Оку и поиде вверх по Оке и пребыв в граде Осетре и тамо отступи от него князь Иванко Берладник»[1968]. Карамзин[1969] принимает это известие без оговорок, но велика ли разница между 1131 и 1146 гг.? Как бы то ни было, но несомненно, что Пронск в конце XII в. существовал: в 1186 г., когда старшие братья — Глебовичи (Роман, Игорь и Владимир) — задумали погубить, с корыстной целью, младших братьев, Всеволода и Святослава, последние начали укреплять Пронск, под который пришли потом старшие Глебовичи. Но об этом мы сейчас будем говорить подробнее.

Итак, в первой половине XII в. Пронск уже существовал. Выше мы уже высказывали предположение, что, когда, по смерти Ярослава Святославича (умер в 1129 г.), Муромский стол занял сын его Юрий, младшие братья последнего, Святослав и Ростислав, сели на Рязани, под которой должна разуметься в данном случае вся Рязанская область, так что, предполагается, Святослав занял Рязань, а Ростислав — Пронск; по смерти Святослава (умер в 1145 г.) Ростислав перебрался в Муром из Рязани, которую занял после Святослава, а теперь отдал младшему сыну Глебу.

Старшие Глебовичи: Роман, Игорь и Владимир — занимали Рязань[1970], а младшие, Святослав и Всеволод, — Пронск. Вскоре после этого старший из Глебовичей, Роман, позвал пронских князей к себе, чтобы разобрать какую-то вражду их с Игорем и Владимиром; но младшие Глебовичи узнали от бояр, что их хотят схватить, и стали готовиться к обороне. Старшие Глебовичи начали пустошить Пронскую волость. Тогда великий князь Владимирский Всеволод Юрьевич послал на помощь пронским князьям свои полки, к которым присоединились, конечно по приказанию Всеволода, и муромские князья, Владимир и Давид Юрьевичи; услышав об этом, Роман с братьями поспешно ушли в Рязань. Всеволод Глебович, оставив в Пронске брата Святослава, сам отправился на встречу к полкам великого князя, которые нашел в Коломне, и известил об уходе Романа из Пронской волости; отсюда он проехал во Владимир посоветоваться о текущих делах с великим князем. Отсутствием Всеволода воспользовались старшие братья и опять осадили Пронск; великий князь Владимирский через послов своих хотел помирить братьев, советовал им напрасно не проливать крови, но рязанские князья гордо заявили, что они не имеют нужды в советах. Между тем Святослав мужественно выдерживал осаду, несмотря на то что жители Пронска сильно страдали от жажды. Старшие братья начали уговаривать Святослава, чтобы он вышел к ним, что они не сделают ему никакого зла, только он не приставал бы к брату Всеволоду. Посоветовавшись с дружиной, Святослав отворил городские ворота и целовал к братьям крест, а последние действительно оставили его в покое, но семейство Всеволода, его дружину и многих владимирцев, еще прежде присланных великим князем Всеволодом на помощь князьям Пронским, взяли с собой в Рязань. В это время Всеволод Глебович был на пути из Владимира в Пронск; узнав о судьбе своей волости, он захватил Коломну и отсюда, известив обо всем великого князя Владимирского, начал делать набеги на волости братьев[1971].

Великий князь Владимирский сильно раздражен был происшествиями в Рязанской земле; он требовал от Святослава, чтобы тот возвратил ему владимирскую дружину, посланную им на помощь пронским князьям и теперь захваченную рязанскими князьями; эти последние вскоре одумались и отправили послов к великому князю, которому говорили: «Ты отец, ты господин, ты брат… мы воевали с братом [Всеволодом Глебовичем] за то, что он нас не слушает, а тебе кланяемся и отпускаем твоих мужей». Всеволод Юрьевич, по обстоятельствам, отсрочил поход, но не отложил его: тогда рязанские князья обратились к посредничеству черниговского епископа Порфирия, к епископии которого принадлежали и Муромо-Рязанские земли, и владыка отправился во Владимир; туда же и с тою же целью прибыли послы и от черниговских князей, Святослава и Ярослава Всеволодовичей. Дело мира совсем уладилось было, но двусмысленное поведение епископа Порфирия, во Владимире говорившего одно, а перед рязанскими князьями — другое, вследствие чего с последними не могли прийти ни к какому соглашению владимирские послы, только раздражило великого князя, который чувствительно наказал за то Рязанскую землю[1972].

Вскоре (1187 г.) опять возгорелась война; виновником ее был Всеволод Глебович, которому братья не хотели возвратить Пронска. Ко владимирской дружине, шедшей на Рязань, пристали Владимир Юрьевич из Мурома и сам Всеволод Глебович из Коломны. Войска эти попустошили рязанские волости и села[1973], но летописи ничего не говорят о конечных результатах этой войны. Однако видно, что Всеволод Юрьевич смирил рязанских князей, которые опять являются его подручниками, а в Пронске мы видим Всеволода Глебовича. Со временем между великим князем и князьями Рязанскими восстановилось полное согласие; это видно, между прочим, из того, что в 1196 г. на свадьбе великокняжеского сына Константина во Владимире были и Глебовичи Рязанские: Роман, Всеволод и Владимир с сыном Глебом, не говоря уже о муромских князьях[1974].

К началу XIII в. некоторые из Глебовичей умерли; около 1207 г. в Пронске умер Всеволод, после которого остался сын Кир-Михаил. Смерть старших Глебовичей повлекла за собой новый раздел Рязанской волости, а затем и распри: недовольными оказались Глеб и Олег Владимировичи, внуки Глеба; они обращались по этому делу к великому князю Владимирскому, но, кажется, не получили удовлетворения и на время затаили месть. Случай к последней скоро представился: в 1207 г. Всеволод Юрьевич выступил в поход против Всеволода Святославича Чермного, занявшего не по праву Киев, и звал с собой рязанских князей. На берегу Оки к нему пристали муромские и рязанские князья, и здесь же великий князь получил секретное известие, что Глебовичи что-то замышляют против него в сообществе с Ольговичами Черниговскими. Донос этот сделан племянниками Глебовичей, Глебом и Олегом Владимировичами[1975]. Всеволод Юрьевич пригласил рязанских князей в свои шатры на пир, а когда те собрались, он начал уличать их в коварстве чрез своего боярина и муромского князя Давида, после чего шестеро из рязанских князей были схвачены и отправлены во Владимир. На другой день (23 сентября) Всеволод Юрьевич пошел к Пронску, все предавая по пути огню и мечу. После упорной обороны граждане, мучимые жаждой, отворили ворота. Укрепив их крестным целованием, Всеволод оставил у них князя Муромского Давида[1976]. Олег, Глеб и Изяслав Владимировичи, остававшиеся на свободе, были недовольны тем, что Всеволод отдал Пронск не им, а Давиду Муромскому: в 1208 г. они подступили к Пронску с половцами и послали сказать Давиду, что Пронск — их отчина, а не его; Давид беспрекословно уступил им город, а сам ушел в Муром. Однако в Пронске опять сел Кир-Михаил, а Олег Владимирович вскоре скончался в Белгороде[1977]. В том же 1208 г. Всеволод Юрьевич прислал в Рязань на княжение сына своего Ярослава, и в Рязанской земле начались возмущения, за которые Рязань жестоко наказана была великим князем. В 1209 г. у Всеволода Юрьевича несколько связаны были руки делами новгородскими; Кир-Михаил и Изяслав Владимирович, пользуясь стесненным положением великого князя, напали на его земли и произвели опустошения около Москвы; но в том же году они были разбиты наголову сыном великого князя Юрием, а в 1210 г. сам Всеволод прогнал их с берегов р. Пры[1978].

Вопрос о происхождении пронских князей, тех князей, которые были в Пронске по нашествии татар, остается запутанным и нерешенным до настоящего времени: одни (Строев) считают князя Александра Пронского лицом неизвестным по происхождению, другие, напротив (Щербатов), родословие пронских князей, сидевших в Пронске в тяжелую годину татарского владычества, ведут от Кир-Михаила и называют Александра Михайловичем. Но производить этого последнего, убитого в 1340 г., от отца, убитого в 1217 г., — явная хронологическая нелепость. Некоторые родословные, кажется, для того, чтобы избежать этой нелепости, дают Кир-Михаилу сына именем также Михаил, которого большинство родословных не знает. В последнее время с своими догадками о происхождении пронских князей (тех князей, которые дали фамилию, а не прозвище по уделу) выступил П. Н. Петров[1979]: он говорит, что известный полководец Димитрия Донского, князь Димитрий Михайлович Волынец, сын Кориада-Михаила Гедиминовича, имел от первого брака сына Владимира, который и был князем Пронским и которого считают наши историки сыном Ярослава-Димитрия Александровича. В 1371 г. Димитрий Иванович послал на Олега Рязанского войска под предводительством Димитрия Волынца, который завоевал Рязань, и Москва посадила в Рязани князя от своей руки, именно сына Димитриева Владимира. Вот почему московские князья и поддерживают пронских. Очевидно, эта догадка о происхождении князя Пронского Владимира держится только на том, что отец Владимира называется Димитрием, а не Ярославом-Димитрием, как называет его в своем указателе к 8 томам летописей А. Ф. Бычков (а не Археографическая комиссия, как говорит П. Н. Петров), и что пронских князей поддерживают князья Московские. Но что Димитрий мог носить княжеское имя Ярослава — это скорее можно принять, чем согласиться с тем предположением, что на пронском княжении в половине XIV в. сел сын Димитрия Волынца. Неужели о таком знаменательном факте летописи умолчали бы? А что московские князья поддерживают пронских, это далеко не говорит в пользу того, что в указанное время в Пронске сел князь из-под руки великого князя Московского: московские князья помогали удельным князьям соседних земель в своих собственных видах, чтобы не дать усилиться великим князьям этих земель. Так они действовали по отношению к великим князьям Тверским, поддерживая князей Кашинских, для которых добились даже одно время полной самостоятельности; так действовали они по отношению к великим князьям Нижегородским, поддерживая князей Суздальских, так же действовали и по отношению к великим князьям Рязанским, поддерживая князей Пронских. И что же? Неужели и в Кашине, и в Суздале мы должны предполагать князей, посаженных из московской руки? П. Н. Петров останавливается еще на родственных связях потомков Владимира Пронского с литовскими княжескими домами и на том, как относились к этим связям московские князья: он говорит, что московские князья преследовали соседних князей за родственные связи с литовским княжеским домом, между тем как на такие же связи князей Пронских не обращали внимания, потому что эти последние, не в пример другим, роднились с литовскими князьями, не преследуя политических целей. Но уж коль скоро московские князья покровительствовали пронским (почему — это другой вопрос), то последние, роднясь с литовскими, и не могли иметь политических целей, вредных для Москвы, которая поэтому и смотрела равнодушно на эти родственные связи; притом не всегда и не все русские князья роднились с литовскими исключительно по побуждениям политического характера: роднились с ними и московские князья, и суздальско-нижегородские, — но что же из этого? Не было ни одного случая, чтобы московские князья преследовали каких-нибудь князей, именно из-за браков с лицами литовского княжеского дома: князья родственные с литовским княжеским домом чрез браки только тогда пользовались этим родством (например, тверские), когда московские князья налагали на них руку помимо всяких соображений о их родственных связях.

К сказанному прибавим еще, что в летописях можно найти указания самих князей Пронских на кровное родство их с князьями Рязанскими. Так, в Никоновской летописи (V, 14–15) под 1408 г., где говорится о занятии сыном Владимира Пронского Иваном Рязани под Федором Олеговичем, известие о примирении этих князей сопровождается такой иллюстрацией, сделанной составителем летописного свода: Федор и Иван взяли мир и любовь и укрепились крестным целованием, «глаголюще: почто дьявола тешим всуе, втуне бранимся и кров христианскую проливаем? род един есмы, братия и сродницы: будем в мире и любви»… Подобные речи измышляются, конечно, самими составителями летописных сводов, но действующие лица и их отношения, родственные ли или политические, измышляться не могут, так как первые только и могут основываться на этих последних, как на действительных фактах.

Итак, по вопросу о происхождении пронских князей можно пока довольствоваться, но нашему мнению, только теми разъяснениями, какие находим в «Истории Рязанского княжества» Д. И. Иловайского и на которые в своем месте мы уже указывали.

Ярослав Романович

Ум. в 1299 г

После нашествия татар, при первых рязанских князьях — Ингваре, Олеге и Романе, — Пронск был соединен с Рязанью. Последний из названных князей оставил троих сыновей: Федора, Ярослава и Константина[1980]; из них Федор сел в Рязани, а Ярослав — в Пронске. Константин, надо полагать, также получил что-нибудь в удел, но что именно — неизвестно. Так как Ярослав был и на Рязанском столе, то биография его и помещена в отделе о князьях Рязанских.

Михаил Ярославич

Ум. в 1303 г

Разные родословные, а за ними и историки, приписывают Ярославу Романовичу только одного сына — Ивана. Но есть хотя и темное, тем не менее несомненное свидетельство летописное, что у Ярослава был не один сын. Так, в одной летописи[1981] под 1300 г. говорится: «Рязанскыи князи Ярославичи… у Переславля». Форма множественного числа не оставляет никакого сомнения в том, что у Ярослава был не один Иван. И мы имеем свидетельство одной правой грамоты второй половины XV в., что у Ярослава был еще сын — Михаил. Из некоторых мест летописей можно вывести комбинацию, которая еще больше осязательно покажет, что у Ярослава, кроме Ивана, был еще сын и именно Михаил, что загадочный Александр Михайлович Пронский есть сын именно этого Михаила. Именно: в некоторых летописях[1982] Александр Михайлович, которого убил Коротопол, называется двоюродным братом последнего. Таким образом, отцы их — Иван и Михаил — должны быть родными братьями и, следовательно, Ярославичами.

Мы не знаем ничего о княжении Михаила Ярославича, так как летописи молчат о нем. Вышеприведенное место из летописи (1300 г.) до того темно, что невозможно из него вывести ничего положительного. Издатель летописи замечает, что в этом месте пропущено какое-нибудь слово: или «бишася», или «смиришася». Весьма вероятно, что по смерти Ярослава между дядей (Константином) и его племянниками — Ярославичами — произошло какое-нибудь столкновение, но какое, из-за чего — это остается загадкой. Может быть даже, что в связи с этим столкновением был приход в следующем году на Рязань московского князя Даниила и взятие в плен Константина Романовича.

Михаил Ярославич оставил единственного сына Александра, родоначальника собственно рязанских князей, через сына Ивана, и пронских — через Ярослава-Димитрия.

Александр Михайлович

Ум. в 1340 г

Об этом князе Пронском нам известно немногое. Летописи передают, что в 1340 г. Александр Михайлович отправился в Орду с выходом; на дороге встретил его рязанский князь Иван Коротопол, двоюродный брат Александра, который шел из Орды с Товлубием, посланным наказать князя Смоленского; Александр был схвачен Коротополом, ограблен, приведен в Переславль и там убит[1983].

Александр Михайлович имел двоих сыновей: Ярослава-Димитрия и Ивана, которого Никоновская летопись по ошибке называет Василием.

Ярослав-Димитрий Александрович

Ум. в 1344 г

Ярослав-Димитрий Александрович сначала княжил в Пронске, конечно, совместно с отцом и братом, а после 1340 г. только с братом. В 1342 г. он прогнал Коротопола из Переславля и сам занял великое княжение. См. о нем в обзоре князей Рязанских.

Иван Александрович

Ум. в 1351 г

С 1342 по 1344 г., когда Ярослав-Димитрий занимал Рязанский стол, в Пронске, конечно, должен был оставаться Иван Александрович, может быть, даже вместе с племянником своим Владимиром Ярославичем[1984]. Сведения об Иване Александровиче см. в обзоре князей Рязанских.

Владимир Ярославич-Димитриевич

Ум. в 1372 г

Где находился Владимир Ярославич с 1342 по 1344 г., т. е. до смерти отца, в Переславле вместе с отцом или в Пронске вместе с дядей, Иваном Александровичем, неизвестно. Но по смерти отца своего, в 1344 г., когда дядя его должен был занять Рязанский стол, он, вероятно, был в Пронске. Положительных известий об этом нет. В летописях он не упоминается до 1365 г. В этом году мурза Тагай набежал на Рязанскую землю, взял и пожег Переславль, опустошил окрестные волости и селения и с большим полоном ушел в «поле»[1985]. В полоне великого князя Рязанского Олега Ивановича, наряду с Титом, князем Козельским, будущим сватом Олега, участвует и Владимир Ярославич Пронский[1986].

В каких отношениях в это время был великий князь Рязанский к Московскому, мы не знаем; но, кажется, между ними был какой-нибудь не дошедший до нас договор. Дело в том, что в 1370 г., при втором нашествии Ольгерда на Москву (к чему убедил его Михаил Тверской), полки Олега Ивановича ходили на помощь Москве, и именно ко Владимиру Андреевичу, который стоял тогда в Перемышле; во главе этих полков был Владимир Ярославич Пронский[1987]. В следующем, 1371 г. Димитрий Иванович Московский посылает свои рати на рязанского князя. Произошла известная битва на Скорнищеве. Что было причиной этой войны, подлинно неизвестно. Впрочем, передаваемый Татищевым повод к войне — из-за Лопасни — кажется естественным и правдоподобным[1988]. Хотя рязанцы и с презрением смотрели на москвичей, как не обладавших воинскими доблестями, — по крайней мере, так думает летописец, — но на Скорнищеве были побиты наголову: Олег с небольшим остатком бежал, а Переславль занят был Владимиром Ярославичем. Некоторые летописи говорят, что Владимира посадил в Переславле Димитрий Иванович, и это весьма правдоподобно, так как он, в качестве победителя, мог располагать Рязанским столом по своему усмотрению. Но в следующем, 1372 г. Олег подошел к Переславлю, выгнал из него Владимира Ярославича и привел его, по замечанию некоторых летописей, в свою волю[1989].

С одной стороны, то обстоятельство, что с ратью Олега Владимир ходил в Московскую землю, показывает, что он был в подчинении или, лучше, в послушании у Олега; с другой — занятие Владимиром Переславля показывает, что пронский князь был в послушании у великого князя Рязанского только благодаря твердому характеру последнего; при удобном же случае он стремился не только выйти из-под опеки князя Рязанского, но и занять великокняжеский стол. Вообще, между последними князьями Пронскими и князьями Кашинскими, по отношениям их к великим князьям своей земли и к великим князьям Московским, существует бьющая в глаза аналогия: кашинские князья стараются быть самостоятельными, пронские — тоже; кашинские при благоприятных обстоятельствах даже занимают Тверской стол, пронские в таких же обстоятельствах занимают Рязанский; кашинские в борьбе с великими князьями своей земли опираются на Москву, которая и помогает им, — у пронских повторяется та же история!

В том же 1372 г. Владимир Ярославич скончался, оставив единственного сына Ивана[1990].

Иван Владимирович

Ум. ок. 1430 г

О первых годах княжения Ивана Владимировича в летописях не сохранилось известий (до 1401 г.). В этом же последнем году рязанский князь Олег предпринимал поход к Смоленску, по просьбе зятя своего Юрия Святославича, которого часть смолян желала видеть у себя как смоленского отчича и дедича. Об этом походе говорят почти все летописи, но только одна из них упоминает об участии в нем князей Пронских и Муромского[1991]. Затем, в продолжение лет восьми, летописи опять молчат о деятельности князя Пронского[1992]. Но к концу указанного времени, как показывают дальнейшие события, между пронским и рязанским князьями, несомненно, проявилась вражда. В 1408 г. мы видим Ивана Владимировича в Орде, откуда он воротился на Русь с ханским «пожалованием» и послом и сел в Пронске. Но в том же году он приходит с татарами[1993] на великого князя Рязанского Федора Олеговича, прогоняет его из Переславля и садится на обоих княжениях, Рязанском и Пронском: Федор Олегович бежал за Оку; однако в том же году он пытается воротить свою отчину: он выступил против Ивана Владимировича; бой произошел 1 июня на р. Смедве; пронский князь взял верх. В том же или следующем, 1409 г., при посредстве великого князя Московского Василия Димитриевича, войска которого помогали зятю его, Федору Рязанскому, соперники помирились, и каждый из них занял свое наследственное княжение[1994].

О последних годах княжения Ивана Владимировича или, лучше сказать, о второй половине его княжения до нас так же мало дошло известий, как и о первой. Знаем, что в 1416 г. неизвестная по имени дочь его вышла за сына великого князя Московского Василия Димитриевича, Ивана[1995]; а в начале второй четверти XV в. (около 1430 г.) он изменил политике своих предшественников, отступился от Москвы, где — по смерти Василия Димитриевича — происходили смуты и распри за великокняжеский стол, и отшатнулся, как и рязанский князь, в сторону Литвы: он сблизился с Витовтом, которому «добил челом, дался ему на службу». По договору, без воли Витовта, он не должен ни с кем ни договариваться («доканчивати»), ни давать кому-либо помощь; внуку литовского князя, великому князю Московскому Василию Васильевичу, мог помогать только с соизволения его, великого князя Литовского; а если у последнего с московским князем будет «нелюбье», то пронский князь помогает литовскому против московского[1996].

Кроме вышеупомянутой дочери, Иван Владимирович, от брака с неизвестной нам супругой, оставил сыновей: Федора, Ивана, прозванием Нелюба, и Андрея, прозванием Сухорукий.

Федор Иванович

XV в.

Федор Иванович, как и братья его, ни в летописях, ни в договорах явственно нигде не упоминается, по крайней мере не называется по имени. Но что дети Ивана Владимировича (и даже кто-нибудь из внуков) считались еще пронскими князьями, это не подлежит сомнению. В договоре Василия Васильевича с рязанским князем Иваном Федоровичем, 1447 г., упоминается пронский князь с братьею. Но уже Василий Иванович Рязанский (умер в 1483 г.) при кончине благословляет старшего сына своего Пронском (см. княжение Василия). Родословная «Временника» (№ 10), во многом, правда, неисправная, не делая никаких особых замечаний о Димитрии Андреевиче, внуке Ивана Владимировича, а также и о других внуках, Юрии и Иване, о детях их, напротив, замечает, что сын Димитрия Юрий, как и внук Ивана Ивановича, Иван же, по прозванию Шемяка, были боярами, а дети Глеба Юрьевича бежали в Литву. Таким образом, с полною достоверностью можно только одно сказать, что в 1483 г. Пронск уже был в руках рязанского князя.

Примечания

1

ПСРЛ. IV, 8; V, 160; XII, 57; IX, 196.

2

Шишкин Н. Историческое, географическое, топографическое и политическое описание г. Переславля-Залесского (М., 1802). Автору можно верить разве только там, где он говорит как старожил Переславля или как человек, знакомый с архивными переславскими документами. Историческая сторона его труда никуда не годится: так, например, существование Переславля он видит уже в 907 г., когда Олег брал с греческих царей дань на города: Киев, Чернигов, Переславлъ яже на Клещине озере и пр.; автор ссылается при этом на историю Щербатова. Всех князей, занимавших Переславль Русский и упоминающихся у Щербатова, он считает князьями Переславля-Залесского.

3

Иловайский Д. И. Ист. Ряз. кн. 97, 250–254.

4

Карамзин II, 166; Щекатов. Геогр. слов. IV, 1048; Семенов. Геогр. — статист. слов. IV, 50.

5

См. цитаты первого примеч.

6

См. вышецитированное сочинение Плишкина.

7

ПСРЛ. I, 173 (под 1195 г.); VII, 102; X, 22.

8

Ник. IV, 24.

9

ПСРЛ. VII, 119.

10

См. т. I.

11

См. его «Лекции по истории русского права», прочитанные в 1888 г.

12

См. примеч. 702.

13

ПСРЛ. I, 160; III, 16 (под 1176 г.); IV, 13 (то же); VII, 92.

14

Там же. I, 161; II, 317; IV, 14; V, 166; VII, 92–93.

15

Там же. I, 172.

16

См. его биографию в т. I.

17

См. т. I и начало биографии Константина Ярославича, первого князя Галицкого.

18

См. соответственное место в биографии великого князя Тверского Ярослава Ярославича.

19

См. его биографию в т. I.

20

Год 1276-й выставляем приблизительно, как год, в который Иван Димитриевич уже существовал на белом свете: основанием для этого послужил год его вступления в брак — 1292-й, хотя, по некоторым источникам, годом вступления в брак считается и 1296 г. (см. последнее примечание к настоящей биографии).

21

ПСРЛ. I, 228; III, 65; IV, 44; V, 201; VII, 180; Ник. III, 90.

22

Ник. III, 92.

23

Там же. Но Никоновская летопись не говорит, что он ехал в Переславль; об этом говорят другие летописи, указанные в следующем примечании.

24

ПСРЛ. I, 228; IV, 44; Ник. 91–92. В первых двух летописях сначала передается известие о том, что Иван Димитриевич сел на Костроме, а потом уже говорится о поездке Андрея и других князей в Орду, о приходе их оттуда с Дуденем и пр. В Никоновской летописи передается несколько иначе, что больше, по нашему мнению, соответствует действительности, почему мы и следуем в данном случае ей.

25

Летоп. попа Иоанна у Карамзина (IV, примеч. 165).

26

Летописи, как мы видели, только констатируют факт занятия Иваном Димитриевичем Костромы и передают его притом раньше известия о поездке князей в Орду и бегстве Димитрия. Выражение же Никоновской летописи, что Андрей (по примирении с братом) «возвратися в Торжок, а Волок опять возврати к Новугороду, а князь Иван Дмитреевич сяде ва Костроме», как бы прямо указывает на какую-то связь между отдачей Волока новгородцам и тем, что Иван сел на Костроме. Можно, конечно, предполагать, что когда Димитрий сидел на великокняжеском столе, то не держал за собой Переславль, а отдал его сыну Ивану (на что, впрочем, нет никаких указаний); тогда понятно, что последнему нужно было что-нибудь дать, когда у его отца отняли великое княжение и дали ему Переславль. Но дело в том, что Никоновская летопись говорит о занятии Иваном Костромы после того, как сказала сначала об отдаче Димитрию Переславля, потом о возврате Волока новгородцам.

27

ПСРЛ. I, 208, 228; IV, 46; V, 202; VII, 181; Ник. III, 94.

28

Там же. I, 209 (под 1297 г.); VII, 181.

29

Цитаты примеч. 26.

30

ПСРЛ. I, 209; Ник. III, 99.

31

Там же. I, 228.

32

Там же. I, 209 (под 1303 г.), 228; IV, 46; V, 203; VII, 183; Ник. 99. В предпоследней из указанных летописей (с. 236) сказано: «Дети Дмитреевы Александр да Иван умре в орде». Последние слова нужно относить к Александру, который, по другим летописям, действительно умер в Орде (см. т. I).

33

Там же. I, 227 и XV, 406 — под 1292; VII, 179 — под 1286, а Ник. III, 85, 89 — и под тем и под другим годом.

34

Там же. VII, 183; Степенная книга. I, 379.

35

См. т. I.

36

Напр. ПСРЛ. II, 61.

37

Там же. I, 5. «На Белоозере седят Весь, а на Ростовском озере Меря, а на Клещине (Переславском) озере Меря же». Щекатов (V, 395) ошибочно говорит, что Ростовское озеро Нестор называет Клещиным.

38

Щекатов V, 394, 422.

39

ПСРЛ. I, 18.

40

ПСРЛ. I, 9.

41

Там же.

42

Корсаков. Меря и Ростовское княжество. С. 61. Странный аргумент в пользу древности Ростова — отсутствие преданий или сказаний о происхождении этого города! А как же, например, Киев со сказанием о Кии, Щеке и Хориве или Византия со сказанием о Визасе, сыне Нептуна (не говорим о Визе и Антее, как баснях позднейшего происхождения)?

43

См.: Памяти, древн. обитат. Яросл. губ. // Яросл. губ. вед. 1859.

44

Срезневский И. И. Чтения о древн. русск. лет. 33.

45

ПСРЛ. I, 9.

46

Там же. 13.

47

См. начало III главы. В «Яросл. губ. вед.» (1842. № 6–7) есть довольно полный «Очерк древней истории города Ростова и политической системы Ростовских владетельных князей» С. С. Серебренникова; очерк этот, впрочем, научного значения не имеет.

48

ПСРЛ. I, 52.

49

Там же. I, 58; II, 262; III, 208–209 и пр.

50

Карамзин II, 40, примеч. 50.

51

ПСРЛ. I, 75 и след.

52

Там же. I, 97–98; II, 250; III, 3; V, 150; Карамзин II, примеч. 172.

53

Там же. I, 107–109; II, 282 и след.; VII, 12.

54

Там же. I, 132; II, 6; в VII, 29 под 1131 г., а в II, 12, 294 — под 1133 г.

55

Там же. I, 132; II, 12, 294; IV, 4; V, 157; VII, 29.

56

Там же. II, 14 (в Ростов — под 1137 г.), 294 (в Суздальскую вотчину — под 1136 г.).

57

Там же. I, 144, 145; II, 45, 65–66, 69–70, 299; III, 11; V, 160; VII, 55–56, 58.

58

Там же. I, 146–148; II, 74, 77; III, 11; IV, 8–9; V, 160; VII, 60, 62–63.

59

Там же. I, 148–149; II, 78, 81; VII, 64, 66.

60

Там же. I, 150; II, 87; VII, 72.

61

Там же. II, 91, 807; VII, 76–77.

62

Там же. I, 158–161; II, 116–118; IV, 13; VII, 90–91.

63

Там же. I, 161–162; III, 16; IV, 14; V, 166; VII, 92–93. Наши историки до сих пор объясняли борьбу городов, так сказать, личным честолюбием старших из них, которые хотели господствовать над младшими, а стремление некоторых князей к единодержавию — или их личным властолюбием, или же сознанием пагубных последствий дробления власти. Несколько иначе посмотрел на дело профессор Сергеевич. Стремление к единовластию, по крайней мере в рассматриваемое время, он видит не столько в самих князьях, сколько в городах или, лучше сказать, в боярах: единовластие было в их интересах, так как с дроблением власти дробились и доходные статьи.

Всматриваясь в отношения городов за это время между собой и взаимоотношения их и князей, нельзя не признать, что в объяснениях профессора, касающихся этих отношений, есть весьма большая доля правды. См. «Лекции по истории русского права» проф. Сергеевича (с. 9 и след.)

64

Там же. I, 183; VII, 115. Какие были те 5 городов, которые даны Константину в придачу к Ростову — об этом см. ниже, примеч. 212. Проф. Сергеевич в своих «Лекциях» (с. 18) насчитывает даже с Ростовом только 5 городов, и в их числе — Устюг. Но определять состав Ростовского княжества по тем городам, в которых сидели сыновья и внуки Константина, как это делает Сергеевич, по нашему мнению, нельзя: с течением времени после Константина могли войти в состав княжества такие города, каких не было при Константине. Так было и с Устюгом (См. Карамзин III, примеч. 186), хотя Василько владел уже этим городом.

65

ПСРЛ. I, 183–185; VII, 116. О возрасте княжичей см. ниже примеч. 208.

66

Там же. I, 187; VII, 125; XV, 327; Ник. II, 338. В том же году вместе с другими родичами он присутствовал при освящении церкви Бориса и Глеба в Ростове (Там же. I, 187). См. начало биографии Всеволода Ярославского.

67

Там же. VII, 126–128.

68

Там же. I, 180; VII, 132; XV, 365.

69

Там же. III, 41; IV, 27. Не знаем, почему этот факт из жизни Василька Константиновича опущен у М. П. Погодина в его «Биографическом словаре русских князей до покорения России монголами». См. также его «Исследования, замечания и лекции о русской истории» (т. VI, с. 326).

70

Там же. I, 190–191; VII, 133–134. Мы следуем в этом показании «Указателю к 8 томам ПСРЛ», составитель которого заключил, что свадьба князя Василька Ростовского состоялась в Москве, из упоминания летописей, что молодая чета венчалась в церкви Благовещения.

71

ПСРЛ. I, 191.

72

М. П. Погодин (см. «Исследования, замечания и лекции о русской истории». VI, 327) относит этот поход к 1229 г.

73

ПСРЛ. I, 191; VII, 134. Подробности как этого, так и последующего эпизода см. в биографии князя Всеволода Ярославского.

74

Там же. I, 192–193; VII, 136–136. В следующем, 1230 г. епископ и великий князь удовлетворили просьбу Константиновичей относительно поставления в ростовские епископы Кирилла, игумена Владимирского монастыря Рождества Богородицы. В 1231 г. князья посылали этого Кирилла в Киев ставиться на Ростовскую епископию. Он поставлен был 6 апреля, а в Ростов возвратился в середине мая. Там же. I, 194.

75

Там же. I, 194–196; VII, 137–138; Карамзин III, 158. В 1231 г. 14 августа Василько с женой и сыном присутствовал при освящении церкви Святой Богородицы в Ростове. Подробности см. в биографии Всеволода Константиновича.

76

Шеринский или Ширинский лес известен и теперь, он находится в 25 верстах от Кашина и 38–40 верстах от Калязина. Впоследствии здесь был Шеринский монастырь, а ныне село Шеринское, при р. Шеринке, в лесной стороне. См. гр. М. Толстого «Святыни и древности Ростова Великого» (изд. 3. М., 1866, примеч. 28). С. М. Соловьев («История России…», III, примеч. 275) точно так же определяет топографию этого леса. Речка Шеринка впадает в Медведицу. Карамзин же (III, примеч. 366), напротив, указывает на р. Шерну, впадающую в р. Клязьму, Московский губ., Богородского уезда. Если принять во внимание, что татары после битвы на р. Сити направлялись на Новгородскую землю, то указание на Ширинский лес на р. Шеринке, впадающей в Медведицу, будет вернее. Вероятно, был не один Шеринский лес; Шеринский лес был также во Владимирской губернии; последний мог получить название от р. Шеринки, впадающей в Клязьму, в таком случае этот лес тянулся от истоков р. Шеринки (в северо-восточной части Московской губ.) далеко за Переславль-Залесский. Вероятно, о последнем Шеринском лесе упоминает летопись под 1177 г., говоря о борьбе Всеволода Юрьевича с Глебом Ростиславичем Рязанским: «Князь же Всеволод поеха к нему [Глебу], и бывшю ему за Переславлем под Шеринским лесом» и примеч. (ПСРЛ. I, 162). Впрочем, может быть, и один был Шеринский лес, и в таком случае он тянулся от р. Шерны, впадающей в Медведицу, по направлению к Переславлю. Е. Е. Замысловский (см. его Атлас № 2) указывает Шеринский лес в треугольнике, образуемом слиянием р. Которосли и Палны.

77

Любопытно производство имени Василька, сделанное нашими грамотеями (XVII в., а может быть, и раньше). В рукописной Тотемской летописи, отрывки из которой напечатаны в «Яросл. губ. вед.» в 1851–1860 гг., на полях сделаны дополнения и заметки почерком, отличным от того, которым написана сама летопись. По одной из таких заметок, имя Василька происходит от известного красивого цветка (василек). Выходит, следовательно, по заметке, что имя Василька давалось очень красивым Василиям.

78

ПСРЛ. I, 196, 198, 199, 222, 224–225; IV, 32–33; V, 173–174; VII, 140–143, 236; XV, 368, 370–372.

79

В Никоновской летописи (III, 93) под 1294 г., конечно, ошибочно сказано, что великий князь Владимирский Андрей Александрович женился на дочери Василька Ростовского. Он женился на правнучке Василька, княжне Василисе, дочери князя Димитрия Борисовича Ростовского. Дочь же Василька в 1294 г. была бы чересчур стара для замужества. См. биографию Димитрия Борисовича. Супруга кн. Василька Константиновича Мария скончалась 9 декабря 1271 г. и погребена в Ростове, в основанном ею Спасском монастыре. См. Ник. III, 54 и Твер. 404. Из этого видно, что автор статьи «Василий (Василько) Константинович, кн. Ростовский» (Яросл. губ. вед. 1843. № 16), следуя Русскому Временнику, неверно отнес известие последнего о старшей дочери Михаила Черниговского Феодулии (в иночестве Евфросинии, бывшей в Суздальском Ризноложенском монастыре), к младшей дочери, бывшей за Васильком. См. графа М. В. Толстого: «Святыни и древности Ростова-Великого». Православная церковь причислила князя Василька Ростовского к лику святых и совершает память о нем 4 марта.

80

ПСРЛ. I, 195; IV, 29; VII, 137. Лаврентьевская летопись под тем же годом отмечает, что вместе с отцом и дядьями он находился при освящении в Ростове соборной церкви, происходившем 14 августа.

81

Там же. I, 200, 225; IV, 33; V, 174; VII, 143; XV, 373; Ник. III, 3.

82

Там же. IV, 34; Ник. III, 4. В последней сказано под 1238 г., что Глеб сел на Белоозере. Это, по всей вероятности, означает только, что ему предназначено было Белоозеро, сам же он, в это время еще младенец, жил до времени, конечно, в Ростове при матери. Поэтому-то другие летописи (Там же. I, IV, V, VII, XV и даже та же Ник. III, 3, под 1238 г.) и говорят, что по уходе Батыя Глеб вместе со старшим братом сел на Ростовском княжении.

83

Там же. I, 201, 226; VII, 152; XV, 885; Ник. III, 18.

84

Там же. I, 201; V, 184; VII, 154–156; Ник. III, 20–26. Некоторые из указанных летописей относят эту поездку в Орду к 1245-му, а другие — к 1246 г.

85

Там же. I, 201, 226; VII, 159, 173.

86

Там же. I, 202. Наши догадки о причине собрания князей во Владимире см. в биографии Василия Всеволодовича, князя Ярославского.

87

Там же. I, 202; VII, 159; Ник. III, 32.

88

ПСРЛ. I, 203; Ник. III, 37.

89

Там же. I, 203, 226; XV, 401; Ник. Там же.

90

Карамзин IV, 48.

91

ПСРЛ. I, 203; Ник. III, 38–40.

92

Там же. I. 203, 226; XV, 401; Ник. III, 40.

93

Там же. I, 204; Ник. III, 41.

94

Там же. VII, 167; XV, 404; Ник. III, 46.

95

Там же. I, 226; XV, 403; Ник. III, 54.

96

Там же. I, VII, 173; Ник. III, 61.

97

Там же. I, 227; IV, 43; V, 199; VII, 173; XV, 405; Ник. III, 61–63.

98

Княгиня Мария Ярославна Ростовская скончалась в 1297 г. Там же. I, 228.

99

Там же. I, 227; IV, 43; V, 199; VII, 174.

100

Там же. I, 202, 226; IV, 38; VII, 160; Ник. III, 35.

101

Там же. VII, 173; Ник. III, 61.

102

См. примеч. 90 и текст к нему.

103

Глеб, по одним известиям, скончался 13 июня, а по другим — 12 июля 1278 г.

104

ПСРЛ. I, 227; IV, 43; V, 199; VII, 174; Ник. III, 167. «По нем [Глебе], — сказано в летописях, — седоста два князя в Ростове, Дмитрий да Костянтин Борисовы дети Васильковича». Что касается третьего (по старшинству — второго) Борисова сына Василия, то нам известен только год его рождения — 1268-й (Там же. VII, 167; XV, 403; Ник. III, 46). Вероятно, он умер в младенчестве.

105

Там же. VII, 174; Ник. III, 68. Под следующим годом в указанных летописях говорится, что Димитрий выпросил у митрополита Кирилла прощение ростовскому владыке Игнатию, отрешенному от епископства за то, что он «изрину его [Глеба Васильковича] из церкви в полунощи и повел его погрести у Спаса в княгинине монастыре». Догадки о причине подобного поступка Игнатия будут указаны в главе о князьях Белозерских.

106

Там же. VII, 175; Ник. III, 71. С. М. Соловьев («История России…». III, 244; изд. 3) предполагает, что вражда между братьями произошла вследствие смерти углицкого князя Романа Владимировича в 1279 г.; но Роман Владимирович умер, по Троицкой летописи, в 1283 г., а по всем другим и даже по Кисселю («История г. Углича», с. 72), — в 1285 г. (ПСРЛ. I, 227; V, 201; VII, 178 и Ник. III, 81).

107

Там же. I, 227; V, 201; VII, 174. Во всех этих летописях говорится, что Димитрию достался Углич, а Константину — Ростов. В Архангелогородской летописи (с. 61) и Устюжской (Карамзин IV, примеч. 168) сказано, что по жребию («паде жребий» — в Архангельск.) Димитрий получил Углич и Белоозеро, а Константин — Ростов и Устюг. В обеих летописях добавлено, что Константин тогда же уехал в Устюг. Одна только Никоновская летопись (III, 85 под 1287 г.) говорит, что Ростов получил Димитрий, а Константину достался Углич. С. М. Соловьев (III, 244) принимает, очевидно, известие последний за более достоверное. Но по два ли города получили князья? Устюг, конечно, принадлежал Ростовскому княжеству, а Белоозеро? Где же сидел в это время Михаил Глебович? Никоновская летопись, сказав, что Димитрий получил Ростов, а Константин — Углич, тотчас же добавляет: «А брат их из двоюродных, князь Михайло Глебович, внук Васильков, сяде на Белоозере». Но и в этом случае встает вопрос: где же до этого времени Михаил Глебович был? Вопросы эти приходится оставить пока открытыми. Здесь же скажем об одном довольно загадочном месте Троицкой летописи (I, 227). Под 1288 г. в ней говорится: «Седе Андрей Александрович на Ярославле, а Олександр Федорович (о котором будет сказано в главе о князьях Углицких) на Угличе поле», между тем как в этом же году в походе великого князя на Тверь участвовал и Димитрий Борисович. Этот поход одни летописи, как будет сказано в тексте, относят к 1288-му, другие — к 1289 г. И в том и в другом случае неизбежен вопрос: куда же делся Димитрий Борисович, которому Углич достался по разделу 1286 г., т. е. какую же волость занимал в указанном году Димитрий, если в Угличе сел какой-то «Олександр Федорович»? Если поход на Тверь был в 1288 г., естественно, в отсутствие угличского князя Углич мог быть занят насильственно. Но кто же был этот князь Александр Федорович, упоминаемый только два раза (под 1294 г. говорится об его смерти) и притом только в одной летописи? Он мог годиться в сыновья, как справедливо заметил еще М. Д. Хмыров (№ 265), только Федору Ростиславичу Ярославскому. Но ни из летописей, ни из родословных не видно, чтобы у Федора Ростиславича был сын Александр. Вообще, надо заметить, что под конец княжения Димитрия Александровича интересы князей и их группировки на партии до того перепутываются, известия летописей до того скупы на объяснения тех или других явлений, что приходишь в недоумение и не находишь выхода из этого лабиринта. Каким образом Андрей Александрович (по одной Троицкой летописи) попал в 1288 г. в Ярославль, где были сын (Михаил) и жена Федора Ростиславича? По местным летописям (кажется, по Супоневской, см. Кисселя: «История г. Углича», с. 78 и 85, в которой приводится выписка из этой летописи), в упомянутом году Андрей со множеством татар занял Углич. В следующем, 1289 г., по изданным летописям, видим множество татар в Ростове, откуда их изгоняют граждане. Далее мы видим, что Димитрий Борисович с 1286 или 1292 г. (см. ниже примеч.) входит в свойство с великим князем Димитрием (сын последнего женится на дочери первого), а в 1293 г. идет против своего свата, помогая его врагу, Андрею. Все это указывает на то, что страсти властолюбия и корыстолюбия были слишком разнузданны, чтобы объятые ими князья того времени могли действовать справедливо по отношению друг к другу и логично. Трудно разобраться в этом хаосе. См. текст после примеч. 108.

108

ПСРЛ. III, 65; IV, 44; V, 201; VII, 179 (под 1287 г.); XV, 406 (под 1288 г.). Мы передали этот поход, как и год, по Тверской летописи, в которой ничего не говорится об участии в нем новгородцев, но перечисляются лишь удельные князья, даже с добавлением: «И вся [князья], яже суть под ним» (вел. князем). В остальных летописях, кроме Воскресенской, об удельных князьях не упоминается, но говорится о новгородцах. В Воскресенской летописи передается только голый факт, что этот поход окончился встречей врагов у Кашина и их примирением. Что касается Никоновской летописи, то она, кажется, путает: под 1287 г. она передает голый факт (почти как Воскресенская), что Димитрий Александрович пошел ратью на Тверь, а Михаил Ярославич пошел к нему навстречу, что они пришли (конечно, сошлись) к Кашину «и тамо ссылающеся смиришася». Затем под следующим, 1288 г. эта же летопись описывает поход Димитрия на Тверь так же, как он под тем же годом описан в Тверской летописи. Очевидно, составитель Никоновской летописи пользовался двумя изводами, из которых один близок к редакции Тверской летописи, а другой — к Воскресенской. Мало того, составитель взял и третий вариант, представленный в остальных летописях. Но здесь он распорядился по-своему: во-первых, поход был в 1290 г.; во-вторых, на Тверь идет с новгородцами, с которыми был посадник Андрей, не великий князь Димитрий Александрович, а Димитрий Борисович Ростовский! Впрочем, тут есть и особенность: составитель летописи говорит, не указывая на место, что тверичи с новгородцами, пришедшими с посадником Андреем, примирились, а Димитрий Борисович дошел с ратью к Кашину и там «взя мир». Кстати, заметим, что в 1290 г. посадничество у Андрея было отнято. Разве после похода? (ПСРЛ. III, 66). См. Ник. III, 86–88.

109

Там же. I, 227; III, 65; V, 201; VII, 179; XV, 406.

110

Там же. I, 227; IV, 44; V, 201; VII, 179; Ник. III, 88. В Новгородской 4-й, как и в Софийской 1-й летописи, говорится непосредственно за известием о походе на Тверь (повторяем, что в этих летописях не говорится об участии удельных князей в этом походе): «а князь Дмитрий Ростовский нача ведати всю свою отчину и ходил к Кашину ратью», — между тем как в Троицкой сказано только: «Седе Дмитрий Борисович Ростове». Здесь привлекают внимание слова Новгородский 4-й летописи: «Всю свою отчину». Если принимать их буквально, надо думать, Константин был опять обижен старшим братом и в таком случае не это ли обстоятельство заставило его в том же году идти в Орду? С другой стороны, по известию Никоновской летописи, оба они с женами ходили в Орду, с честью были приняты царем и с честью отпущены, что указывает на мирные отношения между братьями; кроме того, на то же указывает и известие Устюжского летописца (Карамзин IV, примеч. 182), что оба князя в следующем, 1290 г. послали в Устюг владыку Тарасия освящать новозданную церковь Успения, а с владыкой послали для этой церкви образ Пресвятой Богородицы Одигитрии и колокол Тюрик. Поэтому вышеприведенную фразу Новгородской 4-й летописи нельзя понимать буквально. Что же касается последних слов вышеприведенного места из той же летописи, то они попали сюда, вероятнее всего, случайно, как обломок вместо целого, а потому и дают повод думать о самостоятельном походе Димитрия к Кашину: эти слова заимствованы из маленького рассказа о походе на Тверь великого князя Димитрия, с которым в числе других князей ходил и Димитрий Борисович.

111

Карамзин (IV, 86–87) неизвестно на каком основании утверждает, что Димитрий послал в Орду брата Константина, чтобы оправдать перед ханом народ или себя за обиду, нанесенную татарам в Ростове.

112

ПСРЛ. I, 228; IV, 44; Ник. III, 89–91. Более подробно об этом событии см. в биографии Федора Ростиславича Ярославского.

В Никоновской летописи (с. 90) есть относящееся сюда непонятное место: конец перечня ходивших в Орду князей в ней испорчен. Вот он: «…да князь Федор Ростиславич Ярославский и Смоленский, да князь Иван Дмитриевича Ростовского, да епискуп Тарасии Ростовский». В других летописях нет перечня князей. Может быть, вместо Дмитриевича надо читать «Дмитриевич» с добавлением: «зять Дмитрия Борисовича». В таком случае это будет сын великого князя. Но непонятно, чем он мог быть озлоблен против отца.

113

Там же. I, 228; IV, 45; V, 202; VII, 181.

114

Как в летописях, так и родословных относительно детей Димитрия и Константина Борисовичей встречаются противоречия. О рождении детей у братьев Борисовичей говорится в летописях: Троицкой, Новгородской 4-й, Софийской 1-й, Воскресенской, Никоновской — и в летописях, служ. продолж. Нест. (см. в первых четырех и последний под 1286 г., а в предпоследний — под 1287 г.). По первым трем у Димитрия в 1286 г. родился сын Михаил, а у Константина — Александр; по остальным же летописям, у Димитрия, напротив, родился Александр, а у Константина — Михаил. В Архангелогородской летописи под 1287 г. говорится об одном Константине, что у него родился сын Александр, о Димитрии же ничего не сказано. Родословные тоже разнятся относительно этого предмета: одни — большая часть — считают Михаила сыном Константина, а Димитрию дают Александра, и в последнем случае не дают (наир., Бархатная книга) Константину сына Александра. Из новейших родословных одни, как Долгорукова, Димитрию дают сына Александра, а Константину — Михаила и Василия, другие, как Строева и Головина, считая Михаила сыном Константина, Димитрию дают сына Александра, но и у Константина показывают также сына Александра, который по этим родословным умер, не оставив детей, между тем как Александру Димитриевичу эти родословные дают сына Юрия. То же видим и у С. М. Соловьева в его родословных таблицах (при т. III его «Истории»), с такой, впрочем, значительной разницей, что он обоим Александрам, и Димитриевичу и Константиновичу, дает по сыну Юрию. Те родословные, которые дают обоим Борисовичам, как и С. М. Соловьев, по сыну Александру, выставляют под Александром Димитриевичем 1286 г., т. е. год его рождения, а под Александром Константиновичем — 1294 г., т. е. год, когда отец его, заняв по смерти Димитрия Ростов, отдал ему Углич. При этом Соловьев выставляет еще — и это верно по летописям — год женитьбы Александра Константиновича — 1302-й, а под Александром Димитриевичем год его смерти — 1287-й; впрочем, сведений, откуда наш историк заимствовал последний год, мы не нашли. По известиям некоторых летописей (см. начало этого примечания), у Димитрия родился сын Александр в 1286-м, а по другим — в 1287 г. Может быть, в таблице выставлен год смерти вместо года рождения. «Указатель к 8 томам ПСРЛ» считает Александра не Димитриевичем, а Константиновичем (ибо считает ошибкой известие Воскресенской летописи) и, таким образом, противоречит сам себе, называя Юрия Александровича сыном Александра Димитриевича, а не Константиновича. Из тех мест летописей (I, 229; IV, 49; V, 216; VII, 198), где говорится о Юрии Александровиче, не видно, кто был его дедом, хотя по родословным (наир., «Временника» и Бархатной книге) Юрий считается внуком Димитрия, а за Константином не числится — по упомянутым родословным — ни сына Александра, ни внука Юрия. Что сказать обо всей этой путанице с детьми Борисовичей? Прежде всего надо заметить, что у братьев Борисовичей в один и тот же год родилось по сыну, следовательно, составителям летописных сводов естественно было спутать сыновей двух братьев. Далее, Александр после 1286 г. везде называется Константиновичем и, следовательно, у Константина, несомненно, был сын Александр, между тем как относительно Александра Димитриевича мы ничего не знаем, кроме известия в указанных выше летописях о годе его рождения, а это известие мы и считаем ошибкой позднейших компиляторов летописных сводов или даже переписчиков. Отсюда: как родословные, так и наши историки ошибки одних и других летописных известий приняли за известия самостоятельные, почему у них (Соловьев, наир.) и появилось по два Александра и по два Юрия.

115

ПСРЛ. I, 227 (под 1292 г.); XV, 406 (то же); VII, 179 (под 1286 г.); Ник. III, 85, 89 (два раза: и под 1286, и под 1292 гг.). Мы принимаем те известия, по которым князь Переславский женился в 1292 г., по следующему соображению: Димитрий Борисович женился, как мы видели, в 1276 г.; поэтому надо предположить, что вышедшая за Ивана Переславского дочь была старше всех детей Димитрия и родилась если не в год женитьбы отца, то в начале следующего. В таком случае в 1292 г. ей было 15–16 лет, и в таком возрасте она могла вступить в брак, но никак не в 1286 г., когда ей было лет 10. Конечно, случались и очень ранние браки, в 9–11 лет, но тогда обе половины брачущихся не сильно различались в возрасте. Так, Константин Всеволодович в возрасте 11 лет женился на 9-летней дочери Мстислава Романовича. Что касается Ивана Димитриевича, то в 1294 г. его нужно предполагать уже довольно взрослым, не менее как 20-летним. В упомянутом году он едет по своим делам в Орду, поручает блюсти свое княжение своему любимому дяде Даниилу и ему же завещает по смерти своей Переславское княжение. Поэтому известие Никоновской летописи (III, 88) и Тверской (XV, 406) о рождении у великого князя Димитрия Александровича в 1290 г. сына Ивана должно быть отнесено к другому сыну, а не к тому, который женился на дочери Димитрия Борисовича Ростовского. Иван, родившийся в 1290 г., вероятно, умер в младенчестве, так как после 1290 г. он уже не упоминается в летописях, а потому некоторые («Зерцало росс, госуд.» Мальгина. СПб., 1794, с. 293) безосновательно считают его кн. Костромским, смешивая его со старшим братом, Иваном Переславским, действительно занимавшим Кострому в 1293 г., когда Переславль был занят Федором Ростиславичем Черным.

116

Там же. I, 228; VII, 181; XV, 407; Ник. III, 93. Последняя говорит, что великий князь Андрей Александрович «поя дщерь Василькову Ростовского». Очевидно, здесь пропущено несколько слов и Василькову стоит вместо Василису. Ср. примеч. 78. Заметим кстати, выходит, что дядя и племянник женились на родных сестрах.

117

Там же. I, 202, 226; VII, 160; XV, 398, 400; Ник. III, 35. В Лаврентьевской и Никоновской летописях под 1254 г., в остальных — под 1255 г.

118

Там же. VII, 173–174; Ник. III, 64–65; Карамзин IV, примеч. 158. По Никоновской летописи, Глеб и Константин вернулись в Ростов из похода 13 июня, а свадьба Михаила была 15 июля; последняя, по летописной выписке Карамзина, была 31 июля, что, кажется, невозможно, так как с 1 августа, как известно, начинается пост.

119

Подробности и цитаты см. под статьей о Димитрии Борисовиче.

120

См. примеч. 106 и текст к нему, а также текст между 106 и 110 примеч.

121

ПСРЛ. I, 228; IV, 44; Ник. III, 89–91.

122

Там же. I, 228; IV, 46; V, 202; VII, 181.

123

Там же. I, 228; VII, 181; Продолж. Нест.; Карамзин IV, примеч. 201.

124

Там же. IV, 46; V, 202; VII, 181; Ник. 57; III, 94.

125

Там же. I, 209, 228.

126

Там же. I, 229; IV, 47; V, 204; VII, 185; Лет., служ. продолж. Нест. 60. Все указанные летописи единогласно свидетельствуют, что Константин умер в 1307 г.; только Никоновская (III, 102, 105) говорит о смерти его два раза: под 1304 и под 1309 гг. С. М. Соловьев (III, 279, изд. 3) годом смерти Константина принимает 1309 г., возможно следуя второму известию Никоновской летописи.

127

Там же. I, 228.

128

Там же. I, 228; VII, 181; Ник. III, 95. В указанных летописях сказано, что Юрий Давидович женился в Ростове. Известно, что летописная фраза «жениться в Ростове, Рязани, Твери» означает жениться на дочери князя Ростовского, Рязанского, Тверского и пр. В таком случае Юрий женился на дочери Константина Борисовича, так как в то время не было другого князя Ростовского (все равно — из живых или умерших), на дочери которого он мог бы жениться, если не предполагать, что у Димитрия Борисовича, кроме известных нам трех дочерей, была еще четвертая. Известно, что внук князя Константина Борисовича Ростовского, Константин Васильевич, женился на родной племяннице Юрия, дочери Ивана Калиты; таким образом выходит, что, если Юрий женился на дочери Константина Борисовича, он женился на родной тетке Константина Васильевича. О рождении Василия Борисовича: ПСРЛ. VII, 167; XV, 403; Ник. III, 46.

129

Ник. III, 89. Здесь говорится, что у Константина Василъковича родился сын Василий. Очевидно, вместо Василъковича надо читать Борисовича. Но далее относительно Василия Константиновича как в летописях, так и у наших историков идет разногласие: «Указатель к 8 томам ПСРЛ» все летописные известия о Василии Константиновиче вообще нанизывает, так сказать, только на Василия Константиновича Ростовского, внука Бориса. Но надо принять во внимание, что: а) Новгородская 4-я (IV, 47) и Софийская 1-я (V, 206) под 6818 г. называют Василия Константиновича князем Галицким, отмечая рождение у него сына Федора; б) в Воскресенской летописи (VII, 185) еще яснее определяется восходящее родство Василия Константиновича под тем же 6818 г.: «Родися великому князю Василию Константиновичу, внуку Ярославлю Галическому сын Феодор». Ввиду такой ясности сведений прилагать их, как это делает «Указатель», к Василию Константиновичу Ростовскому, кажется нам, нет оснований; в) в Никоновской летописи под тем же 6818 г., очевидно, говорится о том же Василии Константиновиче, князе Галицком, но восходящее родство его берется от одноименного с ним князя Ростовского. «Того же лета, — говорится в этой летописи, — родися кн. Василию Костянтиновичю Галичскому, внуку Борисову, правнуку Василкову сын Феодор». Если принять восходящее родство Василия Константиновича по Никоновской летописи за ошибку — а этого, кажется, нельзя не принять, — то результат будет только тот, что вопреки родословным у Константина Ярославича Галицкого был не один сын (Давид), а два, и что год рождения Федора Васильевича Ростовского неизвестен. С. М. Соловьев (III, 279, 290) признает и Василия Константиновича Галицкого, и сына его Федора; но относительно отца Федора у него нет ясных и прямых указаний, хотя Шилов («Ключ к истории Соловьева», с. 273) прямо называет Федора Васильевичем. Историк, говоря, что под 1310 г. в летописях упоминается князь Галицкий Василий Константинович, имеет в виду, очевидно, те места летописей, где говорится о рождении у Василия сына Федора, который, таким образом, родился в 1310 г. Принимая этого Федора и отца его, Василия, за князей Галицких, как это принимает и С. М. Соловьев, мы можем констатировать, что год рождения князя Федора Васильевича Ростовского по летописным сообщениям неизвестен. Не мешает заметить, что С. М. Соловьев (см. родосл. табл, при III томе) годом рождения Федора Ростовского считает 1311 г.; но мы не знаем, на чем он основывается в данном случае.

130

ПСРЛ. IV, 48; V, 206; VII, 187.

131

Там же. I, 229; V, 207; VII, 188; Ник. III, 116 (назван Конча); продолж. Нест. 62.

132

О том, почему мы считаем Александра Константиновичем, а не Димитриевичем, см. примеч. 118.

133

ПСРЛ. I, 229; IV, 49; V, 216; VII, 198; Ник. III, 125. Он умер 30 мая. См. Карамзин IV, примеч. 280. Александр Константинович женился в 1302 г. После этого года князь этот в летописях больше не упоминается, может быть, потому, что вскоре после того скончался, во всяком случае — раньше отца, по смерти которого (f 1307), как сказано в Никоновской летописи, сел в Ростове его сын Василий. Юрий Александрович умер в очень молодом возрасте; едва ли он был даже женат; если он родился даже в первый год брака его отца, то в 1320 г. ему было только лет 17–18.

134

ПСРЛ. I, 229; III, 72; IV, 49; V, 216; VII, 198; XV, 414; Ник. III, 127; Карамзин IV, 122.

135

Пролог и Четьи минеи 29 июня.

136

Рассказано в некоторых редакциях жития св. Петра, ордынского царевича. См. «О избавлении Ростова от разграбления татарского хана (?) Ахмыла» С. С. (Яросл. губ. вед. 1843. № 34); «Летописный обзор достопр. событий Ростовской области» (Яросл. епарх. вед. 1868. № 25), где указывается, в частности, на рукой, житие Петра, царевича ордынского: «Блаженный Петр Ордынский царевич, Ростовский чудотворец» (Там же. 1875. № 39–40); «Церковь всех святых в Ростове (Яросл. губ.) и поп Георгий Скрыница» (Там же. 1883. № 19. В этой статье указан род св. Петра).

137

ПСРЛ. I, 229. Кажется, о пострижении жены именно Федора Васильевича говорится в той же летописи: «В той же день (21 ноября 6863 г.) пострижеся княгини Марья Федорова». По крайней мере, родословная ростовских князей, приложенная к I тому труда А. А. Титова «Ростовский уезд», приводит это сведение.

138

Там же. I, 230; III, 131; IV, 52; VII, 202 (под 1330 г.); Ник. III, 157.

139

Родословная «Временника», с. 38.

140

ПСРЛ. I, 230.

141

Ник. III, 216.

142

ПСРЛ. I, 321; IV, 64; V, 229–230; XV, 428; Ник. IV, 5.

143

Там же. VIII, 18; Ник. IV, 29.

144

Там же. IV, 70; V, 233; VIII, 22; XV, 435; Ник. IV, 42.

145

Карамзин V, 39.

146

ПСРЛ. V, 257; VIII, 83; XV, 483. В Троицкой летописи (I, 234) под этим годом говорится только, что Ростов погорел, а о приходе татар с Едигеем говорится под 1409 г., причем замечено, что в Ростове и других городах они учинили много зла.

147

Там же. I, 234: «Тое же зимы [1409 г.] преставися князь Ондрей Федорович Ростовский, нареченный в мнишьском чину Афонасей». Головин в своей родословной росписи (№ 496) ставит при этом князе 1380 г., вероятно смешивая его с его тезкой стародубским князем, участвовавшим в Куликовской битве и не встречающимся в летописях после 1380 г. П. Н. Петров в своей «Истории родов русского дворянства» считает 1380 г. за год смерти Андрея Ростовского, говоря, что князь этот пал в Куликовской битве.

148

По родословной князей Ростовских, приложенной к I тому «Ростовского уезда» А. Титова, у него была еще дочь, княжна Вера, бывшая за князем Иваном Владимировичем Бычком Ростовским, родоначальником князей Бычковых-Ростовских и Бычковых.

149

Собрание государственных грамот и договоров (далее — СГГД). I, 22, 34, 39, 41–42.

150

Долгоруков. Российская родословная книга. I, 208.

151

СГГД. I, № 86.

152

Возможно, что Иван Андреевич продал свою часть Ростовского княжества Василию Димитриевичу. Тогда следует предполагать, что существовали какие-либо договоренности между продавцом и покупателем, вследствие которых последний не мог еще свободно распоряжаться запроданною ему частью Ростова, почему и не говорит об этом в своем завещании.

153

Родословная «Временника», с. 38; СГГД. I, № 141.

154

См. общеизвестные родословные и ниже примеч. 162.

155

ПСРЛ. IV, 201; V, 21.

156

Там же. По Псковской 2-й, это было в 1411 г.

157

ПСРЛ. IV, 207–208; V, 27. Из летописей не видно, сыном какого князя Федора или чьим внуком был князь Александр Федорович, так что определять его происхождение приходится по родословным, а большинство из них считает его отцом Федора Андреевича, следовательно, внуком Андрея Федоровича и праправнуком Василия Константиновича; меньшинство же считает его внуком Александра Константиновича, правнуком Константина Васильевича и праправнуком того же Василия Константиновича. Таким образом, следуя большинству родословных, мы считаем, что князь Александр Федорович, сын Федора Андреевича, прозванием Щепа, а не князь Александр Федорович, сын Федора Александровича, должен считаться родоначальником князей Щепиных-Ростовских. «Указатель к ПСРЛ» и Строев («Ключ к И. Г. Р.» Карамзина), наоборот, почему-то считают родоначальником Щепиных-Ростовских Александра, сына Федора Александровича. М. Д. Хмыров (№ 264), указав на это как на ошибку, сам впадает в противоречие: он говорит в опровержение происхождения Александра Федоровича от Федора Александровича, что «единственный князь Ростовский Федор Александрович значится в древних родословных, напр. в Бархатной книге, бездетным», а между тем тут же, рядом (№ 268), у него есть Александр Федорович, «кн. Ростовский, сын, по-видимому, единственный Федора Александровича (курсив наш. — А. Э.), князя ростовского, внука Феотинии, дочери Ивана Даниловича Калиты, в большей части родословных пропущенный. Известен только по некоторым официальным документам, свидетельствующим, что его женой была дочь Ивана Владимировича, кн. Серпуховского, Мария». По некоторым родословным, у Федора Александровича был сын Александр, но по каким официальным документам он известен Хмырову, мы не знаем. Если Хмыров основывается на завещании бабки Марии Ивановны, княгини Серпуховской, т. е. на завещании Елены Ольгердовны (СГГД. I, № 82), то из него можно вывести только то, что Мария Ивановна была замужем, так как названа в завещании княгиней, но кто был ее муж — неизвестно.

158

По родословным, Чет выехал из Орды в 1330 г.; в крещении он был назван Захарием. У внука Чета Димитрия Александровича, по прозванию Зерно, было три сына: Иван, Константин и Димитрий; из них старший имел сыновей: Федора Сабура и Ивана Годуна, от которого произошли Годуновы. От того же Димитрия Александровича произошли Зерновы и Вельяминовы-Зерновы. По некоторым родословным, Александр Федорович был женат дважды; указанный здесь брак был вторым, а в первом браке, по Щербатову (т. IV), за ним была с 17 января 1412 г. княжна N Ивановна Ярославская. См. родословную князей Ростовских, приложенную к труду А. Титова «Ростовский уезд». Эта родословная насчитывает у Федора Андреевича не пятерых, а шестерых сыновей, делая из Федора-Русана (см. начало биографии Федора Андреевича) два отдельных лица.

159

ПСРЛ. III, 98; IV, 102; V, 250; VI, 129; VIII, 70; Ник. III, 272 относит все к 1398 г., как году, в котором закончился весь этот эпизод.

160

Там же. IV, 103 (под 1399 г.), 141 (под 1398 г.); V, 251; VI, 130 (под 1399 г.); Ник. IV, 277 (под 1398 г.).

161

Там же. I, 234.

162

Там же. Не знаем, на каком основании родословная, приложенная к труду Титова, считает годом смерти Константина 1397 г. (но день смерти тот же — 27 апреля).

163

ПСРЛ. I, 230; VII, 201, а в IV, 51 и V, 218 под тем же годом, конечно, по ошибке сказано: «Преставися [вм. „оженися“] князь Костянтин Ростовский». За ним была Мария, а не Феотиния, как полагает, неизвестно на каком основании, М. Д. Хмыров (№ 472). По крайней мере, в Троицкой летописи (I, 231) под 1365 г. читаем: «В той же день (2 июня) преставися княгиня Марья Костянтинова [т. е. жена Константина Ростовского]». Граф М. Толстой («Святыни и древности Ростова Великого» (изд. 3, с. 23) называет супругу Константина Евдокией (которая, напротив, была за Василием Грозным, князем Ярославским), кажется, потому, что неверно понял известие Никоновской летописи (IV, 8) под 1365 г. В нем говорится при упоминании о смерти князя Константина с женой и детьми, митр. Петра, великой княгини Анастасии, жены князя Александра Михайловича Тверского: «та же Авдотья Костянтиновна»; последнее слово надо читать «Костянтинова», т. е. жена Константина, но Константина Михайловича Тверского, супруга которого действительно тогда умерла.

164

Там же. IV, 55; VII, 206; Ник. III, 171. В двух последних Константин, по ошибке конечно, назван Борисовичем.

165

Ник. III, 178. Князья дошли до Торжка, куда явились новгородские послы — посадник Яков и тысяцкий Абрам — и заключили мир «на всей, — говорит летопись, — воли новгородцкой». Эта воля выразилась в том, что они должны были согласиться на требование великого князя — давать ему так называемый черный бор, а новоторжцы должны были — за обиду, причиненную великокняжеским сборщикам дани, — уплатить великому князю пеню в 1000 рублей.

166

Ник. III, 179.

167

Ник. III, 189. Здесь опять Константин назван по ошибке Борисовичем.

168

Там же. 216–217.

169

ПСРЛ. IV, 64; VIII, 11; Ник. III, 216.

170

Там же. I, 231; IV, 64; V, 229; VIII, 11; XV, 248, где говорится об ограблении ростовских князей, а Никоновская летопись (III, 218), напротив, говорит, что ростовские князья «грабления избежаша». Очевидно, здесь ошибка. Если бы все князья, кроме ростовских, были ограблены, тогда естественно было бы летописцу отметить такой факт, как исключительный. Но этого не было, и летописцу незачем было отмечать, что ростовские князья избежали грабежа; очевидно, летописец хотел отметить, напротив, как исключительный случай, что ростовские князья были ограблены.

171

Там же. I, 231; IV, 64; V, 229–230; XV, 428. А «Указатель к ПСРЛ» известие I, 231 относит к Андрею Константиновичу Суздальскому. Эту ошибку повторил по указателю и М. Д. Хмыров (№ 328).

172

Ник. IV, 8–9.

173

В Ник. III, 192 сказано, что Любарт просил у Семена Ивановича руки «сестричныи его, дщери князя Константина Борисовича [читай Васильевича] ростовского». В Воскресенской летописи (VII, 216) то же самое, только Константин не назван по отчеству. М. Д. Хмыров называет эту дочь Константина Агафией и говорит, что летопись упоминает ее один раз, отмечая год ее замужества. Но мы нигде в летописях не находим, чтобы она была названа по имени. Стриковский называет супругу Любарта Агапией, и наши позднейшие родословные взяли имя Константиновой дочери, конечно, отсюда. Надо, впрочем, заметить, что Стриковский называет отца Агапии Владимиром, князем Владимирским (см. Карамзин IV, примеч. 267). По приложенной к труду Титова «Ростовский уезд» родословной, у Константина были еще две дочери: Мария и Василисса; первая, по этой родословной, была за Андреем Ивановичем, князем Боровским, а вторая — за Димитрием Константиновичем Суздальским и была матерью супруги Димитрия Донского. Мы знаем, что Андрей Иванович Боровский действительно был женат на Марии, но какого происхождения она была, не знаем; притом мы знаем за Андреем Ивановичем только один брак, а родословная, приложенная к труду Титова, брак Андрея Ивановича на Марии считает вторым. Что касается Василиссы, то и другие родословные, как Головина, называют этим именем жену Димитрия Константиновича. М. Д. Хмыров (№ 24 и 41) говорит, что одни сказания (которых, признаемся, мы не доискивались) называют жену Димитрия Константиновича Василиссой, другие же — Анной, и во всяком случае в монашестве Ириной. Действительно, в Нижегородском Архангельском соборе похоронена какая-то княжна Ирина (см. Храмцовский. Краткий очерк истории и описание И. Новгорода. II, 49). К сожалению, местный историк не дает описания гробниц и надписей на них. Заметим еще, что в Никоновской летописи (IV, 185) помещено нечто вроде похвального слова Димитрию Донскому, в котором, в частности, говорится: «Седми же на десять лет поят дщерь великаго князя Димитрия Константиновича Суздальского и великия его княгини Анны, именем Евдокию». Не были ли эти три имени жены Димитрия Константиновича одно — мирским, другое — монашеским, а третье — схимническим? Правда, до нас не дошло известий, что жена Димитрия Константиновича приняла схиму, но это могло быть, хотя летописи и не упоминают об этом.

174

Странно, что Троицкая летопись (ПСРЛ. I, 281), отметив под тем же годом кончину Константиновой жены Марии, о самом Константине ничего не говорит.

175

ПСРЛ. IV, 70; V, 238; VIII, 22; родословные Долгорукова и Головина. Считая Василия и Владимира разными людьми, мы основываемся исключительно на старых родословных. У Василия, по родословным, детей не было, а у Владимира было два сына, Константин и Иван, первый встречается в летописях с отчеством Владимирович. Относительно старшинства Александра перед Василием есть некоторое сомнение: в родословных Александр считается 3-м, а Василий 4-м; в летописях же, когда они перечисляют князей, участвовавших в походе на Тверь, Александр следует за Василием, и тон летописей как будто указывает на старшинство последнего: «…а с ним [великим князем]: тесть его… князь Андрей Федорович ростовский, князь Василий Костянтинович» или: «кн. Ондрей Федорович ростовский, кн. Василий Костянтинович, брат его». А одна родословная («Истор. повествие» Щербатова) считает его даже вторым и между Александром и Владимиром вставляет еще владыку Арсения, так что братьев оказывается уже шесть: 1) Иван, 2) Василий, 3) Глеб — все трое бездетны, 4) Александр, 5) Арсений владыка, 6) Владимир.

176

См. примеч. 175 и 178.

177

ПСРЛ. IV, 70; V, 233; VIII, 22; Ник. IV, 42. Кстати, заметим здесь следующее: Карамзин (V, 23) говорит, что в договорной грамоте Димитрия Ивановича Московского с тверским князем, в частности, сказано: «Князья ростовские и ярославские со мною один человек». Карамзин ссылается при этом на Древн. росс. библ. (I, 78), где действительно находим договор Димитрия Ивановича с князем Тверским, но приведенное из Карамзина место выглядит там иначе: «А князи велиции Крестьянстии и Ярославстии с нами один человек, а их ти не обидети». То же самое и в СГГД (I, № 28). Др. росс. библ. относит этот договор к периоду от 1362 до 1378 г., а издатели СГГД утверждают, что он написан в 1368 г. (В этом году Михаил Тверской, приглашенный в Москву для переговоров, содержался там как пленник, после освобождения князь Тверской поднял на Москву своего зятя Ольгерда.)

178

Там же. I, 238; VI, 132. В старых и новейших родословных говорится, что он был епископом ростовским под именем Арсений. Надо заметить, что между Ростовскими епископами насчитывается два Арсения; но в летописных перечнях ростовских владык (Там же. IV, 102; VI, 128; VIII, 69) мы встречаем только одного Арсения, 32-го епископа Ростова. М. Д. Хмыров (№ 250) опровергает родословные, которые говорят, что именно этот Александр был епископом, тем, что епископ Арсений (по «Ист. росс, иер.» I, 118) поставлен св. Алексием еще в 1365 г. Но 30-й епископ, по перечням летописей по имени Петр, скончался от моровой язвы в 1365 г. (Ник. IV, 8), а после Петра по тем же перечням был еще епископ Парфений. Возникает вопрос: каким же образом по «Ист. росс, иерархии» Арсений мог быть поставлен в епископы в 1365 г.? В «Трудах Яросл. стат. комитета» (Вып. V. 1868 г.) есть «Летописец о Ростовских архиереях», где относительно Парфения делается предположение о его тождестве с Петром. Автор «Летописца» говорит, что хотя в синодике за Петром следует Парфений, но это одно и то же лицо, так как второе имя Петр мог получить в схиме. Это предположение основывается на Степенной книге (ст. 11, гл. 7), где три епископа, поставленные митрополитом Алексием, следуют в таком порядке: Игнатий, Петр, Арсений. Гр. М. Толстой («Свят, и древн. Ростова Вел.», изд. 3, с. 6) говорит, что Арсений поставлен Алексием в 1374 г., и ссылается на 6885 г. Троицкой летописи, но там под этим годом говорится только о кончине митрополита Алексия. В Воскресенской летописи (VIII, 27) под 6885 г. по поводу кончины митрополита Алексия говорится о его деятельности вообще и в частности о том, что Арсений был епископом — о его поставлении, а не о том, что Арсений поставлен был им именно в этом году. Хотя тот же Толстой и говорит, ссылаясь на «Хронологический указатель иерархов ростовско-ярославской паствы» (СПб., 1859), что Арсений умер в 1380 г., но мы не знаем, на чем в данном случае основывается «Указатель». В Троицкой летописи (I, 223) под 6912 г. говорится: «Преставися благоверный князь Александр Ростовскый, нареченный в мнишьском чину Андрей, июня 19», а под следующим годом читаем: «Индикта 13-го преставися Арсений преже бывший епископ». Из всего сказанного следует только, что Александр Ростовский не одно и то же лицо с епископом Арсением, как утверждают некоторые, например «Родословная» Долгорукова. Одно только можно сказать, что нам неизвестен тот князь Александр Ростовский, который был епископом Арсением. Если, как утверждают родословные, именно Александр Константинович был епископом с 1365 г., то какой же Александр Константинович ходил с Димитрием Ивановичем (Донским) в 1375 г. па Тверь? Имена многих князей не дошли до нас и не занесены в родословные книги; в летописях встречаются такие князья, каких не находим в родословных, и наоборот. Что, например, за князь Михаил Юрьевич Ростовский (Троицк., 233), умерший в 1405 г.? Предположить, что это был праправнук Бориса Васильковича, можно, но предположение так и останется предположением. См. след, примечание.

179

Первая родословная «Временника» дает Владимиру только одного сына — Ивана. Родословная, приложенная к труду А. А. Титова, неизвестную нам по происхождению жену Михаила Александровича Тверского считает дочерью Владимира Константиновича.

180

ПСРЛ. I, 234.

181

Там же. IV, 201; V, 21.

182

Там же. V, 22.

183

По родословным таблицам князя Щербатова, у Андрея Александровича был еще сын Иван-меньшой, но он упоминается в меньшинстве родословных. См. Родословную, приложенную к труду Титова.

184

Определяя так время кончины Ивана Андреевича, мы принимаем во внимание, что он не упоминается по случаю продажи половины Ростова в 1474 г. князьями Ростовскими младшей линии рода Василия Константиновича.

185

Предыдущий год прошел у псковичей в стычках с немцами.

186

ПСРЛ. IV, 221; V, 33 (под 1462 г.). Первая из указанных летописей, т. е. Псковская 1-я, далее под 1462 г. отмечает, что при этом князе псковичи заложили Новый городец «на обидном месте» над Великим озером и церковь Космы и Дамиана «у примостья на Запсковья».

Наконец, в той же летописи отмечено, что в том же году «псковичи заложиша иный городок нов на Володчине горе и нарекоша и Володимерец». Город назван так или в честь князя, бывшего тогда в Пскове, или по самой горе, на которой он поставлен.

187

Там же. IV, 222; V, 34. Должно быть, Владимир Андреевич сумел возбудить в псковичах сильное негодование к себе: Псковская 2-я замечает, говоря об изгнании этого князя: «А иные люди на вечи с степени [ступени помоста, с которого говорили к народу] сопхнули его».

188

Там же. VIII, 180.

189

1425 г. — год смерти его матери.

190

Родословная, приложенная к труду А. А. Титова «Ростовский уезд», ведет, кроме того, еще и от князя Василия Губки род князей Губкиных-Ростовских, чего в других родословных не встречаем.

191

ПСРЛ. III, 99; IV, 108; V, 250; Ник. IV, 276–276.

192

Там же. III, 103; IV, 110; V, 257; VI, 136; VIII, 82–83; XV, 481, 483; Ник. V, 15, 24. Софийская 1-я летопись говорит, что пожар был 20 июня 1407 г.; остальные летописи отмечают его под 21 июня 1408 г. Никоновская летопись о взятии Ростова татарами говорит под 1409 г.

193

Тверск., 485 (под 1410 г. 15 янв.); Ник. V, 36 (под 1411 г.).

194

Никоновская летопись (V, 36) говорит, что нижегородские и казанские князья стали на костях, а Тверская летопись, сказав, что сеча была злая, добавляет, что враги потом разошлись. Ниоткуда не видно, чтобы, став на костях, Борисовичи заняли Нижний.

195

Ник. V, 44.

196

Твер., 487.

197

Это видно из того, что после его отъезда из Пскова вследствие болезни псковичи выпросили себе у великого князя сына Федора, Александра. См. ниже.

198

ПСРЛ. IV, 202; V, 21–22.

199

Там же. IV, 202 (под 1419 г.); V, 23 (под 1420 г.).

200

Там же. V, 263.

201

Как старые, хотя и не все, так и новые родословные дают ему сына Александра. Но одна из новых родословных (Головина) дает ему еще сына Димитрия, между тем как по другим родословным Димитрий был сыном тоже князя Федора, но не Александровича, а Андреевича, т. е. троюродного брата Федора Александровича. Сообразно с этим у Головина князья Щепины и Приимковы являются уже потомками Федора Александровича.

202

В большей части родословных Василий-Варсонофий считается за одно лицо, и только немногие из родословных рассматривают его как две разные личности. Иван Иванович Долгий считается родоначальником князей Пужбольских, получивших эту фамилию, кажется, от главного селения своей волости: в Ростовском уезде и теперь есть село Пужбол (Крылова. Историко-статистический обзор Ростовско-Ярославской епархии. С. 207).

203

ПСРЛ. VIII, 180.

204

В ПСРЛ. VIII, 180 сказано, что половину Ростова продали: «Кн. Володимер Андреевич и брат его, князь Иван Иванович и с всеми своими детми и з братаничи» [курсив наш], под которыми разумеются, конечно, дети братьев, Владимира и Ивана; а если они упомянуты, то тем более были бы упомянуты их дядья, если бы они были живы.

205

СГГД. I, № 86.

206

Там же. № 99.

207

Последующие договоры и духовные грамоты показывают, что Ростов был за Иваном III до его смерти, а потом по духовному завещанию он передал его сыну и своему преемнику Василию.

208

ПСРЛ. V, 143; Ник. II, 166; Карамзин II, 54; протоиерея Иоанна Троицкого: «Ист. губ. г. Ярославля» (Яр., 1853 г., с. 5 и след.); «О времени основания г. Ярославля» И. Рогозинникова (в пам. кн. Яросл. губ. на 1862 г.); «Историческое исследование о начале и основании г. Ярославля» (Яросл. губ. вед. 1842. № 10); «О местоположении, древнем укреплении и распространении г. Ярославля» С. С. (Там же. 1844. № 24); есть кое-что в статье С. Серебренникова «Замечательные места и исторические события в Ярославской губернии» (Яросл. губ. вед. 1835, в разных №№); для некоторых подробностей о первоначальной обстройке Ярославля см. статью того же автора: «Указание места, где был дворец владетельных князей в Ярославле» (Там же. 1842. № 11) и брошюру В. Лествицына «Церковь Петра и Павла в Ярославле». Есть некоторые подробности, относящиеся к тому же предмету, в брошюре того же автора: «От Ярославля до Москвы» (Ярославль, 1869) (Было напечатано также в Яросл. епарх. ведом. 1867.)

209

ПСРЛ. I, 184–185; VII, 117. Карамзин III, примеч. 179; Карамзин, конечно, по ошибке считает, что в год смерти Константина (1219) Всеволоду было 10 лет, а Васильку 9; наоборот: первому —9, а второму — 10.

210

Карамзин III, 83.

211

ПСРЛ. VII, 120. Здесь же отметим, что Всеволод упоминается в числе присутствовавших в 1218 г. при освящении церкви Бориса и Глеба в Ростове. ПСРЛ. I, 187.

212

Там же. II, 187; VII, 126; Ник. II, 838.

213

Там же. Троицкий в своей «Истории губернского г. Ярославля» (с. 9) говорит, что Константин получил вместе с Ростовом еще следующие города: Ярославль, Углич, Белозерск, Кострому и Галич, и ссылается на Карамзина, у которого, как и в летописях, эти пять городов не поименованы. Очевидно, достопочтенный о. Троицкий свой домысел выдает за несомненный факт, как это часто у него делается. Какие же это были города? В Тверской летописи (ПСРЛ. XV, 212) под 1149 г., где говорится о войне Изяслава с его дядей Юрием Долгоруким от Кснятина, вниз по Волге от устья Медведицы, где теперь Калязин, до Ярославля насчитывается 6 городов, принадлежавших Юрию и взятых Изяславом; в летописи названы только Кснятин (Святив, Скнятин), Углич, Молога и Ярославль; остается еще два неизвестных; присоединим сюда еще Белоозеро, постоянно бывшее в роду Константина. Очевидно, из этих и дано было Константину пять городов, а Кострома и Галич были великокняжескими городами. (См. «Очерк истории Костромы» И. Миловидова, с. 35–36. Этот очерк вышел вторым изданием в 1886 г.)

214

Ник. II, 346; «Замечательные пожары в Ярославле» С. С. (Яросл. губ. вед. 1848. № 47).

215

ПСРЛ. I, 190; VII, 133; Ник. II, 358.

216

Там же. I, 190. В подлиннике оставлен пробел.

217

ПСРЛ. I, 190; VII, 133.

218

Там же. I, 191; VII, 134; Ник. II, 346, 357; III, 68 (под 1279 г. по случаю ее кончины). М. Д. Хмыров («Алфавитно-справочный перечень удельных князей русских», № 581), неизвестно на каком основании, называет жену Всеволода Константиновича Ольгой, а имя Марина считает ее иноческим именем.

219

Там же. VII, 134; Карамзин III, примеч. 325.

220

Там же. I, 191; VII, 134; Ник. II, 358. Мы совершенно наоборот поняли приводимое место из последней (Воскресенской) летописи. Карамзин (III, 135, примеч. 350), а вслед за ним и другие, говорят, что воины Ярослава и Константиновичей неосторожно, и притом тайно от предводителей, углубились в леса и были разбиты мордвой. Приводим это место летописи: «Мордва [после того как увидела, что борьба совершенно ей не под силу] вбегоша в лесы своя, в тверди [здесь и далее курсив наш], а кто не вбегл, тех избиша наехавше Гюргеви молодии, в 4 день генваря. То ведевше молодии Ярославли и Василкови и Всеволожи, утаившеся, назаутрие ехаша в лес глубок, а мордва давше им путь, а сами лесом обидоша их около, избиша и, а иных изымаша; бежала в тверди, тех тамо избиша, и князем нашим не быст кою воевати, а Юрги с братьею и со всеми полки возвратишася всвояси добри здоровий». Нам кажется, что под словом сами здесь имеются в виду русские воины; «бежаша в тверди» — та мордва, которая скрывалась в лесных чащобах (выше сказано, что одни бежали в глубь леса, другие — тверди, и первых, конечно, скорее могли отыскать русские воины; притом надо заметить, тверди еще прежде заняты были мордвой); когда нельзя было больше скрываться от русских в лесных чащобах, и другая мордва также бежала в тверди, — но ее побили и там. Летописцу естественно было поэтому заключить этот рассказ словами: «И князем нашим не бысть кого воевати». Если бы последняя фраза означала, что у наших князей не было воинов, чтобы продолжать войну, то болгарский князь, пришедший в Пурему, не бежал бы, и летописец не сказал бы, что «полкы взратишася всвояси добри здорови», а если бы и сказал, то, вероятно, с оговоркой относительно воинов Ярослава и Константиновичей.

221

Там же. I, 192–193; VII, 135–136. Заметим здесь же, чтобы не утежелять текст мало подходящими к нашей цели фактами, что в следующем, 1230 г. все Константиновичи, в том числе и Всеволод, обращались к великому князю Юрию и епископу Митрофану с просьбой о назначении в Ростов епископом Кирилла, игумена Владимирского Рождественского монастыря, и просьба их была удовлетворена.

222

ПСРЛ. I, 194; VII, 137. Карамзин III, 158. Серенек на р. Серене — ныне село Калужской губ. В следующем, 1231 г. Всеволод вместе с другими братьями присутствовал при освящении соборной церкви в Ростове. ПСРЛ. I, 196.

223

Там же. I, 196, 198, 222, 224; IV, 32; V, 173–174; VII, 139–140; Ник. II, 371–378; III, 4; Твер. (т. XV) 368, 370; продолжение Нестора 22–23. По одним летописям, татары пришли в 1237 г., а битва на Сити произошла в 1238 г.; по другим — и то и другое было в 1238 г. Так как известно, что битва была 4 марта, то само собой разумеется, что известия первых летописей более точны и определенны. Прямых указаний в летописях на то, что Всеволод пал в этой битве, нет. Но так как после 1238 г. он вообще не упоминается больше в летописях и не находится в летописном перечне князей, спасшихся от татарского меча, то и принято считать за несомненное, что он пал в битве на Сити. О самом месте Ситского побоища см. статью П. Лествицына «Место побоища на Сити» (Яросл. губ. вед. 1868. № 41), где указаны статьи и др. авторов по этой теме, как-то: Иванина, Погодина, свящ. Преображенского и Троицкого, и 2) заметку А. Гациского «Современное положение вопроса о месте битвы на берегах р. Сити» (Ниж. губ. вед. 1866. № 10), в которой указаны исследования по этому вопросу, появившиеся в новейшее время (Н. П. Сабанеева и Л. К. Ивановского).

224

Она скончалась в 1279 г. и похоронена в Ярославле. Ник. III, 68; Карамзин IV, примеч. 182, где говорится, что она скончалась в 1279 или 1280 г. 1 марта.

225

М. Д. Хмыров (№ 444), неизвестно на каком основании, 1229 г. принимает за год рождения Василия.

226

ПСРЛ. I, 200, 225; IV, 33; V, 174; VII, 143; в I, 200 под 1239 г.; Ник. III, 4.

227

См. примеч. 232.

228

ПСРЛ. I, 201, 226; VII, 152.

229

Там же. Ник. III, 18–19. «Хронологический очерк истор. событий в г. Ярославле» С. С. (Яросл. губ. вед. 1843. № 5). Составитель очерка, умалчивая о поездке Василия в Орду в 1239 г., говорит, что Василий Всеволодович объявлен ярославским владетельным князем в 1243 г. То же почти встречается и у прот. Троицкого («История губ. города Ярославля», с. 14). Со своей стороны заметим, что это было только подтверждение, а не утверждение владетельных прав.

230

Там же. I, 202, 226; IV, 38 (где Василий назван Ярославичем, разумеется, вместо Ярославский); VII, 159; XV (Твер.), 396, 400; Ник. III, 32; Степ. кн. I, 392. В Тверской летописи под 1250 г. сказано, что Василий умер 8 февраля, а под 1249 г. (с. 400) Василий назван Ярославским, чем и объясняется ошибка Новгородской 4-й летописи. Из сопоставления указанных летописных мест следует заключить, что Василий умер в январе, возможно, 26-го, в день перенесения мощей Феодора Студита, а похоронен в феврале. В «Хронологическом очерке» С. С. говорится, что Василий Всеволодович, по одним летописям, умер 8 февраля 1249 г., по другим — тогда же, и притом во Владимире, и, наконец, по третьим — он вместе с братом Константином убит в 1257 г. (или в 1255 г. — по другим вариантам) татарами при одном из их частых нападений на Ярославль. Почти во всех исторических статьях как «Ярославских», так и других «Губернских ведомостей» мы не видим указаний на летописи, на которых основываются авторы статей. Только из некоторых из этих статей мы узнаем, что у местных любителей старины в библиотеках есть местные рукописные летописи и исторические сборники. На эти-то летописи или сказания часто ссылаются авторы исторических статей, не оговаривая этого или оговаривая в весьма редких случаях. Например, в статье С. С. «О избавлении Ростова от разграбления татарского хана Ахмыла» (Яросл. губ. вед. 1843. № 34) есть прямое указание на имеющийся у автора местный рукописный сборник; в статье «Об Угличском Алексеевском монастыре» Ив. Серебряникова (Там же. 1848. № 49) есть указание на имеющуюся у автора рукописную библиотеку; в статье свящ. М. Сахтина «Чудская Спасская слобода в старину и пр.» (Там же. 1885. № 55) есть также указание на Ростовскую летопись, принадлежавшую в 40-х гг. ростовскому купцу П. В. Хлебникову и потом сгоревшую. Выписки из этой летописи сохранились у местного любителя старины А. Артынова, ими пользовался и о. Сахтин. Сдается, что некоторые факты, находящиеся в исторических статьях «Ярославских губ. ведомостей» и не найденные нами в изданных летописях, заимствованы именно из местных рукописных исторических источников. Остается только пожалеть, что в местной литературе до сих пор мало заметно попыток описания и оценки указанного выше материала. По какому случаю в 1249 г. был во Владимире Василий Всеволодович? Не ездил ли он посоветоваться с великим князем и вообще с родственниками о судьбе Ярославского княжества в случае, если он умрет, не оставив детей мужеского пола? Присутствие в то же время во Владимире князей Ростовского и Белозерского указывает как будто на семейный совет. Впрочем, это только наше предположение.

231

Ник. III, 32. До нас дошли известия (из вторых и третьих рук), что в бывшем Петропавловском мужском монастыре в Ярославле погребена тетка Михаила Федоровича, Анастасия («Историко-стат. очерк Рост. — Яр. епархии» А. Крылова, с. 38). Но неизвестно, была ли она дочь Василия Всеволодовича, или сестра жены последнего, Ксении. Г. Ленивцев («Описание построения г. Ярославля» в «Отечественных Записках» (1827. № 84–85), перечисляя членов княжеской фамилии, погребенных под Петропавловской церковью: 1) Михаила, 2) мать его княгиню Марию, 3) бабку его Ксению и 4) тетку его Анастасию, ссылается на какую-то выписку из Московской патриаршей библиотеки.

232

Василий и Константин Всеволодовичи причтены православной церковью к лику святых. Мощи их до 1744 г. открыто почивали в соборной церкви Успения Пресвятой Богородицы, в приделе во имя этих святых князей. В 1744 г. во время большого пожара сильно пострадали святые мощи, от которых сохранились только части, и ныне хранящиеся в соборе, в специально устроенной раке. Память этих князей совершается 3 июля. См. «Геогр. словарь» Щекатова (VII, 587); «Истор. описание церквей» (М., 1828, с. 161); статью С. С. «Краткий ист. очерк каф. собора Успения Пр. Богородицы в г. Ярославле» (Яросл. губ. вед. 1843. № 45), в которой автор ссылается на рукописное сказание об обретении мощей святых князей. Троицкий в своей «Истории губ. города Ярославля» ссылается на какую-то рукопись Ярославского кафедр, собора. Есть еще очень плохо составленное (между 1526 и 1533 гг.) иноком Пахомием житие этих князей, помещенное в «Яросл. епарх. вед.» (1874. № 40). Об уничтожении мощей пожаром см. статью В. Лествицына «Ярославский собор при митрополите Арсении» (Яросл. епарх. вед. 1874–1876); в этих же «Ведомостях» 1881 г. напечатана грамота царя Алексея Михайловича, которая дозволяет временно поставить мощи этих св. князей в Казанском Ярославском монастыре. См. также ст. Е. Трехлетова «О Тутовой горе в Ярославской губ.» (Яросл. губ. вед. 1848. № 49).

233

В Никоновской летописи (III, 62) прямо говорится, что, по преставлении Василия Всеволодовича, «седя на Ярославле княгиня его з дочерью его».

234

Ник. III, 62 говорит под 1277 г., в частности, о том, что Федор Ростиславич, намереваясь посвататься к Марии Васильевне, обсуждал это с двоюродными дядями последней, Ростовским и Белозерским князьями. Это подтверждает наше предположение о возможности при определенных обстоятельствах перехода Ярославля к ростовскому князю и о причине поездки Василия Всеволодовича во Владимир в 1249 г.

235

Там же, и Степ. кн. I, 393.

236

ПСРЛ. VII, 173; Ник. II, 62.

237

См. примеч. 243. В «Путеводителе по г. Ярославлю» А. А. Титова (М., 1883) помещена «Родословная книга кн. Ярославских» (по списку А. Я. Артынова, из книг архиепископа Арсения), в дополнениях к которой Ф. А. Бычков, вероятно по ошибке, говорит, что Мария Васильевна была замужем за Федором Ростиславичем с 1278 г. На самом деле Федор Ростиславич в этом году выдал замуж уже вторую дочь от первого брака.

238

ПСРЛ. I, 204, 226; IV, 89; V, 190; VII, 163; Ник. III, 41; Твер. 402. И. Троицкий («История губ. г. Ярославля», с. 16) в высшей степени своеобразно и в ущерб исторической точности и даже правде объясняет поездку Александра Невского в Орду вскоре после изгнания татар из многих городов Суздальской земли, причем ссылается на Карамзина. Последний (IV, 55) говорит о поездке Невского в Орду для умилостивления хана за восстание городов на татар, как это и было на самом деле, — а у о. Троицкого выходит, что Александр Невский ездил в Орду по случаю убийства Зосимы, и ездил успешно: он «умел оправдать Федора перед ханом». О Федоре Ростиславиче, кстати, заметим: до 1276 г. летописи не говорят, а если и говорят о каких-нибудь событиях из его жизни, случившихся до указанного года, то говорят, так сказать, задним числом и именно под 1276 г. Г. Рогозинников (Яросл. губ. вед. 1863. № 1) в заметке «Из истории г. Ярославля (1262 г.)» высказывает предположение, что князья старались смягчить жестокость откупщиков. Конечно, всякий порядочный князь должен был заботиться об этом, но в данном случае возникает еще вопрос об участии князей в восстании городов. На это есть указания в летописях. Хотя, надо заметить, в позднейших. Так, в Ник. III, 41 говорится: «Того ж лета (6770) совет бысть на татарове по всем градом руским и по сем инии князи ж рустии, согласившеся межи собою, изгнаша татар из градов своих». А один летописец («Летописец содерж. в себе росс, историю и пр.». М., 1781) — правда, поздний и весьма искаженный издателями — говорит, что в 1262 г. по городам было «вечье на бесермены, на ясащиков. Тогда же и Зосиму убили в Ярославле, и на Устюге тогда был ясащик Буга богатырь; и взял у некоего крестьянина дщерь девицу насилием за ясак на постелю. И прииде на Устюг грамота от великого князя Александра Ярославича, что татар бити, и девка сказала (очевидно, Буге), и он пришед на вечье и т. д.» (принятие Бугой христианства и женитьба на этой девке).

239

Ник. III, 60.

240

Там же. III, 61–64; ПСРЛ. VII, 173; в IV, 43 и V, 199 без поименования князей.

241

ПСРЛ. I, 227; VII, 174; Ник. III, 65. Известие об этом событии необходимо иметь в виду при определении, конечно приблизительном, времени рождения Марии, ее вступления в брак с Федором Ростиславичем и рождения у них детей. Составитель упоминавшегося выше «Хронологического очерка» говорит под 1276 г., что Федор Ростиславич в этом году выдал старшую дочь за Давида Галицкого, но не указывает источника, на котором основывает свое показание. По расчету, какой мы сделали в тексте, едва ли могла выйти замуж раньше этого года старшая дочь Федора Ростиславича. Странно, что ее муж упомянут в числе гостей, присутствовавших на свадьбе ее сестры, а о ней летопись умалчивает.

242

Там же. VII, 174; Ник. III, 65; Карамзин IV, 80.

243

Ник. III, 68.

244

Впрочем, Никоновская летопись кратко отмечает только сам этот факт, но не дает подробностей.

245

ПСРЛ. VII, 174; Ник. III, 68. В последней, конечно ошибочно, Михаил Смоленский назван Ярославичем. Воскресенская летопись говорит о смерти Михаила под 1279 г., а о занятии Федором Ростиславичем Смоленского стола под 1280 г., не упоминая совсем о смерти Марины. Никоновская летопись под одним и тем же 1279 г. говорит сначала о смерти Михаила, потом о занятии Федором Ростиславичем Смоленска и, наконец, о смерти Марины.

246

Там же. VII, 175; Карамзин IV, примеч. 171.

247

СГГД. II, № 3. Троицкий говорит, что после заключения этого договора Федор был в Орде, но это неверно. См. примеч. 255.

248

Степ. кн. I, 392–397. С этим сказанием весьма сходно житие Федора, составленное иеромонахом Спасо-Преображенского (Ярославского?) монастыря «по благословению господина преосвященного митрополита Филиппа, волею же… государя вел. князя Иоанна Васильевича всея Русии при благородном и благочестивом его сыне Иоанне Ивановиче». Житие это напечатано в «Яросл. епарх. вед.» (1875. № 37). В тех же «Ведомостях» за 1876 г. напечатано плохо составленное «Житие преп. кн. Феодора Ярославского» («Списано от Андрея Юрьева»). Здесь же укажем на труд ярославского архиепископа Нила «Ярославский Спасо-Преображенский монастырь, с присовокуплением жития св. благов. кн. Феодора, Давида и Константина» (Ярославль, 1862).

249

Это можно объяснить только тем, что Ксения, управляя княжеством в малолетство дочери и продолжительное отсутствие в Ярославле Федора Ростиславича, привыкла к власти, с которой не хотела расстаться.

250

ПСРЛ. I, 227. Делать предположения, вследствие чего Андрей Александрович занял Ярославль, а Александр — Углич, мы не решаемся, так как не имеем никаких, хотя бы и отдаленных, указаний на это.

251

ПСРЛ. I, 208, 228; III, 65–66; IV, 44; V, 201–202; Ник. III, 80–93. В Лаврентьевской, Троицкой и Новгородской 4-й под 1293 г. сказано, что Федор Ростиславич сел в Ярославле (после татарских опустошений), а Александр Константинович — в Угличе. То же упоминается и в Воскресенской летописи, но под 1294 г., а под 1293 г. там сказано, что Федор Ростиславич сел в Переславле. Ошибка легко объясняется как созвучием в названиях городов, так и близостью событий, касающихся названных городов, к которым имело отношение в данный момент одно и то же лицо. О сожжении Федором Ростиславичем Переславля говорят Лаврентьевская и Никоновская летописи; разница только в годах: по первой, это было в 1295 г., по второй — в 1294 г. Не отдавая предпочтения Никоновской летописи, можно все-таки заметить, что в данном случае события в ней расположены последовательнее, нежели в других: в 1293 г. князья являются на Русь с татарами, которые опустошают Суздальскую землю; в том же году Федор Ростиславич занимает Переславль; в 1294 г. сжигает Переславль, после чего садится в Ярославле.

252

ПСРЛ. IV, 45; V, 202; VII, 181; Ник. III, 94. В последней этот эпизод заканчивается так: «И тако поделившесь княжением разыдошася кождо восвояси». Иван Переславский был привязан к младшему брату великого князя Андрея, Даниилу, которому и предназначал свой удел в случае своей бездетной смерти. Конечно, Андрей знал об этом и потому-то и домогался Переславля.

253

Прот. И. Троицкий («История губернского города Ярославля», с. 18) говорит, что после заключения договора с Ригой в 1284 г. Федор Ростиславич снова был в Орде. Это неверно: мы не находим указаний о Федоре в летописях, с 1281 и до 1284 г. Сам договор не был заключен им лично, как это мы видели из приведенного в тексте отрывка договора. Карамзин (IV, 89, примеч. 171) говорит, что по смерти Глеба и Михаила Ростиславичей Федор господствовал в Смоленске, но вскоре должен был уступить его племяннику Александру Глебовичу, мужественному воину, который (в 1285 г.) счастливо отразил от своей столицы князя Брянского Романа Михайловича (см. ниже). С. М. Соловьев (III, 244, изд. 3), не указывая источника, говорит, что Александр Глебович «овладел Смоленском под дядею», но не говорит, в каком году. Карамзин в вышеуказанном примечании к IV тому замечает, что в родословных несправедливо сказано, что Александр Глебович выгнал из Смоленска Федора в 1294 г. (в Родосл., напр., «Временника МОИДР» кн. 10, действительно есть это известие). Далее он приводит место из неизвестного нам летописца о Романе: «В лето 6793 [1285] князь Роман Бряньский (а не Пронский) приходил ратью к Смоленску и бился у города, и пожже пригородье, и отъиде прочь в свояси»; наконец, историк замечает, что по нашим родословным Роман, сын святого Михаила, князя Черниговского, убит в Орде и что от него пошли князья Осовецкие. Из приведенного летописного отрывка не видно, чей сын был этот Роман и против кого он приходил к Смоленску. Отрывок весьма схож с известием Лаврентьевской летописи (I, 207): «В лето 6793 Роман князь Брянскый приходил ратью к Смоленску и пожже пригород и отъиде всвояси». В Никоновской летописи (III, 85) под 1286 г. говорится, что Роман Брянский подступал к Смоленску, пожег окрестности и ушел домой. И из этих двух отрывков не видно, чьим сыном был Роман и против кого он приходил. В 1284 г. мы видим в Смоленске наместника Федора Артемия и более значительное лицо, какого-то кн. Андрея Михайловича. Но откуда же наши историки почерпнули сведения о том, что в 1285 г. в Смоленске — в качестве самостоятельного князя или в качестве наместника — был Александр Глебович? Никитин («История г. Смоленска». М., 1842), следуя Мурзакевичу («История губ. города Смоленска», 1804), говорит: «Брянский князь Роман Глебович был недоволен, что брат его распоряжается Смоленском, и, желая сам господствовать там, сделал в 1286 г. нападение на Смоленск» и т. д. (с. 74). Но опять мы не знаем, откуда Мурзакевич почерпнул сведения, что в 1286 г. в Смоленске был Александр Глебович. Одно только у Мурзакевича более правдоподобно: что Роман был братом Александра Глебовича, а не сыном Михаила Черниговского. О последнем летописные известия идут только до 1275 г. См. след, примеч.

254

ПСРЛ. IV, 45; V, 202. Приведенная в тексте фраза в указанных летописях дословно одинакова, и только в последний переставлены слова. Тем не менее очевидно, что вместо «под отцем» надо читать «под дядей». Если Федор Ростиславич уступил или должен был уступить (вынужденно или добровольно?) Смоленск племяннику, как говорит Карамзин, то зачем было Феодору вооружаться на своего племянника? Если же в 1285 г. Александр Глебович отнял Смоленск у дяди, как говорит о. Троицкий («История губернского г. Ярославля», с. 18; Соловьев говорит также об отнятии, но его нельзя принимать в расчет, потому что он не указывает года), почему Федор Ростиславич равнодушно относился к этому несколько лет, а в 1298 г. вдруг надумал идти против племянника, похитившего Смоленский стол? Неизвестно на чем основанное мнение Никитина или, лучше сказать, Мурзакевича, по нашему мнению, ближе к истине и логичнее. Если в 1285 г. Федор Ростиславич отдал Смоленск племяннику, как своему наместнику, то в 1297 г. тот сумел каким-то образом обольстить («взя лестию», — сказано в летописи) граждан Смоленска и объявить себя самостоятельным князем, что и вызвало поход Федора под Смоленск.

255

Там же. I, 228; IV, 45; V, 202; VII, 182; Ник. III, 95.

256

Там же. I, 208 (под 1300 г.), 228; V, 203; Ник. III, 96.

257

Карамзин (IV, 70) предполагает, что, если повесть Степенной книги справедлива, Федор женился на дочери не хана Мангу-Тимура, а хана Ногая, женатого на христианке и не хотевшего принять ислам.

258

ПСРЛ. I, 227.

259

ПСРЛ. I, 229; III, 131; IV, 49; V, 216; VII, 198; Прод. Нест. 78; Ник. III, 126. Мощи святого князя Федора и его детей, погребенных в Спасо-Преображенском монастыре в Ярославле (теперь архиерейский дом), обретены в 1463 г. при князе Александре Федоровиче Брюхатом, праправнуке святого Федора (Там же. IV, 132, 148; V, 274; VI, 185). Давид, конечно, по ошибке назван в летописи внуком Федора Ростиславича (VIII, 150). Память этим святым князьям совершается 19 сентября, в день смерти Федора, и 5 марта, в день обретения мощей.

260

Профессор Сергеевич, указывая на крайности наших историков во взглядах на заслуги Ивана Калиты, едва ли справедливо отвергает мнение, что Калита был истинным основателем могущества Московского княжества: с Калиты великокняжеский стол непрерывно занимают члены его рода, если не считать кратковременного занятия великокняжеского стола Димитрием Константиновичем Суздальским и Юрием Димитриевичем Галицким.

261

ПСРЛ. I, 229; IV, 49; V, 216; VII, 198; XV, 414; Прод. Нест., 78; Ник. III, 125 и след.

262

Там же. III, 79; V, 221; VII, 205; XV, 422; Прод. Нест., 85; Ник. III, 166–167.

263

Там же. III, 79; IV, 54 (в обеих под 1340 г.); IV, 55; V, 222; VII, 206; Ник. III, 172–173 (во всех под 1341 г.).

264

Там же. VII, 237, в статьях или оглавлении этой летописи.

265

Ник. III, 172–173.

266

Там же. 182 и ПСРЛ. IV, 57; V, 224; VII, 210; Прод. Нест., 89. Деятельность Василия Давидовича прекращается с 1340 г., по крайней мере, летописи после этого года говорят о нем только по поводу его кончины. Но С. С., автор статьи «Василий Давидович Грозный, кн. Ярославский» (Яросл. губ. вед. 1843. № 30), говорит, что в 1340 г. (на самом деле в 1341 г.) его дружины вместе с великокняжескими ходили под Смоленск. Как известно, нужно было идти не под Смоленск, а под Можайск, куда московское войско и не поспело вовремя; но Василий не упоминается в числе князей, бывших в этом походе. О поездке Василия Давидовича в 1341 г. к Джанибеку нам тоже ничего не известно, равно как и то, что будто бы в 1344 г. Василий вместе с другими удельными князьями был в Орде, где содействовал утверждению власти Семена, и после этого находился в войсках последнего против восставших на него некоторых удельных князей.

267

Евдокия Ивановна упоминается только в Ник. лет. (III, 179) по случаю ее кончины. Троицкий («История губернского г. Ярославля», с. 25) говорит, что Василий Давидович женился в 1328 г., и ссылается на «Новг. лет. попа Иоанна» (с. 603), т. е. на Карамзина (IV, примеч. 303). Но в указанном примечании Карамзин приводит отрывок из родословной, по которой в 1328 г. на дочери Калиты женился ростовский князь Константин Васильевич (то же, по родословной «Временника», т. X). Ошибка отца Троицкого, очевидно, отсюда. Автор статьи «Василий Давидович Грозный» (С. С. Серебренников) считает годом женитьбы Василия приблизительно 1330-й, но — вопреки Никоновской летописи — называет, как и Хмыров (№ 721), жену Василия Евдоксией.

268

Василий Васильевич мог родиться не позднее 1339 г.: он старший из трех сыновей, а мать их умерла в 1342 г.

269

Ник. IV, 8, 31.

270

ПСРЛ. IV, 70; V, 233; VIII, 22; XV, 435; Ник. IV, 42–44.

271

Карамзин V, 39. С. С. (Серебренников) в статье «Заозерское княжество» (Яросл. губ. вед. 1843. № 3), неизвестно, на каком основании, говорит, что Василий Васильевич умер около 1400 г.

272

Для приблизительного определения времени жизни Глеба Васильевича нужно иметь в виду 1342 г. — год смерти его матери, а также то, что он не упоминается в числе князей, принимавших участие в походе великого князя Димитрия Ивановича на Тверь в 1375 г., в котором участвовали все удельные князья Ростовско-Суздальской земли.

273

См. текст к примеч. 271.

274

Ник. IV, 98: «Таж приидоша Ярославский князи со всеми силами своими, князь Андрей, кн. Роман». Другого Андрея, ярославского князя, которого можно было бы приурочить к этому времени, мы не знаем, а что сын поставлен раньше отца — это, кажется, просто случайность.

275

Так как мы не находим ни одного Димитрия Романовича, которого можно было бы приурочить к концу XIV и началу XV в., то именно к этому Димитрию Романовичу мы и решаемся отнести следующее известие Тверской летописи (ПСРЛ. XV, 486): «На ту же осень [6922 г.], месяца октября 12-й день, преставися князь Дмитрей Романович в мнишеском чину наречен Прокопей».

276

См., наир., родословную «Временника». О предании относительно Диевых Городищ см. статью священника И. Покровского «Село Диевы Городищи» (Яросл. епарх. вед. 1879. № 6). См. также след, примеч.

277

Об этом говорит протоиерей Троицкий, причем ссылается на какую-то родословную книгу. Тот же отец Троицкий в «Истории Мологской страны» говорит, что почти все князья с прозвищами, как Ушатые, Шамины, Голыгины и проч., не имели вотчин, что видно из самых их прозваний, которые явно не вотчинные, а личные. В другом месте («История г. Р.-Борисоглебска»; Яросл. губ. вед. 1868. № 25, 26, 29 и 30), касаясь того же вопроса относительно потомков Романа Васильевича, т. е. личных княжеских прозвищ, Троицкий как-то неопределенно замечает, что только «некоторые из прозваний указывают на местность отчин. Так, Шаховские владели селом Шаховым». А что же сказать об Александре Брюхатом, великом князе Ярославском? Дело в том, что дети удельных князей, но сидевшие на главном столе княжества и не имевшие особых, так сказать, удельных прозвищ, только личные, тем не менее имели уделы. Почему они не носили прозвищ по своим уделам, мы не знаем. Впрочем, известно, что если кто-нибудь из таких князей имел личное прозвище, то он сам нередко давал какому-нибудь из находившихся у него во владении селений название по своему прозвищу. Так, один из мелких удельных князей Стародубского княжества Андрей, по прозванию Ковер, имел в теперешнем Ковровском уезде удел, одно из селений которого сначала называлось Епифановкой, потом (после того как там построили церковь Рождества Христова) — Рождествиной, наконец — Коврове, конечно, по прозвищу владевшего им князя Андрея Ковра; из Коврова образовался потом и город Ковров (Туторский В. Истор. заметки и предания о г. Коврове // Влад, епарх. вед. 1857. № 47). Точно так же можно объяснить названия Диевых Городищ и Шахова.

278

Твер., 485; Ник. V, 36.

279

ПСРЛ. VIII, 81; Ник. V, 13; Карамзин V, примеч. 254 (выписка из летописи). Кажется, на основании этих источников М. Д. Хмыров (№ 815) говорит, что Иван Васильевич имел двух дочерей, старшая (неизвестная по имени) была выдана за князя Ярослава Боровского. Посмотрим, однако, верно ли это. В первой из указанных летописей сказано только, что князь Ярослав Владимирович женился на Москве, а во второй — что он женился зимой; у Карамзина же говорится, что «женился у Ярославского князя». Год женитьбы у всех свой: в Воскресенской летописи — 1407-й, у Карамзина — 1408-й, в Никоновской летописи — 1409-й. Ярославский князь по имени не назван. Во всяком случае, жену Ярослава Владимировича (первую) звали Анной, что видно из следующего места Тверской летописи, с. 486: «В лето 6919 [1411]. На ту же зыму, месяца декабря в 1, преставися княгины Анна Ярославова [т. е. жена Ярослава] в Воровстве, княжь тещи Семенова Васильевича, и везоша ю в Ярославль; положиша ю у святаго Спаса в монастыри, декабря в 13-й день». В приведенной летописной записи вызывают сомнение выделенные слова. Но не испорчено ли это место? Думается, что испорчено и что вместо тещи надо читать дщи, т. е. «Анна… дочь князя Семена Васильевича», а в числе современных ярославских князей есть Семен Васильевич Новленский, который как нельзя более сюда подходит. За Ярославом, следовательно, по нашему мнению, была дочь Семена Васильевича Новленского («у князя Ярославского» — из ярославских у Новленского — так мы толкуем выражение из летописной выписки Карамзина). Иначе выйдет несообразность: Анна вышла за Ярослава в 1407 или 1408 г., а умерла в 1411 г., следовательно, в замужестве была 3 года, не больше 4-х. Когда же она успела сделаться тещей?\ Что касается мужа Марии, дочери Ивана Васильевича, то прот. Троицкий («История губ. г. Ярославля», с. 28, примеч. 82) и Ф. А. Бычков, руководствовавшийся в этом случае, как кажется, родословной Головина в своих «Исправлениях к родословной Артынова», ошибаются, считая Александра Федоровича князем Ростовским. В Никоновской летописи (V, 42 под 1412 г.) сказано только, что Иван Васильевич Ярославский выдал дочь Марью за князя Александра Федоровича, но не сказано, за какого именно. В Тверской же летописи непосредственно за вышеприведенной выпиской 1411 г. читаем: «Той же зыми, месяца генваря в 17-й день, князь Иван Василиевичь Ярославскый выдал свою дщерь Марию в Тверь [курсив наш] за князя Александра Феодоровича». Из тверских князей в это время существовал Александр Федорович Микулинский. Еще раз возвращаемся к мнимой первой дочери Ивана Васильевича: если бы Анна была дочь Ивана Васильевича, то в приведенной выписке летописи (из одного и того же года) летописец, по нашему мнению, скорее сказал бы вместо «выдал свою дщерь» — «выдал другую свою дщерь».

280

Твер., 486; Ник. V, 44.

281

ПСРЛ. VIII, 92; Ник. V, 83–84. Протоиерей Троицкий («История губ. г. Ярославля», примеч. 82) говорит, что Фотий 24 июня ночевал в Ярославле. В летописи сказано, что он «ни мало помотчав», отправился в Галич. А что Фотий прибыл в Ярославль 23 июня, видно из просьбы ярославских князей «на утрие отслушать обедню», от чего, однако, Фотий отказался.

282

Там же. V, 262 (под 1423 г.); VI, 143; Ник. V, 92. Неизвестно, на каком основании князь П. В. Долгоруков и Головин в своих родословных считают годом смерти Ивана Васильевича 1428 г.

283

Ф. А. Бычков в дополнениях к родословной книге князей Ярославских по списку Артынова указывает (с. 175, № 82), что за Иваном Васильевичем была дочь князя Ивана Владимировича Бычка-Ростовского, Анна. Заметим, что в известных нам изданных родословных не упоминаются у князя Ивана Владимировича Бычка дети женского пола.

284

См. примеч. 279.

285

Протоиерей Троицкий («История губ. г. Ярославля», примеч. 81) говорит, что сын Федора (какой, не сказано) во время завоевания Двинской области московскими воеводами в 1397 и 1398 гг. был двинским наместником уже при сыне Донского Василии. Заметим, однако, что Троицкий взял все это из примечания издателей к нижеприводимому документу из Актов Археографической экспедиции (далее — ААЭ). Но, во-первых, у Федора Васильевича был только один сын; во-вторых, в самом конце XIV в. сын Федора Васильевича не мог быть в таких почтенных летах, чтобы занимать важную должность наместника. Этот мнимый сын Федора оказывается Федором Федоровичем, так как в том же примечании Троицкий (опять повторим — со слов издателей) приписывает ему грамоту, помещенную в I томе ААЭ под № 15. Это жалованная грамота ярославского князя Федора Федоровича Толгскому монастырю на деревню Кукольцыно. Троицкий (или, лучше сказать, издатели актов) выводит из этой грамоты, что ярославские князья, смиренно покорствуя великим князьям Московским, сохраняли еще некоторую независимость даже в начале XV в., ибо грамоту скрепил собственной рукой князь Семен Федорович, вероятно, сын князя Федора Васильевича. Прибавим от себя, что грамота не имеет года; издатели в начале ее поставили обычное «около» (1400 г.). Мы уже сказали, что у Федора Васильевича был только один сын Александр Брюхатый. Что же это за князья: Федор и Семен Федоровичи? Сдается, что это троюродные братья Александра Федоровича Брюхатого, дети князя Федора Глебовича, который имел трех сыновей: Семена Щетину, Ивана Засеку и Федора, князя Ярославского.

286

Ник. V, ИЗ. Отсюда можно заключить, что мелкие ярославские князья, не занимавшие Ярославского стола, но и не имевшие в своих владениях значительных центров, проживали в Ярославле или хранили в нем свои богатства и только потому назывались ярославскими.

287

Составитель «Хронологического очерка историч. событий в г. Ярославле» (Яросл. губ. вед. 1843. № 5) безосновательно утверждает, что Федор Васильевич умер около 1440 г.

288

Сведения о тогдашних военных событиях в пределах теперешней Ярославской губ. см. в статье С. Серебренникова «Последние междоусобия князей русских и битвы их в Ярославской, Ростовской и Угличской областях. Эпизод из неизданной истории г. Ярославля» (Яросл. губ. вед. 1855. № 7–8).

289

Архангел, лет., 122–124.

290

См. примеч. 259.

291

ПСРЛ. IV, 148; Архангел, лет., 140. Новгородская 4-я летопись, говоря об обретении мощей святых ярославских князей, присовокупляет: «Почяло от гроба их людей прощати [исцелять] много» — и как бы с иронией продолжает: «А князем Ярославским прощение же доспелося со всеми вотчинами, отдавали их великому князю Ивану Васильевичю, а печалованием из старины Олексеевым Полуехтовича, диака великаго князя».

292

ПСРЛ. VI, 191. Так как Александр Федорович, уступив отчину великому князю, оставался до своей смерти в Ярославле, можно полагать, что отчина была уступлена московскому князю на условиях, по которым он пользовался чем-нибудь от Ярославля. Вообще, ярославские князья, уступая отчины великому князю Московскому, уступали ему, кажется, только права владетельных князей, а сами оставались простыми собственниками своих отчин, земли которых могли отчуждать, дарить и пр., но с которых московские князья, вероятно, брали известные подати. Так, сын Александра Федоровича Даниил свободно меняет деревни, подтверждает жалованные грамоты отца и деда и пр. (Дополи, к Актам историческим (далее — АИ). I, № 20–21).

293

Ник. III, 167.

294

Доп. к АИ. I, № 21.

295

См. родословную во «Временнике», кн. 10, с. 55 (II отд.). Эта родословная говорит, что Федор после отца занимал Ярославль, а другая (Там же, с. 147) прямо заявляет, что Иван Васильевич, старший брат Федора, «на княжении не был», что Федор «после отца на большом княжении был на Ярославле». Каким же образом при жизни старшего брата главный стол мог занимать младший? В 1425 г. митрополит Фотий останавливался в Ярославле у князя Ивана Васильевича, конечно, как у старшего из ярославских князей. Несомненно, в родословных ошибка, которую трудно объяснить.

296

См. «Родословие Ярославских владетельных князей» — родословная таблица на листе. Ссылку на это «Родословие», как кажется, мы встретили в брошюре «Иерархи Ростовско-Ярославской епархии»; в этой ссылке автором «Родословия» назван С. Серебренников, а год и место издания — СПб., 1838, чего, впрочем, нет на самом листе «Родословия».

297

Кажется, что Серебренников в упомянутом в предыдущем примечании «Родословии» или самостоятельно произвел род князей Тюменских из прозвища Тюмень, или же заимствовал это из «Краткого исторического повествия о начале родов князей российских» (М., 1786), автор которого действительно производит род князей Тюменских от князя Семена Михайловича. Из описания родословных (во введении к «Повествию»), которыми пользовался автор «Повествия», видно, что последние — не что иное, как родословные «Временника» или, во всяком случае, одной с ними редакции. В родословных же «Временника» находим у князя Семена Михайловича только прозвище Тюмень, но никакого указания на то, чтобы от него происходил род князей Тюменских. Следовательно, и автор «Повествия» поступил в данном случае произвольно.

298

Романовичей находим и в Бархатной книге, и в родословных «Временника», где, как сказано в тексте, происхождение их указывается различно, но, во всяком случае, от Василия Васильевича, старшего внука Давида Федоровича.

299

Не знаем, на каком основании С. М. Соловьев («История России…» IV, 60. М., 1854) называет Александра Федоровича (говоря о пленении его вятичами в 1436 г.) великокняжеским воеводой. По крайней мере, в это время он был еще самостоятельным князем, и если некоторые мелкие князья, не оставляя своих прав князей владетельных, и служили московскими воеводами (как об этом уже говорилось в тексте) — конечно, по материальной необходимости, — то Александру Федоровичу, занимавшему главный стол Ярославского княжества (даже великому князю, по Степ. кн. I, 398), не было еще необходимости записываться в московские воеводы.

300

Ср. примеч. выше 292.

301

В договорной грамоте Василия Темного с Шемякой и Димитрием Красным от 1440 г. 24 июня (СГГД. I, 60) говорится: «А что князь Иван Засека на поруце во сте рублях, и мне [Василию Темному] с него порука свести». Таким образом, Иван Федорович сделался служилым князем еще раньше 1440 г.

302

Родосл. кн. Долгорукова. I, 148.

303

ПСРЛ. I, 139; II, 40, 299; III, 10; IV, 8; V, 159; VII, 45. Одни из указанных летописей относят это событие к 1148-му, другие — к 1149 г.

304

ПСРЛ. I, 231; IV, 66; V, 231; VIII, 18; Ник. IV, 30; также в «Лет. служ. прод. Нест.» и в Арханг. лет. под указанным годом. Молота названа городом только в Воскресенской летописи, в остальных просто сказано, что Михаил взял и сжег Молоту.

305

В Книге большому чертежу (изд. Спасского, с. 134 и примеч. к этой стр.) сказано: «А ниже Кашина [конечно, по течению Волги] 70 верст пала в Волгу река Молота, а на усть реки Молоти монастырь Холопей». Вариант: «А ниже Углича 60 верст». Иная редакция: «Два посада дворцовые. А выше тех двух посадов на реке Молоте на правом берегу обитель пресвятая и живоначальныя Троицы Афанасьев монастырь [и теперь существует в Молоте], что словет Холопей монастырь». Холопий монастырь получил свое название от бывшего там Холопьего городка, о котором в духовной Ивана III (Древн. росс, библиофика, изд. 2-е, т. II, с. 424) читаем: «Город Молоту из (и с?) Глебовых вотчиною, и с езы на Волзе и на Молозе со всем потому, как было при мне». (Это великий князь оставляет сыну Димитрию.) Далее: «А что есми свел торг с Холопья городка на Молоту, и тот торг торгуют на Молозе съезжался, как были при мне. А сын мой Дмитрей емлет пошлины, как было при мне, а лишних пошлин не прибавливает ничего; а сын мой Василий и мои дети того торгу на свои земли не сводят, ни заповеди в своих землях не чинят к тому торгу ездити». Из этого отрывка видно, что между Холопьим городком и г. Молотой есть разница: они не смешиваются один с другим и были один от другого на известном расстоянии. Некто диакон Каменевич-Рвовский, живший в конце XVII в. и некоторое время бывший в Холопьем монастыре, в своем произведении «О древностях Российского Государства» (см. в примеч. к «Истории…» Карамзина), говоря о богатстве упомянутой ярмарки и разноплеменности собиравшихся там купцов, указывает, что Холопий городок был на р. Молоте, в 60 верстах от ее устья. Заметим кстати, что в рассказах этого диакона о древнейших событиях того края есть много басен, которым, впрочем, некоторые местные любители (прот. Троицкий в «Ист. губ. г. Ярославля») старины склонны доверять, например, о том, что еще Ольга, объезжая свои владения, «уставляюще уставы и урокы», забавлялась охотой на берегах Волги, что на берегу Волги в версте от устья Молоти был еще во времена Каменевича большой камень, называвшийся Ольгиным]; что тогда с ней был ее сын Святослав, который в окрестностях одного небольшого озера ловил кречетов и назвал озеро по своему имени Святославлим, что теперь, т. е. в XVII в., оно называется Святым и пр. и пр. Спасский в примечаниях к Книге большому чертежу ошибочно говорит, что Холопий монастырь известен теперь под именем Колязина, названного так по землевладельцу Коляге, и ссылается на Щекатова, у которого, впрочем, ничего подобного нет.

306

1321 г. — год смерти его отца.

307

В Моложском Афанасьевском женском монастыре существует предание, что Михаил, отправляясь в свой удел, получил от отца в благословление Тихвинскую икону Божией Матери, которая и поныне находится в Афанасьевском монастыре. Таким образом, по этому преданию, Михаил занял Моложский удел еще при жизни отца. См. статью протоиерея И. Троицкого «История Мологской страны, княжеств, в ней бывших, и города Молоти» в «Памятной книжке Ярославской губ. на 1862 г.» или в «Яросл. губ. вед.» (1863. № 33–34). От себя же Троицкий говорит, что Ярославское княжество разделилось на две части по смерти Давида. То же у С. С. к ст. «Исторический взгляд на г. Молоту» (Яросл. губ. вед. 1842. № 40).

308

ПСРЛ. V, 229; VIII, И; Ник. III, 217; Архангел., 99. Во всех названных летописях Михаил назван Ярославским (по главному центру всего Ярославского княжества). В Новгородской 1-й летописи (III, 80) под 1340 г. говорится, что великий князь Семен Иванович по приходе из Орды послал в Торжок сборщиков дани, которые «почаша силно деяти». Граждане обратились за помощью против насильников к Новгороду, и тот послал к ним свои полки, которые «изымаша наместников князя Михаила Давыдовича, Ивана Рыбкина сына» и т. д. Строев в своем указателе к «Истории…» Карамзина видит в упомянутом здесь Михаиле Давидовиче князя Михаила Моложского. Если поставить запятую перед словом князя, то Михаил Давидович, конечно, выйдет князем. Но не лучше ли наоборот, как это сделано у Карамзина? Мы, по крайней мере, принимаем последнее. Нам неизвестен год кончины Михаила Давидовича, а равно и то, при ком сожжена была в 1371 г. Молота Михаилом Тверским. Ср. следующее примеч.

309

Можно было бы сделать еще предположение, что Михаил поневоле ездил с Димитрием Константиновичем, тогда еще бывшим на великокняжеском столе. Но едва ли Михаил мог забыть урок, преподанный Калитой почти при таких же обстоятельствах его старшому брату Василию Ярославскому.

310

ПСРЛ. IV, 70; V, 233; Ник. IV, 42–44. В Тверской летописи (с. 435) читаем: «А со князи были рускы с великим князем Дмитрием… кн. Василий Васильевич ярославской, кн. Роман, кн. Феодор Можайский» и пр. До 1303 г. Можайск был Смоленским уделом, а по взятии его в указанном году Юрием Давидовичем он стал частью Московского княжества и до 1389 г. удельных князей не имел, да и после 1389 г. среди можайских князей не было ни одного с именем Федор. Очевидно, в указанном месте Тверской летописи вместо Феодор можайский следует читать Феодор Моложский. Здесь же заметим, что в 1371 г. Молота была сожжена Михаилом Тверским, о чем мы уже говорили во вступлении к истории князей Моложских. Мы не знаем, кто был моложским князем в 1371 г., так как летописные известия о Михаиле простираются только до 1362 г., а о Федоре начинаются лишь с 1375 г. Впрочем, положительно известно, что Молота была сожжена тверским князем, ибо моложский князь был на стороне великого князя Московского. В договорной грамоте великого князя Димитрия Ивановича с Михаилом Тверским, которую относят к 1368 г., говорится: «А князи велици крестьяньстии (?) и Ярославьстии с вами один человек, а их ти (Михаилу) не обидети». СГГД. I, № 28.

311

Карамзин V, 39. Об его участии в Куликовской битве обычно заключают из общей летописной фразы, что в походе Донского против Мамая были «вей князи». Не знаем, откуда С. С. (Серебренников), автор статьи «Исторический взгляд на г. Молоту» (Яросл. губ. вед. 1842. № 40), взял сведения, что Федор Михайлович был в походе на Новгород в 1385 г. Правда, Карамзин (V, с. 53) говорит, что на стороне великого князя среди многочисленных городов стояла и Молота, но мы не знаем, откуда взял это и Карамзин, хотя должны заметить, что у историка были под руками такие источники, которыми мы теперь не располагаем.

312

Тверск. 481.

313

ПСРЛ. V, VI, 180; VIII, 70.

314

СГГД. I, № 144.

315

Протоиерей Троицкий в «Истории Мологской страны» совершенно безосновательно утверждает, что Иван и Лев не получили в удел никаких отчин.

316

Первая и вторая родословные «Временника», с. 61, 239.

317

Ник. IV, 121. Иван Михайлович не назван здесь Моложским; но так как мы не знаем из русских князей ни одного с именем Иван Михайлович, кто подходил бы к рассматриваемому времени, то и считаем его за князя Моложского. Правда, есть один князь Иван Михайлович, живший в то же время, и о нем мы считаем нужным сказать несколько слов. В той же Никоновской летописи (III, 266) читаем под 1396 г.: «Князь великий Витовт Литовский казнил смертною казнию князя Ивана Михайловича и жену его и дети разведе, и дом его разгреби». Хмыров (№ 866) под этим князем разумеет именно князя Моложского Ивана Михайловича. Кажется, совершенно излишне говорить, что ни Витовт не мог попасть в Молоту, ни моложский князь иметь в Литве дом. По нашему мнению, этот казненный Витовтом князь был не кто иной, как Иван Михайлович, князь Вяземский, сын Михаила Юрьевича, приходящегося праправнуком Андрею Владимировичу Долгой руке, родоначальнику князей Вяземских. Вообще, все указания Хмырова относительно потомства князей Моложских крайне сбивчивы: так, вторым сыном князя Ивана Моложского (№ 866) он считает, вероятно, по родословной Долгорукова (I, 144, № 107), Федора (так что выходит два Федора), князя Шуморовского (Глеба у Долгорукова совсем нет), а между тем в другом месте (под № 611) у него же появляется и Глеб Иванович, «первый удельный князь Шуморовский, средний из трех сыновей Ивана Михайловича, князя моложского, подручника Литвы». Таким образом, Иван Михайлович прямо уже называется у Хмырова подручником Литвы. Нисколько не виня Хмырова в этих недосмотрах, а указывая только на трудность разобраться в таком лабиринте, как родословие русских князей, отметим, кстати, еще и следующий промах: в биографии Глеба Ивановича Хмыров говорит, что в родословной Долгорукова «князь этот назван вместо Глеба Федором».

318

Первая родословная «Временника», с. 61.

319

ПСРЛ. VIII, 16; Ник. IV, 23. В последней летописи князь Лев Михайлович назван Любом (в первой — Лев), очевидно, по ошибке. И в той и в другой из указанных летописей он назван Смоленским конечно, по происхождению прадеда его от смоленских князей. Собственно же смоленского князя, называвшегося Львом, в это время не было, по крайней мере, такого мы не видим ни в летописях, ни в родословных.

320

Протоиерей Троицкий («Пам. кн. Ярославской губ. на 1862 г.») говорит, что сохранилось сведение, согласно которому Андрей отъехал в Тверь, потому что не получил доли в родовом уделе. Об этом см. в биографии князя Ивана Михайловича.

321

Надо заметить, неизвестно, когда выделились из Моложского княжества более мелкие уделы, но по старшинству князей Сицкий удел должен быть впереди. Это замечание относится и к другим мелким княжествам, выделившимся из Моложского.

322

Родословные «Временника», с. 60; Бархатная книга. I, 171; кн. П. В. Долгорукова, I, 144; «Русской старины» (кн. Лобанова-Ростовского), I, 10. Долгоруков говорит, что Семен Федорович, первый удельный князь Сицкий, был иноком (с именем Серапион) в Кирилловом Белозерском монастыре. Неизвестно, однако, на чем основывается приведенное утверждение князя Долгорукова. По Бархатной книге, иноком Серапионом был внук первого князя Сицкого по имени также Семен Федорович, сын князя Федора Петровича Кривого.

323

Теперь существует два села Прозорова: Михайловское, на речке Редме и ручье Красном, и Рождествино (Рождественское у Прозорова), также при Редме. Оба в 60 верстах от г. Молоти. См. Списки населенных мест. Ярославская губ., ред. Артемьева или «Историко-статистический обзор Ростовско-Ярославской епархии Крылова», с. 473.

324

Ник. IV, 98. Летопись, перечисляя князей, участвовавших в походе на Дон против Мамая в 1380 г., упоминает и князей Прозоровских, Андрея и Романа. Заметим, что нам положительно ниоткуда не известно о существовании таких князей, как Андрей и Роман Прозоровские, современные Куликовской битве. Впрочем, рассказ Никоновской летописи об этом событии заключает в себе много нелепостей, как, например, участие в этом походе каких-то баснословных князей Цыдонских и Каргопольских.

325

Родословная Долгорукова. I, 194.

326

Село Шуморово на р. Волге, речке Шуморе и озере Круглике, в 8 верстах от Мологи. См. Артемьева или Крылова, цитированных в примеч. 325.

327

Сельцо Новленское на р. Core, в одной версте от Пошехонья, и Новое или Новленское село в 42 верстах от Пошехонья. См. Списки населен, мест Яросл. губ. Укажем также еще на с. Новленское Вологодского уезда, Слиской волости, некогда торговое, принадлежавшее Гошпитальной вотчине и секунд-майору Петру Татищеву (Щекатов IV, 705). Указывая на эти селения как на лежавшие в свое время в уделах сыновей Василия Васильевича, мы, однако, воздерживаемся по отсутствию данных признать то или другое резиденцией князей Новленских.

328

Преи. Александр (умер в 1430 г.), постриженик Спасо-Каменного монастыря на Кубенском озере, переселился на р. Кушту с р. Сенжемы (Вологодской губ.). Построенный им на р. Куште монастырь назывался Александровым Успенским. Жития святого Александра передают, что княжна Мария, жена Димитрия, князя Заозерского, принимала в устроении обители самое деятельное участие. Пожар 1519 г. совершенно истребил этот монастырь, но потом он опять был отстроен. В 1764 г. Александров-Успенский монастырь был упразднен. Из монастырских зданий осталась только Николаевская церковь, в которой мощи преподобного Александра почивают под спудом. См. Амвросий. Ист. Росс. Иер. III, 88; Щекатов. Геогр. слов. III, 1041; Пролог и Четьи-Минеи под 9 июня (день кончины преподобного); «Историческое и топографическое известие о г. Вологде», 41; в «Энцикл. леке, русск. учен, и лит.» (т. III, с. 124); указывается еще на житие преподобного Александра в одном из рукописных сборников библиотеки Царского, перешедшей к графу А. С. Уварову.

329

Иван Данилович, следовательно, владел Юхотью на правах простого вотчинника. О правнуке его по имени также Иван (сыне Димитрия Федоровича), умершем бездетным, в родословных сказано: «От того Юхоть и отошла», конечно, уже как выморочное владение.

330

СГГД. I, № 64: «А что мя [Михаила Андреевича] еси, Господине [Темный], пожаловал, дал ми еси в вотчину и в вудел половину Заозерья, отчины заозерских князей половина… да к той половине придал ми еси, Господине, и с своее половины того жо Заозерья сто деревень; а что, Господине, Кубена на сей стороне, и оротиву, Господине, половины Кубена велети ти, Господине, мне отписати Заозерских деревень попригожу, вместо половины Кубены нс своее половины… та сторона, которая пришла к моей отите, к Белу озеру…»

331

«Списки населенных мест Ярославской губ.».

332

Щекатов III, 946.

333

См. примеч. 328 и статью С. С. «Заозерское княжество» (Яросл. губ. вед. 1844. № 3).

334

По родословным «Временника», Семен Димитриевич Кубенский женился на дочери князя Ивана Дея, чему мы и следуем. Долгоруков, напротив (I, 145), говорит, что Семен Димитриевич Кубенский женат был на Софии, дочери Димитрия Шемяки. По летописям мы знаем, что Шемяка женился на дочери Димитрия Васильевича, каким же образом сын последнего Семен мог жениться на дочери своего зятя?

335

ПСРЛ. V, 266; VI, 150; VIII, 99; Ник. V, 120.

336

Там же. VII, 238.

337

«Ист. Росс. иер». Амвросия, IV, 331; Истор. и топогр. изв. о г. Вологде, 64; «Житие и подвиги препод. отца нашего князя Иоасафа, Каменского чудотворца», находится в рукописи Московского архива Министерства иностр. дел, послужившей вариантом при издании летописи по Воскресенскому списку (ПСРЛ. VII, с. IX). См. также Вологодские епарх. вед. 1885. № 6.

338

См. примеч. 340. Некоторые родословные вместо Андрея дают Димитрию Васильевичу сына Иоасафа. Это, очевидно, монашеское имя того же Андрея.

339

СГГД. I, № 64.

340

В родословных «Временника» (с. 57, 149, 234) сказано: «А женился князь Семен у князя Ивана у Дея и взял Кубену в приданые, а у него взял Кубену князь великий». Напрасно поэтому М. Д. Хмыров (№ 315) утверждает, что Андрей Димитриевич, старший брат Семена, «по единогласному свидетельству всех родословных, был женат на княжне Марье Ивановне Деевой». Трудно сказать, каким образом досталась Кубена Ивану Дею: получил ли ее Роман Васильевич, основатель г. Романова, или она приобретена каким-нибудь образом (например, посредством брака, так же как она досталась, в свою очередь, и Семену Заозерскому) его потомками? Последние в области Кубенского озера владели еще Бохтюжской волостью на р. Бохтюге, впадающей в Рабанскую Сухону. Некоторые, кажется, совершенно неосновательно производят отсюда (как от Тюмени — Тюменских) князей Бохтюжских. См. Списки населенных мест Яросл. губернии / Ред. Огородников; Энцикл. леке. Плюшара, VI, 474. Последняя статья принадлежит известному Языкову, который, стараясь доказать существование князей Бохтюжских, в конце своей статьи все же говорит: «Как о Бохтюжских князьях нигде не говорится [курсив наш], то полагать должно, что они писались Деевыми и Кубенскими, потому что Деевы владели также и Кубеною». Языков полагает даже, что правнук Ивана Дмитриевича Дея Юрий Иванович, по прозванию Мартын, был первым удельным князем Бохтюжским. Но правнук Ивана Дея жил в такое время, когда каких бы то ни было Заозерско-Кубенских князей, как удельных, т. е. самостоятельных, владетельных и в помине уже не было. Правда, они владели отчинами, но уже не как удельные. Те вкладные грамоты Юрия Ивановича Мартына и сына его Семена (Акты юрид. № 120, и в Ист. Росс. Иер. III, 704–707), данные ими Глушицкому на речке Ворже монастырю, нисколько не говорят о самостоятельности этих князей, в смысле удельных. Великий князь Василий Васильевич в своей духовной отдает Вологду с Кубеной и Заозерьем, а следовательно, и Бохтюжскую волость, сыну своему Андрею-меньшому; последний (f 1481) отдал Вологду, Заозерье, Кубену и Бохтюгу (упомянута отдельно) брату своему, Ивану III Васильевичу (СГГД. I, № 86–87 и 112).

341

Барх. книга. I, 122 и др. новейшие родословные относительно брака Ивана-большого Семеновича разнятся: по одним (Головин), князь Иван был женат на Ульяне, дочери Андрея-большого Васильевича Углицкого; по другим (Лобановская, изд. «Русской старины») — княжна Углицкая, неизвестная по имени, была за Андреем Димитриевичем, князем Курбским (1470–1512), воеводой московским. Эта княжна Углицкая должна быть дочь того же князя Андрея-большого Васильевича (1446–1494), так как следующий за ним углицкий князь Димитрий Иванович Жилка (1482–1521) женат не был. Но у князя Андрея Васильевича была еще одна дочь, которая и была за князем Иваном Семеновичем Кубенским. М. Д. Хмыров путает этих княжон Углицких (№ 301 и 760): в одном случае он говорит, что у Андрея Углицкого было две дочери и старшая Ульяна была за князем Андреем Димитриевичем Курбским, а вторая, Евдокия (в иночестве Елена) — за князем Иваном-большим Семеновичем Кубенским; в другом же случае супругой князя Андрея Курбского он считает дочь Андрея Углицкого, неизвестную по имени, а другую дочь этого князя, Ульяну, считает женой князя Ивана Семеновича Кубенского. Родосл. «Временника» (с. 148) называет Андрея Курбского «зятем кн. Андрея Углицкого». Несомненно, можно сказать только, что одна из дочерей Андрея Углицкого была за Иваном Кубенским, а другая — за Андреем Курбским.

342

СГГД. I, № 64 и 66.

343

Там же. № 75.

344

Там же. № 86.

345

Там же. № 112.

346

Из договоров Ивана III с братьями Борисом (20 августа 1486 г.) и Андреем-большим (30 ноября того же года) видно, что эти волости принадлежали великому князю. Там же. № 123–126.

347

Там же. № 144.

348

Курба — теперь село на р. Курбице, в 25 верстах от Ярославля. См. Титов Л. Л. Ярославский уезд. М., 1883. С. 119. И до настоящего времени Курба считается одним из самых богатых сел Ярославской губернии. Родословная Долгорукова (I, 145, № 126) считает Якова-Воина просто князем Ярославским, а первым князем Курбским — брата его, князя Семена; точно так же и родословная, изд. «Русской старины» (I, 18). В родословных «Временника» (с. 55, 147) про Якова-Воина говорится, что «удел его был Курба». Семен также называется в этих родословных князем Курбским. Вероятно, это спутало М. Д. Хмырова, который в одном месте считает первым удельным князем Курбским Якова-Воина (№ 566), а в другом — его брата Семена (№ 693).

349

См. предыдущее примеч.

350

См. родословную изд. «Русский старины» и др. Ср. также примеч. 344.

351

Странно, что в «Историко-статистическом обзоре Рост. — Яросл. епархии» Крылова Княжич-городок назван селом (с. 487), а в «Списках насел, мест. Яросл. губ.» — деревней. Кстати заметим, что на VII Археологическом съезде в Ярославле в числе вопросов, предложенных на обсуждение, есть один, посвященный именно вопросу о Княжич-городке.

352

Одна из данных на монастыре Святого Николая на Шексне начинается так: «Се яз [мы раскрываем титла] княгини Огрофена княжа Афанасьева Ивановича с своими детми, со князем Семеном да со князем Василием, дали есмы в дома, святей Тро[и]цы в Сергеев монастырь игумену Зиновю… в своей отчине на Шохстне монастырек святого Николу… вниз по Шохстне по Криничища, а вверх по Шохстне по Обакумовскую землю, да вверх по Шохстне пустошь Голузино да Нахта… тем землям от вотчины от княжи Ивановы Андреевича по реку по Пушму… волно ловити… всякою ловлею и в Шекстне и в Волзе» (Акты, относ, до юридич. быта древн. Росс. I, 63, № VII). Географическими данными этого документа до некоторой степени определяются объем и границы Шехонского удела. Упоминаемый в этой данной князь Иван Андреевич не есть ли князь Можайский, который до бегства в Литву владел в числе прочего и частью Заозерья? В таком случае надо полагать, Шехонский удел тянулся вверх по Шексне от устья и в верхнем течении ее уклонялся к северо-востоку, к Заозерью.

353

СГГД. I, № 86–87.

354

Река Ухра, протекая по уездам Даниловскому, Романово-Борисоглебскому и Рыбинскому, впадает в Шексну.

355

ПСРЛ. I, 139; II, 40 (под 1148 г.); VII, 45.

356

Кисселъ Ф. История г. Углича (Ярославль, 1844, введение). См. также: История г. Углича // Яросл. губ. вед. 1867. № 13, 16–21.

357

ПСРЛ. I, 183; VII, 115.

358

Родословные «Временника».

359

Кисселъ Ф. Ист. г. Углича. С. 34.

360

Там же. С. 34–36.

361

Родосл. «Временника».

362

Ник. II, 338.

363

ПСРЛ. I, 186; VII, 119. В 1218 г. в августе он присутствовал при освящении в Ростове Борисоглебской церкви. Там же. I, 187; Карамзин III, примеч. 179.

364

Там же. I, 192–193; VII, 135. В следующем, 1230 г. вместе со старшими братьями Владимир посылал к великому князю Юрию Всеволодовичу и епископу Митрофану с просьбой назначить в Ростов на епископскую кафедру архимандрита владимирского Рождественского монастыря, Кирилла; в том же году вместе с великим князем и братьями встречал киевского митрополита Кирилла, приезжавшего во Владимир с целью уладить дело между Михаилом Черниговским и Владимиром Киевским, с одной стороны, и Ярославом Всеволодовичем и тем же Михаилом Черниговским, ссорившимися из-за В. Новгорода, — с другой. В следующем, 1231 г. Владимир Константинович присутствовал при освящении соборной церкви Пресвятой Богородицы в Ростове (Там же. I, 192, 194, 196; VII, 136; см. также биографию Всеволода Константиновича, князя Ярославского).

365

Там же. I, 196; VII, 138. Серенек на р. Серене — ныне село Калужской губернии.

366

Там же. I, 196–225; IV, 32; V, 173–174; VII, 141, 143; XV, 373; Ник. III, 3.

367

Там же. I, 201, 226; VII, 152; Ник. III, 18.

368

Ник. III, 19.

369

ПСРЛ. I, 202, 226; IV, 38; VII, 159; XV, 396; Ник. III, 31. С. М. Соловьев («История России…». III, 191), конечно по недосмотру, считает Владимира Константиновича живым еще в 1252 г. Рассказывая о занятии великокняжеского стола Андреем Ярославичем и о напрасных хлопотах о том же его дяди, Святослава Всеволодовича, историк говорит, что по смерти последнего (f 1252 г.) по старине мог предъявить права на великокняжеский титул Владимир Константинович Углицкий, как один из старших внуков Всеволода III, но Ярославичи взяли верх, так как были сильнее углицкого князя.

370

Там же. I, 196; VII, 138, 174; Ник. III, 67. М. Д. Хмыров (№ 305 и 548) на основании каких-то сказаний считает жену Владимира Константиновича дочерью Ингваря Игоревича, князя Рязанского, в миру называвшуюся Надеждой, а в монашестве Евдокией. В заключение считаем не лишним сообщить сведения, которые сообщаются о Владимире Константиновиче на основании местных летописей и сказаний в «Истории Углича» Кисселя. Владимир считается здесь третьим углицким князем (первый — Всеволод Константинович, второй — сын Всеволода, Константин, которого мы не знаем), который княжил первоначально в Галиче, а в Углич перешел в 1222 г. с супругой и сыном Андреем; Роман родился уже в Угличе. Владимир, по старинным углицким летописям, «княжил в Угличе мирно, правосудно и человеколюбиво». При нашествии Батыя он не пошел на помощь Юрию, а собрал бояр и духовенство на совещание, как лучше спасти свою область и город от огня и меча татарского. На совещании решено было, чтобы князь с семейством уехал в Новгород. Тем временем Батый подходил к Угличу и встречен был одним старым боярином в сопровождении некоторых граждан. Грозный завоеватель пощадил город, в котором дневал, а уходя, оставил в нем своих чиновников. Владимир Константинович возвратился в Углич уже в 1240 г. В 1245 г., когда Батый потребовал к себе русских князей для утверждения за ними их уделов, Владимир не поехал в Орду: он предпочел унижению изгнанничество и скитался с семейством из города в город до самой смерти во Владимире в 1248 г. В том же году в Углич, управляемый тогда одним боярином и думой, приехали ханские чиновники, которые, удовольствовавшись небольшой данью, ушли, оставив город в покое. Прибавим еще к этим измышлениям «Истории Углича» или углицких летописей, что в них татары Батыя в описываемое время считаются уже магометанами и что Батый (умер в 1255 г.) «престал на суд Творца небу и земли» в один год с Владимиром Константиновичем, т. е. в 1248 г. и пр.

371

Там же. I, 204; VII, 162; XV, 401. Ник. III, 40, согласно с другими летописями, отмечая год смерти Андрея, неправильно приводит его восходящее родство под 1261 г.: «Преставися князь Андрей, сын Владимиров, внук Василков, правнук Константинов» и пр. Что касается того, был или не был женат Андрей Владимирович, надо заметить, что некоторые прямо называют его супругу Устиньей, умершей в 1278 г. Кажется, в данном случае путаницу производит Никоновская летопись, в которой под 1278 г. (III, 66) сказано: «Того же лета преставись благоверный князь Андрей Ярославич и жена его Устинья». На полях против этого известия читаем: «Андрей Ярославич углиц.». Карамзин (IV, примеч. 182), исправляя это место, вместо Ярославич читает Владимирович, а потому и упоминаемую здесь Устинью признает, таким образом, женой Андрея Владимировича. В другом же месте (Там же, примеч. ИЗ) наш историограф не оговаривает и, следовательно, признает другое летописное известие, по которому Андрей умер не в 1278, а в 1261 г. Но та же Никоновская летопись, согласно с другими, отмечает смерть Андрея Владимировича Углицкого под 1261 г. Таким образом, Андрей Ярославич и его жена Устинья, умершие в 1278 г., остаются сами по себе, а Андрей Владимирович — сам по себе. Кто же был этот Андрей Ярославич? Из современников Андрея Владимировича мы знаем его тезку Ярославича только одного, сына Ярослава Всеволодовича. Но этот Андрей Ярославич как по Никоновской летописи (III, 48), так и по другим (ПСРЛ. I, 226; IV, 39; V, 192; VII, 164) умер в 1263 или 1264 г. Таким образом, вопрос об Андрее Ярославиче, умершем, по Никоновской летописи, вместе с женой Устиньей в 1278 г., остается открытым. М. Д. Хмыров (№ 21 и 305) считает женой Андрея Ярославича, как известно и по летописям (ПСРЛ. I, 202; VII, 159), дочь Даниила Романовича Галицкого, которая в летописях не названа по имени. Вероятно, на основании указанного места Никоновской летописи, Хмыров замечает, что Андрей Ярославич был женат на дочери Даниила Романовича Галицкого, «по некоторым известиям Устинье», которую считает умершей в 1278 г. Но Устиньей же он считает и жену Андрея Владимировича, кажется, на основании того же места Никоновской летописи, из которой не видно, какого происхождения была Устинья, как это принимает и Хмыров, а это указывает на тожество той и другой Устиньи. Только жену Андрея Ярославича можно было определить поточнее, так как, по известиям других летописей, она была дочерью Даниила Галицкого.

372

Там же. I, 227; V, 201; VII, 178; Ник. III, 31. По Троицкой летописи, он скончался в 1283 г. «История Углича» говорит, что он имел в супружестве Александру, известную только по имени, но детей не имел. Он был истинным отцом подданных: строил больницы и странноприимные дома в Угличе и в монастырях; первые содержались за счет князя, вторые — за счет монастырей; он же построил в Угличе и других городах и селах больше 15 церквей. На основании местных летописей «История Углича» считает его основателем г. Романова. (Основателем г. Романова был Роман, сын Василия Грозного, кн. Ярославского.) При этом князе подробно исчисляются в первый раз города и слободы, подвластные Угличу. Вот они: Кашин, Бежецкий Верх, Железный Устюг, Дмитров, Звенигород, новосозданный Романов, Углич, как столица. Слободы, подвластные тогда Угличу, были следующие: «Борисоглебская, от нея же Романов начало восприим; Рыбная слобода или Рыбинская, Мологская. Сии слободы так же и иные многия веси и села во одержавии своем Углич имеяше». Автор «Истории Углича» приводит эти слова, конечно, из какой-нибудь местной летописи; далее он говорит: «Летописец прибавляет, что Угличское княжество, по числу седми городов, Семиградным именовалося». Роман Владимирович скончался в 1285 г., имея от роду 60 лет, что не согласуется с приведенными нами известиями летописей о женитьбе Владимира Константиновича в 1232 г. Тело Романа положено было в церкви Преображения; мощи его обретены в 1595 г. и по указу патриарха Иова свидетельствованы митрополитом Гермогеном, а затем перенесены в новую каменную соборную церковь Преображения, где и ныне почивают в приделе, устроенном во имя князя Романа. См. «Словарь история, о святых, прославл. в Росс, церкви» (с. 235).

373

Полную биографию этого князя см. выше.

374

ПСРЛ. I, 227–228. См. также соответствующие места в биографии Димитрия Борисовича, князя Ростовского.

375

Там же. I, 227; IV, 44; V, 201; VII, 179; Ник. III (под 1287 г. — в двух последних летоп.). О разночтениях летописей и наших историков относительно детей Димитрия и Константина Борисовичей см. биографию Димитрия Борисовича Ростовского.

376

Там же.

377

Там же. I, 227; IV, 44; V, 201–202; VII, 180–181; Ник. III, 93. По некоторым из указанных летописей, Александр Константинович занял Углич в 1293 г., а по большинству — в 1294 г.

378

Там же. I, 228.

379

См. выше, примеч. 114.

380

Наир. проф. Сергеевичем в его «Истории русск. права», изд. в 1887 г.

381

СГГД. I, № 35 и 38.

382

Там же. № 40.

383

Там же. № 37.

384

ПСРЛ. VIII, 52, 60; XV, 444 (под 1388 г.); Ник. IV, 184, 191. Г. Шилов в своем плохо составленном указателе к «Истории России» С. М. Соловьева считает Константина князем Нижегородским, тогда как у Соловьева говорится только, что Константин был в Новгороде, и притом не Нижнем, а Великом.

385

СГГД. I, № 39. Василий Димитриевич наделяет брата Тошней и Устюжной, и притом по душевной грамоте отца, тогда как это должна была сделать мать. Грамота № 39 отнесена издателями ко времени «около 1406 г.», а супруга Донского Евдокия Димитриевна скончалась в 1407 г. Таким образом, надо полагать, что Евдокия почему-либо не успела при жизни исполнить волю мужа или что грамота написана не около 1406, а после 1407 г. Кстати заметим, что в «Др. росс, библиофике» эта грамота отнесена — тоже неверно — к 1410 г. В последнем году Тошней распоряжается в своем завещании Владимир Андреевич Храбрый: «А отъимется Городец от детей от моих, и на то место сыну, князю Семену, князю Ярославу Тошню на полы» (№ 40). По прежнему договору (№ 38) Василия Димитриевича с Владимиром Андреевичем последний получил, в частности, вместо Волока Городец. В этой грамоте поставлено условие: если от Владимира отойдет Городец, то ему дана будет Тошня. Таким образом, приходится сделать следующее заключение: после 1407 г. Тошню с Устюжной получил Константин; но еще до 1410 г. Тошня каким-то путем перешла к Владимиру, от которого, следовательно, должен был отойти Городец. А между тем духовным завещанием Владимир Андреевич отдает сыну Ивану Серпухов, в числе волостей которого упоминается и Городец. Значит, были не дошедшие до нас договоры, вследствие которых договор № 38 в некоторых частях уничтожался, и за Владимиром могли остаться и Тошня, и Городец. Судя по второй и третьей духовным грамотам Василия Димитриевича, Тошня оставалась в семье Владимира Андреевича до смерти (и даже дольше) великого князя, который говорит в упомянутых завещаниях: «А Тошню, оже выменит сын мой князь Василий [впоследствии Темный] у княжих детей у Володимеровых по докончалной нашей грамоте с их отцем, ино Тошня княгине же моей».

386

Там же. № 52–53.

387

Соловьев IV, 146.

388

СГГД. I, № 34.

389

Там же. № 43–44.

390

Там же. № 62.

391

Там же. № 71.

392

См. соответствующее примечание в биогр. Ярослава Воровско-Серпуховского (Малоярославецкого). Примечания 389–392 принадлежат С. М. Соловьеву.

393

Цитаты — в примечании 484.

394

ПСРЛ. III, 102–103; IV, 109, 197; V, 256–257; VI, 134; VIII, 81; Ник. V, 9. По V (в вариантах) псковичи взяли г. Визну, по VI — Язвин, а по VIII — Явизну. Такого города не знаем. По VI и VIII, Константин в 1407 г. опять ходил на немцев, многих убил, а иных полонил. В Софийской 2-й есть под тем же годом статья «От житья святаго Варлама [хутынского], како исцеле у гроба его князь Костянтин Дмитреевич» от какой-то тяжкой болезни.

395

Там же. V, 257.

396

Там же. IV, 201 (под 1412 г.); V, 21–22.

397

Там же. III, 105; IV, 113–114, 201; V, 21–22, 258–259; VIII, 86; Ник. V, 46; Карамзин V, 107, примеч. 202, 217, 254. Не помещаем в тексте летописного известия, что в 1416 г. Константин вместе со старшими братьями Василием и Юрием присутствовал на хиротонии диакона Сампсона (по хиротонии — Симеон) в новгородские архиепископы.

398

СГГД. № 39, 41, 42. Первая духовная грамота Василия Димитриевича написана, кажется, после 1407 г. (см. примеч. 385); вторую относят к 1423 г., а последнюю, третью, — к 1424 г.

399

ПСРЛ. III, 109; IV, 119 (под 1421 г.); V, 261 (в вариантах); Ник. V, 73.

400

Там же. III, 109, 138 (прибыл в Новгород в 1419 г.); по VI, 141, как и по III, 109, он прибыл в Новгород в 1420 г.

401

Там же. III, 109; VI, 141; VIII, 90; Ник. V, 76 (под 1421 г.). Степ. кн. I, 533 говорит, что в 1420 г. в Новгороде господствовал Константин Димитриевич и что к нему приходили и заключили вечный мир немцы из Белья. Здесь под Белье надо понимать, кажется, г. Феллин, так как г. Велье или Велья принадлежал Пскову. См. Замысловский Е. Е. История, атлас (недавно вышло новое, третье издание).

402

Там же. III, 109; VI, 142; VIII, 91, Ник. V, 78.

403

СГГД. I, № 41. Издатели относят эту грамоту к 1423 г., а «Др. росс, библиофика» — к 1425-му. Как бы то ни было, но ранее 1417 г., когда умер старший сын великого князя Иван, грамота не могла быть написана, так как в ней старшим сыном является уже Василий, будущий великий князь. А если принять во внимание, что в грамоте упоминается в числе опекунов малолетнего наследника великокняжеского стола Константин, рассорившийся с великим князем в 1419 г. и вернувшийся из Новгорода (куда он ушел после ссоры) в Москву в 1421 г., можно утверждать, что эта грамота написана если не в самом 1421 г., то несколько позднее, но раньше, конечно, 1425 г.

404

См. соответствующее примеч. к биографиям князей Галицких.

405

ПСРЛ. VI, 143; VIII, 94–95 (V, 263 князья не поименованы); Ник. V, 97.

406

Там же. V, 264; VIII, 98; Ник. V, 112.

407

СГГД. I, № 52–53.

408

Перед смертью он принял иноческий чин под именем Кассиан. См. Карамзин V, примеч. 122.

409

ПСРЛ. I, 235.

410

См. текст к примеч. 386.

411

ПСРЛ. IV, 126 (под 1447 г.); V, 39, 268–269; VI, 176, 277; VIII, 119; Ник. V, 209. Василий Васильевич в 1442 г. выступил к Угличу против Шемяки, но тот бежал; в том же году они примирились. В 1447 г., когда великий князь освободился из татарского плена и вскоре опять отнял Москву у Шемяки, тот в 1448 г. чрез посредство Василия Ярославича, князя Боровского, вступил в мирные переговоры с великим князем. По заключенному тогда договору Шемяка отступился от Звенигорода и Вятки, от Углича, Ржева и Бежецкого Верха (СГГД. № 67). По последующим договорам (№ 71–74, 78–79) мы видим, что Углич был за великим князем. Затем встречаем Углич уже в духовной грамоте Василия Васильевича (№ 86–87), который отдает его сыну Андрею-большому. Андрей Васильевич, по одним известиям (т. V), родился 14 или 19 августа, по другим (т. VI) — 3-го, по третьим (т. VIII) — 13-го. Горяем он назван во 2-й Псковской летописи (V, 39). Помещаем здесь летописные известия об Андрее Васильевиче до 1468 г.: 18 января 1456 г. вместе с отцом, матерью и братьями он присутствовал на церковной церемонии по случаю отпущения Смоленской иконы Божией Матери в Смоленск (ПСРЛ. VIII, 145; Ник. V, 280); в конце зимы 1460 г. перед Великим постом ездил с отцом и братом Юрием в Новгород, откуда возвратился в Москву в начале марта (Там же. IV, 127 под 1461 г., 219; V, 33 (то же); VI, 182, 321; VIII, 148; Ник. V, 285); наконец, в 1462 г. присутствовал на погребении отца (Там же. V, 273; VI, 277).

412

СГГД. I, № 86–87, 106–109; ПСРЛ. IV, 148; V, 274; VI, 185, 277; VIII, 150; Ник. V, 290. В VI, 1 ошибочно сказано: «А князя Василия большаго благословил» [великий князь Василий Васильевич], вместо «а князя Андрея-болыиаго» и т. д.

413

Пасха в 1468 г. была 17 апреля.

414

ПСРЛ. IV, 132, 149; V, 274; VIII, 153, 157–158 (под 1470 г.); XV, 497; Ник. VI, 5, 13.

415

Там же. VI, 9, 12, 13, 193; VIII, 163–167; Ник. VI, 25, 29, 31, 39, 42–43. В следующем, 1472 г. Андрей Васильевич присутствовал на закладке нового Успенского собора и на перенесении гробниц московских святителей из старого храма во вновь заложенный (Там же. VIII, 170–173); под тем же годом он упоминается в числе тех (по имени, впрочем, здесь он не назван), с кем великий князь советуется о посольстве в Рим к Софье Фоминичне Палеолог (см. Ник. VI, 37).

416

Там же. IV, 151; VI, 32, 195; VIII, 175; Ник. VI, 45, 48. В том же году Андрей Васильевич присутствовал на бракосочетании великого князя с Софьей Фоминичной, а в начале апреля был вызван великим князем в Москву по случаю кончины митрополита Филиппа (Там же. VIII, 176, 178; Ник. VI, 50, 54).

417

СГГД. I, № 96, 97 и 99. Договор с Андреем относят к 14 сентября 1473 г., а с Борисом — к 13 февраля того же года.

418

ПСРЛ. IV, 148; VIII, 180.

419

Там же. VI, 209, 213, 220; VIII, 184, 187, 191, 192, 198; Ник. VI, 75 и след.

420

Там же. IV, 134, 152–154, 265; V, 39–41; VI, 19–20, 222–224, 231, 278; VII, 231; VIII, 204–206; Ник. VI, 109–115; Архангел. 186–187; СГГД. I, № 110, 111. Некоторые летописи начинают эти события 1479 г., а оканчивают 1480-м; другие же начинают годом позже, но годом позже и оканчивают. (Это относится и к следующему примеч.).

421

Там же. IV, 134, 153–154; VI, 20–21, 35, 223–224, 278; VIII, 205–207; Архангел. 186–187; Ник. VI, 112–114.

422

СГГД. I, № 106–109; ПСРЛ. IV, 154; VI, 21, 232 (под 1480 г.); 278; VIII, 213; Ник. VI, 115.

423

Там же. IV, 155; VI, 36, 235, 278; VIII, 214; Ник. VI, 117 (ф 2 апреля).

424

Там же. IV, 135 (под 1486 г.), 156; VI, 237 (под 1485 г.), 278; VIII, 216 (под 1485–1486 гг.); XV, 500; Ник. VI, 120.

425

СГГД. I, 112 (Духовная грамота Андрея-меныиого), 123–126.

426

ПСРЛ. VI, 238; VIII, 217–218.

427

Там же. IV, 160; VI, 38–39, 238, 240; VII, 228; VIII, 223, 227; XV, 501; Ник. VI, 127–130; Архангел. 200. В том же 1491 г. в июне весь Углич истреблен был пожаром, который захватил и посад; за Волгой сгорело больше 500 дворов; одних церквей сгорело 15.

428

Соловьев С. М. История России… V, 74.

429

ПСРЛ. IV, 163, 268; VI, 39, 240; VIII, 227; XV, 501; Ник. VI, 138.

430

Продолж. Нест. 339.

431

ПСРЛ. VI, 190; VIII, 158; Ник. VI, 14 (26 мая); а по IV, 149; V, 274; VI, 278 Андрей Васильевич женился в 1469 г. Елена Романовна скончалась в 1483 г. 2 апреля и погребена в Кремлевском Вознесенском монастыре. Там же. IV, 155; VI, 36, 235; VIII, 214; Ник. VI, 117.

432

См. примеч. 340.

433

ПСРЛ. III, 198; IV, 160; VI, 39, 240; VIII, 4, 223; Ник. VI, 130; Пролог, и Чет. Мин. мая 19; Степ. кн. I, 158; Истор. и топогр. изв. о г. Вологде, 52, 95; Энц. Леке. Плюшара XII, 397; Карамзин VIII, примеч. 94. Здесь же отметим известие Углицкой летописи, передаваемое Кисселем (в его «Истории г. Углича», с. 199), будто бы угличане, недовольные корыстолюбием и притеснениями наместника, присланного по заточении Андрея Васильевича великим князем, составили заговор об освобождении детей Андрея, но Иван Васильевич предупредил и к, расселив по другим городам многих угличских граждан (курсив в подлиннике).

434

См. т. I.

435

В «Истории г. Углича» Кисселя (с. 202) следующим за Димитрием Ивановичем углицким князем считается князь Фома Колычев. Углицкая летопись выражается о нем так: «Некто от вельможных бояр, княжаго рода». Конечно, это был не князь, а наместник великого князя.

436

Юрий Васильевич получил Углич в 1534 г. См. ПСРЛ. VIII, 285.

437

Карамзин I, примеч. 278.

438

ПСРЛ. I, 9. Еще в XIV в. различались старый Белозерский городок и новый. Около теперешнего Белозерска есть урочище, называющееся Княже-место (см. последнюю книжку «Записок Ими. археол. общ.» 1889 г., с. 182).

439

Не знаем, на каком основании Щекатов («Геогр. слов.» I, 662) говорит, что после смерти Синеуса Белоозером владел один год Трувор.

440

ПСРЛ. I, 9.

441

Там же. I, 13.

442

Карамзин II, 40, примеч. 50.

443

ПСРЛ. I, 75 и след.

444

Многие с легкой руки Татищева передают, что Белоозеро Константин дал Владимиру. Уже одно то, что Глеб вышел на Белоозеро из Ростова, который занимал совместно со старшим братом Борисом, опровергает известие Татищева.

445

В Никоновской летописи (III, 66) под 1278 г. сказано: «Того же лета преставись князь великии [курсив наш] Глеб Василкович Ростовский… жив от рожения своего лет ма».

446

Ник. Ill, 4.

447

ПСРЛ. I, 225, 252; IV, 83–34; V, 174; VII, 143; XV, 873; Ник. Ill, 3.

448

Там же. I, 226. О том же, но без упоминания о Глебе, говорится: Там же. I, 201; VII, 152; Ник. III, 18. Кроме того, Никоновская летопись под 1245 г. говорит о поездке Глеба в Орду вместе с великим князем Ярославом Всеволодовичем. Очень возможно, Глеб ходил в Орду в 1245 г., о чем Троицкая летопись (I, 226) говорит под 1244 г.

449

Там же. I, 202; VII, 159; XV, 395; Ник. III, 31.

450

Там же. I, 202.

451

Там же. I, 202, 226; VII, 159; XV, 400; Ник. III, 33.

452

Не знаем, на каком основании П. Н. Петров в «Ист. родов русск. дворянства» (с. 107) говорит, что Белозерский удел возник вместе с переселением на Белоозеро Глеба Васильковича, а тот переселился туда будто бы в 1256 г. Удел мог существовать даже ранее 1251 г., хотя Глеб и жил пока в Ростове.

453

ПСРЛ. I, 202; Ник. III, 35.

454

Там же. I, 203; 226; IV, 38; VII, 161; XV, 401; Ник. III, 37.

455

Там же. I, 203, 226; XV, 401; Ник. III, 40. Здесь же отметим, что в 1261 г. он, его брат Борис и Александр Невский по благословению митрополита назначают богоявленского архимандрита Игнатия в помощники ростовскому епископу Кириллу, место которого Игнатий занял в следующем, 1262 г. (Там же. I, 203–204). В Никоновской летописи (III, 41) прямо говорится, что в 1261 г. Игнатий поставлен в епископы Ростову.

456

Ник. III, 48.

457

ПСРЛ. V, 196; VII, 168; Ник. III, 48.

458

Твер. 404; Ник. III, 54.

459

ПСРЛ. I. 227; Ник. III, 58 (под 1274 г.); Твер. 404. Супруга Глеба скончалась 20 декабря; погребена в Ростовской церкви Пресвятой Богородицы.

460

Там же. IV, 43; V, 199; VII, 173; Ник. III, 61–65.

461

Там же. 1, 227; IV, 43; V, 199; VII, 173; Ник. III, 64.

462

См. соответствующее место под Федором Ростиславичем Ярославским.

463

ПСРЛ. I, 227; IV, 43; V, 199; VII, 174; Ник. III, 65–66.

464

Там же. VII, 174; Ник. III. 69. Местные летописи рассказывают, что однажды Глеб Василькович плыл из Белоозера в Устюг. Выйдя из Кубенского озера р. Сухоной, он заметил, что река образует недалеко от озера круглую излучину версты на две от прямого пути, между тем как прямо, поперек, расстояние было бы не больше как на бросок камня. Глеб Василькович приказал перекопать этот перешеек, и река пошла по каналу, который с тех пор стал называться «Княже-Глебовою простью». Такой же канал он сделал и в р. Вологде (см. Карамзин IV, примеч. 160).

465

Там же. I, 203, 226–227; IV, 38; VII, 161; Ник. III, 87, 58. Головин в своей «Родословной росписи» называет жену Глеба Федорой Романовной, дочерью Романа Мстиславича Владимиро-Волынского. Но дочь Романа была замужем за незаконнорожденным сыном (от попадьи) Владимира Ярославича Галицкого (ПСРЛ. II, 136–137). А Долгоруков в своей «Родословной» (I, 217) и ту и другую Федору производит в жены Глеба. Кроме того, надо обратить внимание на крайне грубую хронологическую несообразность. Роман Мстиславич умер в 1205 г. Могла ли его дочь Федора, если даже она родилась в последний год жизни отца, годиться в жены Глебу Васильковичу, родившемуся в 1236 г.?! М. Д. Хмыров совершенно запутался в этом вопросе: в одном месте (№ 605) он считает Федору, жену Глеба, дочерью Сартака, в другом (№ 165) — дочерью Романа Мстиславича, и ее же в третьем месте (№ 562) считает женой старшего из двух сыновей Владимира Ярославича Галицкого.

466

См. родословные: Долгорукого I, 217; Головина № 293, 335 и 336; Временник Московского общества истории и древностей российских (далее МОИДР). X, с. 41 и др.

467

ПСРЛ. I, 204; VII, 163; XV, 403 (родился 1 июля). Некоторых заставляет сомневаться относительно Демьяна Глебовича то, что он родился в один год с Михаилом Глебовичем. По Лаврентьевской летописи (I, 204), в 1263 г. «родися Глебу сын Демьян, преставися великий князь Олександр» (Невский); в Троицкой летописи (Там же. С. 226) под тем же годом сказано: «…преставися князь Александр Ярославич… родися Глебу сын Михаил». М. Д. Хмыров (№ 662), разрешая недоумение, говорит, что и тот и другой могли родиться в одном и том же году, что недоумение еще более неуместно, потому что о рождении одного по летописи (т. е. по тому I ПСРЛ) говорится до смерти Александра Невского, а о рождении другого — после его смерти. Но дело в том, что о рождении одного говорится в одной летописи, а о рождении другого — в другой. А что перестановка фактов одного и того же года часто встречается в летописях — это известно. Таким образом, доказательства М. Д. Хмырова не совсем достигают своей цели. Со своей стороны, предлагаем следующую догадку относительно того, что Демьян и Михаил не тожественны. По Лаврентьевской летописи, факты следуют так: сначала говорится о рождении Демьяна, а потом — о смерти Александра Невского. По другим летописям, Демьян родился 1 июля, а этого числа церковь чтит память Космы и Дамиана. Кажется, можно считать несомненным, что Демьян действительно был у Глеба и родился раньше кончины Александра Невского, умершего 14 ноября того же 1263 г. По Троицкой летописи, факты следуют так: смерть Александра Невского и рождение Михаила. Невский, как сказано, скончался 14 ноября, а в этом месяце церковь чтит память двух Михаилов: 8-го — архистратига Михаила и 22-го — праведного Михаила. Таким образом, сын Глеба, родившийся после кончины Невского и притом, надо полагать, в том же месяце, мог носить имя Михаил. Он мог быть назван во имя архистратига Михаила, как более видного, так сказать, святого, хотя бы родился и после 14 ноября, т. е. после кончины Невского: давать имена, если можно так выразиться, задним числом могли и в старое время. Итак, у Глеба было два, известных по летописям, сына: Демьян и Михаил. Однако на этом недоумение не разрешается, так как появляется вопрос: могли ли родиться от одних и тех же родителей с разницей в 4 с небольшим месяца два ребенка, которые притом оставались бы в живых в течение нескольких лет? Подобные явления бывают, хотя и чрезвычайно редко. Впрочем, если такое не имело места, рождение Демьяна надо отнести не к году смерти Александра Невского, а к предыдущему, т. е. к 1262-му. Но остается еще один вопрос, решать который не беремся: там, где в известных нам летописях говорится о рождении Демьяна, в Карамзинской Троицкой (см. Карамзин IV, примеч. 113) говорится о рождении Василия. О времени кончины Демьяна см. примеч. 469.

468

ПСРЛ. I, 226–227; IV, 43; V, 199; VII, 174; Ник. III, 67.

469

Никоновская летопись, отметив кончину Глеба, говорит: «Сего [т. е. Глеба] сынове: Михаил» — и больше никого не перечисляет. Мы не пользуемся этим местом, как лишним доказательством того, что у Глеба был не один сын: переписчик или неискусный составитель летописного свода держался известной формы, раз и навсегда установленной, и потому свободно соединил единственное число с множественным. О Михаиле пишем, что он единственный оставшийся в живых, потому что считаем отдельным лицом Демьяна, умершего если не вскоре по рождении, то, во всяком случае, до 1277 г., когда вместе с другими князьями Глеб отправился в Орду, взяв с собой и сына Михаила; о Демьяне же, старшем брате, ничего не говорится.

470

См. примеч. 467.

471

ПСРЛ. VII, 173; Ник. III, 61.

472

Там же. I, 227; VII, 174; Ник. III, 65.

473

Там же, VII, 174; Ник. III, 66; Карамзин IV, 80.

474

Там же. VII, 174; Ник. III, 68.

475

Ник. III, 85 (под 1287 г.). В следующих местах ПСРЛ говорится под 1286 г. только о дележе Борисовичей, а о Михаиле Глебовиче ни слова: I, 227; IV, 44; V, 201; VII, 179. М. Д. Хмыров (№ 668) утверждает, что в 1286 г., когда ростовские князья поделились, Димитрий Борисович взял себе Углич и Белоозеро. Хмыров взял это или из «Истории» Карамзина, который осторожно сообщает эти сведения в примечании (т. IV, примеч. 168), или из «Истории г. Углича» Кисселя (Ярославль, 1844). Последний, как и Карамзин, приводит слова местной Устюжской летописи. Вот его слова: «В Устюжской летописи сказано: князья Ростовские разделили свое наследие, и Димитрию Борисовичу по жребию досталося Угличье поле да Белое озеро, а Константину Борисовичу Ростов да Устюг: он же тогда прииде жити на Устюг Великий» (курсив в оригинале). Местные летописи, можно сказать, чрезвычайно мало известны нам, и вообще это позднейшие произведения известного сорта любителей старины, к которым в любом случае следует относиться в высшей степени осторожно.

476

ПСРЛ. I, 228; III, 65; IV, 44; V, 201; VII, 180; Ник. III, 89–91.

477

Продолж. Лавр. Сузд. Изд. 1872, с. 501.

478

ПСРЛ. I, 229. Здесь под 1314 г. сказано: «Того же лета оженися князь Федор Михаилович у Дмитрия Жидимирича». Мы не находим другого князя с таким именем, который мог бы быть приурочен к рассматриваемому времени, кроме князя Белозерского. Отчество тестя Федора Михайловича указывает, кажется, на его новгородское происхождение. Головин в своей «Родословной росписи» годом смерти Федора Михайловича считает 1380 г., полагая, вероятно, что он пал в Куликовской битве. Но если предположить, что Федор родился даже в год смерти отца, т. е. в 1293 г., то и в таком случае во время Куликовской битвы ему было бы 87 лет. Мог ли участвовать в битве почти 90-летний старик? Вероятно, Головин спутал Федора с его племянником, Федором Романовичем, который действительно пал в Куликовской битве.

479

См. примеч. 481.

480

ПСРЛ. XV, 422; Ник. III, 167 (под 1338 г.). О том же, но без упоминания Романа Михайловича, говорится в III, 79; V, 221; VII, 205. Долгоруков в своей родословной (I, 219) говорит, что Роман Михайлович участвовал со своим войском в походе Димитрия Ивановича (Донского) на Тверь в 1375 г. Но в походе на Тверь был сын Романа. Правда, был и Роман Михайлович, но летописи почему-то называют его не Белозерским, а Брянским (ПСРЛ. V, 233; VIII, 22; Ник. IV, 42–44), хотя надо заметить, что Роман Михайлович Брянский жил в конце первой и начале второй половины XIII в.

481

Федора Романовича мы знаем по летописям, а Василия — только по родословным. Относительно этих двух князей родословные разнятся, а вслед за ними — и наши историки. По одним родословным, род Михаила Глебовича продолжается через его сына Федора, который имел сына также по имени Федор, и другого, Василия; Романа же эти родословные считают бездетным; другие родословные, наоборот, ведут род Михаила Глебовича через Романа, а Федора называют бездетным; третьи, наконец, ведя род через Романа, дают последнему сыновей Федора и Василия, но не считают беспотомственным и Федора Михайловича, так как дают ему сына также по имени Федор, внука Ивана и правнука Константина. Но что Роман имел детей, это мы знаем из летописей. Странно поэтому, что Карамзин (IV, примеч. 307) на основании некоторых родословных утверждает, опровергая князя Щербатова, что Роман был бездетен, а в тексте, где перечисляются участвовавшие в Куликовской битве князья (V, 38), Федор Белозерский назван Романовичем. Очевидно, историографа сбила путаница родословных. Д. И. Иловайский (в брошюрке о Куликовской битве, изданной для народа по случаю 500-летней годовщины Куликовской битвы) в числе белозерских князей, участвовавших в Куликовской битве, называет Семена Михайловича Белозерского, которого считает племянником Федора Романовича. В Никоновской летописи (III, 118–121), кроме Семена Михайловича Белозерского, есть еще Федор Семенович Белозерский. Составитель Никоновской летописи внес под 1380 г. одно из сказаний о Куликовской битве, а сказания, как известно, при передаче действительных событий позволяют себе всевозможные вольности: и поэтические, и исторические, и хронологическе. Немудрено, что и в сказании, вошедшем в Никоновскую летопись, имена белозерских князей переиначили.

482

СГГД. I, № 34.

483

ПСРЛ. IV, 70; V, 233; VIII, 22–23; Ник. IV, 42–44.

484

Там же. I, 232; III, 92; IV, 81; VI, 95; VIII, 39; Ник. IV, 121. Синопсис, до невозможности переполненный самыми грубыми ошибками и противоречиями, говорит, что в Куликовской битве пало двенадцать белозерских князей, в том числе какие-то князья Цыдонский и Скимский (Кемский?). Нечто подобное есть и в Никоновской летописи (IV, 48): «И приидоша, сказано там, князи белозерстии крепцы суще и мужественнии на брань с воинствы своими, князь Федор Семенович, князь Семен Михаилович [см. примеч. 481], князь Андрей кемскии, князь Глеб каргаполскии и цыдонскии». При Федоре Романовиче опустошавшая в 1363 и следующем году Северо-Восточную Русь моровая язва посетила и Белоозеро: «А на беле озере тогда ни один жив обретеся», — замечает летопись (Ник. IV, 7).

485

ПСРЛ. VIII, 12; Ник. IV, 4. По первой выходит как будто так, что Иван Белозерский пришел во Владимир; но Никоновская летопись определенно говорит, что он пришел в Суздаль.

486

Ивана Федоровича, как всю жизнь проведшего при отце (они вместе и пали на Куликовом поле), собственно говоря, нельзя считать отдельным самостоятельным белозерским князем. Тем не менее мы помещаем его биографию для общих представлений о князьях Белозерских; кроме того, надо принять во внимание и то, что он должен был считаться наследником Белозерского княжества и что в нем довольно заметно выразился протест против московского насилия.

487

См. примеч. 484. М. Д. Хмыров (№ 893), руководствуясь, вероятно, только личными соображениями, говорит, что Иван Федорович участвовал в походе великого князя Димитрия Ивановича на Тверь в 1375 г. Мы не нашли известий об этом ни в летописях, ни в родословных; в первых говорится, впрочем, что у Твери были все князья.

488

Относительно Константина встречаются разногласия как в родословных, так и у наших историков. Дело в том, что Константин в летописях не называется по отчеству; только Никоновская летопись (IV, 266) под 1396 г. называет Константина Белозерского Васильевичем. Что касается родословных, то большинство считает Константина Ивановичем, и только самое незначительное меньшинство — Васильевичем, т. е. сыном Василия Романовича. Отсюда одни из наших историков, признавая Константина Ивановичем, не признают за Василием такового же сына Константина, и наоборот; другие и за Иваном, и за Василием признают по сыну Константину. Так как родословные признают Константина сыном или только Ивана Федоровича, или только Василия Романовича, то, очевидно, Константин был один, и нам нужно только признать его сыном или того, или другого. Естественно, мы должны склоняться на сторону большинства родословных и, следовательно, признать Константина Ивановичем, а не Васильевичем. Но и помимо этого в пользу Константина Ивановича говорят следующие соображения: а) Константин не хочет мириться с московским гнетом, а протест против этого был уже со стороны Ивана Федоровича; сын, таким образом, пошел по следам отца; б) если бы Константин был сыном Василия Романовича, то, как и его старшие, исключая Юрия, братья, имел бы надел или удел, а этого мы не видим. Биографию Константина Ивановича мы помещаем по тем же побуждениям, что и биографию его отца. См. примеч. 486, 488.

489

СГГД. I, № 34.

490

Не знаем, на каком основании П. Н. Петров («Ист. род. русск. двор.», I, 107) считает годом окончательной утраты Белозерского удела 1476 г.

491

См. конец примеч. 488.

492

ПСРЛ. V, 21; VIII, 63; Ник. IV, 254; Карамзин V, 78 и Собр. гос. грамот и дог. I, № 86. В Никоновской летописи Константин называется Васильевичем. См. примеч. 488.

493

Ник. IV, 266.

494

ПСРЛ. IV, 199.

495

Относительно Константина Васильевича мы уже говорили в примеч. 488. Здесь добавим про него сведения, неизвестно откуда добытые П. Н. Петровым: П. Н. утверждает, что Константин Васильевич удалился от света еще молодым, оставив свою часть удела братьям («История родов русск. двор.», I, 108). Кажется, П. Н. смешивает Константина Васильевича с Константином Семеновичем.

496

Некоторые производят фамилию князей Шелешпанских от главного селения удела Шелешпани (Энцикл. леке. Плюшара. VII, 550), а другие — от прозвища Шелешпа, данного Афанасию («Краткое истор. повествие о начале родов князей росс.». М., 1785).

497

Петров П. Н. История родов русск. двор. I, 108. Позднейших представителей рода князей Шелешпанских, кажется, можно отнести к разряду старинных княжеских родов, которые в лице их потомков называются заXVдалыми: на одной геометрической рукописной карте времен Екатерины II (в Библиотеке Академии наук) есть подпись князя Шелешпанского, как геодезиста.

498

Там же. См. примеч. 495.

499

В Актах юридических (№ 13) есть тяжебное дело детей Юрия Давидовича Кемского (1508 г.), правнуков Семена Васильевича, первого удельного князя Кемско-Сугорского, Даниила, Давида и Ивана с Анной, женой их дяди, Федора Давидовича. Там упоминается и жена Давида Семеновича Федосья. Федор Давидович запродал своим братиничам (племянникам по брату) свою вотчину Кодобье и Гридинское сельцо с деревнями, но выговорил право пользоваться проданным до своей смерти. По смерти его в 1506 г. жена его Анна не хотела отдавать племянникам проданной вотчины, а ее человек Тимошка назвал купчую подложной. По слухам, при совершении купчей были братья Федора Давидовича Афанасий и Иван. Судья потребовал их, но оказалось, что Иван уже умер. Афанасий же лично не мог явиться, а прислал отзыв, в котором не отрицает факта продажи Федором вотчины и говорит: «А мы, господине [судья], Иван брат да яз. Фуник [Афанасий], в той купчей послуси». Афанасий при отзыве приложил некоторые документы для сличения руки Федора Давидовича. Документы оказались исправными, и великий князь братьев Юрьевичей приказал оправдать, а княгиню Анну обвинить. В этом деле приведены более ранние документы, и в одном, в частности, говорится: «А то деется на Москве». Видно, что внуки Семена Васильевича были простыми землевладельцами или вотчинниками. В одном из документов, имеющихся в деле, говорится: «Се яз князь Афонасей Давыдович Кемской купил есми у своего брата, у князя Федора, его удел в Кеме, его вотчину, Дорийское селцо с деревнями, со всем с тем, как держал мой брат князь Феодор ту вотчину за собою, с судом и с данию». Это, конечно, не значит, что Афанасий Давидович был удельным князем: суд и дань принадлежали ему, как землевладельцу, как вотчиннику.

500

Петров П. Н. История родов русск. двор. I, 111.

501

Архангел, лет. 165; Петров П. Н. История родов русского дворянства. I, 111–112; Спицын Л. Свод летописных известий о Вятском крае. С. 35.

502

Владения князей Андожских, разумеется, должны находиться в бассейне Белого озера и Шексны, а искать вместо Андоги Андому где-нибудь около Онежского озера совершенно излишне. П. Н. Петров («История родов русского дворянства») родоначальника князей Андожских Михаила в тексте называет Юрьевичем, между тем как на родословной таблице князей Белозерских этот князь правильно выходит сыном Андрея Юрьевича.

503

Петров П. Н. Указ, соч.; Энцикл. лексикон Плюшара. VIII, 33.

504

СГГД. I, № 34.

505

Там же. № 78.

506

Биографию Михаила Андреевича см. в главе о князьях Верейских (Можайских).

507

Журнал Министерства народного просвещения. 1849, ч. 63, в Обзоре губернских ведомостей; Книга Большому чертежу, изд. Спасского; Владим. сборник, изд. Тихонравова.

508

ПСРЛ. I, 185, 187; II, 334; VII, 118–119, 125; в Никоновской летописи соответствующие годам места. Проф. Сергеевич в «Лекциях по истории русского права» говорит, что Константин послал Димитрия Всеволодовича в Москву на удел.

509

СГГД. I, № 87, духовная Василия Васильевича Темного.

510

Щекатов. Геогр. слов.; СГГД. I, № 188.

511

Цитаты см. ниже в примеч. 518.

512

ПСРЛ. I, 174; II, 152, 326; VII, 106. По Ипатьевской летописи, он родился 1 августа 1197 г., а по двум остальным — 28 августа 1198 г. По некоторым родословным (см. Петров П. Н. История родов русского дворянства), Иван Всеволодович имел прозвище Каша.

513

Там же. I, 177, 181; VII, 113.

514

Там же. VII, 117–119; Ник. II, 316, где сказано, что бились на Ишне. Под 1216 г. в некоторых летописях, например Воскресенской, сказано, что Юрий Всеволодович вышел против Мстислава Удалого и брата Константина «со Святославом и с прочею братиею». Таким образом, есть основание думать, что в Липецком бою участвовал и Иван Всеволодович.

515

Там же. I, 190; VII, 133. Под следующим, 1227 г. в Лаврентьевской летописи отмечено его присутствие на поставлении Митрофана во владимирские епископы (I, 191).

516

Там же. I, 200 (под 1239 г.), 226; IV, 33; VII, 143; Тверск. 373; Никон. III, 3; Татищев III, 472–473. Мы принимаем на веру известие Татищева, потому что он, согласно с известными нам летописями, говорит, что Юрьев принадлежал Святославу, который действительно получил этот город от великого князя Юрия, когда помогал ему в его борьбе с Константином. Впоследствии от Ярослава Святослав получил Суздаль.

517

Там же. I, 199, 225; И, 338; VII, 144; Ник. III, 4.

518

Там же. I, 201; VII, 152; Ник. III, 19. Неизвестно, почему Головин в своей «Родословной» годом смерти Ивана Всеволодовича считает 1239-й; Строев ставит тот же год, но как последний, под которым Иван Всеволодович упоминается в летописях. В тексте мы указали, что в 1245 г. великий князь Ярослав отправился в Орду с братьями и племянниками. Какие же тут были братья? Кроме Святослава (умер в 1253 г.), мы знаем обо всех, время их смерти, но не знаем года кончины Ивана Всеволодовича… Если «с братьями» (множеств, число) — не пустая фраза, то в 1245–1246 гг. Иван Всеволодович был еще жив! Поэтому мы полностью доверяем известию Татищева, который говорит под 1247 г., куда и отсылаем читателя за справкой, что Иван Всеволодович ходил в Орду. Вот почему мы, не считая 1247 г. годом смерти Ивана Всеволодовича, выставляем этот год как последний, на котором останавливаются летописные известия об этом князе.

519

Ник. III, 60.

520

ПСРЛ. VII, 175. По другим летописям, в которых Михаил не упоминается, это было в 1282 г.

521

В родословных относительно потомства Ивана Всеволодовича встречаются разногласия: одни (например, во «Временнике») считают Ивана-Каллистрата сыном Ивана Всеволодовича, а Михаила — не отцом Ивана-Каллистрата, а сыном; Михаилу дают сына Федора, которого называют и Благоверным, и Неблаговерным и т. д. Большинство же родословных ведут генеалогическую линию так, как принято у нас. Никоновская летопись (III, 109) называет Ивана-Каллистрата Михайловичем, говоря о смерти его под 1315 г., а Воскресенская летопись под тем же годом говорит о смерти Михаила Ивановича. Некоторые (например, П. Н. Петров в «Истории родов русского дворянства») и принимают 1315 г. как год смерти Михаила. Но при чем же останется в таком случае известие Никоновской летописи? С. М. Соловьев, судя по родословной таблице № 1, приложенной к III тому его «Истории», считает 1281 г. годом смерти Михаила; но в тексте (с. 244) говорится только, что под этим годом он еще упоминается. На эту путаницу обратил внимание и Карамзин (см. его «Историю» V, примеч. 308).

522

Ник. III, 109.

523

Там же. 155. У Соловьева в родословной таблице (см. примеч. 524) 1329 г. выставляется последним, под которым упоминается Федор, а в тексте говорится, что в этом году он убит.

524

ПСРЛ. VIII, 9; Ник. III, 205. По второй, он умер в 1354 г., по первой — в 1355 г., но ни из той ни из другой летописи не видно, в какое время года.

525

Там же. I, 231; VIII, 16; XV, 429; Ник. IV, 21. Место гибели в разных летописях называется различно: «в Холохне», «Холхне» и пр. Карамзин (IV, примеч. 376) говорит, что Димитрий Федорович Стародубский скончался в 1355 г. и погребен в Стародубе, а брат его сел на княжение в Стародубе зимой 1356 г.

526

Там же. VIII, 10.

527

Там же. VIII, 10; Ник. III, 207, где сказано: «Тое же зимы» и пр. Карамзин IV, 376.

528

Там же. I, 231; II, 350 (в обеих под 1362 г.); IV, 64; V, 229; Ник. IV, 5 (во всех под 1363 г.). В Никоновской летописи сказано, что князья отъехали в Нижний Новгород к Димитрию Константиновичу, а Карамзин (V, 8) говорит — к Андрею. Действительно, в Нижнем в это время сидел старший Константинович, Андрей. Никоновская летопись, так сказать, оговорилась, потому что у ее составителя на уме был суздальско-нижегородский князь Димитрий, как деятельный в это время член междукняжеской распри. Сидел же он в это время не в Нижнем. См. его биографию и соответствующее примечание к Димитрию Галицкому.

529

Впрочем, родословная Головина дает ему сына Димитрия, князя Стародубского, и внука Василия Димитриевича, кн. Галицкого (?!); но мы не знаем, на чем основывается Головин.

530

Карамзин (V, 21), говоря о походе Димитрия Ивановича (Донского) на Тверь в 1375 г., замечает, что в Стародубе были уже тогда (значит, по изгнании Ивана, Андреева брата) московские наместники.

531

ПСРЛ. IV, 70; V, 233; VIII, 22; Ник. IV, 42–4.

532

Карамзин V, 39. Признаемся, не знаем, откуда взял это Карамзин.

533

Строев считает этого князя (конечно, это ошибка) убитым в 1437 г. под Белевом, когда под последним засел хан Ахмат. Но это, конечно, был правнук Андрея Федоровича, тезка своего прадеда.

534

По родословным «Временника», Василия нет, а есть Данило Пожарский.

535

См. текст к примеч. 525.

536

Впрочем, родословные «Временника» в таком порядке перечисляют детей Андрея: Федор-старший, Данило Пожарский (а не Василий, как в других родословных), Иван Ряполовский и Давид Палицкий.

537

Тверск. 485.

538

Решительного значения этой мысли мы, конечно, не придаем.

539

См. примеч. 534 и 536.

540

Подлинное духовное завещание в 1804 г. взято было из дел Ковровской городской думы и передано в какое-то другое учреждение. Копия его напечатана во «Владим. губ. вед.» (1840. № 49). В 1834 г., как говорят местные губернские ведомости, страшный пожар, истребивший Ковров, не пощадил, конечно, и завещания.

541

См. примеч. 533. Внук известного Димитрия Михайловича Пожарского Юрий Иванович умер бездетным в 1685 г.; его младший брат Семен умер раньше (в 1659 г.) также бездетным. У них были сестры: Анна — за князем Юрием Даниловичем Велико-Гагиным, Аграфена — за князем Димитрием Алексеевичем Голицыным и Евдокия — за князем Михаилом Алегуковичем Черкасским. См. родословные Лобанова и Долгорукого (II, 39), который неверно ведет происхождение Димитрия Михайловича от старшей ветви князей Пожарских.

542

Карамзин (VIII, примеч. 586), где он ссылается на «Продолж. Царств, книги», замечая, что здесь, кажется, в первый раз упоминается о князьях Пожарских. А. Ф. Малиновский (см. его сочинение «Биогр. сведения о кн. Д. М. Пожарском». М., 1817) говорит, что Погар до нашествия Батыя назывался Радогостем, что принимает и Карамзин. Но по Книге Большому чертежу (с. 85) Радогостем или Радогощем назывался не стародубский (владимирский), а черниговский Погар на р. Судости, существующий и теперь в качестве заштатного города. Впрочем, Малиновский смешивает не только города, но и князей Стародуба Северского с князьями Стародуба Кляземского. Так, он говорит, что при великом князе Иване III стародубские князья (имея в виду князей Стародуба Кляземского), теснимые за греческое вероисповедание, отложились от великого князя Литовского Александра и со всеми отчинами вступили в русское подданство. Утверждать пока можно только, что в 7 верстах от Коврова есть село Троицкое, где и доселе указывают на остатки жилища князей Пожарских; здесь же при Николаевской церкви (что на Княжей стороне) видны старинные надгробные камни (см. Влад. губ. вед. 1857. № 47). Кстати, укажем здесь на два летописных места, которые, говоря о Погаре, нельзя оставлять без внимания. В Воскресенской летописи (VII, 11) под 1096 г. говорится, в частности, о бое Мстислава Владимировича с Олегом Святославичем на р. Колокше, впадающей в Клязьму выше Владимира. Олег хотел потихоньку из Мурома напасть на Мстислава, бывшего тогда в Суздале, и уже подошел к Клязьме. Мстислав, узнав о замыслах Олега, успел собрать распущенные было им полки и сам выступил против него. О самом бое сказано так: «Мьстислав же преиде Пожар, и соступишася на Колачьце, и бысть брань крепка». В рукописи Московского Архива Министерства иностранных дел (№ 5) читаем «пьжар». В Лаврентьевской летописи (I, 109) это место читается так: «Мстислав же перешед пожар с Новгородци, и сступишася на Кулачьце, и бысть брань крепка». В некоторых вариантах этой летописи читаем «пожар». Нельзя ли понимать здесь Погар? Мстислав мог идти из Суздаля именно по направлению к тому месту, где стоял Погар. И вероятно, думал, что ему придется идти дальше по направлению к Мурому, а через Погар, можно сказать, прямой путь к Мурому из Суздаля. Узнав же, что Олег стоит много выше Погара, выше даже Владимира, свернул вправо и встретился с Олегом на Колокше. Впрочем, если здесь под Пожаром имеется в виду не селение, то, возможно, более обширная, и в длину, и в ширину, полоса земли по Клязьме, от которой могло получить название и селение, появившееся там впоследствии.

543

Барх. кн. II, 61. В Воен. Энцикл. словаре (под словом Пожарский) говорится, что князья Пожарские лишились удела в 1363 г. Не знаем; не знаем даже, существовали ли князья Пожарские до 1363 г., а если и существовали, то разве только в лице первого князя Пожарского, Василия Андреевича, и то непродолжительное время. Другое дело, что после изгнания Ивана Стародубского все князья Стародубской волости были подручны Москве. Некоторые хронологические данные подтвердят нашу догадку. Двоюродный брат первого князя Пожарского, Василия Андреевича, Семен Димитриевич Крапива, убит при нашествии на Москву Ольгерда в 1363 г. А отец Василия Пожарского был младшим братом отца Семена. Возьмем другую дату. Племянник Василия Андреевича Пожарского, Федор Пестрый, которого можно считать еще князем Палицким с правами князя владетельного (см. в тексте Общее замечание о князьях Стародубских, следовавших за Федором Андреевичем, братом Василия Пожарского), упоминается в летописях в период от 1429 (когда он ходил на татар) до 1472 г. Сопоставляя эти данные, конечно, нельзя согласиться с автором статьи Воен. Энц. словаря, утверждающим, что князья Пожарские лишились удела в 1363 г.

544

См. «Историю родов русского дворянства» П. Н. Петрова, который верно указал на ошибку «Родословной» князя Долгорукова, производящего Димитрия Михайловича Пожарского от старшей ветви князей Пожарских, т. е. от старшего правнука Василия Андреевича, Ивана Федоровича-большого (сын Федора Даниловича), между тем как Димитрий Михайлович происходит от младшего правнука Василия, Ивана Федоровича-меныиого, самого младшего, пятого, сына Федора Даниловича. Разбор труда П. Н. Петрова сделан Барсуковым, который остановился именно на князьях Пожарских и старался доказать несостоятельность труда Петрова. Но каковы доказательства Барсукова, можно увидеть уже из того, что в том же разборе он считает фамилию Бестужевых-Рюминых происходящей от английских выходцев Беста и Рюмы. Об этом, кажется, лучше всего было бы знать К. Н. Бестужеву-Рюмину, как профессору русской истории, который мог бы сделать по этому вопросу хоть небольшое сообщение в периодической печати. Впрочем, помнится, он сам некогда подсмеивался над этой басней о происхождении Бестужевых-Рюминых. Безосновательность разбора Барсукова документально доказал Кобеко в брошюре «О разработке генеалогических данных в смысле пособия для русской археологии» (СПб., 1887).

545

В меновой грамоте (СГГД. № 188) Ивана Грозного с его двоюродным братом Владимиром Андреевичем упоминается «Городищо Стародуб Ряполовской с поместными землями, с селы и с деревнями и с починки», а также упоминаются посад и село Ряполово.

546

ПСРЛ. VI, 173–176; VIII, 117; Ник. V, 206 и след.

547

СГГД. I, № 60.

548

ПСРЛ. VIII, 147; Ник. V (под 1285 г.); под тем же годом см. Русск. Времени, и Арханг. лет.; Карамзин V, примеч. 224, 367.

549

Там же. VIII, 107; Ник. V, 127.

550

Там же. VIII, 154 под 1468 г.; Ник. VI, 13. По родословным, Федор называется Стригой, а в летописях — Хрипуном, как и его отец, у Карамзина — Хрипуновым. Он был воеводой в Нижнем Новгороде.

551

См. «Историю родов русского дворянства» П. Н. Петрова.

552

Семенов. Геогр. — стат. слов. II, 637. Но в таком случае можно было бы производить эту фамилию и от села Палец Нижегородской губернии и уезда, тем более что мы не знаем, из чего состояла отчина князей Палицких.

553

ПСРЛ. V, 263; VI, 143; VIII, 94–95; Ник. V, 96.

554

Там же.

555

Там же. VI, 8, 191; VIII, 162; Ник. VI, 22, 26. В описаниях этого похода он уже прямо называется воеводой и боярином великого князя.

556

Там же. IV, 133, 150; VI, 194; VIII, 169; Ник. VI, 37, 44–45.

557

Ник. VI, 45. Это было в самом конце августа — срок, к которому Федор Давидович мог вернуться из Пермского похода. Этот же самый Федор Давидович в 1472 г. был выслан к папскому легату, сопровождавшему Софию, будущую супругу Ивана III, чтобы отобрать у папского посланца крыж (см. Карамзин VI, 43). Есть еще летописное известие 1474 г., по которому среди любопытных, осматривавших отстраивавшийся храм Пресвятой Богородицы (Благовещенский), был отрок князя Федора Пестрого. Этого отрока едва не убило разрушившейся в то время стеной храма и сводами. См. Ник. VI, 570.

558

ПСРЛ. VI, 43; VIII, 234; Ник. VI, 151 (27 декабря).

559

Карамзин IX, 175, примеч. 529.

560

См. «История родов русского дворянства» П. Н. Петрова.

561

Карамзин VII, примеч. 201 и X, примеч. 435. Письмо митрополита Геронтия к архиепископу Геннадию (1488) по поводу появившихся в Новгороде ересей содержит в конце такую канцелярскую приписку: «А князь великий и митрополит писал с Кривоборским о еретицех в лето 96 февраля 13» (1488). См. Древн. росс, библиоф. XIV, 235. Очевидно, здесь имеется в виду Иван Иванович Кривоборский.

562

Барх. кн. II, 61–62 и другие общеизвестные родословные.

563

См. общее замечание относительно князей собственно Стародубских, следующее за биографией Федора Андреевича.

564

См. примеч. 540 и текст к нему.

565

См. небольшую статью В. Туторского «Истор. заметки и предания о г. Коврове» (Влад. губ. вед. 1857. № 47). Ввиду того что не только старые губернские ведомости вообще, но даже памятные книжки губерний и городов, изданные в позднейшие годы, составляют библиографическую редкость, приводим суть статьи. В местности, где теперь Ковров, прежде была, по преданию, деревня Елифановка, получившая название от жившего там зверолова Елифанки, который должен был доставлять великому князю Юрию Долгорукому зверей. Сын его Андрей (Боголюбский), отдавая последний долг умершему отцу, вниз по течению Клязьмы (от Боголюбова) по правому берегу реки ставил церкви, и первую поставил во имя Спаса под названием «что на Купалищах» (так как в то время здесь еще чтился известный у славян-язычников бог Купало). Ко дню Успения Пресвятой Богородицы князь прибыл к тому месту, где ныне село Любец. Это живописное место понравилось князю, и он поставил там церковь во имя Успения. Отсюда он хотел отправиться в Стародуб, но «отвлечен был к князьям суздальским». Возвращаясь из Суздаля к Стародубу, князь из-за вьюги сбился с пути и попал в деревню Елифановку накануне Рождества. И здесь, как и у Любца, приказал построить церковь Рождества Христова, после чего деревня стала уже называться Рождественское. Вьюга между тем утихла, и князь отправился в Стародуб к обедне и пр. Церковь взялся срубить и поставить сын Елифана, Васька, которого при освящении церкви князь наградил пустошами, лесами и лугами от р. Нерехты по Гремячий овраг по Клязьме на кривой дуб и старую ветлу — до Нерехты же. Последние географические данные значатся и в писцовых суздальских книгах (1136–1138 гг.) дьяка Михаила Трусова и Федора Висковатова. В них говорится: «Вотчина Спаса Евфимиева монастыря, село Коврово, Рожественное тож на р. на Клязьме к селу ж Коврову деревни: Щекина, Салтаново с пустошьми и разными землями… и заводи от р. от Нерехты да от кривой ветлы вниз по Гремячий враг да по кривой дуб». Князья Ковровы были в свойстве с князьями Ряполовскими и Ромодановскими, что можно видеть из копий писем князя Василия Андреевича Коврова из Перми (где он был наместником), внесенных в записную книгу г. Коврова, которая хранилась в Ковровской городской думе, но сгорела во время пожара в 1834 г. В тексте говорилось о надгробных камнях в часовне Ковровского городского кладбища. К сожалению, статья Туторского не дает описания этих камней (числом 9). Имена князей, высеченные на камнях, идут в таком хронологическом (значит, высечены года?) порядке: Роман, Иван, Алексей, Андрей, Василий и дети последнего: Семен, Иван и Андрей. Первых трех имен в родословных мы не встречаем. До пожара 1834 г. в Коврове хранились поименные челобитные в сельцо Ромоданово (в 24 верстах от Коврова) князьям Ромодановским (см. примеч. 569) и в село Троицкое (в 7 верстах от Коврова князьям Пожарским. Эти челобитные истреблены пожаром.

566

Барх. кн. II, 63, а также родословные «Временника» и др. и «История родов русского дворянства» П. Н. Петрова.

567

Там же. Последний сын Федора Федоровича Иван, по прозванию Овца, умер, по родословным, монахом Троице-Сергиева монастыря.

568

Общий гербовник. I, 14; Барх. кн. II, 63 и др. родословные.

569

В СГГД. (I, № 531) уп. Ромоданово, селение стародубско-ряполовское. Оно существует и теперь, в 24 верстах от Коврова. Но родовое кладбище князей Ромодановских находится в теперешней слободе Мстере, Вязниковского уезда (см. Влад. губ. вед. 1857. № 47).

570

Общие историко-статистические сведения с некоторыми, впрочем, ошибками, на которые будет указано в своем месте, можно найти в следующих пособиях: а) Воен. — стат. обозр. Костр. губ.; б) Списки населенных мест Костр. губ.; в) «Материалы для географии и статистики России. Костромская губ.» Я. Крживоблоцкого; г) Памяти, кн. Костр. губ. на 1862 г., сост. Костромским губ. стат. комитетом (все статьи геогр. и историко-статист. содержания); д) Журнал Министерства внутренних дел. 1848, т. XXII; е) Город, посел., ч. II; ж) «Очерки истории Костромы с древн. времен» И. Миловидова (Кострома, 1885); другое издание вышло в 1886 г. Эти «Очерки» прежде печатались в «Костр. губ. вед.» (1884), начиная с № 17 с дополнениями, которые закончены в 1885 г.

571

См. его статью в «ЧОИДР» 1865, кн. 4: «Какой народ в древние времена населял Костромскую сторону и что известно об этом народе?» Эта статья была напечатана в «Костр. губ. вед.» (1861. № 48–49). См. также в «Финском вестнике» 1845 г., V, ст. «Чудь и Русь», где высказываются весьма здравые мысли о колонизации Русью финских земель.

572

Кеппен. Древности сев. Понта.

573

Татищев I, 97.

574

Энцикл. лексикон Плюшара, т. XIII, 175, где, впрочем, не указано, почему это наречие называется эмманским. Поэммански Галич называется Галивон. Об элтонском наречии говорят о. Диев в упомянутой статье и гр. Уваров в книге «Меряне и их быт по курганным раскопкам» (М., 1872).

575

ПСРЛ. I, 12; V, 88–89, 93; Соф. Врем. Строева, I, 12; Временник МОИДР. IX, отд. 2, с. 5; Архангелог. лет. 3.

576

Русск. истор. сборн., изд. МОИДР. Т. I, кн. 1, с. 103.

577

ПСРЛ. I, 198, 223 («и до Галича Володимерьскаго»), VII, 141; XV, 369.

578

Щекатов II, 10.

579

См. примеч. 64 и соответствующее место в главе о князьях Костромских.

580

Миловидов. Очерк истории Костромы.

581

ПСРЛ. I, 223.

582

Крживоблоцкий. Материалы для географии и статистики России. Костромская губ.; Энцикл. лексикон Плюшара. XIII, 175.

583

Карамзин IV, примеч. 38.

584

Миловидов. Очерк истории Костромы. С. 54 и след, по изд. 1886 г. Автор указывает на повесть о явлении Феодоровской иконы Божией Матери и ссылается при этом на «Историю описания Костромского Успенского собора» свящ. Островского. К сожалению, Миловидов не сопоставляет этой повести с тем преданием, на которое указывает Карамзин.

585

Миловидов. С. 53.

586

Ник. III, 3.

587

ПСРЛ. I, 201; VII, 156; в Ник. III, 27: «А братаничи свои: князя Александра Ярославича, и князя Андрея и Константина, и Афонасия, и Данила, и Михаила, и Ярослава, и Василия посажа по городом, якоже уряди брат его, князь великии Ярослав Всеволодичь, он же не премени слова его».

588

Там же. I, 200 (под 1239 г.), 225; VII, 143; XV, 878; Ник. III, 3. Сообразуясь с временем жизни и первым упоминанием в летописях старших братьев Константина и следовавших за ним, надо полагать, что он родился раньше 1230 г.

589

Там же. I, 201, 225; III, 54 (под 1242 г.); V, 181; VII, 152; XV, 385 (Ярослав позван в Орду в 1242 г.; Константин возвратился в 1245 г.); Ник. III, 18.

590

Там же. III, 54; V, 182; VII, 152; XV, 385; Ник. III, 18.

591

Там же. I, 201, 226; V, 186; VII, 152, 156; XV, 386, 393, 400; Ник. III, 26.

592

Там же. I, 203 под 1255 г.: «По Велице дни порожнее недели преставися Костянтин, сын великого князя Ярослава» (в 1255 г. Пасха была 18 марта), 226; VII, 160 (под 1254 г.); XV, 398 под 1254 г.: «Преставися Константин Ярославич галицкий и положен в церкви святыа Богородица» (во Владимире). Годы в Тверской летописи перепутаны, что зависело, конечно, от неискусного пользования составителем свода бывшими у него под руками источниками. Ниже на с. 400 под 1255 г. говорится: «Преставися Костантин Ярославич». Никоновская летопись под 1255 г. путает этого Константина с другим; «преставися князь Костянтин Углецкии, сын Ярославль, внук Всеволож и понесоша тело его в Вододимер, и срете его брат его, князь Александр Ярославич». Очевидно, здесь имеется в виду Константин Галицкий. У Карпини находим известие, что какой-то сын Ярослава вместе с каким-то князем Ясским находился в неволе у хана, что Батый через сына Ярослава, опять неизвестно какого, объявил Михаилу Черниговскому (умер в 1246 г. 20 сентября, а Ярослав 30 сентября того же года) смерть в случае его неповиновения ханским приказаниям. Карамзин говорит, что неизвестно, о каком сыне Ярослава упоминает Карпини, а Строев все это совершенно произвольно относит к Константину. Карамзин IV, 37, 42, примеч. 66.

593

См. примеч. 599.

594

Так думает П. Н. Петров. См. его «Историю родов русск. дворянства». I, 186.

595

Ник. III, 65; ПСРЛ. VII, 174. С. М. Соловьев (III, 290), однако, утверждает, что Константин получил Галич и Дмитров.

596

Ник. III, 65. Михаил Глебович женился на младшей дочери Федора Ростиславича Ярославского и, таким образом, приходится свояком Давиду Константиновичу, за которым была старшая дочь Федора.

597

ПСРЛ. VII, 174: «Преставися князь Давыд Костянтиновичь, внук Ярославль, Галичский и Дмитровский, апреля, в понедельник 2 недели по Пасце». (В одном из вариантов слова «недели» нет.)

598

В Ник. III, 65 он назван зятем Федора Ростиславича. Жена его не упоминается среди свадебных гостей, может быть, потому, что ее уже не было в живых. См. следующее примеч.

599

У Константина Ярославича несомненно был сын Давид, известный нам по летописям. Некоторое сомнение возникает относительно Василия Константиновича. В родословных его нет, но мы находим его в летописях; в некоторых из них он смешивается, впрочем, с одноименным князем Ростовским, но это смешение после тщательного исследования не должно вызывать сомнений, по крайней мере таких, какие вызывает «Указатель к 8 томам ПСРЛ», который все известия о Василии Константиновиче вообще нанизывает, так сказать, на одного только Василия Константиновича Ростовского, внука Бориса Васильевича. Но:

а) Новгородская 4-я летопись (IV, 47) и Софийская 1-я (V, 205) под 1310 г. называют Василия Константиновича князем Галицким, отмечая рождение у него сына Федора;

б) в Воскресенской летописи (VII, 185) точно указывается восходящее родство Василия Константиновича под тем же 1310 г.: «Родися великому князю [как известно, удельные князья, сидевшие на главном столе удела, часто называются в летописях великими, вероятно, относительно более мелких князей того же удела] Василию Константиновичу, внуку Ярославлю галичьскому, сын Феодор». Прилагать эти известия (Новгородской и Софийской летописей), не доказав их ошибочности, к Василию Константиновичу Ростовскому, как это делает «Указатель», нет никаких оснований. У Константина Ярославича, следовательно, было два сына, Давид и Василий;

в) в Никоновской летописи о Василии Константиновиче — Галицком или Ростовском — говорится: «того же лета [1291 г.] родися у великаго князя Костянтина Василковича ростовскаго сын Василей» (III, 89); под 1309 г.: «того же лета преставися кн. Костянтин Борисович ростовский, внук Василков… И сяде по нем сын его кн. Василий» (там же, с. 105). В обоих фрагментах речь идет, очевидно, о Константине и Василии Ростовских; только в первом Константин ошибочно назван не Борисовичем, а Василковичем. Далее под 1310 г. говорится также о Василии Константиновиче, но, очевидно, о том, о котором под тем же годом — передавая тот же самый акт из его жизни — говорят и другие летописи, как Новгородская 4-я, Софийская 1-я и Воскресенская (см. начало этого примечания). В упомянутых летописях этот Василий Константинович называется князем Галицким и внуком Ярослава. Но Никоновская летопись (III, 107) ведет восходящее родство Василия так же, как и «Указатель», хотя и называет его кн. Галицким: «Того же лета [1310] родися кн. Василью Костянтиновичю галичскому, внуку Борисову, правнуку Василкову, сын Феодор». Здесь, очевидно, смешиваются два одноименных князя, Ростовский и Галицкий, что и подало, вероятно, повод считать 1310 г. годом рождения обоих Федоров, и Галицкого, и Ростовского. С. М. Соловьев, впрочем, несколько разнообразит это: годом рождения Федора Галицкого он считает 1310 г., а Ростовского — 1311 г. Еще несколько слов о последнем фрагменте Никоновской летописи. Вероятно, составитель этого свода, говоря под 1309 г. о смерти Константина Ростовского (кстати, о смерти его он говорит еще под 1304 г. Там же, с. 102) и занятии Ростова сыном его Василием, причем прописывается восходящее родство Константина, под следующим 1310 г., говоря о Василии Галицком, незаметно для себя прописал то же самое восходящее родство и ему, так как оно — если можно так выразиться — сидело еще у него в голове и не успело вытесняться другим, особенно если оба года он писал последовательно-непрерывно. Если, таким образом, принять восходящее родство Василия Галицкого по Никоновской летописи за ошибку — а этого, кажется, нельзя не принять, — то результат будет только тот, что у Константина Галицкого был сын Василий, у Василия — Федор, что последний родился в 1310 г., а год рождения Федора Васильевича Ростовского будет неизвестен.

Давиду Константиновичу большая часть родословных дает одного сына Ивана, но не потому, кажется, что у него действительно был только один сын, а потому, что на известных составителям этих родословных основаниях от этого Ивана они производят последующих галицких князей. Но

а) другие родословные дают ему еще сына Федора;

б) по некоторым соображениям приходится приписать ему еще третьего сына Бориса.

Димитрий Галицкий, изгнанный Донским из Галича, во всех, сколько помнится, родословных называется Ивановичем, но дедом его считается не одно и то же лицо. Что касается летописей, то там, за исключением Никоновской, он нигде не называется по отчеству.

В родословной князя Долгорукого и в «Кратком истор. повествии» (М., 1785) у Давида значится сын Федор. Долгорукий составил родословную галицких князей на основании Хворостининского родословца, принадлежавшего в XVI в. боярину, князю Димитрию Ивановичу Хворостинину, а составитель «Повествия» (кн. Щербатов?) говорит в предисловии, что «собранное [им] родословие князей российских» он сличал с древнейшим списком родословной времен, как он небезосновательно полагает, царя Федора Ивановича, так как Годунов в этой родословной значится конюшим и боярином. В «Повествии» (с. 78) говорится, что у Давида был один сын Федор, что этот Федор скончался в 1385 г. и что у внука его Димитрия Ивановича Димитрий Донской отнял Галич в 1363 г. Очевидно, год смерти Федора — 1385 — не более как типографская ошибка, пропущенная корректором (при наборе легко было спутать цифру 3 с цифрой 8, которая могла попасть в кассе в отделение цифры 3; иначе выходит хронологическая несообразность: дед, владевший Галичем, скончался в 1385 г., а у внука его отбирают Галич в 1363 г.!). Думается, что вместо 1385 нужно читать 1335, и под этим годом находим в Никоновской летописи (III, 162) оправдывающее наше предположение известие о смерти Федора Галицкого (по отчеству не назван). Если верить «Повествию» (а на каком основании мы должны предпочитать ему другие родословные, тем более что у его составителя был в руках очень древний список родословной?), то умерший, по Никоновской летописи, в 1335 г. Федор Галицкий и был сын Давида (Соловьев, по каким-то соображениям, считает этого Федора Васильевичем, т. е. племянником Давида). Таким образом, генеалогия галицких князей по прямой нисходящей линии от Константина до Димитрия, которого Донской изгнал из Галича, будет такова: Константин — Давид — Федор — Иван — Димитрий, которого Донской изгнал из Галича. Так же ведут это родословие родословные Долгорукого и П. Н. Петрова («История родов русского дворянства». I, 136).

Борис, кн. Дмитровский (Давидович). В Никоновской летописи (III, 161) под 1334 г. читаем: «Того же лета преставися во орде князь Борис Дмитровский» (по отчеству не назван). Чтобы хоть немного приблизиться к решению вопроса, чей сын был этот Борис, нужно сделать приблизительный расчет, в какое время Галицко-Дмитровский удел мог разделиться между потомками Константина Ярославича на два удела. Для этого припомним некоторые хронологические данные, касающиеся галицких князей:

а) Константин Ярославич, князь Галицкий, умер в 1255 г.;

б) Давид Константинович, князь Галицкий и Дмитровский, 1255–1280 гг.;

в) Василий Константинович, 1255–1310; в последнем году у него, следовательно, уже у старика, родился сын Федор, потомства которого нигде не видим;

г) Борис, князь Дмитровский, умер в 1334 г. в Орде (а если он сын Давида, то 1280–1384);

д) Иван Давидович, 1280 (год смерти его отца; но он мог умереть и раньше отца: мы знаем его только по некоторым родословным, а в летописях он не упоминается. Приписываемый ему некоторыми родословными сын Димитрий, которого считают за изгнанного из Галича Донским, по нашему расчету, выходит не сыном, а двоюродным внуком);

е) Федор (Давидович), князь Галицкий (и только Галицкий), 1280 (умер в 1335 г., как выше достаточно, кажется, доказано на основании «Повествия» и Никоновской летописи);

ж) Федор Васильевич (Константинович), род. в 1310 г. Потомства от него не видим.

Давид Константинович называется князем Галицким и Дмитровским (ПСРЛ. VII, 174; Ник. III, 65), Василий Константинович — только Галицким (там же. VII, 185; Ник. III, 107), Борис — только Дмитровским. По смерти брата Давида Василий жил еще долго. В последние годы жизни Давида, если даже предположить, что он родился не раньше 1255 г. (год смерти их отца), он был уже очень взрослым человеком и должен был иметь свою долю в уделе. Надо предположить, следовательно, что братья владели уделом сообща. Но под 1310 г. Василий называется только галицким князем, а под 1334 г. Борис — только дмитровским. По всей вероятности, по смерти Давида в 1280 г. Василий один занял Галич, предоставив племянникам, детям Давида, Дмитров. По смерти же Василия Федор Давидович, называемый только галицким князем, передвинулся в Галич, предоставив Дмитров младшему брату Борису, а Иван Давидович, если таковой и был, надо полагать, умер раньше Василия. Борис умер в 1334 г., когда в Галиче сидел еще Федор, умерший в 1335 г. О Федоре Васильевиче мы ничего не знаем и не находим в летописях ничего, кроме известия, что он родился в 1310 г. Вероятно, он умер в младенчестве. Таким образом, после Федора Давидовича Галич занят был его сыном Иваном, который, в свою очередь, передал удел сыну Димитрию, и вот этого Димитрия Донской изгнал из Галича. Что касается Дмитрова, то точно не известно, вместе с Галичем или раньше он был присоединен к Московскому княжеству, но после Бориса мы встречаемся с ним уже как с московским уделом.

Опять возвращаемся к вопросу о происхождении Бориса: действительно ли он сын Давида? Из вышесказанного с некоторой достоверностью можно вывести следующее:

а) сыном Василия Константиновича он не мог быть, потому что родословные не дают этому князю детей, а о Федоре Васильевиче мы знаем только из летописей, из которых не видно, чтобы, кроме этого Федора, у Василия был еще какой-нибудь сын; потомства у Федора не видим;

б) Ивана Давидовича знаем только по некоторым родословным, которые дают ему сына Димитрия, согнанного будто бы с Галича Донским. Но этого Димитрия мы считаем, если бы даже и был Иван Давидович, не его сыном, а двоюродным внуком. Во всяком случае, Ивану Давидовичу родословные, и то не все, дают только Димитрия;

в) Федора Давидовича знаем только по некоторым родословным, и эти родословные дают ему только одного сына Ивана и внука Димитрия.

Таким образом, остается одно предположение, что Борис был сын Давида.

Этого Бориса мы знаем только по Никоновской летописи; в других летописях, а также и в родословных мы не встречаем его. Потомства у него также не видим, хотя Никоновская летопись дает повод думать, что у него был сын Димитрий. Под 1360 г. там (III, 216) читаем: «Того же лета прииде из орды от царя князь Дмитрей Борисович пожалован на княжении в Галич». Нет никакого сомнения, что здесь говорится про того Димитрия, которого в 1362 или 1363 г. Донской изгнал из Галича. В летописях, где передается этот эпизод, Димитрий нигде не назван по отчеству (ПСРЛ. I, 231; И, 350; XV, 428 (во всех под 1362 г.); IV, 64; V, 229; Ник. IV, 5 (во всех под 1363 г.). Карамзин (IV, 183, примеч. 327, 396), добросовестно следуя известной части родословных, называет его Ивановичем, внуком Давида. Но С. М. Соловьев (см. его родосл. табл, при III т.) признает упоминаемого в Никоновской летописи Димитрия Борисовича сыном Бориса Давидовича, упоминаемым под 1360 г., а говоря об изгнании из Галича наследственного князя, называет только Димитрия Галицкого, без отчества, а Димитрия Ивановича Галицкого, которого знает Карамзин по родословным, у него нет. Таким образом, Соловьев изгнанного из Галича Димитрия как будто считает Борисовичем, как это и понял составитель «Указателя» к его истории г. Шилов, и в то же время как бы опасается признать его таковым, назвав изгнанника просто Димитрием Галицким без отчества. Никоновская летопись, называя под 1360 г. выходившего в Орде ярлык на Галич Димитрия Борисовичем, хотя называет под 1363 г. изгнанного из Галича князя только Димитрием Галицким (без отчества), но, конечно, имеет в виду того же Димитрия, о котором говорит под 1360 г., и следовательно, считает его сыном Бориса. Однако, принимая во внимание то, что в Никоновской летописи часто встречаются ошибки и в хронологии, и в генеалогии, позволительно усомниться и здесь в правдивости ее известия, тем более что во всех без исключения родословных изгнанный из Галича Димитрий считается сыном Ивана — Давидовича или Федоровича — об этом здесь не говорим, так как говорили выше. Притом надо заметить, что родословия «Повествия» и Хворостининская, на которой основывается князь Долгорукий, составлением древнее Никоновской летописи. Таким образом, по нашему разумению, родословная князей Галицких, потомков Ярослава Всеволодовича, будет такой, какой мы изобразили ее в родословной таблице при I томе.

600

См. примеч. 599. Вообще, это примечание необходимо иметь в виду при рассмотрении княжений всех потомков Константина.

601

Ник. III, 161.

602

Та же Никоновская летопись (III, 216) считает, по-видимому, сыном этого Бориса того Димитрия, который изгнан из Галича Донским. Мы принимаем это за ошибку летописи, о чем см. примеч. 599. Нельзя не обратить внимания на то, что Никоновская летопись (III, 65) при описании свадьбы Михаила Глебовича Белозерского (1278 г.) говорит, что его отец, Глеб, «почти свата своего, Федора Ростиславича Чернаго и княгиню его и з детми его, и зятя его, Давида Костянтиновича галицкого и дмитровского, и бояр его и слуг его», — нельзя, говорим, не обратить внимания на то, что о боярах и слугах Давида здесь упоминается, а о детях и жене ничего не говорится. Это наводит на предположение, что жены Давида в это время, как и старшего сына Ивана, если таковой был, уже не было в живых, а младшие сыновья были еще малолетками.

603

См. родосл. таблицу при III томе его истории.

604

См. примеч. 599.

605

Родословная Долгорукого. IV, 6.

606

М. Д. Хмыров (см. его «Перечень», № 830) говорит, что Иван Давидович наследовал после отца половину Галича. Выходит, половину Галича продал Давид. Но говорить о продаже — всего или половины — Галича можно только на основании духовной Донского, по которой Галич куплен Калитой. Если даже верно, что Калита купил Галич, то каким образом мог продать ему свой удел Давид Константинович, умерший в 1280 г., когда Калиты и на свете не было, а если и был, то еще младенец? Хмыров, впрочем, ведет родословие галицких князей не такое, какое принято у нас: он считает Димитрия Ивановича, изгнанного из Галича Донским, внуком Давида, а не Федора, как у нас принято. Но и при этом ошибка его непонятна.

607

Карамзин IV, 152; Соловьев IV, 136.

608

Ник. III, 107. См. примеч. 599, где указано на ошибку Никоновской летописи, путающей этого Федора с его тезкой князем Ростовским.

609

См. примеч. 599.

610

Карамзин (IV, примеч. 396) тоже не признает его за Борисовича.

611

См. примеч. 599.

612

Ник. III, 216, где он назван Борисовичем.

613

ПСРЛ. I, 231; II, 350 (в обеих под 1362 г.); IV, 64; V, 229; Ник. IV, 5 (во всех трех под 1363 г.). В предпоследней (Софийской 1-й) сказано: «Великий князь Дмитрей Иванович сгони князя Дмитрия Костянтиновича с великого княжения и с Галича». Очевидно, здесь не ошибка, а пропуск нескольких слов.

614

Ник. IV, 5. П. Н. Петров говорит, что Димитрий Галицкий нашел приют в Новгороде (Великом), поступив на службу к архиепископу. Не знаем, откуда он почерпнул это, знаем только, что по некоторым родословным (наир. Родословная «Временника», 73–74) потомки Димитрия Ивановича в VII–VIII колене были в Великом Новгороде: так, сын Бориса Семеновича Третьяка был боярином у новгородского архиепископа Пимена, а внук был «на поместье в Великом Новгороде». См. «Ист. родов русск. дворянства», I, 136.

615

Родосл. «Временника», 73–74; П. Н. Петров Там же.

616

Ист. Росс. Соловьева IV, 139.

617

СГГД. I, № 29. Соловьев (IV, 139) принимает тот же год, что и издатели, т. е. 1371-й. Мы высказываем в тексте предположение, что Галич и Дмитров по этому договору могли быть отданы Владимиру Андреевичу. Но надо еще заметить, что в нем упоминается княгиня Ульяна, по всей вероятности, жена Ивана Калиты, которая могла дожить до первых лет княжения Димитрия Донского, так как женой Калиты она стала незадолго до его смерти. Но Ульяна в договоре выступает слишком неясно, чтобы можно было строить какие-то догадки о том, не она ли была причиной дележа волостей между двоюродными братьями, хотя видно, что она играла тут какую-то роль.

618

СГГД. I, № 34.

619

СГГД. I, № 43, 44. См. соответствующее место под Юрием Галицким.

620

ПСРЛ. I, 232; VIII, 21; Ник. IV, 40. Троицкая летопись относит рождение Юрия к 1375 г.

621

Там же. VIII, 28.

622

Там же. IV, 78; V, 238 (в вариантах); VI, 92; VIII, 36.

623

Ник. IV, 158; СГГД. I, № 33.

624

СГГД. I, № 34; ПСРЛ. IV, 353; VI, 108; VIII, 56; Ник. IV, 188. В последней сказано: «Даде [Димитрий Юрию] своего деда куплю Галич со всем, а преж было Галичское княжение великое». Не знаем, откуда М. Д. Хмыров (№ 194) почерпнул сведения, что в 1391 г. Юрий вместе с дядей Владимиром Храбрым был послан навстречу Софьи Витовтовны, невесты своего брата Василия.

625

Там же. IV, 100; V, 245; VI, 123 (во всех под 1393 г.); VIII, 63; Ник. IV, 239 (под 1392 г.).

626

Там же. IV, 101–102; V, 247–248; Ник. IV, 267.

627

Там же. III, 99; IV, 102; V, 250; VI, 130. Ник. IV, 276.

628

Там же. IV, 103; V, 251 (под 1398 г.); Ник. IV, 278. Таким образом, это известие встречается в тех же летописях, где говорится и о походе 1395 г., когда взято было четыре города. В первых двух говорится, что великий князь посылал брата Юрия на Казань на князя Семена, а в последний добавлено, что посылал «погонею до Казани и не угнаша». Но в Софийской 2-й и Тверской летописи (ПСРЛ. VI, 30; XV, 461) о походе 1395 г. ничего не говорится, а под 1399 г. говорится о том, о чем в других летописях передается под 1395 г. С. М. Соловьев (IV, 2) относит взятие Нижнего Семеном Димитриевичем при помощи Ейтяка и поход Юрия к 1399 г. См. Карамзина (V, 76, примеч. 145). Но последний, ничего не говоря о походе Юрия, приводит место известной ему Троицкой летописи под 1394 г.

629

Там же. VI, 131; VIII, 72; СГГД. I, № 35 и 36. В летописи прямо сказано, что Юрий женился «на Москве», а потому гг. Холмогоровы напрасно клевещут на летописи, из которых будто бы не видно, где совершено бракосочетание. (См. их очерк «Город Звенигород» (М., 1884). Это отдельный оттиск из ЧОИДР).

630

Там же. III, 104; IV, 12; V, 268; VI, 139; VIII, 85; XV, 485; Ник. V, 36.

631

Там же. XV, 487. Здесь же отметим, для полноты биографических данных о Юрии, что в 1416 г. 22 марта вместе с великим князем Василием и другим братом, Константином, он присутствовал на хиротонисании новгородского архиепископа Симеона. Там же. III, 106, 135; IV, 114; V, 260; VIII, 88; Ник. V, 66.

632

Ср. примеч. 619 и текст к нему. Значит, Вятка в это время еще не принадлежала Юрию.

633

ПСРЛ. III, 106–107; IV, 115; V, 260; VIII, 89; Ник. V, 68. Здесь же отметим, что в 1420 г. в Галиче, как и в Костроме и Ярославле, был мор. Там же. VI, 141.

634

СГГД. I, № 39.

635

СГГД. I, № 42.

636

ПСРЛ. IV, 119; VI, 141; Ник. IV, 73, 76.

637

СГГД. I, № 34.

638

ПСРЛ. V, 263; VI, 142; VIII, 92; Ник. V, 82. В Софийской 2-й по ошибке сказано, что Юрий из Звенигорода пошел в Москву. Посол Фотия в одних летописях называется Слебятевым, а в других — Аслебятевым, но везде Иакинфом, а не Иоакимом, как пишут Холмогоровы в брошюре «Город Звенигород» (с. 9).

639

Там же. V, 263; VI, 143–144; VII, 225; VIII, 2, 92; Ник. V, 82–83. Софийская 2-я под 1425 г. говорит, что после Василия Димитриевича сел на великом княжении его сын Василий, что в ту же весну Юрий ушел (не сказано, откуда) в Галич; далее, упомянув о походе Витовта на Псков и смерти Ивана Михайловича Тверского, говорит, что в том же году Юрий пошел к Нижнему Новгороду, что великий князь послал за ним Андрея Димитриевича, который «не дошел воротися» (Софийская 1-я то же самое передает под тем же 1425 г.). А под 1430 г. говорит, что Юрий разорвал мир с великим князем и сел в Нижнем Новгороде, великий же князь послал за ним Константина и пр., как в тексте. По обеим Софийским, великий князь посылает Андрея, а по всем другим летописям — Константина. По некоторым известиям (Карамзин V, примеч. 257), Андрей ничего не сделал, «норовя ему» (Юрию). В самом деле, почему же Юрий мог перебраться чрез Суру, а Андрей или Константин не могли? Когда московские рати удалились, Юрий перешел же опять чрез Суру!

640

Ныне Сынково. См.: Крживоблоцкий. Костромская губ. // Материалы для геогр. и стат. России.

641

ПСРЛ. V, 263; VI, 142–143; VIII, 92–93; Ник. 82–86.

642

СГГД. I, № 43–44.

643

В Софийской 2-й далее следует рассказ о бегстве Юрия в Нижний Новгород, о чем см. примеч. 639. С. М. Соловьев («История России…». IV, 52) весьма правоподобно указывает на причину, почему именно в 1430 г. Юрий решился разорвать мир с великим князем, а именно: Софья Витовтовна в 1427 г. ездила к отцу, которому поручала своего сына и все Московское княжество (для охраны от врагов); в 1428 г. Юрий признал старшинство Василия по договору. Но в 1430 г. Витовт умер, и его место занял Свидригайло, свояк Юрия. Пользуясь стечением благоприятных обстоятельств, Юрий и разорвал мир с Василием.

644

Дорога, дарага или даруга — один из высших ордынских чинов, которых ставили по областям, городам и селениям не только для сбора податей, но, по-видимому, вообще для административных дел. По этимологии даруга, как и баскак, означает давитель. Так определяет это слово проф. Березин в «Очерке внутр. устр. Улуса Джучиева» (в «Труд. воет, отд. Ими. археол. общ.», ч. 8, с. 452). Проф. Беляев в статье «О монг. чиновн. на Руси, упомин. в ханск. ярлыках» («Архив» Калачова, кн. 1, отд. I, с. 102) менее ясно определяет это слово; он говорит: «В ярлыках Атюляка, Бердибека и Тайдулы говорится о князьях дорогах волостных: это значит, что князья могли занимать и должности дорог». Таким образом, Беляев считает интересующее нас слово чисто русским, между тем как Березин, более компетентный в этом деле, монгольским.

645

ПСРЛ. Ill, 111; IV, 121, 126; V, 264; VI, 143, 143; VIII, 96–97; XV, 489; Ник. V, 98, 108 и 111; Татищев IV, 504.

646

Там же. V, 264–265; VIII, 97; Ник. V, 111–112.

647

Там же. IV, 207; V, 27, 265; VI, 148; VIII, 97; XV, 490; Ник. V, 113–114; СГГД. I, № 46–48.

648

Там же. V, 265; VI, 148–149; VIII, 97–98; XV, 490; Ник. V, 113–115; AH. I, № 40; СГГД. I, № 49–50. По Тверской летописи, Юрий уступил великое княжение Василию в 1434 г. и уехал в Галич со всеми троими сыновьями.

649

Там же. V, 265; VI, 149; VIII, 98; Ник. V, 115–116.

650

Там же. Ill, 111, 141; IV, 121, 208; V, 28, 265–266; VI, 149; VIII, 98–99; XV, 490; Ник. V, 116–117. По Тверской летописи, бой был 20 марта 1435 г., а не 16 марта 1434 г., как передается в других летописях. Василий прибыл в Новгород, по одним известиям, 31 марта, по другим — 1 апреля, а выехал: по одним — 23 апреля на Тверь (Псковские 1-я и 2-я), по другим — 26 апреля «к Москве» (Новгородская 1-я). Новгородская 1-я спутала хронологию: сказав о смерти Юрия, она передает последующие события в таком порядке: 11 апреля нареченный архиепископом Евфимий поехал в Смоленск на поставление к митрополиту Герасиму, который на обратном пути из Царьграда задержался в Смоленске из-за происходивших на Суздальской земле княжеских усобиц; затем говорит, что Василий поехал 26 апреля в Москву, что могло быть только по смерти Юрия, который скончался, по единогласному свидетельству летописей, которые указывают день его кончины, в начале июня (4 или 6). Василий был в это время не в Великом Новгороде, а, как известно из некоторых летописей, в Нижнем. Если бы даже и не было известия о пребывании в это время Василия в Нижнем Новгороде, можно было бы догадаться об этом уже только по тому, что Шемяка и Красный пошли на Василия из Москвы на Владимир.

651

Там же. V, 261, 262; VI, 142; Ник. V, 79–80. Софийская 1-я — по разным спискам — говорит о смерти Анастасии и под 1418, и под 1422, в последнем случае, как и в других летописях; но вообще день смерти везде выставляется один и тот же — 11 июля. Очевидно, под 1418 г. смерть Анастасии отмечена ошибочно. Никоновская летопись под одним и тем же 1422 г. говорит сначала о том, что Анастасия была в Москве, откуда выехала за неделю до Рождества, а потом уже — о ее смерти; первое известие передается так: «Тое ж осени княгини Настасия Юрьева Дмитриевича была у отца своего на Москве, а поиде с Москвы за неделю до Рожества Христова». Так как отец Анастасии умер в 1407 г. (ПСРЛ. IV, 110; V, 257; VI, 135; VIII, 81), здесь, по всей вероятности, под «отцом своим» надо понимать митрополита, который по отношению ко всем князьям и членам их семейств постоянно называется отцом.

652

СГГД. I, № 51. Биография Василия Юрьевича Косого помещена в главе о княжестве Звенигородском.

653

Там же, № 52, 58.

654

Под деловыми грамотами мы понимаем грамоты о дележе чего бы то ни было. В данном случае приводим здесь упоминание об этих грамотах из договора Темного с Шемякой, относим его к 1434 г. См. СГГД. I, № 52.

655

СГГД. I, № 52–60.

656

ПСРЛ. V, 265; VI, 148–149; VIII, 97–98; XV, 490; Ник. V, 113–117. См. также примеч. 648 и 649 и текст к ним.

657

Там же. V, 28, 265–266; VI, 149; VIII, 98–99; Ник. V, 117–118; СГГД. I, № 49–50.

658

СГГД. I, № 52–55.

659

ПСРЛ. V, 266–267; VIII, 99–100; Ник. V, 121; СГГД. I, № 52–69; ААЭ. I, № 29; AH. I, № 40.

660

Там же. V, 267; VI, 150; VIII, 107; Ник. V, 125 (под 1438 г.). Улу-Махмет, судя по некоторым частностям, встречающимся в летописях, которые передают этот эпизод, поселился не в самом Белёве, а близ него на р. Белёве, как говорит Софийская 2-я: «Постави себе город на реце на Белёве, от хврастиа себе исплет и снегом посыпа и водою поли, и смерзеся крепко, и хоте ту зимовати». О походе под Белёв см. т. I.

661

Там же. VI, 169; VIII, 107; Ник. V, 136.

662

AH. I, № 40.

663

Соловьев IV, 61.

664

В Никоновской летописи (V, 167) факты передаются в таком порядке: Василий идет к Угличу на Шемяку; тот бежит в Бежецкий Верх, а Василий возвращается в Москву; между тем Шемяка с князем Александром Черторижским едва не подступил к самой Москве. Врагов примирил троицкий игумен Зиновий. Осенью в Москве был пожар. Зимой Шемяка, боясь великого князя, послал в Новгород спросить, примут ли его новгородцы «на своей их воле». Ответ такой же, как и в других летописях.

665

ПСРЛ. III, ИЗ; IV, 122; V, 267; VI, 170; VIII, 111; Ник. V, 157. В Новгородской 1-й так передаются события. Шемяка бежал от Василия в Бежецкий Верх и «много пакости сотвори»; затем отправил посла в Новгород с известным предложением. Но о походе Шемяки с Черторижским к Москве ничего не говорится. В других летописях (кроме Никоновской летописи см. примеч. 664) это передается так: Шемяка бежал от Василия в Бежецкий Верх; потом пошел с Черторижским к Москве, но братьев примирил игумен Зиновий. О посольстве же Шемяки в Новгород ничего не говорится. Карамзин (V, 174) и Татищев (IV, 549) в таком порядке передают эти события: осенью Василий пошел к Угличу, а Шемяка бежал в Бежецкий Верх; когда великий князь возвратился в Москву, Шемяка с Черторижским пошли на Василия, но их примирил игумен Зиновий. Шемяка, боясь великого князя, зимой того же года послал в Новгород с известным предложением и получил известный ответ. К этому Карамзин добавляет, что Шемяка остался в своем уделе или потому, что ему не понравился ответ новгородцев, или потому, что тогдашняя ситуация в Новгороде отвратила его от намерения искать там убежища.

666

Там же. VI, 171–172; VIII, 112–114; Ник. V, 200; AH. I, № 40. Ср. соответствующие места из биографии Василия Темного в т. I.

667

СГГД. I, № 61. Василий Васильевич и Михаил Андреевич Верейский находились в это время в плену; в таком случае надо предположить, что от имени Ивана Андреевича Можайского вел переговоры его брат Михаил. См.: Соловьев IV, примеч. 78.

668

ПСРЛ. V, 268; VI, 172–173; VIII, 114–115; Ник. V, 201. Относительно участия тверского князя в кознях Димитрия Шемяки есть, впрочем, сомнение, о чем см. в т. I.

669

Там же. III, 141; IV, 125–126 (о взятии в плен Василия под 1447 г,), 213; V, 268–269; VI, 173–176, 277; VIII, 115, 117–119; Ник. V, 202–209; Соловьев IV, 70.

670

Там же. IV, 126, 181, 146; V, 269; VI, 176–178; VIII, 119–121; XV, 492–493; Ник. V, 210–213; Архангел. 153; в Львовской летописи (III, 342) сказано, что Василий дал согласие на брак сына с тверской княжной «неволею».

671

Соловьев IV, 75.

672

СГГД. I, № 62. Фраза этого договора — когда Бог даст Шемяке достать свою отчину, великое княжение, — заставляет думать, что договор состоялся после занятия Василием Москвы. Из той же фразы можно было бы вывести и другое предположение, что договор мог быть заключен вскоре после суздальского боя, когда великий князь взят был в плен и когда Шемяка видел возможность занять великое княжение. Но то, что при заключении договора Суздаль был за Иваном Можайским, само собой указывает на то, что он заключен после получения князем Можайским Суздаля. Кстати заметим, что издатель «Древн. росс, библ.» (изд. 2-е, I, № 56) эту грамоту относит предположительно к 1453 г. По Карамзину (V, 187), Шемяка отдал Суздаль князю Можайскому, но скоро взял его назад и по договору уступил внукам Кирдяпы как будто даже раньше, чем Василий опять занял Москву.

673

Там же. № 67.

674

AH. I, № 40.

675

ПСРЛ. VI, 178; VIII, 121; Ник. V, 214.

676

AH. I, № 43; ПСРЛ. IV, 131, 146; V, 269; Ник. V, 215.

677

Пролог и месяцесл. сентября 30; Амвросий. Ист. Hep. V, 21–23; Щекатов. Геогр. слов. III, 1191; «Нашествие Шемяки на Вологду» (Волог. губ. вед. 1843. № 28). Григорий назван по р. Пелынме в 37 верстах на север от Вологды; на этой реке он основал общежительный монастырь во имя Собора Богоматери.

678

ПСРЛ. IV, 131; V, 270; VI, 178–180; VIII, 122–123; Ник. V, 216–217; в V, 269 и XV, 494 — под 1449 г. Воевода князь Оболенский в Софийской 2-й назван Василием Васильевичем, а в Никоновской — Василием Ивановичем.

679

Там же. VI, 179–180; VIII, 125; Ник. V, 221. Карамзин и Соловьев передают рассказ так, как будто Шемяка в том же 1450 г. овладел Устюгом и свободно проживал там потому, что Василий отвлечен был в другую сторону. Но из приведенных мест летописей видно, что Шемяка пошел на Устюг только в 1452 г. и что в том же году Василий узнал о его походе и сам выступил против Шемяки.

680

АИ. I, № 53; ААЭ. I, № 372; ПСРЛ. Ill, 141; IV, 126, 132, 215; V, 31, 271; VI, 180; VII, 226; Ник. V, 278; см. также статью «Волог. губ. вед.», указанную в примеч. 677. В Тверской летописи, с. 495, совершенно особняком, стоит под 6961 г. известие о том, что Шемяка нападал 10 сентября на Кашин. В других летописях ничего подобного не находим.

681

ПСРЛ. III, 199; IV, 215–216, 272; V, 31; VI, 45, 266, 281; VIII, 239, 270; Ник. V, 120, 161, 229.

682

Там же. IV, 208; V, 28, 265–266; VI, 148–149; VIII, 98–99; Ник. V, 115 и след.; СГГД. I, № 49–50.

683

Там же. V, 267; VI, 150; VIII, 99, 107; Ник. V, 117–118, 124–125.

684

Там же. V, 267; VI, 170; VIII, 109–111; Ник. V, 150 и след.

685

СГГД. I, № 78–79, 84–87, 144.

686

См. географические словари Щекатова и Семенова под данными названиями.

687

ПСРЛ. V, 160; Ник. II, 136–136. В Новгородской 1-й и Софийской 1-й: «и град Юрьев основа». Карамзин (II, примеч. 301) приводит из рукописи XVII в. «сказку» об основании Юрьева: в 1206 г. какой-то князь Данило Иванович после Рюрика, короля римского, в 14 лето пришел в Суздаль, где у него родился сын Юрий; Данило поставил город и назвал его во имя сына своего Юрьевом-Польским; в городе он поставил и церковь во имя Святого Георгия.

688

Там же. VII, 128. См. также т. I, с. 21. Об отдаче Ярославом (конечно, Тверским) Юрьева брату Андрею (отдал «кажется»), об уступке Святославом Юрьева, о вторичном взятии Святославом Суздаля, как об этом говорится у С. М. Соловьева (III, 129), кажется, излишне говорить.

689

М. Д. Хмыров (№ 535) называет Владимира-Димитрия Всеволодовича князем Юрьевским; этот Владимир старше Святослава года на четыре и, следовательно, должен был бы считаться вообще первым удельным князем Юрьевским. Но факты или, лучше сказать, хронология фактов из жизни Владимира, которые сообщает сам же Хмыров, совершенно противоречат названию этого князя Юрьевским. Владимир мог получить Юрьев только в 1212 г. или от отца, или от братьев во время их борьбы за великокняжеский стол, но в том же 1212 г. Однако, как мы видим, в 1212 г. Юрьев отдан был Юрием Святославу. Может быть, Владимир получил Юрьев раньше 1212 г.? В таком случае опять вопрос: откуда это известно нам или из каких данных мы можем это заключить? В 1212 г. Владимир перебегает от Юрия к Константину, занимает Волоколамск, потом по совету старшего из братьев (т. е. Константина) затворяется в Москве. В это же время Святослав перебегает от брата к брату, от Юрия к Константину и от него опять к Юрию, от которого и получает Юрьев. А Владимир потом по требованию Юрия вынужден был удалиться из Москвы в южный Переславль. Прибавим, что Иван Всеволодович в этой борьбе не участвовал, конечно, потому, что ему было в 1212 г. только лет 14. О чем хлопотали два старших брата — видно; а младшие? Очевидно, они были военным материалом для старших, которые манили их посулами: кто пообещает больше, к тому и перебегает тот или другой из младших. А не оправдался посул — нужно перебежать на прежнюю сторону. Трудно разобраться в этом хаосе, а тем более нельзя утверждать то, на что нет прямых указаний в источниках или нет таких данных, на основании которых можно было бы делать более-менее близкие к истине предположения. Проф. Сергеевич в «Лекциях по истории русского права» (просмотренное им студенческое издание 1888 г.) впадает в противоречие, утверждая (с. 17), что Всеволод Юрьевич назначил участки не всем сыновьям, а только четырем старшим: Юрию — Владимир, Константину — Ростов, Ярославу — Переславль, Владимиру — Юрьев (а двое младших, Святослав и Иван, остались без надела: они отданы на руки Юрию). Здесь совершенно отчетливо сказано, что Владимиру дан Юрьев. А ниже Сергеевич говорит, что «об уделе Владимира мы не встретили никаких указаний», что, по всей вероятности, он получил один небогатый Юрьев и т. д. Если «по всей вероятности» в 1212 г. Владимир получил Юрьев, а Святослав получил его в том же году по летописям, то вопрос этот может быть решен только на основании хронологических данных, которых мы недостаточно находим в летописях за указанный год. Итак, мы будем пока считать первым удельным князем Юрьевским Святослава Всеволодовича, тем более что Владимир, если он и был удельным юрьевским князем, все-таки не должен был бы входить в занимающий нас хронологический период, так как он умер в 1224 г., т. е. до нашествия Батыя.

690

См. т. I.

691

ПСРЛ. VII, 137–138. Татищев сообщает, что Святослав построил каменную церковь Святого Георгия от имения болгарского (см. Карамзин III, примеч. 187), имея в виду, вероятно, то, что приобретено Святославом в походе на болгар в 1220 г.

692

См. т. I.

693

ПСРЛ. I, 200 (под 1239 г.), 225; V, 174; VII, 143; XV, 343; Ник. III, 3.

694

Там же. I, 202; VII, 159; Ник. III, 32. О такой цели поездки Святослава в Орду говорит, между прочим, Карамзин, между тем как здесь возможно только предположение. Но предположение может быть и другое: не ездил ли Святослав хлопотать об утверждении сына в правах наследства не только на Юрьев, но и на Суздаль?

695

Там же. I, 203; XV, 398; Ник. III, 36.

696

Ростовский епископ постригает князя «в черньци и схиму», после чего Димитрий умирает в 1267 г. по IV, 40; то же самое происходит, но в 1269 г., по I, 226; V, 19; VII, 168. Князя хоронят в монастыре Святого Михаила в 1269 г. по V, 196 и VII, 168. На похоронах, по некоторым из указанных летописей (V, VII и Ник. III, 48), присутствовал князь Белозерский Глеб Василькович со своей матерью Марьей Михайловной. По некоторым известиям (Ростовск.; Карамзин IV, примеч. 140), Димитрий Святославич в болезни онемел, но когда принял постриг от епископа Игнатия, к нему возвратилась речь, и больной сказал несколько слов по поводу совершенного обряда епископу.

697

Карамзин (IV, 70, примеч. 317) говорит, что со смерти Димитрия Святославича в течение 70 лет не упоминается в нашей истории о владетелях Юрьевских, что «Иван Ярославич юрьевский без сомнения происходит от Всеволода III, хотя и не знаем, от чьего колена». В указанный промежуток, опять заметим, и был отец Ивана Ярославича и т. д.

698

ПСРЛ. IV, 55; VII, 206; XV, 421; Ник. III, 171 (под 1338 г.). В Воскресенской и Никоновской летописях Константин Ростовский, конечно, по ошибке назван Борисовичем: Константин Борисович скончался в 1307 г.

699

См. т. I.

700

Щекатов. Геогр. словарь. III, 772; Временник МОИДР. Кн. IX, отд. II; ПСРЛ. VII, 119; XV, 312. Сознаемся, что «Летописца Переславля суздальского» мы упустили из виду, когда говорили о составе Переславского княжества (см. выше, с. 3–4); в противном случае мы не стали бы так говорить о Нерехте.

701

Кн. Козловский. Взгляд на историю Костромы. М., 1840. То же самое в статье «О происхождении г. Костромы и его названии» в «Костромских губ. вед.» (1855. № 22). Костер — город на Эмбахе.

702

Миловидов И. Очерки истории Костромы с древн. времен до царствования Мих. Феод. (Кострома, 1885); в 1886 г. вышло другое издание. Очерки эти первоначально печатались в «Костр. губ. вед.».

703

ПСРЛ. I, 183, 210 (под 1209 г.); III, 30 (то же); VII, 115 и примеч. См. с. 144 и след.

704

Там же. VII, 119; XV, 318. Кострому относят, кажется, с легкой руки Щекатова, к числу пяти городов, данных Константину к Ростову: а) «Матер. для геогр. и стат. России. Костр. губерния»; Ь) «Пам. книж. Костр. губ. на 1862 г.»; с) «Списки насел, мест Российской ими. Костр. губерния» (1877 г.).

705

СГГД. I, № 3.

706

См. «Истор. описание Костр. Успенск. собора», священника Островского. Относительно того, что Андрей занимал Кострому, см. примеч. 138 в т. I и текст к этому примечанию.

707

Карамзин IV, 84.

708

Соображения об этом предмете см. выше, на с. 12–13.

709

ПСРЛ. III, 67, 222; IV, 45. О смерти Бориса под 1302 г.: VII, 183; Ник. III, 100; под 1303 г.: I, 209; IV, 46; V, 204. По Лаврентьевской летописи, и Борис Андреевич, и Иван Димитриевич умерли в один год (1303 г.).

710

Там же. VII, 184; Ник. III, 101. Тверской князь не сомневался в своем праве на великокняжеский стол, да и другие не сомневались: конечно, поэтому-то Андреевы бояре по смерти своего бездетного князя, будучи убеждены, что великокняжеский стол займет Михаил, поспешили перебраться из Городца, где умер Андрей, в Тверь. В последовавшее затем Смутное время Кострома переходила от одного князя к другому. См. об этом статью «Исторический обзор обширности древней Костромской области» в «Костр. губ. вед.» (1857. № 34).

711

СГГД. I, № 22, 24, 34 и 39.

712

Там же. № 86–87. К сказанному в тексте не лишне будет прибавить, что борьба вокруг престолонаследия, борьба старых порядков с новыми, закончилась борьбой Василия Темного с его дядей Юрием Галицким и его сыновьями, так что Василию Васильевичу легко было распорядиться и Костромой, как своей собственностью.

713

«Матер, для геогр. и стат. России». Цитаты о годе рождения Василия см. в т. I.

714

ПСРЛ. I, 228; IV, 44; Ник. III, 92. См. также выше, с. 12–13.

715

Это видно из известий тех летописей, на которые здесь, в биографии Бориса, указывается.

716

Например, М. Д. Хмыров (№ 42).

717

В главе о князьях Суздальских об этом будем говорить подробнее, а теперь заметим только, что вопрос о происхождении суздальских князей многих путает: так, тот же М. Д. Хмыров сомневается (№ 388) в том, что Андрей Александрович был женат дважды, а в другом месте (№ 42) считает Василису, дочь Димитрия Борисовича Ростовского, его второй женой, и тут же говорит, что от нее Андрей имел троих сыновей: Юрия, Бориса и Михаила.

718

ПСРЛ. III, 67, 222; IV, 45; Ник. III, 96.

719

Там же. I, 209; IV, 46; V, 204; а VII, 183 и Ник. III, 100 отмечают его кончину под 6810 г., но того же 25 февраля.

720

Там же. I, 228; VII, 181; Ник. III, 93 неверно говорит о женитьбе Андрея, о чем см. в т. I, примеч. 149.

721

СГГД. I, № 22.

722

Карамзин IV, 141 и 302. К этому же времени (1332 г.) приурочивается баснословное сказание так называемого Летописца Воскресенского монастыря, что у Соли о небывалых князьях Семене Ивановиче, получившем от хана в удел Кострому и Галич, о его сыновьях Федоре и Андрее, из которых первый взял себе по смерти отца Галич, а второй — Кострому; Андрей женился на дочери какого-то ветлужского князя Никиты Ивановича Байбороды и пр. См. или Карамзин (IV, 327), или Миловидов («Очерки Костромы»).

723

СГГД. I, № 86.

724

ПСРЛ. I, 10; Щекатов. Геогр. слов. VI, 337.

725

Там же. II, 118. Свинь — река в Черниговской области.

726

Татищев в своей «Истории»; Ильинский «Опыт истор. словаря о начале г. Москвы» и др. Литература о Москве, ее начале, преданиях о ней, ее истории и проч. до того обширна, что мы не решаемся указывать на нее, тем более что краткие исторические сведения о тех городах, которые в татарский период нашей истории стали центрами княжеств, считаем несущественной частью нашего труда, который должен главным образом содержать биографические сведения о князьях избраннего нами периода.

727

ПСРЛ. II, 29; IX, 172.

728

Забелин И. Домашний быт русских царей в XVI и XVII ст. Ч. 1, гл. 1.

729

Там же и ПСРЛ. VII, 93; Ник. II, 232.

730

См. его биографию в т. I.

731

ПСРЛ. III, 64; V, 200; VII, 176 (под 1282 г.). Подробности см. в томе I в биографиях Димитрия и Андрея.

732

Там же. I, 228; IV, 45; V, 202; VII, 181.

733

Там же. I, 208 (под 1297 г.); IV, 45 (под 1298 г.); V, 202 (то же); VII, 181 (под 1296 г.).

734

Там же. I, 209.

735

Там же. I, 209; VII, 183, 220.

736

Там же. I, 209 (под 1303 г.); IV, 46; V, 204; VII, 183.

737

Там же. I, 209 (5 марта), 228; IV, 46; V, 204; VII, 183, 230. Даниил Александрович причтен православной церковью к лику святых. Мощи его покоятся в Московском Даниловом монастыре.

738

Относительно старшинства и количества детей Даниила Александровича как старые, так и новые родословные разнятся между собой: так, например, одна летописная родословная в таком порядке перечисляет детей его: Юрий, Иван, Борис (1303–1320), Семен, Андрей (курсив в подлиннике), Александр (1306–1308), Афанасий (1314–1322). Крайние даты поставлены нами. Другая летописная родословная перечисляет детей Даниила так: Юрий, Александр, Борис, Иван, Афанасий (См. ПСРЛ. V, 90; VII, 237). Семен и Андрей неизвестны нам ни по летописям, ни по официальным документам; что же касается остальных братьев, можно только заметить, что Юрий и Иван пережили всех остальных.

739

При кратком обзоре истории Звенигорода, кроме источников, имелись в виду пособия: а) Щекатов. Геогр. словарь; б) Снигирев. Русская старина, изд. Мартынова, т. I (оба путают московский Звенигород с южным); в) История, и топогр. описание Моек. губ. 1787 г.; г) Смирнов. Описание Звенигорода. М., 1860; д) О. Леонид. Московский Звенигород. М., 1878; е) Вестник древнерусского искусства 1878–1876 г., где помещены статьи того же о. Леонида и Даля о звенигородском соборе; ж) Холмогоровы В. и Г. И. Город Звенигород. М., 1884 и др.

740

Холмогоровы. С. 8.

741

СГГД. I, № 21–22.

742

ПСРЛ. IV, 64; V, 230. М. Д. Хмыров (№ 846) говорит, что «по некоторым сказаниям» Иван Иванович Малый родился в Москве в 1454 г. Мы не знаем этих сказаний, знаем только, что Мальгин («Зерцало», 334) 1454 г. действительно считает, неизвестно на каком основании, годом рождения Ивана Малого. Кстати, тот же Мальгин производит его в иноки с именем Иоасаф.

743

СГГД. I, № 25.

744

ПСРЛ. I, 231; IV, 64; V, 229; VIII, 12; XV, 428; Ник. III, 219–220; IV, 3–5.

745

ПСРЛ. IV, 64; V, 230; VIII, 12.

746

СГГД. I, № 34.

747

Там же. № 43–44, договор 1428 г.

748

Желающим приблизительно определить год рождения этого князя нужно иметь в виду следующее: Юрий Димитриевич женился в 1400 г. (следовательно, М. Д. Хмыров неверно говорит, что Василий Косой родился около 1400 г. Вообще, к приурочиваниям у М. Д. Хмырова известных событий к какому-либо году посредством около нужно относиться осмотрительно); жена его умерла в 1422 г., следовательно, Василий родился после 1400 г. При приблизительном определении года рождения Василия Косого надо иметь в виду и то, что, вообще, княжичи редко женились раньше 16-летнего возраста и что, в частности, в 1433 г. Косой уже был женат: на свадьбе великого князя он был в драгоценном поясе, который перешел к нему вместе с рукой дочери Андрея Владимировича Воровско-Серпуховского.

749

ПСРЛ. IV, 148; VIII, 97; Ник. V, 112–114. В Софийской 1-й (V, 264, по списку Царского) несколько иначе, чем в других, передается история с поясом: «И на той свадьбе Захарья Иванович Кошкын имался за пояс у князя Василия Юрьевича у Косого», к чему в Архангельской летописи (с. 138) прибавлено: «и ркучи тот пояс пропал у меня, коли крали казну мою». В родословных значится у Ивана Федоровича Кошки сын Захария. См. Соловьев IV, примеч. 57.

750

Там же. V, 265; VI, 148–149; VIII, 97–98; XV, 490; Ник. V, 113–115.

751

Там же и СГГД. I, № 49–50.

752

Там же. V, 165; VI, 149; VIII, 98; XV, 490 (под 1434 г.); Ник. V, 115–116.

753

Там же. V, 28, 266–267; VI, 149–150; VII, 225; VIII, 98–99, Ник. V, 116–118.

754

Там же. Ill, 111; IV, 121, 209; V, 266–267; VI, 149–150; VII, 225; VIII, 98–99; Ник. V, 117 и след.; СГГД. I, № 52–53; ААЭ. I, № 29. Бой на Которосли, а потом нападение Косого на Вологду и возвращение его в Кострому в V, VII и VIII под 1435 г. Некоторые («Указатель к 8 т. ПСРЛ» и Хмыров. № 496) утверждают, что великий князь заключил мир с Косым в Заволочье, основываясь, вероятно, на несколько сжатом, а потому не совсем ясном сообщении Псковской 2-й летописи, где сказано: «а сам князь Василий Юрьевич в Новегороде на Городищи пожив 8 недель, поеха на Заволочье, и оттоле взя мир с великим князем». Дальнейших сведений: об уходе Косого в Кострому, о походе на великого князя, о битве около Ипатьевского монастыря, о последующем мире с великим князем и получении от последнего в удел Дмитрова — эта летопись не сообщает. Но можно ли из вышеприведенного летописного известия вывести такое заключение, какое вывели «Указатель» и Хмыров? Оттоле означает не там, тут (в Заволочье), а от известного времени или места, — кроме того, как в данном случае: потом, после того, без определенного указания на время. Здесь, очевидно, вообще говорится о мире, состоявшемся после известных событий в Заволочье и последовавших за ними, о которых Псковская летопись не знает и ряд которых закончился миром под Ипатьевским монастырем. По крайней мере, мы нигде не видим, чтобы в это сравнительно короткое время Косой и великий князь два раза заключали мир.

755

Там же. III, 112; IV, 121, 210; V, 29, 266; VI, 150; VIII, 99–100; Ник. V, 120–122; Архангел. 147. По IV, 210 и V, 29, это было в 1437 г.

756

Там же. V, 269; VI, 277; VIII, 121; Ник. V, 215.

757

См. соответствующее место в XII главе (Андрей Владимирович).

758

СГГД. I, № 78–79, 84–86. Полную биографию Василия Ярославича см. в главе о князьях Воровско-Серпуховских.

759

Там же. № 86, 95, 99, 106, 125.

760

Полную биографию этого князя см. выше.

761

Семенов. Геогр. словарь. IV, 576.

762

Ник. IV, 38; ПСРЛ. XIII, 21. В последней серпуховский наместник назван Новосильцем.

763

СГГД. I, № 21.

764

Там же. № 26.

765

Там же. № 33.

766

Семенов. Геогр. слов. I, 306.

767

Там же и Энц. леке. Плюшара. VI, 399.

768

СГГД. № 25–26.

769

П. Н. Петров в «Истории родов русского дворянства» говорит, что возникновение в Боровске заселения, если не укрепленного пункта, относится, несомненно, к правлению Калиты, чей третий сын Андрей и получил эту местность в удел.

До превращения же в княжеский удел Боровского стана тут были волости московского князя, в частности, Репня, упоминаемая в завещании Ивана Ивановича (1359 г.). Но почему же в числе волостей, данных Андрею в удел, не упоминается Боровский стан? Если Андрею дана в удел, среди прочих, та местность, где Боровск, то что же, собственно, дано? Земля, луга и т. п.? А при чем же остались бы волости московского князя, о которых говорит П. Н.? См. след, примеч.

770

Как уже сказано в тексте, Боровск дан был Владимиру Андреевичу по особому договору (СГГД. № 33); в числе же волостей, данных его отцу, ни Боровского стана, ни Боровска, ни каких-либо боровских мест не упоминается, и на каком основании Андрея считают боровским князем родословные, например Бархатная книга, хотя и неизвестно, но утверждать можно, только забегая вперед: боровские князья происходили от Андрея, стало быть, и сам Андрей был боровским! «Указатель к 8 т. ПСРЛ», Сахаров в «Москов. удел, кн.» (Сын Отеч. 1842. № 1–22) также называют его боровским, но в собственном смысле или в смысле ближайшего родоначальника удельных князей Боровских — этого не видно. Нам кажется, что Андрея и нельзя считать князем Боровским иначе, как только в смысле родоначальника боровских князей. Самого же Андрея следует считать скорее серпуховским князем, хотя, так сказать, и задним числом, так как Серпухов стал главным центром удела уже при его сыне Владимире, а Боровск еще и не входил в это время в состав его удела.

771

ПСРЛ. IV, 50; V, 217; VII, 200; XV, 416; Ник. III, 139. Сахаров в упомянутой выше статье на основании, вероятно, имевшихся у него под руками родословных указывает на 14 июня того же года как на день рождения Андрея.

772

Там же. VII, 205; XV, 421; Ник. III, 165; Карамзин (IV, 142) утверждает, что Андрей послан в Новгород с целью примирения с ним Ивана Калиты.

773

О походе под Смоленск см. под Семеном Гордым. ПСРЛ. IV, 65; V, 222; VII, 206, 209, 216; Ник. III, 170–172, 186. СГГД. I, № 28. Эта грамота отнесена издателями к 1341 г. С. М. Соловьев (III, примеч. 455) говорит, что нет достаточных причин полагать, что этот договор был написан тотчас по смерти Калиты. Но нет, кажется, таковых же причин и отвергать это. В Никоновской летописи (III, 192), кажется, два раза повторено одно и то же путешествие братьев в Орду, бывшее в 1348 г.: под 1348 и под 1350 гг.

774

ПСРЛ. I, 280; IV, 61–62; V, 228; VII, 217; XV, 422. Никоновская летопись (III, 202) относит его смерть к 6 июля. В той же летописи находим следующие известия об Андрее, которых нет в других летописях: в 1346 г. все три брата слили три больших колокола; в 1352 г. митрополит Феогност отправил послов в Царьград просить патриарха, чтобы, кроме старца Алексия, никого не ставили на митрополию. Об этом он советовался с великим князем и его братьями.

775

Там же. VII, 209; Ник. III, 181. По Никоновской летописи (там же. 192), жена его умерла в 1390 г. Некоторые считают ее второй женой, а первой считают Ульяну (наир., Хмыров, П. Н. Петров и Титов в «Ростовском уезде»), конечно, на основании завещания великого князя Ивана II Ивановича. На этой Ульяне останавливались и Карамзин и Соловьев, о чем см. в томе I, где достаточно доказано, что эта Ульяна — вторая жена Калиты. Пресловутый Мальгин в своем «Зерцале росс, госуд.» (СПб., 1794, с. 322), верно принимая один только брак, считает почему-то Марью дочерью литовского князя Кейстута (Энцикл. лексикон Плюшара).

776

См. начало княжения Владимира.

777

ПСРЛ. IV, 63; V, 228; VII, 217; VIII, 10; Ник. III, 211. Летописная родословная и «Родословная» Временника МОИДР (М., 1851, кн. 10) Ивана Андреевича даже не отмечают, а прямо переходят к брату его, Владимиру.

778

Там же. IV, 62; V, 228; VII, 217; Ник. III, 202.

779

СГГД. I, № 25, 26, 38–35 и 38. С завещания Ивана Ивановича Москва стала делиться на три жребия: один принадлежал великому князю, другой — потомкам Владимира, третий — детям и внукам Донского. Если князья, в роду которых была известная треть, имели по нескольку сыновей, то последние пользовались родовой третью по очереди погодно. Так пятеро сыновей Владимира Андреевича все получили одну треть (Там же. № 40), которой каждый пользовался чрез пять лет на шестое.

780

ПСРЛ. I, 231; IV, 64; V, 229; VIII, 12; XV, 428; Ник. III, 219–220;

IV, 3–5.

781

Там же. VIII, 14; Ник. IV, 13. Перед моровым поветрием был сильный пожар в Москве, который, конечно, и был причиной задуманного двоюродными братьями дела.

782

СГГД. I, № 27.

783

ПСРЛ. I, 231; VIII, 15–16; XV, 429; Ник. IV, 19, 21–22; Карамзин V, 9.

784

Там же. I, 231; III, 89; V, 281; VIII, 16.

785

ПСРЛ. I, 231–232; IV, 67; V, 232; VIII, 17–19; Ник. IV, 26–29, 32; Твер. 431; Библиоф. Новикова XVI, 168; СГГД. I, № 31. Никоновская летопись относит приход Ольгерда к 25 января, а Воскресенская — к 6 декабря. «Latopisiec» Даниловича, с. 182, относит почему-то обручение Владимира к 1371 г., а саму женитьбу — к 1372 г. По указанным летописям выходит, что обручение Владимира Андреевича происходило в бытность великого князя в Орде, а свадьба, когда он уже возвратился оттуда. Мы намеренно так и выразились в тексте, потому что некоторые (наприм., «Энц. лексикон» Плюшара) полагают, что все это было в отсутствие великого князя. К тому же 1371 г. относится договор (№ 29) великого князя с Владимиром относительно Галича и Дмитрова. Об этом договоре мы уже говорили.

786

Там же. III, 90; IV, 69; Ник. IV, 36; ААЭ. II, № 8. В Новгородской 1-й под 1373 г. сказано, что Владимир прибыл в Новгород «по Сборе за неделю и седе в Новегороде до Петрова дни и поиде прочь»; в Никоновской под тем же годом: «От Покрова до Петрова дни». Собственно, так и выходит, что он пробыл в Новгороде конец 1372 и начало 1373 г.

787

Это известие находим в Никоновской летописи (IV, 37), но принимаем за ошибку, будто Владимир пришел из Нижнего Новгорода.

788

ПСРЛ. VIII, 21, 34; Ник. IV, 38–39.

789

Там же. IV, 70; V, 233; VIII, 22; XV, 435; Ник. IV, 42 и след.

790

Там же. И, 232; Ник. IV, 47; Древн. росс, библиоф. I, с. 88.

791

Там же. IV, 75; V, 238; VIII, 34; Ник. IV, 84.

792

Там же. III, 92; IV, 75–77; VI, 91–98; VIII, 35–40; Ник. IV, 86–104.

793

Ник. IV, 128.

794

ПСРЛ. III, 92; IV, 89; VI, 98–103; VIII, 42–47; Ник. IV, 137–138.

795

Там же. III, 94, 232; IV, 93, 138; V, 240, 241; VIII, 60; Ник. IV, 146–150.

796

Там же. VIII, 52; Ник. IV, 157; СГГД. I, № 33.

797

Например, Вешняков. О причинах возвыш. Моек, княж., 108.

798

Соловьев III, 362, примеч. 506.

799

ПСРЛ. VIII, 60; XV, 444; Ник. IV, 192; СГГД. I, № 35 и 38; Соловьев IV, 5; Карамзин V, 72.

800

Там же. IV, 100; V, 245; VI, 123; VIII, 63; Ник. IV, 239. В летописях сказано, что Владимир и Юрий посланы были зимой на Федоровой неделе (т. е. в феврале, когда бывают Феодоры стратилат и тирон).

801

Ник. IV, 261.

802

ПСРЛ. VI, 136; VIII, 83; XV, 483; Ник. V, 23. О причине удаления Едигея см. в соответствующем месте под Василием Димитриевичем в томе I.

803

Там же. III, 104; IV, 112; V, 268; VI, 139; VIII, 85; Ник. V, 34. Он умер, по некоторым летописям, 4-го, по другим — 14 мая, а по Никоновской — просто в мае. Хмыров и Петров говорят, что он умер 12 августа; но не знаем, откуда они взяли это и почему не оговорили летописных известий по этому предмету.

804

П. Н. Петров говорит, что он умер в младенчестве.

805

ПСРЛ. VIII, 60; Ник. IV, 192. У Петрова говорится, что он родился 26 января 1390 г. и в том же году умер.

806

СГГД. I, № 38.

807

Там же. № 40.

808

ПСРЛ. VIII, 42; Ник. IV, 129.

809

Там же. VIII, 60; Ник. IV, 193.

810

Там же. VI, 131; VIII, 75; Ник. IV, 301. В Софийской 2-й она названа Вассой.

811

Сахаров (Сын Отечества. 1842, I) и Петров. С. 126–128.

812

Ник. V, 125; СГГД. I, № 82.

813

Головин («Родосл. роспись потомков великого князя Рюрика» № 683) женой Александра Федоровича Ростовского считает Марью, дочь Ивана Васильевича Ярославского, а Титов, вслед за князем Щербатовым (IV), в составленной им родословной (приложенной к первому тому его «Ростовского уезда») женой этого ростовского князя считает N Ивановну Ярославскую. Но дочь Ивана Васильевича Ярославского была за Александром Федоровичем не Ростовским, а Микулинским (из Тверских). См. Никоновская летопись (V, 42), где просто сказано, что Иван Васильевич Ярославский 17 января 1412 г. выдал дочь Марью за князя Александра Федоровича (не сказано, какого), а в Тверской летописи под тем же годом говорится: «месяца генваря в 17 день, князь Иван Васильевич ярославский выдал свою дщерь Марию в Тверь за князя Александра Федоровича», в это время в Тверском княжестве был только один Александр Федорович — князь Микулинский. Притом надо заметить, что в 1412 г. Марья, дочь Ивана Владимировича, едва ли могла выйти замуж, так как он сам женился только в 1401 г.

814

ПСРЛ. VI, 132; VIII, 77. Неизвестно, когда умерла Василисса Семеновна, известно только, что в 1462 г. она была еще жива, как это видно из завещания Василия Темного, где говорится: «Да опосле княгинина живота Василисино, Ногатиньское — моей княгини» и пр. (СГГД. I, № 66). Это Ногатинское досталось княгине Василиссе по завещанию свекрови, Елены Ольгердовны (Там же. № 82).

815

Там же. VI, 143.

816

Собр. гос. гр., I, № 42.

817

ПСРЛ. VIII, 52.

818

Там же. VIII, 81; Ник. V, 13; Твер. 486. По Никоновской, Ярослав женился зимой 1409 г. Когда он женился во второй раз на Кошкиной-Голтяевой — неизвестно. См. Карамзин V, примеч. 25, где приводится летописное известие, по которому Владимир Андреевич женил своего сына Ярослава у князя Ярославского, которым — замечает историограф — мог быть не кто иной, как Иван Васильевич. Но это неверно: то была дочь Семена Васильевича, князя Новленского.

819

Марья вышла за великого князя в 1432 г. (ПСРЛ. V, 264; VI, 148); Елена вышла за князя Верейского не раньше, кажется, 1448 г. (см. Доп. к AH. I, № 191). П. Н. Петров в «Истории родов русского дворянства» говорит, что с рукой Елены Михаил получил Боровское княжество, чего мы нигде не находим; а в договорах Ивана Васильевича с Михаилом Андреевичем Верейским (СГГД. I, № ИЗ и 118) находим только Ярославец. Мы не внесли в текст особняком стоящее известие о Ярославе Владимировиче, любопытное, но необъяснимое: по этому известию, в 1415 г. Ярослав отъехал в Литву (Ник. V, 56; ПСРЛ. I, 234); в Никоновской летописи под 1421 г. говорится, что он пришел из Литвы на Москву. Не беремся по поводу этих известий строить какие бы то ни было догадки, заметим только, что С. М. Соловьев (IV, 147) говорит, что великий князь по смерти Владимира Андреевича отобрал у его детей свои пожалования: Углич, Городец, Козельск и пр. (это верно), что Владимировичи не имели средств противиться ему и вынуждены были отказаться от отцовских приобретений, а один из них, Ярослав, вынужден был отъехать в Литву. Скажем на это, что оба факта — отобрание пожалований и отъезд Ярослава в Литву — стоят отдельно, так что ставить их в зависимость один от другого не решаемся. При этом надо заметить, что Василий Димитриевич в своей духовной поручает своего сына, будущего великого князя, в частности, и Ярославу Владимировичу, к которому, значит, относился с доверием.

820

ПСРЛ. VI, 143; Ник. V, 92. Не отмечаем в тексте 1410 г., когда он получил удел.

821

Твер. 487.

822

ПСРЛ. VI, 143; Ник. V, 92.

823

Там же. VIII, 97. Некоторые родословные дают Владимиру Андреевичу семерых сыновей, как это и мы принимаем. По этим родословным, два из них были Андреи. Так считает летописная родословная (ПСРЛ. VII, 238). Андрей-большой, по этой родословной, был женат на дочери боярина Ивана Димитриевича Всеволожского; по смерти он положен у Архангела Михаила в головах у Андрея Углицкого; его дочь была за Василием Косым. То же самое выходит и по родословным, бывшим под руками у И. Сахарова (Сын Отечества 1842, I); кроме того, у Сахарова дочь этого Андрея выходит за Косого в 1433 г. Что касается Андрея-меньшого, князя Радонежского, по летописной родословной он считается бездетным, а по родословным Сахарова — умершим 5 ноября 1426 г. с монашеским именем Савва и погребенным в Троицком Сергиевом монастыре. По Никоновской летописи (V, 92), Андрей Васильевич умер в 1426 г. с монашеским именем Савва и погребен у Троицы; но другого Андрея по этой летописи нет, как и по всем другим, кроме Воскресенской, где есть родословная удельных московских князей. По родословной «Временника» (книга 10), у Владимира также было два Андрея; об Андрее-большом сказано, что его дочь была за Косым, а об Андрее-меныиом, князе Радонежском, — что он был бездетен и что за ним была дочь Ивана Димитриевича (Всеволожского). Спрашивается: действительно ли у Владимира Андреевича было два сына Андрея? По нашему мнению, был только один Андрей. Если предположить, что их было два, надо предположить и то, что старший Андрей, дочь которого будто бы была за Косым, умер раньше 1410 г., так как в завещании отца, относимом к этому году, он не упоминается, а упоминается Андрей Радонежский, т. е. меньшой. Мало того, если Андрей-большой действительно был, то он родился ранее 1388 г., когда был заключен договор между Владимиром Андреевичем и Димитрием Донским и их детьми (СГГД. I, № 33), но Андрея в этом договоре нет, нет его и в предыдущих и последующих договорах. Не отвергая, таким образом, полностью известия родословных о двух Андреях у Владимира Храброго, можем утверждать, что если Андрей-большой, или старший, и был, то он умер младенцем. Все же известия, касающиеся Андрея Владимировича, должны быть отнесены к Андрею Радонежскому. Уже одно то в указанных родословных неверно, что, вопреки летописным известиям, они считают женой Косого дочь не Андрея Радонежского, между тем как по хронологическим соображениям известие Воскресенской летописи (VIII, 97) должно быть отнесено именно к Андрею Радонежскому. Сообщения Сахаровских родословных находятся также в противоречии с летописными известиями: по этим родословным, дочь Андрея вышла за Косого в 1488 г.; знаменитый пояс, попавший к Косому вместе с рукой дочери Андрея, сорван Софьей Витовтовной с Василия Юрьевича на свадьбе великого князя Василия Васильевича также в 1433 г. Значит, Косой был женат раньше. Но предположим, что Косой женился в том же 1433 г., только несколько раньше великого князя. Если в 1410 г. Андрея-болыиого (так как он не упоминается в завещании отца) уже не было в живых, то его дочери — хотя бы она родилась и в год смерти отца — в 1433 г. было бы 23 года — возраст, до которого в то время редко сидели в девицах. Еще одно соображение. В Воскресенской летописи под 1433 г. в рассказе о свадьбе великого князя и Марьи Ярославны и о переходе вышеупомянутого пояса от Димитрия Донского до Василия Косого, в частности, сказано: «а Иван [Всеволожский] дал его [пояс] за своею дочерию князю Аньдрею Володимеровичю. Потом же, по смерти княже Андрееве и по ордынском приходе, Иван Дмитреевичь княже Андрееву дочерь, а свою внуку, обручал за князя Василия Юрьевича, и тот пояс дал ему». Очевидно, здесь говорится о смерти Андрея и об ордынском приходе, как о недавних событиях, следовавших одно за другим. Какой же здесь имеется в виду ордынский приход? Приход вообще ордынских татар на Русь или приход кого-нибудь из Орды? В последнем случае можно понимать самого же Всеволожского, и в таком случае летопись хотела как будто сказать так: «Потом, по смерти Андрея и по приходе из орды, Иван Димитриевич» и т. д. В 1429 г. приходили татары на Галич и Кострому (ПСРЛ. VI, 143; VIII, 94–95), и великий князь посылал против них Всеволожского; в 1432 г. Всеволожский был в Орде и убедил хана Магмета утвердить Василия Васильевича великим князем (Там же. VIII, 96). Таким образом, что ни понимали бы мы под ордынским приходом, в любом случае мы можем основываться при решении вопроса на двух годах: 1429 и 1432, так что дочь Андрея мы должны считать выданной за Косого или в том, или в другом году. Но так как приход ордынский соединяет, по смыслу летописного известия, два крайних ближайших к нему события: смерть Андрея и замужество его дочери, то, очевидно, здесь имеется в виду смерть Андрея Радонежского и выход за Косого именно его дочери.

824

ПСРЛ. VI, 124; VIII, 64; Ник. IV, 256.

825

ПСРЛ. XV, 487.

826

ПСРЛ. VI, 143; VIII, 94; Ник. V, 94.

827

П. Н. Петров в «Истории родов русского дворянства» называет Ульяну Михайловной и говорит, что по смерти Василия Владимировича удел его перешел к Василию Ярославичу. Но по смыслу завещания Владимира Андреевича жены его детей со своими детьми сидят на уделах своих мужей пожизненно, а потом передают сыновьям. У Василия Владимировича хотя и не было сына и детей вообще, но Ульяна, его жена, имела право сидеть на уделе мужа, а она еще была жива в 1447 г. Ульяна упоминается в завещании Елены Ольгердовны (СГГД. I, № 82). Дата издателей на нем — «около 1452 г.», хотя Елена Ольгердовна умерла в 1437 г. (см. Карамзин V, примеч. 386); она отказывает Ульяне некоторые села. В летописях Ульяна упоминается под 1447 г. (VI, 177; VIII, 120) по следующему случаю: во время борьбы с Юрьевичами великий князь Василий Васильевич послал Михаила Плещеева занять Москву, если это удастся. В день Рождества, когда княгиня Ульяна ехала в Кремль к заутрене, ворота, чрез которые она проезжала, остались незатворенными. Этим воспользовался Плещеев и проник в Москву.

828

ПСРЛ. VIII, 60; Ник. IV, 192.

829

СГГД. I, № 71–74, 78–79.

830

Там же. 82.

831

Там же. № 45. Издатели отмечают, что договор написан около 1433 г.

832

ПСРЛ. III, 141; IV, 123, 125, 212–213; V, 267–268; VI, 170–171; VIII, 112–113; Ник. V, 194–197. В III и IV под 1446 г., в остальных — под 1445 г.

833

Там же. V, 263–269; VI, 174–176; VIII, 117–118; Ник. V, 206–209; СГГД. I, № 49–50.

834

Там же. IV, 131, 146; V, 269; VI, 177–178; VIII, 119–121; Ник. V, 211–214.

835

СГГД. I, № 67, 71 и 72.

836

ПСРЛ. VI, 180; VIII, 125; Ник. V, 221.

837

Там же. IV, 132, 147; V, 279; VI, 181; VIII, 147; Ник. V, 284; Соловьев IV, 84.

838

Там же. IV, 148; V, 273; VI, 185; VIII, 150; Ник. V, 289.

839

ААЭ. I, № 70; СГГД. № 20, 88–89.

840

Сын Отечества. 1842, № 1.

841

ПСРЛ. VI, 285; VIII, 214.

842

Что Василий Ярославович женат был дважды, в этом нет никакого сомнения ввиду ясного свидетельства летописей (VII, 181; VIII, 147: «А сын его князь Иван первыа жены и княгини его другаа бежали из Боровска в Литву»). Что же касается детей его от второго брака, то относительно их есть некоторые недоразумения. Мы ничего не знаем о времени женитьбы Василия Ярославича и рождения у него детей. Если Елена Ольгердовна писала завещание в год своей смерти, то Василий Ярославич в первый раз женился после 1437 г., так как в завещании бабки упоминается только он один. Далее в договорной грамоте его с великим князем, относимой ко времени «около» 1451 г. (см. т. I), читаем: «И мне великому князю и моему сыну вел. кн. Ивану и моим детем под твоею княгинею, кого ти Бог даст княгиню, и под твоим сыном кн. Иваном и под меньшими твоими детьми, кою ти Боа даст, блюсти» и пр. Ту же фразу: «кого ти Бог дасть» — читаем и в другом договоре (№ 84), который относят ко времени до 1456 г. Значит, во второй раз Василий Ярославич женился незадолго до «изыманья». Когда же успели родиться у него три сына? В летописной родословной (VII, 238) читаем: «А в изымании у князя Василья были три сыны: Иван, Андрей, Василей, в изымании их не стало». Сахаров говорит, перечисляя детей, что последние три сына, рожденные после заточения отца, похоронены в Богоявленском Костромском монастыре. Но от кого же они родились, если его вторая жена бежала из Боровска с пасынком в Литву? Надо полагать, что вышеупомянутые договоры относятся к более ранним годам, так что три сына у Василия могли родиться до «изымания» и уже с ним попасть в заточение.

843

Полную биографию Юрия Васильевича см. в XIV главе о Дмитровском княжестве.

844

Щекатов (IV, 287), а за ним и Семенов, путая Мосальск с Можайском, говорят, что Можайск был черниговским. Щекатов приводит даже летописную выписку 1231 г.: «Князь Ярослав Переяславский с сыновцы своими Константиновичи пошел с войски на князя Михаила Черниговскаго и вошед в землю его сжег город Ршенеск и стоял под Можайском, все жита и овощи потравил, попустошил и села пожог, возвратился не взяв Можайска и не учиня мира». Ярослав тогда сжег Серенек и осаждал Мосальск, а не Можайск. Но и в том и в другом случае суть дела не меняется: Можайск начинает упоминаться с XIII в. (ПСРЛ. I, 194–196; VII, 137; Ник. III, 62).

845

Федор Ростиславич Черный, князь Можайский, был потом князем Ярославским. См. его биографию выше.

846

ПСРЛ. VII, 183; Ник. III, 100.

847

СГГД. I, № 21, 22 и 24.

848

ПСРЛ. VI, 130; Ник. IV, 278.

849

СГГД. I, № 25–26.

850

Там же. № 34; ПСРЛ. IV, 353; VI, 108; VIII, 56; Ник. IV, 188.

851

ПСРЛ. I, 233; VIII, 42; XV, 441; Ник. IV, 131.

852

Там же. V, 251; VI, 130; VIII, 71; Ник. IV, 131, 278–279. По III, 100;

IV, 103, 142, Андрей прибыл в Новгород в 1399 г.

853

Там же. VI, 136; VIII, 83; XV, 483; Ник. V, 23. Не отмечаем в тексте, что в 1413 г. в Колоче, относившейся к его отчине, явилась чудотворная икона Богоматери. (Там же. III, 105; IV, 114; V, 259; VI, 140; VIII, 86; Ник.

V, 48.) Конечно, о чуде именно этой иконы можайский князь писал игумену Белозерского монастыря Кириллу, который в свою очередь отправил Андрею Димитриевичу послание (в AH. I, № 16 неверно отнесено к 1408–1413 гг.), весьма любопытное по некоторым указаниям на тогдашние нравы. Сказав, что, видя явленное милосердие Божие, нужно тем более припоминать грехи свои, Кирилл продолжает: «и ты, Господина, смотри того: властелин еси в отчине от Бога поставлен люди, Господине, свои уймати от лихаго обычая. Суд бы, Господине, судили праведно, как пред Богом право; поклепов бы, Господине, не было; судьи бы, Господине, посулов не имали, доволны бы были уроки своими… И ты, Господине, внимай себе, чтобы корчмы в твоей вотчине не было; занеже, Господине, то велика пагуба душам: крестьяне ся, Господине, пропивают, а души гибнут… Такоже, Господине, и мытов бы у тебя не было, понеже, Господине, куны неправедный; а где, Господине, перевоз, туто, Господине, пригоже дати труда ради. Тако же, Господине, и разбоя бы и татбы в твоей отчине не было… Тако же, Господине, уймай под собою люди от скверных слов и от лаяния… А крестьяном, Господине, не ленись управы давати сан… Блюди и себе, Господине, опасно: в церкви, Господине, стоя, беседы не твори и не глаголи, Господине, никакого слова празна; и аще кого видиши от вельмож своих иди от простых людей беседующа в церкви, и ты ин. Господине, възбраняй…» и пр.

854

Если не считать, что он упоминается в некоторых грамотах, как, например, в духовных Ивана Калиты (№ 21) и Семена Гордого (№ 24), который поручает братьям свою супругу и пр.

855

ПСРЛ. V, 263; VI, 143; VIII, 92; Ник. V, 82–85. См. выше и соответствующее место под Юрием Галицким.

856

Там же. V, 264; VI, 148; VIII, 96; Ник. V, 111.

857

Там же. VI, 132; VII, 237; VIII, 76; Ник. IV, 306.

858

Анастасия Александровна умерла в 1451 г. Там же. V, 270; VI, 277.

859

См. ниже, где речь будет об этом договоре.

860

Само собой разумеется, он мог родиться между 1403 и 1432 гг., т. е. годами брака и смерти его отца.

861

СГГД. I, № 46–47.

862

См. соответствующее место под великим князем Василием Васильевичем в т. I.

863

ПСРЛ. VIII, 98; Ник. V, 116–117.

864

Там же. VIII, 99; Ник. V, 121.

865

Только под 1443 г. есть известие, что он схватил в Можайске Андрея Димитриевича, а жену его сжег (ПСРЛ. V, 267; VIII, 170; Ник. V, 193). Андрей Димитриевич — отец Григория Андреевича Мамона, близкого советника Ивана III. См. Софийскую 2-ю (VIII, 230), где объяснено, что жена Андрея Димитриевича сожжена за волшебство.

866

СГГД. I, № 61. Договор написан 17 июля 1445 г., когда Василий Васильевич был еще в плену. С. М. Соловьев (IV, примеч. 78) полагает, что за Ивана Андреевича договаривался его брат Михаил, находившийся вместе с великим князем в плену.

867

ПСРЛ. III, 141; IV, 126, 213; V, 268; VI, 170–174; VIII, 112–113, 115–116; Ник. V, 195–199, 202–207; СГГД. I, № 62.

868

Там же. IV, 126 (под 1448 г.); V, 269; VI, 176–178; VIII, 118, 120; Ник. V, 209, 212.

869

СГГД. I, № 67. Издатели отметили, что эта договорная запись сделана в 1448 г. На самой записи дата не выставлена, а потому надо полагать, что издатели выставили ее на основании собственных соображений. Но нет сомнения, что запись сделана раньше послания духовенства к Шемяке (AH. I, № 40), а оно написано 29 декабря 1447 г. Таким образом, перемирную запись надо отнести к началу 1447 г., иначе договоры Ивана Андреевича с великим князем под № 63 и 66 и договор великого князя с Иваном Федоровичем Рязанским под № 65, в котором также участвует можайский князь, будут находиться в хронологическом противоречии с их содержанием при сравнении их с посланием духовенства к Шемяке.

870

СГГД. I, № 63.

871

Там же. № 66; Акты Зап. Росс. I, № 49; ПСРЛ. IV, 181, 146; V, 269.

872

ПСРЛ. IV, 132, 147; V, 271; VI, 180; VIII, 144; Ник. V, 278.

873

АН. I, № 56.

874

ПСРЛ. VI, 180; VIII, 144; Ник. V, 278.

875

ААЭ. I, № 70.

876

См. его полную биографию в главе об удельном княжестве Дмитровском.

877

См. биографию Андрея выше.

878

СГГД. I, № 32. Издатели печатают «Почен» (Новый городок, Лужа и пр.) с большой буквы, принимая это слово за собственное имя. Нам сдается, что это слово надо читать «почен», т. е. начиная, так как Почен, город или селение, неизвестен.

879

СГГД. I, № 64. Признаемся, что не знаем и не добились, почему определенные места, волости и города назывались отъездными и отъезжими по другим грамотам. Из приведенного отрывка грамоты видно только, что отъездный город или волость могли образовать из себя самостоятельный удел и, в свою очередь, иметь свои отъездные места.

880

СГГД. I, № 45–47, 49, 50.

881

ПСРЛ. III, 141; IV, 123, 125, 213; V, 267, 268; VI, 170–171; VIII, 112–113; XV, 492; Ник. 194–200. По некоторым летописям, сначала был поход на Улу-Махмета, а потом — бой при Суходрове; по другим — наоборот; по некоторым во время набега литовцев Михаила не было дома, и следовательно, надо предположить, что он был в походе на Улу-Махмета, по другим — он был болен, по третьим — сам ходил на литовцев. Мы изложили в тексте события так, как они изложены в большинстве летописей.

882

Большая часть летописей помещает это событие под 1446 г., именно: III, 141; IV, 213; VI, 172; VIII, 114; Ник. V, 201, и эти летописи относят выход из плена к 1 октября; остальные летописи: V, 268; VI, 277 (собственно, одна редакция) относят выход из Курмыша к 1445 г., причем первая говорит, что великий князь вышел из Орды осенью, а затем говорит о землетрясении, бывшем в Москве 1 октября. Относительно выкупа, какой великий князь обязывался дать Улу-Махмету, в Сольвычегодске существует предание, по которому Улу-Махмету заплачено 200 000 Лукой Строгоновым, новгородским купцом. То же самое есть и в местной летописи. (См. Яросл. губ. вед. 1852. № 28.)

883

Соловьев IV, 67–68, примеч. 78; СГГД. № 61 (сказано, что договор написан 17 июля 1445 г., а в Библиоф. I, с. 954–13 июля. Последняя приняла, вероятно, славянский численный знак Гз за 13 по сходству буквы «з» с цифрой «3»).

884

СГГД. I, № 64.

885

Там же. № 65.

886

Там же. № 67. См. соответствующие места под Шемякой.

887

Ник. V, 215; Акты Зап. Росс. I, № 50. Условия договора см. под Василием Темным в т. I.

888

СГГД. I, № 75.

889

Там же. № 90–94.

890

ПСРЛ. VI, 9, 14, 191–193; VIII, 163–164, 166–167; Ник. VI, 25, 27, 31, 83.

891

Там же. IV, 134, 153–154; VI, 20–21 (под 1481 г.), 223–224; VIII, 205–207; Ник. VI, 112; Арханг. 186–187. Здесь отметим один случай из жизни Михаила Андреевича, бывший года за два перед тем, т. е. в 1478 г. У митрополита Геронтия произошла ссора с архиепископом Ростовским Вассианом из-за Кириллова Белозерского монастыря, относившегося к Ростовской епископии. Но монахи монастыря и особенно игумен Нифонт, «превознесшесь высокоумием и богатством», не захотели быть «под правдами ростовских владык» и начали хлопотать чрез Михаила Андреевича об освобождении от власти ростовского епископа. Митрополит дал грамоту, по которой монастырем должен был заведовать Михаил Андреевич. Ростовский владыка обратился к великому князю и просил суда с митрополитом. Последний, убоявшись суда, упросил великого князя прекратить дело, и великий князь приказал ведать монастырь по старине. См. Карамзин VI, примеч. 629.

892

СГГД. I, № 118.

893

ПСРЛ. VIII, 217. Михаил Андреевич погребен в Боровском Пафнутьеве монастыре. На погребении присутствовал и Иван Иванович, великий князь, как назывался еще до занятия великокняжеского стола старший сын Ивана III.

894

В грамоте Елены, уже жены Михаила Андреевича, Вогнемскому по-сельскому о ежегодной даче в Кириллов монастырь сыров и масла, упоминается игумен Кассиан, бывший на игуменстве с 1448 по 1468 г., следовательно, брак Михаила состоялся до 1448 г. (Доп. к AH. I, № 191).

895

ПСРЛ. VIII, 153; Ник. VI, 5.

896

Там же. V, 274; VIII, 157 (под 1470 г.); XV, 497 (то же).

897

Там же. VI, 9, 193; VIII, 163–167; Ник. VI, 25, 27–31, 33.

898

Там же. IV, 151; VI, 31, 195; VIII, 174; Ник. VI, 46–47.

899

Там же. VI, 209, 212, 220; VIII, 187, 190, 198.

900

Там же. VI, 223; VIII, 204.

901

Там же. VI, 235; Карамзин VI, примеч. 288.

902

СГГД. I, № 118–120.

903

Карамзин VI, 153, 155, примеч. 396.

904

ПСРЛ. VI, 235; Карамзин VI, примеч. 288.

905

ПСРЛ. III, 8; VII, 60, 219; IX, 198; в V, 160–161 под 1157 г. В географическом словаре Семенова говорится, что Юрий, назвав заложенный город по имени новорожденного сына, отдал его последнему в удел, которым Всеволод и владел будто бы до 1177 г., т. е. до своего вступления на великокняжеский стол. Излишне, кажется, говорить, в каком противоречии эти сведения находятся с летописями (как известно, Андрей Боголюбский выгнал с Суздальской земли своих братьев, которые до 1176 г. проживали на юге); заметим только, что словарь Семенова в данном, как и во многих других случаях, следует Киевскому синопсису, которому во многом не только можно, но и следует не доверять.

906

См. выше.

907

Несколько подробнее этот эпизод рассказан в главе о Ростовском княжестве, в конце введения в эту главу.

908

Потому-то, может быть, и сын Всеволода Ярослав, получив от отца Переславль, владел и Дмитровом.

909

Теперь Веля, текущая по границе Владимирской и Московской губерний.

910

ПСРЛ. I, 104 (под 1181 г.); II, 123, 124, 318; IV, 15; V, 167–168; VII, 96.

911

Там же. I, 223; III, 62; IV, 32; VII, 141.

912

См. выше.

913

СГГД. I, № 34.

914

См. выше. Полную биографию Александра Невского см. в томе I.

915

См. биографию его в главе о Галицком княжестве.

916

Ник. III, 65; ПСРЛ. VIII, 174: «Преставися князь Давыд Константинович, внук Ярославль, галичский и дмитровский». Биографию его см. выше.

917

ПСРЛ. VIII, 49; Ник. IV, 147. По Троицкой летописи (I, 223), он родился 26 июня и крещен игуменом Сергием (преподобным).

918

Там же. VIII, 57; Ник. IV, 188; СГГД. I, № 34. О переходе Углича и других волостей от одного князя к другому см. в биографии углицкого князя Константина Димитриевича.

919

СГГД. I, № 38.

920

Там же. № 37.

921

ПСРЛ. III, 102–103; IV, 109, 197 (под 1407 г.); V, 19 (то же), 256; VI, 132 (под 1405 г.); Ник. IV, 316; Карамзин V, примеч. 197.

922

Там же. VI, 133; VIII, 80; Ник. V, 8 (под 1407 г.). Софийская 2-я называет жену Петра Евфросинией без всяких оговорок, а Воскресенская под 1466 г. говорит, что она скончалась, «жив длого в чернцех и в схиме на Москве, у Вознесение, нареченная в мнишеском чину Ефросиниа». «Указатель к 8 тт. ПСРЛ», неизвестно на каком основании, дает ей монашеское имя Евпраксия, и тот же указатель, а также Головин в своей «Родословной росписи» (№ 513) и Хмыров (№ 738) почему-то считают ее отца новгородским тысяцким. Полиевкт не был тысяцким; последним тысяцким, и притом не новгородским, а московским, был его отец Василий Васильевич, умерший в Москве в 1374 г. (Ник. IV, 39).

923

Там же. VI, 136; VIII, 83; Ник. V, 23.

924

Там же. XV, 485; Ник. V, 36.

925

Ник. V, 82 и след.

926

ПСРЛ. V, 263 (под 1427 г.); VI, 143; Ник. V, 94. Он умер в Дмитрове, а положен в Москве в церкви Архангела Михаила. В Софийской 1-й сказано, что он умер в субботу мясопустную.

927

Там же. Ill, 111; IV, 121, 206; V, 264; VI, 143, 148; VIII, 95–97; XV, 489; Ник. V, 98, 108, 111; Татищев IV, 504.

928

См. биографию Василия Юрьевича в главе о Звенигородском княжестве.

929

СГГД. I, № 45.

930

Там же. № 71–74.

931

Там же. № 78–79, 84–85. Биографию Василия Ярославича см. в XII главе.

932

ПСРЛ. V, 267; VI, 170, 172, 277; VIII, 114. Крестил троицкий игумен Зиновий.

933

ПСРЛ. V, 268–269; VI, 173–174, 275–277; VIII, 115, 117–119.

934

Там же. V, 268–269; VI, 173–176; VIII, 117–119; Ник. V, 218.

935

Там же. VI, 179; VIII, 123–124; Ник. V, 218. В Воскресенской летописи отмечено, что отец по возвращении в Москву после ухода татар «целова его».

936

Там же. VI, 180; Ник. V, 279. Никоновская летопись замечает, что тогда же убит князь Семен Бабич, «а не на суйме [не в стычке], но притчею некоею». Здесь же отметим, что в том же году Юрий участвовал в церковной церемонии по случаю возвращения в Смоленск из Москвы Смоленской иконы Богоматери (VIII, 145; Ник. V, 279), а в 1460 г. перед его двором заложили каменную церковь во имя Иоанна Предтечи (VI, 148; V, 272).

937

Там же. IV, 127 (под 1461 г.), 219–220; V, 33 (под 1461 г.); VI, 182, 321; VIII, 148; Ник. V, 286 и след. В эту поездку он посетил хутынский монастырь (IV, 324). Это примечание относится и к двум предыдущим абзацам.

938

Там же. IV, 148; V, 273–274; VI, 185, 277; VIII, 150; СГГД. I, № 83, 86, 87.

939

Там же. VIII, 158; Ник. VI, 5.

940

Там же. IV, 132, 133 (под 1470 г.), 149; V, 274–275; VI, 278 и VIII, 157–158 (под 1470 г.); XV, 497; Ник. VI, 13.

941

Там же. IV, 133; VI, 9, 12, 13, 193; VIII, 162–167; Ник. VI, 22 и след. Здесь же отметим, что он участвовал в том же году в торжестве при закладке нового Успенского собора, при перенесении мощей московских чудотворцев и при открытии мощей митрополита Петра. (Там же. VIII, 171–173.)

942

Там же. IV, 151; VI, 31–32, 195; VIII, 174; Ник. VI, 46–47.

943

Там же. IV, 244; VI, 32, а 195 — под 1472 г.; VIII, 175; Ник. VI, 48. Панихиду и погребение совершал митрополит Филипп.

944

СГГД. I, № 97–102, 106–111, 123–126.

945

ПСРЛ. I, 182; VII, 29; Энц. лексикон Плюшара. XI, 382.

946

Там же. I, 163; VII, 95.

947

Там же. VII, 118.

948

Там же. VII, 134.

949

СГГД. I, № 1.

950

Там же. 2, 3 и след.

951

ПСРЛ. VII, 141 и др.

952

Там же. 172.

953

Там же. 180.

954

Карамзин IV, 150.

955

Ник. III, 181; Русский Временник I, 173.

956

ПСРЛ. I, 231; VIII, 17.

957

Там же. VIII, 82; Карамзин V, 93.

958

Там же. 84.

959

П. Н. Петров («История родов русского дворянства») называет Бориса младшим из братьев. Но, как видно из грамот (СГГД. I, № 86–87), моложе Бориса был Андрей-меньшой.

960

ПСРЛ. IV, 146; V, 269; VIII, 122; Ник. V, 216. Далее летописи отмечают его участие в церковной церемонии по случаю возвращения из Москвы в Смоленск иконы Смоленской Богоматери в 1456 г. и его присутствие на погребении отца в 1462 г. (Там же. V, 273; VIII, 145; Ник. V, 280.)

961

Там же. IV, 148; V, 274; VI, 185; Ник. V, 290; СГГД. I, № 86–87. Здесь же отметим, что в 1468 г., когда великий князь Иван Васильевич хотел двинуть на Казань более сильные, чем прежде, рати и сам пошел с этой целью во Владимир, Борис вместе с другими князьями сопровождал его до Владимира. (Там же. VIII, 153; Ник. VI, 5.)

962

Там же. IV, 150; V, 275; VI, 191. Он женился на Ульяне Михайловне Холмской.

963

Там же. VI, 9, 12–13, 193; VIII, 162–166; Ник. VI, 25.

964

Там же. VI, 13, 193; VIII, 166–167; Ник. VI, 31, 33. Под следующим годом Воскресенская летопись отмечает его присутствие на закладке нового Успенского собора. (Там же. VIII, 170–173.)

965

Там же. IV, 151; VI, 31, 195. Под 1473 г. Воскресенская и Никоновская летописи отмечают, что он присутствовал на бракосочетании Ивана III с Софьей Фоминичной и что его двор в Москве был истреблен пожаром. (Там же. VIII, 176–177; Ник. VI, 50, 52.)

966

СГГД. I, № 96.

967

ПСРЛ. VIII, 180; продолж. Нест. 284.

968

СГГД. I, № 97 и 99.

969

ПСРЛ. VI, 200; Ник. VI, 62.

970

Там же. VI, 207, 209–213; VIII, 184–185, 187, 191, 198; Ник. VI, 62 и след. К этому времени относится духовная грамота Бориса (СГГД. I, № 105), в которой он говорит: «Пишу сию грамоту душевную, идучи на дело своего господина и брата старешего… к Великому Новгороду». Что здесь имеется в виду поход 1477 г., а не 1471, видно из того, что в грамоте уже упоминается его сын Федор, который не мог родиться к первому походу, так как Борис женился за месяц с небольшим до этого похода.

971

Подробности этого эпизода см. под Иваном III в томе I.

972

То же.

973

ПСРЛ. IV, 134, 153–154, 265; V, 39, 40, 41; VI, 19–21, 222–224, 231; VII, 261; VIII, 204–206, 213; Ник. VI, 109–110, 112–113, 115; Арханг. 186–187; СГГД. I, № 110–111. Так как эти события происходили в 1479–1481 гг., естественно, в разных летописях они разбиты по годам неодинаково.

974

ПСРЛ. IV, 156; VI, 237; VIII, 216; XV, 500; Ник. VI, 120; СГГД. I, № 123.

975

Там же. VI, 39; VIII, 223; Ник. VI, 127–128.

976

Там же. IV, 160; Ник. VI, 129–130.

977

Там же. IV, 164, 263; VI, 15 (в вариантах); VIII, 4, 228; XV, 501; Ник. VI, 140. День кончины разными летописями указывается различно: 22, 25 и 26 мая.

978

Что у Бориса была не одна дочь, как полагают (например, Хмыров, № 355 и 390), видно из его завещания, в котором, в частности, говорится: «А что мои дочери и за кем велит Бог им быти, и моя княгини и мой сын возмут с отчины да тем их отдадут» (СГГД. I, № 105). Что Анна была за князем Ростовским, видно из завещания жены Бориса Ульяны: «Да что ми Господар мой князь великия велел дочере моей приданое взяти свое у зятя у своего, у князя у Петра у ростовскаго: ино меня того приданого не дошло: чей золота» и пр. Сравнительно очень много Ульяна отказывает своей внучке Евдокии, дочери Анны.

979

СГГД. I, № 105.

980

Там же. № 129.

981

Разряды. Карамзин VI, 187 и относящееся сюда примеч.

982

ПСРЛ. I, 363; VI, 48, 244; VIII, 242–243; Карамзин VI, примеч. 541.

983

СГГД. I, № 144.

984

ПСРЛ. VI, 49; VIII, 246. А Псковская 1-я (IV, 282) помещает это событие под 1508 г., впрочем, и под 1506 г. (в вариантах) говорит о том же. Как видно из завещания жены Бориса Васильевича (СГГД. I, № 131), жену Федора звали Марией. В своей духовной (СГГД. № 151) Федор пишет: «Пишу сию грамоту душевную, идучи на дело своего государя… х Казани». Издатели СГГД ставят на этой грамоте дату: «около 1523 г.», когда действительно происходила сумятица на Казанской земле. Но здесь имеется в виду более ранний поход 1506 г., так как Федор умер в 1513 г. В «Др. росс, библ.» стоит тот же 1523 г.

985

Карамзин VII, примеч. 94.

986

ПСРЛ. VI, 253; VIII, 233; Ник. VI, 194. Положен в Иосифовском Волоколамском монастыре.

987

Там же. VI, 49; VIII, 244; Ник. VI, 170; СГГД. I, № 151.

988

СГГД. I, № 21–22.

989

Там же. № 25.

990

Там же. № 34.

991

См. его биографию в XI главе.

992

Там же. СГГД. I, № 52–54.

993

См. его биографию в VII главе.

994

СГГД. I, № 86.

995

См. об отъездных волостях в XIV главе.

996

ПСРЛ. VI, 49; VIII, 244; Ник. VI, 170.

997

СГГД. I, № 132.

998

Там же. № 141.

999

Описание о древн. г. Вологды — Рукой. Румянц. музея (Востоков. Описание Рум. музея, 219). См.: Огородников Е. Вологодская губ. Список населенных мест по сведениям 1859 г. Изд. Центр. Статистического комитета Министерства внутренних дел; Ист. значение земель Волог. губ. Вологодские губ. вед. 1846. № 13.

1000

См. «Вологодск. епарх. вед.» (1873. № 8), где напечатан «Вологодский летописец» — свод четырех отдельных вологодских летописей с примечаниями редактора Н. Суворова. Одна из летописей известна под именем Летописи Ивана Слободского, Вологжанина, который был архиерейским певчим в конце XVII в. при вологодском архиепископе Гаврииле и довел свою летопись от 1341 до 1686 г.; другая принадлежит вологодскому помещику Алексею Александровичу Засецкому под заглавием «Исторические и топографические известия по древности о России и частно о городе Вологде и его уезде, из разных печатных и рукописных российских и иностранных книг и из собственных примечаний собранные» (1-е изд. — 1780 г., 2-е — 1782 г.). Этой книгой пользовались, заметим от себя, и другие, например Фриз, для составления хронологических заметок об Устюге. Остальные две летописи неизвестных составителей, они были напечатаны в «Волог. губ. вед.» (1857) под двумя заглавиями: «Историческая летопись» (1351–1664) и «Новая историческая летопись» (1147–1655). Сравнительно важнейшая из них — летопись Засецкого, так как она дает указания на источники.

1001

СГГД. I, № 2. (Договор Ярослава, князя Тверского и великого князя Владимирского, с Новгородом.)

1002

См. Вологодские губ. вед. 1846. № 13.

1003

См. его статью «Вологда» в XII т. Энц. лексикона Плюшара.

1004

Вологодская губ. Список населенных мест и пр.

1005

Там же; и Засецкий. С. 21.

1006

Там же; Вельск в историко-стат. отнош. // Волог. губ. вед. 1846. № 20.

1007

Надеждин в вышеупомянутой статье.

1008

Летопись семисотлетнего существования Устюга Великого // Волог. губ. вед. 1857. № 13.

1009

СГГД. I, № 1–2.

1010

Там же. № 15.

1011

Ник. III, 56–57.

1012

См. вышеуказанную статью Надеждина.

1013

СГГД. I, № 15.

1014

Там же. № 20.

1015

Там же. № 41.

1016

См. Летопись Засецкого. Вероятно, по этому-то случаю и приходили в Москву новгородские послы в 1390 г., когда великий князь назначил наместником Новгорода Евстафия Сыту.

1017

См. биографию Василия Косого в XI главе.

1018

СГГД. I, № 86 и 87.

1019

Там же. № 112.

1020

См. вышеуказанную статью.

1021

Алегам, старший сын Ибрагима, занявший Казанское царство, вопреки желанию Ивана III, по смерти отца (1486 г.).

1022

ПСРЛ. IV, 147; V, 271; VIII, 144 (под 1453 г.). По Ник. V, 221, он родился 1 августа. Здесь же отметим, что в 1456 г. Андрей был принесен на церковную церемонию по случаю возвращения из Москвы в Смоленск Смоленской иконы Божией Матери. (Там же. VIII, 145; Никон, V, 280.)

1023

Там же. IV, 148; V, 274; VI, 186; VIII, 150; Ник. V, 290; СГГД. I, № 86–87.

1024

Там же. VIII, 153; Ник. VI, 5.

1025

Там же. VIII, 155; по VI, 189, поход был в 1470 г.

1026

Там же. VI, 9, 192–193; VIII, 163; Ник. VI, 25.

1027

Там же. VIII, 168; Ник. VI, 34, 37, 39, 42. Под тем же годом указанные летописи отмечают участие Андрея в торжестве при закладке нового Успенского собора, при перенесении в него мощей московских чудотворцев и открытии мощей митрополита Петра.

1028

Там же. VIII, 173: «Князь велики братию свою отпустил с многими людми к брегу».

1029

Там же. VIII, 175–176; Ник. VI, 48, 50.

1030

См. т. I и соответствующее место в биографии Юрия Васильевича, в гл. XIV.

1031

СГГД. I, № 96, 97 и 99.

1032

ПСРЛ. VIII, 180; в IV, 148 и V, 274 о даче Андрею Тарусы и Городца говорится под 1462 г., где речь идет вообще о наделах братьев по завещанию Василия Темного: «А князю Ондрею Васильевичю досталося: Вологда да Озерье, да князь великый пожаловал его, придал ему Торусу да Городец у Серпухова». Очевидно, составитель этого летописного свода иногда старался обобщать факты, группировать однородные. Под 1477 г. в Воскресенской летописи говорится о преставлении (1 мая) преподобного Пафнутия Боровского, основателя Рождествобогородицкой обители на р. Протве близ Боровска, и о том, что ни из города, ни из селений никто не пришел к гробу умершего и что из мирских священников «прилунился» только один Никита, духовник князя Андрея Васильевича-меньшого. В Ник. VI, 72 — под 1477 г.

1033

Там же. VI, 207–208, 210–212, 220; VIII, 184–186, 188–190, 192, 198–199; XV, 498; Ник. VI, 75, 77, 79, 82, 84, 87, 90, 103, 104. По VIII, 201–202 и по Никоновской летописям, в 1479 г. Андрей присутствовал на освящении Успенского собора, а также, хотя был и болен, на перенесении мощей митрополита Петра в этот собор. Но та же летопись вместе с другими о том же говорила много раньше.

1034

Подробности см. под Иваном III в т. I.

1035

ПСРЛ. IV, 134 (под 1481 г.), 153–154; VI, 20–21, 223–224; VIII, 204–217; Ник. VI, 111, 114. Так как этот эпизод начался в 1480 г., а окончился в 1481, естественно, некоторые отдельные факты его в одних летописях помещены под одним годом, а в других — под другим.

1036

Там же. IV, 154; V, 261; VI, 21, 35, 232; VIII, 213; Ник. VI, 115. По одним летописям, он скончался 5-го, по другим — 10 июля, по третьим — весной.

1037

СГГД. № 112. См. т. I.

1038

Щекатов. Геогр. слов. V, 1236; Семенов. Геогр. — стат. слов, (под словом «Суздаль»).

1039

Списки со сказания Федорова и до сих пор ходят по рукам во Владимирской губ. Нам пришлось видеть один такой список в самом Владимире. Сказание Анании напечатано в «Вивлиофике» Новикова.

1040

Щекатов. Геогр. сл. V, 1237; Шаганов Н. Кидекша // Нижегор. губ. вед. 1847. № 68. Митрополит Евгений. Словарь истор. духовн. писат. I, 34.

1041

Карамзин I, примеч. 302.

1042

Там же, примеч. 432. Под Польской землей тут имеется в виду, вероятно, Суздальская, в которой есть названия городов с добавлением прилагательного «польский», как Юрьев; так же назывались иногда «залесские» города Переславль и Владимир; а г. Шаганов в вышепомянутой статье неизвестно откуда взял «Польскую землю или Опольскую в нынешней Владимирской губернии».

1043

ПСРЛ. I, 63–64; также V, 135.

1044

Щекатов. Геогр. слов. V, 1237.

1045

Карамзин II, 39–41, примеч. 50 и 115.

1046

ПСРЛ. I, 70; II, 268; V, 189; VII, 333.

1047

Это видно будет как из краткой истории г. Суздаля, так и из биографии суздальско-нижегородских князей.

1048

ПСРЛ. I, 98, 107; II, 281; VII, 8, 10, 242.

1049

Там же. I, 108–109; II, 282; V, 150; VII, И. «Преиде Пожар» — так корректировал издатель Воскресенской летописи, а в Лаврентьевской летописи — «перешед пожар». В Ипат. и Хлебн. списках читаем «пежар», а в Рукописи Московского архива Министерства иностранных дел № 5 — «пьжар». Нельзя ли увидеть здесь Погара, от которого произошло прозвище князей Пожарских? Географические соображения не оставляют, кажется, в этом сомнения.

1050

Там же. I, 189; VII, 129; Карамзин II, 98.

1051

Там же. I, 199, 225; II, 338; VII, 144; Ник. III, 25.

1052

ПСРЛ. VII, 156; Ник. III, 26–27. Тверская летопись (с. 386) называет Ивана князем Стародубским еще тогда, когда Ярослав был в Орде.

1053

С. М. Соловьев (III, 191) удивляется, что Андрей занял великокняжеский стол, а его старший брат Александр — Киев, Новгород и Переславль-Залесский; П. Н. Петров («История родов русского дворянства»), напротив, видит доказательство старшинства Андрея именно в том, что Андрею, а не Александру ханом дан Владимир. Но дело в том, что годов рождения мы не знаем ни того ни другого, а что хан назначил великокняжеский стол Андрею, так это немудрено: во-первых, ханская власть хоть и признавала в своих русских улусах обычаи, как право старшинства, но она же часто и нарушала эти обычаи. Может быть, предположение наших историков, что хан видел в Александре, как человеке с умной головой, какую бы то ни было опасность, правдоподобно, — а тогда и немудрено, что он хотел лишить его тех материальных средств, какими мог располагать великий князь, хотя в чувствах братьев и ошибся: мы припоминаем возглас Андрея насчет татар, когда ему пришлось бежать от них из Руси.

1054

Сведений о годах рождения детей Андрея Ярославича в летописях нет.

1055

Покойный П. И. Мельников старается (помнится, в «Нижег. губ. вед.» за 1842 г.) доказать, что Новгород на Оке назван Нижним потому, что первоначально этот город стоял выше теперешнего его местонахождения, а потом был перенесен ниже по течению Волги. Что касается перемещения города с одного места на другое — это верно; но выводить отсюда название Нижний — дело личного взгляда. Основывая Новгород на Оке, Юрий, естественно, должен был дать ему еще придаточное название, чтобы отличать свой Новгород от Великого. Тот же П. И. Мельников (см. его статью «Истор. известие о Н. Новгороде» в «Отеч. записках». 1840. № 7) высказывает мнение, что Юрий дал название Новгород построенному им на берегах Оки и Волги городу потому, что свои владения и свой великокняжеский титул считал неполными, не имея во власти города, носившего название столицы Рюрика; обладание таким городом было в понятиях князей и народа синонимом княжеского старшинства.

1056

См. Н. Храмцовского: «Краткий очерк истории и описание Нижнего Новгорода» (Н. Новгород, 1857). Часть 1-я. В следующих примечаниях мы будем для краткости ставить только фамилию автора «Кратк. очерка ист. и опис. Н. Новгорода». Храмцовский много пользовался «Нижегородским летописцем», изданий которого до последнего времени было два: в «Библиофике» Новикова и в ученых записках Казанского университета (1836 г. Кн. II). Но в последнее время вышло издание местного деятеля по русской истории г. Гациского, замечательное тем, что издатель отступил от рутины, которая общепринята при подобных изданиях. Он издал текст «Нижегородского летописца» по всем известным спискам, и притом синхронистически поставив эти списки в столбцах примерно так, как напечатан Указатель к ПСРЛ. Есть и перевод на современный язык. При всех этих достоинствах издания нельзя не упрекнуть издателя за некоторые, по нашему мнению, промахи: во-первых, как давнишний деятель по истории не только в крае, но и вообще и, кажется, секретарь Статистического комитета, он должен был бы объяснить все географические названия, встречающиеся в «Летописце» (известно любому, не обладающему большой библиотекой, какие трудности представляют справки о подобных вещах); во-вторых, в «Летописце» чрезвычайно много ошибок, и этого издатель почти нигде не исправляет в примечаниях. По «Летописцу» выходит, что Димитрий Донской жил в XIII в., а издатель молчит! Наконец, в-третьих, года от Р. X. в одних столбцах верно проставляются с годами от Сотворения мира; в других — совершенно различно. Даже такие даты встречаются: в одном столбце годы от Сотворения мира и Р. X. верно поставлены, но в следующем столбце год от Сотворения мира тот же, что и в первом, а рядом с ним в скобках год от Р. X. уж совсем не подходящий! Что же это значит?

1057

Храмцовский. Ч. I.

1058

ПСРЛ. I, 169; VII, 128. Почти каждый старинный город имеет свою легенду о своем первоначальном существовании. Нижний Новгород также имеет свою легенду. Передаем ее так, как передает ее автор статьи Мельников: «История Н. Новгорода до 1350 г.» (Нижет, губ. вед. 1847. № 2), нашедший эту легенду в одном сборнике XVIII в. Во времена стародавние на том месте, где теперь стоит Нижний Новгород, жил месегетинин или мордвин по имени Скворец, друг и помощник Соловья Разбойника, связанного Ильей Муромцем. Скворец имел 18 жен и 70 сыновей, все они жили вместе, пасли стада на горе и по вечерам гоняли их на водопой на Оку. Здесь же, в ущелье, жил старый чародей Дятел, также друг Соловья. Скворец спрашивал его о будущей участи своего потомства. «Если потомки твои, — отвечал Дятел, — будут жить мирно между собой, то долго будут владеть этими местами, но если станут враждовать друг с другом, придут от запада русские, разгонят их и построят в устье Оки град камень крепок зело-зело и не одолеют его силы вражеские». Потом Дятел просил Скворца о честном его погребении, и когда он умер, Скворец похоронил его на месте нынешнего Благовещенского монастыря. И прозвалось то место: Дятловы горы. Потомки Скворца, размножась, забыли пророчество Дятла, стали ссориться, и великий князь Андрей Юрьевич разорил их город, а Юрий Всеволодович построил русский город, который предрекал чародей.

1059

Кудьма (в Нижегородском уезде) впадает в Волгу при селе Кадницы на 40 верст ниже Нижнего; Пьяна течет в Симбирской и Нижегородской губ. по Сергачскому, Княгининскому и Ардатовскому уездам; Теша впадает в Оку ниже Мурома, а Алатырь — в Суру. См. Храмцовский. Гл. 1.

1060

ПСРЛ. I, 155; VII, 88.

1061

Там же. I, 189; VII, 128; Ник. II, 348; Ист. Щербатова II, 507. «А ниже Балахны 20 верст под Нижним Новым-градом пала в Волгу река Ока у Дятловых гор» (Книга большому чертежу, с. 139). По одной легенде, найденной покойным Мельниковым в сборнике XVII в., мордвин Абрам или Ибрагим, выйдя из-за реки Кудьмы, поселился при впадении Оки в Волгу на Дятловых горах, покрытых тогда дремучим лесом. У него было 14 сыновей и 3 дочери, для которых он построил 17 домов на том месте, где ныне архиерейский дом. Эта колония была названа Абрамовым или Ибрагимовым городком, а сам Ибрагим был выбран всеми мордовскими племенами в правители (старшина или князь). На этот-то городок и ходили, но не совсем удачно, суздальские войска. Абрам, по легенде, заслышав о том, что суздальские, муромские и рязанские рати идут к его городку, стал его укреплять: обнес его тыном, валами и рвами. В городке было уже до 600 человек. Абрам устроил в двух пунктах укрепления по воротам: одни, широкие, с южной стороны вала, с дубовыми створами, которые засыпал землей, другие потайные, на север от въезда с Волги на гору (коровий взвоз). Подойдя к городку с 14 000 воинов, князь Мстислав, не желая напрасно проливать кровь, вступил с Абрамом в переговоры: он предлагал ему оставить Дятловы горы и признать над мордовскими племенами власть князя Суздальского; Абрам отвечал, что он не прирожденный владыка мордовских племен, а только выборный правитель, почему и не может самолично принимать никаких условий; он просил дать ему четыре года для совета со всеми мордовскими племенами, но Мстислав согласился дать только четыре дня. Абрам спешно разослал чрез тайные ворота гонцов в ближайшие мордовские селения, требуя немедленной помощи. За две ночи через тайные ворота в городок вошло больше пяти тысяч человек, и Абрам, не дожидаясь окончания данного ему срока, вышел чрез южные ворота и ударил на суздальскую рать. Это, впрочем, не принесло мордве пользы: Абрам пал в битве со всей своей ратью, жители городка были перебиты, а сам городок сожжен. Мстислав оставил там 1000 конных и строго приказал им жить почему-то не в городке, а около него. Узнав о судьбе Абрама и его соратников, мордва задумала отомстить своим врагам. Но суздальцы, имевшие в мордве шпионов, которые известили их о замыслах соплеменников, опередили вшестеро сильнейшего врага: они выехали навстречу мордве, верстах в 10 от городка встретились с ней, с криком пробились через ее нестройную массу и Березопольем поскакали к Боголюбову. Опомнившись от неожиданности, пешая мордва хотела преследовать врага, но конные суздальцы сумели ускакать от преследования. Березопольем, которое упоминается в этой легенде, называлась в то время местность в нынешнем Нижегородском и частью в Горбатовском уездах, покрытая труднопроходимыми в старину березовыми лесами. См. «Нижег. губ. вед.» (1845. № 3; 1847. № 7), где напечатана эта легенда.

1062

ПСРЛ. I, 190; IV, 28; VII, 133; Нижегородский летописец под данным годом.

1063

Перетяткович. Поволжье в XV и XVI вв. («Очерки из истории края и его колонизации»); Хвольсон Ибн-Даста, 188.

1064

ПСРЛ. I, 190; VII, 133.

1065

Там же. I, 191; Нижегородская летопись изд. Гациским. См. подробности под Васильком Константиновичем Ростовским или его братом Всеволодом Ярославским.

1066

Там же. Мельников думает, что Русь Пургасова — это рязанцы. См. его статью «Нижегородское Великое Княжество» в «Ниж. губ. вед.» (1847. № 2). Сколько ни приходится тут думать, но, кажется, сказать можно только то, что о смешении славянского племени с инородческим (финским, говоря вообще) до сих пор, кажется, еще ничего не было, хотя в Антроп. обществах накопился некоторый материал.

1067

ПСРЛ. I, 196; VII, 138.

1068

Нижег. губ. вед. 1847. № 3 (статья Мельникова).

1069

Биографию Святослава см. в т. I.

1070

См. его биографию там же.

1071

С. М. Соловьев (а за ним и некоторые другие историки) в своей «Истории России» (III, 278), а также в «Архиве» Калачева и еще раньше «Архива» Калачева в «Симбирском сборнике» (М., 1845) старается доказать, что князья Суздальско-Нижегородские происходят не от Андрея Ярославича, брата Александра Невского, а от сына последнего, Андрея Александровича. При этом историк ссылается на Никоновскую летопись, где Михаил Андреевич Суздальский является сыном Андрея Александровича; в этой летописи под 1365 г. говорится: «Преставися кроткий, и тихой, и смиренной и многодобродетельной князь Андрей Константинович Суздальский, Новагорода Нижнего и Городецкий, внук Васильев, правнук Михайлов, праправнук Андреев, препраправнук Александров, пращур Ярославов… и положен бысть в церкви святаго Спаса в Новеграде в Нижнем, иде же бе отец его, князь великой Константин Васильевич». В своем месте мы обратим внимание на то, что Василий является здесь сыном не Андрея {Ярославича или Александровича, об этом пока не говорим), а Михаила; но обращаем здесь внимание на то, что в той же Никоновской летописи находим подтверждение, что Михаил был сын Андрея Ярославича. Так, под 1264 г. (III, 43) в летописи говорится: «Того ж лета преставися князь ве-ликии суздалскии Андрей Ярославич, внук Всеволож… Сего сынове: Юрьи, Михайлов». Под 1279 г. в той же летописи (III, 67) сказано: «Того ж лета преставись князь великии Юри Андреевичь суздальский, внук Ярославль, правнук Всеволож… И по нем сяде брат его [следовательно, тоже внук Ярославль!] на великом княжении в Суздале князь Михаило Андреевичь». Одно и то же событие казни нижегородских мятежников в 1305 г. разными летописями рассказывается разноречиво: Новгородская 4-я (ПСРЛ. IV, 47) говорит, что тогда «кн. Михаил Андреевич из орды приеха в Нижний Новогород и изби вечники», а в одном варианте (рукой. Царского) Софийской 1-й (V, 204) вместо Андреевич по подскобленному слову написано Ярославич; то же и в Воскресенской летописи, в тексте (VII, 184); в Никоновской летописи под тем же годом сказано, что в Нижнем Новгороде черные люди избили бояр князя Андрея Александровича, что в том же году Михаил Андреевич пришел из Орды в Нижний Новгород и «изби всех вечников». Это, однако, еще не значит, что Михаил вступился за отца: он мог наказать вечников уже за одно своеволие. Но С. М. Соловьев, по-видимому, очень важным доказательством происхождения князей Суздальских от Андрея Александровича считает то, что царь Василий Шуйский, потомок князей Суздальских, публично заявлял о своем происхождении от Невского, а ему ли, дескать, не знать своего родословия? Но этот аргумент, по нашему мнению, слишком слаб. Надо помнить, при каких обстоятельствах Василий Шуйский протолкался до царского трона, и тогда похвальба его перед боярами и толпой о происхождении от Невского будет понятна: ему нужен был знаменитый предок, чтобы его власть была, так сказать, санкционирована в глазах народа. Но есть еще весьма веское доказательство в пользу происхождения князей Суздальских от Ярославича, а не от Александровича, на которое указывал уже в своих лекциях по русскому праву (изд. 1887 г.) проф. Сергеевич. Андрей Александрович женился в 1294 г. на Василиссе, дочери ростовского князя Димитрия Борисовича (ПСРЛ. I, 228; VII, 181; в Ник. III, 93 по ошибке сказано, что он «поя дщерь Василкову ростовскаго»), и мы не имеем никаких данных хотя бы предполагать, что это был второй брак. Правда, Карамзин (IV, примеч. 183), говоря о женитьбе Андрея на Василиссе, в скобках замечает, что это был второй брак Андрея; но не говорит ни о первом браке, ни об источниках, на основании которых считает Василиссу второй женой Андрея. Вероятно, это было просто предположение историографа. Итак, если Михаил Андреевич был сын Андрея Александровича, женившегося в 1294 г., мог ли он сам жениться в 1304 г., когда ему было лет 10, а в 1305 г., когда ему было лет 11, избить вечников? Мог ли сын Михаила, внук Александровича, Василий, умирая в 1309 г. (по Никоновской летописи, III, 105), оставить (по родословным) сыновей Александра и Константина? Очевидно, Михаил был сын не Александровича, а Ярославича. Бархатная книга (I, 67) считает Андрея Александровича бездетным, а Андрею Ярославичу дает только двух сыновей (бездетного Юрия и Василия), среди которых Михаила нет; то же и в родословной «Временника». Другие известия, как увидим в тексте, дают Андрею Александровичу сыновей: Юрия (1295–1297), Бориса (1297–1303) и Михаила, а Андрею Ярославичу — Юрия (ум. 1279), Михаила и Василия. Вообще, надо заметить, что наши родословные князей страдают путаницей не только относительно князей Суздальско-Нижегородских, но и многих других. Известия о детях Андрея Александровича Юрии, Борисе и Михаиле взяты из «Зерцала» Мальгина. Но можно ли, положа руку на сердце, ссылаться на него? Мы со своей стороны даже Бориса, приписываемого Александровичу, готовы были бы приписать кому-нибудь другому, тому же Ярославичу, и считать его не шестилетним ребенком, когда он вводил в Великом Новгороде владыку в «сени» и умирал в Костроме. Вот почему в I томе мы поместили Юрия, Михаила и Бориса, якобы детей Андрея Александровича, в конце биографии последнего и в родословной таблице, но ничего не говорили там о них в первом приложении. Здесь в приложении скажем о них только несколько слов.

1072

См. его биографию в разделе великих князей Владимирских в т. I.

1073

ПСРЛ. VII, 88; «Нижегородский летописец», изд. Гациским, с. 8.

1074

ПСРЛ. I, 186, 214–215; III, 35; IV, 25–26; V, 172, 123–125. Здесь же отметим, что в 1220 г. Юрий Всеволодович, собираясь войной на болгар, послал в Ростов к Васильку Константиновичу сказать, чтобы он шел в Городец; встретившись там с Васильком, Юрий тут же принимает болгарских послов (третье посольство), от которых берет дары и заключает мир, приведя их к присяге по их закону (ПСРЛ. VII, 128). При нашествии Батыя в числе других городов татарами разорен был и Городец.

1075

Наши энциклопедические словари путают Городец Волжский с Городцом на Оке, который впоследствии получил название Касимов. Александр Невский скончался в Волжском Городце, тогда как словарь Щекатова (II, 67) и словарь Плюшара (XV, 19) указывают Городец на Оке.

1076

«Нижегородский летописец», изд. Гациским, с. 8, примеч.

1077

В виде дополнения к очерку состава Суздальско-Нижегородского княжества см. о составе его также в биографии Константина Васильевича.

1078

В биографиях последних князей будут указаны противоречия, встречающиеся даже в официальных документах.

1079

См. его биографию в т. I.

1080

ПСРЛ. VII, 167; Ник. III, 46.

1081

Там же. V, 193; VII, 167. Дубровки или Дубровка — погост в Порховском уезде на р. Удоке, притоке Шелони. См. Барсов Н. Материалы для историко-географ. словаря России. С. 71.

1082

Ныне Везенберг, Эстляндской губ.

1083

ПСРЛ. III, 59; IV, 40; V, 198; VII, 167; Ник. III, 46. Новгородская 4-я, не в пример всем другим летописям, помещает этот эпизод под 6774 г., а под 6776 г., кратко отметив, что «князь Юрьи с новгородци воева Заноровье», переходит к походу князей к Раковору и Раковорской битве, тогда как все остальные летописи совмещают оба эпизода под одним 6776 г. Несмотря на то что в данном случае Новгородская 4-я стоит одиноко, естественно полагать, что новгородцы со своим князем сначала пробовали бороться собственными средствами, а потом, убедившись, что их сил недостаточно, обратились за помощью к другим князьям. Остальные летописи могли совместить оба эпизода под одним годом потому, что дело касается одного и того же предмета, в силу, так сказать, желания обобщить однородные факты.

1084

В Ник. III, 46 сказано, что новгородцы «послаша в Ярославль по князя Дмитрея Александровича, зовуща его к себе на помощь». Очевидно, здесь вместо Ярославль надо читать Переславль, в котором княжил тогда Димитрий Александрович.

1085

ПСРЛ. III, 60; IV, 41 (здесь Юрий назван, конечно, по ошибке Александровичем); V, 194; VII, 168; Ник. III, 46–48. В летописях сказано, что новгородцы стали «в лице против железному полку великой свиньи». Под последними двумя словами имеется в виду форма боевого строя не развернутым фронтом, а углом, клином, наподобие свиной морды. Архан-гелогородский летописец (с. 60), помещающий этот эпизод под 6777 г., плохо понимая дело, говорит, что воеводой у немцев был тогда «Великая Свинья».

1086

В летописях сказано: «в неделю всех святых», а неделя эта (воскресенье) обычно приходится на девятое воскресенье по Пасхе, считая и Светлое воскресенье. В 1269 г. Пасха была 24 марта, следовательно, «неделя всех святых» пришлась на 19 мая.

1087

ПСРЛ. III, 61; V, 195; VII, 169; Ник. III, 49.

1088

Там же. IV, 43; V, 199 (по ошибке назвав здесь Юрием Александровичем); VII, 174; Ник. III, 67. Юрий погребен в Суздальском Рождество-Богородицком соборе.

1089

Ник. III, 67, где сказано под 1279 г.: «И по нем [по Юрии] сяде брат его на великом княжении в Суздале князь Михаило Андреевич». В других летописях этого нет.

1090

См. этого князя в главе о Тверском великом княжестве, а об Андрее в т. I.

1091

ПСРЛ. III, 68, 222; IV, 47; V, 204; VII, 184; Ник. III, 104; Нижегородская летопись в изд. Гациского.

1092

Карамзин IV, примеч. 209.

1093

См. Храмцовский. Краткий очерк истории Н. Новгорода. Гл. I.

1094

Ник. IV, 9.

1095

Некоторые, неизвестно на каком основании, дают Андрею Александровичу детей Юрия (1295–1297), Бориса (1297–1303 в Костроме) и Михаила, а Андрею Ярославичу — Юрия (умер в 1279 г.), Михаила и Василия (см. «Зерцало» Мальгина, с. 297). Борис, сказано там, родился в 1297 г. По летописным известиям (ПСРЛ. III, 67, 222; IV, 45; Ник. III, 96), он в 1299 г. в Новгороде, как новгородский князь, вместе с гражданами, вводит новоизбранного архиепископа Феоктиста на владычний двор. Но мог ли Борис, родившийся, по приведенному известию, в 1297 г., будучи двухлетним младенцем, княжить в Новгороде и вводить на владычний двор нового архиепископа? Одно это заставляет вообще сомневаться в верности приведенного известия относительно детей Андрея Александровича. См. примеч. 1071.

1096

Ник. III, 105, неверно назван здесь Михайловичем.

1097

Летописи под 1312 г. отмечают сильный пожар в Нижнем Новгороде (см. ПСРЛ. X, 177). О принадлежности суздальских пригородов при Александре Юрию Даниловичу Московскому, а при Константине — Семену Ивановичу (Гордому) говорят Мельников и Храмцовский. Основанием для таких предположений служат не совсем ясные известия летописей, по которым в 1311 г. тверской княжич, 12-летний Димитрий Михайлович, с большим войском хотел идти на Нижний Новгород на князя Юрия; летописи так об этом выражаются: «Князь Дмитрий Михаилович тферьский собра вой многы, и прииде ратью в Нижний Новгород на князя Юрья, и не благослови его митрополит столом в Володимерь, и стояв 3 недели а возвратися восвояси» (см. ПСРЛ. IV, 47). То же самое находим в V, 205, т. е. в Софийской 1-й летописи, где, впрочем, вместо «в Володимерь» читаем «в Володимери»; далее: «Князь Дмитрий Михаилович тверьский, собрав воя многы и хоте ити на Новгород Нижний ратью и на князя Юрья» и т. д. (Там же. VII, 168); наконец, Никоновская летопись говорит только, что Димитрий Михайлович хотел идти на Нижний Новгород, но о Юрии не упоминает. Можно ли из этих известий заключать, что Юрий владел Нижним Новгородом? Да и был ли он в 1311 г. в этом городе? В Воскресенской летописи говорится, что Димитрий пошел на Нижний Новгород и на князя Юрия, а это еще не значит, что Юрий владел Нижним Новгородом, тем более что никаких известий, когда и как московский князь завладел Нижним Новгородом, нигде не находим. И когда этот суздальский пригород опять перешел к суздальским князьям? Предполагают, что в 1340 г. в Нижнем сидел также московский княжич (Семен Гордый), на основании одной только Никоновской летописи (III, 172), которая говорит, что Семен Иванович Гордый не присутствовал на погребении отца, потому что был в Нижнем Новгороде. Что же, от 1311 до 1340 г. Нижний Новгород непрерывно был за Москвой? Нет, потому что в 1328 г. (или 1329), по Никоновской летописи (III, 151), нижегородцами распоряжается князь Суздальский; «Кн. Александр Васильевич суздальский пояша всех новгородцев» (конечно, нижегородцев) в поход к Пскову на тверского князя Александра. Почему же в летописях мы не находим известий о переходах Нижнего Новгорода и Городца из одних рук в другие? Ведь не может быть, чтобы эти переходы совершались без борьбы, о которой летописцы бы упомянули. Итак, трудно сказать что-то более-менее определенное о том, владели или нет московские князья суздальскими пригородами, хотя очевидно, что у этого мнения шансов меньше, чем у противоположного. Мнение, что Юрий и Семен владели Нижним и Городцом, высказал П. И. Мельников в «Нижегород. губ. вед.» (1847. № 3 и 4), в статье «Нижегородское великое княжество», а за ним Храмцовский в «Кратких очерках истории Нижнего Новгорода».

1098

ПСРЛ. VII, 200; по Ник. III, 138, хан сам позвал Калиту в Орду.

1099

Подробности см. под Александром Михайловичем Тверским.

1100

ПСРЛ. III, 74; IV, 51 (под 1330 г.); V, 218 (то же); VII, 201; Ник.

III, 151–152.

1101

Степ. кн. I, 66; Амвросий. Ист. росс, иерархии, V, 164; Нижег. лет.; Добротворский. Описание Нижег. Печерского мои.

1102

ПСРЛ. IV, 53; V, 220; VII, 203 (во всех под 1332 г.); XV, 417 (под 1331 г.); Ник. III, 160 (под 1333 г.).

1103

Ник. III, 71; Храмцовский. Краткий очерк истории Нижнего Новгорода.

1104

Карамзин IV, 146–147.

1105

ПСРЛ. IV, 55; V, 222; VII, 206; в XV, 421 и в Ник. III, 171 — под 1339 г.

1106

ПСРЛ. III, 79; IV, 64; V, 222 (под 1341 г.); VII, 206; Ник. III, 171 (где сказано, что, когда умер Калита, Семен был в Нижнем, откуда и отправился в Орду), 173; Карамзин IV, 154. Семен выехал из Орды осенью.

1107

Ник. III, 179; ПСРЛ. VII, 206 и V, 222 под 1341 г.; в IV, 55 сказано под тем же годом, что князья поехали в Орду весной; в III, 81 говорится под 1342 г. только о Семене Гордом.

1108

ПСРЛ. VII, 209; Ник. III, 180.

1109

Нижегор. лет.; Храмцовский. Краткий очерк истории Нижнего Новгорода, 14–16; Ник. III, 192, 198; ПСРЛ. I, 230. Вероятно, под заложением храма здесь имеется в виду возобновление старого, так как в Лаврентьевской летописи под 1225 г. читаем: «Заложи великий князь Гюрги [основатель Нижнего] камену церковь, на усть Окы Новегороде, Спаса святаго».

1110

Там же. Бережец — ныне село Бережцы в устье Клязьмы; Юрьевец — ныне уездный город Костромской губ.; р. Бад, протекая Арзамазским уездом, впадает в р. Тешу. По левой стороне Волги граница Нижегородского княжества проходила до рек Унжи и Ветлуги, но здесь население было незначительно по количеству. «А Нижегородское и Городецкое великое княжение, — сказано в Нижегородском летописце, — бысть от Суздаля. И великий князь Константин Васильевич [в летописи по ошибке „Юрьевич“] прииде от Суздаля в Новгород [Нижний] и повеле людем селитися по Оке и по Волге и по Кудьме рекам на мордовских селищах, где кто похощет». Этим объясняют то, что в Березополье, т. е. в нынешнем Горбатовском и части Нижегородского уезда, между Волгой и Кудьмой, не осталось теперь ни малейших следов мордовского племени, тогда как за Кудьмой они очень заметны. См. статью: «Нижегор. вел. княжество» в «Нижегор. губ. вед.» (1847. № 4).

1111

ПСРЛ. III, 86; IV, 62; V, 228; VII, 217; Ник. III, 202–203; Татищев IV, 180.

1112

Ник. Ill, 205.

1113

ПСРЛ. I, 230; V, 228; VIII, 9; XV, 422; Ник. Ill, 205. Если, по Никоновской летописи, Константин княжил 15 лет, то он стал князем в 1340 г., что согласуется с высказанным в тексте предположением, что до 1340 г. Нижним владел Семен Гордый, так что Никоновская летопись берет только последние 15 лет, когда он был князем не только Суздальским, но и Нижегородским. Впрочем, опять заметим, что нельзя утверждать наверняка, что Нижним владели московские князья.

1114

ПСРЛ. IV, 350; VI, 104; VIII, 53.

1115

Хмыров. № 328.

1116

Храмцовский в цитированном выше труде.

1117

Если следующий за Андреем сын Константина Димитрий родился в 1331 г., то Андрей Константинович должен был родиться по крайней мере годом раньше. См. Петров П. Н. История родов русского дворянства (табл. кн. Суздальско-Нижегородских); М. Д. Хмыров. № 72. Ср. примеч. 1131.

1118

ПСРЛ. IV, 63; V, 228; VIII, 10; Ник. III, 205.

1119

Ник. III, 207.

1120

ПСРЛ. V, 228 (Софийская 1-я, по рукой. Царского): «Съезд бысть в Переславли в. кн. Ивану Ивановичю с кн. Андреем Костянтиновичем; и дары многи и честь велику сотвори брату своему молодшему, и отпусти его с миром».

1121

Впрочем, о Димитрии Ногте мы еще будем говорить.

1122

Ник. III, 212–213.

1123

ПСРЛ. VIII, 11; Ник. III, 216; Архангелогор. летопись под 1360 г., где начальник ушкуйников назван Анфимом Никитичем. По Никоновской летописи (с. 212), в предшествующем году Андрей Константинович поставил в Нижнем церковь во имя Архистратига Михаила.

1124

Там же. IV, 64; V, 229; VIII, 11; Ник. III, 212, 217–218; Врем. Строева I, 339.

1125

Ник. III, 212, 214–215.

1126

Там же. IV, 4–6. Под тем же годом здесь помещен рассказ о бывшем в Нижнем Новгороде чуде: в послеобеденное время владыка Суздальский Алексий благословил князя Андрея Константиновича крестом, из которого, к общему удивлению присутствовавших, потекло миро.

1127

Там же. IV, 6. М. Д. Хмыров (№ 328) говорит, что в 1363 г. Андрей Константинович ссорился с Константином Васильевичем, князем Ростовским. Это не Андрей Константинович, а Андрей Федорович, племянник Константина Ростовского и сам князь Ростовский, владетель Сретенской стороны Ростова.

1128

ПСРЛ. X, 231; IV, 65; V, 230; VIII, 13; Ник. IV, 7–8.

1129

Известия о супруге Андрея Константиновича чрезвычайно перепутаны: одни называют ее Анастасией, в иночестве Вассой, другие — Василиссой, в иночестве Феодорой. Годы рождения, замужества, вдовства также чрезвычайно перепутаны. Сведения о ней берутся из ее жития, Степенной книги (I, 486), Никоновской летописи (IV, 18, 78–79) и Карамзинской Троицкой летописи (Карамзин V, примеч. 4). В Никоновской летописи о супруге Андрея сказано под 1367 г.: «Того же лета в нижнем Новегороде пострижесь великая княгиня Андреева Костянтиновича Настасья во святый ангельский иноческии чин». Но в той же летописи под 1378 г. жена Андрея называется иначе: «Того же лета преставися княгини Василиса князя Андрея Костантиновича нижнего Новагорода в иноческом чину, имя ей иноческое Феодора, и положена бысть в монастыре святаго зачатия, его же сама создала». Далее в той же летописи говорится, что она родом тверянка, отец ее — Иван Киасовский, а мать — Анна. Василиса, по той же летописи, родилась в 1331 г. в царствование византийского императора Андроника при великом князе Иване Даниловиче и выдана замуж за Андрея Константиновича 12-летней девочкой. После 13-летнего супружества Андрей Константинович скончался, а Василиса приняла ангельский чин. По Карамзинской Троицкой летописи, она вышла за Андрея также 12 лет, во вдовстве пробыла четыре года, постриглась лет 40, в черницах была 8 лет. Степенная книга добавляет, что Василиса хотела идти в монастырь, но родители не согласились и 12-летней девочкой выдали за князя Андрея Константиновича и пр.

1130

Г. Шилов в «Родословных таблицах», как и его же «Указатель» к «Истории России» С. М. Соловьева (Степ, от Рюрика 17, № 74), дает Андрею сына Ивана, умершего в 1357 г. Но в летописях мы не находим ни одного Ивана, который бы умер в 1357 г. В летописях (ПСРЛ. IV, 63; V, 228; VIII, 10; Ник. III, 211) под 6866 г. (1358, а по Ник. 6866–1357, по мнению издателей) сказано, что умер князь Иван Андреевич. Но здесь имеется в виду князь Иван Андреевич Боровский (см. о нем в XII главе).

1131

Прямых указаний на год рождения Димитрия Константиновича-старшего нет в летописях. Но в Воскресенской летописи (ПСРЛ. VIII, 49) и в Никоновской (IV, 142) сказано, что он «бысть на великом княжении два лета, а в своей отчине на великом княжении 19 лет, а жив всех лет 61» [курсив наш]. Итог из сопоставления цифровых данных очевиден. Но всего вероятнее, годом рождения Димитрия Константиновича нужно считать 6832 г., так как, по другим летописям (ПСРЛ. IV, 91; V, 239), он умер в 6892, да и по самой Воскресенской летописи выйдет то же, если мы будем считать 19-летнее сидение Димитрия на великом княжении Нижегородском с года смерти его старшего брата, т. е. с 1365 г. Мальгин в «Зерцале» (с. 336) говорит, что Димитрий родился в Твери в 1332 г. (1323?); М. Д. Хмыров (№ 72) — что он родился, по некоторым сказаниям, в Твери в 1321 г. Что касается Мальгина, надо заметить, он путает отца Димитрия с Константином Васильевичем Ростовским, почему и называет Димитрия Константиновича Суздальского внуком Ивана Калиты; относительно же «некоторых сказаний» Хмырова сказать что-нибудь определенное трудно, так как он под «некоторыми сказаниями» часто имеет в виду того же пресловутого Мальгина.

1132

Ник. III, 214–215; то же в Троицкой летописи (см. Карамзин IV, примеч. 392). По другим летописям (цитаты — в след, примечании), Димитрий Константинович получил великое княжение от Хидыря. В Троицкой летописи под 1360 г. читаем: «Тое же весны выйде из орды на великое княженье Дмитрий Костянтинович и въехав в Володимерь за неделю до Петрова дни. Тое же весны приде на царство Вольжское некий царь с Востока (в других — Заяицкий) именем Хидырь, и бысть лесть во князех ординских, и убьен бысть царь Наврус от Хидыря».

1133

ПСРЛ. I, 230; III, 87; IV, 63; V, 228; VIII, 11; XV, 428; Ник. III, 214–215.

1134

Там же. III, 87; IV, 63; V, 228–229; VIII, 11; Ник. III, 215.

1135

Там же. III, 87; IV, 63; Ник. III, 215.

1136

См. биографию Димитриева брата Андрея.

1137

См. также биографию Донского, в т. I.

1138

ПСРЛ. IV, 65; V, 230; VII, 220; VIII, 13–14; продолж. Несторовской летописи, 103; Татищев IV, 203. В Никоновской летописи (IV, 8 и след.), как и в Нижегородском летописце, эти события и относительно хронологии, и относительно других обстоятельств разнятся, хотя, впрочем, незначительно. Нижегородские старожилы знают пословицу: «Дмитрий да Борис за город подрались», которую некоторые относят к спору братьев за великое княжение Нижегородское (Нижегор. губ. вед. 1847. № 6). На обратном пути из Нижнего в Москву Сергий поставил пустынь близ Гороховца на берегу р. Клязьмы, во владениях князей Шуйских. В первом томе Актов исторических есть грамота царя Федора Ивановича от 1 августа 1591 г., в которой, в частности, говорится: «В Гороховском уезде пустынька Сергия чудотворца, а был в ней храм Живоначальная Троица да Христов мученик Георгий, а поставил деи ту пустыньку и храм сам чудотворец Сергий в те поры, как его посылал в Нижний Новгород прадед наш великий государь, князь великий Димитрий Иванович ко князю Борису Константиновичу».

1139

Там же. IV, 65; V, 230; VIII, 14; Ник. IV, 13.

1140

Нижегор. летописец; Храмцовский. Краткий очерк истории и описания Нижнего Новгорода.

1141

ПСРЛ. IV, 65; V, 230; VIII, 14; Ник. IV, 12. К этому известию в Никоновской летописи есть добавление: «Тако же и Новгородцких [т. е. избили купцов или вообще жителей] и жены, и дети их избиша и товар их безчисленно пограбиша, и суды их вся изсекоша»; любопытен перечень этих судов для сравнения их с нынешними: «и паузски и кербасы и лодьи и учаны и мишаны и бафьты и струги, и все огню предаша, а сами отидоша в Каму».

1142

Там же. VIII, 14; Ник. IV, 17; Храмцовский. Краткий очерк истории и описания Нижнего Новгорода. С. 24. Река Сундовак впадает в Волгу у с. Лыскова.

1143

Там же. VIII, 17; Ник. IV, 24. См. соответствующее место в биографии Бориса Константиновича. В том же году зимой в Нижнем Новгороде «уползе мног снег и упаде з горы высокия и великая, ее над Волгою за святых Блоговещением и засыпа и покры дворы и с людми» (Ник. IV, 25). П. И. Мельников заместителя Асана называет Мегеметом, сыном султана Бакуя (см. Нижегор. губ. вед. 1847. № 7).

1144

Ник. IV, 34. А в предшествующем году он поставил каменную церковь Святого Николая на Бечеве. ПСРЛ. VIII, 18.

1145

ПСРЛ. VIII, 21–22; Ник. IV, 38, 40–41. Последняя под 1374 г. говорит, что нижегородцы убили полторы тысячи татар и с послами, а старшего из послов, Сарайку с его дружиной, взяли руками и привели в Новгород. О князьях ничего не говорится; только немного ниже отмечено, что Димитрий Константинович в том же году 26 ноября был у зятя на крестинах. Под следующим, 1375 г. она говорит, что Димитрий Константинович приказал развести татар по разным местам, причем говорит и об избиении их. Карамзин (V, 20) видит причину избиения татар в каком-то оскорблении Димитрия Константиновича, который, может быть, исполняя предписание великого князя, велел или дозволил народу умертвить послов; Соловьев (III, 157) только передает факт. По Нижегородскому летописцу, Сарайку убил в отсутствие отца Василий Кирдяпа (см. Храмцовский. Краткий очерк истории и описания Нижнего Новгорода). В том же 1374 г., по Никоновской летописи (IV, 38), пограблено Засурье (волости за р. Сурой).

1146

ПСРЛ. IV, 70; V, 233; VIII, 22; XV, 434–435; Ник. IV, 42–46. Вторичное разорение Нижнего ушкуйниками, по Львовской летописи (II, 143), было в 1371 г.

1147

Там же. VIII, 24–26; Ник. IV, 47–48. Отметим, что в следующем, 1377 г. монах Лаврентий окончил для Димитрия Константиновича переписку летописи, называемой в настоящее время по имени переписчика (см. ПСРЛ. I, 209).

1148

П. И. Мельников полагал, что урочище Волчьи Воды надо искать в Симбирской или Пензенской губ. (см. Отеч. записки. 1842. Т. XI. Отд. I. С. 17). Речек с этим названием было, по Книге большому чертежу, две: «А от Самары до Волчьих вод верст с 20; а Волчьи воды пали в Самару»; в другом месте в той же книге читаем: «А от речек от Холки и от Холани, на правой стране Изюмския дороги, речка Волчьи воды пала в Донец». Теперь она называется р. Волчьей. С. М. Соловьев принимает, очевидно, последнюю речку, так как говорит, что Арапша пришел на р. Пьяну с Дона. Но едва ли Арапша был на Пьяне, по крайней мере, летописи, не называя именно его, говорят, что мордовские князья тайно подвели к Пьяне татар, что, побив здесь русских, татары разорили Нижний, и уже тогда, когда в последний раз пришел Василий Кирдяпа, говорится об Арапше, что он пограбил и пожег Засурье.

1149

ПСРЛ. III, 91; IV, 73–74; V, 236; VIII, 25–26; XV, 436–487; Ник. IV, 51–54. Все эти события в половине указанных летописей занесены под 1377 г., а в половине — под 1378 г. Что касается павшего в бою при Пьяне князя Семена Михайловича, то Карамзин, ссылаясь на Нижегородского летописца, а Соловьев без всякой оговорки считают его Димитриевичем, т. е. сыном Димитрия Константиновича. Но мы увидим, что Семен Димитриевич еще долго, до 1402 г., жил. Разве у Димитрия Константиновича было два Семена? Но этого ниоткуда не видно. Если мы не знаем, что за князь был Семен Михайлович, отсюда еще не следует, что он был Димитриевич. Где-то нам приходилось читать, что р. Пьяна названа так по сравнению с движениями пьяного человека, так как она почти на каждом шагу делает зигзаги.

1150

Там же. VIII, 26; Ник. VI, 54–55.

1151

Ник. IV, 79.

1152

Храмцовский. Краткий очерк истории и описания Нижнего Новгорода.

1153

Подробности см. под Димитрием Ивановичем Донским в т. I.

1154

ПСРЛ. IV, 84, 86, 89; VI, 98, 100–111, 103; VIII, 42, 45, 47–48; Ник. IV, 131–132, 137–142.

1155

Там же. IV, 91 (под 1384 г.); V, 238 (под 1383 г.), 239 (под 1384 г.); VIII, 48–49; Ник. IV, 142.

1156

Некоторые родословные (Род. Головина) называют жену Димитрия Константиновича Василиссой; М. Д. Хмыров (№ 24 и 41) говорит, что одни сказания (не знаем, какие) называют ее Василиссой, а другие — Анной, и во всяком случае в монашестве Ириной. Какая-то княгиня Ирина похоронена в Нижегородском Архангельском соборе (см. Храмцовский. Краткий очерк истории и описания Нижнего Новгорода, II, 49). Если жена Димитрия Константиновича, какое бы мирское имя она ни носила, в иночестве называлась Ириной, то погребенная в Архангельском соборе княгиня Ирина и есть, по всей вероятности, жена Димитрия. К сожалению, Храмцовский, говоря о гробницах Архангельского собора, не упоминает, откуда он знает, кто именно тут или там лежит. Надо полагать, что на гробницах есть надписи. В таком случае любопытно было бы знать, насколько древние эти надписи и сами гробницы и не названа ли в надписи Ирина женой Димитрия. Мы называем жену Димитрия Константиновича Анной на основании Никоновской летописи (IV, 185), где в конце княжения Донского помещено нечто вроде похвального слова ему, в котором сказано: «Седми же на десять лет поят [Дмитрий Иванович] дщерь великого князя Дмитрея Костянтиновича суждалского и великия его княгини Анны именем Евдокею».

1157

М. Д. Хмыров (№ 72) дает ему четырех сыновей, из которых по имени называет только старшего, Василия Кирдяпу. Как звали четвертого, не знаем. Во всяком случае, если он и был, то должен быть известен только по родословным. П. Н. Петров («История родов русского дворянства») тоже отмечает четвертого сына Александра, но со знаком вопроса.

1158

ПСРЛ. IV, 62; V, 228; VIII, 9; Ник. III, 204. Здесь заметим, что так как большая часть исторических фактов, касающихся Бориса, касаются и Димитрия Константиновича, в биографии которого они и изложены, то в настоящей биографии факты эти будут излагаться в самом кратком виде.

1159

Там же. IV, 65; V, 230; VIII, 13; Ник. IV, 9–10.

1160

Там же. VIII, 14; Ник. IV, 17. Под тем же годом в Никоновской летописи отмечено, что в Городецком Лазаревском монастыре гром побил чернецов и черниц; то же было и по селам. Года два спустя (в 1369 г.) Борис Константинович поставил в Городце соборную церковь во имя Архангела Михаила (ПСРЛ. VIII, 16; Ник. IV, 23).

1161

Там же. VIII, 14, 17; Ник. IV, 24, 34. См. о том же в предыдущей биографии.

1162

Там же. IV, 70; V, 233; VIII, 22; XV, 435; Ник. IV, 42–44.

1163

Там же. VIII, 26; Ник. IV, 54.

1164

Там же. VIII, 48–49; Ник. IV, 138, 142–143.

1165

Там же. VIII, 50; Ник. IV, 149.

1166

Там же. IV, 95; V, 242; VIII, 52; Ник. IV, 55–56. Храмцовский говорит, что переговоры между дядей и племянниками длились с 19 по 24 марта.

1167

Там же. VIII, 60–61; Ник. IV, 191, 202.

1168

См. Храмцовского.

1169

Ник. IV, 239–241; Нижегородская летопись, изд. Гациским; ПСРЛ. VI, 122; VIII, 62; XV, 446. По Софийской 1-й, Всеволожский назначен наместником в 6901 г., а по Воскресенской — в 6900 г. Храмцовский говорит, что, назначив наместника, Василий уехал в Москву 25 декабря. Вообще, надо заметить, что хронология этого события спутана. Есть жалованная грамота Бориса Константиновича Спасскому и Благовещенскому монастырям на рыбные ловли и бобровые гоны по р. Суре; эта грамота написана 8 декабря 1393 г. (ААЭ. I, № 12). Надо полагать, таким образом, что Борис лишился Нижегородского княжества не в 1392 г., а позднее — 8 декабря 1393 г.

1170

ПСРЛ. IV, 99; V, 245; VI, 123 — во всех под 6901 г.; VI, 124; VIII, 64; Ник. IV, 254 — под 6902 г.

1171

См. статью Шаганова «О древних гробницах в Суздале» в «Нижегор. губ. вед.» (1847. № 40).

1172

СГГД. I, № 41–42.

1173

Об участии Димитрия Ногтя в преследовании Булат-Темира говорит только Никоновская летопись (IV, 17); Воскресенская летопись (ПСРЛ. VIII, 14), говоря о том же, упоминает только великого князя Суздальского Димитрия Константиновича с его братом Борисом и детьми. О походе Димитрия Ногтя к Твери говорит также Никоновская летопись (VI, 42), причем называет его не только Константиновичем, но и Ногтем. Тверская летопись (с. 435) так перечисляет ходивших к Твери князей: Владимир Андреевич (Храбрый), Димитрий Константинович Суздальский, Борис Константинович, Андрей Федорович Ростовский, князь Димитрий Новгородский, князь Семен Димитриевич и пр. Здесь под словом новгородский надо понимать, конечно, нижегородский, и в таком случае под Димитрием должен подразумеваться именно Димитрий Ноготь. Все это так, но до нас дошел один официальный документ, как нам сдается, неправильно помеченный 6761 (1253) г. Это данная на села Мининское и Романовское суздальскому Васильевскому монастырю (см. Акты юридич. I, № 63 — I). Начало документа утрачено; приводим его в таком виде, в каком он дошел до нас: «…и по благословенью государя своего князя Дмитрея Костянтиновича, во мнишеском чину Дионисъя, се яз раба Божия Марина черница управила есми душу господина своего Деонисьеву, дала есми по его пострижение ко св. Василью в монастырь на поминок душе его село Мининъское» и пр. Ни в середине XIII, ни в середине XIV столетия мы не находим никакого Димитрия Константиновича с монашеским именем Дионисий, к которому мог бы относиться приводимый нами документ, кроме Димитрия Ногтя. В таком случае надо признать, что мы имеем дело с ошибкой писца, который вместо 6861 поставил 6761 г., и, следовательно, должны признать, что Димитрий Ноготь скончался в 1362-м, если не в 1363 г. По смерти Андрея Константиновича (умер в 1366 г.) Нижним Новгородом владел Борис Константинович, который вынужден был уступить столицу Нижегородского великого княжества своему старшему брату Димитрию, а сам удовольствоваться своим прежним уделом Городцом на Волге. Занявши Нижний Новгород, Димитрий Константинович отдал Суздаль, уже с 1350 г. нижегородский пригород, своему старшему сыну Василию Кирдяпе. Неужели он обошел бы младшего брата Димитрия Ногтя, если бы последний был тогда жив? Но в таком случае что же сказать о летописных известиях, заставляющих Димитрия Ногтя жить не только в 1367-м, но и в 1375 г.? Пока удовольствуемся общей фразой: тут какая-то ошибка. О сыне Димитрия Юрии говорится, что он не имел удела; но, разумеется, он владел волостями в Суздальском уделе, как и Ноготь, что видно из документа, о котором говорилось в этом примечании.

1174

Имя Марии, жены Димитрия Ногтя, взято, конечно, с нагробной надписи. См. Храмцовский. Краткий очерк истории Нижнего Новгорода, примеч. 20 и 30.

1175

См. примеч. 1173.

1176

См. Храмцовский I, примеч. 30.

1177

ПСРЛ. VIII, 13; Ник. IV, 8–10.

1178

Нижегородская летопись, изд. Гациского; Храмцовский. Краткий очерк истории Нижнего Новгорода и пр.

1179

ПСРЛ. VIII, 14, 17; Ник. IV, 17, 24. Есть известие, что он с нижегородскими гражданами перебил свиту татарского посла Сарайки в 1374 г. См. примеч. 1145.

1180

Там же. VIII, 24; Ник. IV, 47–46.

1181

Там же. VIII, 26; Ник. IV, 53.

1182

Там же. IV, 84, 86–87, 89; VI, 93, 100–101, 103; VIII, 42–48, 45, 47; Ник. IV, 132, 135–137.

1183

Там же. VIII, 50; Ник. IV, 149.

1184

Подробности см. в биографии Бориса Константиновича.

1185

ПСРЛ. IV, 95; V, 242; VIII, 52; Ник. IV, 155–156.

1186

Там же. VI, 124; VIII, 64; Ник. IV, 254, 256; Татищев IV, 375. Ср. соответствующее место в биографии брата Василиева Семена.

1187

Там же. IV, 107, 145 (под 1405 г.); V, 253; VI, 132; Ник. IV, 307. Никоновская летопись говорит о кончине Кирдяпы еще под 1405 г.: очевидно, разные источники, несогласные в хронологии, сбили с толку неискусного составителя этого летописного свода.

1188

ПСРЛ. VIII, 14; Ник. IV, 17. В обеих летописях сказано, что Димитрий Константинович преследовал Булат-Темира с братом Борисом и «с детьми».

1189

Там же. VIII, 24; Ник. IV, 47–48. Подробности см. под Димитрием Константиновичем.

1190

Там же. III, 91; IV, 73; V, 236; VIII, 25–26; XV, 436–437; Ник. IV, 51–53.

1191

См. конец примеч. 1188 («с детьми»).

1192

Там же. V, 233; VIII, 22; XV, 435; Ник. IV, 42–44.

1193

Там же. VIII, 26; Ник. IV, 54–55. См. подробности под Димитрием Константиновичем.

1194

См. под Василием Кирдяпой.

1195

Там же. IV, 84, 86–87, 89; VI, 98, 100–101, 103; VIII, 42–43, 45–47; Ник. IV, 132, 136–137, 142.

1196

Там же. IV, 95; V, 242; VIII, 52; Ник. IV, 155–156.

1197

См. соответствующие места в биографии Василия Кирдяпы. О том, откуда бежали братья, см. в томе I. Надо заметить, что за хронологию 1392–1395 гг. не ручаемся, так как летописи (III, IV, V, VI и VIII тт.) относительно этого предмета разногласят, а официальный документ, приведенный нами в биографии Бориса Константиновича (жалованная грамота) и относящийся к 1393 г., прямо подрывает хронологию летописей. См. в томе I.

1198

ПСРЛ. IV, 101; V, 247; VI, 128; в VI, 130 и VIII, 72 (под 1399 г.); Ник. VI, 267; Твер. 461, 470 (под 1400 г.).

1199

Ник. IV, 278.

1200

Там же. 303–304; ПСРЛ. V, 243–254; VI, 131 (умер 21 декабря).

1201

В Никоновской и Софийской 1-й говорится, что Александра взята с детьми.

1202

AH. I, № 12.

1203

Тверск. 446; Ник. IV, 241.

1204

ПСРЛ. III, 104; IV, 112. Около этого времени Городцом на Волге владел Владимир Андреевич Храбрый, который в завещании назначает его в совместное владение сыновьям Семену и Ярославу. Вскоре Городец опять перешел к великому князю, который около 1451 г. отдал его князю Суздальско-Шуйскому Ивану Васильевичу Горбатому на правах простого вотчича, подручного Москве (СГГД. I, № 40, 73, 78 и 80).

1205

Там же. III, 104; IV, 12; V, 258; VIII, 285; XV, 48,5; Ник. V, 36–39; Нижегор. летописец.

1206

Ник. V, 44; Нижегор. летописец.

1207

Тверск. 487.

1208

ПСРЛ. I, 235; V, 261; VI, 141; VIII, 88–90; Ник. V, 70. Храмцовский в «Кратком очерке истории Нижнего Новгорода» говорит, что Даниил между 1423 и 1442 гг. опять появлялся в Нижнем Новгороде, раздавал жалованные грамоты, в которых назывался великим князем Нижегородским и пр. Судя по другим претендентам на Нижегородский стол, нельзя не согласиться с тем, что и Даниил, уж если добился Нижнего, желал изобразить из себя великого князя. Но мы нигде не находим даже намеков на то, что Даниил существовал на белом свете в 1423–1442 гг. Правда, в ААЭ (т. I, № 18) есть его жалованная грамота Спасскому и Благовещенскому архимандриту Малахии, в которой он называет себя великим князем; она оканчивается так: «А дана грамота маня в 8 того лета, коли князь великий Данило Борисович вышол на свою отчину от Махмета царя в другий ряд». О Магмете говорится в летописях под 1426–1437 гг. (Карамзин V, примеч. 215). Но нет ли тут ошибки? Великий князь Василий Димитриевич отдает перед смертью (умер в 1425 г.) Нижний Новгород сыну Василию, как уже полную собственность!

1209

См. в AH (I, № 29) ее данную Спасо-Евфимиеву монастырю на село Омуцкое. Грамота дана, «доложа в. кн. Василия Васильевича»; даты не имеет. Надо полагать, что именно эта Марья упоминается в духовной грамоте Юрия Димитриевича Галицко-Звенигородского, который приходится двоюродным племянником Даниилу Борисовичу: «а благословляю сына своего Дмитрея (Шемяку): икона Спас, окована, что мя ею благословила княгиня Марья Данилова» (СГГД. I, № 51).

1210

ПСРЛ. VIII, 48–49; Ник. IV, 142 (7 ноября прибыл в отчину свою).

1211

Ник. IV, 155.

1212

См. соответствующее место под Борисом Константиновичем и Даниилом Борисовичем.

1213

ПСРЛ. I, 235; VI, 140; VIII, 88; Ник. IV, 67. В VIII неверно назван сын его Александр братаничем его.

1214

Там же. V, 261; VIII, 90; Ник. IV, 70.

1215

Храмцовский говорит, что он умер и погребен в Спасо-Преображенском соборе в 1448 г., как видно из нагробной надписи. Хмыров (№ 799) считает годом его смерти 1418 г. Не опечатка ли у Храмцовского (вместо 1418 г. — поставлено 1448 г.)?

1216

ПСРЛ. V, 261 (в вариантах); VIII, 90; Ник. V, 73. Выдана в неделю мытаря и фарисея.

1217

Карамзин V, примеч. 254.

1218

Этим списком родословной пользовался Мельников. См. его статью «Утвари в селе Медведеве» в «Нижег. губ. вед.» (1846. № 46).

1219

AH. I, № 25.

1220

Ник. V, 67; ПСРЛ. I, 235; VI, 140; VIII, 88.

1221

Если бы Александр Иванович Брюхатый был внук Василия Кирдяпы, то сын его Семен приходился бы Софье Витовтовне не внуком, а правнуком.

1222

AH. I, № 38.

1223

Жалованная грамота великого князя Василия Васильевича Спасо-Евфимиеву монастырю на село Мордыш, в AH (I, № 58).

1224

ПСРЛ. I, 235; VI, 140; VIII, 88; XV, 487; Ник. V, 67.

1225

Там же. VI, 141; VIII, 88. В этих летописях смерть его смешивается со смертью Ивана же Васильевича, сына великого князя Василия Дмитриевича, так что невозможно точно утверждать, что здесь имеется сын Кирдяпы. Сын великого князя называется здесь нареченным великим князем Нижнего Новагорода, и совершенно справедливо, так как он был наследником великокняжеского стола. По смерти Ивана наследником являлся следующий за ним брат, Василий, о котором во второй духовной его отца говорится: «А оже ми даст Бог Новогород Нижний, и яз и Новым городом Нижним благословляю сына своего князя Василия со всем»; а в последнем завещании Василий уже вполне и безусловно благословляется Нижним Новгородом, как приобретением великого князя (см. СГГД. I, № 41 и 42).

1226

Там же. VI, 18, 22 и след.; Ник. VI, 115; Петров П. Н. История родов русского дворянства.

1227

Строев («Ключ» к И. Г. Р. Карамзина; роспись XII) неверно производит Ивана Горбатого и его братьев от Юрия, сына Василия Кирдяпы, а Долгоруков (Родословная кн. I, 233) царя Василия Шуйского производит не от Ивана Андреевича, правнука Василия Юрьевича, как бы следовало, а от Ивана Петровича, происходящего от Федора Юрьевича, младшего брата Василия Юрьевича.

1228

СГГД. I, № 62. См. также выше.

1229

См. соответствующие места под Даниилом и Иваном Борисовичами.

1230

ПСРЛ. XV, 487. Дети Василия Семеновича Александр, Иван и Василий по договору с Василием Темным (1451 г.) владели: первый — Нижним Новгородом, второй — Городцом, а третий — Суздалем, но на правах простых вотчичей. (Договор — во II т. СГГД.)

1231

Горбатые дали своей фамилией или прозвищем название селу Горбатову, из которого в свое время образовался город. Село Горбатово прежде было деревней, которая называлась Мещерская Поросль; в 1672 г. по учреждении в Нижнем Новгороде епархии в этой деревне была воздвигнута церковь во имя святого Евфимия, и появилось, таким образом, село Горбатово — по прозвищу владевших им князей Шуйских. Прежде производили название Горбатова от находящейся при нем горы, имеющей подобие горба. (См. Шиганов Н. Для истории Горбатова // Нижегор. губ. вед. 1847. № 68). Иван Горбатый по договору (1451 г.) с Василием Темным обязался отдать ему ярлыки на Н. Новгород и Суздаль, за что получил от великого князя Волжский Городец, конечно, не как удел, а как простую вотчину.

1232

Об Андрее Лугвице см. в I т., о Василии Гребенке — там же.

1233

ПСРЛ. V, 261; VIII, 90; Ник. V, 73; Карамзин. Троицк, лет. (V, примеч. 257). См. также конец биографии Ивана Борисовича.

1234

AH. I, № 25. Есть еще его грамота в ААЭ. (I, № 17); но в этой грамоте он не называется великим; она оканчивается так: «А дана грамота июля того лета, коли князь Александр Иванович сел на своей отчине на Иове городе».

1235

ПСРЛ. I, 235; V, 261; VI, 140; VIII, 88, 90; XV, 487; AH. I, № 25; СГГД. I, № 41–42. О Семене Александровиче см. в биографии Ивана Борисовича.

1236

Щекатов. Геогр. слов. VI, 139; Карамзин III, примеч. 61.

1237

Русская земля перед прибытием Рюрика в Новгород. С. 87–88.

1238

Борзаковский В. С. История Тверского княжества. СПб., 1876. С. 18.

1239

ПСРЛ. I, 184.

1240

Там же. VII, 116.

1241

В Никоновской летописи (II, 307) об этом говорится под 1210 г.

1242

ПСРЛ. VII, 119.

1243

Холохольня (Холохна, Холхна) — небольшая река в Старицком уезде, впадающая в Волгу у селения Холохольна (Барсов. Материалы для историко-географич. словаря России. С. 210).

1244

О событиях 1215–1216 гг. см.: ПСРЛ. I, 211–215; III, 33–35; IV, 20–24; VII, 119–124; XV, 315–324; Ник. II, 318–832; Татищев III, 383–399.

1245

Библиот. иностр. писат. о России. Кампензе, 24.

1246

По крайней мере, не раньше: в 1245 г., когда Тверской земле угрожало нападение литовцев, ограбивших Торжок и дошедших до Бежецка, в походе против врага участвуют тверичи с дмитровцами под предводительством своих воевод Яведа и Кербета, также Ярослав Владимирович с новоторжцами, Александр Невский и новгородцы. В своем месте (см. выше) мы уже говорили, что Тверь составляла пригород Переславля. В то время в последнем сидел Александр Невский. О раздаче городов Святославом см. т. I, с. 23. В Никоновской летописи (III, 3) под 1238 г. Ярослав назван князем Тверским, конечно, так сказать, забегая вперед.

1247

Ник. III, 31.

1248

По летописям, Александр был старший сын Ярослава Всеволодовича, а Андрей — второй (Соловьев III, примеч. 294). Биографии их см. в т. I.

1249

ПСРЛ. I, 201–202, 252; II, 341; IV, 88; VII, 156, 159, 236; Ник. III, 26, 31.

1250

Так думает и С. М. Соловьев (III, 300).

1251

ПСРЛ. I, 202, 226, 252; II, 342; IV, 38; V, 187; VII, 159–160; XV, 396; Ник. III, 33–34.

1252

Цитаты предыдущего примечания.

1253

ПСРЛ. I, 202, 252; III, 55; V, 188; XV, 398, 400; Ник. III, 35.

1254

ПСРЛ. III, 55–56; V, 188; VII, 160; XV, 398; Ник. III, 35–36.

1255

Там же. I, 203, 226; II, 312 (под 1254 г.); XV, 401; Ник. III, 37.

1256

Там же. I, 203, 226 (в обеих под 1257 г.); VII, 162; XV, 400 (под 1256 г.); Ник. III, 39.

1257

Там же. I, 204, 226; III, 57; IV, 39; V, 190; VII, 162–163; XV, 402–403.

1258

Там же. V, 190; VII, 163; Ник. III, 42.

1259

Андрей Ярославич умер в 1264 г. (ПСРЛ. I, 226; IV, 39; V, 192; XV, 903; Ник. III, 43). В I, IV и XV вступление Ярослава на великокняжеский стол отмечается после смерти Андрея, в остальных двух — наоборот.

1260

Ник. III, 43.

1261

Новгородская 1-я и Воскресенская (ПСРЛ. III, 58; VII, 164).

1262

СГГД. I, № 2.

1263

ПСРЛ. III, 58; Воскресенская летопись (VII, 164) говорит об этом и женитьбе под 1263 г.

1264

В большей части летописных известий дочь Юрия не называется по имени (ПСРЛ. VII, 164; Ник. III, 43). Но под 1286 г. в Никоновской летописи (III, 85) она названа Оксиньей.

1265

Всех этих литовцев крестил сын его Святослав.

1266

ПСРЛ. III, 68–59; Ник. III, 46.

1267

Там же. III, 59. Юрий — князь Суздальский.

1268

Там же. I, 226; III, 58–60; IV, 40–41, 180–182; V, 193–195; VII, 167–168; Ник. 46–48.

1269

Там же. V, 195–196; Ник. III, 49–50.

1270

Ник. III, 50.

1271

Ник. III, 51; Татищев IV, 40.

1272

Там же.

1273

ПСРЛ. III, 61; V, 196–197; VII, 169–170; XV, 403; Ник. 50–53.

1274

Там же. III, 61–62; V, 196–197; Ник. III, 49–53; Татищев IV, 38–42; СГГД. I, № 3.

1275

Там же. V, 198; Ник. III, 54; Супр. (изд. Оболенским), 37; Татищев IV, 43.

1276

Там же. VII, 176; Ник. III, 89. Первая супруга Ярослава Ярославича была убита в 1252 г. татарами в Переславле, как об этом уже было сказано в тексте. Тогда же татары взяли в полон детей Ярослава. У него были, следовательно, дети и от первого брака, а не только от второго, как некоторые утверждают (например, М. Д. Хмыров, № 200). Во второй раз Ярослав Ярославич женился в 1266 г., следовательно, Святослав и Михаил-старший были от первого брака, так как в год второго брака отца они являются уже действующими лицами: Святослав, например, в 1266 г. начал княжить в Пскове, а в 1268 г. Ярослав посылал Святослава и Михаила на помощь Новгороду против датчан, таким образом, оба брата ходили к Раковору. Что дочери Ярослава произошли от второго брака, на это указывает сравнение дат, когда одна из них вышла замуж, а другая постриглась в монахини, с датой вторичной женитьбы Ярослава. Новейшие родословные называют вторую жену Ярослава Ярославича, Ксению Юрьевну, княжной Тарусской, но, как уже обозначено в тексте с указанием на летописи, это была дочь новгородского боярина Юрия Михайловича.

1277

До занятия Святославом великокняжеского стола мы встречаем в летописях следующие известия о нем: а) когда его отец в 1266 г. был посажен на Новгородский стол, он стал княжить в Пскове (ПСРЛ. III, 58–59; Ник. III, 46); б) в 1267 г. в Литве убит был князь Миндовг, вследствие чего произошли сильные возмущения; множество литовских семейств прибежало из Литвы в Псков. Новгородцы хотели перебить беглецов, но Ярослав удержал их от этого. Всех этих беглецов Святослав крестил. Среди беглецов был и Довмонт, которого псковичи объявили своим князем. Это оскорбило Ярослава, и он хотел с войском идти на Псков, но новгородцы удержали его от такого шага (Там же. III, 59); в) в 1268 г. вместе с братом Михаилом Святослав участвовал в знаменитой Раковорской битве (Там же. III, 59–60; Ник. III, 46–47); г) в 1269 г. Ярослав хотел идти на Колывань, почему приказал Святославу привести в Новгород низовские полки, а во время ссоры с новгородцами в 1270 г. посылал его на вече для переговоров (Ник. III, 50).

1278

ПСРЛ. III, 62–63; IV, 42; V, 198–199; VII, 172; Ник. III, 55–57; Татищев IV, 45.

1279

Там же. III, 62–63; V, 198; VII, 172 (здесь ошибочно Святослав назван Александровичем); Татищев IV, 45–46.

1280

Там же. II, 346; VII, 175; Ник. III, 71–73 (во всех под 1281 г.); III, 64; IV, 43; V, 199–200 (под 1282 г.). В Никоновской летописи сказано, что Андрей послал до князя Ивана Михайловича Стародубского, и тотчас прибавлено: «и по все князи руския». В других летописях этой фразы нет.

1281

Цитаты предыдущего примечания.

1282

ПСРЛ. III, 64 (под 1282 г.); IV, 43; V, 175; Ник. IV, 74.

1283

Там же. IV, 43; V, 176; Ник. III, 75.

1284

Воскресенская летопись (с. 179) о том же, но под 1285 г., говорит так: «Кн. Михайло Ярославич заложи на Твери церковь Спаса», а о Святославе и здесь ничего не говорится. Троицкая и Новгородская 4-я летописи (ПСРЛ. I, 22; IV, 43) относят это событие также к 1285 г., но не упоминают при закладке церкви никакого князя, тогда как Тверская (с. 406), говоря о том же и под тем же 1285 г., упоминает «благовернаго великаго князя Михаила Ярославича». См. примеч. 1292 г.

1285

См. предыдущее примечание. Летописи, отметив его рождение под 1271 г., начинают потом говорить о нем с 1285–1286 гг. См. конец предыдущей биографии.

1286

ПСРЛ. I, 207; VII, 179; Ник. 85; Татищев IV, 69.

1287

Там же. III, 65; IV, 44; V, 201 (во всех под 1289 г.); VII, 179 (под 1287 г.); XV, 406 (под 1288 г.); Ник. III, 88 (то же). Ср. в т. I и примечание, относящееся сюда.

1288

Так как из летописей не видно, что он ездил в Орду прежде, можно полагать, что в 1293 г. он представлялся новому хану Тохте для подтверждения ярлыка на свое княжение.

1289

ПСРЛ. I, 228; III, 65–66; IV, 44, 183; V, 10, 201–202; VII, 180–181; XV, 406–407; Ник. 90–92.

1290

Там же. I, 207; в Ник. III, 90 сказано, что Михаил не знал о нашествии татар, что едва ли верно.

1291

Там же. I, 208; Ник. III, 91; Татищев IV, 75; Карамзин IV, 96, примеч. 182.

1292

Там же. I, 228, 282; III, 65–66; IV, 44, 183; V, 202; VII, 180–181; XV, 406–407; Ник. 91–93; Татищев IV, 76. Упоминаемый здесь Святослав не есть ли Ярославич? Так как княжение его было, можно сказать, бесцветно, возможно предположение, что он был или болезненным человеком, или чересчур скромным, почему и уступил еще при жизни великокняжеский Тверской стол своему малолетнему брату Михаилу.

1293

Там же. I, 282; IV, 45; V, 202; VII, 181.

1294

Татищев IV, 77.

1295

ПСРЛ. I, 208; V, 202; VII, 181; Ник. III, 94; Татищев IV, 77. Никоновская летопись и Татищев прибавляют, что они поделились княжением, а Софийская — что поделились великим княжением. Неудовольствие великого князя более чем правдоподобно может объясняться тем, что Иван Димитриевич за неимением потомства хотел отдать (а потом и отдал) Переславль младшему дяде, Даниилу Московскому.

1296

Там же. III, 67–68, 130; IV, 46; V, 203; VII, 183; Ник. III, 99; Татищев IV, 82; I, 209 и IV, 183 относят поход к 1302 г.

1297

Там же. I, 209 (под 1303 г.); IV, 46; V, 204; VII, 183; Ник. III, 99–100; Татищев IV, 82.

1298

Там же. IV, 46; VII, 184. В V, 207 говорится по поводу смерти Андрея, что он «благослови на свой стол, на великое княжение, христолюбиваго кн. Михаила, ему же по старейшинству дошел бяше степень княжения великаго».

1299

Там же. I, 209; III, 68, 222; IV, 46; V, 207 (в сказании об убийстве Михаила под 1319 г.); VII, 184, 188, 237; XV, 407 смерть Андрея и поездку Михаила в Орду относит к 1306 г.; Ник. III, 101; Карамзин IV, 105, примеч. 207.

1300

См. т. I.

1301

ПСРЛ. I, 209; III, 68, 222–223; IV, 46; V, 204; VII, 184; Ник. III, 101–103; IV, 65 (в повести о митрополите Алексии) ошибочно называет Бориса, брата Юрия, Александровичем.

1302

Там же. V, 204; VII, 184; Ник. III, 103.

1303

Там же. V, 204; VII, 184; XV, 407; Ник. III, 103.

1304

Там же. I, 209; VII, 184, 243; Ник. III, 103–104. См. т. I.

1305

Там же. VII, 185; XV, 407; Ник. III, 103; Татищев IV, 88.

1306

Там же. III, 68, 223; Ник. III, 105. Новгородская 3-я относит поездку Михаила в Новгород к 1307 г.

1307

СГГД. I, № 6, 7, 9–11.

1308

ПСРЛ. IV, 47; V, 205; VII, 186; Ник. III, 107; Супрасл. 44. См. соответствующее место в гл. I этого раздела.

1309

Там же. I, 229; V, 206; VII, 186–187; XV, 408; Ник. III, 103–110; Татищев IV, 92, 94.

1310

Твер. 408–409; Ник. III, 110–111; Татищев IV, 96. Если епископ Андрей удалился по требованию князя, то с полной достоверностью можно сказать, что Михаил искал сближения с митрополитом Петром, которого Андрей оклеветал пред патриархом, а потом на Переславском соборе (не позднее 1310 г.), был обличен в клевете, в чем помог бывший на соборе, как и Михаил Тверской, Иван Данилович Калита. Здесь-то и кроется, вероятно, начало нерасположения митрополита Петра к Твери (не пустил Димитрия в Нижний Новгород) и любовное, так сказать, отношение к Москве.

1311

ПСРЛ. III, 70; IV, 48; V, 205; VII, 186.

1312

Там же. III, 70.

1313

Там же. V, 205; VII, 186; XV, 408; Ник. III, 109; Татищев IV, 93.

1314

Там же. I, 229; III, 71; IV, 48; V, 206; VII, 186–187; XV, 408; Супрасл. рук. 45–46; Татищев IV, 94–95. Воспользовавшись победой, Михаил заключил выгодный для себя договор с новгородцами (СГГД. I, № 12). Здесь этот договор отнесен к 1317 г., но вернее отвести его к 1315 г., как это и делают Соловьев (III, 275) и Беляев (II, 412).

1315

Там же. VII, 186–187; Ник. Ill, 111; Татищев IV, 96.

1316

Там же. VII, 187; Ник. Ill, 111; Татищев IV, 96 (наместники были изгнаны новгородцами); по Софийской 1-й и Новгородской 1-й (V, 206; III, 71), наместники выехали сами, а по Новгородской 4-й (IV, 48), их вывел Михаил.

1317

Там же. III, 71; IV, 48; V, 206; VII, 187; XV, 408; Ник. III, 111–112 (рассказ перепутан).

1318

Там же. III, 72; V, 206; VII, 187; в XV, 409 сказано, что новгородцы и Михаил «кончаша [примирились]… пятью тысяч рублев». В следующем, 1316 г., по Никоновской летописи, в Твери сгорело больше 20 домов, а перед утренней зарей (не указаны число и месяц) было лунное затмение.

1319

Там же. V, 208; VII, 189; XV, 409. Эти летописи говорят, что Михаил уступил великокняжеский Владимирский стол Юрию, а Никон. (III, 111) и Татищев (IV, 97) — наоборот.

1320

Там же. III, 72; IV, 49; V, 207; VII, 188; XV, 409; Супрасл. рук. 46–47.

1321

Там же. V, 208; VII, 190; XV, 409.

1322

Там же. V, 209; VII, 190; Степ. кн. 428; Татищев IV, 98. Урочище Бортенево, теперь село Бортенево Тверского уезда — в 40 верстах от Твери. Барсов. Материалы для ист. — геогр. слов. России. С. 13.

1323

Там же. III, 72; IV, 48–49; V, 207–209; VII, 188–191; XV, 409–410; Ник. III, 112–114; Супрасл. рук. 46–47; Татищев IV, 96–99.

1324

Там же. V, 209; VII, 191; XV, 410; Ник. III, 114; Татищев IV, 99. См. т. I.

1325

СГГД. I, № 14.

1326

Некоторые из указанных в 1343 г. источников говорят, что Кончака «умре», другие — «уморена бысть», «умориша», третьи — и то и другое, а иные — с благоразумной оговоркой: «Бог весть».

1327

ПСРЛ. V, 209; VII, 191; XV, 410; Ник. III, 114; Татищев IV, 99.

1328

Михаил потому, может быть, и медлил отъездом в Орду, что хотел привести в порядок дела с Москвой.

1329

ПСРЛ. V, 209–210; VII, 191–192; XV, 410; Ник. III, 115; Татищев IV, 110.

1330

Там же. V, 210; VII, 191; XV, 410–411; Ник. III, 115; Татищев IV, 110.

1331

Там же. V, 210; VII, 192.

1332

Там же. V, 207–215 (в виде повести о пребывании и убиении Михаила в Орде); VII, 188–197; XV, 410–413; Степ. кн. 425–438; Ник. III, 116–123; Татищев IV, 100–108.

1333

По Лаврентьевской летописи, она родилась 11 октября 1300 г.; Карамзин IV, примеч. 206.

1334

ПСРЛ. I, 208; VII, 182 (род. 15 октября).

1335

Там же. I, 209.

1336

До занятия Димитрием Тверского стола летописи говорят о нем еще следующее: в 1311 г. он ходил к Нижнему Новгороду, но, благодаря настоянию митрополита Петра, из Владимира возвратился в Тверь (ПСРЛ. IV, 47; V, 205; VII, 186; см. также соответствующие места под Юрием Московским и в главе о Суздальско-Нижегородском княжестве в настоящем томе); в 1313 г. в отсутствие отца выходил к Волге против новгородцев (Там же. III, 70; IV, 48; VII, 186; см. подробности в т. I); в 1319 г. провожал отца в Орду (Там же. V, 210; VII, 191, 237, 245, где говорится, что он имел прозвище Грозные Очи; см. биографию его отца).

1337

ПСРЛ. XV, 412, а по V, 215 и VII, 197, сам Димитрий посылал Александра с боярами, и они «едва умолиша» Юрия; об участии же ростовского владыки в этом деле не говорится.

1338

Там же. XV, 413–414, 467; Ник. III, 124.

1339

Там же. XV, 414; Ник. IV, 12; Татищев IV, 110.

1340

Там же. III, 72; IV, 49; V, 216; VII, 198, 216; XV, 414; Ник. III, 123. По одним летописям, посредничал владыка Андрей, а по другим — Варсонофий. Скорее всего, посредничал бывший епископ Андрей, как уже более известный обеим враждующим сторонам и более опытный. Андрей оставил епископскую кафедру в 1315 г., на его место тогда же был избран Варсонофий (Карамзин IV, примеч. 247).

1341

ПСРЛ. I, 229; III, 72; IV, 49; V, 216; VII, 198.

1342

Там же. V, 216; VII, 198; XV, 414; Ник. III, 126–127; Татищев IV, 112–113. Ср. т. I.

1343

Там же. I, 229; III, 73; IV, 50; V, 217; VII, 199.

1344

Там же. I, 229; III, 73; IV, 50; V, 217; VII, 200; Ник. III, 128–129; Татищев IV, 115.

1345

Там же. V, 217; VII, 200, 245; XV, 415; Ник. III, 130–131; Супрасл. рук. 51; Татищев IV, 116.

1346

Там же. V, 210; VII, 191–192; Татищев IV, 101. Александр Михайлович родился 7 октября.

1347

О том, что Александр ездил в Москву хлопотать пред Юрием о выдаче тела Михаила Ярославовича, см. в биографии Димитрия Грозные Очи.

1348

ПСРЛ. III, 72; V, 216; VII, 198; XV, 414; Ник. III, 125.

1349

Там же. III, 72; V, 216; VII, 198; Ник. III, 125–126; Татищев 111.

1350

Там же. III, 73; V, 216; VII, 198. Урдома — небольшой приток Волги в Романовском уезде Ярославской губ. Барсов. Материалы… С. 205.

1351

Там же. V, 216; VII, 198; XV, 414; Ник. III, 126–128; Татищев IV, 112–113.

1352

Там же. III, 73; IV, 50; V, 217; VII, 199; Ник. III, 128–129; Татищев IV, 115.

1353

Там же. V, 217; VII, 200; XV, 415; Ник. III, 130–131; Татищев IV, 116.

1354

СГГД. I, № 15. Договор этот почти ничем не отличается от других договоров новгородцев с великими князьями.

1355

ПСРЛ. III, 74 (Александр избивает татар в Твери и по городам); IV, 50–51, 185; V, 12, 217; VII, 200; XV, 415–416; Ник. III, 137; Татищев IV, 117.

1356

Ник. Ill, 138; Татищев IV, 118. По другим летописям, Калита как будто без ханского требования «того же лета поиде… в орду» (ПСРЛ. I, 229; IV, 51; V, 217; VII, 200).

1357

ПСРЛ. I, 230; III, 74; IV, 51, 185; V, 12, 138; VII, 200.

1358

Там же. IV, 51, 185; V, 217–218; VII, 200–201; XV, 416–417; Ник.

III, 138–139; Татищев IV, 119–120.

1359

Там же. III, 74; IV, 51, 185; V, 12, 218; VII, 185, 201.

1360

Там же. III, 74, IV, 185 (под 1327 г.); V, 218 (под 1330 г.); VII, 210.

1361

Там же. IV, 51, 185; V, 12, 218; VII, 201; Ник. III, 141, 151–154; Татищев IV, 122–125.

1362

Там же. IV, 185; V, 12.

1363

Там же. IV, 186 (под 1327 г.); V, 12 (под 1332 г.). В это время псковичи хлопотали о полной политической автономии и об особлении от Новгорода в церковном отношении. Александр в этих хлопотах также принимал участие (ПСРЛ. III, 75; IV, 52; V, 219; VII, 203). В 1333 г. в Пскове у него родился сын Михаил, которого крестил новгородский архиепископ (Там же, III, 77; IV, 53; V, 220; VII, 203).

1364

Там же. III, 78; IV, 53, 186; V, 12, 220; VII, 204; Ник. III, 164 (факты перепутаны).

1365

Там же. III, 78; IV, 53–54; V, 221; VII, 205.

1366

Ник. III, 164.

1367

Карамзин IV, 142; Соловьев III, примеч. 404.

1368

Никон. 164; Татищев IV, 136.

1369

ПСРЛ. III, 79; V, 221; VII, 203; XV, 418; Ник. III, 164–165; Татищев IV, 137.

1370

Там же. III, 79; V, 221; VII, 205; Ник. III, 165–166.

1371

Бояре везли тела своих князей чрез Владимир, где их встретил митрополит Феогност, и чрез Ростов, где их встретили ростовский и тверской епископы.

1372

ПСРЛ. III, 79; V, 221–222; VII, 205 («розоимаша их по составам»); XV, 418–420; Ник. III, 166–170; Татищев IV, 130–142.

1373

Там же. XV, 413, 467; Ник. III, 124.

1374

См. его биографию.

1375

Биографические сведения о Константине Михайловиче начинаем излагать со времени занятия им Тверского великокняжеского стола, т. е. с 1327 г., так как летописные известия до этого года, касающиеся Константина, были приведены в биографиях его отца и старшего брата. Впрочем, кратко, в хронологическом порядке, припомним их и здесь: в 1318 г. он был послан отцом в Орду, где ему угрожала голодная смерть; в 1319 г. во время казни, совершенной над его отцом 22 ноября, находился в Орде (в потере отца его утешала жена Узбека Балынь); тогда же был взят в Москву Юрием Даниловичем (1320 г.); в 1321 г. выкуплен за 2000 рублей братом Димитрием. Затем летописи не говорят о Константине до 1327 г.

1376

ПСРЛ. XV, 417; Ник. III, 139; Татищев IV, 120.

1377

Там же. XV, 417; Ник. III, 140–141; Татищев IV, 121.

1378

Тверск. там же.

1379

Там же. 419; Ник. III, 167.

1380

ПСРЛ. V, 217; Супрасл. рук. 52, 133.

1381

Там же. V, 218; VII, 201; Ник. III, 141, 151–154. См. соответствующее место в биографии Александра Михайловича.

1382

Там же. V, 220; VII, 203; XV, 417; Ник. III, 159.

1383

См. т. I.

1384

Ник. IV, 204. Константин, по болезни не могший быть на проводах брата Александра в Орду, встречал тело последнего в Переславле-Залесском.

1385

Там же. III, 170; Татищев IV, 142. См. т. I.

1386

Там же. III, 79; IV, 55; V, 222; VII, 206; Ник. III, 171.

1387

Ник. III, 178–179; Татищев IV, 153.

1388

Тверск. 467.

1389

ПСРЛ. VII, 210 (относит смерть Константина к 1346 г.); Ник. III, 184; Татищев IV, 159–160.

1390

Тверск. 413; Ник. III, 124 (сказано, что венчан на Костроме).

1391

См. княжение Константина у Борзаковского в «Истории Тверск. княж.». Автор по поводу отдачи Семеном своей части Дорогобужского удела не брату Еремею, а Михаилу Александровичу делает догадку о происхождении братьев Константиновичей от разных матерей.

1392

Охотно принимаем способ обозначения одноименных кашинских князей, принятый проф. Иноземцевым в его статье, цитируемой в примеч. 1395.

1393

ПСРЛ. V, 210; VII, 192; Татищев IV, 101.

1394

Вообще, о большей части удельных князей Тверской земли нет известий, когда тот или другой получил определенный удел.

1395

Ник. III, 167. Некоторые (например, проф. Иноземцев в статье «Удельные князья кашинские». Она напечатана в ЧОИДР. 1873. IV. С. 38 и след.), хотя и не категорично, считают Василия Кашинским именно с 1339 г. Но он, и владея Кашином, мог жить в Твери и называться потому Тверским, как таковым же мог называться и тогда, когда жил бы в Кашине: нам уже много встречалось случаев, когда удельные князья называются не по своему уделу, а по главному центру того княжества, из которого выделялся удел.

1396

До 1345 г. Василий Михайлович упоминается в летописях по тем же поводам, что и его брат Константин: в 1319 г. провожал отца, отправлявшегося тогда в Орду, до р. Берли; в 1320 г. встречал тело отца, привезенное из Москвы в Тверь; в 1327 г. после избиения в Твери Шевкала и его отряда бежал в Ладогу, откуда в 1328 г. вернулся в Тверь; наконец, в 1339 г. провожал брата Александра в Орду на суд хана.

1397

Ник. III, 184–185; Татищев IV, 160.

1398

Ник. III, 190–191; Татищев IV, 167–168.

1399

Ник. III, 191–192; Татищев IV, 168–169. В Кашине остался, вероятно, его сын Василий (проф. Иноземцев в вышецитированной статье это утверждает), о чем см. биографию Василия и его брата Михаила, князей Кашинских.

1400

ПСРЛ. VII, 215; Ник. III, 192–193; Татищев IV, 169 и след.

1401

Не помогло ли тут свойство с Семеном Гордым, пользовавшимся большим влиянием в Орде?

1402

Ник. III, 195; Татищев IV, 172.

1403

Ник. III, 208; Татищев IV, 183.

1404

Ник. III, 210–211; Татищев IV, 184–186.

1405

Там же.

1406

Ник. III, 211; Татищев IV, 186.

1407

Ник. III, 211.

1408

Ник. III, 213–214; Татищев IV, 189–190.

1409

Ник. III, 214.

1410

За Михаилом Александровичем, братом Всеволода, была Евдокия Константиновна Суздальская (Тверск. 467–468), а за Борисом Константиновичем Суздальским была дочь Ольгерда (Ник. III, 204).

1411

Тверск. 468–469.

1412

Ник. IV, 5; Татищев IV, 198.

1413

Тверск. 468.

1414

Ник. IV, 8–9; Татищев IV, 201–202.

1415

Вероятно, князья сначала обращались к митрополиту.

1416

Ник. IV, 12; Татищев IV, 205.

1417

Ник. IV, 15; Татищев IV, 208.

1418

Ник. IV, 15. Здесь Михаил Александрович начинает называться Тверским. Значит, он был уже великим князем, на что указывает и то, что в том же году Василий и Еремей предпринимали поход против Твери.

1419

Никон, там же. Что нужно понимать здесь под Тверью — город Тверь или Тверскую землю? Если город, то Василия Михайловича мы можем считать с 1366 по 1368 г. тверским князем только de jure, a de facto таковым был с 1366 г. уже Михаил Александрович. Притом Василий идет на Тверь с кашинскими полками, следовательно, считает ее как бы не своей, враждебной ему.

1420

Ник. IV, 15–16.

1421

Ник. IV, 15–17; Татищев IV, 208–209.

1422

Ник. IV, 19.

1423

С 1329 г. Ник. III, 155.

1424

Ник. III, 168.

1425

Ник. III, 175. Не знаем, на каком основании проф. Беляев утверждает, что Михаил до 1338 г. получил Микулин от своего старшего брата Всеволода, князя Холмского. (См. его биографическую статью о Михаиле в ЧОИДР. 1861. III, 3.) Когда же именно? В 1347–1348 гг., когда Всеволод считался великим князем Тверским? Впрочем, коль скоро мы согласимся, а не согласиться с этим нет основания, что Михаил de jure становится князем Микулинским с 1339 или 1340 г., остается только решить вопрос о времени его вступления в управление данным ему уделом. Но так как на это нет ни прямых, ни косвенных указаний, вопрос этот должен пока оставаться открытым. Можно только сказать, и то предположительно, что Михаил, как сейчас увидим, стал микулинским князем de facto еще до 1362 г.

1426

Тверск. 468–469.

1427

Там же. См. также соответствующее место в биографии Василия Михайловича I, князя Кашинского и великого князя Тверского.

1428

Ник. IV, 5; Татищев IV, 198.

1429

Ник. IV, 8–9; Татищев IV, 201–202.

1430

Ник. IV, 12; Татищев IV, 205. В том же году Михаил поставил на Волге Новый Городок, может быть, как укрепление на случай предвиденной им борьбы с дядей (Ник. IV, 15; Татищев IV, 208).

1431

Там же.

1432

Значит, в 1366 г. Михаил Александрович был уже великим князем Тверским? Или Василий, будучи тверским князем, хотел наказать тверичей за любовь к Михаилу?

1433

Ник. III, 15–16.

1434

Ник. IV, 16–17; Татищев IV, 208–209. Условия этого мира неизвестны.

1435

Там же.

1436

ПСРЛ. I, 231; VIII, 15; Ник. IV, 17, 19; Татищев IV, 209, 211.

1437

Там же. VIII, 15; Ник. IV, 19; Татищев IV, 211.

1438

Ник. IV, 19; Татищев IV, 212.

1439

ПСРЛ. VIII, 15; Ник. IV, 19; Татищев IV, 212.

1440

Ник. IV, 20; Татищев IV, 212.

1441

Ник. IV, 20.

1442

ПСРЛ. VIII, 16; Ник. IV, 22.

1443

Ник. IV, 23.

1444

Ник. IV, 24.

1445

Там же. 25.

1446

Там же. 25; Татищев IV, 217.

1447

До тех пор Димитрий был в Орде только один раз в 1361 г., вероятно, Мамай хотел постращать за это своего улусника.

1448

Ник. IV, 25–26.

1449

ПСРЛ. I, 231; V, 231; VIII, 17; Татищев IV, 215–219. См. т. I.

1450

Там же. I, 231; VIII, 18; Ник. IV, 28.

1451

Ник. IV, 28.

1452

Ник. IV, 28–29.

1453

Тверск. 430; Ник. IV, 29–30.

1454

ПСРЛ. I, 231; IV, 66; V, 231; Ник. IV, 30.

1455

Новгородцы в это время обещали признать его своим князем, если он возьмет верх в споре с великим князем Московским, но не признали, так как верх взял Димитрий.

1456

ААЭ. I, № 8. См. Карамзин V, 15, 17; Беляев. Расск. II, 451; Соловьев III, примеч. 510.

1457

Цитаты в следующем примеч.

1458

ПСРЛ. I, 231–232; III, 230; IV, 66–69; VIII, 19; XV, 430–433; Ник.

IV, 33–35.

1459

Там же. III, 89–90; XV, 431–433.

1460

Там же. I, 233; XV, 433. СГГД. I, № 31. Эта грамота написана от имени Ольгерда, Кейстута и Святослава Ивановича, князя Смоленского.

1461

Там же. XV, 433; Ник. IV, 37.

1462

Там же. XV, 433; Ник. IV, 37; Татищев IV, 229.

1463

Иван был послан в 1371 г. в Орду хлопотать по делу отца, ярлыка которого не признавали ни Димитрий, ни владимирцы (Ник. IV, 91).

1464

Вообще об этих событиях см.: ПСРЛ. I, 232; IV, 69; V, 238; VIII, 20; XV, 433–434; Ник. IV, 36–38; Татищев IV, 227–229.

1465

Ник. IV, 40.

1466

ПСРЛ. IV, 69; V, 233.

1467

Ник. IV, 80–81; Татищев IV, 256.

1468

ПСРЛ. V, 233; VIII, 22; XV, 434.

1469

Там же. IV, 70; V, 234; VIII, 22; XV, 434; Ник. IV, 43–44; Татищев IV, 234.

1470

Там же. III, 90; IV, 71; V, 234; VIII, 23; Ник. IV, 44; Татищев IV, 235.

1471

Михаил возвращает Новгороду все села, купленные кем бы то ни было из тверичей до него и в его княжение; из Торжка и других новгородских волостей выводит своих наместников; отпускает пленных новгородцев и новоторжцев без откупа и т. д. По отношению к Димитрию Михаил — младший брат, равный Владимиру Андреевичу Серпуховско-Боровскому; великому князю Димитрию, Владимиру Андреевичу и новгородцам Михаил, его дети и племянники должны хотеть добра и т. д.; если великий князь Димитрий идет в поход сам или его двоюродный брат Владимир Андреевич Серпуховско-Боровский, Михаил лично участвует в походе, а если в походе будут московские воеводы, то и Михаил посылает только воевод. Ни Михаил, ни его дети, ни племянники не ищут ни Москвы, ни Владимирского великого княжения; Димитрий со своей стороны не ищет Твери. Кашин — совершенно независим. Само собой разумеется, друзья и враги у договаривающихся должны быть общие. В случае каких-либо недоразумений третейским судьей назначается Олег Рязанский (СГГД. I, № 16–17, 28).

1472

Ник. IV, 45–46; Татищев IV, 237.

1473

Ник. IV, 46; Татищев IV, 237.

1474

ПСРЛ. IV, 75; VI, 90.

1475

Ник. IV, 93; Татищев IV, 266–267.

1476

Василий Михайлович II. См. родословную таблицу, а также биографию этого князя.

1477

ПСРЛ. VIII, 42; Ник. IV, 131; Татищев IV, 294.

1478

Ник. IV, 267 говорит: «Того ж лета [1395 г.] преставися князь Борис Михаилович в Кашине, и привезоша его во Тверь» (см. его биографию).

1479

ПСРЛ. IV, 360; VIII, 74.

1480

Независимость Кашина, установленная договором Михаила Александровича с Димитрием Ивановичем Московским в 1375 г., сама собой, таким образом, рушилась.

1481

ПСРЛ. XV, 442; Ник. IV, 137.

1482

Там же.

1483

Конечно, здесь имеется в виду, как видно из последующих действий Михаила, ярлык на Тверское великое княжение.

1484

ПСРЛ. IV, 90; VIII, 47; XV, 442; Ник. IV, 138; Татищев IV, 304.

1485

Там же. IV, 90; V, 238; VIII, 48; Ник. IV, 141; Татищев IV, 306.

1486

Там же. IV, 90; V, 238; VIII, 49; Ник. IV, 143; Татищев IV, 306.

1487

Там же. XV, 445; Ник. IV, 154, 199, 255; Татищев IV, 322, 362.

1488

Там же. XV, 443; Ник. IV, 154–156; Татищев IV, 312–313.

1489

Там же. VIII, 71; XV, 457; Ник. IV, 269; Татищев IV, 385.

1490

Ник. IV, 202; Татищев IV, 365. Хотя в летописи и не сказано, какого именно сына женил Михаил Александрович, но, само собой, тут должен пониматься Федор, так как прочие сыновья все уже были женаты.

1491

Заключенному в 1375 г.

1492

Соловьев IV, 22.

1493

Не говорим здесь о ссоре Михаила с владыкой Евфимием, начавшейся еще в 1386 г.: это дело церковной истории. В 1390 г. Евфимий был судим митрополитом и по суду лишен епископского сана (Карамзин V, примеч. 304).

1494

ПСРЛ. VI, 130; VIII, 70; XV, 457; Ник. IV, 270.

1495

Там же. V, 251–252; VII, 73; Ник. IV, 285 и след.

1496

Борзаковский в «Ист. Тверск. княж.» считает ее дочерью Константина Васильевича Суздальского.

1497

До занятия Иваном Михайловичем Тверского великокняжеского стола летописи говорят о нем следующее: в 1371 г. его выкупил в Орде за 10 000 рублей Димитрий Иванович (Донской), взял его с собой в Москву и посадил на дворе митрополита Алексия, «и седе неколико, донедиже выкупиша его» (ПСРЛ. VIII, 18); в 1397 г. ездил в Литву к своему шурину Витовту, от которого возвратился «с честию и з дары многими» (Там же. VI, 130; VIII, 71); в 1398 г. по смерти отца занимает вместе со своими детьми назначенные ему города: Тверь, Новый Городок, Ржеву и пр. (Там же. V, 252; по IV, 360, — в 1399 г., а по VIII, 74, — в 1400 г.); в 1400 г. вступил на великокняжеский Тверской стол (Там же. IV, 104; V, 252; VI, 131; по VIII, 74, — в 1401 г.).

1498

ПСРЛ. IV, 360; VIII, 74.

1499

Там же. IV, 104; XV, 461; Ник. IV, 296; Татищев IV, 400.

1500

Там же. VI, 131; VIII, 74; XV, 461, 470 (вторично о том же); Татищев IV, 400.

1501

Там же. VI, 131; VIII, 75; Ник. III, 305; Татищев IV, 400; в Псковской 1-й под 1403 г.

1502

Кашин и Коснятин Михаил Александрович отдал своему сыну Василию и внуку Ивану Борисовичу совместно.

1503

Ник. IV, 297–298; Татищев IV, 401.

1504

Ник. IV, 299.

1505

Ник. IV, 299; Татищев IV, 402–403.

1506

ПСРЛ. IV, 106; V, 252; VIII, 76; XV, 470–471; Ник. IV, 307; Татищев IV, 402.

1507

Там же. IV, 106; V, 252; VIII, 76; Ник. IV, 307.

1508

Там же. VI, 132; VIII, 77; Ник. IV, 313 (под 1405 г.); Татищев IV, 418.

1509

Там же. VI, 132; VIII, 77; Ник. IV, 314–315; Татищев IV, 418–420.

1510

Ник. IV, 317 под 1406 г. говорит: «И даде ему [Александру Нелюбу] град Переславль»; непосредственно за этим известием говорится о контактах Василия Кашинского с Иваном Тверским, и рассказ этот заключается следующими словами: «И приеха [Василий] ис Переславля во Тферь».

1511

ПСРЛ. VI, 132–133; VIII, 78; Ник. IV, 317; Татищев IV, 421–422.

1512

Там же. VI, 132; VIII, 77; XV, 478; Ник. IV, 313.

1513

Там же. IV, 197; V, 19.

1514

Ник. IV, 313, 316; V, 13; ПСРЛ. IV, 417; VIII, 77 кончину жены Ивана относит к 1404 г.; XV, 488 неверно относит то же самое к 1419 г.: Иван вступил во второй брак в 1408 г.

1515

ПСРЛ. V, 254; VI, 133; VIII, 78; XV, 474–476; Ник. V, 1.

1516

Там же. XV, 474; Ник. V, 9, 11.

1517

Там же. XV, 474–479; по VI, 135 и VIII, 81, он возвратился из Орды в 1407 г., а в следующем, 1408 г., по последним из указанных летописей, вступил во второй брак.

1518

Там же. XV, 480.

1519

Там же. XV, 480.

1520

Там же. VIII, 81; Ник. V, 8, 13, 37; Татищев IV, 455.

1521

Там же. VIII, 82; Ник. V, 17; Татищев IV, 439–440.

1522

Карамзин V, 114 объясняет это нездоровьем князя; но в таком щекотливом положении он не мог не притворяться больным. Летописи говорят о его болезни, но они же говорят и о коварстве его.

1523

Карамзин V, примеч. 207.

1524

ПСРЛ. III, 103; V, 257; VI, 136; VIII, 83; Ник. V, 25–26.

1525

Там же. III, 105; IV, 113; V, 258; VI, 139; VIII, 86; Ник. V, 43; Татищев IV, 460.

1526

Ник. V, 37, 42.

1527

Ник. V, 43.

1528

ПСРЛ. V, 258; Ник. V, 48–45; Татищев IV, 460–462.

1529

Там же. III, 105; IV, 113; VIII, 86; XV, 486; Ник. V, 47; Татищев IV, 464.

1530

Там же. IV, 120.

1531

Там же. VI, 142; VIII, 91; Ник. V, 79; Татищев IV, 490.

1532

СГГД. I, № 41 (1423 г.).

1533

Ник. V, 80; Татищев IV, 490.

1534

ПСРЛ. V, 24; XV, 448.

1535

Там же. III, 110; IV, 120–121; V, 263; VI, 143; VIII, 93; XV, 483; Ник. V, 85; в V, 262 под 1423 г.

1536

Не знаем, почему П. Н. Петров («История родов русского дворянства») не отмечает второго брака.

1537

В 1397 г. Александр Иванович уже женился (ПСРЛ. VI, 130; VIII, 70).

1538

ПСРЛ. XV, 445; Ник. IV, 195.

1539

Там же. IV, 360; V, 252; по VIII, 74 — в 1400 г.

1540

Там же. VI, 131; VIII, 75.

1541

Там же. IV, 106; V, 252; VIII, 76; XV, 470–471; Ник. IV, 307.

1542

Там же. XV, 471.

1543

Ник. IV, 308.

1544

ПСРЛ. VI, 132; Ник. IV, 314–315.

1545

Ник. V, 37, 42; Татищев IV, 456, 459.

1546

Ник. V, 48; Татищев IV, 460.

1547

ПСРЛ. IV, 121; V, 263; VIII, 93; XV, 488; Ник. V, 85. Две последние из указанных летописей, по нашему мнению, правильнее относят смерть Александра Ивановича к 1425 г., потому что его отец умер 22 мая 1425 г., а он, по тем же летописям, умер чрез пять месяцев (25 октября, по некоторым), следовательно, в том же 1425 г.

1548

См. его биографию.

1549

Отец Юрия женился в 1398 г. Надо принять во внимание, что после Юрия у Александра Ивановича родилось еще два сына, что самый младший из братьев, Ярослав, с 1432 г. является уже самостоятельно действующим лицом на военном поприще, так что, надо полагать, Юрий родился в самые первые годы супружества Александра Ивановича.

1550

ПСРЛ. VII, 245; VIII, 93; XV, 488; Ник. V, 85. Карамзин V, примеч. 258. Так как летописи говорят, что Юрий сидел на великом княжении четыре недели, а умер 23 апреля, выходит, что он занял Тверской стол в конце марта, следовательно, в 1426 г. За кем же был Тверской стол до этого времени с 25 октября 1425 г., т. е. со дня кончины его отца? Трудно сказать что-нибудь более-менее определенное, может быть, летописи считают время его княжения со дня утверждения его на Тверском столе ханом. Правда, об утверждении в летописях не говорится, но оно, конечно, было.

1551

См. его биографию. М. Д. Хмыров (№ 696) ошибочно считает Димитрия Юрьевича Холмского сыном этого Юрия Александровича.

1552

ПСРЛ. V, 262 (под 1423 г.); VI, 143 (под 1425 г.); XV, 488–490; Карамзин V, примеч. 258.

1553

Акты Зап. Росс. I, № 33; Соловьев IV, 97–99.

1554

Тверск. 489.

1555

ПСРЛ. V, 264; VI, 143; VIII, 95; XV, 289; Ник. V, 96–97; Татищев IV, 501; см. Карамзин V, примеч. 262.

1556

Тверск. 489.

1557

Там же. 489; Лет. вел. кн. Лит. 50–51 (Учен. зап. ими. Ак. наук. I, 1854 г.).

1558

ААЭ. I, № 33, где есть указание на этот договор.

1559

ПСРЛ. V, 264; VI, 148; VIII, 97; Ник. V, 112; Татищев IV, 506.

1560

Там же. V, 265; VI, 148; VIII, 97; Ник. V, 114; Татищев IV, 508.

1561

Там же. VIII, 98; Ник. V, 117; СГГД. № 63, 98 (о сестре Ивана Можайского).

1562

Там же. VI, 149; VIII, 99; Ник. V, 119; Татищев IV, 518.

1563

ААЭ. I, № 33.

1564

Тверск. 491.

1565

Беляев. Расск… II, 520. Года за два до этого (в 1442 г.) в Тверь пришел из Москвы лжемитрополит Исидор, которого Борис посадил «за приставы», а потом отпустил в Литву (ПСРЛ. IV, 212; V, 30).

1566

А не повозок, как говорит «Указатель к ПСРЛ».

1567

ПСРЛ. IV, 123–125; Ник. V, 191; Лет. вел. кн. Лит. 55.

1568

Там же. III, 141; IV, 125; VI, 172–173; VIII, 115; Ник. V, 202; Татищев IV, 563.

1569

Там же. VI, 176; VIII, 119; Ник. V, 211; Татищев IV, 572.

1570

Там же. IV, 146; V, 269; VI, 176–177; VIII, 119; XV, 493; Ник. V, 211; Татищев IV, 573. Известия Архангельской и Львовской летописей, приводимые Арцыбашевым (II, 203, примеч. 1421), что Борис «неволею» заставил Василия обручить их детей, едва ли можно признать достоверными (см. т. I).

1571

Там же. VI, 178; VIII, 120–121; XV, 493; Ник. V, 213; Татищев IV, 575. Еще раньше этого, в том же 1447 г., Шемяка «приела поклоныцики» в Новгород, а новгородцы отправили к нему послов — посадников Федора и Василия, перед которыми Юрьевич целовал крест на всех старинах новгородских; этих послов Борис захватил и держал «на опасе» четыре месяца (там же. IV, 126).

1572

Тверск. 494.

1573

Акты Зап. Росс. I, № 5; Сборник Муханова, 8.

1574

ПСРЛ. IV, 131, 147; V, 271; VIII, 125; XV, 495; Ник. V, 221.

1575

СГГД. I, № 76–77. В этой грамоте упоминаются Михаил Борисович, родившийся в 1453 г., и сын Шемяки Иван, а не сам Шемяка, умерший в 1458 г., так что договор этот, несомненно, состоялся после 1453 г.

1576

Не ожидал ли Василий чего-нибудь неприятного от татар? По крайней мере, еще в 1451 или 1452 г. митрополит Иона писал тверскому епископу, чтобы он всемерно побуждал Бориса дать Василию помощь (AH. I, № 51).

1577

Тверск. 495.

1578

Там же.

1579

СГГД. I, № 66.

1580

Тверск. 495. Первая жена его Анастасия, сестра князя Ивана Андреевича Можайского, скончалась 12 февраля 1451 г. (Там же. 494); вторая пережила падение Твери: по взятии Твери великий князь Иван III Васильевич отвез ее в Москву (ПСРЛ. V, 45). Так как Михаил, первый сын от второго брака, родился в 1453 г., несомненно, что Борис вступил во второй брак на второй год по кончине первой супруги, т. е. в 1452 г.

1581

Тверская летопись (495), отметив под 1453 г. рождение Михаила, на следующей странице делает неверный расчет возраста, в каком он вступил на великокняжеский Тверской стол: «посадиша его малого, полупята году». До 1462 г. Михаил, за исключением заметки о годе его рождения (осенью 1453 г.), в летописях не упоминается; упоминается только в договоре (1454 г.) отца с Василием Темным.

1582

СГГД. I, № 88–89.

1583

ПСРЛ. VIII, 161, 163; XV, 497; Ник. VI, 22, 25; Татищев V, 16, 18.

1584

Там же. VI, 206; VIII, 184; XV, 498; Ник. VI, 74–75.

1585

Там же. VI, 207; VIII, 185; Ник. VI, 75–76.

1586

Бояре по договору имели право перехода из Твери в Москву и наоборот. Прежде, вероятно, случаи таких переходов были редкими и исключительными; но теперь летописи считают необходимым отметить, что в Москву начало переходить очень много бояр (ПСРЛ. VIII, 182–183; Ник. VI, 69).

1587

Тверск. 498.

1588

Акты Зап. Росс. I, № 79; Сборник Муханова, № 10. В первом браке за Михаилом была Софья, дочь киевского князя Семена Олельковича (ПСРЛ. V, 43–44; VIII, 214; XV, 497).

1589

ПСРЛ. VI, 236 (под 1485 г.); XV, 500 и след, (рассказ о походе сбивчив); Ник. VI, 120; Татищев V, 90; СГГД. I, № 119–120. Под 1483 г. летописи отмечают, что по случаю свадьбы Ивана Ивановича Младого Михаил получил (в январе) из Москвы мех вина да два убрусца (полотенца) «жемчугом сажены», что овдовел 7 февраля, а летом ездил с матерью в Кашин.

1590

Там же. VI, 237.

1591

Там же.

1592

Там же. IV, 44–45, 134–135; V, 237; VIII, 216; XV, 499–500; Ник. VI, 120–121.

1593

Акты Зап. Росс. I, № 89, 218; II, № 35; Сборник Муханова, № 33, 11, Михаил получил от Казимира местечко Лососину с селами в Слонимском повете и имение Печи-Хвосты — в Луцком.

1594

Тверск. 497.

1595

Соловьев V, 61–62.

1596

Карамзин V, примеч. 9. Он называет это село Дорожевым.

1597

Борзаковский. История Тверск. княж. Гл. 1.

1598

См. ниже его биографию.

1599

Там же.

1600

Например, в Бархатной книге, в родословной «Временника» (1851 г., X) и в летописной родословной (ПСРЛ. VII, 216–246).

1601

ПСРЛ. V, 210; VI, 192; Татищев IV, 101.

1602

Полную биографию его см. в разделе о великих князьях Тверских.

1603

Ник. IV, 8, 9; Татищев IV, 201–202.

1604

Ник. IV, 12; Татищев IV, 205.

1605

См. примеч. 1418 и 1432.

1606

Ник. IV, 15–16.

1607

Ник. IV, 16–17; Татищев IV, 208–209.

1608

См. соответственное место в биографии Михаила.

1609

Воскресенская летопись (ПСРЛ. VIII, 15) относит это событие к 1368 г.

1610

Ник. IV, 19; Софийская 1-я относит это к 1368 г.

1611

Ник. IV, 22.

1612

Ник. IV, 36: «преставись князь Еремей тверский», т. е. Тверской земли вообще.

1613

Анастасия скончалась, как и сын ее Димитрий, в 1407 г. (Тверск. 473; Ник. V, 8). П. Н. Петров («История родов русского дворянства», т. I) Ивана не отмечает.

1614

Ник. IV, 8–9.

1615

См. соответствующие места в биографиях Василия, Михаила и Еремея.

1616

Градок, который, как мы видели в биографиях Михаила и Василия Кашинского, отнимал у первого из упомянутых князей великий князь Московский, назван частью Семенова удела и был, вероятно, главным центром этой части Дорогобужского удела.

1617

Который моложе Александра, почему дети последнего и поставлены выше детей Константина, что указывает на соблюдение, при перечне князей, порядка по старшинству.

1618

ААЭ. I, № 5. Эта грамота писана не ранее конца 1362 г., так как в ней не упоминается другой сын великого князя Тверского, Василий, умерший именно в этом 1362 г. и не позднее 1364 г., потому что в ней упоминается умерший в этом году Семен Константинович.

1619

См. его биографию в разделе о тверских великих князьях.

1620

Ник. IV, 33.

1621

Тверск. 473; Ник. V, 8. Не знаем, на каком основании некоторые (например, П. Н. Петров) считают годом смерти Димитрия (в монашестве, по Петрову же, Прокопия) 1414 г.

1622

ПСРЛ. VIII, 81; Ник. V, 13. В Никоновской летописи (V, 37) под 1411 г. говорится: «Преставись вел. кн. Овдетия вел. кн. Ивана Михаиловича тверского, другая дщи кн. Дмитрее Еремеевича» и пр. См. примеч. 1538. Об Иване Димитриевиче см. ниже, под рубрикой «Чернятинский удел».

1623

ПСРЛ. XV, 474–475; Ник. V, 1; Татищев IV, 423.

1624

Там же. IV, 118.

1625

ААЭ. I, № 34. Эта грамота отнесена редакцией к периоду между 1437 и 1461 гг. (1461 г. — год смерти Бориса).

1626

Тверск. 498.

1627

ПСРЛ. VI, 237.

1628

ПСРЛ. VIII, 245. Некоторые родословные (например, Головина и П. Н. Петрова), неизвестно, на каком основании, считают женой Осипа Андреевича Марию Михайловну, будто бы дочь Михаила Борисовича, последнего князя Тверского. Но духовное завещание Михаила Андреевича Верейского (СГГД. I, № 121) совершенно ясно указывает на дочь его Анастасию и на Осипа (Дорогобужского), как на «зятя» его.

1629

Там же. VIII, 161; XV, 497; Ник. VI, 25; Татищев V, 16, 18.

1630

Щекатов. Геогр. слов. III, 412; Барсова. «Матер, для ист. — геогр. слов. Р.» 89–90.

1631

Впрочем, Кашин упоминается и раньше: он и еще Коснятин были сожжены татарами в 1237 г. Но об этом говорит одна только Никоновская летопись.

1632

СГГД. I, № 1.

1633

Иноземцев. Удельные князья кашинские // ЧОИДР. 1873. IV, 38.

1634

Геогр. слов. III, 412.

1635

1319 г. — год смерти его отца. Полная биография Василия Михайловича помещена в разделе о великих князьях Тверских.

1636

Так, в 1331 г. у него родился сын Михаил (см. его биографию) в Твери.

1637

Некоторые, как, например, Головин («Родосл. росп.», № 399) и М. Д. Хмыров (№ 480), дают Василию только одного сына Михаила.

1638

Ник. III, 191–192; Татищев IV, 168–169. См. соответственное место в биографии Василия Михайловича I, в отделе о великих князьях Тверских.

1639

Ник. IV, 5.

1640

Там же. III, 193.

1641

Пример см. в примеч. 1634.

1642

Иноземцев А. Д. Удельные кашинские князья // ЧОИДР. 1873. Кн. IV. С. 45. В жалованной грамоте тверск. Отрочу монастырю (ААЭ. I, № 5) он упоминается в числе других удельных князей: «Се милостыня князя великого Василия Михайловича и его братаничев княжа Всеволожа, княже Михайлова, княжа Володимерова, княжа Андреева Олександровичев, княжа Еремеева, княжа Семенова Костянтиновичев, княжа Михайлова Васильевича» и пр.; эта грамота писана после 1362 г., так как в ней не упоминается другой сын Василия Михайловича, Василий Васильевич, умерший в 1362 г., но не позднее 1364 г., потому что в ней упоминаются Владимир и Андрей Александровичи и Семен Константинович Дорогобужский, умершие в 1364 г. Кто же в это время (1362–1364) мог быть кашинским князем, как не Михаил?

1643

Ник. IV, 17.

1644

Там же. IV, 8–9; Татищев IV, 201–202.

1645

Там же. IV, 12; Татищев IV, 206.

1646

Там же. IV, 15; Татищев IV, 208.

1647

Ник. IV, 17.

1648

В том же году, неизвестно почему, Михаил в Кашине «повеле из монастыря церковь Богородицы свести внутрь града и место то святое раскопати, и во гробех кости мертвых разрушили издавна положенных иноков». Это было осенью, а весной следующего года «за многи дни бысть болезнь незнаема князю и княгине его; самого же его Бог помилова, а княгини его Василиса преставися апреля в 20 день. И тако князь Михайло Васильевич устрашися, и прощения проси у владыки Василия; и повеле ему владыка не до конца место то разорить, и поставил [Михаил] там малую церковь св. Богородицы» (Ник. IV, 22–28).

1649

Ник. IV, 24.

1650

ПСРЛ. VIII, 19.

1651

Там же. XV, 433.

1652

Там же и Ник. IV, 37.

1653

Там же. VII, 215; Ник. III, 193.

1654

Год смерти его матери.

1655

Василий Михайлович начинает упоминаться в летописях с 1373 г.

1656

Ник. IV, 37.

1657

Тверск. 433.

1658

Не знаем, на каком основании проф. Иноземцев (в вышеуказанной статье своей о кашинских князьях) говорит, что Василий приехал к Михайлу «с просьбой об утверждении в уделе отца». Мы пока знаем только, что великие князья только силой могли лишать удельных князей их отчины, что последние ездили к великим князьям с челобитьями, когда боялись за целость своих уделов, но чтобы удельные князья ездили к великим за утверждением в своих отчинах, этого не знаем.

1659

Тверск. 484; по Ник. IV, 40, — в 1373 г.

1660

См. соответственное место в биографии Михаила Александровича.

1661

ПСРЛ. III, 90; IV, 70; V, 234; VIII, 22–23; Ник. IV, 42–44.

1662

Новиков. Вивлиофика. Изд. 2. I, 79–80. См. биографию Михаила Александровича.

1663

Карамзин V, 39.

1664

ПСРЛ. VIII, 42 (Воскр. лет.); Ник. IV, 131.

1665

Там же. VIII, 65; Ник. IV, 257. В летописях прямо не говорится, что Михаил отдал Кашин сначала Александру, а потом Борису, — говорится только, что как Александр, так и Борис умерли в Кашине. Отсюда мы и заключаем, что Михаил по смерти Василия Михайловича отдал Кашин сначала Александру, а потом другому сыну, Борису.

1666

ПСРЛ. IV, 90; VIII, 47; XV, 442; Ник. IV, 138; Татищев IV, 304.

1667

Там же. IV, 90; V, 238; VIII, 49; Ник. IV, 143; Татищев IV, 306.

1668

Там же. VIII, 50; XV, 444; Ник. IV, 151; Татищев IV, 318.

1669

Тверск. 444. Заметим, кстати, что «Указатель к 8 томам ПСРЛ» введен в заблуждение относительно Александра Ордынца Воскресенской летописью (см. ниже) потому, что не было обращено внимания на Тверскую летопись. В Воскресенской летописи (VIII, 76) говорится: «В лето 6911 [1403] князь [тверской] Иван Михайлович посла рать х Кашину, ноября 19, на брата своего на князя Василия, и князь Василий бежа на Москву, а князь Александр Михайлович [конечно, надо читать Иванович] пришед взя Кашин». Ошибка летописи очевидна; притом из тех же летописей мы знаем, что владетелями Кашина в начале XV в. были Василий Михайлович и племянник его Иван Борисович.

1670

Проф. Иноземцев в вышеуказанной статье его о князьях кашинских. См. следующую биографию (Бориса Михайловича).

1671

ПСРЛ. XV, 443; Ник. IV, 145.

1672

Там же. VIII, 65; Ник. IV, 257.

1673

Борзаковский В. С. История Тверского княжества, примеч. 824.

1674

Иноземцев. Удельные князья кашинские // ЧОИДР. 1873. IV, 48–49.

1675

ПСРЛ. IV, 360; VIII, 74.

1676

Там же. IV, 360; V, 252; VIII, 74 (под 1400 г.).

1677

Ник. IV, 297–298; Татищев IV, 401.

1678

Ник. IV, 299; Татищев IV, 402–403.

1679

Тверск. 470.

1680

ПСРЛ. XV, 471; Ник. IV, 307; Татищев IV, 412. Тверская летопись не говорит о посредничестве московского князя в примирении братьев, но зато говорит, что «пожаловал кн. вел. Иоанн Михайлович брата своего кн. Василее его уделом». О посредничестве московского князя, кроме Никоновской летописи, говорят: IV, 106; V, 252; VIII, 76.

1681

Там же. VI, 132; VIII, 77; Ник. IV, 313–315; Татищев IV, 418–420. Софийская и Воскресенская летописи относят это событие к 1404 г.

1682

Там же. VI, 132–133; VIII, 78; Ник. IV, 317; Татищев IV, 421–422. Конечно, дело было так: Александр Нелюб получил Переславль уже тогда, когда Василий примирился с братом и уехал в Тверь.

1683

Ник. IV, 316.

1684

Об оскорблении тверских князей московским, при заключении последним перемирия с Витовтом, см. в соответственном месте биографии Ивана Михайловича.

1685

Ник. V, 43.

1686

Ник. V, 45; Татищев IV, 462.

1687

Новгородская 4-я под 1425 г.

1688

ПСРЛ. IV, 120; V, 262–263; VI, 143; Ник. V, 85; Карамзин V, примеч. 258. Софийская 1-я ошибочно относит эти события к 1423 г., а Софийская 2-я — считает непосредственно за великим князем Иваном Михайловичем на Тверском столе Бориса Александровича, до которого великими князьями по нескольку недель были Александр Иванович и старший сын его Юрий; Новгородская 4-я также делает скачки, говоря, что Иван Михайлович передал Тверской стол внуку Борису (а Кашин — Василию Михайловичу).

1689

Тверск. 443; Ник. IV, 146. Она скончалась в 1397 г. (см. Ник. IV, 269).

1690

Ник. IV, 299. М. Д. Хмыров (№ 478) называет вторую жену Василия Анастасию внучкой Ольгерда; но внучкой Ольгерда была первая жена его, дочь Владимира Ольгердовича. Из приводимой им летописной (Никоновская летопись) выписки (№ 283) не видно, чьей дочерью была вторая супруга.

1691

Ниже увидим, что великий князь Тверской отнимает в Кашине у Василия Михайловича Иерусалимскую слободку и отдает ее Борису. Значит, последний ничего не имел в самом Кашине. Проф. Иноземцев в своей статье о князьях Кашинских предполагает, что часть Ивана в уделе составляло Заволжье с Коснятином.

1692

Ник. IV, 297.

1693

Ник. IV, 299.

1694

Там же. IV, 299.

1695

ПСРЛ. VIII, 82; Ник. V, 17; Татищев 439–440.

1696

Ник. V, 45; Татищев IV, 462.

1697

Упоминаемого в одном официальном документе Андрея Ивановича некоторые считают (Хмыров, № 319, Головин, № 624) сыном Ивана Борисовича. Но это лицо относительно генеалогии его сомнительное. См. о нем в приложении.

1698

Борзаковский. История Тверского княж., гл. I.

1699

Некоторые (например, Хмыров, № 574 и Головин, № 396) считают Всеволода самым младшим из шести сыновей Александра. Едва ли это верно; в противном случае почему самый младший из братьев получил в 1339 г. удел, а старшие, Владимир и Андрей, остались без уделов? Нам сдается, что Всеволод был третьим сыном, т. е. он был старше даже Михаила, родившегося в 1332 г. В самом деле, в 1340 или 1341 г. Михаила отправляют в Новгород Великий в ученье, которое продолжалось, вероятно, не менее пяти лет, т. е. до 1345 или 1346 г., а Всеволод с 1345 г. выступает на историческую сцену уже самостоятельно действующим лицом; кроме того, великокняжеский Тверской стол оспаривает у дяди сначала Всеволод, а потом, уже по смерти его, у другого дяди, Михаил.

1700

См. биографию Александра Михайловича.

1701

Ник. III, 184.

1702

Там же.

1703

ПСРЛ. VII, 210; Ник. III, 184; Татищев IV, 159–160. Воскресенская летопись относит смерть Константина к 1346 г.

1704

Ник. III, 184.

1705

Там же. 186; Татищев IV, 160.

1706

Ник. III, 190.

1707

Там же. 190–191; Татищев IV, 167–168.

1708

Ник. III, 191–192; Татищев IV, 168–169.

1709

ПСРЛ. VII, 215; Ник. III, 193; Татищев IV, 169.

1710

Там же. VII, 215; Ник. III, 193; Татищев IV, 170 говорит, что женился сам Василий; но Василий женился на княжне Брянской.

1711

См. соответственное место в его биографии. В Ник. III, 198 под 1361 г. говорится о моровом поветрии и о том, что Всеволод Александрович «отосла» супругу свою (не названа по имени) в Рязань. Не была ли супруга его из рязанского княжеского рода?

1712

Ник. III, 195–196; Татищев IV, 172.

1713

Ник. III, 208; Татищев IV, 183.

1714

Ник. III, 210; Татищев IV, 184–185.

1715

Ник. III, 211; Татищев IV, 186. Под продажей здесь разумеется, вероятно, продажа имущества.

1716

Ник. III, 211.

1717

Ник. III, 214; Татищев IV, 189–190. Наш курсив в этом примечании и в следующем за ним тексте служит объяснением курсива летописного текста, но только по нашему мнению. Нелепо было бы разуметь под третью отчины — треть всей Тверской земли. Если по утраченному списку Троицкой летописи, бывшему в руках Карамзина, Юрий Всеволодович добивался Кашина «да третьей части Тфери» (Карамзин V, примеч. 218), то надо полагать, что и в данном случае разумеется именно часть Твери, а не всей Тверской земли (см. Соловьев IV, 302–303, примеч. 157; Иловайский. Ист. Ряз. княж., с. 216, примеч. 212).

1718

См. предыдущее примеч.

1719

Ник. IV, 9. См. примеч. 1711.

1720

Год смерти его отца.

1721

ПСРЛ. VI, 132; VIII, 77; XV, 473, 478; Ник. IV, 813. Летописи Воскресенская и Софийская относят бегство Юрия в Москву к 1404 г.

1722

Там же. XV, 478.

1723

Ник. V, 9.

1724

ПСРЛ. XV, 478; Ник. V, 10.

1725

Там же. XV, 474, 480.

1726

Там же. 480.

1727

Ник. IV, 202.

1728

Год смерти его отца.

1729

Ник. IV, 93; Татищев IV, 266–267.

1730

ПСРЛ. VI, 130; VIII, 70; XV, 457; Ник. IV, 270.

1731

Там же. VIII, 71. См. т. I.

1732

Там же. IV, 195 (под 1399 г.); V, 18 (под 1400 г.); VI, 180; VIII, 71 (под 1398 г.); XV, 458 (то же); Ник. IV, 278 (под 1399 г.).

1733

Там же. IV, 195; V, 18.

1734

Там же. VI, 131; VIII, 74; XV, 461, 470 (вторично); Ник. IV, 297; Татищев IV, 400.

1735

Там же. IV, 144 (под 1403 г.); VI, 131; VIII, 75 (по пострижении принял имя Игнатия); Ник. IV, 305.

1736

Воскр. 245.

1737

СГГД. I, № 76–77. Так как в договоре упоминается Михаил Борисович, родившийся в 1453 г., то, очевидно, этот договор состоялся не ранее 1453 г.

1738

Некоторые родословные, как Бархатная книга, родословная «Временника» МОИДР и родословная Воскресенской летописи (VII, 245–246), дают Димитрию Юрьевичу еще двух сыновей, бездетного Василия и Ивана, у которого были: сын Иван же, внук Андрей и правнук Петр; Бархатная книга несколько иначе ведет род Ивана Димитриевича: она опускает сына Ивана, а дает Андрея и внука Петра. П. Н. Петров («История родов русского дворянства») Андрея и Ивана считает братьями, детьми Ивана Димитриевича. Но об этих детях Димитрия Юрьевича, как не бывших уже удельными князьями, говорить не будем; отметим их только в родословной таблице.

1739

ПСРЛ. VIII, 157. О других походах его см. в т. I, в биографии Ивана III.

1740

СГГД. I, № 119–120; ПСРЛ. VI, 236.

1741

ПСРЛ. VI, 237.

1742

Семенов. Геогр. слов. III, 236; Борзаковский. История Тверск. княж. С. 27; «История, записка о селе Микулино-Городище и древней, в нем находящейся, соборной каменной во имя св. Архангела Михаила церкви» (Тверь, 1852).

1743

См. полную биографию Михаила Александровича в разделе о великих князьях Тверских.

1744

Проф. Беляев (см. напечатанную им биографию Михаила в ЧОИДР (1861, III, 3), — не знаем, на каком основании, — говорит, что Михаил получил Микулин от старшего брата Всеволода (Холмского) до 1358 г., а М. Д. Хмыров (№ 137) положительно и определенно говорит, что Михаил получил Микулин в 1350 г.

1745

См. первый абзац следующей биографии.

1746

В Ник. IV, 202 сказано, что Михаил женил сына, но сын этот не назван по имени. Так как бывшие тогда, т. е. в 1390 г., в живых братья Федора были уже женатыми, то в данном месте летописи естественно должен разуметься Федор Михайлович {Татищев IV, 365).

1747

ПСРЛ. IV, 359–360; V, 251–252; VIII, 73–74; XV, 459–460; Ник. IV, 285 и след.

1748

Ник. IV, 297–298; Татищев IV, 401.

1749

ПСРЛ. V, 254; VI, 133; VIII, 78; XV, 474–476; Ник. V, 1; Татищев IV, 423. Это было в 1407 г., а по Тверской летописи — в 1408 г. О последствиях этого похода (на р. Плаву) см. соответствующее место в биографиях или Ивана, или Василия (НИИ) Михайловичей.

1750

М. Д. Хмыров (№ 262) годом смерти Федора Михайловича считает почему-то 1410 г.

1751

Там же. XV, 486; Ник. V, 42. По Тверской, брак состоялся в 1411 г. Ср. выше примеч. 279.

1752

Там же. XV, 475; Ник. IV, 202.

1753

См. ниже о Телятевском уделе.

1754

ААЭ. I, № 33–35. Издатели относят эту грамоту к 1437–1461 гг. СГГД. I, № 76–77. Этот договор состоялся не ранее 1453 г., так как в нем упоминается Михаил Борисович, родившийся в этом году.

1755

Некоторые приписывают этому князю сына Михаила, которого скорее надо признать сыном Федора Александровича, князя Телятевского. Об этом см. ниже, где говорится о Телятевском уделе.

1756

ПСРЛ. VI, 207; VIII, 185; Ник. VI, 75–76.

1757

Там же. VI, 237.

1758

Петров П. Н. История родов русского дворянства. Т. I.

1759

Тверск. 489; Лет. вел. кн. Лит. 50 // Учен. зап. Акад. наук. I, 1854.

1760

Лет. вел. кн. Лит. 51.

1761

Нарбутт VII, 176; Стрыковский II, 196.

1762

Карамзин V, примеч. 258; в родословной Воскресенской летописи (VII, 245), в Бархатной книге и др. родословных говорится, что Иван Юрьевич уделом имел Зубцов.

1763

ПСРЛ. VI, 146.

1764

ААЭ. I, № 33; СГГД. I, № 76–77. Последний договор написан не ранее, а скорее несколько позднее 1453 г., так как в грамоте упоминается Михаил Борисович, родившийся в 1453 г.

1765

Списки населенных мест Тверской губ.

1766

ААЭ. I, № 34. Издатели относят эту грамоту к 1437–1461 гг. (последний год — год смерти великого князя Бориса Александровича).

1767

В летописной родословной (ПСРЛ. VII, 246) и родословной «Временника» МОИДР (1851. С. 51–52).

1768

Этого Михаила некоторые считают сыном не Федора Александровича, а Федора Федоровича, родного дяди Федора Александровича, но, по нашему мнению, не справедливо. Из летописей не видно, чьим сыном был Михаил Федорович; в них говорится только, что в походе Ивана III на Новгород в 1477 г. участвовал Михаил Федорович Микулинский (ПСРЛ. VI, 206; VIII, 184; XV, 498; Ник. VI, 74–75), т. е. из микулинских телятевский. Но по старым родословным (Воскр. летописи, Временника и Бархатной книги) он считается сыном не Федора Федоровича, а Федора Александровича, и прямо называется князем Телятевским; к этому Бархатная книга добавляет, что он был в Твери и на Москве в боярах. Но некоторое время дети, по крайней мере два старших сына, кажется, были еще удельными князьями.

1769

Петров П. Н. История родов русского дворянства. См. конец следующего, 4-го параграфа.

1770

Борзаковский В. С. Ист. Тверского княжества. СПб., 1876. С. 28.

1771

Первое Чернятино занесено в «Список населенных мест Тверской губ.», а второе отмечено на карте Шуберта.

1772

Эта деревня отмечена на карте Шуберта; в «Списке населенных мест Тверской губ.» она не показана.

1773

П. Н. Петров в своей «Истории родов русского дворянства» (с. 135) считает родоначальником чернятинских князей Семена Ивановича. Но в некоторых родословных, как, например, родосл. «Временника», еще отец Семена, Иван Димитриевич, называется князем Чернятинским.

1774

Год смерти его отца.

1775

См. корреспонденцию из Твери в газете «Новое время», № 4680 (1889. 18 января). Конечно, от корреспонденции газетной нельзя требовать точного описания монет; а любопытно и важно для истории Тверской земли было бы знать, какие есть надписи и изображения на этих монетах.

1776

ПСРЛ. I, 98. Олег Святославич, не принятый гражданами Смоленска, в 1096 г., «иде Рязаню». Важнейшие пособия для истории Рязанского княжества: Иловайский Д. История Рязанского княжества (М., 1858; потом перепечатана в I томе Собрания сочинений того же автора); Тихомиров. Истор. св. об археол. исслед. в Старой Рязани. М., 1844; Ходаковский // Русск. истор. сборн. I и пр.

1777

См. в предыдущем примеч. приведенный летописный текст; под 1180 г. также в мужском роде. См. Барсов. Матер, для ист. — геогр. слов. С. 20.

1778

Пример см. в примеч. 1777.

1779

Иловайский. История Рязанского княжества. С. 23.

1780

Там же. С. 24.

1781

ЧОИДР. 1846. Отд. III. Макаров. Оп. простои, словот.; Иловайский. История Рязанского княжества. С. 23.

1782

Например, р. Ряса около Раненбурга.

1783

См. его брошюру о происхождении названия Рязани. Эта брошюра — отдельный оттиск его статьи, которая печаталась в «Рязанских епарх. ведомостях».

1784

Примерно так же, как из длань — долонь образовалось слово ладонь.

1785

Карамзин II, примеч. 288.

1786

См. вступление к биографическому обзору муромских князей.

1787

Карамзин II, примеч. 299.

1788

Карамзин III, 8, 13.

1789

Глеб женат был на дочери Ростислава Юрьевича и потому-то, конечно, хлопотал за Ростиславичей. Очевидно, он рассчитывал, в случае избрания последних, не только избавиться от гнета владимирских князей, но, может быть, и иметь на них влияние.

1790

Этот Юрий с 1171 г. княжил в Новгороде, откуда изгнан был, как только не стало отца его; затем он проживал во Владимире, встречал в Москве (1176 г.) Михалка и Всеволода Юрьевичей, приглашенных Ростиславичами на совместное княжение в Суздальской земле; но по занятии Владимирского стола (1178 г.) Всеволодом был изгнан этим последним из Владимира, после чего наши летописи о нем уже ничего не говорят. Но грузинские летописи передают, что он был мужем грузинской царицы Тамары (1171–1198), которой изгнан был из Грузии за содомские грехи; неоднократно потом он вторгался в Грузию с оружьем в руках и, наконец, исчез бесследно. См. Учен. зап. Ими. Акад. наук. 1863. Отд. I и III. Т. I. Вып. 4; Русск. вести. 1841. № 8. С. 318–327.

1791

Подробнее об этом см. выше, на с. 18.

1792

ПСРЛ. VII, 93–94; Ник. II, 232–233; Карамзин III, 31–32.

1793

Там же II, 122.

1794

Там же. I, 169; Ник. II, 236. Борисов называется в летописи Борисов Глебль, а Никоновская летопись сделала из этого названии как бы два города, говоря, что Всеволод взял Борисов и Глебов. Теперь этого города не существует; на месте его — пустое городище на правом берегу Оки между Пронском и Старой Рязанью. См. Погодин. Исслед… IV, 247.

1795

Там же. I, 169; Ник. II, 261.

1796

Карамзин III, 44.

1797

См. об этом в т. I.

1798

А по Никоновской летописи (II, 307) — в 1210 г.

1799

Карамзин III, 76.

1800

Там же. 102, 106.

1801

Барсов. Матер, для ист. — геогр. слов. С. 20.

1802

См. примеч. 1821.

1803

Барсов. Указ. соч. 176.

1804

Переславль основан в 1095 г., а в 1196 г. был укреплен (см. Иловайский. История Рязанского княжества. С. 97, 250–254). О Пронске речь будет впереди. Белгород упоминается под 1155 г.: «В Рязани [т. е. в Рязанской земле] убиен бысть тысяцкий Андрей Глебов, убиен же бысть в Белеграде Рязанскомъ» (ПСРЛ. IX, 205). Борисов или Борисов-Глебль упоминается в 1180 г.: «Кн. Всеволод из Коломны иде к Рязаню, взя город Борисов-Глебль» (там же. 1, 169; Ник. II, 236. См. примеч. 1794). Ростиславль основан Ростиславом Ярославичем в 1153 г. (Там же. IX, 197). Ижеславец — теперь село Ижеславль в Михайловском уезде Рязанской губ. на р. Проне, ниже впадения в нее р. Локны (Барсов. Материалы… С. 81); упоминается в числе городов, разоренных в 1237 г. татарами (Карамзин III, 167); Воино упоминается в летописном списке городов в числе рязанских (ПСРЛ. VII, 241); Дубок на Дону в летописном списке городов значится в числе рязанских (там же. 241), упоминается в Никоновской летописи под 1147 г.

1805

Иловайский. История Рязанского княжества. С. 157.

1806

Р. Онуза, Нуэла (у Татищева — Узд), по мнению С. М. Соловьева (III, примеч. 274), есть Уза, приток Суры; другие, как Надеждин и Неволин (см. у Погодина IV, 256), указывают еще на р. Пензу и Инсару; Иловайский («Ист. Ряз. кн.» 127) принимает Узу.

1807

ПСРЛ. I, 196, 221; И, 175, 333; III, 129, 220; IV, 31; V, 173; VII, 243; по III, 50–52; IV, 179; VII, 139, 236; Ник. II, 371, событие это отнесено к 1238 г.

1808

Так как впоследствии Роман Ингваревич вместе с владимирскими войсками является в битве с татарами у Коломны, а Ингварь Игоревич находился в Чернигове, то Д. И. Иловайский совершенно правдоподобным полагает, что они-то и посланы были дядей; один — во Владимир, другой — в Чернигов. См. его «Ист. Ряз. кн.» в его «Сочинениях» (I, 85). Относительно Романа ср. примеч. 1813.

1809

ПСРЛ. III, 50; VII, 139. Судьба Федора, супруги его Евпраксии и сына Ивана Постника известна из рукописного сборника XVI в. во «Временнике» МОИДР, № 15, как и имена некоторых князей, и в том числе Ингваря, известны оттуда же или из таких материалов, как «Достопамятности в Российской Истории, большею частию к Рязанской области надлежащий» и пр. (Калайдович в своих «Письмах» к Малиновскому, с. 32, называет их «Летописью Разанскою»), которыми мог на месте, в Рязани, пользоваться Д. И. Иловайский и которыми не можем пользоваться мы. В таком случае мы будем ссылаться только на «Ист. Ряз. кн.» без особых оговорок.

1810

Татищев III, 470.

1811

Ник. II, 371 говорит о большой битве, которую изображает сухопоэтическими красками, между тем как другие летописи говорят только, что рязанские князья вышли навстречу татарам. Это последнее обстоятельство дает повод г. Иловайскому отвергнуть известие Никоновской летописи и признать разве только незначительные сшибки с передовыми отрядами, преследовавшими рязанских князей при их отступлении, хотя — нам кажется — на том же самом основании можно уж не признавать и мелких стычек (Иловайский. Сочинения. I, 86, примеч. 7).

1812

По известному рукописному сборнику (см. примеч. 1809), за этим следует известное сказание о Евпатии Коловрате, который, во время разгрома Рязани татарами, был в Чернигове с князем Ингварем Ингваревичем. Евпатий, прослышав о бедствии своего отечества, спешит в Рязань и, с горстью подобных себе удальцов, нападает на задние отряды татар, но гибнет со всеми сподвижниками в неравной борьбе (Иловайский. Сочинения. I, 88).

1813

ПСРЛ. I, 196, 222; II, 176 (у Колодны вместо у Коломны); IV, 81; VII, 139 (под 1238 г.); Ник. II, 371–372; Карамзин III, 167. Д. И. Иловайский (I, 85, примеч. 4) полагает, что этот Роман именно и был отправлен во Владимир. Весьма правдоподобно! Но — надо заметить — в летописи отмечена подробность, что он у Коломны был «с силою своею»', притом в Тверской, 367, прямо сказано, что по обложении Рязани татарами Роман отступил к Коломне.

1814

В Ими. Публ. Библ. (см. Бычков А. Ф. Опис. ц. — сл. и русских рукописи, сборников И. П. Б. I, с. 39) есть сборник, подобный указанному в примеч. 1812, в котором заключается повесть об иконе святого Николая чудотворца, именуемой Корсунскою. С повестью об этой иконе тесно связывается и рассказ о Федоре и Евпраксии. Здесь говорится, что после того, как Евпраксия с сыном заразилась до смерти, «принесоша тело блаженного князя Феодора Юрьевича во область его к великому чудотворцу Николо Корсунскому, и по ложиша его, и его благоверную княгиню Евпраксею царевну (выше сказано в повести, что Федор „поят супругу от царскаго рода“) и сына их князя Ивана Федоровича во едином месте, и поставите над ними кресты камены, и от сее вины да зоветца великий чудотворец Николае Зарасский, яко благоверная княгиня Евпраксее, с сыном своим со князем Иваном, сама себе зарази». В Зарайске, на берегу р. Осетра, где похоронены, по этой повести, Федор с супругой и сыном, около Никольского собора, и теперь целы три старых креста. В этой же повести говорится о Евпатии Коловрате.

1815

Летописно известны из них только великие князья Юрий и Роман; Олег сомнителен; остальные известны по вышепомянутому сказанию. В частности, некоторые летописи (ПСРЛ. I, 221; Воскр. VII, 139) и сказание считают Олега братом великого князя Юрия; другие летописи и родословные — племянником; впоследствии Олег является (1252 г.) из Орды от Батыя; если, по сказанию, Олег был убит, а явившийся из Орды был племянник великого князя Юрия, то приходится убитого признать за брата Юрьева. Так и делает Д. И. Иловайский (Соч. I, 206) и в подтверждение своей догадки ссылается на жалованную грамоту Олега Ивановича, данную Ольгову монастырю (AH. I, № 2), где сказано: «коли ставили во-первых прадеди наши св. Богородицю, кн. в. Инъгвар. кн. Олег, кн. Юрьи…» Д. И. Иловайский говорит, что здесь Олег Игоревич поставлен наряду с Ингварем и Юрием, как с братьями. Но не видно из самой грамоты, чтобы она считала их братьями: ведь слово «прадеды» Олег Иванович мог употребить и о более отдаленных предках, и притом разных колен или степеней. Почему не предположить, что сказание сделало ошибку, сказав, что Олег убит, и в таком случае не считать явившегося в 1252 г. из Орды за одно лицо? Таким образом, вопрос об этих Олегах остается еще открытым. Но так как для решения его нет твердой почвы, то и мы пока будем признавать двух Олегов. См. примеч. 1819.

1816

Отыскавши труп дяди своего, Ингвар отправился в Пронск, собрал рассеченные члены Олега и положил останки обоих дядей в одной гробнице в рязанской соборной церкви Бориса и Глеба; в другой гробнице, возле первой, положил тела братьев своих, Глеба и Давида; потом послал в Воронеж за телом Федора Юрьевича, которое похоронил, вместе с телами его супруги и сына, в его уделе (?) в церкви Николая Корсунского.

1817

ПСРЛ. I, 201, 225; II, 338–339; IV, 34; V, 144, VII, 144; Ник. III, 5.

1818

В ПСРЛ. IV, 27 под 1242 г. говорится, что Невский пошел к Батыю, а «Олег Рязанский к Канови иде». Так как Олег Ингваревич отпущен из Орды в 1252 г., то нужно предположить, что здесь — по ошибке летописи — назван Олег вместо Ингваря, как полагает Д. И. Иловайский (Соч. I, 90, примеч. 11), и в таком случае последний жив был еще и в 1242 г. Разве Олег не один только раз был в Орде? Но этого не видно. Можно, таким образом, предположить, что Ингвар жил до 1252 г. и умер в этом году, почему Олег и был отпущен из Орды.

1819

ПСРЛ. I, 202–203; V, 187 (в 1251 г.); VII, 160–162; Ник. 34, 37–38; Твер. 397, 401. Заметим, что в Софийской 1-й (т. V) он назван Ингваревичем, внуком Ингваря. Если бы пришлось нам признать этого Олега лицом тождественным убитому в 1237 г., то, само собою разумеется, и сведения о том и другом — летописные и, так сказать, апокрифические — пришлось бы приурочить к одному лицу. Ср. примеч. 1815.

1820

О причине казни Романа — хуле на царя и его веру — говорит только Никоновская летопись; прочие же летописи передают только подробности ее. ПСРЛ. IV, 42; V, 197; VII, 170; XV, 403–404; Ник. III, 53–54.

1821

Некоторые родословные ведут потомков Романа не так, как у нас принято в родословной таблице рязанских князей, о чем см. в примеч. 1823. Об Анастасии см. «Обозр. Кормчей» Розенкампфа, с. 61.

1822

Татищев IV, 53, 71; Ник. III, 87. Так как в этом году князья русские позваны были в Орду, то Воздвиженский, в своем «Истор. обозр. Ряз. губ.», отмечает, как несомненный факт, что рязанские князья также были в Орде и что татары нападали на Рязанскую землю, пользуясь отсутствием их (с. 119).

1823

ПСРЛ. II, 208; Ник. III, 91. Некоторые родословные, как-то: родословная «Временника» (№ 15), Летописная (ПСРЛ. VII, 224) и так называемая Бархатная книга ведут потомство св. Романа так: у него сын — Константин, внук — Ярослав, правнук — Иван и т. д. (что принимает и Карамзин), не отмечая Федора, так что Ярослав является не братом, а сыном Константина. Летописи же считают их братьями. Что касается Федора, то он и по летописям, и другим более несомненным актам был сыном св. Романа. Но вот что нас смущает здесь: как в известной приписке к Рязанской Кормчей (припись 1284 г., следовательно, при жизни Федора. Рязанск. губ. вед. 1854. № 37), так и в правой грамоте 1340 г. (Воздвиженский. Ряз. Иерарх. 49; Иловайский. Соч. I, 206) и в другой XV в. сначала упоминается Ярослав, а потом Федор. Так, в приписке к Кормчей говорится: «Во дни благовернего христолюбца кн. Ярослава и брата его Феодора, рязанских князей, и вел. княгини матери их, Анастасии» и пр. Невольно раждается вопрос: кто из них старше? Если Ярослав, то почему он занимал Пронск? Почему Никоновская летопись называет Федора «великим кн. Рязанским» (Лаврентьевская просто «кн. Рязанским»), а Ярослава «велик, кн. пронским» (Лаврентьевская и Воскресенская просто «пронским»)? Не беремся за решение этих вопросов, а только отмечаем неясность летописных известий об этих князьях.

1824

По крайней мере, по родословным он считается средним сыном Романа Олеговича; притом мы видим, что Рязанский стол занимают его дети.

1825

ПСРЛ. II, 208; VII, 182 — в обеих летописях назван без отчества кн. Пронским; в Ник. III, 96 и у Татищева IV, 8 — назван с отчеством (Романович) кн. Пронским, а в первой — даже великим князем — Карамзин (IV, примеч. 271) называет его Константиновичем и считает княжившим после Константина или его, Ярослава, или сына его Ивана.

1826

Д. И. Иловайский в родословной таблице, приложенной к его «Истории Ряз. кн.», отметил жену Ярослава — Феодору, но нигде не говорит ни о происхождении ее, ни об источниках, из которых он узнал имя жены Ярослава.

1827

Что касается детей последнего, то у него был не один Иван. Под 1300 г. (ПСРЛ. I, 208) говорится: «Рязанский князи Ярославичи у Переславля». Не делая здесь никаких предположений о том, что могло происходить у Ярославичей под Переславлем, мы обращаем только внимание на форму ми. ч. Ярославичи, указывающую на то, что у Ярослава был не один сын. Далее: в одной правой грамоте второй половины XV в. (приводится у Д. И. Иловайского II, 207, из Рязанск. Достой.) говорится, между прочим: «И бояре от князей судьи, взрез в граматы старинные великих князей жалованны Ярослава и брата его Федора и сына его Михаила Ярославича…» Таким образом, оказывается, что у Ярослава был еще сын Михаил. Это обстоятельство весьма важно: оно определяет генеалогию потомков Ярослава Романовича и потому может устранить те недоразумения в рассуждении генеалогии рязанских князей, которые даже Карамзина приводили в замешательство. Станем на почву фактов, которые должны будут привести нас к тому или другому заключению: а) «Милосердьем Божьим и молитвою св. Богородици, и молитвою отця своего, князя великого, Ивана Олександровича» [курсив наш] и пр. Так начинается грамота Олега Ивановича. См. АИ. II, № 2. В той же грамоте в числе своих предков Олег Иванович упоминает прадеда — великого князя Ингваря, князя Олега и князя Юрия, б) «А что Вододимерьское порубежье, а тому как было при наших прадедех, при в. кн. при Иване Даниловиче и при твоем [Федора Олеговича] прадеде, при в. кн. Иване Ярославиче, при твоем дяде Иване Ивановиче и при твоем дяде [оба раза, очевидно, надо читать „деде“], при вел. кн. Иване Олександровиче и при твоем отце Олте Ивановиче» и пр. СГГД. I, № 36. Почти то же повторяется в договорной грамоте великого князя Василия Васильевича с рязанским великим князем Иваном Федоровичем, в) «при твоем прадеде при великом кн. Иване Ярославиче и при твоем прадеде при в. кн. Иване Ивановиче и при твоем прадеде при в. кн. Иване Олександровиче [в полном смысле прадед] и при твоем деде при в. кн. Олзе Ивановиче и при твоем отце в. кн. Федоре Олговиче…» Там же. № 65. г) В договорной грамоте великого князя Рязанского Ивана Васильевича с Иваном же Васильевичем, великим князем Московским, предки первого так исчисляются: «при твоем [кн. рязанского] прадеде при великом князе Иване Ярославиче и при в. кн. Иване Ивановиче и при в. кн. Иване Александровиче и при в. кн. Олте Ивановиче и при твоем прадеде [в точном смысле прадед] в. кн. Федоре Олговиче, при деде — Иване Федоровиче и при твоем отце, Василие Ивановиче» (там же. № 115 и 116). Из приведенных цитат видно, что знаменитый рязанский князь, Олег Иванович, чрез отца своего Ивана Александровича, считает своими прадедами Ингваря и Олега, т. е. тех же самых предков, которых признают вообще наши историки, но чрез Коротопола. Следственно, посредствующие звенья: Иван Александрович, Александр Михайлович, сын несомненного Михаила Ярославича, должны быть признаны историком. Таким образом, пронский князь Александр, трактуемый как deus ex machina, получает плоть и кровь, и сосредоточение княжений — рязанского и пронского — в одном родовом колене становится понятным. Потомство же Кир-Михаила нужно признать в таком случае недоразумением и невольной ошибкой родословцев (см. Иловайский. Соч. I, 205 и далее). Не указываем на ошибки покойного М. Д. Хмырова, потому что он почти не делал указаний на источники, хотя бы и второй руки, на основании которых он так, а не иначе думает. Ср. примеч. 1838.

1828

Д. И. Иловайский (Соч. I, 91) высказывает догадку, что яблоком раздора была Коломна; князья Владимирские стремились отрезать этот город от Рязанской области, а московские имели еще больше причин иметь Коломну за собой, так как она запирает устье р. Москвы и вообще необходима была московским князьям для естественного округления их волости. Как мы увидим, и впоследствии между московскими и рязанскими князьями были споры из-за Коломны: это был опорный пункт для рязанского князя при напоре Москвы, а для московского князя — такой же пункт для наступления на Литву и князей мелких уделов, которые находились по соседству с Смоленской и Рязанской областями. Иван III, например, обязывает Ивана Васильевича Рязанского «в Елечь и во все елецкия места» не вступаться (СГГД. I, № 115; в других договорных грамотах потомков Олега Ивановича с московскими князьями встречается то же самое): московские князья имели сознательные политические стремления.

1829

ПСРЛ. I, 209; VII, 183, 220, 243; Ник. III, 98, 103–104. См. следующее примеч.

1830

Не беремся за разрешение поднятого в примеч. 1827, вопроса о том, с кем имели дело и какое Ярославичи у Переславля. Но нам кажется, что борьба происходила у Ярославичей с дядей Константином, честолюбивые стремления которого объясняться могут тем обстоятельством, что Даниил взял его при помощи его же бояр. Константин, вероятно, хотел прибрать племянников и их удел к своим рукам, но встретил покровителя князей Пронских в лице московского князя, а московские князья, как известно, старались привязать к себе удельных князей соседних земель (Тверской и Рязанской), по крайней мере — больше сильных удельных князей. Таким образом, не умаляя значения Коломны для московских князей и оставляя в силе высказанное нами в примеч. 1828, мнение о причинах похода Даниила на Рязань, присоединяем здесь еще догадку о том, что поход Даниила имел целью — поддержать племянников против дяди, т. е. Константина.

1831

Ник. III, 105.

1832

Д. И. Иловайский (Соч. I, 92) недоумевает, чем Василий навлек на себя ханский гнев, который в том же году испытали и рязанцы; далее он высказывает предположение о происках князей Пронских, обращая внимание на то обстоятельство, что один из них, после Василия, занял Рязанский стол. Но Рязанский стол должен был перейти к Ярославичам, так как Василий потомства не оставил. Тихомиров («Истории, исследования о генеалогии князей рязанских, пронских и муромских». М., 1844) называет этого князя Ярославом-Василием, сыном Ярослава-Константина (умер будто бы в 1308 г.), дедом Ивана Коротопола и прадедом знаменитего Олега, основываясь на Карамзине, который принял эту ошибочную генеалогию из Бархатной книги (та же генеалогия и в «Родословной Временника». См. примеч. 1827.

1833

ПСРЛ. III, 72. Вероятно, рязанский князь согласился на требования московского: по крайней мере, мы знаем, что сын Ивана Ярославича, Иван Коротопол, участвовал в походе Ивана Даниловича на Новгород и был, следовательно, как бы подручником московского князя.

1834

ПСРЛ. I, 230; III, 74; IV, 60; V, 218; VII, 201, 243; Ник. III, 138 относит убиение к 1326 г. и под тем же годом отмечает убиение в Орде же какого-то другого рязанского князя, Василия (без отчества).

1835

ПСРЛ. VII, 243.

1836

Там же. III, 76; IV, 53.

1837

ПСРЛ. IV, 55; V, 222; VII, 206, 243; Ник. III, 170–171 относит это событие к 1339 г., так же как и Твер. 421.

1838

Там же. VII, 209, 243 — по одному месту, он убит в том же году, когда взята Рязань, т. е. в 1342 г., по другому — в 1343 г.; Ник. III, 178, 180 приход Ярослава к Переславлю относит к 1341 г., а убиение Коротопола — к 1342 г. В VII говорится, что он убит «сна Рязани», под чем может разуметься вообще Рязанская земля. Никоновская летопись приводит общеназидательную причину убиения его: «убиен бысть кн. И. Ив. Коротопол, понеже убил брата [двоюродного] своего кн. Александра Михайловича пронскаго, и сам тое же чашу испил; имже бо судом» и пр. Что знаменитый Олег был сын не Коротопола, а Ивана Александровича, см. примеч. 1827. О Ростиславле см. примеч. 1841.

1839

Есть сказание, что при Олеге (1344–1402) пришли в Рязань два брата, мурзы Салахмиры; один убит был татарами, а другой, в св. крещении Иван Мирославич, женился на сестре Олеговой Анастасии, с рукою которой получил Венев, Ростовец и пр. Он считается родоначальником дворян Крюковых, Вердеревских, Дувановых, Ратаевых, Апраксиных и Ханыковых. Так как некоторые родословные считают Олега сыном не Ивана Александровича, а Ивана Коротопола, то, естественно, и эту Анастасию считают дочерью того же Коротопола. См. ниже примеч. 1851.

1840

См. конец биографии Ивана Коротопола.

1841

См. конец биографии Ивана Коротопола. В летописях говорится, что после бегства Коротопола из Рязани Ярослав сел в Ростиславле рязанском. Кажется, нельзя не согласиться с догадкой Д. И. Иловайского, который думает, что здесь следует читать «в Переславле», а не в Ростиславле (ПСРЛ. VII, 209; Ник. III, 178 Соч. Иловайского. I, 93, примеч. 20).

1842

Там же. VII, 209; Ник. III, 180.

1843

Летописи и родословные считают Олега сыном Ивана Коротопола; историки следуют им и считают преемником Ярослава брата его Василия, а после следует Олег Иванович. Но последний считает своим отцом не Ивана Ивановича, а Ивана Олександровича (см. примеч. 1827); в договорных грамотах Олега Ивановича и его потомков с московскими князьями перечисляются предки их от Ингваря и Ярослава, и, например, дедом Федора, сына Олега Ивановича, также считается Иван Александрович. Летописи (кроме Воскр. 243, где родословие представляется весьма сомнительным) нигде не называют Олега сыном Коротопола; Александр Михайлович Пронский, по грамотам, был родной племянник Ивана Ярославича и двоюродный брат Коротопола. Таким образом, Иван Александрович грамот есть то же лицо, что Василий Александрович летописей (ПСРЛ. VII, 215; Ник. III, 193; АИ. I, № 2; СГГД. I, № 36, 48, 65, 115 и 116; Карамзин IV, примеч. 335; Соч. Д. И. Иловайского. I, 206–210. Тексты приведены выше).

1844

Ник. III, 202–203. Воздвиженский в своем «Ист. обозр. Ряз. губ.» (М., 1822) говорит, что наследники кн. Ярослава уступили Ростиславль Олегу, а М. Д. Хмыров в своем «Алфавитно-справочном перечне русских великих и удельных князей» приурочивает это к году: «около 1350». Из летописей мы не знаем этого.

1845

Ник. III, 208 и т. д. Важность тысяцких, по влиянию их на массы, знать и двор, известна. С «большими» боярами бежал в Рязань и будущий тысяцкий, В. В. Вельяминов. На последнего может падать подозрение в честолюбивых стремлениях к сану тысяцкого. Но вместе с тем тут можно видеть и борьбу как придворной партии, жаждавшей власти при преемнике Гордого, так и другой, если можно так выразиться на счет того времени, народной. Тысяцкий Алексей Петрович (Хвост) желал уверить режим Гордого в новое царствование, и за него могла стоять Москва; бояре же, желавшие стоять поближе к трону, естественно, хотели уничтожить тысяцкого, чего и достигли.

1846

Ник. III, 210. В летописи замечено, что Иван Иванович сделал это по приходе из орды, из которой можно было выходить или господином Руси, или униженным по отношению к сопернику, который успел бы выхлопотать ярлык на великокняжеский (теперь Московский) стол. Иван осилил своего соперника. Почему же отношения его к рязанскому князю, еще едва юноше, отзываются как будто робостию? Мы совершенно согласны с мнением Д. И. Иловайского, что в отношениях Московского и Рязанского княжеств в эту пору видно уже некоторое равенство (Сочин. I, 106), но причины такого явления пока неизвестны нам.

1847

ПСРЛ. VIII, 10; Ник. III, 210; Карамзин IV, 179. Татищев IV, 185, говорит, что ханский посол доброхотствовал Олегу и хотел отдать ему Лопасню и др. волости, о чем знал Иван Иванович: значит, Лопасня была как-нибудь приобретена московским князем вскоре после 1353 г.; но Иван Иванович в своей духовной (СГГД. I, № 26) говорит, что «в Лопастны места» (вместо Лопасни) он дает князю Владимиру из тех мест рязанских, которые достались ему, Ивану, «на сей стороне Оки» (т. е. на левой): «Новый городок на усть Поротли». Таким образом, слова Татищева о Лопасне не понятны: она не была возвращена Москве.

1848

Есть г. Воино, значащийся в летописном списке городов в числе рязанских. ПСРЛ. VII, 241.

1849

ПСРЛ. V, 230; VIII, 19; Ник. IV, 10–11.

1850

Причины этого, приводимые Татищевым (IV, 223), см. ниже, в биографии Владимира Ярославича Пронского.

1851

Ник. IV, 27, 31–32; ПСРЛ. I, 232; IV, 67; VII, 243; VIII, 18–19; XV, 431; Иловайский. История Рязанского княжества. С. 109 (Салахмир получил руку Анастасии, сестры Олега. См. выше, примеч. 1839); Ник. IV, 32 называет при этом Владимира Пронского зятем Олега, между тем как ниже, на с. 50, говорит, что дочь Олега была за князем Иваном Титовичем Козельским. В таком случае Владимир оказался бы женатым на двоюродной племяннице. Мы, впрочем, не знаем, сколько дочерей было у Олега. Одна дочь Олега была еще за Юрием Смоленским.

1852

Д. И. Иловайский совершенно справедливо замечает, что положение московского князя, в котором он в данное время находился по отношению к юго-западным соседям, с одной стороны, и к Орде — с другой, заставляло его скорее искать в Олеге союзника, хотя и ненадежного (Сочинения. I, 109).

1853

Ник. IV, 37. Сохранились две договорные грамоты (СГГД. № 28 и 31) Дм. Ивановича с Ольгердом (1372 г.) и Михаилом Тверским: одна из них упоминает в числе сторонников московского князя Олега Рязанского и Владимира Пронского; другая назначает Олега третейским судьей в спорных делах между московским и тверским князьями.

1854

ПСРЛ. IV, 74; V, 237; Ник. IV, 54.

1855

ПСРЛ. IV, 74; V, 237; Тверск. 439; Ник. IV; 54. Битва происходила 11 августа.

1856

Там же. VIII, 33; Ник. IV, 81–82.

1857

О поведении Олега по отношению к Мамаю и московскому князю: ПСРЛ. I, 232; II, 227; III, 91–92, 133; IV, 75–76, 82; V, 238; VI, 90–92, 97; VIII, 34–36, 41; Тверск. 441; Ник. IV, 123 и далее. На существование договора между рязанским и литовским князьями указывает договорная грамота Димитрия с Олегом. СГГД. I, № 32.

1858

СГГД. I, № 32 и 86.

1859

ПСРЛ. I, 233; III, 133; IV, 84; VI, 98; VIII, 42–43; Ник. IV, 137; Татищев IV, 302 говорит, что Тохтамыш разорял Рязанскую землю по навету суздальских князей, которые наговорили хану о сношениях Олега с недругами Орды, князьями московским и литовским.

1860

Там же. IV, 90; VI, 103; VIII, 47–48; Ник. IV, 138.

1861

Там же. I, 233; IV, 96; V, 240, 242; VIII, 49; Ник. IV, 146–148.

1862

Ник. IV, 152.

1863

Ник. IV, 168, 194, 202.

1864

Ник. IV, 256. Любутск близ Калуги; принадлежал Литве (ПСРЛ. VII, 241). Нашествие Тамерлана в следующем, 1395 г. едва коснулось южной границы Рязанской земли, а потому о нем ничего не говорим.

1865

ПСРЛ. III, 97; IV, 101, 104; V, 247; VII, 69; Ник. IV, 265–266, 268–269. Олега приглашал к умеренности великий князь Московский, посылавший с этой целью к Любутску своего боярина.

1866

Ник. IV, 270.

1867

В XIV в. под Червленым Яром разумелось степное пространство между реками Воронежем, Доном, Хопром и В. Вороной. Но в тесном смысле так назывались: а) река, впадающая в Дон между Тихою Сосною и Битюгом; б) часть берега при устье Савалы, впадающей в Хопер с правой стороны; потом это название распространилось на земли, лежащие между обоими Ярами (см. Иловайский. Сочинения. I, 94, примеч. 24).

1868

Ник. IV, 298.

1869

Например, см. ПСРЛ. V, 251; кроме того, вся история обоюдных отношений, Москвы и Литвы в XIV–XVII вв. и даже последующая указывает на эти стремления.

1870

ПСРЛ. III, 102; IV, 104–105, 143 (в Псковской 1-й под 1403 г.); V, 252; VI, 181; VIII, 75; Ник. IV, 298–299, 301–302.

1871

ПСРЛ. III, 102; IV, 105–106, 144; V, 252; VI, 123 (под 1393 г.), 131; VIII, 75; Ник. IV, 305 и далее. Супруга Олега скончалась 5 декабря 1405 г. (Ник. IV, 316) и погребена подле своего мужа. В прошлом столетии Покровский храм, где покоились кости Олега и его супруги, был разобран, а новую княжескую гробницу устроили в соседней монастырской церкви Рождества Богородицы (Иловайский. Сочинения. I, 133, примеч. 38). «Народ и теперь в благодарном умилении чтит его [Олега] память, говорит Калайдович. Я спустился в темную могилу и поднял череп Олега. На левой стороне видна язвина, вероятно, ударом меча произведенная. Тут же покоятся кости княгини». См. его «Письма об археологическом исследовании в Рязанской губ.» (к А. Ф. Малиновскому), с. 36.

1872

В сказании о путешествии митрополита Пимена в Царьград в 1389 г. говорится, что когда к Усть-Воронежу реке прибыли путешественники, к ним явился, с боярами и многими людьми, князь Елецкий Юрий, «посла бо к нему вестника кн. вел. Олег Иванович рязанский» (Ник. IV, 161).

1873

ПСРЛ. VIII, 51; XV, 480; Ник. IV, 151.

1874

Там же. VI, 131 (названа Вассой); VIII, 75; Ник. IV, 301.

1875

Ник. IV, 306.

1876

СГГД. I, № 36.

1877

Ник. IV, 312.

1878

Он умер 14 ноября 1407 г. Софийская 2-я поход его 1402 г. (см. в конце княжения Олега) описывает под 1393 г. и говорит, что с Лугвением бился великий князь Московский, что Лугвений одержал верх и, между прочим, взял в плен Родослава, а под 1407 г. говорит: «преставися кн. Ярослав Олгович рязанский». Очевидно, надо читать Родослав; но каким образом событие 1402 г. попало под 1393 г., не беремся решать. ПСРЛ. III, 102; V, 252; VI, 123, 135; Ник. IV, 305 и далее.

1879

Там же. VI, 136 (битва происходила на р. Москве); VII, 243–244; VIII, 82; IV (Твер.), 480; Ник. V, 12, 14–15. Есть известие, что татары Едигея, возвращаясь в этом году из-под Москвы, взяли по пути Рязань. ПСРЛ. III, 103.

1880

См. его «Историю Рязанского княжества» в «Сочинениях» I, 138, где он ссылается на известные «Ряз. Дост.». Между тем И. Ф. Диттель в своей статье «Святыня, древности и достопримечательности города Рязани» (ЧОИДР. 1859. Кн. 3-я, II, 125), которому известны были «Дост.», относит смерть Федора к 1409 г., вероятно, потому, что имя Федора Олеговича после этого года в летописях не встречается.

1881

Ник. V, 36, 55, 92.

1882

ААЭ. I, № 25. Почти в тех же самых выражениях составлен договор (№ 26) и с князем Пронским.

1883

Договор этот не дошел до нас; но в договоре (относимом к 1433 или 1434 г.) Юрия Димитриевича с Иваном Федоровичем последний говорит: «а целованье ми к нему [Василию] сложить». СГГД. I, № 48.

1884

СГГД. I, № 48.

1885

Там же. № 65. Странно, что и в этом договоре упоминается о пленных, о которых упоминается в договоре 1402 г. Значит, договор 1402 г. до сих пор не был выполнен? или его трудно было выполнить потому, что трудно было разыскивать пленных, из которых многие, может быть, не желали вернуться на свою родину — в Рязань ли, в Москву ли?

1886

Акты Зап. Р. I, № 41; Сборник Муханова. № 4.

1887

А. 3. Р. I, № 50.

1888

Там же. № 58 в сборнике Муханова. № 15–16.

1889

См. т. I, с. 166. С какою целью Василий Васильевич посылал войска против Мустафы, неизвестно; по-видимому, помочь рязанскому князю. Но договор между рязанским и московским князьями заключен в 1447 г. При описании этой битвы упоминаются рязанские казаки.

1890

Ник. V, 123, 128, 167, 192–194; ПСРЛ. VIII, 111.

1891

ПСРЛ. IV, 147; V, 271; VI, 181; VII, 244; VIII, 147; Ник. 283–284.

1892

ПСРЛ. IV, 149; V, 274; VI, 185; VII, 244; VIII, 160–161; Ник. VI, 2; Карамзин VI, примеч. 1.

1893

ПСРЛ. V, 152; VI, 42; VIII, 234.

1894

СГГД. I, № 127–128.

1895

ПСРЛ. IV, 155; VI, 96, 235; VII, 244; VIII, 214; Ник. IV, 117.

1896

Там же. VI, 43; VII, 244; VIII, 234. Новейшие родословные приписывают Василию еще третьего сына, Петра, основываясь, вероятно, на выписках из летописей у Карамзина (VI, примеч. 620) и на указателе к «Истории» его Строева. «Родися [1468 г.] к. Василью сын Петр», — говорится в выписках. Строев в указателе делает предположение, не рязанский ли это князь; а родословные уже положительно считают его рязанским. Действительно, трудно подыскать другого Василия, у которого рождение сына летописец счел бы нужным отметить, и если это так, то Петр был вторым сыном Василия Ивановича, женившегося 16-летним юношей. При рождении Петра ему было, следовательно, лет 20–21.

1897

СГГД. I, № 127. Федор Васильевич, как и отец его, имел прозвище Третной. Д. И. Иловайский (I, 145, примеч. 15) ссылается на «Ряз. достой.», где указывается «вероятное» происхождение этого прозвания: «А Рязань… разделялась издревле на трети». Д. И. при этом говорит, что дети Василия Ивановича назывались третными. Не знаем, назывался ли Иван; но Федор назывался третным. См. «Грамоты» Пискарева. № 9.

1898

Сборник Муханова. № 40–41.

1899

СГГД. I, № 115–116.

1900

Об этом предмете см. сочинение Геннадия Карпова «История борьбы московского государства с польско-литовским. 1462–1508» (ч. I, гл. 1).

1901

Ник. VI, 188 и далее.

1902

ПСРЛ. IV, 161; Ник. VI, 133–135; Карамзин VI, примеч. 383.

1903

В том же 1494 г. в сентябре «сгорел город Рязань весь» (Ник. VI, 188).

1904

СГГД. I, № 127 и 128.

1905

ПСРЛ. VI, 44; VIII, 238.

1906

Д. И. Иловайский (Сочинения. I, 149) называет жену Ивана Васильевича Агриппиной Федоровной, основываясь, кажется, на Карамзине (VI, примеч. 294). Между тем в летописи читаем: «Того же [1485] лета женился великого князя сын Рязанского, понял дщерь княжну Васильеву Бабичеву» (ПСРЛ. VI, 237).

1907

Некоторые новейшие родословные, вероятно, на основании Герберштейна (Иловайский. Сочинения. I, 149, примеч. 22) дают ему еще сыновей: Василия (супруга Анна) и Федора, в летописях не упоминаемых. Д. И. Иловайский не признает их. Так как ни в летописях, ни в старых родословных они не упоминаются, то признать их действительно трудно. Но в этом случае некоторое недоумение наводит статья Диттеля, на которую мы уже указывали (ЧОИДР. 1859. Кн. III). Он говорит, что в рязанском Рождественском соборе, на правой стороне, почивают пять великих рязанских князей: Федор Ольгович, Иван Федорович, Василий Иванович, Иван Васильевич и Федор Иванович (курсив наш). Мы не знаем великого князя Рязанского Федора Ивановича. Может быть, это и есть Герберштейнов Федор? К этому времени можно приурочить только еще пронского Федора Ивановича, внука Владимира Ярославича (Дмитриевича). Но мы не знаем, где он похоронен. Далее: Диттель перечисляет трех великих княгинь, похороненных в том же соборе, так: «София Дмитриевна, супруга Ивана Федоровича, Анна Васильевна, супруга Василия Ивановича (f 1501 г.), и другая княгиня Анна». Какая это другая княгиня Анна? Великих княгинь с именем Анна мы не знаем, кроме Анны Васильевны, и решать это недоразумение не беремся.

1908

В Ник. VI, 159 сказано, что он остался «полупята году».

1909

ПСРЛ. VI, 46; Ник. VI, 164.

1910

«А что ни даль сестричич мой князь Федор Васильевич рязанский, говорит Иван III в завещании, свою отчину» и т. д. (СГГД. I, № 144). Духовная Ивана III писана в 1504 г., следовательно, Федора Васильевича уже не было в живых. А что он жив был еще в 1502 г., об этом говорит то обстоятельство, что в этом году он дал запись о взятии им от Солотчинского архим. Пахомия села Сидьчина в оброчное содержание. «Ряз. грам.», собр. Пискаревым. № 9.

1911

Иловайский. Сочинения. I, 150.

1912

Карамзин VII, 16.

1913

Ник. VI, 192.

1914

Основательные доказательства, что это было в 1520 г. или около того, а не в 1517 г., как обыкновенно прививают, см. в «Истории Рязанского княжества» Иловайского (Сочинения. I, 156, примеч.).

1915

ПСРЛ. VII, 244; АИ. I, № 127, или Сборник кн. Оболенского. II; Иловайский. Сочинения. I, 155–162. Д. И. Иловайский приводит следующие доказательства на то, что Иван умер в 1534 г.: в 1534 г. (История Литвы Нарбута, т. IX) Сигизмунд I пожаловал Стоилишки князю Семену Федоровичу Бельскому, бежавшему из Москвы. В 1537 г. Семен Бельский просит у Сигизмунда помощи, чтобы возвратить себе не только одну свою отчину, княжество Вельское, но и Рязанское (Акты Зап. Росс. II, № 189), конечно, потому, что он по матери приходится внуком великого князя Рязанского Василия Ивановича и княгини Анны Васильевны, а потому мог считать себя наследником рязанских князей, по пресечении мужской линии их. Отсюда можно заключить не только то, что Ивана Васильевича уже не было в это время в живых, но и что он умер бездетным.

1916

См. предыдущее примечание.

1917

Лавр. изд. 1872 г., с. 19.

1918

Там же. 118. Владимир Святой роздал города в 988 г., когда Глеб, предполагается, был еще младенцем. Занятие им Мурома приблизительно относят к 1010 г. См. Иловайский. История Рязанского княжества. С. 15–16.

1919

Карамзин III, примеч. 153.

1920

Лавр. 183.

1921

Там же. 140.

1922

ПСРЛ. V, 134.

1923

Иловайский. История Рязанского княжества. С. 16.

1924

Лавр. 145.

1925

Там же. 193.

1926

Там же. 193.

1927

Там же. 218.

1928

Татищев II, 140; Карамзин II, 58.

1929

Лавр. изд. 1872 г., с. 221, 228.

1930

Там же. 247.

1931

Там же. 282, 285: «Преставися Ярослав Святославич Муроме».

1932

ПСРЛ. IX, 157.

1933

Иловайский. История Рязанского княжества. С. 41. Заметим, что муромские князья редко упоминаются в летописях с отчествами, так что трудно, даже невозможно определять их генеалогическое происхождение; хронологические данные в этом случае мало помогают: по ним можно только приурочить того или другого князя к тому или другому отцу.

1934

«Той же зиме [6653 г.] умер Святослав, сын Ярославль, у Муроме, а брат его Ростислав седе на столе; а Рязаню послаша меншего Ростиславича Глеба» (ПСРЛ. II, 21).

1935

ПСРЛ. II, 23.

1936

Что он заручился им, это видно из того, что Владимир Святославич вместе с Святославом Ольговичем в 1147 г. пировал у Юрия Долгорукого в Москве, где для них приготовлен был «обед силен» (ПСРЛ. II, 29; VII, 38).

1937

ПСРЛ. II, 26, 29.

1938

Там же. II, 91 («на Рязани», под 1162 г.); VII, 75 («в Рязани»).

1939

Там же. I, 156.

1940

По Ник. II, 261, третий сын — Юрий.

1941

«…се бо Муромстии князи и Рязаньстии близь нас, а боимся льсти их, егда како пришедше изнезапу ратью возмут нас…» (ПСРЛ. VII, 90).

1942

Там же.

1943

Татищев III, 248.

1944

ПСРЛ. I, 104; VII, 96 (под 1188 г.).

1945

Там же. I, 103; VII, 100.

1946

Летопись Переел. Сузд. 102; Ник. II, 201. См. примеч. 1940. О событиях 1207 г., когда Всеволод Юрьевич взял Пронск и оставил в нем Давида Юрьевича, будет сказано по вступлении к биографическому обзору князей Пронских.

1947

ПСРЛ. I, 191; VII, 134, 244. Умершего сына этого Давида, хотя и не положительно, Карамзин считает святым, мощи которого, под именем Петра, как и его супруги Февронии, покоятся в муромском соборе. Напротив, иеромонах Иоасаф, занимавшийся владимирскими и суздальскими церковно-историческими достопамятностями (напечатал по этому предмету две книжки, одну — во Владимире, а другую — в Чугуеве), в святом Петре видит самого Давида. См. его статью «Памяти, и пред. Владим. губ.» в «Отеч. зап.» за 1857 г. (июнь).

1948

ПСРЛ. I, 191. См. т. I.

1949

Там же. I, 191.

1950

Там же. I, 196: «Тое же зимы посла великый князь Георги сына своего Всеволода на Мордву, а с ним Феодор Ярославич и Рязаньскыи князи и Муромский»…

1951

Там же. I, 221; III, 60–61 (под 1238 г.). Татищев (III, 470 и след.) упоминает только Олега и Юрия Рязанского; из них первый не советовал биться с татарами, на что Игорь Рязанский ядовито заметил ему, что в таком случае он лучше сидел бы дома. Но татары сами внезапно нагрянули на князей, и пришлось драться всем. Юрий чрезвычайно храбро отбивался, а Олег был весь изранен и до того ослабел, что не мог говорить.

1952

Так, Д. И. Иловайский в родословной таблице муромо-рязанских князей считает Ярослава, следующего за Юрием Давидовичем князя Муромского, сыном неизвестного отца, а в тексте (с. 111) называет его сыном Юрия Давидовича.

1953

Там же. I, 196. Мы только что высказали мнение, что это могло быть и при Юрии Давидовиче; во всяком случае, ни того ни другого положительно утверждать нельзя.

1954

Там же, 201.

1955

Одни родословные дают Давиду Юрьевичу одного сына, Святослава-Юрия, а другие — двух, Святослава и Юрия, и это верно, как увидим. Новейшие родословные считают Ярослава Святославичем.

1956

ПСРЛ. I, 201, 220; XV, 305, 400. Свадьбу играли в Ростове, дочь Ярослава называлась Марией, VII, 173.

1957

Там же. VII, 244.

1958

Там же. VII, 175; Ник. III, 72–73, 87.

1959

Там же. I, 57; V, 225; VII, 210, 244.

1960

Ник. III, 182. Борисоглебский монастырь уже давно упразднен; но старая церковь, как вам лично известно, существует и по сию пору, но заброшена. Карамзин (IV, примеч. 372) говорит, что Василий умер схимником.

1961

ПСРЛ. IV, 60; VII, 215–216, 244; Ник. III, 193–194.

1962

Ник. III, 205.

1963

ПСРЛ. IV, 99; V, 216; VI, 122; VIII, 62. Очевидно, несмотря на ярлык, муромские князья еще некоторое время держались.

1964

В междоусобной борьбе князей Рязанского (Федора Ольговича) и Пронского (Ивана Владимировича) великий князь Московский посылает на помощь своему зятю, Федору Рязанскому, муромского воеводу Семена Жирославича. См. биографию Федора Ольговича.

1965

Карамзин II, примеч. 76.

1966

ПСРЛ. IX, 157.

1967

Т. II, примеч. 254.

1968

ПСРЛ. IX, 171.

1969

Т. II, примеч. 297.

1970

Само собою разумеется, что они занимали не одну Рязань, а и многие другие примыкавшие к ней города.

1971

ПСРЛ. I, 169–170; VII, 90–100; Татищев III, 273–276.

1972

Там же. I, 170–171; VII, 100–101; Иловайский. История Рязанского княжества. С. 72.

1973

Там же. I, 171; Ник. II, 264.

1974

Летой. Переел. Сузд. 102; Ник. II, 261.

1975

ПСРЛ. I, 181; III, 30; Ник. II, 298. Лаврентьевская (Суздальская).

1976

Переел. Сузд. 108; Лавр. 182 говорит, что Всеволод оставил в Пронске Олега Владимировича, но, как сейчас увидим, это неверно.

1977

ПСРЛ. I, 182; Переел. Сузд. 108–109.

1978

Ник. II, 306–307; Татищев III, 363–366. Пра или Тепра протекает в северной части Спасского уезда и впадает в Оку с левой стороны.

1979

Петров П. Н. История родов русского дворянства. С. 153.

1980

О сбивчивой генеалогии этих князей см. там же.

1981

ПСРЛ. I, 208.

1982

ПСРЛ. I. IV, 55; Ник. III, 170.

1983

ПСРЛ. IV, 56; VII, 206, 245; XV, 421 (под 1339 г.); Ник. III, 170 (тоже под 1339 г.).

1984

Иван Александрович в летописи упоминается только один раз, по случаю смерти, и называется только Рязанским, естественно, потому, что в год смерти он только и был Рязанским. Естественно также предположение, что он сидел в Пронске, когда брат его занимал Переславль. См. примеч. 1813.

1985

Более подробно см. под Олегом Ивановичем.

1986

ПСРЛ. IV, 65; V, 230 (Тит не упомянут); VIII, 13; Ник. III, 10–11.

1987

ПСРЛ. VIII, 17; Ник. III, 27.

1988

Татищев (IV, 228) говорит, что, когда Димитрий ходил перед тем в Орду, Олег просил у него Лопасню за помощь, оказанную рязанцами при нашествии Ольгерда на Москву; но Димитрий отказал в этой просьбе на том основании, что рязанцы стояли на границе (меже) в то время, как Ольгерд пустошил окрестности Москвы; боясь же, чтобы Олег не повредил (зла не учинил) ему у хана, «уряд положи». Когда же Димитрий Иванович ходил на тверского князя, Олег, не сославшись с ним, взял Лопасню. Вследствие этого Димитрий Иванович 14 декабря 1372 г. послал на Рязань рать.

1989

ПСРЛ. I, 232; IV, 67; VII, 248; VIII, 18–19; XV, 431; Ник. III, 31–32.

1990

Д. И. Иловайский (Сочинения. I, 126, а также см. Родословную таблицу) дает ему еще сына Федора. Но ни в летописях, ни в родословных Федора мы не находим.

1991

Ник. IV, 301.

1992

Впрочем, в договоре Василия Димитриевича с Федором Олеговичем 1402 г. он упоминается так: «А со кн. с великим Иваном Володимеровичем взяти [Федору Ольговичу] любовь по давным грамотам и пр.» (СГГД. I, № 36).

1993

В летописях не ясно говорится, откуда явился Иван Владимирович с татарами: вновь ли он ходил в Орду и оттуда нагрянул с татарами на Переславль, или эти татары пришли в 1403 г. вместе с ханским послом? Скорее последнее.

1994

ПСРЛ. VI, 135; VII, 248–244; VIII, 82; XV, 480 — все относят столкновение и присмирение князей к 1408 г.; Ник. V, 12, 14–16 — к 1409 г. Воскресенская летопись говорит, что битва происходила на р. Москве, конечно, ошибочно; Тверская, по живости и некоторой драматичности изображения битвы заслуживающая в данном случае большего доверия, указывает на место битвы так: «Об ону страну рекы Осетра», что нисколько не противоречит тем летописям, которые указывают на р. Схедву, так как Осетр впадает в Оку ниже Смедвы, и следовательно, битва происходила между Смедвой и Осетром.

1995

Тверск. 487.

1996

ААЭ. I, № 26.

Content

Андрей Экземплярский
Владетельные князья Владимирских и Московских уделов и великие и удельные владетельные князья Суздальско-Нижегородские, Тверские и Рязанские
Великие и удельные князья Северной Руси в татарский период с 1238 по 1505 г.
Биографические очерки по первоисточникам и главнейшим пособиям. Том 2

Предисловие

Удельные владетельные князья Владимиро-Московских уделов

Удельное княжество Переславское

Иван Димитриевич 1276 — ум. в 1302 г

Удельное княжество Ростовское

Князья Ростовские

Василько Константинович Род. в 1209 г. — ум. в 1238 г

Борис Василькович Род. в 1231 г. — ум. в 1277 г

Глеб Василькович Род. в 1237 г. — ум. в 1278 г

Димитрий Борисович Род. в 1253 г. — ум. в 1294 г

Константин Борисович Род. в 1255 г. — ум. в 1307 г

Василий Константинович Род. в 1291 г. — ум. в 1316 г

Юрий Александрович Ум. в 1320 г

Князья Ростовские старшей линии рода Василия константиновича

Федор Васильевич 1320 — ум. в 1331 г

Андрей Федорович 1331– ум. в 1409 г

Князья Ростовские младшей линии рода Василия Константиновича

Константин Васильевич 1312 — ум. в 1365 г

Иван и Глеб Константиновичи Ум. в 1365 г

Василий Константинович 1365–1375

Александр Константинович 1365 — ум. в 1404 г

Владимир Константинович XIV–XV вв

Андрей Александрович 1380–1417

Федор Александрович 1380 — ум. в 1420 г

Иван Александрович XIV–XV вв

Удельное княжество Ярославское

Собственно ярославские владетельные князья

Всеволод Константинович Род. в 1210 г. — ум. в 1238 г

Василий Всеволодович Род. в 1229 г. — ум. в 1249 г

Константин Всеволодович 1238 — ум. в 1255 (1257) г

Федор Ростиславич Черный Род. в 1240 г. — ум. в 1299 г

Давид и Константин Федоровичи 1289 — ум. в 1321 г

Василий Давидович Грозный 1321 — ум. в 1345 г

Василий Васильевич 1339–1380

Глеб и Роман Васильевичи 1340–1380

Иван Васильевич 1373 — ум. в 1426 г

Федор Васильевич XIV–XV вв

Александр Федорович Брюхатый 1420 — ум. в 1471 г

Уделы, выделившиеся из Ярославского княжества

Моложский удел

Собственно моложские князья

Михаил Давидович 1321–1362

Федор Михайлович 1355 — ум. в 1408 г

Димитрий Федорович Перина 1408?

Удельные князья Моложские, не занимавшие Мологи

Иван Михайлович Ум. в 1380 г

Лев Михайлович Ум. в 1369 г

Князья Сицкие XIV–XV вв

Князья Прозоровские XIV–XV вв

Князья Шуморовские XIV–XV вв

Новленский удел

Заозерско-Кубенский удел

Димитрий Васильевич 1420–1440

Семен Димитриевич, князь Кубенский Первая половина XV в.

Курбский удел

Яков-Воин и Семен Ивановичи Ум. в 1455 г

Шехонский удел

Афанасий-Андрей Иванович Середина XV в.

Семен и Василий Афанасьевичи Середина XV в.

Ухорский удел

Василий Данилович XV в.

Удельное княжество Углицкое

Углицкие владетельные князья из рода великих князей Владимирских

Владимир-Димитрий Константинович Род. в 1214 г. — ум. в 1249 г

Андрей Владимирович 1248 — ум. в 1261 г

Роман Владимирович 1248 — ум. в 1285 г

Димитрий Борисович Род. в 1253 г. — ум. в 1294 г

Александр Федорович 1288 — ум. в 1294 г

Константин Борисович Род. в 1255 г. — ум. в 1307 г

Александр Константинович Род. в 1286 г. — ум. в 1302 г

Юрий Александрович Ум. в 1320 г

Углицкие владетельные князья из рода великих князей Московских

Петр Димитриевич Род. в 1385 г. — ум. в 1428 г

Владимир Андреевич Храбрый Род. в 1353 г. — ум. в 1410 г

Андрей Владимирович Род. в 1393 г. — ум. в 1426 г

Василий Владимирович Род. в 1394 г. — ум. в 1427 г

Константин Димитриевич Род. в 1389 г. — ум. в 1433 г

Димитрий Юрьевич Шемяка 1420 — ум. в 1453 г

Андрей Васильевич Горяй Род. в 1446 г. — ум. в 1494 г

Удельное княжество Белозерское

Князья белозерские из рода Константина Всеволодовича

Собственно белозерские князья

Глеб Василькович Род. в 1237 г. — ум. в 1278 г

Демьян Глебович Род. в 1263 г

Михаил Глебович Род. в 1263 г. — ум. в 1293 г

Федор Михайлович 1293–1314

Роман Михайлович 1293–1339

Федор Романович 1375 — ум. в 1380 г

Иван Федорович 1350 — ум. в 1380 г

Юрий Васильевич После 1380 г

Константин Иванович 1380–1408

Князья мелких белозерских уделов

Василий Романович Ум. до 1380 г

Князья Шелешпанские

Афанасий Васильевич В конце XIV в.

Князья Кемско-Сугорские и Кемские

Семен Васильевич XIV–XV вв

Князья Карголомские

Иван Васильевич XIV–XV вв

Князья Ухтомские

Князья Андожские

Князья Вадбольские

Князья Белосельские

Князья Белозерские из рода Димитрия Ивановича Донского

Андрей Димитриевич Род. в 1382 г. — ум. в 1432 г

Михаил Андреевич 1430 — ум. в 1485 г

Удельное княжество Стародубское

Собственно стародубские князья

Иван Всеволодович 1198–1247

Михаил Иванович 1246–1281

Иван-Каллистрат Михайлович 1281 — ум. в 1315 г

Федор Иванович Благоверный 1315 — ум. в 1330 г

Димитрий Федорович 1330 — ум. в 1354 г

Иван Федорович 1330–1363

Андрей Федорович 1330–1380

Федор Андреевич XIV–XV вв

Федор Федорович XIV–XV вв

Владимир Федорович VV в.

Удельные князья мелких стародубских уделов

Князья Пожарские

Даниил Васильевич Вторая половина XIV в.

Князья Ряполовские

Иван Андреевич XIV–XV вв

Князья Палицкие

Давид Андреевич XIV–XV вв

Федор Давидович Пестрый 1420–1472

Князья Кривоборские, Льяловские, Ковровы, Осиповские и Неучкины

Князья Голибесовские, Гагарины и Небогатые

Князья Ромодановские

Удельное княжество Галицкое

Галицкие владетельные князья из рода великого князя Ярослава Всеволодовича

Константин Ярославич 1238 — ум. в 1255 г

Давид Константинович 1255 — ум. в 1280 г

Василий Константинович 1255–1310

Иван Давидович Середина XIII в.

Борис Давидович 1280 — ум. в 1334 г

Федор Давидович 1280 — ум. в 1335 г

Федор Васильевич Род. в 1310 г

Иван Федорович 1335 г

Димитрий Иванович 1354–1363?

Галицкие владетельные князья из рода Ивана Калиты

Юрий Димитриевич Род. в 1374 г. — ум. в 1434 г

Димитрий Юрьевич Шемяка 1420 — ум. в 1453 г

Димитрий Юрьевич Красный 1421 — ум. в 1441 г

Удельное княжество Юрьево-Польское

Святослав Всеволодович Род. в 1196 г. — ум. в 1253 г

Димитрий Святославич Род. до 1228 г. — ум. в 1269 г

Ярослав Димитриевич XIII–XIV вв

Иван Ярославич 1340 г

Удельное княжество Костромское

Василий Ярославич Род. в 1241 г. — ум. в 1276 г

Иван Димитриевич Переславский 1270 — ум. в 1302 г

Борис Андреевич 1299 — ум. в 1303 г

Удельное княжество Московское

Михаил Ярославич Храбрый 1238 — ум. в 1248 г

Даниил Александрович Род. в 1261 г. — ум. в 1303 г

Юрий Данилович 1281 — ум. в 1325 г

Иван Данилович Калита 1304 — ум. в 1341 г

Удельное княжество Звенигородское

Иван Иванович Род. в 1326 г. — ум. в 1359 г

Иван Иванович Малый Род. после 1350 г. — ум. в 1364 г

Юрий Димитриевич Род. в 1374 г. — ум. в 1434 г

Василий Юрьевич Косой 1421 — ум. в 1448 г

Василий Ярославич 1426 — ум. в 1483 г

Андрей Васильевич Горяй Род. в 1446 г. — ум. в 1494 г

Удельное княжество Серпуховское

Андрей Иванович Род. в 1327 г. — ум. в 1353 г

Иван Андреевич 1352 — ум. в 1358 г

Владимир Андреевич Храбрый Род. в 1353 г. — ум. в 1410 г

Иван Владимирович Серпуховский Род. в 1381 г. — ум. в 1422 г

Семен Владимирович Боровский 1404 — ум. в 1426 г

Ярослав-Афанасий Владимирович Серпуховско-Ярославецкий Род. в 1388 г. — ум. в 1426 г

Андрей Владимирович Серпуховско-Радонежский Род. в 1393 г. — ум. в 1426 г

Василий Владимирович Серпуховско-Перемышльский Род. в 1394 г. — ум. в 1427 г

Василий Ярославич Серпуховско-Боровский Род. в 1426 г. — ум. в 1483 г

Юрий Васильевич Младший Род. в 1441 г. — ум. в 1472 г

Удельное княжество Можайско-Верейское

Собственно Можайское удельное княжество

Андрей Димитриевич Род. в 1382 г. — ум. в 1432 г

Иван Андреевич 1430–1462

Юрий Васильевич Младший Род. в 1441 г. — ум. в 1472 г

Андрей Васильевич Горяй Род. в 1446 г. — ум. в 1494 г

Верейское удельное княжество

Михаил Андреевич 1430 — ум. в 1485 г

Василий Михайлович Удалой 1460–1495

Удельное княжество Дмитровское

Удельные князья Дмитровские из дома Ярослава Всеволодовича

Александр Ярославич Невский Род. в 1220 г. — ум. в 1263 г

Константин Ярославич 1238 — ум. в 1255 г

Давид Константинович 1255 — ум. в 1280 г

Василий Константинович 1280–1310

Борис Давидович 1280 — ум. в 1334 г

Дмитровские князья из дома Ивана Калиты

Владимир Андреевич Храбрый Род. в 1353 г. — ум. в 1410 г

Петр Димитриевич Род. в 1385 г. — ум. в 1428 г

Юрий Димитриевич Род. в 1374 г. — ум. в 1434 г

Василий Юрьевич Косой 1421 — ум. в 1448 г

Василий Ярославич 1426 — ум. в 1483 г

Юрий Васильевич Младший Род. в 1441 г. — ум. в 1472 г

Удельное княжество Волоцкое

Собственно княжество Волоцкое

Борис Васильевич Род. в 1449 г. — ум. в 1494 г

Федор Борисович 1476 — ум. в 1513 г

Рузский удел

Иван Борисович, князь Рузский Род. после 1477 г. — ум. в 1504 г

Вологодский удел

Андрей Васильевич Род. в 1452 г. — ум. в 1481 г

Великие княжества Суздальско-Нижегородское, Тверское и Рязанское с их уделами

Великое княжество Суздальско-Нижегородское

Святослав Всеволодович Род. в 1196 г. — ум. в 1253 г

Андрей Ярославич 1238 — ум. в 1264 г

Юрий Андреевич 1264 — ум. в 1279 г

Михаил Андреевич 1264–1305

Василий Андреевич 1264–1309

Александр Васильевич 1309 — ум. в 1332 г

Константин Васильевич 1309 — ум. в 1355 г

Андрей Константинович 1323 — ум. в 1365 г

Димитрий Константинович-старший Род. в 1324 г. — ум. в 1383 г

Борис Константинович 1340 — ум. в 1394 г

Димитрий Константинович Ноготь 1360–1375 (?)

Василий Димитриевич Кирдяпа 1350 — ум. в 1403 г

Иван Димитриевич 1355 — ум. в 1377 г

Семен Димитриевич 1355 — ум. в 1402 г

Даниил Борисович 1370–1418

Иван Борисович Тугой Лук Род. в 1370 г. — ум. в 1418 г

Иван Васильевич 1390 — ум. в 1417 г

Юрий Васильевич XIV–XV вв

Федор и Даниил Васильевичи XIV–XV вв

Василий Семенович 1414 г

Александр Данилович Взметень 1400–1419

Александр Иванович Брюхатый 1414 — ум. в 1418 г

Великое княжество Тверское с его уделами

Великое княжество Тверское собственно

Ярослав III Ярославич 1230 — ум. в 1271 г

Святослав Ярославич 1265 — ум. в 1282–1285 гг

Михаил Ярославич Род. в 1271 г. — ум. в 1318 г

Димитрий Михайлович Род. в 1299 г. — ум. в 1325 г

Александр Михайлович Род. в 1301 г. — ум. в 1339 г

Константин Михайлович Род. в 1306 г. — ум. в 1345 г.

Всеволод Александрович Холмский 1339 — ум. в 1364 г

Василий Михайлович I 1319 — ум. в 1368 г

Михаил Александрович Микулинский Род. в 1333 г. — ум. в 1399 г

Иван Михайлович Род. в 1357 г. — ум. в 1425 г

Александр Иванович 1385 — ум. в 1425 г.

Юрий Александрович Род. после 1398 г. — ум. в 1426 г.

Борис Александрович 1425 — ум. в 1461 г

Михаил Борисович Род. в 1453–1486 г

Удельные княжества Тверской земли

Дорогобужское удельное княжество

Константин Михайлович Род в 1306 г. — ум. в 1345 г

Еремей Константинович 1346 — ум. в 1372 г

Семен Константинович 1346 — ум. в 1364 г

Михаил Александрович Род. в 1332 г. — ум. в 1399 г

Димитрий Еремеевич 1372 — ум. в 1407 г

Иван Еремеевич 1407 г

Андрей Димитриевич 1407–1437

Осип Андреевич 1481–1485

Юрий Андреевич 1471 г

Кашинское удельное княжество

Василий Михайлович I 1319 — ум. в 1368 г.

Василий Васильевич Род. в 1330 г. — ум. в 1362 г

Михаил Васильевич Род. в 1331 г. — ум. в 1373 г

Василий Михайлович II 1367 — ум. в 1382 г

Александр Михайлович Ордынец 1382 — ум. в 1389 г

Борис Михайлович 1384 — ум. в 1395 г

Василий Михайлович III 1370 — ум. в 1426 г

Иван Борисович 1395–1412

Холмское удельное княжество

Всеволод Александрович 1339 — ум. в 1364 г

Юрий Всеволодович 1364 — ум. в 1408 г

Иван Всеволодович 1364 — ум. в 1402 г

Александр Иванович 1390 — ум. в 1426 г

Димитрий Юрьевич 1408–1453?

Даниил Димитриевич XV в.

Михаил Димитриевич 1480–1486

Удельное княжество микулинское

Михаил Александрович Род. в 1332 г. — ум. в 1399 г

Федор Михайлович 1380–1407

Александр Федорович Род. после 1390 г. — 1412 г

Федор Федорович Род. после 1391 г. — ум. в 1453 г

Борис Александрович Середина XV в.

Андрей Борисович 1477–1485

Мелкие тверские уделы

Городенский удел

Зубцовский удел

Телятевский удел

Чернятинский удел

Старицкий удел

Великое княжество Рязанское и княжества Муромское и Пронское

Собственно Великое княжество Рязанское

Ингварь Ингваревич 1238 — ум. в 125?

Олег Ингваревич Красный 1230 — ум. в 1258 г

Роман Олегович 1258 — ум. в 1270 г

Федор Романович 1270 — ум. в 1294 г

Ярослав Романович 1270 — ум. в 1299 г

Константин Романович 1270 — ум. в 1306 г

Василий Константинович 1301 — ум. в 1308 г

Иван Ярославич 1300 — ум. в 1327 г

Иван Иванович Коротопол 1327 — ум. в 1343 г

Ярослав-Димитрий Александрович 1340 — ум. в 1344 г

Иван Александрович Ум. в 1351 г

Олег Иванович 1350 — ум. в 1402 г

Федор Олегович 1387 — ум. ок. 1427 г

Иван Федорович 1409 (1423) — ум. в 1456 г

Василий Иванович 1448 — ум. в 1483 г

Иван Васильевич Род. в 1467 г. — ум. в 1500 г

Иван Иванович Род. в 1496 г. — ум. в 1534 г

Удельные княжества Муромо-Рязанской земли

Удельное княжество Муромское

Ярослав Юрьевич 1237–1248

Василий Ярославич Ум. в 1345 г

Юрий Ярославич 1346 — ум. в 1354 г

Федор Глебович 1354 г.?

Удельное княжество Пронское

Ярослав Романович Ум. в 1299 г

Михаил Ярославич Ум. в 1303 г

Александр Михайлович Ум. в 1340 г

Ярослав-Димитрий Александрович Ум. в 1344 г

Иван Александрович Ум. в 1351 г

Владимир Ярославич-Димитриевич Ум. в 1372 г

Иван Владимирович Ум. ок. 1430 г

Федор Иванович XV в.

Примечания