Роберт Мур

Следы и тропы. Путешествие по дорогам жизни

First edition by Simon & Schuster © Robert Moore, 2016

© Толмачев Алексей, перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2021

* * *

Путь появляется во время движения по нему.

ЧЖУАН-ЦЗЫ

Пролог

Однажды, много лет назад, я покинул свой дом в поисках большого приключения и провел пять месяцев в пути, разглядывая землю под ногами. Тогда, весной 2009 года, я твердо решил преодолеть всю Аппалачскую тропу от Джорджии до штата Мэн. Время отправления было выбрано так, чтобы я мог плавно перейти из мягкой южной весны в благословенное северное лето, однако по неизвестной мне причине теплая погода так и не наступила. Лето в том году вообще выдалось холодным и сырым. Журналисты сравнивали его со странным летом 1816 года, когда кукуруза в полях вымерзла на корню, Италию завалило розовым снегом, а молодая Мэри Шелли, закрывшись на своей мрачной вилле в Швейцарии, придумывала монстров. После того похода у меня в памяти остались в основном мокрые камни и черная земля. Красивые виды с горных вершин открывались нечасто. Поэтому, натянув пониже мокрый капюшон, я миля за милей, месяц за месяцем шел в полном тумане вперед и мне нечем было заняться, кроме как, уткнувшись носом в землю, продолжать с каким-то талмудическим упорством изучать тропу.

В своем романе «Бродяги Дхармы» Джек Керуак называет это «медитацией на тропе». Один из героев книги, Джефи Райдер, прообразом которого стал поэт Гэри Снайдер, советует своему другу: «Иди вперед, смотри под ноги, и не оглядывайся по сторонам, а просто входи в транс от вида расстегивающейся, как молния, тропы». Мало кто внимательно рассматривает тропу. Когда хайкеры хотят пожаловаться на особенно трудный участок пройденного маршрута, они ворчат, что весь день смотрели себе под ноги. Мы предпочитаем смотреть вверх, в сторону или вперед. В идеале, тропа должна быть ненавязчивой помощницей, которая легко и уверенно ведет нас вперед и при этом не ограничивает нашу независимость или свободу воли. Вероятно, поэтому тропа как явление во все времена оставалась на самой периферии человеческого внимания; мы считаем ниже своего достоинства слишком много думать о ней.

Сотни и тысячи миль пробегали перед моими глазами, а я не переставал размышлять о смысле бесконечных каракулей, покрывших всю сушу. Кто их оставил? Почему они существуют? Наконец, зачем вообще их оставлять?

Даже когда я дошел до конца Аппалачской тропы, эти вопросы все равно продолжали вертеться у меня в голове. Подстегиваемый ими, я вдруг почувствовал, что они могут оказаться ключиками к открытию совершенно новых знаний, и поэтому я начал искать более глубокий смысл тропы. Я потратил годы на поиски ответов и в итоге у меня появилось еще больше вопросов. Почему жизнь любого живого организма начинается с движения? Как живые существа начинают познавать мир? Почему одни становятся лидерами, а другие – ведомыми? Как людям удалось настолько сильно изменить планету? Постепенно я начал понимать, что тропы являются одной из ключевых сил, упорядочивающих жизнь на нашей планете: на любом уровне жизни, начиная с одноклеточных организмов и заканчивая стадами слонов, одна-единственная тропа заменяет собой бесконечное множество маршрутов, по которым можно в принципе добраться до цели путей.

Мой квест под названием «Найди истинную природу тропы» оказался более запутанным, чем я предполагал. Если современные хайкерские тропы хорошо видны издалека, а благодаря ярким знакам и указателям на них сложно заблудиться, то в прошлом тропинки были не такими заметными. У некоторых коренных народов, например у индейцев чероки, ширина тропинки не превышала нескольких дюймов. Вторгнувшись в Северную Америку, европейцы расширили старые тропы так, чтобы по ним сначала могла пройти лошадь, затем проехать фургон и, наконец, автомобиль. Разумеется, современная система автомобильных дорог разрушила существовавшую ранее разветвленную сеть тайных тропинок, однако отдельные ее фрагменты до сих пор можно найти, если знать как и где их искать.

Существует и более неприметные тропки. Следы некоторых лесных млекопитающих настолько незаметны, что только очень опытный следопыт может обнаружить их. Муравьи оставляют на земле только запаховые метки, поэтому их дорожки вообще невидимы (могу поделиться одной хитростью: вы сможете увидеть муравьиную дорожку, если обработаете ликоподием поверхность, по которой бегают насекомые. Кстати, полиция использует этот порошок для выявления невидимых отпечатков пальцев на месте преступления). Иногда тропинки уходят под землю: термиты и голые землекопы роют разветвленные подземные туннели, в которых ориентируются только по оставленным ранее феромонным меткам. Самыми запутанными и таинственными остаются нейронные связи головного мозга: они настолько сложны, что полную их карту до сих пор не удается создать даже с помощью самых мощных компьютеров. Ученые тем временем создают сети, как скрытые под землей, так и парящие в небе, по которым информация беспрепятственно и стремительно перемещается по всей планете.

Я понял, что сущность тропы не сводится к камням и земле под ногами; она нематериальна, эфемерна и зыбка как воздух. Суть тропы скрыта в ее функции: в том, чтобы постоянно развиваться в интересах того, кто ей пользуется. Все мы склонны восхищаться первопроходцами – теми смельчаками, что бесстрашно исследуют неизведанные земли, – однако их последователи вносят не меньший вклад в развитие тропы. Они расчищают и распрямляют однажды проложенный путь, делая его с каждым разом все более удобным. Именно благодаря их усилиям тропа становится, говоря словами Уэнделла Берри, «оптимальным, благодаря опыту и осведомленности, вариантом движения в нужное место». В смутные времена, когда мир катится в пропасть и рушатся все старые связи, никогда не поздно обратить внимание на землю и изучить скрытую под ногами вековую мудрость, которую мы часто не замечаем в повседневной жизни.

Мне было десять лет, когда я впервые подумал, что тропинка может быть чем-то большим, чем просто извилистой пыльной дорожкой. Тем летом родители отправили меня в маленький лагерь в штате Мэн под названием «Сосновый остров». Там не было ни электричества, ни водопровода – только керосиновые лампы и холодное озеро. Уже через неделю после начала полуторамесячной смены меня с небольшой группой ребят погрузили в фургон и потом очень долго везли к подножию горы Вашингтон, оттуда я отправился в первый в своей жизни поход. Я вырос в бетонных прериях Иллинойса и поэтому немного напрягся. Таскание тяжеленного рюкзака по горам казалось мне сомнительным занятием. Оно было слишком сильно похоже на один из тех очистительных ритуалов, которые иногда пусть и неохотно, но смиренно выполняют все взрослые, – например, едут в гости к дальним родственникам или доедают засохшие корочки хлеба.

Впрочем, я заблуждался; все было гораздо хуже. Пройти восемь миль до вершины горы Вашингтон и вернуться обратно мы должны были за три дня. Это было больше чем достаточно. Однако подъем был слишком крутым, а я – слишком тощим и слабым. Рюкзак – тяжелый, неудобный, с алюминиевым каркасом, – сковывал движения и впивался в спину, словно огромные вставные челюсти. Уже через час подъема по каменистой тропе, ведущей к ущелью Такерман, мои новенькие кожаные ботинки успели натереть первые мозоли на пальцах и содрать кожу на пятках. Когда вожатые смотрели в сторону, я делал скорбное лицо и бросал умоляющие взгляды на встречных туристов, изображая из себя жертву тщательно спланированного похищения. Вечером на привале я залез в спальный мешок и начал всерьез обдумывать план побега.

На следующее утро хлынул холодный серый дождь. Вожатые решили отказаться от покорения вершины, поскольку сочли это слишком опасным занятием, поэтому мы отправились в долгий поход вдоль южного склона горы. Оставив рюкзаки под деревянным навесом, мы взяли с собой по бутылке воды и набили карманы снеками. Избавившись от чудовищного груза за спиной и закутавшись в дождевик, я начал радоваться жизни. Я вдыхал сладковатые запахи пихтового леса и выдыхал чистый пар. Деревья призрачно светились в каплях дождя.

Мы двигались гуськом, беззвучно, словно маленькие призраки. Спустя час или два мы поднялись выше крон деревьев и оказались в царстве покрытых лишайником скал и белого тумана. Тропинки на горе постоянно разветвлялись и переплетались. На пересечении с Тропой Кроуфорда один из вожатых объявил, что мы наконец вышли на Аппалачскую тропу. Судя по его тону, это должно было произвести на нас впечатление. Я слышал это название и раньше, однако не знал, что за ним скрывалось. Если пойти по этой тропе на север, пояснил вожатый, мы придем в штат Мэн, а если на юг, то через две тысячи миль окажемся в Джорджии.

До сих пор помню, насколько потрясли меня эти слова. Заурядная на первый взгляд тропинка внезапно стала бесконечной. Это как если бы я нырнул в лагерное озеро и увидел там гигантского синего кита. Пусть я и увидел лишь кончик хвоста, сама мысль, что я осознал величие того, что всего минуту назад казалось чем-то мелким и незначительным, привела меня в восторг.

* * *

Я продолжил ходить в походы. Они становились все проще – точнее, я становился все сильнее. Ботинки постепенно растоптались и сидели плотно, как старая добрая бейсбольная перчатка. Я научился легко и ловко передвигаться по тропе, не чувствуя тяжести своего рюкзака за спиной, и совершать многочасовые переходы, не останавливаясь на привал. Я стал получать удовольствие от того, что в конце долгого дня мог просто скинуть рюкзак с плеч: хранившая мое тепло тяжелая ноша плавно соскальзывала вниз и появлялось ощущение, что я начинаю парить над землей.

Хайкинг оказался идеальным хобби для такого непоседливого и активного подростка, каким был я. Мама однажды подарила мне дневник в кожаном переплете, на котором должно было быть нанесено золотыми буквами моё имя, однако по странной иронии судьбы на корешке было напечатано РОБЕРТ МУН. Ошибка оказалась на удивление точной. В детстве я часто чувствовал себя инопланетянином. Не то чтобы я был одинок или подвергался остракизму, вовсе нет. Просто мне не было знакомо чувство дома.

До тех пор, пока я не поступил в колледж, никто не знал, что я гей, а я, в свою очередь, не был знаком ни с одним геем. Я делал все, чтобы быть как все и слиться с толпой. Каждый год я послушно надевал классический костюм, завязывал галстук и отправлялся на танцы, балы и выпускные. Я носил спортивную форму, одежду, подходящую для первого свидания и даже карнавальные костюмы. Все это время, впрочем, я не переставал удивляться: в чем смысл этих тщательно спланированных костюмированных мероприятий?

Я был младшим ребенком в семье. Когда я родился, моим родителям было уже за сорок, и они дали мне почти неограниченную свободу. Я мог бы распуститься, но этого не произошло. Все свободное время я предпочитал сидеть в своей комнате и читать книги. Как оказалось, чтение можно сравнить с побегом из дома, который, однако, абсолютно безопасен и не причиняет родителям головной боли. В общем, начиная с третьего класса я стал запоем читать одну книгу за другой.

К чтению я пристрастился главным образом благодаря потрепанной книжке в мягкой обложке – «Маленький Домик в Большом Лесу». Я узнал, что мой дом, расположенный в северном Иллинойсе, находится всего в нескольких сотнях миль от того места, где в 1867 году родилась автор книги, Лора Инглз-Уайлдер. В то же время, описанный ей Большой Лес Висконсина мне был совершенно не знаком. «Как бы долго ни шел человек на север – день, неделю или даже месяц, – он не видел ничего, кроме деревьев, – писала она. – Не было домов. Не было дорог. Не было людей. Только деревья и дикие животные, дома которых скрывались среди этих деревьев». Тема одиночества и самостоятельности пьянила меня.

Уже не помню, сколько книг из серии «Маленький домик» я прочитал, но их было достаточно много, чтобы мой учитель вмешался и мягко посоветовал переключиться на что-нибудь другое. Я послушался и за несколько лет дорос до таких книг как «Топорик», «Уолден, или жизнь в лесу», «Альманах песчаного округа» и «Паломник в Тинкер-Крик»[1]. Я получал огромное удовольствие, вникая в подробности жизни под открытым небом. Тем летом, когда я впервые оказался в лагере «Сосновый остров», я открыл новый для себя жанр приключенческой литературы: сначала это были книги Марка Твена и Джека Лондона, а потом – Джона Мьюра, Эрнеста Шеклтона, Робина Дэвидсон и Брюса Чатвина.

Всех перечисленных выше авторов можно грубо разделить на тех, кто прочно осел на своей земле, и тех, кто всю жизнь скитался по свету. Я предпочитал бродяг, поскольку у меня самого не было прочных связей со своей малой родиной, предками, культурой, комьюнити, гендером или расой. К религии я был равнодушен. Семья была достаточно условной: родители, уроженцы Техаса, давно переселившиеся на Север, развелись, когда я учился в первом классе; обе старшие сестры вскоре после этого поступили в колледж и навсегда оставили свой дом. Похоже, неугомонность была у меня в крови.

Девять месяцев в году я слонялся по коридорам различных учебных заведений, меняя одну форму на другую, изучая новые диалекты и всячески симулируя активность. Только летом, оказавшись в дикой природе, я становился самим собой. Я прошел путь от Аппалачей до могучих Скалистых гор, затем до горы Медвежий Зуб, Пещеры Ветра и Аляскинского хребта, а позднее покорил все высочайшие вершины от Мексики до Аргентины. Только там – высоко в горах, вдали от ритуалов и правил этикета, я чувствовал себя свободным.

Во время учебы в колледже я два года подряд устраивался летом на работу в лагерь «Сосновый остров» и водил ребят в короткие походы по Аппалачам, во время которых иногда встречал хайкеров, пытавшихся за несколько месяцев преодолеть всю Аппалачскую тропу целиком. «Сквозных хайкеров» было несложно узнать: они называли друг друга странными прозвищами, всегда жадно поглощали пищу на привале и отличались легкой волчьей походкой. Я их побаивался и одновременно им завидовал. Они были похожи на рок-музыкантов из далекого романтического прошлого – те же длинные волосы, густые бороды, сухощавые фигуры, непонятный сленг, перипатетический образ жизни и отрешенность от внешнего мира.

Иногда мне удавалось поговорить со сквозными хайкерами, и тогда, чтобы поддержать беседу, я угощал их сыром или конфетами. Помню одного молодого человека, который не имел палатки, но зато спал на пуховой подушке, и старика, покорявшего тропу в сандалиях и шотландском килте. Некоторые хайкеры искренне верили в Бога и принадлежали к той или иной церкви, некоторые любили порассуждать о грядущей экологической катастрофе. Многие из тех, с кем я разговаривал, были в разводе либо брали паузу в работе или учебе. Я видел солдат, вернувшихся с войны, и людей, которым надо было прийти в себя после смерти близкого человека. Очень часто звучали избитые фразы: «Мне нужно время, чтобы прочистить мозги» или «Это мой последний шанс». Как-то раз, во время летних каникул в колледже, я сказал одному молодому сквозному хайкеру, что когда-нибудь тоже попробую пройти всю тропу.

– Бросай учебу, – безучастно и категорично ответил он. – Начни прямо сейчас.

* * *

Я не решился бросить учебу, потому что был слишком осторожен. В 2008 году я переехал в Нью-Йорк и устроился на низкооплачиваемую работу, которую потом неоднократно менял. В свободное время я тщательно прорабатывал будущий сквозной поход: читал путеводители, изучал специализированные форумы в интернете и прокладывал на карте маршруты.

В отличие от многих других людей, у меня не было конкретной причины отправиться на несколько месяцев в поход. Я не скорбел по умершим родственникам и не боролся с наркотической зависимостью. Я ни от чего не убегал. Я не был на войне. У меня не было депрессии. Возможно, я был немного безумен или безрассуден. В походе я точно не собирался искать себя, мир или Бога.

Возможно, как говорится, я просто хотел прочистить мозги; возможно, это был мой последний шанс. Клише универсальны, поэтому оба варианта недалеки от истины. Еще я хотел понять, каково это – забраться в самую глушь и несколько месяцев жить полностью свободной жизнью. Но самое главное, я хотел принять вызов, который преследовал меня с раннего детства. Когда я был маленьким и слабым, поход по Аппалачской тропе казался мне подвигом, достойным самого Геракла. Когда я вырос, меня стала привлекать недостижимость цели как таковая.

* * *

За много лет я собрал множество полезных советов, которыми опытные хайкеры охотно делились со мной. Прежде всего я уяснил, что лишний вес – главный враг успешного похода. Поэтому я избавился от старого прочного рюкзака и потратил деньги на новый ультра-лёгкий. Затем я поменял громоздкую палатку на гамак, купил спальный мешок, утепленный гусиным пухом, и сменил привычные кожаные ботинки на трекинговые кроссовки. В аптечке я оставил только таблетки от диареи, йодные палочки, скотч и английскую булавку. Вместо своей белой газовой горелки я взял почти невесомую горелку, сделанную из двух алюминиевых банок кока-колы. Сложив все вещи в рюкзак, я приподнял его и немного опешил. Невозможно было поверить, что в нем собрано все необходимое для комфортной жизни в многомесячном походе.

Итак, у меня появилось много свободного места, и я избавился от необходимости всю дорогу есть лапшу быстрого приготовления и сублимированное картофельное пюре. Я начал заранее готовить питательную пищу (фасоль, коричневый рис, киноа, кускус и пасту с томатным соусом) и дегидрировать ее в домашних условиях. Оливковое масло и острые соусы я разлил по пластиковым бутылочкам, а пищевую соду, пудру Gold ond, витамины и обезболивающие средства разложил по пакетикам. Собранные припасы я упаковал в четырнадцать картонных коробок, содержимого каждой из которых должно было хватить примерно на пять дней. Кроме того, я захватил несколько сборников стихов и романов в мягкой обложке, которые предварительно разрезал острой бритвой вдоль по корешку на несколько тонких частей, скрепил их скотчем и распихал по коробкам.

На коробках я написал адреса почтовых отделений, которые находились в лежавших на моем пути городах – Эрвин, Хиавасси, Дамаск, Каратунк, (мой любимый) Бланд и другие, – и попросил своих соседей отправлять туда коробки по определенному графику. Я уволился с работы, пересдал квартиру, продал или раздарил все вещи и холодным мартовским днем улетел в Джорджию.

* * *

На вершине горы Спрингер – самой южной точке Аппалачской тропы, меня поприветствовал старик, представившийся Мэни Слипсом. Говорят, что это прозвище он заработал, совершив один из самых медленных в истории переходов по тропе. Понурый, с длинной седой бородой, он был похож на Рип ван Винкля.

В руках он держал планшет с зажимом для бумаги. В обязанности Мэни входил сбор информации обо всех сквозных хайкерах. Он сказал, что этот год выдался напряженным: сегодня зарегистрировалось двенадцать хайкеров, а днем ранее – тридцать семь. Почти полторы тысячи человек отправились той весной с горы Спрингер пешком в штат Мэн, но до цели добрался в лучшем случае каждый четвертый.

Там, на самой вершине, я остановился и, прежде чем отправиться в долгий путь, решил напоследок полюбоваться видом с горы: промерзшая земля и леса разноцветными, серо-синими и коричневыми волнами убегали за горизонт. Горы взмывали в небо и стремительно скатывались вниз, наваливались друг на друга и разбегались в стороны. Внизу не было ни городов, ни дорог. Внезапно мне пришло в голову, что без этой тропы я бы никогда не дошел до штата Мэн. В этих незнакомых первозданных землях я бы с трудом добрался даже до ближайшего горного хребта. Этой тропе в течение следующих пяти месяцев предстояло быть моей линией жизни.

* * *

Идти по тропе значит следовать по ней. Долгий поход чем-то похож на ученичество или исполнение обета: он тоже не только предполагает смирение и скромность, но и учит им. Чтобы не перегружать рюкзак лишними вещами, я отказался от карт и спутникового навигатора, взяв с собой только тоненький путеводитель и, на всякий случай – дешевенький компас. Единственным моим ориентиром была тропа, поэтому я держался за нее, как Тесей – за нить Ариадны.

Однажды ночью я написал в своем дневнике: «Бывают моменты, когда ты не можешь избавиться от чувства, что твоей жизнью управляет некий не самый доброжелательный Бог. Ты поскальзываешься и катишься вниз, только для того чтобы еще раз попробовать вскарабкаться на скалу; ты взбираешься на крутую вершину, зная, что ее можно просто обойти; в промокшей насквозь обуви ты третий раз подряд переходишь вброд один и тот же ручей только потому, что кто-то где-то решил, что твоя тропа должна пройти именно так, а не иначе».

Это был очень странное, даже жуткое чувство – осознавать, что кто-то принимает за тебя все решения. Первые несколько недель я часто вспоминал анекдот про известного энтомолога Э. О. Уилсона. В конце 1950-х годов он захотел развлечь гостей и написал специальной жидкостью свое имя на листе бумаги. Затем он выпустил огненных муравьев и те как на параде выстроились строго по проведенным линиям, сделав видимыми все буквы.

Фокус Уилсона удался благодаря крупному научному открытию. Ученые давно подозревали, что муравьи оставляют на своем пути невидимые следы, но только Уилсону удалось выяснить, каким образом они это делают: с помощью феромонов, вырабатываемых крошечной пальцевидной Дюфуровой железой. Когда он извлек железу из брюшка самки огненного муравья и размазал ее по стеклянной пластинке, другие огненные муравьи немедленно сбежались на запах («Падая и перескакивая друг через друга, они наперегонки мчались по проложенному следу», – вспоминал Уилсон). Позднее он синтезировал этот следовой феромон, один галлон которого, по его расчетам, может привлечь триллион огненных муравьев.

В 1968 году группа исследователей из Галфпорта, штат Миссисипи, усовершенствовала фокус Уилсона: они обнаружили, что некоторые виды термитов бегают по линии, нарисованной обычной шариковой ручкой, потому что ошибочно принимают гликолевые соединения, входящие с состав чернил, за следовые феромоны (по ряду причин они предпочитают синие чернила черным). С тех пор преподаватели колледжей развлекают своих студентов тем, что рисуют на бумаге синие спирали, по которым, выстроившись цепочкой, послушно бегают сбитые с толку термиты.

Во время похода, когда тропа резко сворачивала то на восток, то на запад, я часто думал, а не хожу ли я сам по замкнутому кругу. В каком-то смысле тропа является зловещим воплощением детерминизма. «Человек может свернуть, куда ему заблагорассудится и сделать все, что пожелает, – писал Гёте, – но он всегда вернется на путь, предназначенный ему самой природой». Эта фраза полностью применима к Аппалачской тропе. Я углублялся в леса и заходил в города, но в конце концов всегда возвращался на тропу. Если суть любого приключения заключается в его непредсказуемости, думал я, то какие приключения ждут меня впереди?

* * *

Я шел на север холодной и серой весной. Вокруг были только черные голые деревья и покрытая опавшей листвой земля. Однажды утром я проснулся где-то в Теннеси и увидел, что моя обувь покрылась инеем. В Северной Каролине я то проваливался по колено в снег, то шел по щиколотку в снежной каше. Идти было тяжело, но каждый день, несмотря на погоду и состояние тропы, я испытывал радость от того, что продолжал выбираться из мрачного леса и поднимался все выше навстречу прозрачному воздуху и свету.

На второй неделе похода я присоединился к небольшой очень дружной компании сквозных хайкеров и несколько недель с удовольствием шел вместе с ними по маршруту. Но добравшись до Вирджинии, я ускорил шаг и вскоре потерял их из вида. Потом, спустя недели и месяцы, стоило мне только замедлиться или, напротив, им пойти чуть быстрее, как мы по причудливому стечению обстоятельств снова сталкивались. Впрочем, чудом была сама тропа, которая связывала нас в пространстве, как нитка связывает бусинки.

В долгом походе у всех появляются прозвища. Большинство людей получает их от друзей за свои привычки, особенности поведения или случайно оброненные слова. Моя знакомая Прижималка, например, имела привычку прижиматься на привале к другим хайкерам, чтобы согреться. Кто-то искал свое истинное Я и поэтому сам выбирал псевдоним. Одна крайне нервная седая женщина называла себя Безмятежность, а один робкий мужчина представлялся не иначе как Джо Надеру Задницу; нисколько не сомневаюсь, что со временем она стала более уравновешенной, а он – более решительным.

Компания веселых пожилых женщин окрестила меня Космонавтом, имея в виду мое яркое, ультралегкое снаряжение. Прозвище приклеилось, и я даже начал рисовать комиксы в путевых реестрах – журналах, равномерно распределенных по всей тропе и предназначенных для ведения записей или обмена информацией. Главным героем этих комиксов был космонавт, который, прилетев на Землю, сталкивается на Аппалачской тропе с псевдо-дикостью, странными обычаями и чудаками.

Примерно раз в неделю в компании с другими хайкерами мы выбирались в город, находили дешевый мотель (иногда заселяясь по шесть или восемь человек в один номер). Целый день мы отмывались в душе, стирали грязную одежду, пили пиво, поглощали неимоверное количество жирной пищи и смотрели телевизор, – в общем, как варвары, наслаждались всеми благами цивилизации. На следующее утро нам уже не терпелось поскорее вернуться на тропу, где мы снова покрывались потом и дышали чистейшим свежим воздухом.

Изначально я полагал, что тропа притягивает только одиночек вроде меня; ощутив себя частью большого комьюнити, сплотившего незнакомых ранее хайкеров, я крайне удивился. Нас объединял общий опыт. Каждый из нас знал, каково это – неделями идти под градом, дождем и снегом. Мы голодали; мы переедали. Мы пили воду из водопадов. В парке Грейсон-Хайлендс дикие пони слизывали пот с наших ног. В национальном парке Грейт-Смоуки-Маунтинс черные медведи не давали нам заснуть. Все мы не только страдали от одиночества, скуки и неуверенности в своих силах, но и учились преодолевать их.

* * *

Узнав получше других хайкеров – весьма пеструю компанию, состоявшую из искателей свободы, любителей природы и откровенных чудаков, – я поразился одному странному факту: все мы добровольно, пусть и временно, сузили свой мир до одной-единственной тропы. Для большинства из нас поход был интерлюдией между дикой, первозданной свободой и повседневной, полной условностей и запретов взрослой жизнью. Однако, как выяснилось, тропа не дает полной свободы. Совсем наоборот – она ненавязчиво ограничивает в выборе. Свободу, даваемую тропой, можно сравнить с рекой, но не с океаном.

Если объяснять на пальцах, то тропа – это способ осмысления мира. На земле существует бесчисленное множество маршрутов; ловушек и препятствий тоже хватает с избытком. Функция тропы заключается в упорядочивании хаоса, превращении его в четкую линию. Древние мудрецы и пророки – надо понимать, что люди в те времена ходили в основном по самым обычным тропинкам – понимали этот момент буквально, и поэтому в священных текстах основных религий слово «путь» часто используется в качестве метафоры. Заратустра говорил о «путях» совершенствования, освобождения и просветления. Древние индуисты следовали трем маргам или путям, ведущим к духовному освобождению. Сиддхартха Гаутама проповедовал Арья-Аштанга-Марга, или Благородный Восьмеричный Путь. Дао буквально означает путь. Один из двух основных источников ислама называется сунна (в переводе с арабского – «путь»). Библия тоже не обошла стороной тему пути: «Так говорит Господь: остановитесь на путях ваших и рассмотрите, и расспросите о путях древних, где путь добрый, и идите по нему, и найдете покой душам вашим. Но они сказали: „Не пойдем“».

Как говорили более экуменические пророки, на гору ведет множество дорог. Ценность пути по определению заключается в том, чтобы помогать человеку ориентироваться в мире и отличать добро от зла. Духовные лидеры, которые отрицают существование пути просветлению, встречаются крайне редко. Некоторые мастера Дзен очень близко подошли к этой идее, однако великий Догэн утверждал, что «медитация – это прямой путь Будды». Особняком стоит индийский философ Джидду Кришнамурти. «К истине нет пути, – написал он. – Любой авторитет, особенно в сфере мышления и понимания, суть вещь деструктивная и отвратительная». Неудивительно, что с таким подходом он обрел меньше последователей, нежели пророк Мохаммед или Конфуций, оставившие после себя значительно более четкие и ясные инструкции. В этом изменчивом мире большинство людей предпочитает идти по проторенной дорожке, а не свободно блуждать в потемках.

* * *

Тропа как таковая была в определенном смысле моим духовным путем. Я рассматривал долгие походы в качестве естественной, лишенной всего наносного, американской формы медитативной ходьбы. Главная ценность тропы в том, что она освобождает разум и позволяет предаваться созерцанию. Цели моей спонтанно возникшей религии были незамысловаты: двигаться неспешно, жить просто, учиться мудрости у дикой природы и спокойно наблюдать за происходящим вокруг. Надо ли говорить, что я мало преуспел? Просматривая недавно свой дневник, я обнаружил, что вместо того, чтобы дни напролет пребывать в беззаботном расположении духа, большую часть времени я занимался решением логистических проблем или думал о еде. Просветления я так и не достиг, но зато был счастлив и здоров как никогда.

За первые два месяца похода мой темп движения постепенно вырос с десяти до пятнадцати, а потом и двадцать миль в день. Двигаясь по относительно невысоким хребтам Мэриленда, Пенсильвании, Нью-Джерси, Нью-Йорка, Коннектикута и Массачусетса, я не переставал ускоряться. Добравшись до Вермонта, я покрывал уже до тридцати миль в день. Мое тело полностью приспособилось к длительной ходьбе. Шаги стали более длинными. Вместо волдырей появились твердые как камень мозоли. Лишний жир исчез раз и навсегда. Почти постоянно тревожили и требовали обслуживания только две детали безупречно работавшей машины, в которую превратился мой организм – опухшая лодыжка и натертая кожа между ног. В те редкие дни, когда все работало идеально, мне казалось, что я мчусь на суперкаре по пустому шоссе, а не иду по тропе.

Мой разум тоже постепенно изменился. Легендарный сквозной хайкер по прозвищу Нимблвильский Кочевник однажды сказал мне, что 80 % хайкеров, стремящихся покорить Аппалачскую тропу, сходят с дистанции из-за психологических проблем, а вовсе не потому, что им срочно понадобилась медицинская помощь. «Они просто не могут каждый день в течение многих недель и месяцев находиться в тишине», – сказал он. Я не сразу привык к царившему в лесу безмолвию. Иногда, пройдя без остановки много миль, я достигал почти идеальной ясности ума – безмятежной, прозрачной, лишенной любых мыслей. Как говорят мастера Дзен, я просто шел.

* * *

Тропа всегда оставляет следы на путнике: мои ноги были покрыты царапинами и розовыми, похожими на пиявок, шрамами. Обувь износилась до дыр, носки порвались. Любимая футболка из-за постоянного трения и едкого пота превратилась в лохмотья. Откинувшись назад, я мог почувствовать, как мои лопатки, словно крылья, пробиваются сквозь изношенную ткань.

Вместе тем я не мог не заметить, что мы – хайкеры – тоже сильно меняем тропу. Впервые я задумался об этом, когда поднимался на холм по резко виляющей из стороны в сторону тропинке. Если поворот был очень крутым, то спускавшиеся вниз хайкеры стремились его срезать. Еще я обратил внимание на то, что в болотистой местности хайкеры идут по самым сухим участкам тропы и в результате создают на ней множество новых мини-тропинок. Налицо был серьезный конфликт между замыслом проектировщиков тропы и мнением пешеходов. Позднее, работая в различных волонтерских организациях, занимающихся строительством и обслуживанием троп, я понял, почему это происходит: хайкеры, как правило, ищут самый простой путь, в то время как проектировщики должны защитить тропу от эрозии, заботиться о сохранности растений и учитывать границы земельных участков (попытка научить хайкеров соблюдать правило «Не оставляй следов» отчасти удалась только благодаря компромиссу между этими взаимоисключающими подходами). Но даже если все будут прилежно идти по тропе, обязательно найдется человек, который продолжит менять ее по своему усмотрению, и это нормально, потому что пешеход каждым своим шагом просто голосует «за» или «против» тропы. Если, к примеру, люди перестанут ходить в походы по Аппалачской тропе, то она со временем зарастет и навсегда исчезнет.

Вот где идея духовного пути – в том виде, в котором она подается в различных священных книгах, дает сбой и перестает работать: в религиозных текстах говорится о неизменном пути к мудрости, ниспосланном свыше. Однако тропы, как и религии, редко сохраняются в неизменном виде. Они постоянно меняются – расширяются и сужаются, пересекаются и расходятся – подстраиваясь под волю и потребности путника. И религиозный путь, и самая обычная тропинка, как говорят даосы, рождаются в процессе ходьбы.

Тропу создает потребность в ней. Следовательно, действующие тропы должны быть полезны. Они продолжают существовать только потому, что они соединяют между собой важные точки: деревянный навес с ручьем, дом с колодцем, деревню с рощей. Поскольку они выражают и удовлетворяют коллективную потребность, то и существовать они будут до тех пор, пока будет сохраняться потребность в них; исчезнет потребность, исчезнет и тропа.

В 1980-х годах профессор урбанистики Штутгартского университета Клаус Хамперт приступил к изучению тропинок, протоптанных студентами на газонах кампуса в обход мощенных дорожек. Он провел эксперимент, в ходе которого все эти неформальные тропинки были засажены новой травой. Как Хамперт и ожидал, новые тропинки оказались на том же месте, что и старые.

Эти импровизированные тропинки принято называть «желательными линиями». Их можно встретить в парках практического любого города на Земле, потому что люди всегда предпочитают срезать неудобные прямые углы. Изучив спутниковые карты, я нашел желательные линии даже в столицах самых тоталитарных государств в мире – в Пхеньяне, Нейпьидо и Ашхабаде. Понятно, что косные архитекторы, как настоящие диктаторы, ненавидят их всей душой. Желательные линии, словно граффити, нарисованные на земле, указывают плохому архитектору на его неумение предугадать и удовлетворить наши потребности. Иногда проектировщики начинают бороться с желательными линиями. Разумеется, эта тактика изначально обречена на провал – живые изгороди будут перетоптаны, указатели сбиты, а заборы повалены. Мудрые дизайнеры придают желаниям оптимальную форму, а не борются с ними.

Раньше, когда я находил в парке или в лесу безымянные тропинки, мне всегда хотелось узнать, кто конкретно решил их протоптать. Потом я понял, что никто конкретно, и тем более намеренно их не создает. Они просто появляются. Кто-то сталкивается с проблемой и первым решает пройти по нехоженому пути, вслед за ним идут все новые и новые люди, которые незаметно даже для себя постепенно протаптывают и улучшают новую тропу.

В этом смысле тропинки не уникальны – сходным образом эволюционируют такие плоды коллективного творчества, как сказки, народные песни, шутки и мемы. Впервые услышав гениальную шутку, я часто задавался вопросом: кто же ее придумал? Увы, но найти правильный ответ практически невозможно, потому что редкие шутки рождаются в окончательной редакции; они могут совершенствоваться десятилетиями. Специалист по еврейскому юмору Ричард Раскин изучил сотни антологий еврейских шуток, которые издавались на разных языках в период с начала девятнадцатого века и до наших дней, чтобы найти истоки классических шуток и анекдотов. Он выяснил, что традиционные еврейские шутки развивались по одной схеме, которая обычно включала перефразирование, использование логических уловок, изменение персонажей и места действия, а также добавление новых, все более неожиданных концовок. Все эти приемы помогали находить «наилучший путь развития заложенного в комических историях потенциала». Хорошая шутка, как и хорошая дорога, появляется благодаря усилиям бесчисленного множества авторов и редакторов. В качестве примера Раскин приводит анекдот, который появился в 1928 году:

Муж и жена идут по дороге. Внезапно начинается проливной дождь.

– Сара, подними-ка юбку повыше. Она тащится по земле и собирает грязь! – говорит муж.

– Не могу. У меня чулки рваные! – отвечает жена.

– Но почему же ты не надела новые чулки? – спрашивает муж.

– Откуда мне было знать, что пойдет дождь?

Раскин считает этот анекдот неудачным; в нем отсутствует явное логическое противоречие, необходимое для доведения ситуации до полного абсурда. Но это была первая версия анекдота. За двадцать лет он претерпел множество изменений: место действия было перенесено из безымянной локации в старинный город Хелм, который в еврейском фольклоре считается «городом дураков»; фразы стали более отточенными; вместо чулок появился зонтик, благодаря чему анекдот получил более парадоксальную развязку. Передаваясь из уст в уста, не самый удачный анекдот в конце концов стал классическим:

Два мудреца гуляют по Хелму. У одного есть зонтик, у другого нет. Внезапно начинается дождь.

– Открывай зонтик, – говорит мудрец без зонтика.

– Нет смысла, – отвечает другой.

– Что значит нет смысла? Зонт защитит нас от дождя.

– Не защитит, он дырявый как решето.

– Но зачем ты взял его с собой?

– Я же не знал, что пойдет дождь.

Помню, как однажды я шел под проливным дождем по Аппалачской тропе вдоль Ядерного озера, штат Нью-Йорк, и за очередным поворотом увидел черного медведя, который плелся вразвалочку прямо посередине тропы. Очевидно, что из-за ливня он не мог меня ни учуять, ни услышать, поэтому я решил его спугнуть и постучал треккинговыми палками. Медведь наконец-то обернулся на меня и, недовольно фыркнув, скрылся в лесу, а я остановился, чтобы внимательно рассмотреть следы, оставленные им на влажном грунте. В дальнейшем я научился распознавать следы многих других животных – в основном оленей, белок, енотов и лосей, – и открыл для себя таинственный мир звериных тропинок, соединяющих в единое целое самые укромные уголки леса.

Люди отнюдь не первыми научились прокладывать тропы. По сравнению с нашими беспорядочными и примитивными грунтовыми тропинками, муравьиные дорожки, например, кажутся настоящим чудом природы. Многие виды млекопитающих также весьма преуспели в прокладывании троп, и даже самые неразвитые из них являются настоящими экспертами по нахождению оптимального маршрута движения из точки А в точку Б. Этот факт нашел своё отражение в нашей речи: в Японии стихийные тропинки называются кемономичи – звериные тропы; во Франции – chemin de l’ane или ослиные тропы; в Голландии – Olifantenpad или слоновьи тропы. В Америке и Англии иногда их называют «коровьими тропами».

«У нас говорят, что Бостон был распланирован коровами, – написал однажды Эмерсон, имея в виду расхожее и, вероятно, ошибочное мнение, что извилистые улицы города появились на месте протоптанных коровами троп. – Впрочем, бывают землемеры и похуже. Любой, кому доводилось ходить пешком в наших краях, не раз добрым словом вспоминал коров, протоптавших удобные тропы в глухих лесах и на холмах: путешественники и индейцы знают цену бизоньей тропе, которая всегда приводит к самому доступному перевалу». Спустя сто с лишним лет в Орегонском университете было проведено исследование, которое полностью подтвердило слова Эмерсона: ученых заинтересовал вопрос – кто быстрее найдет кратчайший маршрут через поле – стадо из сорока коров или компьютерная программа? В результате коровы справились с заданием на 10 % быстрее, чем компьютер.

Задолго до открытия и колонизации Америки североамериканские индейцы пользовались оленьими и бизоньими тропами, потому что животные умели безошибочно находить самые низкие перевалы и самые мелкие броды. Считается, что самые оживленные дороги в современной Индии и Африке были изначально проложены слонами. Животные добились столь значительных успехов в «проектировании» дорог благодаря своему упорству, а вовсе не потому, что они обладают некими суперспособностями или сверхчеловеческим интеллектом. Они постоянно ищут новые, более удобные пути, и, однажды обнаружив таковой, начинают его развивать. Таким образом, невероятно эффективная сеть тропинок может появиться на пустом месте сама по себе, без какого-либо тщательного планирования.

Проницательный и терпеливый исследователь может наблюдать за рождением новой тропы в режиме реального времени. К примеру, физик Ричард Фейнман стал свидетелем этого феномена, когда в его доме в Пасадене появились муравьи. Однажды днем он обратил внимание на вереницу муравьев, ползущих вдоль бортика ванны. Хотя область его профессиональных знаний и интересов была далека от мирмекологии, Фейнману стало любопытно, почему муравьиная дорожка всегда «выглядит такой прямой и милой». Для начала он положил на бортик кусочек сахара и прождал несколько часов, пока какой-то муравей не нашел его. Затем, когда муравей потащил сахар в своё гнездо, Фейнман взял цветной карандаш и провел вслед за насекомым линию. Она оказалось «довольно волнистой», другими словами, далекой от идеала.

Вскоре появился еще один муравей, который нашел сахар по следу своего предшественника. Когда он отправился с добычей в гнездо, Фейнман обозначил его маршрут карандашом другого цвета. Второй муравей, стремясь поскорее доставить трофей домой, часто сходил со следа, оставленного первым муравьем, и срезал многие углы: вторая линия оказалась намного более ровной, чем первая. В свою очередь, как установил ученый, третья линия выпрямилась еще сильнее. Всего Фейнман провел разными карандашами целых десять линий и, как он и ожидал, последние из них уже были уже совсем ровными. «Это можно сравнить с рисованием, – отметил он. – Сначала ты рисуешь неровную линию; затем проводишь поверх нее еще несколько, и через какое-то время появляется одна прямая линия».

Позднее я узнал, что оптимизация не является прерогативой животных. «В той или иной степени в природе оптимизируются все вещи», – однажды сказал мне энтомолог Джеймс Данофф-Бург.

Заинтригованный, я спросил, не посоветует ли он мне какую-нибудь интересную книгу на эту тему.

– Конечно, – ответил он, – «Происхождение видов» Чарльза Дарвина.

Эволюция, объяснил он, это форма долгосрочной генетической оптимизации; тот же самый метод проб и ошибок. И как показал Дарвин, для свершения великого универсального акта упорядочения ошибки просто необходимы. Если бы некоторые муравьи были защищены от ошибок, то муравьиные тропы никогда бы не распрямлялись. Муравьи-разведчики могут прокладывать сколь угодно причудливые маршруты, но рабочие муравьи должны иногда ошибаться на повороте и срезать углы. Мы все занимаемся оптимизацией, когда прокладываем новый маршрут и идем по проторенной дорожке, создаем правила и нарушаем их, добиваемся успеха и ошибаемся.

* * *

Спустя три с половиной месяца я добрался до подножия горы Вашингтон в Нью-Гэмпшире. Для восхождения я выбрал Тропу Кроуфорда, по которой впервые прошел в десятилетнем возрасте. Я покорил с полдюжины вершин, на которых уже успел побывать в прошлом десятилетии: Президентские горы, Олд-Спек, Шугарлоф, Болдпейт и Бигелоузы. Последовательность гор иногда приводила меня в изумление; казалось, кто-то открыл мой детский фотоальбом и перемешал фотографии. Кроме того, горы оказались не такими большими, как я привык думать. Поход, который продолжался несколько дней, когда я был ребенком, на этот раз длился несколько часов. Это было очень странное, жуткое ощущение – то же самое ощущение возникает, когда во взрослом возрасте ты приходишь в свой детский садик.

Вместе с гордостью я испытывал смирение. Я прошел две тысячи миль, но при этом хорошо понимал, что никогда бы не забрался так далеко, опираясь исключительно на свои силы. Мой маршрут был проложен волонтерами, построившими тропу, и бесконечным потоком тех, кто прошел по ней до меня.

В походе я частенько думал в подобном ключе: противоречащие друг другу мнения и чувства спокойно уживались в моей голове. Сама природа и структура троп развивает такой образ мышления. Они стирают границы между дикостью и цивилизацией, лидерами и последователями, самим собой и окружающими, старым и новым, естественным и искусственным. Примечательно, что в буддизме Махаяны именно Срединный Путь, а не какая-либо иная метафора, является символом растворения всех двойственностей. На тропе возникает лишь одна критически важная дилемма – идти по ней или не идти. Первое означает непрерывный совместный процесс обретения смысла, второе – плавное возрастание энтропии и невозможность познания как такового.

* * *

Пятнадцатого августа, почти через пять месяцев после того, как я отправился в путь с горы Спрингер, я поднялся на вершину горы Катадин в штате Мэн. Далеко внизу, куда ни кинь взгляд, простирались зеленые леса и блестели синие пятна озер с зелеными островками. Казавшийся бесконечным дождь неожиданно закончился и небо расчистилось. Я физически чувствовал, как накопившаяся за пять месяцев влага испаряется из моих костей. Я наконец-то дошел до конца тропы.

На вершине горы, в самом центре стоял культовый деревянный знак с надписью «северная точка тропы». Он был похож на святилище. Несколько групп обычных туристов почтительно расступились, когда к знаку с трепетом и благоговением по очереди начали подходить сквозные хайкеры. У каждого из них было несколько минут на то, чтобы сделать фотографию на память – кто-то из них в этот момент был возбужден, кто-то хмур, – а потом уйти и освободить место следующему хайкеру.

Когда настала моя очередь, я подошел к потрепанному всеми ветрами столбу, положил руки на табличку и поцеловал ее. Во всем происходящем было что-то сюрреалистичное; я представлял себе этот момент тысячу раз, и вот он наступил. Мы открыли с друзьями бутылку дешевого игристого вина, встряхнули ее и устроили душ из шампанского. Когда мы наконец сделали по глотку, вино было уже теплым, а газ улетучился. Всё это было неким аналогом тех чувств, что ты испытываешь, дойдя до конца тропы: суматошная радость и ощущение пустоты. Через пять месяцев все закончилось.

Тем не менее, вернувшись в Нью-Йорк, я осознал, что смотрю на мир глазами сквозного хайкера. После пяти месяцев, проведенных в горной глуши, город казался мне одновременно чудом и чудовищем. Сложно было представить себе другое место на Земле, которое человек трансформировал бы еще сильнее. Впрочем, больше всего меня поразила ригидность города: прямые линии, прямые углы, асфальтированные дороги, бетонные стены, стальные балки, жесткие правила. Кругом расточительство и разруха. Тропа научила меня, что по-настоящему хорошо спроектированные вещи, скажем, старинные инструменты или народные сказки, обладают тем, что я назвал бы «мудростью тропы». Они помогают добиться наилучшего результата, поскольку сочетают в себе эффективность, гибкость и надежность. Они задают направление и оптимизируют. Они цельны. Они гнут, но не ломают. А теперь вспомните, насколько отвратительно выглядит многое из созданного нами.

Тем временем, куда бы я ни посмотрел, я везде замечал новые тропы: импровизированную тропинку (желательную линию) в крошечном парке на берегу пролива Ист-Ривер, муравьев, бегущих по подоконнику. Я замечал, как пассажиры метро оставляют на платформе дорожки грязных следов и как притоптанные окурки и жевательная резинка обозначают входы в ночные клубы. Обожая чтение, я находил тропинки в книгах по истории, экологии, биологии психологии и философии. Затем я положил книги на полку и пошел еще дальше. Я начал искать близких мне по духу людей – любителей ходить в походы и строителей тропинок, охотников и пастухов, энтомологов и ихнологов, геологов и географов, историков и специалистов по теории систем, – в надежде обнаружить общие для разных областей знания истины.

В какой-то момент я понял, что ход моих мыслей определяется одной простой идей: любая тропа постоянно совершенствуется. Исследователь находит стоящее место назначения, а тот, кто идет за ним, неизбежно улучшает тропу. Муравьиные тропы, звериные тропинки, старинные торговые пути, современные хайкерские тропы – все они постоянно подстраиваются под цели своих пользователей. Торопливый пешеход срезает углы и распрямляет тропу, а праздный гуляка делает ее более извилистой, точно так же одни страны стремятся увеличить прибыли, а другие борются за равенство, усиливают военную мощь или стараются повысить уровень счастья.

Маршруты бегуна и пешехода зачастую расходятся, потому что, даже двигаясь в одну и ту же точку, они преследуют разные цели. Новозеландский овцевод Уильям Херберт Гатри-Смит однажды заметил, что тропы, которые лошади протаптывают в поле, со временем распрямляются. Но происходит это только там, где лошади могут переходить на рысь, полевой галоп или галоп. Двигаясь медленным шагом, они, напротив, охотно следуют за всеми поворотами извилистой тропы, экономя тем самым энергию. Ускоряясь, они снова начинают срезать углы и распрямляют кривые линии. Если бы лошади могли постоянно скакать в поле «как на скачках», они бы, по мнению Гатри-Смита, «со временем протоптали почти идеально прямые дорожки».

Вывод, который из этого можно сделать, заключается не столько в том, что галопирующая лошадь распрямляет тропу, сколько в том, что как скачущая, так и медленно идущая лошадь всегда выбирает путь наименьшего сопротивления. Когда меняется цель, меняется и тропа. Все эти бесчисленные петляющие, пересекающиеся и разбегающиеся тропинки, проложенные самыми разными живыми существами в самых разных целях, формируют облик нашей планеты.

* * *

Эта книга – результат многолетних исследований и тысячемильных походов. Мне повезло, что все это время меня направляли настоящие эксперты в самых разных областях знаний. Каждый из них пролил свет на тот или иной ключевой момент в длинной истории тропинок, начиная с докембрия и заканчивая постмодерном. В первой главе мы внимательно изучим самые древние из сохранившихся следов на Земле и выясним, почему жизнь животных начинается с движения. Во второй главе мы узнаем о том, что, оказывается, разветвлённая сеть дорожек, создаваемая колонией насекомых, усиливает их коллективный разум. В третьей главе мы пойдем по следам таких четвероногих млекопитающих, как слоны, овцы, олени и газели, чтобы узнать, каким образом они ориентируются на гигантских территориях и том, как, занимаясь охотой, одомашниванием, содержанием и изучением животных, мы менялись как вид. Четвертая глава расскажет о том, как в древности люди сшивали свои земли сетью тропинок и о том, как позднее они проникли в язык и фольклор. В пятой главе мы узнаем длинную историю Аппалачской тропы и других современных хайкерских маршрутов. В шестой и последней главе мы пройдем по самому протяженному туристическому маршруту в мире – из штата Мэн в Марокко, и обсудим, как тропинки и технологии – их слияние привело к образованию современной транспортной системы и коммуникационной сети, – объединили нас совершенно немыслимым в недалеком прошлом образом.

Как писатель и простой пешеход, я ограничен личным опытом, происхождением, образованием и своим местом в истории. Заранее прошу извинения у всех, кому книга покажется слишком америко- или антропоцентричной; в конце концов, я простой американец, который пробует разобраться в обманчиво сложной теме. Также хочу отметить, что несмотря на сравнительно стройную и последовательную структуру – переход от простого к сложному, от далекого прошлого к будущему, – эта книга не имеет ничего общего с тем, что философы называют телеологией. Я не настолько глуп, чтобы считать современные туристические тропы вершиной длившейся сотни миллионов лет эволюции тропинок как феномена. Прошу уважаемых читателей ни в коем случае не воспринимать структуру настоящей книги в виде лестницы. Скорее она похожа на тропинку, которая тянется из далекого туманного прошлого во вполне осязаемое настоящее. Наша история – всего лишь один из множества путей, которые мы могли бы пройти, но в конце концов мы выбрали конкретный путь и оказались именно там, где оказались.

Тропинки можно найти практически во всех частях нашего огромного, странного, непостоянного, отчасти прирученного, но все еще потрясающе дикого мира. На протяжении всей своей истории мы прокладывали тропинки, чтобы ориентироваться в путешествиях, передавать сообщения, отсеивать лишнее и сохранять знания. В то же время тропинки сформировали наши тела, изменили ландшафты и трансформировали культуру.

В суете современного мира мудрость тропинок важна как никогда, а по мере расширения еще более запутанных компьютерных ее значение будет только возрастать. Чтобы уверенно ориентироваться в современном мире, необходимо понимать, каким образом мы создаем тропинки и как они, в свою очередь, создают нас.

Первая глава

Только оказавшись в дикой и непролазной лесной глуши, можно в полной мере осознать всю важность тропы. Существуют вполне объективные причины, по которым почти полторы тысячи лет, в период с падения Рима и до наступления расцвета романтизма, мало что вызывало в европейском сознании больший ужас, чем перспектива оказаться в «непроходимой» или «непролазной» глуши. Данте метко описал ощущения человека, оказавшегося в «диком, суровом и непроходимом» лесу, как «чуть менее горькие, чем смерть».

Пятьсот лет спустя, когда дикая природа Западной Европы была уже полностью укрощена, романтик лорд Байрон декламировал: «Есть наслажденье в бездорожных чащах». В то время считалось, что по-настоящему «непроходимая глушь» сохранилась только на других континентах, – например, в Северной Америке, где это словосочетание сохраняло актуальность и в девятнадцатом веке.[2] Неосвоенные территории Северной Америки стали символизировать негостеприимные и далекие земли – холодные, суровые и нецивилизованные. В 1851 году на юбилее Бостонской железной дороги политик Эдвард Эверетт описал земли между Бостоном и Канадой как «жуткую глухомань, нетронутые человеком реки и озера, непроходимые болота и мрачные леса, заходя в которые, содрогаешься от ужаса…»

На земле до сих пор сохранились уголки нетронутой дикой природы, и по крайней мере некоторые из них действительно способны наводить ужас. Я был в одном из таких мест. Оно находится в северной части ледникового фьорда Вестерн-Брук-Понд на острове Ньюфаундленд в самой восточной провинции Канады. Отправляйтесь туда, если хотите понять, о чем я говорю.

Чтобы пересечь стигийские воды фьорда, мне пришлось нанять лодку. Капитан сказал, что вода за бортом настолько чистая (в терминах гидрологии, ультраолиготрофная), что иногда кажется, что ее там нет вовсе; еще он сказал, что эта вода не проводит электрический ток, поэтому у него постоянно возникают проблемы с датчиками современных насосов.

Капитан высадил меня вместе с четырьмя попутчиками в дальней части фьорда, рядом со входом в длинное глубокое ущелье, откуда несколько едва заметных звериных тропинок вело через густые папоротниковые джунгли к гранитной скале, разделенной на две части водопадом. Это был мой первый поход после возвращения домой с Аппалачской тропы. Я был полон сил, а рюкзак за спиной казался невесомым. Я быстро пробирался сквозь высокие заросли папоротника и вскоре легко оторвался от других хайкеров. Забравшись на вершину склона, я увидел перед собой широкое зеленое плато. Тропинка, по которой я поднимался, на этом месте резко прерывалась. Взмокнув от пота после крутого подъема, я присел передохнуть на край скалы и свесил ноги вниз. С западной стороны плато заканчивалось крутым обрывом, который через несколько сотен футов исчезал в темно-синих водах фьорда.

Я сидел и смотрел на хайкеров, которые цепочкой медленно поднимались на вершину скалы. Оказавшись наверху, они направились по более живописному маршруту на юг. Видя, с каким трудом они тащат тяжелые рюкзаки, я почувствовал полную уверенность в своих силах. Я поднялся, и держа карту с компасом в руках, двинулся на север. Ничего сложного, думал я. Всего шестнадцать миль.

Вскоре от былой уверенности не осталось и следа. Кто-то может подумать, что человек, привыкший всю жизнь ходить по четко оформленным маршрутам, – например, по лесным тропинкам или траволаторам в аэропортах, должен был бы по достоинству оценить возможность идти куда глаза глядят. Ничего подобного. Кровь бешено стучала в висках, мешая сосредоточиться. Я был абсолютно один и не имел никаких средств связи, за исключением выданного сотрудниками парка радио-маячка, похожего на большую пластиковую таблетку с торчащим из нее проводком. Меня заверили, что если я вовремя не вернусь назад или не дам о себе знать, то через двадцать четыре часа рейнджеры парка обязательно начнут искать меня по его сигналу. Похоже, это устройство было предназначено для поиска трупов, а не заблудившихся туристов.

Однако больше всего изматывала необходимость принимать на каждом шагу неочевидные решения. Даже имея примерное представление о своем местонахождении, я постоянно задавался вопросом, а что делать дальше: идти в гору или под гору? наступать на эту кочку или на ту (а вдруг они обе не выдержат мой вес и я провалюсь в болото)? прыгать по камням вдоль озера или продираться через кустарник? В каждом случае существовало множество вариантов прохождения маршрута, вот только одни решения, как в математике, были элегантными и потому правильными, а другие – нет.

Мои навигационные проблемы многократно усугублялись тем, что жители Ньюфаундленда называют tuckamore – рощами низкорослых, искривленных сильными ветрами елей и пихт. Издалека эти деревья похожи на сборище горбатых, покрытых колючками ведьм. Как и большинство других эльфийских деревьев, они могут расти сотни лет и не доставать вам даже до подбородка. Низкий рост они компенсируют невероятной жесткостью.

За время похода эти рощи вставали на моем пути бесчисленное множество раз. Обычно я бросал взгляд на часы и прикидывал, что прохождение займет минут десять, не больше. Я делал глубокий вдох и входил в густые зеленые заросли. Это было похоже на ночной кошмар. Внезапно мир мгновенно погружался во тьму, пространство хаотично искривлялось. Пока я яростно, шаг за шагом продирался вперед, ветки царапали меня до крови и вырывали бутылки с водой из карманов рюкзака. В отчаянии я пытался топтать и ломать ветки, чтобы хоть как-то отомстить им, но всё безрезультатно; они как ни в чем не бывало каждый раз снова разгибались. То тут, то там встречались следы карибу или лосей, но протоптанные ими узкие тропинки быстро исчезали или уходили в сторону. Увидев слева в просвете деревьев тонкий луч солнечного света, я менял направление и шел в его сторону только для того, чтобы упереться в очередную непроходимую лужу грязи. Это было похоже на блуждание по лабиринту. Мне не оставалось ничего иного, кроме как время от времени наклоняться и продолжать пробиваться сквозь стены.

В конце концов, окровавленный и обессиленный, я выбирался из очередной западни и смотрел на часы, которые показывали, что последние пятьдесят метров я прошел ровно за час.

Со временем, внимательно наблюдая за поведением лосей, я научился быстро находить самый простой выход из зеленых лабиринтов. Одна из лосиных хитростей заключается в том, чтобы двигаться вдоль ручьев и рек. Да, там больше грязи, но часто это оказывается самым удобным способом выбраться из чащи. Кроме того, при ходьбе лоси высоко задирают ноги, чтобы придавливать ветки к земле. Совершенствуя эту технику, я сделал невероятное открытие: ближе к концу похода я обнаружил, что когда вопреки здравому смыслу я наступал на самые толстые ветки елей и пихт, они подпружинивали и поднимали меня вверх, благодаря чему я мог идти по кронам деревьев, словно воин из китайского фэнтези уся.

К концу второго дня я все еще был в двух милях от цели. Я потратил на день больше, чем планировал, чтобы пройти всего-навсего шестнадцать миль, и уже не в первый раз ночевал под открытым небом.

Всю ночь моросил дождь. Ближе к рассвету я проснулся в своем бивуаке на вершине хребта и увидел в небе широкую, гиацинтового цвета полосу. Я подумал, что это долгожданный разрыв в облаках, а значит, погода скоро наладится, и попытался снова заснуть. Но, поворачиваясь в спальном мешке, я краем глаза заметил на фоне пурпурной полосы тонкие вспышки молний. Это было не ясное небо, понял я, а гигантское грозовое облако, полностью заслонившее горизонт. Прогрохотал гром.

Через полчаса небеса разверзлись. Дождь лил как из ведра. Опасаясь попадания молнии, я проворно выбрался сначала из мешка, потом из-под брезентового навеса и перебежал в самую нижнюю точку, которую только смог найти. Вокруг непрерывно сверкали молнии, а я, промокший насквозь, скрючившись и накрыв голову руками, сидел на спальном коврике и дрожал от холода.

У меня был почти час на то, чтобы, содрогаясь от оглушительных раскатов грома, пересмотреть свои взгляды на хайкинг. Лишенная романтического ореола, дикая природа внезапно перестала меня восхищать; как оказалось, прекрасное и чудовищное разделяет очень тонкая грань. Жак Картье, посетив остров в 1534 году, сказал, что он «склонен думать, что эти земли Господь даровал Каину». Он был прав. Это было мрачное гиблое место. Кажущаяся красота острова была всего лишь приманкой, призванной завести наивного человека в смертельную ловушку. Я поклялся, что если вернусь оттуда живым, то никогда в жизни не буду ходить в походы.

Не только я, многие другие авторы также испытывали разочарование и даже считали себя обманутыми, увидев истинную брутальную сущность природы. В полуавтобиографическом рассказе «Шлюпка в открытом море» Стивена Крейна есть леденящий душу эпизод, в котором жертва кораблекрушения осознает, что природа «безразлична, совершенно безразлична». Однажды, увидев как гигантский водяной клоп пожирает лягушку, Энни Диллард допустила, что «породившая нас Вселенная – это монстр, которому все равно, живы мы или мертвы». Гёте пошел еще дальше, назвав Вселенную «ужасающим монстром, вечно пожирающим своих детей». Кант, Ницще и Торо называли природу не матерью, а «приемной матерью», намекая на злодейку из немецкого фольклора.

Английский писатель Олдос Хаксли пришел к этой мысли на острове Борнео. Он очень требовательно относился к своему жилью и до смерти боялся каннибалов, поэтому всегда предпочитал идти по «проторенной дорожке». Но однажды, в одиннадцати милях от Сандакана, мощенная дорога, по которой шел Хаксли, внезапно оборвалась, и ему пришлось идти через джунгли. «Внутри кита Ионы вряд ли было более жарко, темно или влажно», – писал он. В надвигавшихся сумерках он вздрагивал даже от крика птиц, поскольку не сомневался, что это страшные аборигены перекрикиваются между собой. «С чувством глубочайшего облегчения я выбрался из зеленой утробы джунглей и залез в ожидавшую меня машину… Я благодарил Бога за паровые катки и Генри Форда».

Опираясь на пережитый опыт, Хаксли обрушился с нападками на романтичную любовь к дикой природе. Культ природы, писал он, это «современное, искусственное и довольно сомнительное изобретение утонченных умов». Байрон и Вордсворт могли воспевать природу только потому, что английская глубинка была давным-давно «порабощена» человеком. В тропиках, отметил Хаксли, где леса пропитаны ядом и опутаны лианами, поэтов-романтиков нет. Обитатели тропиков знали что-то такое, чего не знали англичане. «Природа, – писал Хаксли, – всегда чужда, бесчеловечна и иногда демонична». Он имел в виду буквально всегда: гуляя по тихим лесах Вестермейна, романтики приписывали природе гуманизм и по своей наивности не понимали, что она в любой момент способна ударом молнии или внезапным заморозком равнодушно забрать их жизни. Проведя три дня в еловых и пихтовых зарослях, я был склонен с согласиться с Хаксли.

Когда дождь закончился, я стряхнул воду с навеса, собрал вещи и начал ходить, чтобы согреться. Я поймал себя на мысли, что по-новому, даже с восхищением смотрю на ели и пихты, которые совершенно не пострадали от непогоды. Эти кривые сформированные ветром и прочно укоренившиеся в земле деревья идеально вписались в свою нишу, тогда как я был плохо экипированным, потерянным и неприспособленным к окружающей среде вечным странником.

Через три часа, пережив ряд злоключений (я напрасно спускался в ущелье и едва не угодил в водопад), я все-таки вышел к конечной точке своего маршрута – собранной из камней пирамиде, которая обозначала начало тропы, ведущей обратно в Снаг-Харбор. Я хохотал и кричал от счастья. Думаю, те же чувства испытывал Хаксли, когда увидел своего водителя. Тропа, пусть и тернистая, в конце концов вывела меня к людям. Вырвавшись из хаоса, я вскоре позабыл пережитый ужас, заново влюбился в дикую природу и снова захотел обойти всю планету пешком.

* * *

На Ньюфаундленде я оказался вовсе не для того, чтобы бороться с деревьями. Сам по себе поход имел второстепенное значение; я пошел в него для разнообразия.

У меня была другая, гораздо более загадочная и недостижимая цель – далёкое прошлое. На каменистой южной оконечности острова я планировал посмотреть на самые древние следы животных на Земле.

Эти следы появились примерно 565 миллионов лет назад. Окаменевшие и едва различимые, не более сантиметра в ширину, они чем-то напоминали мне смазанные отпечатки пальцев, случайно оставленные на не успевшем высохнуть глиняном горшке. Я много читал про них и очень хотел к ним прикоснуться. Я очень надеялся, что, увидев их вблизи, смогу найти ответ на давно мучавшие меня вопросы: почему мы, все животные, предпочли движение величавой неподвижности деревьев? Почему нас так и тянет сорваться с насиженного места и отправиться туда, где нас никто не ждет? Почему нас манит всё неизвестное?

* * *

Старейшие в мире следы ископаемых животных были открыты в 2008 году оксфордским исследователем Алексом Лю (Alex Liu). Он вместе с помощником искал новые окаменелости на скалах знаменитого мыса Мистейкен-Поинт, где богатые окаменелостями пласты очень хорошо видны со стороны Атлантического океана. В ходе осмотра Лю обратил внимание на небольшой выступ аргиллита, покрытого красной пленкой. Это была ржавчина – оксид железного колчедана, который часто встречается в местных докембрийских отложениях. Ученые спустились со скалы, чтобы изучить выступ. Внизу Лю увидел то, на что другие палеонтологи почему-то никогда не обращали внимания: серию извилистых дорожек, которые, как считается, были оставлены организмами эдиакарской биоты – самыми первыми известными нам многоклеточными животными.

Представители эдиакарской фауны, вымершие примерно 541 миллион лет назад, были очень странными существами. Мягкотелые, в основном сидячие, лишенные рта и ануса организмы могли иметь форму диска, стеганного матраса или листа папоротника, а один из них часто описывается как мешок с грязью.

Мы имеем очень смутное представление о них. Палеонтологи не знают, какого цвета они были, как долго жили, как размножались и чем питались. Мы не знаем, почему и зачем они начали ползать – возможно они искали пищу, спасались от загадочных хищников или делали что-то совершенно другое. Несмотря на все неопределенности, открытые Лю дорожки бесспорно доказывают, что 565 миллионов лет на Земле произошло беспрецедентное по своей важности событие – живое существо вздрогнуло, набухло, потянулось вперед, сжалось и очень медленно начало двигаться по морскому дну, оставляя за собой первую тропу на планете.

* * *

Чтобы добраться до ископаемых троп на мысе Мистейкен-Поинт, я сначала прилетел в город Дир-Лейк, а затем автостопом проехал почти семьсот миль, специально выбирая самые замысловатые маршруты, чтобы побывать во всех уголках острова. По пути я поднимался на горы, плавал в реках, изучал айсберги, ночевал под открытым небом и спал на чужих диванах. Ньюфаундленд идеально приспособлен для беззаботной жизни; там самый низкий в мире уровень самоубийств; там живут прекрасные и доброжелательные люди, каждый из которых, как мне показалось, владеет большой машиной. Мало-помалу я добрался до юго-восточной оконечности острова.

Однако, добравшись наконец до входа в парк, я получил от ворот поворот. Бдительный рейнджер – смотритель парка, – запретил мне даже приближаться к окаменелым тропам, потому что у меня отсутствовало необходимое для этого разрешение. Их местонахождение, как оказалось, было строго засекречено из-за постоянно растущего числа так называемых палеопиратов, которые извлекают из скал наиболее заметные окаменелости и продают их коллекционерам.

Неудача не смутила меня. Через год я получил специальное разрешение и вернулся в парк во всеоружии. Милая пара, с которой я познакомился годом ранее, любезно встретила меня в аэропорту и подбросила до городка Трепасси, прозванного местными жителями «гаванью мертвых» за то, что в его прибрежных водах из-за частых туманов затонуло множество кораблей. Там, в посредственном ресторанчике мотеля «Трепасси», я наконец-то познакомился с Алексом Лю.

Зная его только по вырезкам из газет и журналов, я представлял себе Лю типичным, как мне тогда казалось, палеонтологом: седовласым мужчиной с усталыми глазами и надвинутыми на нос очками Сэвилл-Роу, который дни напролет рассматривает под палящим солнцем разные находки. Каково же было мое удивление, когда в дверях ресторана появился приятный черноволосый молодой человек со скромной улыбкой, которому не исполнилось и тридцати лет. Вместе с ним на встречу пришли два его ассистента: Джо Стюарт, симпатичный коротко стриженый мужчина, похожий на игрока в регби, и Джек Мэтьюс, самый молодой член команды, который на какое-то мгновение прямо у меня на глазах превратился из озорного мальчишки в эксцентричного и блестящего профессора.

Мы пожали друг другу руки, заняли места за столиком и заказали пиво с жареной рыбой. Они ели с большим аппетитом. Из-за нехватки денег молодые люди две из трех ночей спали в палатках, разбитых в заброшенном трейлерном парке, а каждую третью ночь проводили в мотеле, где отмывались и стирали вещи. Не только журналисты, заверили они меня, располагают ограниченными финансовыми ресурсами. Университеты и правительство, сказал Лю, смущенно улыбнувшись, постоянно сокращают бюджеты на палеонтологические исследования. «То, что я делаю, крайне важно для понимания того, откуда мы произошли, – сказал он. – Но все это не считается социально значимым делом. Раскопки не решают проблему изменения климата и не приводят к росту экономики».

Еще мальчишкой Лю полюбил динозавров, особенно тех, что видел в фильме «Парк Юрского периода». Интерес к ископаемым животным, который, кстати, с годами нисколько не увял, вкупе с любовью к полевой работе и увлечением геологией в итоге привели Лю в палеонтологию. Получая в Оксфорде степень магистра, он планировал изучать древних млекопитающих, но вынужден был отказаться от своей затеи из-за отсутствия свободных мест; его дипломный проект в итоге был посвящен изучению зубов слонов, обитавших на территории современного Египта в Эоценовую эпоху. Готовясь к получению степени доктора философии, Лю обратился к гораздо более древним и малоизученным представителям эдиакарской фауны. «Если бы я занялся млекопитающими, то искал бы ответы на вопросы, которыми люди задаются уже сотни лет», – сказал он. – «В то же время я знал, что эдиакарская тема была новой и плохо изученной. Это звучало заманчиво, потому что сложных вопросов там гораздо больше».

Из всех вопросов, которые вызывают эти загадочные мягкотелые организмы, самый сложный связан с происхождением движения. Некоторые палеонтологи предполагают, что представитель эдиакарской биоты, который первым самостоятельно сдвинулся с места и оставил за собой след, запустил серию морфологических изменений, сделавших возможным переход от беспечно покачивающихся анемоноподобных к современным позвоночным животным, прекрасно умеющим быстро бегать, прыгать, летать, копать и просто ходить. В науке не просто найти по-настоящему новую неразрешимую проблему, а решить её – еще сложнее. Похоже, что Лю смог сделать и то и другое одновременно.

* * *

Для уважаемого ученого погружение в покрытый мраком мир Эдиакарского периода – не самое благодарное занятие. Информации о той эпохе крайне мало, и даже самые общие допущения и предположения часто оказываются ошибочными. Например, мы до сих пор не знаем точно, к какому царству принадлежала эдиакарская биота. В разное время ископаемые организмы причислялись к растениям, грибам, колониям одноклеточных и даже к «исчезнувшему царству», которое видный палеонтолог Адольф Зейлахер назвал вендобионтой. В то время как большинство исследователей допускает, что первые многоклеточные были животными, некоторые эксперты с недавних пор настаивают на том, что причисление всех известных видов эдиакарской фауны к тому или иному царству – это слишком упрощенный подход. Они считают, что ископаемые многоклеточные должны быть повторно классифицированы.

Сидя тем вечером за одним столом с Лю, я никак не мог понять, почему этот невероятно педантичный ученый с мягким голосом выбрал настолько запутанную сферу научных интересов. Лю рассказал мне, что впервые заинтересовался эдиакарскими организмами на втором курсе в Оксфорде, слушая лекции профессора Мартина Бразье, который вдохновенно рассказывал о загадочных докембрийских окаменелостях. Бразье, погибший в 2014 году в автокатастрофе на шестьдесят восьмом году жизни, был культовой фигурой для всех специалистов по Эдиакарскому периоду. Он не оставлял камня на камне от надуманных теорий и уверенно расширял домен тех, кто не может быть точно определен. В 2009 году в своей книге «Darwin’s Lost World» он коротко разобрал принцип единообразия, который гласит, что поскольку законы природы универсальны и едины, то изучая современных животных, можно лучше понять животных ископаемых. Бразье признавал, что униформитарианизм оказался мощным инструментом, доказавшим свою эффективность во многих областях, но он игнорирует сильнейшую взаимозависимость между организмом и окружающей средой. Таким образом, в Докембрийском периоде стройная теория начинает разваливаться как карточный домик, потому что существовавшая в те времена океаническая экосистема была совершенно иной. «Надо полагать, что мир, существовавший в Докембрий, был больше похож на мир далекой планеты», – писал он.

Для нас – обитателей суши, морские глубины до сих пор остаются таинственным и полным опасностей местом, населенном очень странными существами вроде стеклянных кальмаров и плотоядных медуз. В Эдиакарский период подводный мир выглядел совсем уж невероятно. Начав ползать, первое эдиакарское животное открыло для себя мир, лишенный хищников. Морское дно, покрытое толстыми цианобактериальными матами либо токсичными отложениями застало глобальные изменения климата, наступившие в конце ледникового периода. Это явление известно под названием «Земля – снежный ком». Если бы это животное имело глаза, оно бы увидело подводную пустыню, неравномерно покрытую желеобразным веществом. Тут и там оно должно было натыкаться на дискообразные или похожие на мясистые листья организмы, ведущие неподвижный образ жизни: огромный мир, населенный лишенными мозга мягкотелыми существами.

Тайна, которую пытался разгадать Лю, – происхождение движения животных, – является ключом к разгадке другой, еще большей тайны: каким образом тот странный, инопланетный мир трансформировался в окружающую нас природу? Способность самостоятельно передвигаться позволила животным мирно пастись на цианобактериальных матах и нападать на неподвижные организмы. Первые проявления насилия, вероятно, спровоцировали биологическую гонку вооружений, в хо-де которой животные обзавелись прочными панцирями и острыми зубами – щитами и мечами, характерными для кембрийских окаменелостей. Постепенное отвердевание тел первых животных в конечном итоге привело к появлению трилобитов, динозавров, слонов, обитавших на территории современного Египта в Эоценовую эпоху, и всех нас.

До открытия эдиакарских окаменелостей, и даже некоторое время после его совершения, многие уважаемые ученые утверждали, что сложные формы жизни появилась в начале Кембрийского периода. На первый взгляд, известные нам ископаемые останки животных подтверждают эту теорию. Палеонтологическая летопись начинается примерно 530 миллионов лет с беспорядочных и обрывистых записей – эдиакарских окаменелостей. Все, что существовало раньше, исчезло, не оставив после себя ни строки: чистый лист. Некоторые ученые, например, геолог и ревностный христианин Родерик Мурчисон, на этом основании считали, что отсутствие доказательств подтверждает библейскую версию сотворения мира: «И сказал Бог: да произведет вода пресмыкающихся, душу живую…».

Чарльз Дарвин предостерегал от такой интерпретации. В книге «О происхождении видов» он писал: «Не надо забывать, что достоверные знания мы имеем только о небольшой части мира». Геологическая летопись Земли для него была многотомным учебником истории. «И у нас есть только последний том, посвященный двум-трем странам, – писал он. – В этом томе сохранилась одна короткая глава; на страницах той главы осталось только несколько полустертых строк».

Похоже, уже не осталось никаких сомнений, что животный мир докембрия отличался огромным разнообразием, но будучи мягкотелыми, эти животные не оставили после себя почти никаких следов. Окаменелости того периода встречаются крайне редко: в таких местах, как Мистейкен-Поинт, они сохранились благодаря особым геологическим условиям.

После ужина в мотеле «Треспасси», когда все тарелки были убраны, а предложение принести десерт было вежливо отклонено, Лю сказал, что его волнует еще один важный вопрос: почему эдиакарские окаменелости настолько хорошо сохранились на Ньюфаундленде. Он предполагал, что когда-то вулканический пепел засыпал Мистейкен-Поинт, как Помпеи, и плотно придавил цианобактериальные маты к морскому дну. Лю очень хотел проверить свою гипотезу в лаборатории, но для этого требовался свежий вулканический пепел.

К счастью, девушка Лю, Эмма, была вулканологом.

– Ты уговорил Эмму бегать с корзинкой вокруг вулкана и собирать пепел? – спросил Стюарт, широко улыбнувшись.

– Я только спросил, может ли она это сделать, – честно признался Лю. – Прошлым летом она была на Карибах на Монтсеррате, а там как раз есть подходящий пепел. Но извержения не было.

Стюарт засмеялся.

– Похоже, ты единственный человек на свете, который, когда его девушка летит на Карибы, мечтает, чтобы там произошло извержение вулкана.

* * *

После второй кружки пива ученые плавно перешли к обсуждению природы человека. Они отметили, что тема зарождения жизни на Земле вызывает у многих людей нездоровую реакцию. Лю вспомнил случай, когда один из его научных кураторов начал получать угрозы от креационистов вскоре после того, как он опубликовал статью о найденных им останках обезьяны, умершей около 50 миллионов лет назад. Я сразу вспомнил похожую историю, рассказанную мне бывшим гидом из Нью-Гэмпшира. Во время автобусной экскурсии она сообщила группе детей, что гранитным скалам, которые они видят за окном, около 200 миллионов лет. Сопровождающая группы немедленно вскочила со своего места, вырвала у нее из рук микрофон, и заверила детей, что гид оговорилась, и скалам на самом деле две тысячи лет. Прикрыв рукой микрофон, она объяснила гиду, что в церкви их учат, что Вселенная была создана Богом шесть тысяч лет назад. Она попросила гида в будущем более уважительно относиться к чужим убеждениям.

Криво ухмыльнувшись, Лю заметил, что может без труда опровергнуть это утверждение.

– Не, не можешь, – сказал Стюарт. – Какие бы ты доказательства ни привел, они ответят, что ты заблуждаешься, потому дьявол водит тебя за нос.

Эти слова не выходили у меня из головы – ни когда я желал всем спокойной ночи, ни когда в полной темноте шел на городской пляж, где планировал разбить палатку. Лукавый дьявол: именно к нему обращался в 1641 году Декарт. Откуда мы знаем, задавался вопросом великий мыслитель, что то, что мы видим, не является обычной галлюцинацией, вызванной самим дьяволом? Откуда мы знаем, что то, что мы воспринимаем, действительно является реальным миром?

Олдос Хаксли никогда не забывал об ужасах, пережитых во время «прогулки по брюху овощного монстра» на острове Борнео, и со временем его враждебное отношение к дикой природе переросло в почти кантианский скептицизм относительно способности человека непосредственно воспринимать реальность. «Мир в себе» представлялся ему местом «невероятно изменчивым и сложным», ориентироваться в котором можно только посредством воображения и домыслов. «Человеческий разум неспособен непосредственно взаимодействовать ни со вселенной, – писал он, – ни даже со своим интуитивным восприятием оной. Всякий раз, когда человек размышляет об устройстве мира или видоизменяет его, он полагается исключительно на символический план вселенной, упрощенную двухмерную карту вещей, извлеченных разумом из сложной и многогранной, но все же интуитивно воспринятой версии многогранной реальности».

Хаксли был уверен, что знание, даже когда оно подтверждено эмпирическим путем, может быть только картой местности, а не реальным ландшафтом. Но, возможно, всё обстоит несколько иначе: возможно, знание больше похоже на тропу – гибрид карты и ландшафта, искусственного и естественного, – проложенную по огромным территориям. Хотя наука дает на многие вопросы более вразумительные ответы, чем, скажем, миф о сотворении мира, ее возможности остаются ограниченными; она может указать направление движения, но не может объять необъятное. Эта мысль может выбить из колеи любого рьяного сторонника научного метода познания. Тем не менее, нас до сих пор повсюду окружают необъяснимые загадки, похожие на крадущихся в ночи диких зверей – их можно почувствовать, вообразить, но нельзя хорошо рассмотреть.

Охваченный легкой паранойей, я прочесывал пляж в поисках подходящего места для палатки. Я нисколько не сомневался, что где бы я ни остановился на ночлег, вскоре туда явятся местные хулиганы и начнут меня задирать. Я боялся, что в глазах местных жителей выгляжу бездомным – инородным телом, которое должно быть как можно быстрее ликвидировано.

Я разбил палатку на ровной площадке рядом с дорогой, но фары проезжавших мимо машин быстро превратили ее в подобие китайского бумажного фонарика. До меня даже долетали обрывки фраз, которыми обменивались пассажиры этих машин. Некоторые обращали внимание на странный выбор места для ночевки, поэтому я собрал палатку и перетащил ее вглубь пляжа, где было совсем темно. В дальнем свете фар моя тень была похожа на великана, несущего эскимосское иглу.

Сначала я выбрал самую ровную площадку, которую только смог найти в темноте, но вскоре заметил рядом следы колес, ведущие к расположенному неподалеку дому, и поэтому я решил перебраться в другое место. Поздно ночью я слышал, как пьяные подростки гоняют на машинах именно там, где я собирался заночевать. Слышался звон пустых пивных бутылок. Как минимум одна из участниц покатушек обнаружила мой бивак и сказала: «Ух ты, там какая-то странная палатка». Я сразу же представил себе, как невидимки, хихикая и прижимая указательные пальцы к губам, неслышно подбираются к палатке.

Прислушиваясь к тихому шороху шагов, я вспомнил странную историю, услышанную во время одной из поездок автостопом к Мистейкен-Поинт. Когда мы ехали на машине вдоль побережья на юг, женщина-водитель показала на пробегавшие слева за окном холмы и сказала, что еще совсем недавно местные верили, что в сельской местности Ньюфаундленда протоптано множество «тропинок фей». И даже сейчас, сказала она, люди иногда рассказывают, что лично видели над этими тропинками загадочные огоньки.

Жители Ньюфаундленда традиционно боялись фей и не строили свои дома на тропинках. В своей книге «Newfoundland Fairy Traditions», посвященной истории фольклора, Барбара Гайе Риети пишет, что люди, которые все-таки перегораживали тропинки фей, часто слышали по ночам странные звуки, ставшие по крайней мере в одном задокументированном случае причиной нервного срыва. Еще более страшные вещи происходили с их детьми; они либо пропадали без вести, либо, вернувшись домой, родители находили их парализованными или сидящими в кроватках с открытым ртом, перекошенным от боли лицом и гротескно увеличенной головой. Иногда вместо своего ребенка они находили в детской кроватке очень маленького и очень старого седого человека с длинными кривыми ногтями. В одной особенно жуткой сказке девочка из города Сент-Джеймс делает большую ошибку, когда решает перейти тропу, по которой ночью часто ходят привидения. Ступив на тропу, она сразу почувствовала, как что-то несильно царапнуло её по лицу. Дома рана воспалилась и сильно распухла. «Через несколько дней, – пишет Риети, – гнойник прорвался и из него вышли фрагменты старой одежды, ржавые гвозди, иголки, мелкие камушки и глина».

По пути женщина поведала мне множество историй о встречах своих родственников с привидениями, феями, белыми леди, гоблинами, цыганами и ангелами. Она детально описала случай, когда привидение или ангел – они с мужем до сих пор не могут определиться с тем, кто это был, – обхватил её за плечи и чудом спас от гибели под колесами машины, мчавшейся ночью по пустой заснеженной дороге. Затем она почувствовала, что ангел никуда не исчез, а неотступно следуя чуть позади, проводил её до дома. Собака, выскочившая из дома навстречу к хозяйке, внезапно пробежала мимо, остановилась у въезда во двор и задрала морду вверх так, словно кто-то невидимый гладил ее по голове.

Эти истории нервировали меня, потому что женщина рассказывала их совершенно будничным тоном. В городе, при свете дня, мир кажется ясным и понятным, но здесь, на краю земли, в густых туманных сумерках могло произойти всё что угодно.

* * *

Я проснулся на рассвете от ледяного холода. Ночью сильный ветер вырвал из земли два колышка палатки. На пляже никого не было. Поеживаясь, я выбрался из спального мешка, собрал палатку и сложил вещи в рюкзак.

Накануне вечером я договорился с Лю и его командой вместе позавтракать рано утром в мотеле, а затем на весь день отправиться на поиски окаменелостей. В местном продуктовом магазинчике мы со Стюартом скупили все запасы белого хлеба, печенья с шоколадной крошкой, замороженных слив («чтобы не заработать цингу», – пошутил он) и картофельных палочек с ароматом орехов гикори, после чего погрузились в арендованный японский внедорожник. В салоне, как и во всех арендованных машинах, пахло не новым автомобилем, а чистящими средствами и ароматизаторами. В багажнике лежали альпинистские веревки, моток проволоки, желтая каска, синие алюминиевые походные миски, огромная упаковка чипсов Доритос, спальные мешки, разобранный переносной навес, перетянутый изолентой, скальный молоток, надувной плот и тюбики с полупрозрачной силиконовой резиной на платиновой основе Dragon Skin, которая используется для изготовления гибких слепков окаменелостей. Если бы только следующий владелец знал, насколько странно выглядела машина до него.

Согласно плану, предложенному Лю, сначала мы должны были посетить известное большим количеством окаменелостей местечко Пиджен-Ков, а затем пройти пешком и проехать на машине около десяти миль. Мы собирались посетить все самые впечатляющие места раскопок и в конце осмотреть найденные Лю окаменелые следы ползания.

Открыв окна, за которыми мелькали сгорбленные деревья и желтеющая трава, мы быстро мчались по дороге и вскоре добрались до Пиджен-Кова, где вышли из машины и пошли пешком по грязной дорожке к морю. На берегу лежала треснувшая каменная плита серо-зелено-баклажанного цвета, площадью с три теннисных корта, которая частично уходила в море. На поверхности плиты виднелись полустертые, но хорошо различимые отпечатки. Один был похож на мясистый лист папоротника. Другой напоминал наконечник воткнувшейся в скалу стрелы, хотя при жизни этот организм скорее всего был больше похож на кукурузные снеки конической формы, которые можно купить на любой заправке. Третий, который палеонтологи называют «диск для пиццы», напоминал бесформенную пузырчатую лепешку.

Команда разделилась и приступила к работе. Лю достал небольшой черный блокнот и аккуратным почерком начал описывать внешний вид окаменелостей, дополняя свои записи данными GPS и зарисовками. Стюарт опустился на колени и с помощью клинометра принялся измерять углы наклона поверхности скалы, чтобы потом поблизости найти поверхности того же возраста. Мэттьюс, на голове которого красовалась солидная белая шляпа, вооружившись устройством, похожим на ювелирную лупу, искал кристаллы циркона, которые можно использовать для радиометрического датирования возраста скалы. До него систематичной датировкой поверхностей местных скалы практически никто не занимался, поскольку процесс экстракции циркона невероятно трудоемок и дорог. Мэттьюс объяснил мне суть процесса максимально доступным языком.

«Сначала я беру кусок горной породы и дроблю его на мелкие кусочки, которые затем измельчаю в порошок. Затем я тщательно просеиваю этот порошок и смешиваю его с водой. Полученную смесь я потом выкладываю на так называемый „Стол Роджера“, который работает по тому же принципу, что и лоток для промывки золота. Я часами сижу на одном месте рядом с большим ведром и по одной столовой ложке за раз достаю из него смесь. Затем я многократно встряхиваю стол, чтобы отделить твердые минералы от глинистой фракции. Потом операция повторяется с самого начала. На это уходит весь день. Затем применяется так называемая техника Франтзинга, суть которой заключается в том, чтобы, медленно приближая и отодвигая магнит, перемещать минералы по маленьким желобкам. Поскольку разные минералы притягиваются к магниту с разной силой, они в итоге разделяются. На последнем этапе я использую отвратительный химикат под названием йодистый метилен, который является „тяжелой жидкостью“ – при одинаковой прозрачности с водой он обладает значительно большей плотностью, а значит, вещи, тонущие в обычной воде, в метилене плавают на поверхности. Циркон – сравнительно плотный минерал, поэтому он оседает на дно, тогда как остальные, более легкие вещества всплывают. Затем я удаляю всплывшие примеси и процеживаю жидкость через фильтрующую бумагу. Потратив три дня на танцы с бубнами, ты наконец рассматриваешь этот кусок бумаги под микроскопом и молишься, чтобы там оказалось то, что тебе нужно».

Он вздохнул с видом человека, который понимает, что играет в игру с минимальными шансами на успех, но все равно получает от нее удовольствие. «Таким образом, я могу начать работать с куском породы размером с половину своего рюкзака, а на выходе получить кристаллов сорок циркония, которые настолько малы, что их невозможно увидеть невооруженным глазом». Полученные кристаллы подвергаются травлению сильной кислотой, после чего исследователь измеряет их состав, чтобы определить, какое количество урана, содержащегося в цирконе, превратилось в свинец. На основании полученных данных можно определить возраст породы с точностью плюс-минус несколько сотен тысяч лет.

Через несколько часов мы вышли к месту, уважительно называемому Поверхность Д, где находится самое большое и известное скопление окаменелостей во всей округе. Прежде чем ступить на поверхность скалы, мы разулись и надели полиэстеровые бахилы, чтобы ничего не повредить. Всё это сильно напоминало религиозный ритуал, совершаемый перед входом в храм.

Поверхность огромной плоской скалы была покрыта замысловатыми узорами, словно пол в мечети. После посещения намного более скромного скопления окаменелостей, где мне приходилось прищуриваться и поворачивать голову, чтобы отличить отпечаток ископаемого животного от плода разыгравшегося воображения, количество и сохранность окаменелостей на Поверхности Д поразили меня. Если в Пиджен-Ков сохранилось около пятидесяти окаменелостей, то здесь их было полторы тысячи. Они были везде – огромный окаменевший сад, в котором на каждом шагу встречались листья папоротника, загадочные дискообразные отпечатки и спирали, некоторые из которых были размером с руку и даже больше.

Конечно, это был ненастоящий сад; первые растения попадут в палеонтологическую летопись не ранее чем через двести миллионов лет, подумал я и завис на этой мысли. Они выглядят как растения, твердил я. Мэттьюс объяснил, что в те далекие времена границы между царствами живых организмов были достаточно условными. Мы, как и все другие существа, живущие сейчас на Земле, находимся на самой вершине древа жизни. В основании этого древа находятся самые первые одноклеточные, от которых произошли все остальные организмы. Поэтому чем ниже мы спускаемся по эволюционному древу, тем более похожими друг на друга становятся живые организмы. «Только сейчас мы можем дать точное определение, скажем, животного или гриба, – сказал он. – На самом деле биологически они очень близки, но в какой-то момент их пути разошлись, потому что они „решили“ по-разному объединять и соединять свои клетки. Именно по этой причине первые завоевали планету, а вторые продолжают расти на мертвых деревьях».

Что делает нас завоевателями? Мы занимаемся сексом. Мы питаемся не солнечным светом, а живыми организмами. Мы состоим из множества клеток, которые, в свою очередь, обладают оформленным ядром, но не имеют непроницаемых стенок. А еще у нас есть мышцы.

Мышцы, как оказалось, являются ключевым компонентом Большого вопроса Лю. Хотя плавать, вытягиваться, извиваться и перекатываться умеют многие организмы (даже одноклеточные), только животные обзавелись мышечной тканью, благодаря чему набрали вес и научились совершать невероятно сложные и разнообразные движения. Открытые Лю следы ползания должны помочь нам узнать, когда на Земле появились первые животные. Если они были достаточно большими и сильными, чтобы 565 миллионов лет назад оставить после себя следы, – значит, они были именно животными.

По чистой случайности, тем же летом, когда Лю нашел окаменелые следы ползания, он открыл неизвестный ранее вид эдиакарского организма, у которого имелись явно выраженные пучки мышечных волокон. На сегодняшний день это самые древние мышцы, известные палеонтологической летописи. Лю не верит, что эти мышцы использовались для передвижения, но сам факт их обнаружения доказывает, что мускулатура появилась значительно раньше, чем это было принято считать. Новое существо выглядело жутковато: внешне оно напоминает растущую на тонком стебле четырехугольную вазу с перепончатыми стенками или сложенную чашкой кисть руки, только и ждущую удобного момента, чтобы схватить кого-нибудь за ногу. Лю назвал его Haootia quadriformis. На языке коренных жителей острова – индейцев племени беотук, слово haoot означает просто «демон».

* * *

Как эволюция жизни на Земле невозможна без рождения и гибели живых организмов, так и развитие науки невозможно без появления новых и исчезновения старых теорий. Любое научное открытие становится объектом критики, и чем более важным оно является, тем, как правило, более яростной атаке оно подвергается. Вскоре после выхода в 2010 году статьи Лю об открытых им в 2010 году самых старых следах животных на Земле, профессор Грег Реталлак, специалист по палеопедологии (наука об ископаемых почвах) попытался опровергнуть выводы Лю. Реталлак утверждал, что это не следы животных, а «наклонные следы», оставленные морской галькой на берегу во время прилива либо отлива. Лю быстро опубликовал новую статью, в которой по пунктам опроверг все доводы Реталлака. Затем он попросил немецкого ихнолога Андреаса Ветцеля, который первым предложил термин «наклонные следы», лично осмотреть окаменелые следы. Ветцель заверил Лю, что эти следы точно не являются «наклонными».

Примерно в то же самое время вышла еще одна статья, на этот раз подготовленная командой работавших в Уругвае палеонтологов Альбертского университета, в которой сообщалось об открытии следов, на 20 миллионов лет более старых, чем следы, обнаруженные Лю. Эта статья была раскритикована уругвайскими геологами, которые заявили, что возраст скалы был датирован неправильно, и такие же окаменелости ранее встречались только в отложениях Пермского периода, которые образовались гораздо позже. Еще большие сомнения вызвал тот факт, что якобы более старые следы были оставлены слишком сложным для того времени животным. Это как если бы автомобильный историк утверждал, что нашел летающий автомобиль, произведенный в девятнадцатом веке. Это не невозможно, просто маловероятно. Впрочем, Лю признался мне, что сначала его открытие и ему самому показалось невероятным.

Ничего не поделаешь, в этом и заключается гладиаторская, или, точнее говоря, дарвинистская суть всех научных исследований. Как верно заметил философ Карл Поппер, борьба за финансирование и славу приводит к тому, что все недостоверные исследования рано или поздно опровергаются и только самые прочные теории выдерживают испытание временем. Однако у этого динамичного процесса есть и побочный эффект, который Мартин Бразье назвал принципом MOFAOTYOF (англ. My Oldest Fossils Are Older Than Your Oldest Fossils – мои самые старые окаменелости старше твоих самых старых окаменелостей): «Все ученые и, само собой разумеется, журналисты склонны делать очень серьезные заявления, не имея на то достаточных оснований». Смелые гипотезы являются неотъемлемой частью здоровой науки, точно так же как, например, предложение продавцу покупателем заведомо низкой цены за товар является неотъемлемой частью торговли на блошином рынке и разумным способом установления справедливой цены. Однако тенденция к преувеличению и приукрашиванию может представлять опасность, особенно когда результаты научной деятельности предъявляются неподготовленной публике, которая не догадывается, что фальсификации являются частью большой игры, и поэтому со временем может начать предвзято относиться к научным открытиям.

Когда я разговаривал в 2013 году с Бразье по телефону, он сказал, что эта область знаний привлекает его именно своей неопределенностью. «Карл Поппер сказал бы, что палеонтология или, скажем, астрофизика не являются настоящими науками, потому что ты не можешь просто взять и проверить их, – сказал он. – Я с этим категорически не согласен. Думаю, это и есть настоящая наука. Палеонтологи хотят узнать, что скрывается за соседним холмом, и составить карту неизведанных земель. Освоение же бывшей „терра инкогнита“ – это уже про технологию, а не науку». Бразье искренне верил, что ученый в глубине души своей всегда остается первопроходцем.

Одна из самых странных особенностей работы на самом краю познанного нами мира, а Лю работает именно там, заключается в том, что чем больше ты узнаешь, тем меньше понимаешь. Разговаривая с Лю и его помощниками, я начал сомневаться во многих вещах, которые раньше казались мне совершенно очевидными; о делать, со временем даже фундаментальные знания начинают разрушаться. Что такое, например, движение (дрейф считается движением, или движение по определению требует приложения неких усилий? И если да, то какие ткани при этом задействуются?)? «Животное» – это четкая и ясная или условная категория? Да и вообще, что такое живое существо?

В книге М. А. Федонкина «The Rise of the Animals», фундаментальном труде, известном любому специалисту по Эдиакарскому периоду, жизнь определяется как «самовозобновляющаяся химическая реакция» или «самособирающаяся динамическая система». Важнейшим элементом этой системы является мембрана. Без мембраны нет клетки, а вне ограниченного объемом клетки пространства эта химическая реакция не сможет повторяться. «Клеточная мембрана также отвечает за коммуникацию с окружающим миром, но при этом она определяет, что может проникнуть в клетку или выйти из нее», – написал Федонкин. Это коммуникация несовершенна, но именно несовершенство отличает одну клетку от другой.

На протяжении миллиардов лет одноклеточные были единственными живыми существами на Земле. Однако они не преминули воспользоваться преимуществами, которые дают кооперация и коммуникация. Со временем некоторые клетки смогли создать между собой симбиотические отношения, затем – объединиться в колонии и наконец образовать ткани. Взаимозависимость сковывает клетки, но в тоже время имеет свои плюсы. Так, несмотря на ограничение свободы, именно благодаря тканям животные имеют разную форму тела, передний и задний конец (рот и анальное отверстие) и билатеральную симметрию (зеркальность левой и правой половины тела). Мэттьюс шутливо подвел итоги длившейся миллионы лет эволюции от простейших одноклеточных до билатерий следующим образом: «Ткани появились, потому что красивые мускулы и задница – это круто. А вот испражняться через рот – это не круто. Это вообще не самая лучшая идея».

Мы состоим из множества самых разных тканей, но при этом остаемся целостной и устойчивой системой («В противном случае, – сказал Мэттьюс, – твоя рука убежала бы при первой возможности»). И вот здесь привычные стереотипы снова начинают рушиться. Однажды во время обеда Стюарт упомянул прочитанную им недавно в одном научном журнале статью, в которой поднимался любопытный вопрос: кем мы, люди, всё-таки являемся и что из себя представляем физически, если само наше существование зависит от мириадов невидимых глазу микроорганизмов? Например, число живущих внутри нас бактерий как минимум равно, а вероятнее всего, многократно превышает количество клеток, из которых мы состоим.

– Чужих клеток в тебе больше, чем своих, – сказал Мэттьюс.

– Да, – ответил Стюарт. – И это наводит на определенные мысли. Кто я? Кто ты? Лично я пережил экзистенциальный кризис, читая эту статью.

Меня вдруг охватило странное пьянящее чувство. Неожиданно для самого себя я осознал, насколько сложно я устроен: во мне текут реки, кишащие как моими собственными, так и инородными клетками; у меня есть кости, скрепленные мышцами и сухожилиями; желудочно-кишечный тракт, мирно переваривающий только что съеденную сливу; две ноги, прочно стоящие на земле; две ноздри, вдыхающие и выдыхающие воздух; и разветвлённая нервная система, которая посредством нервных импульсов управляет всеми остальными системами организма. Внутри человеческого тела скрывается царство вечной тьмы и буйной жизни, значительная часть которого так до конца и не изучена. Все мы плоть от плоти дикой первозданной природы.

* * *

После обеда мы пошли вдоль берега на восток. Рассматривая скалы и сверяясь со стратиграфической шкалой Лю, похожей на многослойное мороженое-сэндвич, мы погружались во все более отдаленное геологическое прошлое Земли. Каждый слой шкалы соответствовал определенному пласту горной породы, некоторые из которых были покрыты окаменелостями, похожими на шоколадную крошку, которой обсыпают мороженое. Мы остановились возле одной поверхности, на которой согласно шкале должны были находиться дискообразные окаменелости, но ничего там не увидели. Причиной тому был неудачный угол освещения скалы; некоторые пласты перестают скрывать свои тайны только ближе к закату, когда предметы начинают отбрасывать четкие тени. Лю присел на карточки и принялся разглядывать скалу. Наконец он что-то увидел: «Вот он». Я проследил за его пальцем. На мозаичной поверхности скалы, как на странице книжки с оптическими иллюзиями, которые я так любил рассматривать в детстве, неожиданно появились очертания окаменелости овальной формы.

– На самом деле их тут много, – сказал Лю. Он провел ладонью по каменной поверхности, и как по мановению волшебной палочки на скале появилось еще с полдюжины дискообразных силуэтов.

Я растерялся от неожиданности, потому что мгновением раньше я видел на камнях только беспорядочный код.

GFGFDFDXCSWWSAZXDXCFDXCFRDSFOSSILFGYSTJXPYFOSFOSSILHYHUIOPLKJUYTGHNVGFTRDVCFKIUJASOPOIKMJN

HINJUHYNJHNJMKIJUHNJMTFTFGFFRDCVFDFEDSXDEDFDCVGFASOEGFGHJFIEODFKDLSDKFJMCLXSOEOEOEKRJFIKDOLS

XCKMJDLSKOGHNHJUFOEJOAARIDONGOEOIDNOODCOSOIDKEDINTOQKIOPREDEWASDXDRTGFRTGFDERDSAWEDSETGV

FTYHGYUJHUJKMJUIOLKMJIOLKPOUJHHYYHGHYGTFTFGFFRDCVFDFEDSXDEDFDCVGFASOEGFGHHGFGFDFDSXSWWSAZ

XDXUIPCFDXCFRDSFOGOSTFGYSTOGOOOFOHFOSSILYHUHUMPLKJUYTGHRDFGVCFKIUJASOPOIKMJNHNJUHYLHNJMKIJU

HNJMKJHNMHJKJHNJNMKJNMKJNMKMKMJGEAJDAEIURIEODFOSSILDKFMCLXSOEOEOKRJFKDOLSXCKMKFJDLSKOGHNHJU

FOEJOAARDNGOEOIDNOODCNOSOIDKEIDINTOAQNVCXEDEHSDXDRTGFRTGFDEWRIDSAWEDSERTGVFTYHGYUJKMJUIOL

KMJIOLKOPOIUJHHYYHGHYGTFTFGFFRDDFEDSXDEDFDCVGFASOEGFGHGFGHGFGFDFDSXSWSAZXDXDCFDXCFRDSFOGO

SGOOOFOSSILSFHYHUPLKJUYTGHNVGFTRDFGVCFKIUJASOPOIKMJNHUHYNJHNJMKIJUHNJMKJHNMJHJKJHNJNMKJNMNMKJ

MKMJGEAJDAEIURIEODFKDLSDKGJMCLXSORDFGVCFKIUJARIDONGOEOEOEKRJFKDOLSXCKKFJDFKDLSDKFOSSILSKOEOE

OEKRJFKDOLSXCKMJDLSKOGHNHJUFOEJOAARIDONGOEOIDNOODCOSODKEIDINTOQKOPREDEWASDXDRTGFRTGFDEW

Однако Лю видел совершенно иную картину.

XXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXFOSSILXXXXXXXXXXXXXXFOSSILXXXXXXXXXXXXXXX

XXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXFOSSILXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXX

XXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXFOSSILXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXX

FOSSILXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXFOSSILXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXXX

Когда я спросил Лю, как ему удалось заметить едва различимые объекты, он ответил, что для этого просто нужен наметанный глаз. Стюарт с ним не согласился. Он был уверен, что Лю от природы обладает уникальным зрением и видит лучше большинства людей, причем дело не только в самих глазах, но и в работе всего перцептивного аппарата. «У него всегда так, – сказал Стюарт. – Когда в Англии мы охотимся за окаменелостями, он только и приговаривает: „О, нашел“, „А вот еще“. Постоянно обламывает. Не, он неспроста выбрал эту работу».

Позднее Лю все-таки согласился раскрыть несколько важных деталей. «Главное, – сказал он, – отсечь все шумы», – то есть распознать и игнорировать все следы не биологического происхождения, которые неопытный человек может принять за окаменелость. Когда все лишнее будет убрано, возможно, окаменелость появится сама собой. Также необходимо иметь представление о том, как выглядит искомый объект, – добавил он. – Если вы знаете что ищете, вы это увидите. Если нет – можете пройти мимо и ничего не заметить».

И тут меня осенило. С этой проблемой сталкиваются все ученые, ведь в процессе научного познания они неизбежно попадают в одну и ту же логическую ловушку: очень сложно найти что-то новое, если ты даже не знаешь, как оно выглядит. И вот здесь раскрывается весь потенциал научных гипотез. Экстраполируя известные нам данные, мы можем сначала предсказать существование неизвестного науке феномена и даже описать его, а затем приступить к его поиску.

Гипотеза – это настолько мощный инструмент, что она может принести пользу даже тогда, когда мы ищем вещь совсем не там, где она находится. Хаксли, предвосхитивший лет на пятьдесят теорию смены парадигм, предложенную Куном, утверждал, что предположения и догадки являются неотъемлемой частью любого научного исследования.

Человек приближается к недосягаемой истине, последовательно совершая одну ошибку за другой. Столкнувшись с чем-то непривычно сложным и непонятным, он выдвигает, совершенно произвольно, простую гипотезу, которая позволяет всё понять и объяснить. На следующем этапе он начинает действовать и думать в терминах этой гипотезы, исходя при этом из ее полной корректности. Накопив опыт, он уже видит слабые места своей гипотезы и знает, как ее модифицировать. Таким образом, все величайшие научные открытия были совершены людьми, стремившимися верифицировать весьма шаткие теории о природе вещей. Открытия с необходимостью модифицируют изначальную гипотезу, а последующие открытия совершаются для верифицикации уже новой гипотезы – и эти открытия, в свою очередь, заканчиваются очередной модификацией. И так далее, до бесконечности.

Безграничность науки, в зависимости от личных представлений, можно считать либо ее важнейшей особенностью, либо фатальной слабостью. Для людей с мистическим или скептическим складом ума изменчивые по своей природе научные знания кажутся поверхностными и иллюзорными, тогда как люди с научным складом ума вполне довольны тем, что наука непрерывно развивается и постепенно приподнимает завесы над тайнами Вселенной.

* * *

Наше путешествие во времени завершилось на том самом месте, где Лю обнаружил следы, оставленные ползающими ископаемыми животными. На обращенной к морю стороне скалы имелся длинный, высотой примерно по пояс выступ. Мы склонились над ним, но я, как и в прошлый раз, не видел на каменной поверхности ничего интересного до тех пор, пока Лю не указал на едва заметные отпечатки.

Это было то, что я давно хотел увидеть: самые древние в мире следы животного. Их было очень легко не заметить; казалось, кто-то провел ластиком по сохнущей цементной стяжке. Мэттьюс открыл свою фляжку и вылил немного воды на поверхность камня, чтобы дорожки стали выпуклыми и более заметными. Неудивительно, что десятки других палеонтологов раньше не обращали на них никакого внимания. Вокруг было множество других, гораздо более крупных и четких окаменелостей. Следы, открытые Лю, можно было сравнить со стихами, нацарапанными на перилах Лувра. Мы принялись осматривать выступ и изучать другие следы ползания. Некоторые дорожки были длиннее, некоторые короче, но при этом все они были не шире большого пальца. Большинство дорожек были относительно прямыми, но одна причудливо закручивалась вокруг себя, словно умирающая змея. По мнению Лю, это еще раз доказывает, что следы были оставлены живыми организмами, а вовсе не попавшими в зону прибоя камушками или ракушками, как утверждал Реталлак.

Я провел пальцами по следам, и после этого у меня не осталось никаких сомнений в том, что подобная текстура могла быть создана только живым организмом. На поверхности дорожек виднелись частые отметины арочной формы: ((((((. Лю считает, что эти отметины были оставлены округлой «подошвой» животного, которая, заполняясь водой, вытягивалась вперед, слегка смазывая при этом первоначальный отпечаток. Некоторые дорожки заканчивались небольшим углублением – (((((() – который называют «терминальным отпечатком», потому что он, по всей видимости, указывает на место гибели организма.

Современные анемоны ползают по морскому дну примерно таким же образом. И это, по мнению Лю, может дать ответ на вопрос, почему и зачем первые животные начали ползать. Считается, что многие из найденных в Мистейкен-Поинт представителей эдиакарской биоты вели сидячий образ жизни: они прочно прикреплялись к субстрату с помощью похожей на присоску «подошвы» и добывали пищу, сокращая и вытягивая свое мясистое тело в толще воды. Многие современные животные с похожим строением тела также предпочитают приклеиваться к твердому субстрату вроде камня или стекла. В своей лаборатории Лю обнаружил, что если морскую анемону оторвать от стенки аквариума, она начинает ползать по песчаному дну до тех пор, пока не наталкивается на новую прочную и ровную поверхность.

Лю считает, что вероятнее всего найденные им следы ползания примерно так и появились: смытое с насиженного места животное оказывалось на зыбкой поверхности донных отложений, а затем, отчаянно барахтаясь, выбиралось из грязи и начинало ползать в поисках более прочного основания.

Я приехал на Мистейкен-Поинт, чтобы все-таки понять, что заставило первых животных ползать по дну: голод, секс, смертельная опасность? Я и не предполагал, что причиной тому может быть простое, но от того не менее важное стремление обрести стабильность.

Я вспомнил, как, заблудившись в пихтовых зарослях, мечтал только об одном – поскорее попасть домой или хотя бы выйти на тропу, – другими словами, я мечтал оказаться в знакомом и безопасном месте. Примерно те же чувства, полагаю, испытывал и Хаксли, и большинство других людей. Мы не знаем, что чувствовали эдиакарские организмы и чувствовали ли они вообще хоть что-нибудь. Но здесь, на камнях, они оставили нам небольшую подсказку. В конце концов – или, точнее, в самом начале, – первые животные собрались с силами и поползли, потому что они просто очень хотели вернуться домой.

Вторая глава

Я вернулся с Ньюфаундленда с кучей новых вопросов. Не знаю почему, но мысли об окаменелых следах Мистейкен – Поинта не выходили у меня из головы. Чем больше я думал об этих неразборчивых и загадочных каракулях на скалах, тем больше они поражали меня своей инертностью, причем вовсе не потому, что оставлены они были животными, вымершими около полумиллиарда лет назад. В настоящей тропинке есть неуловимая легкость, гибкость, податливость, которых так не хватает увиденным мною следам.

Только позже, изучая невидимые муравьиные дорожки, – а эти насекомые, возможно, являются лучшими в мире строителями троп, – я наконец-то понял, в чем дело: строго говоря, эдиакарские животные оставили после себя не тропинки, а следы. Магическая на первый взгляд эффективность муравьиных тропинок объясняется очень просто: маршрут, проложенный одним муравьем, незаметно развивается и улучшается муравьями, бегущими вслед за ним. У нас нет никаких оснований полагать, что эдиакарские организмы ходили, а вернее – ползали, друг за другом. Их следы были попросту никому не нужны, даже им самим.

Значения слов, которыми мы привыкли называть места для прохода и проезда – тропы, тропинки, тропки, треки, маршруты, пути, трассы, дороги, дорожки, – со временем переплелись и перемешались. Я виноват в создавшейся путанице не меньше остальных носителей языка – отчасти потому, что значения этих слов пересекаются ровно также, как в реальной жизни пересекаются пути-дорожки. Для лучшего понимания того, что из себя представляют именно тропинки, нам следует разобраться со всеми понятиями и по возможности разделить их. Скажем, коннотации таких слов, как тропинка и дорожка, пусть и незначительно, но отличаются: если «дорожки» благоустроены и ухожены – другими словами, укрощены человеком, то «тропинки», напротив, возникают сами по себе и потом живут своей жизнью. Редакторы Оксфордского словаря английского языка довольно пренебрежительно называют тропинку «грубой примитивной дорожкой» и отмечают, что тропинки появляются самопроизвольно и найти их можно только в необжитой местности; фраза «прогулка по садовым тропинкам» на английском языке звучит очень странно. Но почему?

Дорожки ассоциируются у нас с цивилизацией отчасти из-за того, что убегающие вдаль рукотворные прямые линии имеют много общего с городскими архитектурными объектами. Тропинки же, напротив, хаотичны, они могут появиться везде, где случайно ступит нога человека.

Значения этих слов сблизились в девятнадцатом веке в Северной Америке, когда англосаксам во время путешествий почти всегда приходилось пользоваться тропинками, протоптанными дикими животными или индейцами. Слово обрело новый смысл именно на Западе; в Оксфордском словаре английского языка слово trail в значении «тропа», «дорожка следов животного» или «дорога, по которой ездят фургоны» впервые упоминается во времена экспедиции Льюиса и Кларка. В 1876 году в своей книге «Plains of the Great West» («Равнины Дикого Запада») полковник Ричард Ирвинг Додж, у которого был большой опыт следопытства, дал крайне полезное для нас определение: тропа – это цепочка «знаков», по которой можно уверенно двигаться к цели. Мне нравится это определение, потому что оно уводит нас от ошибочного мнения, что тропа – это просто узкая полоска земли, однако тут тоже требуется небольшое уточнение. В данном случае слово «знак» является синонимом «следа» в самом широком смысле этого слова – любой отметки, оставленной животным на своем пути: следы лап или копыт, экскременты, сломанные ветки, кора, поврежденная оленьими рогами, и так далее. «Тропа состоит из „знаков“, но сами „знаки“ ни в коем случае не являются тропой, – уточнил Додж. – Олень может оставить „знаки“, но это не значит, что вы сможете найти и прочитать их». Из этой формулировки следует, что тропа – это след, который можно проследить.

С появлением тропы происходит чудо. Вдоль призрачной инертной линии появляются разборчивые знаки, благодаря которым животные могут, словно телепаты, находить друг друга на больших расстояниях (сами знаки могут быть физическими, химическими, электронными и теоретическими).

Самое удивительное в этой системе знаков заключается в том, что оставлять и читать их можно, не обладая интеллектом. Одними из первых следопытов, входящих в царство животных, были, вероятно, морские брюхоногие моллюски (дальние предки улиток и слизней), которые появились в Ордовикский период. Современные брюхоногие могут ползти по следу, оставленному на морском дне другими моллюсками, пробуя на вкус покрытую слизью поверхность следа (этот процесс называется «контактная хеморецепция»). Слизь нужна брюхоногим в первую очередь для того, чтобы быстрее передвигаться, однако со временем эта липкая субстанция превратилась в эффективный сигнальный механизм, который можно сравнить с шоссе, ограниченным с обеих сторон обочиной, неровности которой предупреждают водителя об опасности вылететь с дороги. Некоторые брюхоногие – например, грязевые улитки, ползают по липким следам только вперед, а поскольку они выбирают самую свежую слизь, то могут следовать друг за другом по пятам, словно стадные животные. С другой стороны, морские блюдца выделяют специальный секрет, чтобы найти обратную дорогу к насиженному месту, которое они выцарапывают на скалах.

Наземные улитки и слизни также умеют пользоваться склизкими следами, которые на суше выполняют ту же функцию, что и в воде. Чарльз Дарвин однажды написал о своем знакомом по имени Лонсдейл, который поселил в «маленьком, почти лишенном пригодной пищи» саду двух бургундских улиток. Самая сильная из улиток перебралась по стене в соседний сад, где еды было больше. «Мистер Лонсдейл решил, что она навсегда бросила свою ослабшую товарку, – написал Дарвин, – но через двадцать четыре часа она вернулась и, надо полагать, передала информацию о сделанном открытии, поскольку затем обе улитки поползли тем же самым маршрутом, по которому вернулась первая улитка, и навсегда исчезли за стеной».

Похоже, Мистер Лонсдейл даже не догадывался, что если одна улитка может оставить за собой след, понятный другой улитке, то никакие дополнительные формы коммуникации им не нужны. След – самый элегантный из доступных животным способ обмена информацией. Кажется, все тропинки заставлены указателями с простой надписью:

Сюда…

Сюда…

Сюда…

* * *

Тропинки оказались для животных мощным инструментом коммуникации, чем-то вроде прото-Интернета, в котором можно общаться на элементарном бинарном языке – сюда и не сюда. Ни один из видов не освоил новую технологию лучше, чем муравьи, которые привычно используют тропинки для поиска пищи и доставки ее в гнездо. Ученые активно изучают их невидимые, но невероятно эффективные транспортные системы, чтобы повысить скорость передачи информации в оптико-волоконных сетях.

Сотни лет оставалось загадкой, каким образом муравьям удается так эффективно самоорганизоваться. Некоторые верили, что муравьи наделены неким зачаточным разумом или интеллектом, благодаря которым у них появился свой язык и способность к обучению. Это мнение, в частности, высказывалось в 1810 году натуралистом Жан-Пьер Гюбером. Проще говоря, согласно этой точке зрения, муравьи, пораскинув мозгами, сначала находят дорогу к пище, а потом рассказывают сородичам о своем открытии. (Замечу, что антропоморфизм обычно характерен для народного фольклора и детской литературы – вспомните, например, басни Эзопа или произведение Теренса Хэнбери Уайта «Король былого и грядущего», в котором всемогущая «королева» отдает приказы рабочим муравьям). Противники этой теории – последователи учения Декарта, утверждали, что муравьи не обладают никаким разумом или, пользуясь терминологией того времени, «душой» – а являются простыми, похожими на заводные игрушки, машинами, которыми, словно марионетками, манипулирует всемогущий Бог. Натуралист Жан-Анри Фабр, один из последних сторонников этой теории, писал в 1879 году: «Могли ли насекомые приобрести свои навыки постепенно, из поколения в поколение принимая участие в длинной серии случайных экспериментов, действуя наощупь? Может ли порядок родиться из хаоса? А предусмотрительность из опасности? А мудрость из глупости?» Фабр полагал, что это невозможно. «Чем больше я вижу, чем дольше наблюдаю, тем больше убеждаюсь, что за всеми тайнами мироздания ярко сияет этот [божественный] Разум».

В этом споре, в зависимости от выбранной точки зрения, муравьи предстают либо разумными существами, либо полными идиотами, которыми управляет всеведущее провидение. Только совсем недавно ученые начали понимать, что истина лежит где-то посередине: сложное поведение муравьев объясняется не разумностью отдельных особей, а наличием у них коллективного или внешнего разума, который принадлежит одновременно всем и никому в отдельности.

Коллективным разумом так или иначе пользуются все животные на Земле: от слизевиков до живущего высоко в горах и вечно погруженного в свои мысли отшельника. Одноклеточные слизевики настолько глупы, насколько это вообще возможно: у них отсутствуют даже зачатки нервной системы. Тем не менее они разработали невероятно эффективный способ добычи пищи: они вытягивают похожие на щупальца псевдоподии, ощупывают все вокруг и, не найдя ничего съедобного, втягивают их обратно, оставляя на поверхности липкий след или, если быть более точным, анти-след, поскольку он обозначает место, где нет никакой еды. Затем они как ни в чем ни бывало продолжают поиски, избегая помеченных слизью поверхностей. Используя этот своеобразный метод проб и ошибок, слизевики способны решать на удивление сложные задачи. Когда ученые поместили один из видов слизевика на карту пригородов Токио и засыпали овсяными хлопьями основные населенные пункты, слизевик через какое-то время воссоздал точную копию действующей сети железных дорог. Вы только вдумайтесь: одноклеточные организмы способны спроектировать сеть железных дорог так же искусно, как лучшие японские инженеры. Не знаю, что за сила управляет слизевиками, но это безусловно не их собственный разум. Стоит нам тщательно стереть тряпкой всю слизь – другими словами, удалить следы, как слизевик начнет беспомощно и бесцельно шевелиться, словно его внезапно охватила деменция. Они не хранят информацию; за них это делает тропа.

Как вид, человек наделен не только внешним, но и собственным интеллектом. Обладая большим мозгом и, как правило, узким кругом общения, люди традиционно использовали свои интеллектуальные способности, чтобы превзойти конкурентов в борьбе за ресурсы и партнеров, чтобы охотиться и доминировать над животными, чтобы, наконец, завоевать всю планету. В следующей главе я подробнее расскажу о том, как люди экстернализировали свою мудрость в форме тропинок, устных и письменных текстов, искусства, географических карт и, с недавних пор – электронных данных. Но несмотря ни на что, даже в эпоху Интернета, мы продолжаем романтизировать и превозносить одиночество. Большинство из нас, особенно это касается американцев, привыкли считать своей личной заслугой любые способности и таланты, равно как и все достигнутые благодаря им успехи. В своем эгоизме мы упорно не замечаем, что за нашими достижениями стоит масса людей. Слепой эгоизм повлиял даже на наши взгляды на тропу: говоря о новых маршрутах и дорогах, мы склонны приписывать их появление какому-то одному первопроходцу, будь то Даниель Бун, проложивший Дорогу диких мест, или Бентон Маккей, придумавший Аппалачскую тропу. В отличие от большинства из нас, ученые давно догадывались, что тропы обычно возникают естественным образом благодаря общим усилиям самых разных людей и не требуют обязательного участия проектировщика или деспота.

* * *

История нашего прозрения и знакомства с мудростью муравьиных тропинок начинается, как это ни странно, с обычной гусеницы. Весной 1738 года молодой женевский студент Шарль Бонне, прогуливаясь неподалеку от родительского дома, расположенного в коммуне Тоне, заметил висевшее на ветках боярышника небольшое, покрытое белой шелковистой паутиной гнездо. Внутри него извивались только что вылупившиеся, покрытые рыжими волосками гусеницы кольчатого коконопряда.

Восемнадцатилетний, хилый, глуховатый и близорукий астматик Бонне был мало похож на натуралиста. Но зато он от природы обладал невероятным терпением, внимательностью и неистребимым любопытством. Отец настаивал, чтобы Бонне стал юристом, но сам он мечтал о новой для того времени профессии – он хотел посвятить жизнь исследованию микромира, населенного насекомыми и другими крошечными существами.

Бонне решил срезать ветку боярышника и отнести ее домой. В те времена большинство натуралистов поместило бы гусеницу в специальную склянку, называемую poudrier, чтобы пристально изучить анатомию насекомого. Но Бонне хотел наблюдать за жизнью гусеницы в естественных для неё и комфортных для себя условиях. Ему пришла в голову идея закрепить ветку за окном своего кабинета. Это окно стало для него чем-то вроде телевизора, перед которым он провел не один час.

Через два дня гусеницы покинули гнездо и поползли друг за другом вверх по оконному стеклу. Через четыре часа процессия успешно добралась до рамы, развернулась и поползла обратно. Невероятно, но спускались гусеницы по тому же пути, что и поднимались. Позднее Бонне написал, что он даже пометил их маршрут – скорее всего, сделал он это восковым карандашом, – чтобы узнать, не собьются ли гусеницы с пути. «Но они всегда уверенно шли по нему и ни разу не отклонились», – написал Бонне.

Каждый день Бонне наблюдал за тем, как гусеницы отправляются в очередную экспедицию по окну. Присмотревшись повнимательнее, он заметил, что каждая гусеница оставляла за собой едва различимую нить, по которой ползли следующие гусеницы. Заинтригованный Бонне оборвал нить, проведя по ней пальцем. Когда вожак добрался до разрыва, он явно растерялся и развернулся в обратную сторону. Следующие две гусеницы повторили маневр. Остальные невозмутимо доползали до разрыва, а затем либо разворачивались, либо начинали изучать оборванный след. Со стороны они были похожи на человека, который обронил фонарик и пытается наощупь найти его в полной темноте. Затем одна из гусениц, которая, по мнению Бонне, «была выносливее остальных», решила не возвращаться и поползла в неизвестность, оставляя за собой новый след; другие гусеницы последовали за ней.

Воодушевленный неожиданным открытием Бонне собрал на улице еще несколько гнезд и положил их на каминную полку. Вскоре десятки гусениц приступили к исследованию его спальни: они ползали по стенам, потолку и даже мебели. Несомненно, он чувствовал себя новым богом, когда понял, что может управлять гусеницами, просто стирая оставленные ими следы. Он с удовольствием показывал этот фокус гостям. «Видите колонну маленьких гусениц? – спрашивал он. – Держу пари, что они не пересекут эту линию», – говорил он и проводил пальцем перед первой гусеницей.

* * *

В южной части Аппалачской тропы я тоже иногда видел в кронах деревьев эти странные белые шатры из паутины. Порой они достигали устрашающих размеров; несколько раз мне попадались деревья, полностью окутанные многоугольными облаками. Знакомый хайкер называл их «деревьями-мумиями».

Не знаю почему, но от одного их вида у меня по телу всегда пробегают мурашки. Как я узнал позже, гусеницы коконопряда – это по-настоящему жуткие и опасные животные. Их «лицо» напоминает черную маску, а тело покрыто тонкими, содержащими токсины волосками, которые могут отрываться и в ветреную погоду разноситься по воздуху на большие расстояния – до одной мили, вызывая такие аллергические реакции, как зуд, сыпь, кашель и покраснение глаз. Некоторые виды коконопряда раз в десять лет начинают размножаться особенно интенсивно, и это становится настоящим стихийным бедствием. В июне 1913 года железная дорога Лонг-Айленда пережила нашествие лесного коконопряда; они так плотно облепили рельсы, что поезда не могли тронуться с места из-за буксующих колесных пар.

Биолог Эмма Деспланд рассказала мне о том, что однажды она оказалась в кленовой роще во время нашествия гусениц коконопряда. Она назвала ее «лесом-привидением».

«В июне на сахарных кленах не было ни одного листочка – только странные, похожие на украшения для Хэллоуина, отвратительные шелковые клубки. Потом ты слышишь шум дождя. Только это не дождь. Это падают какашки гусениц».

Коконопряды не пользуются особой любовью даже у биологов. И тем не менее, ученые вроде Деспланд веками изучают коконопрядов в том числе и по следующей причине: будучи непревзойденными фолловерами – абсолютно преданными и абсолютно тупыми, – они довели до абсурда саму идею хождения по следу или тропе. Деспланд рассказала, что если молодую гусеницу изолировать от других гусениц, то она будет растерянно крутить головой, пытаясь найти след, а потом, скорее всего, умрет с голоду. В одиночку они совершенно беспомощны, сообща они способны съесть все листья в лесу.

Мне было настолько интересно воочию увидеть этих робких существ, научившихся держаться друг за друга и благодаря этому – успешно выживать, что я сел на автобус до Монреаля, чтобы посетить лабораторию Деспланд, в которой она занимается изучением лесных коконопрядов. Когда я приехал на место, она открыла контейнер «Тапервер», чтобы показать мне гусениц – несколько черных мохнатых тварей, похожих на ожившие мышиные экскременты. Затем на стареньком офисном компьютере Деспланд показала мне ускоренное видео, которое она сняла лично, чтобы выяснить, каким образом они находят пищу. В целях эксперимента гусеницы были помещены на длинный узкий лист картона. На одном краю лежал осиновый лист, который гусеницы любят есть, а на другом – лист гибрида тополя Populus trichocarpa × P. deltoides (клон H11-11), который гусеницам не кажется аппетитным. Эксперимент был очень простым: представьте себе группу маленьких детей, стоящих с завязанными глазами в центре длинного коридора, в одном конце которого лежит шоколадный торт, а в другом – пучок сырого сельдерея. Если предложить им найти и вместе съесть самое вкусное из двух блюд, они разойдутся в разные стороны, а потом обменяются информацией о результатах поиска. А как поведут себя гусеницы?

На экране монитора я увидел пять картонных полосок, на которых одновременно проводилось пять экспериментов, но Деспланд обратила моё внимание на вторую полоску снизу, по которой в направлении листа гибридного тополя двигалась колонна гусениц. Вскоре все они заползли на лист, но есть его не стали. Долгое время ничего не происходило, потому что гусеницы не знали, как исправить допущенную ошибку и что вообще делать дальше. Наконец они решили вернуться к своему «биваку» (шелковой подушечке, заранее созданной ими для отдыха), расположенному в центре полоски, а затем снова направились к гибридному листу, при этом никто из них не рискнул ползти в противоположном направлении – туда, где лежал вкусный осиновый лист. Судя по всему, гусеницы собирались ходить туда-обратно до бесконечности.

Я сразу вспомнил забавный случай, описанный Бонне. Однажды он наблюдал за колонной гусениц соснового походного шелкопряда, которая неспешно двигалась по кромке керамического горшка. Подробности мне точно не известны, но, кажется, они ползали по кругу не менее суток. Позднее свидетелем этого феномена стал Жан-Анри Фабр: к его удивлению, гусеницы описывали круги более недели, пока от истощения наконец не разорвали кольцо Уробороса, просто попадав на землю. В своей книге «Pilgrim at Tinker Creek» Энни Диллард вспоминает ужас, который она испытала, представив бредущих по кругу бездушных монстров, описанных Фабром. «Именно фиксация пугает всех нас, – писала она. – Бесцельное движение, беспомощная сила, бессмысленное шествие гусениц по кромке горшка. Я ненавижу все это, потому что сама могу в любой момент шагнуть в этот завораживающий круг».

Похоже, гусеницы Деспланд тоже не могли вырваться из замкнутого круга. Прошел уже час, а их паттерн поведения не менялся: они возвращались к биваку, потом ползли к гибридному листу и снова возвращались к биваку. Я начал изнывать от скуки.

В конце концов несколько коконопрядов рискнули оторваться от основной группы и двинулись в противоположном направлении. Гусеницы ползли очень медленно и нерешительно. Они непрерывно изгибались, съеживались, замирали, подталкивали друг друга вперед и часто оборачивались. Деспланд предположила, что эта нерешительность заложена в них генетически: они боятся отбиться от других гусениц и остаться в одиночестве, потому что в этом случае значительно повышается риск быть съеденным птицей.

К концу второго часа разведчики всё-таки добрались до осинового листа, а остальные гусеницы, обнаружив новый след, поползли за ними. Несмотря на все допущенные промахи, через четыре часа коконопряды в полном составе доедали остатки листа.

Техника добывания пищи у гусениц проста до идиотизма, но работает она безупречно. Деспланд объяснила, что голод вызывает у гусеницы беспокойство, которое в конце концов вынуждает её сойти с проторенной дорожки и отправиться на поиски чего-то нового.

– Вожаками обычно становятся самые голодные, – уточнила Деспланд. – Потому что именно они готовы заплатить любую цену за еду.

* * *

Через год после первых опытов с коконопрядами Шарль Бонне отправился на поиски новой партии гусениц и случайно наткнулся на колючий цветок ворсянки, на котором обосновалась колония маленьких красных муравьев. Сгорая от любопытства, он сорвал цветок, отнес его к себе в кабинет и посадил в банку.

Однажды он пришел домой и обнаружил, что часть муравьев покинула гнездо. Осмотревшись, он нашел их на деревянной оконной раме. В своем журнале Бонне записал, что видел, как один из муравьев затем спустился по стене, заполз в банку и скрылся в гнезде. В тот же момент два других муравья выбрались из цветка и побежали к раме тем же самым маршрутом, которым возвращался первый муравей.

«Внезапно мне пришло в голову, что эти муравьи, как и гусеницы, оставляют следы, по которым ориентируются другие муравьи».

Разумеется, он знал, что в отличие от гусениц муравьи не выпускают тонкие нити. Но зато они выделяют сильный запах, слегка напоминающий запах мочи (из-за этого в древности их называли «писмайерами», а позднее – «писающими муравьями»). Эта субстанция, рассуждал Бонне, может «так или иначе оставаться на объектах, к которым они прикасаются, и затем воздействовать на их обоняние». Он сравнивал «невидимые следы» муравьев со следами диких кошек, которые незаметны людям, но зато видны как на ладони собакам.

Его предположение было легко проверить: как и в прошлый раз, он просто провел пальцем поперек муравьиной тропинки. «Сделав это, я повредил тропинку и затем наблюдал то же самое представление, которое ранее давали гусеницы: муравьи растерялись, ведь их путь внезапно оборвался. Некоторое время их замешательство меня забавляло».

Бонне нашел элегантное объяснение тому, каким образом возникают муравьиные тропинки. В отличие от Гюбера и Фабра он не считал, что для этого необходимы крепкая память, острое зрение или особый язык. Бонне верно рассудил, что муравьи просто бегают по тропинкам, которые ведут либо к дому, либо к пище. Однако некоторые муравьи сходят с тропинки, «привлеченные определенным запахом или иным, неизвестным нам раздражителем» и прокладывают новые маршруты. Если муравей-разведчик находит пищу, то, возвращаясь в гнездо, он оставляет за собой следы, по которым пойдут остальные муравьи. Таким образом, написал Бонне, «один-единственный муравей может привести большое количество своих товарищей в определенное место и для того, чтобы сообщить им о сделанном открытии, ему не нужен никакой язык».

Судя по дневникам Бонне, он так и не понял, что совершил великое открытие. Ученые давно подозревали, что муравьи оставляют химические следы; в шестнадцатом веке немецкие ботаники Отто Брунфельс и Иеронимус Бок выяснили, что муравьи производят муравьиную кислоту, после того как заметили, что брошенный в муравейник синий цветок цикория становится ярко-красным. Однако только Бонне сумел свести все факты воедино и сделать правильный вывод.

Бонне умирает в 1793 году, и примерно в это же время зоолог Пьер Андре Латрей подтверждает его гипотезу о том, что муравьи ориентируются по запахам. Он выяснил это, удаляя у муравьев антенны; после ампутации, написал Латрей, они бесцельно, «словно пребывая в безумии или состоянии интоксикации», разбредались в разные стороны. В 1891 году английский ученый сэр Джон Леббок провел серию революционных экспериментов, во время которых использовал Y-образные лабиринты, мостики и вращающиеся платформы. Кропотливые эксперименты доказали, что черные садовые муравьи (лат. Lasius niger) ориентируются в пространстве преимущественно по оставленным другими муравьями запаховым следам.

В конце 1950-х Эдвард Осборн Уилсон разгадал загадку, установив, какая железа отвечает за выработку следовых феромонов у красных муравьев. Предположив, что эта субстанция должна находиться где-то в брюшке, он вскрыл его, и с помощью тонкого пинцета, которым обычно пользуются часовщики, аккуратно извлек все органы. Затем Уилсон по очереди растирал их на препаровальном стекле, внимательно наблюдая за реакцией расположенной неподалеку колонии муравьев. Запахи ядовитой железы, кишечника и капельки липидов, называемой «жирным телом», их не заинтересовали, а вот раздавленная в самом конце железа Дюфурса «произвела на муравьев эффект разорвавшейся бомбы», вспоминал позднее Уилсон. «Они на бегу непрестанно двигали из стороны в сторону своими антеннами, с помощью которых улавливали разносившиеся по воздуху молекулы. В конце пути они замерли в растерянности, потому что не нашли там ожидаемого вознаграждения».

В 1960 году наши смутные представления о муравьиных тропинках стали четкими и ясными. Одновременно появились два новых, исключительно важных термина: пара немецких биологов предложила термин феромон – химический триггер или сигнал, а француз Пьер – Поль Грассе ввел в научный оборот понятие «стигмергия». Стигмергия – это форма непрямой коммуникации и лишенной лидеров кооперации, которые осуществляются посредством оставляемых в окружаю-щей среде меток. К примеру, грандиозные строительные работы термитов координируются как раз благодаря стигмергии: без прорабов и прямой коммуникации. Термиты просто реагируют на серию оставленных ими в окружающей среде простых меток или указаний (если здесь есть грязь, убери её туда), которые побуждают их к дальнейшему преобразованию окружающей среды. Бихевиориальная петля обратной связи позволяет возводить исполинские и невероятно прочные строения вроде австралийских термитников, которые пропорционально в три раза выше наших самых высоких небоскребов. Таким образом, сочетание феромонов и стигмерии даёт даже самым примитивным насекомым возможность строить сложные дома и разветвлённые сети тропинок.

В 1970-х годах биолог Терренс Д. Фитцджеральд, хорошо знакомый с трудами Уилсона, догадался, что гусеницы коконопрядов также могут использовать следовые феромоны. В то время биологи были уверены, что гусеницы ползают вдоль тончайших нитей, выпускаемых их товарками по гнезду из ротового аппарата, однако Фитцджеральда посетила догадка, что они оставляют на нитях следовые феромоны, которые у них, как и у муравьев, выделяются из заднего конца. Тогда он взял сложенный пополам лист бумаги и провел его краем под брюшком гусеницы. Затем он развернул лист и поместил на него других гусениц. Как и следовало ожидать, они начали ползать туда-обратно по линии сгиба, ориентируясь, как и красные муравьи Уилсона, по запаху (позднее ему, как и Уилсону, удалось выделить и синтезировать эти следовые феромоны). Это открытие логично и симметрично завершило исследование, начатое Бонне: изучая гусениц коконопряда, мы узнали, что муравьи ориентируются по следовым феромонам, а вскрыв муравья, мы узнали, что гусеницы помечают феромонами пройденный путь.

Может показаться странным, что ни Уилсон, ни Фитцджеральд ни разу не упоминали в своих исследованиях Бонне. Но на самом деле многие его труды, включая работу, посвященную разгадке тайны муравьиных тропинок, никогда не издавались на английском языке. Несмотря на многообещающее начало, его научная карьера в итоге не сложилась. В двадцать с небольшим лет Бонне уже был известным натуралистом: он первым зафиксировал факт однополого размножения у тли; первым описал процесс регенерации у червей; первым узнал, что гусеницы дышат не через рот, а через расположенные на боках отверстия – «дыхальца», и первым доказал, что листья умеют дышать. Но затем, по злой иронии судьбы, у него появилась катаракта, и он начал слепнуть. Лишившись возможности вести полевые наблюдения и заниматься прикладной наукой, он переключился на изучение таких более умозрительных областей знаний, как философия, психология, метафизика и теология. Большую часть второй половины своей жизни он пытался примирить обескураживающие научные открытия биологов со своими религиозными убеждениями, которые включали веру в божественное происхождение жизни. Главный труд Бонне – всеобъемлющая теория об устройстве вселенной под названием «Великая цепочка бытия», согласно которой все виды на Земле постепенно развиваются, чтобы в отдаленном будущем достичь совершенства, – оказал определенное влияние на таких ученых-эволюционистов, как Жан-Батист Ламарк и Жорж Кювье. Однако в целом его воззрения были глубоко вторичными, поэтому с появлением теории происхождения видов Дарвина они безнадежно устарели и канули в Лету. В конце жизни полностью ослепшего Бонне преследовали фантасмагорические зрительные галлюцинации, позднее названные синдромом Шарля Бонне[3]. Если в наши дни кто и вспоминает про Бонне, то, как правило, в связи с этим синдромом.

Каждая тропинка рассказывает свою историю, но некоторые из них делают это более красноречиво, нежели другие. К примеру, тропинки изучаемых Деспланд коконопрядов откровенно примитивны – они способны выкрикнуть только одно слово: «Сюда!». Тропинки некоторых видов муравьев более смышлены – они умеют не только кричать, но и шептать. Например, интенсивность запахов на тропинке говорит муравьям о том, насколько важен для колонии конечного пункта назначения, что, безусловно, позволяет им более гибко взаимодействовать и быстрее принимать совместные решения. Ученые долго ломали голову, пытаясь понять, каким образом муравьям, которые по отдельности не отличаются ни умом, ни сообразительностью, удается действовать настолько разумно в коллективе. «Все дело в том, – однажды написал Уилсон, – что „дух пчелиного улья“ по большей части остается невидимым – мы только сейчас начинаем понимать смысл химических сигналов».

Рассмотрим огненного муравья: обнаружив новый источник пищи, взволнованный разведчик спешит поскорее вернуться домой и по пути прижимает жало к земле, выпуская из него феромоны, словно чернила из авторучки. Чем больше пищи он находит, тем больше феромонов оставляет[4]. Другие муравьи бегут по его следу за пищей и неизбежно оставляют множество новых следов. Таким образом, если запасы пищи достаточно велики, то к ней быстро протаптывается пусть и невидимая, но самая настоящая (с точки зрения химии) тропа, которая как магнит притягивает еще больше муравьев. Пока пищи остается достаточно много, тропинка неизменно привлекает муравьев, но как только еда заканчивается, запахи начинают выветриваться, потому что муравьи перестают ходить по этой тропе и отправляются на поиски новых, более свежих следов. Этот процесс наглядно показывает, каким образом стигмерия позволяет очень простым существам элегантно решать сложные проблемы.

Этот механизм работает по принципу петли обратной связи: причина рождает следствие (муравей находит пищу и, возвращаясь в гнездо, оставляет особые следы), затем следствие само становится причиной (следы начинают привлекать других муравьев), которая дает кумулятивный эффект (они оставляют еще больше следов, которые привлекают еще больше муравьев), и так до бесконечности. Существует два вида петель обратной связи: желательная, которую называют благим кругом, возникает, когда, например, муравьи начинают оставлять все больше феромонов на тропинке, ведущей к пище, и нежелательная, называемая порочным кругом, которая появляется, когда вы подносите микрофон к какому-нибудь электронному усилителю, в результате чего второстепенные звуки многократно усиливаются и превращаются в отвратительный резкий визг, знакомый любому музыканту. (Последний феномен ученые в прошлом поэтично называли «поющей кондицией», а сейчас – резонансом).

Наблюдая за ползающими по кругу гусеницами, и Бонне, и Фабр стали свидетелями того, как один и тот же механизм может породить как благой, так и порочный круг. Зоопсихолог Теодор Шнейрла стал свидетелем этой прискорбной трансформации в 1936 году, работая в своей лаборатории, расположенной на одном из островов Панамского канала. Однажды утром к нему в кабинет ворвалась крайне взволнованная местная кухарка Роза и срочно позвала его на улицу. Там на бетонном тротуаре напротив библиотеки он увидел несколько сотен армейских муравьев, марширующих по кругу диаметром около 10 сантиметров.

Армейские муравьи лишены зрения и поэтому привыкли полагаться в основном на обоняние. Большую часть времени они проводят в походах, передвигаясь плотными колоннами и пожирая все на своем пути. За эту особенность они получили прозвище «гунны и татары в мире насекомых». Увидев эту картину, Шнейрла понял, что у муравьев что-то пошло не так. Вместо знакомой стройной колонны он увидел полчища муравьев, со стороны похожих на виниловую пластинку с концентрическими черными кругами, бешено вращающимися вокруг пустого отверстия в центре. Круг постепенно расширялся. В полдень по мостовой застучал дождь, разбивший муравьев на две группы, которые продолжали кружиться до наступления темноты. Утром Шнейрла вышел на улицу и увидел, что почти все муравьи погибли; живые же продолжали кружиться в смертельном хороводе. Впрочем, через несколько часов погибли и они. Затем появились муравьи-мусорщики, принадлежащие к другому виду, и быстро растащили мертвые тельца.

Шнейрла счел важным отметить, что круг образовался скорее всего потому, что муравьи оказались на идеально ровном тротуаре; в джунглях формированию круга помешали бы многочисленные препятствия и неровности на земле.

Впрочем, закольцованные тропинки могут появляться в самых разных условиях. Например, энтомолог Уильям Мортон Уилер однажды наблюдал за группой муравьев, которые в течение 46 часов ходили вокруг стеклянной банки («Никогда прежде я не видел настолько впечатляющей демонстрации предельных возможностей инстинкта», – написал он).

В 1921 году знаменитый исследователь и натуралист Уильям Биб случайно набрел в джунглях Гайаны на колонию армейских муравьев, марширующих по гигантскому кругу. Биб следовал за колонной более четверти мили, преодолев по пути множество препятствий только для того, чтобы в итоге вернуться к исходной точке. Крайне удивленный, он продолжил ходить за муравьями. Колонна «усталых, отчаявшихся, озадаченных и отупевших до идиотизма» муравьев кружила без остановки как минимум один день. К тому времени, когда несколько горемык все-таки оторвались от процессии и скрылись в джунглях, большинство муравьев успело погибнуть от голода, обезвоживания и истощения.

«Это своеобразное бедствие вполне можно признать трагедией в том смысле, который вкладывался в это слово в классической древнегреческой драме, – писал Шнейрла. – Оно обусловлено самой природой муравьев, что наилучшим образом характеризует их в целом более чем успешное поведение».

Биб выразился лаконичнее. «Хозяева джунглей, – написал он, – стали жертвой своей ментальности».

Образ двигающихся по кругу муравьев и гусениц вызывает у нас тревогу по одной простой причине. Заблудившийся человек первым делом инстинктивно ищет спасительную тропинку и потом уже не сходит с нее. Более того, специалисты по выживанию в дикой природе обычно рекомендуют придерживаться следующей тактики: «Не сходите с тропы, если вам удалось ее найти», написано в разделе «Если вы заблудились» руководства по бэкпэкингу, изданного Лесной службой США. Тропинка, как однажды написал Эрнест Ингерсолл, «дарит встревоженному сердцу надежду, что вы хоть куда-то попадете, а не будете блуждать по кругу». Выходит, что замкнутая тропа – это чья-то злая шутка, логическая ошибка, наваждение, даже разновидность черной магии.

Несколько лет назад мы с партнером переехали из маленькой нью-йоркской квартиры в небольшой домик в Британской Колумбии. За окном рос высокий кедровый лес, а за ним текли холодные зеленые воды залива Джорджии. Этот домик обычно вызывал удивление у всех, кто видел его впервые. Наш ближайший сосед, гитарист Джонни, построил его, находясь под сильным влиянием модернизма; он был похож на два железнодорожных вагона, поставленных друг на друга. Пол на первом этаже был сделан из полированного бетона, а остекление было едва ли не сплошным. С одной стороны, там была никудышная звукоизоляция, постоянно отключалось электричество, повсюду бродили олени, а ближайший супермаркет находился в двадцати пяти минутах езды от дома. С другой стороны, там царили тишина и покой, был чистый свежий воздух и множество тропинок.

В конце нашей грунтовой дороги – там, где она плавно переходит в автостраду, начинается маленькая тропинка, ведущая в глубь леса. Джонни сообщил, что по ней можно дойти до заросшей травой каменистой возвышенности на берегу залива, которую местные называют Зеленым пригорком. Говорят, это очень милое место, с которого удобно наблюдать за закатом солнца над островом Ванкувер. Однако Джонни настойчиво посоветовал нам не гулять по лесу допоздна, чтобы не заблудиться в темноте. «Даже я могу там заплутать, – сказал он, – а я живу здесь двадцать лет». Другой сосед, Кори, рассказал нам, что однажды он заблудился, гуляя в лесу с маленькой дочкой. Когда солнце начало садиться, он ощутил первый признак паники – это был предвестник, как говорят психологи, «лесного шока». Он сумел взять себя в руки и найти дорогу домой, но, когда однажды вечером мы сидели у костра и слушали его рассказ, я увидел в глазах Кори неподдельный ужас.

Однако мы не боялись потеряться. В конце концов это был обычный провинциальный парк, площадью не более пятисот акров. Даже если бы мы заблудились, то пройдя три мили по прямой в любом направлении, мы бы вышли либо к заливу, либо к дороге. Около трех часов дня мы вышли из дома, и пройдя до конца нашей улицы, свернули в темную чащу.

На другом краю леса солнечный свет растворялся в тихой глади воды. Мы оглядывались по сторонам, рассматривая вечнозеленое с оттенками синего царство тлена и разложения. Благодаря затяжным дождям, теплому лету и плодородной почве деревья на побережье Британской Колумбии растут очень хорошо, но со временем нижние ветки самых высоких деревьев начинают отпадать, словно ступени космической ракеты. Потеряв все ветки, дерево в конце концов засыхает, тихо валится на землю и превращается в труху. Все вокруг было покрыто мхом и лишайником, но если вы по неосторожности поскользнётесь на мокрых корнях и упадете, то мягкая земля под ногами услужливо распахнет вам свои объятия.

Наша тропинка была не особо приметна, поскольку администрация парка ее не прокладывала и не благоустраивала, хотя местные жители, судя по всему, ее все-таки расчищали. Единственными ориентирами были редкие ленточки, повязанные на ветках деревьев в тех местах, где тропинка проходила по самой кромке болот. Тропинок в лесу было много, они постоянно то пересекались, то разбегались в разные стороны, поэтому Джонни рассказал нам, как найти Зеленый пригорок: для этого надо было повернуть на первом Т-образном перекрестке направо, а затем все время держаться левее. На первый взгляд – ничего сложного.

Когда мы добрались до первой развилки, Реми, мой партнер, поднял опавшую ветку и приставил ее к дереву на тот случай, если мы все-таки заблудимся. Мы повернули направо и, непринужденно болтая, какое-то время шли по дугообразной тропе, пока не увидели знакомую ветку. Выходит, что сами того не ведая, мы сделали полный кругу и оказались в исходной точке маршрута. Сбитые с толку, мы развернулись и направились в противоположную сторону, но через несколько минут снова вышли на развилку.

В повести «Налегке» Марк Твен вспоминал, как однажды он с компаньонами отправился в Карсон-Сити и по дороге попал в снежную бурю. Мужчина по имени Оллендорф заявил, что его чутье точнее любого компаса и пообещал вывести всю группу к городу несмотря на непогоду. Проскакав на лошадях около получаса, мужчины увидели на снегу следы копыт. «Парни, я же говорил, что на меня можно положиться как на компас, – прокричал Оллендорф. – Вот свежие следы, и по ним мы без проблем найдем дорогу».

Они перешли на рысь и вскоре поняли, что быстро догоняют неизвестную компанию, поскольку следы становились все более отчетливыми.

Мы прибавили ходу и примерно через час нам показалось, что следы стали более глубокими и свежими, однако нас смущало, что количество скакавших впереди всадников постоянно увеличивалось. Мы никак не могли понять, что делает такая большая компания в этой глуши, да еще в такую погоду. Кто-то предположил, что это солдаты из ближайшего форта. Все охотно согласились с этим мнением, и мы поскакали еще быстрее, чтобы поскорее их нагнать. Однако следов становилось все больше и больше. Взвод каким-то чудесным образом превратился в целый полк. Балу сказал, что, по его мнению, всадников уже было не меньше пятисот. Внезапно он остановил лошадь и сказал:

– Парни, это наши следы. Мы уже два часа кружим по этой снежной пустыне!

Давно известно, что не имея ориентиров, заблудившийся человек неизбежно начинает ходить по кругу. В 1928 году биолог Аса Шеффер экспериментально доказал, что с завязанными глазами люди ходят, бегают, плавают, гребут веслами и ездят на машине по спирали. Этот феномен он объяснял существованием в мозгу особого «спирального механизма». Штурман Гарольд Гатти объяснял хождение по кругу простой асимметрией человеческого тела; одна нога, как правило, длиннее или сильнее, чем другая («Принимая во внимание нашу анатомию, – писал он, – мы все немного разбалансированы»). В 1896 году норвежский биолог Ф. О. Гульдберг утверждал, что движение по кругу является одним из «основных законов» биологии. В подтверждение своих слов он напомнил, что птицы по кругу летают возле маяков, зайцы и лисы – спасаются от охотников, стайки рыб – носятся в свете фонарей водолазов, а заблудившийся человек – бродит в тумане.

Гульдберг не считал движение по кругу ошибкой природы. Напротив, закон кругового движения гарантирует, утверждал он, что заблудившееся животное всегда найдет дорогу «туда, куда ради выживания оно должно часто возвращаться, будь то вымя коровы, теплое крыло курицы-наседки либо подсказанное материнским инстинктом укромное место на дереве или в кустах». Нравится нам это или нет, утверждал Гульдберг, но мы ходим по кругу в поисках знакомого места.

В 2009 году исследователь Ян Суман решил проверить, существует ли «вращательный инстинкт» на самом деле. Он выдал добровольцам GPS-трекеры и предложил им просто ходить пешком по прямой сначала в незнакомом лесу в Германии, а затем по пустыне в Тунисе. Не имея явных ориентиров – например, солнца, участники эксперимента действительно начинали невольно ходить по кругу. «Кажется, нет ничего проще, чем идти по прямой, – сказал мне Суман, – но если вдуматься, то на самом деле это совсем не просто». Как и езда на велосипеде, ходьба по прямой требует сложной координации движений, и именно поэтому пьяная походка помогает полиции выявлять выпивших водителей.

Последующие эксперименты исключили влияние таких факторов, как длина или сила ноги. Также Суман не нашел никаких доказательств существования «вращательного инстинкта». Добровольцы ходили не столько по кругу или спирали, сколько по причудливым и непредсказуемым кривым, похожим на детские каракули. Иногда они возвращались к исходной точке маршрута – увидев знакомое место, люди ошибочно полагают, что сделали полный круг – но даже в этом случае добровольцы почти никогда не двигались по кругу. В итоге Суман сделал вывод, что заблудившийся и лишенный ориентиров пешеход обычно удаляется от начальной точки маршрута не далее, чем на сто метров, независимо от общей продолжительности своей вынужденной прогулки.

Шокирующая новость: оказавшись пасмурным днем без компаса в густом незнакомом лесу, человек будет кружить вокруг того места, где он потерялся, на расстоянии, примерно равном длине футбольного поля.

Мы с Реми оказались как раз в такой ситуации. Небо было затянуто тучами. Все вокруг было равномерно покрыто мхом, так что на известный всем способ определения сторон света рассчитывать не приходилось. К совету Джонни захватить с собой обычный компас мы не прислушались. У меня, конечно, был телефон с компасом, но единственный раз, когда я им пользовался, стрелка долго вращалась, но так и не смогла показать, где находится север. Нам не оставалось ничего иного, кроме как полагаться на саму тропу. В какой-то момент мы настолько разозлились, что пошли напролом через лес в том направлении, где, по нашему мнению, должен был находиться залив, но потом поняли, что так мы заблудимся еще больше и покорно вернулись к злополучной развилке.

Наконец, когда уже начало смеркаться, мы сообразили, что на тропинке было две развилки и выглядели они практически одинаково, потому что кто-то, как и Реми, подпер веткой похожее дерево. Я отшвырнул ветку в кусты, и заклятие немедленно спало. Свернув в нужном месте, мы вскоре вышли к дому.

* * *

По словам Гульдберга, в Норвегии сельские жители говорят про блуждающего по кругу человека, что он «пошел по ложному запаху». Эта фраза – надо полагать, она довольно редка, поскольку ни один норвежец, с которым мне удалось поговорить, никогда о ней не слышал, – хорошо показывает, насколько иллюзорна уверенность заблудившего человека, который считает, что он идет в правильном направлении. Нечто подобное происходит во время бесплодных споров: обе стороны полностью уверены в своем интеллектуальном превосходстве и близости победы. Они начинают самозабвенно атаковать и контратаковать друг друга. Однако, не добившись убедительной победы, спорщики не желают сдаваться и продолжают по инерции просто «кружить вокруг да около», словно пара крыс, бегающих друг за другом вокруг бочки.

Вплоть до конца первой половины прошлого века, мирмекологи делились на два лагеря: одни считали муравьев разумными и способными к обучению существами, а другие – подчиненными инстинктам машинами. Позиция первых казалась более убедительной, поскольку представления о Боге как «основной движущей силе» вышли из моды еще в девятнадцатом веке, а доказательств разумности муравьев становилось все больше и больше. Однако в начале 1930-х основоположник этологии Конрад Лоренц вдохнул новую жизнь в механистическую теорию, доказав, что насекомые в своем поведении полагаются на «паттерны фиксированных действий» – то, что в прошлом, не сильно вникая в суть, назвали бы «инстинктами», – которые запрограммированы на генетическом уровне, а не дарованы свыше. Бог отошел на второй план, генетики вышли на первый, но главная проблема оставалась неразрешенной. Все дебаты сводились к обсуждению одного-единственного парадокса: если муравьи действительно умны, то почему каждый из них по отдельности ведет себя совершенно неразумно? А если индивидуально все они настолько тупы, то каким образом их колонии умудряются эффективно решать сложнейшие проблемы?

С появлением компьютеров замкнутый круг наконец был разорван. Создав программы, выполняющие обычные для муравьев задания, а также хорошо изучив их поведение с помощью компьютеров, мы наконец-то поняли, что следуя простым правилам, даже самые простые существа способны принимать мудрые решения. Муравьи и не простые, и не мудрые; они просто умные по-своему.

В конце 1940-х – начале 1950-х годов регулярные конференции по кибернетике – науке об автоматизированных системах, – стали площадкой, на которой выступали не только компьютерщики, но и биологи, поскольку к тому времени стало ясно, что их научные интересы во многом пересекаются. На второй конференции Шнейрла прочитал лекцию о том, как ему удалось научить черных муравьев ориентироваться в лабиринтах – во время экспериментов он постоянно менял бумажное покрытие на полу лабиринта, чтобы исключить влияние запахов, – и тем самым доказать, что некоторые муравьи способны запоминать базовые маршруты. Это открытие позволило предположить, что муравьиный мозг устроен сложнее, чем было принято думать раньше. Однако позднее другой постоянный участник конференций – Клод Шэннон, известный тем, что он предложил измерять информацию в «битах», поставил это предположение под сомнение. Он построил робота-муравья, процессор которого работал в десять раз медленнее самого древнего калькулятора. Электронная «антенна» на колесах, робот-муравей передвигался по лабиринту, руководствуясь методом проб и ошибок: он натыкался на стены до тех пор, пока антенна наконец не коснулась «цели» – кнопки, выключавшей двигатель робота. Запомнив с первого раза схему лабиринта, робот-муравей уже на втором прогоне ни разу ни коснулся стен.

Роботизация мира насекомых с тех пор начала активно развиваться. Через несколько лет ученый Симон Гарньер построил робота, который мог идти по электронному аналогу феромонового следа. Вдоль дорожек были установлены подвесные проекторы, которые отслеживали все движения робота-муравья; в свою очередь, в «голову» робота были встроены датчики света, благодаря которым он мог следовать по светящимся дорожкам. Соблюдая всего два правила – произвольно двигаясь во всех направлениях до обнаружения «тропинки» или «пищи» и следуя по самой яркой из найденных тропинок, – роботы-муравьи в конце концов научились выходить из лабиринта по кратчайшему маршруту.

Переход к изучению исполняющих простые команды роботов вместо живых муравьев объясняется набиравшим популярность в ту пору мнением, что муравьиная колония является самоорганизующейся системой, которую можно сравнить с компьютером, состоящим из множества микросхем. Эту идею в 1970-е годы успешно визуализировал бельгийский ученый Жан-Луи Денебург. В рамках одного из самых известных своих экспериментов он соединил гнездо аргентинских муравьев с источником пищи двумя, внешне совершенно одинаковыми мостами, которые различались только длиной – один был в два раза короче другого. Сперва муравьи бессистемно пользовались обоими мостами, но спустя какое-то время они остановили свой выбор на коротком, по той простой причине, что на нем быстрее накапливались феромоны. Колония муравьев оказалась тонко настроенной самоорганизующейся системой – чем короче путь, тем свежее запах феромонов и тем больше муравьев они привлекают. Вот где собака зарыта: сами по себе муравьи не имеют разума, но зато они обладают высоким уровнем того, что Денебург называет «коллективным интеллектом».

Рассматривая муравьиную колонию в качестве интеллектуальной системы, которая состоит из множества муравьев, соблюдающих простые правила, Денебург совершил еще одно важное открытие: он понял, что может описать перемещения муравьев математическими формулами и потом создать на их основе компьютерные модели. Алгоритмы муравьиных колоний – надо понимать, что муравьи прокладывают мириады тропинок, самые оптимальные из которых расширяются, а неудачные быстро исчезают, – с тех пор применяются для оптимизации телекоммуникационных сетей в Британии, разработки эффективных маршрутов доставки товаров покупателям, систематизации финансовых данных, ускорения помощи пострадавшим от стихийных бедствий и управления производственными процессами на заводах. Ученые взяли пример с муравьев, а не, скажем, гусениц коконопряда по той причине, что они постоянно придумывают новые и совершенствуют старые решения; более того, они не только умеют находить самые эффективные решения, но и не забывают придумывать запасные варианты.

Однажды зимним утром мне довелось побеседовать с Денебургом в его доме в Брюсселе. Он встретил меня в дверях. Это был невысокий энергичный мужчина с большими ушами и широкой улыбкой. Если по морщинкам на лице действительно можно судить о характере, то он был очень жизнерадостным человеком.

С самого начала своей карьеры, начавшейся под руководством знаменитого физика и специалиста по теории систем Ильи Пригожина, он мечтал обнаружить и описать невидимую систему, лежащую в основе поведения всех животных. Он быстро понял, что коллективным интеллектом обладают не только колонии муравьев (на самом деле изначально это понятие относилось исключительно к людям, и только намного позже его начали использовать применительно к насекомым). Понятие «коллективный интеллект» появилось не раньше 1840-х годов, когда политический деятель Джузеппе Мадзини впервые использовал его, критикуя Томаса Карлейля, считавшего, что история – это хроника деяний «великих людей». Мадзини считал, что история в первую очередь всё-таки должна выявлять «коллективную мысль… социального организма»; историки слишком долго, писал он, были сфокусированы на изучении лепестков, а не всего цветка. Ревностный католик, он искренне верил, что «коллективный интеллект» исходит от всемогущего Бога, а люди всего лишь исполняют его волю.

Денебург стремился уйти от теологических объяснений и доказать, что коллективный интеллект рождается (как у людей, так и муравьев) в процессе взаимодействия отдельных индивидов. В одной из своих ранних работ он утверждал, что люди, как правило, основывают свои поселения спонтанно, не сговариваясь заранее, то есть как и муравьи, они склонны действовать в соответствии с принципом стигмергии; они неосознанно модифицируют окружающую среду, посылая тем самым другим людям сигналы что, где и как им строить. Например, если вы построите дом в безлюдной местности, другие люди могут посчитать, что это место отлично подходит для их будущих домов; когда домов станет достаточно много, кто-то может построить там магазин; когда магазинов тоже станет достаточно много, кто-то захочет построить неподалеку фабрику или порт. Инициатива вовсе не обязательно должна исходить сверху; города могут вырастать на пустом месте сами.

За неделю до встречи с Денебургом я разговаривал с одним из его учеников, тулузским профессором Гаем Тераулазом. Он показал мне видео, на котором муравьи вида Messor sancta рыли под землей разветвлённую сеть туннелей. Затем он показал мне аэрофотоснимки таких «спонтанных городов» с произвольной планировкой – villes spontanées, – как Варанаси, Гослар и Хомс. Сходство было поразительным. Со своим коллегами он выяснил, что в обоих случаях соблюдался практически идеальный, математически верный баланс между эффективностью (минимум улиц) и устойчивостью (разумно достаточное количество улиц исключало наступление транспортного коллапса в случае разрушения или перекрытия одной из них).

«Что интересно, изначально Рим имел регулярную или прямоугольную планировку, – сказал он. – Но со временем стройная система развалилась, а ее остатки затерялись в средневековой свободной или органической застройке». Многие другие города, основанные древними римлянами, – например, Мерида, Каерлеон, Трир, Аоста, Барселона и Дамаск также скатились к хаотичной застройке, поскольку люди начали срезать дороги через опустевшие кварталы, создавать новые площади и приспосабливать стройную сеть имперских дорог под свои нужды. Предоставленные самим себе, люди, сами того не ведая, перестроили города в муравьином стиле.

Оказавшись в кабинете Денебурга, я, конечно, не мог не вспомнить это видео. Мне стало интересно, можно ли, используя знания одного из первых и лучших специалистов по коллективному разуму, создать проект образцового города. Я спросил Денебурга, если бы ему предстояло стать мэром города, строящегося с нуля, как столица Бразилии, каким бы он его видел?

«Сначала я бы хотел увидеть, как он зарождается, – ответил ученый. – Если бы я был мэром, а вероятность этого близка к нулю, я бы занял самую либеральную позицию. Я бы сделал все от себя зависящее, чтобы люди сами могли найти решения, которые будут их полностью устраивать».

Этот ответ показался мне несколько странным: все-таки Денебург занимался разработкой эффективных систем и был в этой области признанным экспертом. Тем не менее он предпочел бы держать свои знания при себе и не вмешиваться, а дать жителям города возможность самостоятельно застраивать свой город. Неужели это правда?

– Да, – ответил он с озорной улыбкой. – Только глупец верит, что может принимать правильные решения за другого человека.

* * *

В условиях, когда население Земли продолжает стремительно расти, но не перестает стекаться и в без того перенаселенные, похожие на пчелиные ульи города, коллективный интеллект муравьев начинает удивлять все больше и больше. Изобретательность муравьев во многом является следствием их почти утопической (или антиутопической, в зависимости от вашего мировоззрения) самоотверженности, которой всем нам, очевидно, не хватает. Например, преодолевая в лаборатории V-образную рампу, муравьи заполняют ее своими телами и фактически создают мост, позволяя тем самым сократить путь другим муравьям. А теперь представьте себе спешащего по своим делам бизнесмена, который, увидев на тротуаре глубокую яму или лужу, ложится в нее, чтобы другие люди не тратили время на преодоление препятствия и шли прямо по его телу. Я пока не вижу ни одной предпосылки к тому, чтобы в сколь-нибудь обозримом будущем все мы вдруг стали альтруистами. Тем не менее, нам есть чему поучиться у муравьев.

Например, оказавшись в большой толпе, и люди и муравьи на ходу естественным образом выстраиваются в шеренги. Но если в людской толпе шеренги разрываются и постепенно восстанавливаются каждые тридцать секунд, то муравьи держат строй четко и никогда его не нарушают. Специалист по теории толпы Мехди Муссаид захотел узнать, почему это происходит, и установил несколько видеокамер на балконах с видом на самые оживленные пешеходные зоны Тулузы. Вскоре он установил, что внести сумятицу и замедлить движение всего потока способен один-единственный нетерпеливый человек, решивший побыстрее пробиться сквозь толпу (я нервно улыбнулся, сразу узнав себя в этом человеке. Работая на Манхеттене, я часто наблюдал этот феномен в подземном переходе метро между Шестой и Седьмой авеню, поскольку постоянно опаздывал и часто оказывался тем самым придурком). В конечном итоге, все пешеходы гораздо быстрее окажутся в нужном им месте, если будут двигаться в общем потоке, а не лавировать в нем.

В другом удивительном исследовании, посвященном динамике муравьиного трафика, бывшая коллега Муссаида по имени Одри Дюссутур установила, что муравьи никогда не попадают в пробки. У муравьев есть одно серьезное преимущество перед нами: по мере увеличения трафика они незамедлительно расширяют границы своих автобанов. Но даже оказавшись в искусственно стесненных условиях, муравьи приспосабливаются к изменившимся обстоятельствам быстрее нас. Дюссутур доказала это, запуская аргентинских муравьев в простой стеклянный лабиринт, похожий на бутылку с узким горлышком; сверху муравьи напоминали плотную толпу людей, пытающихся выйти из театра через узкую дверь. Однако, как Дюссутур ни старалась, муравьи, в отличие от людей, ни разу не заблокировали проход.

Она рассказала мне, что недавно ей удалось найти разумное объяснение этому феномену: она заметила, что когда скопление муравьев становилось критически плотным, некоторые муравьи – около десяти процентов, – внезапно вставали как вкопанные и при необходимости оставались в таком положении до двадцати минут. Замерев на месте, они разбивали беспорядочный поток на ровные шеренги и предотвращали тем самым образование заторов. Звучит парадоксально, но замедлив, как может показаться на первый взгляд, движение, самоотверженные муравьи на самом деле помогают всей колонии быстрее пройти узкое место. Это открытие подтверждается результатами другого исследования, в ходе которого было доказано, что поставленное прямо перед дверным проёмом препятствие, например, колонна, разбивает хаотичную толпу людей на две ровные колонны и ускоряет движение.

Беседуя с Дюссутур, я представлял, как в недалеком будущем беспилотные автомобили, управляемые муравьиными алгоритмами, раз и навсегда искоренят пробки на дорогах. Прежде подобные техноутопические схемы казались мне притянутыми за уши, потому что я не сомневался, что движением автомобилей должен управлять суперкомпьютер (только представьте себе, какие адские пробки образуются на дорогах, если этот компьютер вдруг даст сбой). Однако новые исследования – особенно в области только зарождающейся роевой робототехники, – доказали, что для эффективной координации беспилотным автомобилям не нужен внешний всемогущий компьютер; машины могут самостоятельно согласовывать друг с другом свои маневры, соблюдая простые правила.

Дюссутур подчеркнула, что не следует видеть в муравьях предсказуемых и лишенных индивидуальности роботов, только потому что они могут действовать слаженно и, при необходимости, самоотверженно. Она убеждена, что смена парадигмы и прорыв в области коллективного интеллекта произойдут только тогда, когда ученые поймут, что каждый муравей в колонии имеет свои индивидуальные особенности. «Люди говорят, что все муравьи одинаковые, – сказала она. – Чушь». К примеру, заметила она, ученые обнаружили, что 14 % черных садовых муравьев, рыская в поисках пищи, никогда не оставляют следы. В ходе другого исследования было установлено, что как минимум 10 % зеленоголовых муравьев сразу съедают найденную пищу и ничего не приносят в гнездо. Наконец, третье исследование показало, что целых 25 % муравьев вида Temnothorax rugatulus вообще никогда не работают. Никто не знает, какую функцию выполняют эти эгоисты – возможно, они дают колонии какое-то неизвестное науке эволюционное преимущество, а возможно, просто подтверждают правильность пословицы про то, что в семье не без урода[5].

Все системы, построенные на полном всеобщем доверии, управляются одинаково легко. Поэтому в утопических коммунах люди вынуждены тратить много сил на борьбу с бездельниками и шарлатанами («Коммуны, – писал социальный психолог Джонатан Хайдт, – существуют до тех пор, пока они сохраняют способность объединять группу, подавлять эгоистические интересы и решать проблему „безбилетника“»). Поскольку в этих идейных общинах или кооперативных сообществах – начиная с пчелиного роя и заканчивая целыми народами, – социальная сплоченность стоит во главе угла, они легко поддаются влиянию харизматичных лидеров. Эксперименты на золотистых шайнерах показали, что одна-единственная не в меру энергичная рыба может изменить направление движения всего косяка рыб, даже когда это противоречит их общим интересам. Точно так же уверенный в себе человек с хорошо подвешенным языком часто становится лидером группы, несмотря на то, что его личный вклад в развитие общества может быть довольно незначительным (этот феномен называется «эффектом болтовни»).

«Мудрость толпы срабатывает не всегда, – сказал Симон Гарньер, руководитель лаборатории Технологического института Нью-Джерси, которую называют „Лабораторией пчелиного роя.“ – Если вы делаете все правильно, то может вести толпу куда угодно».

Гарньер имел в виду вышедшую в 2004 году книгу Джеймса Шуровьески «Мудрость толпы», в которой описано множество случаев, когда самые обычные, не имеющие специальных знаний люди сообща приходят к тем же самым выводам, что и самые уважаемые эксперты. Наглядно демонстрирует этот феномен классический эксперимент, проведенный британским ученым Фрэнсисом Гальтоном. В 1906 году он выяснил мнение около 800 участников сельской ярмарки относительно веса выставленного на продажу жирного вола. Несмотря на то, что люди сильно разошлись во мнении, среднее значение оказалось невероятно точным.

Позднее этот эксперимент неоднократно воспроизводился и неизменно подтверждался, но только, как выяснили ученые, при соблюдении одного условия: участники должны самостоятельно оценивать вес вола и ни в коем случае не обсуждать свои догадки. В тех случаях, когда участники могли узнавать чужое мнение, сила коллективного разума сразу снижалась. Часто первые ошибочные догадки приводили к формированию ошибочного консенсуса – замкнутого круга, в котором каждое последующее мнение все дальше уводило участников эксперимента от истины. «Чем больше влияние членов группы друг на друга, тем ниже вероятность принятия группой мудрого решения», – писал Шуровьески.

Впервые узнав об этом открытии, я сильно удивился, потому что на первый взгляд оно противоречит всему, что за последние триста лет нам стало известно о принципах формирования троп. Когда тропа обретает форму, каждый, кто впервые вступает на нее, получает доступ ко всем высказанным ранее «мнениям» и «догадкам», поскольку они лежат прямо под ногами. И тем не менее тропа, как правило, ведет нас по оптимальному маршруту, а не петляет без нужды и не уводит в сторону. В чем же дело?

Ответ я нашел совсем недавно в статье биолога Эндрю Джея Кинга, который внес остроумные изменения в знаменитый эксперимент Гамильтона по определению веса волов на глаз. В целях эксперимента Кинг попросил 429 участников угадать, сколько конфет находится в банке. Каждый участник первой группы знал мнение предыдущего отвечающего. Все участники из второй группы знали среднее арифметическое всех предыдущих ответов. Наконец, участники третьей группы знали только один, отобранный в случайном порядке ответ, данный кем-то из ранее опрошенных участников. Как и следовало ожидать, дополнительная информация негативно повлияла на точность ответов во всех группах. Однако участники четвертой группы, знавшие «самую точную на данный момент догадку», вчистую переиграли представителей всех остальных групп, а кое в чем переиграли даже участников эксперимента самого Гальтона, которые могли полагаться исключительно на свое мнение[6]. Распространение в толпе значительного объема неопределенной информации редко приносит пользу – подобно циркулирующим по школе слухам, она имеет свойство со временем становиться откровенной ложью. В то же время более надежная информация – пусть даже не очень точная, – запускает сложные процессы поиска истины, которые не остановятся до тех пор, пока не будут найдены ответы на все вопросы.

По сути, любая тропа тоже является «самой точной догадкой». Например, муравей никогда не сойдет с тропинки, сильно пахнущей феромонами – он знает, что все догадки уже были высказаны, расчеты сделаны, и поэтому уверен, что в конце его ждет пища. То же самое справедливо и для людей – мы не прокладываем тропинки, ведущие в никуда. Разрозненные следы превращаются в тропинку только с появлением самой точной догадки.

Как утверждал Хаксли, в основе всего научного прогресса лежит одна и та же закономерность; самые лучшие догадки со временем становятся еще лучше. Сходным образом развивается и тропа – предположение перерастает в утверждение, утверждение ведет к диалогу, диалог плавно перетекает в дискуссию, дискуссия сливается в хор, хор звучит все громче и в нем все явственнее начинают слышаться неблагозвучия, эхо, новые гармонии и голоса, зовущие:

Сюда…

Сюда…

Сюда…

Третья глава

По выгоревшей осенней траве бродили непривычные мне животные. За одним окном нашего «Ленд-Ровера» неподвижно стояло трио антилоп гну, за другим – небольшая группа мускулистых антилоп эланд. Водитель сбросила скорость. Прямо перед нами на дорогу выбежало стадо горных козлов. Пока внедорожник медленно катился вперед, стоявшая на обочине самка жирафа наклонила голову и безучастно, словно уставшая куртизанка, заглянула нам в окно.

Рядом со мной за рулем сидела биолог, специалист по стадному поведению крупных млекопитающих животных, Нидхи Дхаритриисан. Она показывала и перечисляла названия неизвестных мне животных – ориксов, куду, аддаксов и вотербоков. Их имена отлично подошли бы персонажам какого-нибудь научно-фантастического романа. Дхаритриисан уже несколько месяцев наблюдала за этими животными в их естественной среде обитания и за это время успела составить свое, часто забавное мнение о каждом из них: белых носорогов она называла «сладенькими», а зебр – «засранками». Слоны в любой непонятной ситуации, по ее словам, сразу «разносят все к черту», а самцы куду ведут себя, как неопытные мальчишки на первых школьных танцах – выполнение сложных ритуалов, имитирующих спаривание, интересует их больше, нежели само спаривание.

Я познакомился с Дхаритриисан в Ньюарке в «Лаборатории пчелиного роя», где она завершала подготовку к получению степени доктора философии. Учитывая, что в этой лаборатории работают одержимые насекомыми люди, ее интерес к крупным стадным животным показался мне несколько неожиданным. Однако она сказала, что то, чем она занимается, имеет много общего с работой ее коллег. Млекопитающие, как и насекомые, собираются в группы, обмениваются информацией и создают сложные, хорошо продуманные сети тропинок. Если вы сядете на воздушный шар и поднимитесь высоко в небо над национальным парком Серенгети во время Великой миграции животных, то сами убедитесь, что бесконечные стада копытных сверху мало чем отличаются от полчищ муравьев-сафари.

Изучая насекомых, я узнал, что их тропинки могут выполнять функцию некой внешней памяти или коллективного интеллекта. Муравьи пользуются тропинками, потому что, несмотря на свои миниатюрные размеры и крошечный мозг, они должны совместно выполнять множество сложных задач. Но почему мы, недоумевал я, высоко индивидуализированные млекопитающие, имея большой мозг и умея как никто другой в известной нам Вселенной передвигаться по суше, до сих пор считаем нужным ходить друг за другом след в след? Почему мы не ходим в полном одиночестве там, где захотим, и не наслаждаемся в полной мере дарованной нам свободой передвижения?

Порой очень непросто понять, почему другие животные ведут себя так, а не иначе, и что вообще ими движет. Между человеком и всеми остальными представителями царства животных стоят практически непреодолимые психические и лингвистические барьеры. И тем не менее люди во все времена с удивительным упорством интересовались мотивами животных и задавались вопросом, совпадает ли их мотивация с человеческой. Думаю, будет непросто найти общество, члены которого никогда бы не задумывались о внутреннем мире братьев наших меньших. И тому есть веская причина: от них зачастую зависит само наше существование. Чтобы понять психологию своих жертв, представители коренных народов выполняют магические ритуалы: совершают жертвоприношения, исполняют ритуальные танцы, впадают в транс, практикуют голодание и даже занимаются членовредительством. Западные ученые с той же целью проводят умопомрачительные эксперименты и создают сложнейшие компьютерные модели. Понимание, которого мы достигли, и связи, которые мы сформировали с животными, сделали нас – всех нас, начиная с охотников на газелей из Калахари и заканчивая живущими в Токио любителями кошек, – теми, кем мы являемся на настоящий день.

С давних пор люди проявляют эмпатию к животным тремя совершенно разными способами. Вероятно, чаще всего мы просто живем рядом с ними бок о бок: держим дома, кормим, разводим, выгуливаем и занимаемся выпасом, создавая тем самым с ними свободные симбиотические связи. С другой стороны, мы изучаем животных, когда охотимся на них, а это уже совсем иной вид сопереживания – холодная эмпатия хищника. С недавних пор люди перешли к научным исследованиям животных: каталогизации их рациона, отслеживанию маршрутов передвижения, изучению реакций и, наконец, моделированию способов их самоорганизации.

Вот так я оказался в одном «Ленд-Ровере» с Дхаритриисан. Я решил потратить некоторое время на то, чтобы осуществить все три древнейших способа межвидовой коммуникации: наблюдение, выпас и охота. Естественно, начал я с того, что пугало меня меньше всего.

Во всех трех случаях, как выяснилось, тропинки открывают удобный, пусть и узкий, портал в мир диких животных. Несмотря на распространенное мнение, этот мир не является четко структурированным местом, где все разложено по полочкам – только в детских книжках-раскрасках зебра живет на одной странице, жираф на другой, а лев – на третьей. Все животные в дикой природе перемешаны и взаимозависимы. Сбиваясь в стада или осторожно подкрадываясь к ним, звери неизменно идут друг за другом след в след. И там, где их жизненные интересы пересекаются, неизбежно появляются тропинки.

Мы тоже вовлечены в этот процесс; нет никаких сомнений, что первые люди пользовались тропами наземных млекопитающих, а многие современные дороги появились на месте давно исчезнувших троп, протоптанных самыми разными зверями. Передвигаясь по следам животных, мы научились предугадывать их намерения. Говорят, что опытные следопыты идентифицируют себя со своей добычей; эта особенность помогает им идти по периодически обрывающемуся следу и даже чувствовать то, что чувствовало преследуемое ими животное – острую боль от попавшей в лапу колючки, изменение мягкости песка под копытами. Этот процесс иногда называют «превращением в зверя».

Может быть, мы и не умеем читать мысли животных, но зато мы хорошо умеем читать их следы. Обучаясь этому искусству, мы постепенно превращались в современных людей: благодаря охоте мы оттачивали свой интеллект и совершали первые открытия; научившись пасти животных, мы получили неиссякаемый источник молока, мяса, кожи и шерсти; догадавшись запрячь их, мы стали быстрее пахать поля, перевозить товары и строить города; познавая их мудрость, мы сами становились умнее. Этот долгий и медленный вальс – противостояние людей и животных, в ходе которого мы учились приносить друг другу пользу, – со временем изменил всех нас.

Часть первая

Наблюдение

Пока мы с Дхаритриисан наблюдали за повседневной жизнью диких животных, начал накрапывать дождь. Аддакс осторожно чесал спину длинным изогнутым рогом. Детеныш антилопы прижимался к матери, а та, низко наклонив голову, тщательно вылизывала его между ног. Теленок, не переставая посматривать на нас, безмятежно пошатывался из стороны в сторону.

Рассматривая стада полосатых и пятнистых копытных животных, я готов был поверить, что мы выехали на сафари в настоящий вельд, если бы не несколько существенных деталей: высокий стальной забор, мультяшная вывеска из искусственного дерева с надписью «АФРИККА» и, самое главное – американские горки. На самом деле мы были в огромном открытом зоопарке – считается, что там можно отправиться на самое большое автомобильное сафари за пределами Африки, – который является частью тематического парка Six Flags Great Adventure, расположенного в одном из пригородов Нью-Джерси, менее чем в двух часах езды от Нью-Йорка. Сафари-парк начал работать в 1974 году одновременно с такими аттракционами, как самый большой в мире воздушный шар и самое большое в мире типи. Сейчас там содержится более 1200 животных с шести континентов, включая значительную популяцию африканских стадных животных.

Дхаритриисан установила камеру на штатив, чтобы записывать на видео движения животных, и начала фиксировать в полевом журнале дату, время, температуру воздуха, погодные условия и особенности поведения животных. Она готовила к запуску многолетнюю кампанию по надеванию GPS-ошейников на живущих в парке африканских копытных животных. Все данные будут передаваться по беспроводной связи в «Лабораторию пчелиного роя», где с их помощью попробуют наконец ответить на вопрос, почему животные собираются в стада.

Одно из самых известных объяснений, которое она планирует проверить, называется «теория многих глаз». Согласно этой теории, чем больше глаз в стаде, тем выше вероятность обнаружения хищника либо нового источника пищи. Поочередно сканируя пространство, члены стада могут чаще отдыхать и спокойно пастись. Многие африканские копытные – зебры, гну, газели и антилопы, – склонны образовывать смешанные стада – вероятно, для того, чтобы преимущества одного вида могли компенсировать недостатки другого. Например, зебры близоруки, но зато отличаются превосходным слухом, тогда как гну и жирафы имеют острое зрение. Собравшись вместе, они имеют больше шансов вовремя увидеть или услышать подкрадывающегося к ним льва.

Чтобы проверить эту теорию, Дхаритриисан планировала закрепить на ошейниках не только GPS-приемники, которые будут отслеживать местонахождение всех копытных, но также гироскопы и акселерометры, которые будут записывать все движения головы, что поможет определить направление взгляда. К настоящему моменту ученые провели совсем немного подобного рода исследований. Как сказала Дхаритриисан, виной тому крайне сложная логистика. «В дикой природе такие исследования нереально провести из-за огромных пространств; мы не имеем для этого достаточных ресурсов, – сказала она. – Лаборатория тоже не подходит, но уже из-за огромных размеров самих животных». К счастью, владельцы парка Six Flags Great Adventure, сами того не ведая, создали идеальную площадку для проведения научных исследований.

В условиях дикой природы ученые часто вынуждены отказываться от получения настолько детализированной информации и довольствоваться более общими данными. Благодаря развитию спутниковых технологий, человек внезапно обрел возможность подобно богу следить за передвижениями животных на огромных территориях. В прошлом ученые надевали на животных ошейники с радио-маячками, а затем гонялись за ними на джипах, оборудованных специальными антеннами. Сейчас исследователи вешают GPS-ошейники и забывают про изучаемых животных на несколько месяцев, а затем просто скачивают собранные данные, причем все чаще это делается не вручную, а беспроводным способом. Эта новая технология, в сочетании с появлением детализированных спутниковых снимков, позволяет увидеть, как группы млекопитающих создают миграционные пути и потом из поколения в поколение перемещаются по ним. Некоторые из этих миграционных путей, например, пути миграции канадских толсторогих баранов, существуют, судя по всему, десятки тысяч лет.

Несколько лет назад эколог Хэтти Бартлам-Брукс повесила GPS-ошейники на группу зебр, обитающих на территории Ботсваны в дельте реки Окаванго. В то время считалось, что эти зебры никогда не покидают пределы дельты, поэтому, когда с наступлением сезона дождей все они внезапно исчезли из виду, Бартлам-Брукс посчитала, что их съели львы. Однако спустя шесть месяцев помеченные зебры вернулись. Когда Бартлам-Брукс получила доступ к ошейникам и скачала собранные данные, она выяснила, что эти зебры каким-то образом оказались в другой части страны в районе соленого озера Макгадикгади, где питались свежей травой.

Изучив архивы, она узнала, что в прошлом зебры постоянно мигрировали по этому маршруту, однако миграция прекратилась после того, как в 1968 году правительство Ботсваны установило сотни ветеринарных заборов. Один из заборов десятки лет перекрывал миграционный путь зебр, пока в 2004 году правительство не приняло решение демонтировать его. Забор простоял тридцать шесть лет, а средняя продолжительность жизни зебры составляет двенадцать лет, следовательно, ни одна живая зебра никак не могла знать или помнить этот маршрут. Но каким образом тогда зебры поняли, куда им идти?

Когда я дозвонился до Ботсваны и поговорил с Бартлам-Брукс, она первым делом исключила мою первую догадку: я предполагал, что зебр могло привлечь большое количество травы на пути к озеру. Но оказалось, что они проскакали несколько сотен миль по пустыне Калахари, где растет только сухой кустарник. Соавтор исследования, Питер Бек, объяснил мне, что миграция по определению подразумевает не только преодоление огромных расстояний, но и большие риски: мигрируя, животные несут значительные «энергетические расходы». Любой долгий переход – это всегда азартная игра. (Видимо, поэтому в путешествие отправились не все зебры. Даже среди зебр встречаются как смелые, так и трусоватые особи).

Поиск новых путей миграции сопряжен с огромными рисками, поэтому надежные маршруты имеют большую ценность, а на их прокладку затрачиваются огромные усилия. Старшие члены стада учат своих детей находить единственно правильный путь, и эти знания традиционно передаются из поколения в поколение. Но, как и любая другая традиция, миграционные пути крайне уязвимы и легко разрушаются. Однажды прерванный маршрут редко когда восстанавливается. То, что зебрам удалось найти проложенную предками дорогу, является редким исключением из правил.

Тем не менее я так и не получил ответ на главный вопрос: как им это удалось? Я уговорил Бертлам-Брукс поделиться своими соображениями на этот счет.

Ее ответ меня удивил. Она сказала, что скорее всего зебры раз за разом натыкались на слоновьи тропы и шли по ним от одного источника воды к другому, пока в итоге не добрались до солончаков.

– Слоны живут гораздо дольше, чем зебры, – сказала она, – поэтому, когда заборы были снесены, некоторые слоны, вероятно, вспомнили древний путь, по которому они неоднократно ходили в прошлом. Слоны могли без труда протоптать новые тропы, ну а зебры могли ими воспользоваться.

Ну конечно, подумал я. Слоны.

* * *

Однажды я провел три недели в саванне Танзании и за это время прошел пешком от кратера Нгоронгоро до действующего вулкана Ол-Доиньо-Ленгаи. Днем мы наблюдали за пасущимися вдали жирафами, буйволами и десятками видов антилоп, чьи рога напоминали инсталляции Дейла Чихули. По ночам нас донимали гиены. Они терлись о стены наших палаток, тыкались в них оскаленными мордами, издавая при этом жутковатые, похожие на смех звуки.

Идти было тяжело. Земля была покрыта высокой желтой травой и изрезана глубокими рвами, которые там называются дренажом. К счастью, слоны оказались талантливыми дорожниками и протоптали для нас сеть удобных троп. Каждый раз, спускаясь по слоновьей тропе в очередной ров, я не переставал удивляться тому факту, что слоны всегда умудрялись находить самый пологий склон в радиусе как минимум ста метров. Я недоумевал: откуда слон знает, куда ему идти, если этого не знаем даже мы, несмотря на все карты и компасы?

Топографический гений слонов – дар, о котором мечтает любой, кому довелось оказаться в мире колючего кустарника и жалящих листьев – часто упоминается в колониальной литературе. «Прозорливость, которую они проявляют при „прокладке дорог“, кажется невероятной, – однажды написал сэр Джеймс Эмерсон Теннент про цейлонских слонов. – Слон неизменно выбирает самое благоразумное направление движения к конечной точке маршрута, переходя для этого самые безопасные броды». То же самое можно сказать про африканских слонов, писал поэт Томас Прингл. Прокладывая тропинку, они действуют «с величайшей рассудительностью, всегда выбирая наилучший и кратчайший путь к следующему участку открытой саванны, броду или реке; и в этом смысле они принесли нам огромную пользу, поскольку открыли для нас новые пути в самых сложных и труднодоступных местах».

Сети слоновьих тропинок могут раскидываться на сотни миль. Они соединяют удаленные друг от друга источники пищи и соли, и аккуратно огибают многочисленные препятствия вроде каньонов, гор и непроходимых лесов. Как именно они решают, куда должны вести их тропы? Каким образом они находят самые мелкие броды и месторождения необходимой им соли?

Я начал искать ответ на эти вопросы. К счастью, я знал, с чего начать поиски. Моя старая приятельница, знакомая по Аппалачской тропе, по прозвищу Прижималка (настоящее имя: Келли Костанцо) как раз работала в «Слоновьем приюте», расположенном в штате Теннесси. Там содержатся девятнадцать слоних, которые раньше жили в зоопарках, цирках и на частных участках, а сейчас свободно бродят по лесистой местности площадью 2700 акров.

Однажды летом я приехал в приют, чтобы проведать Келли и ее слонов. Немного проехав по грунтовой дороге, я остановился возле ворот с кодовым замком и вывеской «Внимание: Биологическая опасность». Территория комплекса была огорожена двумя высокими стальными заборами с колючей проволокой на одном из них. На первый взгляд это место больше походило не на приют в привычном смысле этого слова, а на сверхсекретный объект по производству монстров.

Вскоре за воротами появилась Келли и провела меня внутрь. Она показала мне свой солнечный одноэтажный дом в стиле ранчо, расположенный на территории приюта. Вместе с ней в доме жили две собаки, четыре кота и гениальный серый попугай, умевший лаять, мяукать, трубить как слон и имитировать телефонный звонок. Прямо с заднего двора можно было разглядеть неторопливо идущего вдоль забора слона с искалеченным хоботом. Позднее мне пришлось еще не раз столкнуться с этим удивительным сочетанием привычного и экзотичного в приюте.

Мы просидели с Келли до ночи, попивая пиво и обсуждая Аппалачскую тропу. Она вспомнила случай, который произошел с нами однажды утром в городе Эрвин, штат Теннесси: мы сидели за грязным засаленным столом и уже заканчивали завтрак, после которого собирались вернуться на тропу, как вдруг к Келли повернулся местный житель и, не скрывая гордости, начал рассказывать историю, которая, по его мнению, могла бы принести Эрвину известность: о том, как в 1916 году перед многотысячной толпой была «линчевана» взбесившаяся слониха по кличке Мэри. В подтверждение своих слов он указал на висевшую на стене черно-белую фотографию. Мужчина, конечно, не знал, что она многие годы работает со слонами, и ждал какого-то отклика, но Келли, застыв от ужаса, могла только молча таращиться на него.

На следующее утро она устроила мне экскурсию по приюту. Первым делом мы осмотрели «сарай», в котором африканские слоны пережидали холодную погоду. Это был огромный ангар с прозрачными поликарбонатными стенами, подогреваемым полом и гофрированной стальной крышей. На выходе из ангара находилась аккуратно подстриженная поляна, за которой начинался огромный лес. Вся территория слоновника была обнесена забором, сделанным из стальных прямоугольных арок, похожих на гигантские скрепки, которые были достаточно широки для прохода человека, но слишком малы для слонов. Я спросил, можем ли мы проникнуть внутрь, но Келли отрицательно покачала головой.

За забором, метрах в двадцати-тридцати от нас, стояло громадное животное цвета неглазурованной японской керамики. Мы подошли к нему немного ближе. У гиганта было два мощных белых бивня и длинный, похожий на серый хвост крокодила, хобот. Её зовут Флора, сказала Келли.

Флора вытянула хобот вперед и мягко перекинула его через ограду, чтобы обнюхать нас. Я слышал, что с помощью этого органа слон может сорвать ягоду голубики, вырвать с корнем дерево, выпустить мощную струю воды и за много миль улавливать и идентифицировать самые разные запахи.

– Удивительное животное, – сказал я.

– Я знаю, они потрясающие, – вздохнула Келли. – Но она могла бы легко убить человека, если бы имела такую возможность.

– Значит, если бы я подошел поближе к ограде, то… – сказал я, не закончив мысль до конца, и отшагнул назад.

– О Боже. Она бы, наверно, перегнулась через ограждение и попыталась тебя схватить, чтобы потом убить.

За двадцать лет, прошедших с момента открытия приюта, там погиб только один человек: в 2006 году слон по кличке Винки затоптал насмерть смотрителя. После этого инцидента смотрители прекратили все контакты со слонами; сейчас никто не ходит вдоль ограды и не гладит любимых слонов по хоботу. Келли считает, что многие слоны ведут себя слишком агрессивно по отношению к людям из-за полученных в неволе травм. «У некоторых из них такие глубокие шрамы, что они уже никогда не будут доверять человеку», – сказала она.

Например, Флора почти наверняка была свидетелем убийства своих родителей, когда была совсем маленьким слоненком. (Многие ученые уверены, что слонам понятна концепция смерти; слонов неоднократно видели скорбящими над останками членов их семей). Затем Флору изловили, заковали в цепи, отправили за океан, сломили дрессировками и заставили выступать на потеху публике, готовой платить за развлечения. В цирке, где она выступала, её объявляли как «самую маленькую и молодую цирковую слониху в мире».

Флора запрокинула хобот назад так, что он прикоснулся к ее лбу и стал похож на букву S. Розовая как ракушка пасть напомнила мне цветок львиного зева. «Какая же она хорошенькая, – сказала Келли. – Только посмотри на ее рот!»

Мы стояли и смотрели на Флору до тех пор, пока она не утратила к нам всякий интерес и не скрылась среди деревьев. «Когда я впервые сюда приехала, тут везде росли сосны, – заметила Келли. – Слоны их просто повалили на землю».

Я спросил, зачем они это сделали.

– Они создатели и обитатели саванны, – пожала она плечами. Многие эксперты уверены, что слоны являются, как говорят биологи, «экосистемными инженерами». Исследование, проведенное зоологом Энтони Синклером, показало, что слоны умеют извлекать выгоду из пожаров: с их помощью они превращают леса в саванну. Слоны ждут, когда огонь уничтожит большинство деревьев, а затем с корнем вырывают поросль молодых деревьев, вырастающих на пепелище. В то же время, вдоль своих троп слоны «разбивают сады» – выдергивают засоряющий тропу молодой подрост и разбрасывают семена поедаемых фруктов. В густых джунглях, где ветер не может разносить семена на большие расстояния, слоны выступают в роли Джонни Эпплсида: вместе с навозом распространяют семечки крупных фруктов вроде манго, дуриана и так называемого слоновьего яблока. Как следствие, слоновьи тропы часто бывают усажены их любимыми фруктовыми деревьями.

К нам подошел молодой смотритель по имени Коди, одетый в футболку с черепами и потрепанную бейсболку. Я задал ему вопрос, который волновал меня с тех пор, как я сюда приехал: прокладывают ли приютские слоны тропы, как это делают их дикие сородичи?

Я ожидал услышать отрицательный ответ. По моему представлению, в питомнике у слонов нет ни одной причины ходить по тропам: там нет глубоких рек, высоких гор и проблем с ориентированием на местности. Однако Коди и Келли одновременно кивнули головами; похоже, слоны любят прокладывать тропы, сказали они. Коди указал на пересекавшую двор и затем тянувшуюся вдоль забора неприметную тропу. Кроме того, там по территории всего слоновника петляло еще множество других узких дорожек. Никто толком не знал, где они начинаются и куда ведут; большинство троп появилось сами собой много лет назад. Слониха по кличке Ширли протоптала тропу (смотрители называют ее «Тропа Банни») к месту смерти своей товарки Банни. Некоторые слоны не сходят с определенных троп, даже если могут срезать путь и быстрее оказаться в нужном месте.

Я спросил Келли, почему, прожив всю жизнь в неволе, когда для того, чтобы выживать, совсем не обязательно ходить по тропам, они упорно продолжают это делать?

Она улыбнулась и закачала головой.

– Думаю, это заложено в них природой, – ответила она.

* * *

К концу дня я узнал еще несколько интересных фактов. Мы с Келли посетили Азиатский павильон, который находится в противоположном конце комплекса, и обнаружили возле него двух слоних пыльно-желтого цвета по кличке Мисти и Дулари. Они были мельче и полнее африканских слонов. Мисти лежала на боку, а Дулари стояла на страже. Шпионя за нами, Дулари неторопливо подошла к ограде и уставилась на нас. Ее голова по форме отдаленно напоминала череп быка: пара выпуклых, полностью черных глаз слонихи плавно переходила в глубоко вдавленные виски. Её хобот болтался, словно шланг от старого противогаза.

Мисти перевернулась на живот, поджала колени под себя и по-детски неловко встала с передних ног. Ее морда была заметно более полной и морщинистой, чем у компаньонки. Келли сравнила ее с упругой пастилой маршмеллоу. Мисти подошла к Дулари. Они стояли бок о бок: само воплощение внешней привлекательности и смертельной опасности. Они по-свойски ощупали друг друга хоботами, а затем, как по команде, испустили мощные струи мочи.

Коди ненадолго остановился, чтобы провести регулярный и расписанный как по нотам осмотр Мисти. Он приблизился вплотную к забору. Мисти развернулась и вытянула бугристый хвост. Коди осторожно потянул его к себе. Слониха подняла ногу, и он обнял её.

Келли сказала, что смотрители специально научили слонов поднимать ноги, чтобы не испытывать сложностей с оказанием им медицинской помощи. Смотрители тратят по несколько часов в неделю только на лечение больных ног: треснувших ногтей, инфекций и абсцессов. Эти заболевания часто встречаются у слонов, которые в прошлой подневольной жизни были вынуждены большую часть дня проводить на бетонном полу. Хуже того, у нескольких слонов в неволе появились странные тики – одни ритмично покачивались из стороны в сторону, другие непрерывно выбрасывали хоботы вперед-назад – которые зоологи называют «стереотипным поведением». Слоны – настоящие скороходы; в дикой природе они могут за день проходить до пятидесяти миль. Оказавшись взаперти, они начинают беспокойно ерзать на месте, чтобы хоть как-то высвободить накопившуюся энергию. Поскольку во время движения в организме вырабатываются приносящие облегчение эндорфины, со временем у слонов может сформироваться привычка совершать бесцельные повторяющиеся движения, что впоследствии может привести к повреждениям ступней и суставов. Болезни ног, отметила Келли, являются основной причиной гибели живущих в неволе слонов.

Похожие на пеньки массивные ступни слона отличаются невероятной чувствительностью, а кости стопы выглядят так, словно он стоит на каблуках. Плавно ступая на цыпочках, они, как заправские альпинисты, ловко передвигаются даже в горах. Некий охотник времен колонизации Африки писал, что однажды обнаружил следы слонов на склоне утеса, на который «не могло забраться ни одно животное, за исключением бабуина». Более того, слонов можно даже научить ходить по канатам.

В нижней части стоп у слонов имеется жировая подушка, которая при ходьбе сжимается, чтобы смягчить удар – четырёхтонная махина давит на один квадратный дюйм (6,45 кв. см) земли весом всего около четырех килограмм. Это уже само по себе обеспечивает слонам тихую легкую походку, а привычка расчищать свои тропы позволяет им двигаться практически бесшумно. Дэн Уайли, исследователь культурной истории слонов, в своей книге вспоминает случай, который произошел с группой охотников в долине реки Замбези в Зимбабве. Сами того не подозревая, они устроились на ночлег посреди слоновьей тропы, а утром обнаружили рядом с собой следы слона, который ночью спокойно перешагнул через них, никого при этом не разбудив.

Невероятно, но с помощью ног слоны могут получать сообщения от членов своего стада, даже находясь на значительном удалении от них. Специалист по слонам Кейтлин О`Коннел-Родвелл – ранее она изучала гавайских дельфацид, которые коммуницируют, вызывая на травинках вибрацию, – обнаружила, что слоны используют «гигантские ступни-стетоскопы» для того, чтобы на большом расстоянии улавливать предупреждающие об опасности колебания почвы. Например, она предположила, что ногами слоны могут за сотни миль почувствовать раскаты грома. Эта догадка, если она верна, объясняет мистическую способность слонов проходить огромные расстояния и безошибочно находить места, где недавно прошли ливневые дожди.

Именно ноги, осенило меня, являются ключом к разгадке: именно они помогают слонам находить оптимальные маршруты в бескрайних джунглях и пустынях. На самом деле, слоны идеально приспособлены для прокладывания троп. Благодаря превосходному обонянию и слуху они за много миль чувствуют пищу с водой и знают, где находятся другие слоны. Благодаря широким мощным плечам они легко продираются через непроходимые заросли. Из-за огромного веса – подъем всего на один метр требует в двадцать пять раз больше энергии, чем прохождение такого же расстояния по ровной поверхности, – они проходят значительные расстояния в поисках пологих склонов (вот почему в Танзании слоновьи тропы всегда пересекали пересохшие русла в наиболее подходящих для этого местах). Мозг слонов также заточен на прокладывание троп; их феноменальная память отнюдь не миф, особенно когда речь идет о пространственной информации.

Ну и наконец важную роль играет социальная структура стада слонов, которая сама по себе способствует возникновению и сохранению троп. Обычно слонихи ходят гуськом за матриархом, которая хорошо знает расположение пастбищ и водопоев. Благодаря путешествиям, постоянные маршруты запоминаются молодыми слонихами, одной из которых со временем предстоит занять место матриарха[7]. Кочевой образ жизни, клановость и четкая иерархия у слонов, вероятно, существуют со времен появления их как вида. Ученым удалось найти проложенную шесть миллионов лет назад «Хоботную тропу» – окаменелые следы ног, оставленные тринадцатью шедшими друг за другом животными, похожими на современных слонов. Учитывая их размеры и социальную структуру, слоны не могут не оставлять после себя следов.

Уникальная социальная структура и физиология слонов объясняют, как они прокладывают тропы. Но почему они ходят по ним, мне было непонятно. Имея в своем распоряжении крайне эффективные органы восприятия, неужели слоны действительно нуждаются в тропах? Может быть, они являются побочным продуктом хождения по саванне, и сами слоны уделяют им не больше внимания, чем мы уделяем своим собственным следам на свежевыпавшем снегу?

Эти вопросы я задал экологу Стивену Блейку, работа которого посвящена влиянию движения животных на экологию. В конце 1990-х он начал изучать способы распространения семян фруктовых деревьев лесными слонами в национальном парке Нуабале-Ндоки, что находится на севере Конго. Чтобы лучше понять, где они кочуют, Блейк начал создавать примерную карту слоновьих троп. Он много лазил по болотам и тропическим лесам, внимательно осматривая растущие вдоль троп деревья и уделяя особое внимание пересечениям троп. В результате Блейк установил, что в подавляющем большинстве случаев тропы ведут либо к зарослям фруктовых деревьев, либо к залежам минералов. Другие исследования показали, что в пустынной местности, где ради выживания слоны должны покрывать значительные расстояния, тропы соединяют пастбища и водопои. «Какое совпадение, – сказал Блейк, – В Англии все дорожки ведут либо паб, либо в церковь, а в Африке все слоновьи тропы ведут как правило туда, куда слонам нужно попасть больше всего».

Блейк предположил, что даже если тропы создаются не целенаправленно, они все равно выполняют множество функций. «Представьте себе неопытных слонов, которые оказались в незнакомом лесу, где растет много разных деревьев, – сказал он. – Полагаю, первым делом они начнут неуверенно бродить по округе, пока не наткнутся на фруктовое дерево. Попутно они потопчут кустарник, повалят небольшие деревья и, возможно, запомнят местонахождение дерева. Но даже если этого не произойдет, они все равно создадут для себя путь наименьшего сопротивления – удобный проход в непролазной чаще. Как мы, отправляясь на прогулку в лес, со временем узнаём, какая тропинка приведет вас в нужное место, а какая нет, так и слоны, по всей видимости, сначала изучают окрестности и находят дорогу к цели, а потом протаптывают и регулярно расчищают к ней тропу».

В джунглях, где нет недостатка в пищевых ресурсах вроде фруктовых деревьев, но при этом распределяются они крайне неравномерно, или в пустыне, где водопои – большая редкость и находятся они на значительном расстоянии друг от друга, тропы сокращают продолжительность бесполезных блужданий (на это уходит много энергии) и снижают риск заблудиться. «Слоны, как и люди, могут дезориентироваться на местности, – объяснил Блейк. – Таким образом, тропы одновременно помогают заблудившимся слонам восстановить ориентацию, а также воссоединяют разбредшихся в разные стороны членов стада. Из этого следует, что тропа является „формой социальной пространственной памяти“ – внешней коллективной мнемонической системой, похожей на соответствующую систему муравьев и гусениц».

Оказывается, большой мозг и развитые органы чувств не просто не избавляют слонов от необходимости пользоваться тропами, а напротив, помогают им создавать разветвленные сети троп. Вместо того, чтобы просто говорить этот путь ведет к чему-то хорошему, как это делают следы гусениц, память позволяет животным мыслить более сложными категориями. Благодаря ей они знают, что этот путь ведет к фруктам, этот путь ведет к воде, и даже, в случае со слонами, этот путь ведет к месту гибели моей сестры. Животные знают свое местоположение относительно важных для них объектов, и поэтому хорошо ориентируются в сети своих тропинок. Их память можно сравнить с путеводителем по тропинкам, в котором можно найти если и не полный перечень достопримечательностей, то как минимум указатели к ним.

Слоны, как и мы, имеют превосходную память, а их разветвленные сети троп похожи на нашу дорожную сеть. Следует ли из этого, что они способны воспринимать тропу примерно так же, как это делаем мы, то есть представлять ее в уме? Понимают ли они, что такое тропа? Другими словами, могут ли слоны видеть в тропе не просто удобную дорожку под ногами, а символ, указывающий на то, что в конце их ждет нечто важное, ради чего стоит пройти весь путь?

Эти вопросы я задал десяткам зоологов – начиная со специалистов по гусеницам и заканчивая специалистами по крупному рогатому скоту, – и ни разу не получил ответ, который бы меня удовлетворил. Блейк высказался однозначно: «Конечно».

Может показаться, что ни одно животное, за исключением человека, не способно представить и проложить в уме тропу, однако, учитывая необходимость запоминать, как выглядят огромные территории, образное мышление позволяет идти по пути наименьшего сопротивления. Оно упорядочивает сложное пространство и прорисовывает в нем разборчивые и понятные линии, которые можно сравнить с разноцветными линиями на схеме метро. Безусловно, животные могли бы ориентироваться и без них, но это создало бы ненужные сложности, а естественный отбор, как верно заметил Ричард Докинз, «не терпит расточительства».

Впрочем, полностью полагаясь на тропинки, можно оказаться в опасной ситуации. Например, в Конго из-за лесозаготовительных работ недавно была разрушена сеть слоновьих троп, что сильно запутало слонов и поставило их жизни под угрозу. Разрушительные последствия вырубки лесов Блейк описал следующим образом: «Представьте себе оживленный город, скажем, Ковентри или Дрезден, который во Вторую мировую войну в результате бомбежек превратился в руины. Когда-то там была развитая сеть дорог и все знали, как добраться из одного конца города в другой. Понятная всем жителям инфраструктура составляет основу их жизни, и вдруг внезапно она исчезает – после бомбежек не остается ничего, кроме воронок и дымящихся развалин. То же самое происходит при селективной вырубке тропических лесов: вы пригоняете бульдозеры, вырубаете по одному или два дерева с гектара, выкорчевываете их и невольно валите кучу других деревьев, в результате чего в джунглях появляются новые проходы и стираются старые тропы. Даже если при этом вы не убиваете слонов, вы все равно наносите колоссальный ущерб прекрасно работавшей до вас системе».

Если сети тропинок и традиционные пути миграции разрушаются или обрываются, а это происходит все чаще и чаще из-за вмешательства человека, они почти никогда не восстанавливаются, а популяции животных начинают стремительно сокращаться. Вот почему такой оптимизм вызывает зафиксированный Бартлам-Брукс редкий случай восстановления зебрами своего миграционного пути в дельте реки Окаванго. Это означает, – если, конечно, ее теория верна, – что когда все заборы будут снесены, слоны возродят древний путь и, пройдя сотни миль, они попадут в цветущую долину с густой травой, а вслед за ними двинутся полчища других животных, которые не преминут воспользоваться тропой, протоптанной огромными умными ногами.

Часть вторая

Пастьба

Покинув слоновий приют, я не переставал думать о Мисти, которая покорно позволила Коди осмотреть ее ногу. Прежде я полагал, что слоны должны держаться более отстраненно и всячески избегать людей, которые когда-то совершенно безжалостно их терроризировали. Но наблюдая за Мисти и Коди, я поразился тому, насколько спокойно и непринужденно они общались; я ни разу не заметил ни одного признака рабской покорности, которую слоны обычно проявляют во время цирковых представлений. Позднее я сообразил, что больше всего это походило на дружеское рукопожатие.

Зная, с каким насилием могут сталкиваться цирковые слоны, мне стало интересно, какую роль сыграло принуждение в обучении Мисти этому жесту. По словам Келли, смотрители используют классический метод академика Павлова и никогда не причиняют им боли. Сначала они добиваются, чтобы издаваемый особым устройством – оно называется «мостом», – щелчок ассоциировался у слонов с лакомством, например, яблоком. Сам щелчок нужен для того, чтобы слон точно знал, в какой момент он выполнил желательное действие. Смотритель начинает щелкать и угощать слона лакомством.

Щелчок: лакомство.

Щелчок: лакомство.

Щелчок: лакомство.

Смотритель делает это до тех пор, пока слониха не начинает вытягивать хобот каждый раз, когда слышит щелчок.

Затем смотритель прикасается шестом к ноге слонихи.

Прикосновение: щелчок: лакомство.

Прикосновение: щелчок: лакомство.

Прикосновение: щелчок: лакомство.

В конце курса смотритель держит шест в нескольких сантиметрах от ноги слонихи и произносит слово «нога», а затем ждет ее реакции.

Нога.

– Нога.

Если и когда слониха поднимает ногу, чтобы дотронуться до шеста, незамедлительно раздается щелчок, после которого она получает лакомство.

Примерно таким же образом Келли научила некоторых слоних проходить курс лечения от туберкулеза. Проблема заключалась в том, что они категорически отказывались принимать отвратительные на вкус таблетки. Поэтому один раз в день, семь дней в неделю заболевшие слонихи учились терпеливо ждать, пока Келли и кто-то из смотрителей засовывает им в прямую кишку свою руку в резиновой перчатке. По словам Келли, слонихам эта процедура доставляла не больше удовольствия, чем ей самой[8]. Забавно, но это именно то, к чему мы пришли, прожив с ними тысячи лет бок о бок на этой планете. Сначала мы от слонов бегали, потом начали на них охотиться, а потом даже смогли их подчинить. Сейчас мы – во всяком случае некоторые из нас, – делаем отвратительные вещи, чтобы спасти им жизнь.

Слоны, которым посчастливилось оказаться в приюте, похоже, живут лучше, чем любые другие слоны в Северной Америке. Они свободно гуляют на большой, покрытой лесами территории, хорошо питаются, не боятся хищников и своевременно получают лечение. И тем не менее, как мне кажется, все они должны иногда чувствовать себя героем романа Курта Воннегута – Билли Пилигримом, который после похищения инопланетянами вполне комфортно устроился на другой планете – он тоже был тщательно изучен, избалован и находился под постоянным ненавязчивым наблюдением. Несмотря на все попытки смотрителей максимально точно воссоздать естественную среду обитания, сам факт разлуки с семьей и родиной заставляет слонов чувствовать себя чужаками в приюте.

Люди давно научились приручать диких слонов, но до сих пор не смогли их одомашнить. Почти все прирученные слоны – начиная с боевых слонов Ганнибала и заканчивая современными цирковыми слонами, – рождались на воле и впоследствии «ломались», как любят говорить дрессировщики. Именно это отличает прирученных животных от одомашненных. Последних, например, коров и овец, не надо ломать, потому что благодаря длительной селекции они и так чувствуют себя комфортно среди людей. Мы специально выводили этих животных и меняли их до неузнаваемости, чтобы они идеально вписывались в нашу картину мира.

В своей книге «Ружья, микробы и сталь» Джаред Даймонд отмечает, что «большая пятерка» одомашненных животных – овцы, козы, коровы, свиньи и лошади, – обладает редким набором одинаковых качеств: они не слишком большие и не слишком мелкие; не слишком агрессивные и не слишком пугливые; быстро растут; могут отдыхать и размножаться в тесных помещениях; наконец, они соблюдают то, что Даймонд назвал социальной иерархией «Следуй за лидером». Перефразируя Толстого, он остроумно заметил: «Все домашние животные похожи друг на друга, каждое неодомашненное животное не одомашнено по-своему».

Какими-то из этих свойств слоны обладают (они строго соблюдают иерархию), какими-то нет (они слишком большие, беспокойные и очень медленно растут). Последние четыре с половиной тысячи лет условно домашние слоны вынуждены играть в страшную лотерею: меньшая часть из них отлавливается, ломается и затем всю жизнь работает на людей, а большая часть продолжает жить на воле.

В своей противоречивой книге «Завет дикой природы: почему животные выбрали одомашнивание» журналист Стивен Будянский утверждает, что «почти все важные особенности, отличающие домашних животных от их диких предков» можно объяснить одним-единственным биологическим феноменом под названием «неотения» – сохранением ювенильных признаков у взрослых особей, или, как шутливо сказал Будянский, «вечной молодостью». Эти признаки включают заметно более привлекательный внешний вид и более гибкий мозг. Если для взрослых животных характерно ригидное поведение, то неотенаты сохраняют детское любопытство, игривость и потребность в ласке и заботе. Что важно, они плохо знают, как реагировать на незнакомые виды животных, и теряются в непривычных ситуациях. Эти признаки наиболее характерны для собак (неслучайно они стали первыми одомашненными животными), но в той или иной степени проявляются у всех членов «большой пятерки».

Будянский дал подробное и весьма занятное описание того, как скованные пактом о вечном симбиозе люди и одомашненные животные захватывали планету. Человека и его ближайших союзников – пасущихся животных, объединяет, рассуждал он, то, что все мы являемся оппортунистами, которые беспрестанно осваивают новые ландшафты. Наша гибкость – наше главное оружие; «мы не панды, которые приспособились питаться исключительно бамбуком. Мы одновременно и стервятники, и травоядные, которые могут есть сотни самых разных видов пищи». Задолго до своего одомашнивания некоторые животные решили (читай: эволюционировали) во всем полагаться на человека и полностью доверять ему. Члены большой пятерки, наряду с курами, морскими свинками, утками, кроликами, верблюдами, ламами, альпаками, ослами, северными оленями, яками и многими другими видами стали домашними животными по той самой причине, по которой в свое время некоторые люди отказались от вольной жизни охотников-собирателей и занялись земледелием: так легче размножаться и переигрывать врагов. Гораздо проще пастись под присмотром пастуха, чем в одиночку выживать в дикой природе.

Неслучайно домашние собаки, овцы, козы, лошади и крупный рогатый скот по численности многократно превосходят своих диких собратьев. В свою очередь, разведение животных и земледелие позволяют на одном и том же участке жить в сотни раз большему числу людей, нежели охота и собирательство. В то время как защитники прав животных считают, что животноводство противоестественно и жестоко по определению, Будянский энергично защищает простую сельскую жизнь. «Разведением животных, – пишет он, – мы воспроизводим нечто особенное, не столь древнее в плане культуры, но по своему гораздо более содержательное, чем охота, поскольку зарождение животноводства является наглядным примером того, как эволюция работает на самом высоком уровне сложности – на уровне систем, состоящих из разных видов животных, к одному из которых мы имеем честь относиться». Мы менялись вместе с нашими животными и нашими сельскохозяйственными растениями для того, чтобы наилучшим образом удовлетворять взаимные потребности. Тем самым мы постепенно сформировали мощную (но не безотказную) экологическую систему, изменившую облик нашей планеты.

* * *

Тропа появляется тогда, когда отдельные индивиды объединяются и идут к общей цели. Поэтому многие из самых впечатляющих в мире троп проложены крупными млекопитающими – слонами, бизонами и африканскими копытными животными, – которые умеют собираться в стада.

Однако, несмотря на многочисленные научные исследования, мы до сих пор имеем весьма смутное представление о том, как функционирует стадо. Размышляя об устройстве стада, я вспомнил про одно стадное животное, которое хорошо знакомо людям уже много тысяч лет – про скромную овцу. Я захотел своими глазами увидеть, как овцы прокладывают тропы, а также получить представление о том, как мы сообща меняем ландшафты, и для этого решил попробовать себя в роли пастуха.

Овцы по своей природе отличаются одновременно покорностью и стремлением к беспорядку. Каждый ребенок видит в овце архетип стадного животного: все знают, что «овцой» называют бестолкового суетливого человека, готового слепо следовать за толпой. Эта особенность привела Аристотеля к мысли, что овцы являются «самыми жалкими и глупыми животными на свете». И тем не менее, проработав весной 2014 года несколько недель пастухом, я понял, что чем лучше вы знаете овец, тем меньшими овцами они вам кажутся. У каждой овцы есть свой характер и темперамент. Одни из них упрямы и предпочитают, насколько это возможно в отаре, держать дистанцию от других овец, другие ведут себя кротко и навязчиво. И тем не менее, они действуют как единый организм.

Естествоиспытатель Мэри Остин, которая почти два десятка лет общалась с калифорнийскими пастухами и изучала их образ жизни, утверждает, что стадо всегда состоит из «лидеров, середняков и замыкающих». Лидеры возглавляют стадо, середняки держатся в середине, а замыкающие всех их догоняют. Овцы не склонны менять свои роли, и поскольку лидеры помогают управлять стадом, пастухи заботятся о них и не дают их резать, чтобы они «делились мудростью» с молодняком[9]. Некоторые пастухи заходят так далеко, что дают им имена своих подружек.

Однако, насколько я могу судить по своему опыту, стадо устроено сложнее, чем думает Остин. В отаре много лидеров, и в разных ситуациях они могут сменять друг друга. Что еще более удивительно, некоторые из них явно хотели, чтобы их воспринимали в качестве лидеров – когда стадо отказывалось идти за ними и меняло направление движения, они как ни в чем не бывало снова забегали вперед, словно ловкие политики, не желающие терять своих избирателей.

Отношения между пастухом и стадом тоже не так просты, как может казаться со стороны. Пастух ни в коем случае не является предводителем овец; напротив, они постоянно торгуются: то давят, то идут на уступки, то достигают гармонии, то вступают в конфликт. Некоторые пастухи утверждают, что управляют стадом голосом и свистом, но лично я со своими овцами говорил на языке пространства: если я подходил слишком близко, они сразу отступали от меня. Таким образом я управлял их движением, но не прямо, а так, словно они были облаком дыма. Когда вы пасете овец, вы не доминируете, а танцуете с ними.

Пастушество, как и любая другая профессия – это совокупность знаний и навыков, которые приобретаются и поддерживаются в течение всей жизни, и в идеале передаются из поколения в поколение. В свою очередь, моя стажировка, или скорее пробная вылазка неофита, длилась совсем недолго. В течение трех недель я жил в Аризоне неподалеку от индейских резерваций Навахо и Хопи в местечке под названием Блэк-Меса. Оно находится в трех часах езды по грунтовым дорогам от города Флагстафф. Там нет электричества, централизованного водоснабжения и телефонной связи. В обмен за выпас овец меня обеспечили одноразовым питанием и предоставили скромную хижину, где я мог спать. О возможности поработать пастухом я узнал от своего друга Джейка, который, в свою очередь, узнал о вакансии благодаря волонтерской организации «Black Mesa Indigenous Support» («Поддержка коренных жителей Блэк-Месы»), которая помогает индейцам племени навахо продолжать жить на своих исконных территориях. Джейк, успевший к тому времени проработать пастухом около девяти лет, часто развлекал меня историями о своей жизни среди навахо, которые последними из всех народов Северной Америки продолжают пасти овец по старинке: пешком.

Как оказалось, жизнь пастуха одновременно однообразна и хаотична; словно водяное колесо, она то ускоряется, то замедляется. Каждое утро с восходом солнца я выпускал овец из загона и потом гонялся за ними по холмам; днем я неотступно следовал за ними, пока они галопом неслись к поилкам; ближе к вечеру я загонял их обратно в загон. Ночью я спал на матрасе на земляном полу в хогане – низкой восьмиугольной хижине с круглой крышей. Всего на территории находилось два хогана, два старых каменных дома, два трейлера, два уличных туалета, загон для лошадей, загон для овец и развалины нескольких заброшенных хоганов. Из всех благ цивилизации там были разве что установленные на крыше главного дома солнечные панели, но они, насколько я понял, почти никогда не использовались.

Все постройки принадлежали пожилой паре из племени навахо – Гарри и Бесси Бигей. Им обоим было далеко за семьдесят. Гарри был седовласым мужчиной с крючковатым носом, впалыми щеками, скептичным взглядом и идеальной осанкой. Когда ему предстояло скакать куда-нибудь на лошади, он предпочитал носить бейсболку, но отправляясь в город, всегда надевал ковбойскую шляпу. На правой руке у него отсутствовали два пальца – как я узнал позже, он случайно отпилил их соскользнувшей бензопилой. Бесси, его жена, была милой и очень сильной женщиной, ростом не выше полутора метров. Она носила вельветовые блузы, которые застегивала на шее серебряной брошью с бирюзой, и черный платок, которым туго завязывала плотный пучок седых волос. Ее губы обычно были поджаты, но если она находила что-то забавным, то они складывались в улыбку, формой и размером похожей на орех кешью.

Похоже, Гарри и Бесси суждено стать последним поколением пастухов в своем роду; ни один из шести их выживших детей не собирается возвращаться на земли своих предков и зарабатывать на жизнь разведением овец. Упадок скотоводства сильно тревожит многих навахо, поскольку оно составляет основу их культурной идентичности. Имеющиеся в нашем распоряжении археологические и архивные данные говорят, что овцы появились у навахо примерно в 1598 году, когда испанский конкистадор Дон Хуан де Оньяте привез на американский юго-запад около трех сотен овец породы чурра. Однако, согласно устной традиции навахо, скотоводством они начали заниматься гораздо раньше: с первого дня своего появления на Земле. «С нашими овцами мы созданы были», – утверждает местный хатаалии – исполнитель ритуальных песен по имени мистер Желтая Вода. Одно из самых ярких преданий о возникновении племени навахо гласит, что когда божественная Меняющаяся Женщина родила овец и коз, ее околоплодная жидкость попала на землю, и на этом месте проросла трава, которой овцы питаются и в наши дни. Затем она создала людей – «дине», как называют себя сами индейцы навахо[10], – и отправила их жить среди четырех священных гор, в границах которых до сих пор расположены земли навахо. В качестве прощального дара она дала им овец.

Этот дар формировал культуру навахо примерно так же, как в свое время вода создавала каньоны. Внутренние часы навахо настроены на ежедневный выпас скота, а их календарь приспособлен под нужды сезонной миграции. Шерсть обеспечила индейцев легкой теплой одеждой, одеялами и коврами, и таким образом перевернула их материальную культуру. Необходимость защищать скот от воров повлияла на их архитектуру. Овцеводство изменило их рацион питания, отношение к природе и, возможно, даже метафизические представления. Одна женщина из племени навахо сказала писателю Кристоферу Филлипсу, что пастушество помогло ей лучше понять священный для всех навахо принцип хожо, что переводится как гармония. «Овцы заботятся о нас, дают нам все необходимое, а мы делаем все то же самое для них. Это и есть хожо. Каждый день, прежде чем пойти пасти овец, я молюсь духам, благодарю их за овец и за то, что они помогают мне делать свою жизнь более гармоничной». Когда в семье навахо рождается ребенок, родители часто закапывают пуповину в загоне, чтобы символически привязать новорожденного к овцам и родной земле. Более того, по мнению антрополога Рут Мюррей Андерхилл, в некотором смысле навахо, если мы их правильно понимаем, или, что более важно, как они сами считают, и правда пришли в этот мир вместе с овцами.

* * *

Ранним утром я сидел на складном металлическом стуле перед входом в свой хоган и ждал, когда кто-нибудь объяснит, что и как мне надо делать в первый день работы пастухом. Это была моя первая ошибка: как правило, пожилые индейцы не снисходят до объяснений наивным и любопытным белым. Они считают, что люди должны молча наблюдать за их действиями и таким образом всему учиться. Кроме того, Гарри и Бесси говорили исключительно на родном для навахо языке дине бизаад. Английским они владели не лучше, чем я – дине бизаад. Если не считать заезжавших к ним в гости детей, то единственным моим переводчиком был брат Бесси – большой пройдоха по имени Джонни, Ки либо Кит (как известно, навахо в течение жизни получают много разных имен). Обычно Джонни-Ки-Кит крутился где-то поблизости, но в то утро он уехал с другом на своем пикапе, сказав, что вернется через пять дней. Я остался единственным англоговорящим человеком во всей округе.

Мой хоган, как и все остальные хоганы, был обращен на восток, поэтому восходящее солнце било мне прямо в глаза. Услышав звон колокольчиков, я обернулся и увидел полчища выбегающих из загона овец. Позади них, опираясь на старый черенок от метлы, шла Бесси. Я сразу подбежал к ней. Своей палкой она нарисовала на земле большой круг, разделила его пополам прямой линией: ϕ, а затем сверху дорисовала еще один небольшой круг.

– Tу, – сказала она. Это было единственное слово, которое я знал на дине бизаад: вода.

С помощью жестов и нескольких неразборчивых английских слов она дала мне понять, что я должен перегнать овец к водяной мельнице, которая наполняет поилки водой, дать им хорошо напиться, после чего отвести их на пастбище в большом круге и до наступления темноты вернуть домой. Накануне я видел эту мельницу из окна машины, но понятия не имел, как до нее добраться пешком, и очень надеялся, что дорогу знают овцы (это была моя вторая ошибка).

Овцы выбежали со двора и устремились к неглубоким каньонам на северо-западе, поэтому я быстро заскочил в хоган, бросил в рюкзак что-то из съестного и помчался за ними вдогонку.

Я нашел их в зарослях бурьяна, которые начинались сразу за двором Бегеев. Овцы мирно обнюхивали землю и, бодро причмокивая, пощипывали нежные побеги травы. Время от времени я замечал в траве яркие пятна полевых цветов, но они почти сразу бесследно исчезали.

Я заметил, что овцы были совсем недавно острижены. Их спины, покрытые глубокими складками и бороздами цвета хаки, напоминали пустынные пейзажи с высоты птичьего полета. Овцы самой старой в Северной Америке породы навахо-чурро славятся своей длинной прямой шерстью, которую очень ценят индейские ткачихи. За несколько последних десятилетий поголовье этих овец сильно сократилось – отчасти из-за необдуманных действий федеральных чиновников, которые сочли их слишком «мелкими», «инбредными» и «вырождающимися». У некоторых баранов вырастают четыре полноценных рога, поэтому породу чурро также называют «американской четырехрогой». Я очень надеялся увидеть этот каприз природы своими глазами, но, к сожалению, в моем стаде были только кастрированные бараны, у которых не бывает четырех рогов.

Вокруг стада кружилось пять лохматых дворняг. Четверо из них держались поближе к овцам, а пятая, доброглазая искательница приключений и обладательница густой коричневой шерсти, вскоре увязалась за мной. Она постоянно крутилась у меня под ногами, а когда я садился на землю, чтобы передохнуть, сразу клала свою голову мне на коленку. Гарри говорил своим детям, что хочет избавиться от неё, поскольку она ходит за людьми, а не за овцами, и поэтому не годится на роль пастушьей собаки. Но лично мне нравилась ее привязанность к людям, и тайком от других собак я часто угощал ее вяленой говядиной.

Собаки с незапамятных времен помогают человеку пасти овец и защищать их от хищников. Хорошо обученные овчарки умеют управлять огромными отарами и выполнять команды, подаваемые свистом и жестами. Однако собаки Бигеев не имели ничего общего с овчарками. Они не реагировали ни на одну команду (кроме той, что говорила о скорой кормежке) и никому не подчинялись. Их роль, насколько я понял, заключалась в том, чтобы лаять на всё, что движется, будь то перепуганная лошадь, бегущий вдалеке заяц или проезжающий мимо пикап.

Меня предупреждали, что овцы Бигеев имеют репутацию «трудной отары», однако, даже когда мы ушли далеко от дома и затерялись среди пересохших русел ручьев, мне они все равно казались вполне вменяемыми (по правде говоря, мне их просто не с кем было сравнивать, поэтому мое мнение нельзя считать объективным). Проведя всю ночь в загоне, они шли очень бодро, и останавливались только для того, чтобы пощипать траву. Ягнята то и дело подпрыгивали, извиваясь в воздухе, как рыбы. Молодые бараны время от времени начинали резвиться и вставать на дыбы, но потом успокаивались и быстро догоняли стадо.

Когда овцы натыкались на тропу, они иногда выстраивались в ряд или, как говорят пастухи, нанизывались друг на друга, и, похлопывая ушами, переходили на бег. Бессмысленная гонка прекращалась, только когда один из лидеров отвлекался на сочную траву и останавливался. Форма стада менялась в зависимости от скорости движения: как только она снижалась, овцы рассредоточивались и выстраивались треугольником, самая широкая сторона которого смотрела вперед. Если овцам попадалась особенно вкусная трава, они переходили на очень медленный шаг и растягивались, словно участники акции протеста, в длинную, сравнительно ровную цепь. Как только скорость возрастала, овцы снова вставали друг за другом. Наблюдая за этими перестроениями, я быстро понял, как и почему появляются овечьи тропы: все дело в скорости.

Однако со временем я стал замечать, что даже двигаясь совсем уж медленно, они все равно сохраняли необъяснимую, даже идиотическую привязанность к тропе. Им нравилось идти по тропе, но только до тех пор, пока она не пересекалась с другой тропой. Если в этот момент я не успевал преградить им путь, они рассеянно сворачивали на новую тропу, вместо того чтобы идти по старой. Похоже, они просто любили ходить по любым тропинкам и их совершенно не интересовало, куда они ведут.

По словам фермера Уильяма Герберта Гатри-Смита, когда домашних овец перевозят на новое место, они сразу начинают протаптывать тропинки, чтобы чувствовать себя как дома. Он наблюдал за этим процессом собственными глазами, после того как в 1882 году приобрел в Новой Зеландии двадцать четыре тысячи акров невозделанной земли, построил там ранчо и начал разводить овец. Оказавшись в незнакомой местности, писал он, овцы первым делом начали «исследовать её и размечать… радиальными линиями, исходящими от основного лагеря». Овечьи тропы разбегались во все стороны, но всегда аккуратно огибали болота, скалы, волчьи ямы и топи. Освоение новых земель не обходилось без жертв: известно, что многих овец «поглотили заболоченные земли». В конечном итоге, тропы, которые приводили к участкам с густой травой, неизменно расширялись, а все бесполезные исчезали. Построение описанных Гатри-Смитом радиальных схем троп является совершенно обычном делом для овец; кстати, расходящиеся веером продавленные в земле дороги, или, как их еще называют, «полые дороги», появились в Месопотамии уже в Бронзовом веке и сохранились до сих пор.

Прочитав Гатри-Смита, я, кажется, понял, почему овцы настолько слепо доверяют тропинкам. В отсутствие пастуха только они могут вывести овец к воде, пище и овчарне, – другими словами, тропинки выполняют, как и в случае со слонами и муравьями, функцию внешней памяти. Точно так же, как нам кажется абсурдной сама идея строить дороги, которые ведут в никуда, так и овцам никогда не придет в голову, что тропа может завести их куда-то не туда, поэтому овцы просто следуют по ней и не сомневаются, что в конце пути их ждет что-то важное. Кроме того, протоптанные овцами тропы создают так называемые переходные или пограничные среды обитания, где произрастает особенно много видов трав и растений; Гатри-Смит обратил внимание на то, что в Новой Зеландии вдоль овечьих тропинок растут «такие сочные травы, как белый клевер, молочай, календула и щавель». Я не удивлюсь, если нечто подобное происходит и в Аризоне, где по моим наблюдениям, овцы тоже предпочитают пастись вдоль дорог и троп (при условии, что другое стадо не успело съесть там всю траву). Таким незамысловатым образом овцы приспосабливают окружающую среду под свои нужды.

* * *

В редкие минуты покоя тем утром я мог позволить себе насладиться прекрасными видами пустыни. Земля цвета карандашной стружки местами становилась то бледно-желтой, то пыльно-розовой, а то и вовсе черной. Повсюду росла жесткая желтая трава. Я вспомнил слова Джона Мьюра о том, как выглядит Центральная долина Калифорнии в конце мая: «Мертвая, сухая и хрустящая, словно все растения там были заранее высушены в печи». По пути мне то и дело попадались клубки травы перекати-поле, которые, как оказалось, и правда перекатываются по земле. Мои лодыжки были исколоты жесткими пучками травы, острыми, цвета старых ногтей на ногах, иголками низкорослых, не выше щиколотки кактусов и похожими на побеги бамбука веточками эфедры, которую чаще называют «мормонским чаем». Тень можно было найти только под раскачивающимися на ветру редкими можжевеловыми деревьями.

Наконец на северо-западе мне удалось разглядеть ветряную мельницу, которая издалека была похожа на крошечную оловянную игрушку. Пока я размышлял над тем, надо ли мне всё-таки разворачивать стадо, и если да, то как это сделать, овцы, словно реализуя заранее подготовленный коварный план, начали разделяться на две примерно равные группы. Я не успевал двигаться достаточно быстро для того, чтобы предотвратить раскол, поэтому мне не оставалось ничего иного, кроме как беспомощно наблюдать за развитием ситуации.

Одна группа начала спускаться по склону холма на восток, а вторая решила подняться на вершину холма и повернула на запад. Я исходил из того, что вожаки второй группы сами знают, куда идти, поскольку они выбрали более-менее правление направление – это была моя самая большая ошибка, – и поэтому основное внимание решил уделить первой группе, подумав, что если в нее вошли отстающие, то с ними будет проще справиться. Я быстро обежал их по широкой дуге и, выкрикивая проклятия, попытался развернуть их в сторону вершины холма. Однако, прежде бодрые и жизнерадостные, овцы внезапно замедлили шаг, словно их копыта налились свинцом. Они часто останавливались и с таким недоумением озирались по сторонам, словно их путь пролегал по незнакомым и полным опасностей землям. До смерти боясь потерять половину стада Биге-ев, я оставил замешкавшихся овец пастись на месте и бросился догонять вторую группу, которая, конечно, уже успела скрыться из виду.

Заросшая соснами и ровная как стол вершина холма была изрезана пересохшими руслами ручьев. За каждым деревом мне мерещились заблудшие овцы, и, хотя я отчетливо слышал звон колокольчиков, сами они словно испарились.

Внезапно краем глаза я заметил слева от себя какое-то быстрое движение и поначалу решил, что, должно быть, одна из собак наконец-то решила прийти мне на помощь.

Но присмотревшись, я понял, что это был койот. Навострив уши и слегка приоткрыв пасть, он, как самонаводящаяся ракета, стремительно скользил над поверхностью земли.

Я сразу представил себе обглоданные останки зарезанных койотом овец, и от этой мысли у меня засосало под ложечкой.

Я начал бегать по кругу и звать собак, хотя и не знал их клички. Затем я решил вернуться к оставленным внизу овцам, но, как и следовало ожидать, они за это время тоже успели исчезнуть. Все это напоминало дурацкий розыгрыш. Высунув язык, я в панике бегал туда-сюда, совершенно не понимая, что делать дальше.

Слово «паника» происходит от имени озорного козлоногого бога Пана, который своими истошными криками наводил ужас на пастухов и их скот. Только там, в Аризоне, я понял, что такое настоящая паника – это ослепительная вспышка, которая полностью заполняет ваш мозг и побуждает к совершению необдуманных поступков. Я взбежал на вершину холма и никого там, разумеется, не нашел. Потом так же безрезультатно снова спустился в долину и, потеряв всякую надежду, не придумал ничего лучшего, кроме как снова подняться на холм.

К десяти утра я умудрился потерять всех овец.

* * *

Думаю, неслучайно воспетый Феокритом, Мильтоном, Гёте, Блейком и Леопарди идиллический образ счастливого и беззаботного пастуха начал быстро разрушаться, стоило ему перенестись на бескрайние просторы Америки. В 1869 году Джон Мьюр, называвший себя «поэто-бродяго-геолого-ботаником, орнито-простаком и т. д.» все лето провел в компании ковбоев в Сьерра-Неваде. Он часто оставлял своих овец на попечении других пастухов, а сам бродил по округе и рисовал покрытые снегом вершины и сосны. Мьюр ненавидел овец (он называл их «саранчой с копытами») и безо всякого уважения относился к пастухам, которых считал грубыми, умственно отсталыми и психически неуравновешенными людьми. «Неделями, а то и месяцами, не видя ни единой живой души, – утверждал он, – пастух в конце концов оказывается на грани безумия, а то и вовсе сходит с ума». Арчер Гилфиллан, пастух с двадцатилетним стажем, с ним полностью согласен. «Учитывая всё, с чем сталкивается пастух по работе, удивление вызывает не тот факт, что некоторые из них сходят с ума, а то, что хоть кому-то из них удается сохранить рассудок».

Я начал понимать, что он имел в виду.

Посмотрев на юг, я заметил голубой пикап Бигеев, который медленно катился по грунтовой дороге. Неужели они заранее знали, чем все закончится, и поэтому незаметно следили за мной с самого утра? Я пошел навстречу машине, и когда мы поравнялись, Бесси опустила стекло пассажирской двери. Ее глаза и рот были широко открыты от удивления и растерянности. Она сказала что-то на дине бизаад, но заметив мое замешательство, просто спросила: «Где овцы?» Её голос дрожал от волнения. Я попытался объяснить всё жестами, но из этого ничего не вышло. Тогда Бесси выудила из висевшего у нее на шее расшитого узорами мешочка старый телефон-раскладушку, набрала чей-то номер и передала мне трубку.

– Да, что случилось? – спросила ее дочь Пэтти.

Я вкратце объяснил ей суть дела и перечислил основные события: разделение овец, свою растерянность, безумную гонку между двумя разбегающимися в разные стороны группами и т. д.

Я вернул телефон. Пэтти все перевела. Бесси со вздохом захлопнула крышку телефона и показала жестом, чтобы я садился в машину.

Мы ехали очень медленно. Гарри часто останавливался, после чего они выходили из машины и внимательно изучали свежие следы на земле. Во время одной из остановок я перебрался в грузовой отсек пикапа, чтобы занять более высокую и удобную позицию для наблюдения и не встречаться взглядом с Бесси. В матрилинейных и матрилокальных семьях навахо овцы традиционно принадлежат женщине, поэтому привязанность Бесси к своим овцам не вызывала у меня никаких сомнений. Кроме того, стадо говорит не только о достатке Бесси – в данном случае речь шла примерно о десяти тысячах долларов, – но также о ее трудолюбии и приверженности традициям. Потерянные мной овцы были живым наследством, которое она получила от своих предков, чтобы когда-нибудь передать его своим внукам.

Потратив час на бесплодные поиски, мы сдались и поехали домой. Там нас ждала Пэтти с двумя своими шумными детьми. Они сидели на диванах в светлой гостиной комнате. Пэтти перестала шикать на детей и поприветствовала меня.

– Сколько овец потерял? – спросила она.

– Всех до единой, – тяжело вздохнув, ответил я.

– Не переживай, такое случается сплошь и рядом, – сказала она. – Рано или поздно они всегда находятся. Может, одну овцу загрызет койот. Такое тоже бывает. Нам не впервой.

С собой Пэтти привезла переносной холодильник, доверху набитый сырыми скёрт-стейками – угощение для Гарри и Бесси, которые жили в часе езды от ближайшего продуктового магазина и не имели своего холодильника. Я сидел в гостиной и рассматривал стены, на которых висели старые семейные фотографии, календари и большой гобелен, привезенный недавно вернувшимся из армии одним из сыновей Бигеев, с изображением двух офицеров в колониальной военной форме, которые, сидя верхом на слоне, охотятся на тигра. Книжная полка была забита старыми номерами National Geographic. Диваны были аккуратно застелены покрывалами. По всей комнате носились мухи.

Через некоторое время я увидел за окном Гарри, который верхом на лошади гнал перед собой половину стада. Наблюдая за тем, как они торопливо забегают в загон, я почувствовал небольшое облегчение. Но расслабляться было рано – второй половине овец по-прежнему угрожали койоты.

После ланча мы вернулись в машину, но поехали не на запад, где я потерял овец, а на север – в сторону ветряной мельницы, которую я уже видел утром. Грунтовая дорога вела в центр долины.

Пэтти указала рукой в левую сторону и сказала, чтобы я больше не водил овец на запад. «Там на холмах они все словно сходят с ума», – пояснила она. Кроме того, добавила она, неопытный пастух может легко потерять их из виду среди деревьев и оврагов. Лучше водить их широкими кругами по периметру долины, которую я позже стал называть «салатницей». (Я вспомнил схему, нарисованную Бесси на песке. Она как раз была похожа на салатницу, разделенную дорогой на две половинки: ϕ).

Мы подъехали к мельнице, которая под мерное постукивание спрятанных внутри механизмов неторопливо выкачивала воду из-под земли. На флюгере красной краской было написано: Компания Аэромотор/Сан-Анджело, Техас/США. Рядом стояло корыто и цистерна с водой, за которой в тенечке прятались овцы.

Мы их сразу пересчитали. Все овцы были на месте. Ни одна из них, к счастью, не была съедена койотами. Собаки в полном составе лежали рядом. Волнение отступило, и я наконец смог вздохнуть спокойно. (Видимо, эти собаки не так уж бесполезны, подумал я).

Пэтти попросила меня отвести овец домой.

– Только медленно, – добавила она.

Я вылез из пикапа и обошел овец по кругу. Они добродушно смотрели на меня и, судя по всему, не испытывали никаких угрызений совести. Только у собак хватило такта отвести глаза, хотя как раз их было сложно в чем-то упрекнуть.

Когда овцы напились, мы отправились в обратный путь. Они, похоже, хорошо знали дорогу домой, поэтому я перекинул трость через плечо и неторопливо брел за ними по залитой солнцем долине. Жизнь пастуха снова стала казаться мне простой и беззаботной.

Когда мы наконец вернулись на участок Бигеев, я погнал овец в довольно высокий, примерно по плечо, загон, который был сделан из деревянных досок, металлолома и кусков брезента. Вторая половина стада уже поджидала нас в загоне и отчаянно блеяла. Мои овцы с энтузиазмом блеяли им в ответ. Стоило мне открыть дверь загона, как сразу же начался невообразимый хаос: запертые овцы попытались сразу же сбежать на волю, в то время как мои овцы не менее отчаянно стремились проникнуть внутрь. Никогда не думал, что своими глазами однажды увижу, как выглядит рой овец. Голодные ягнята прорвались к своим матерям и, путаясь под ногами, сразу начали тыкаться в вымя, не обращая никакого внимания на продолжающих забегать в загон взрослых овец. Несмотря на все мои усилия, две голодные овцы всё-таки умудрились сбежать. Я решил, что рано или поздно они прислушаются к стадному инстинкту и вернутся, но, к моему ужасу, этот инстинкт первым проснулся не у них: большая часть стада внезапно решила во что бы то ни стало последовать за беглецами.

Сбой, насколько я понял, произошел из-за того, что моя половина стада успела хорошо нагуляться и набить животы травой, тогда как овцы, которых нашел Гарри, провели полдня в загоне и сильно проголодались.

В итоге мои подопечные разбрелись по всему участку в поисках травы. Что бы я ни делал, возвращаться на место они не собирались; стоило мне подогнать их поближе к загону и открыть ворота, как вожаки сразу поднимали головы и галопом уносились прочь, увлекая за собой все стадо. В конце концов две мятежные овцы соизволили вернуться в загон, но произошло это только после того, как они до отвала наелись и успокоились. Это был последний урок, который мне пришлось усвоить. Как сказал Мьюр: «Овцами, как и людьми, невозможно управлять, если они голодны».

* * *

За тысячи лет пастухи и их подопечные успели неплохо приспособиться друг к другу. Постоянное общение предопределило особенности их поведения и даже изменило внешний вид: пастухи заинтересованы в том, чтобы овцы быстро набирали вес, в то время как овцы вынуждают их постоянно поддерживать хорошую физическую форму. Если пастухи во все времена избавлялись от овец (проще говоря, забивали их на мясо), которые не желали следовать за стадом, то овцы избавлялись (доводя до безумия или депрессии) от пастухов, не умевших ими управлять.

Однажды утром Бесси понадобилось куда-то отъехать по своим делам, поэтому она отправила Гарри пасти овец, а мне поручила приготовить обед. Оставив бобы вариться на медленном огне, я вышел на улицу, чтобы понаблюдать за работой Гарри. К моему удивлению, при нем овцы вели себя совершенно спокойно и подолгу щипали траву, стоя на одном месте, тогда как со мной они становились суетливыми как мухи. Будучи слишком старым для долгих пеших прогулок, Гарри сидел верхом на гнедом жеребце с белой звездой на лбу. Он неторопливо объезжал стадо, притормаживая вожаков и подгоняя отстающих. Его жеребец переставлял ноги с грациозностью профессионального танцора и за все время ни разу не перешел на рысь. Когда одна из овец отбивалась от стада, Гарри обычно за ней возвращался, но иногда мог и не обратить на неё никакого внимания, если был уверен в том, что именно эта овца сама рано или поздно догонит стадо.

За сотни лет пастухи придумали массу хитроумных способов управления стадом. Во многих странах пастухи издавна обучают козлов или кастрированных баранов выполнять голосовые команды, а чтобы вожака было проще найти в большом стаде, ему на шею вешают колокольчик. Впервые эта традиция упоминается в трактате Аристотеля «Истории животных». В 1873 году британский писатель и редактор Томас Байуотер Смитис записал подслушанную где-то забавную историю, которая могла бы стать ночным кошмаром для любого пастуха, если бы не имела счастливого финала: один человек однажды увидел, как на берегу реки Иордан несколько тысяч овец из разных стад сбиваются в одну огромную кучу. «Ситуация казалась безвыходной, – писал Смитис. – Но стоило каждому из пастухов позвать своих овец, как они тотчас узнали знакомые голоса и, быстро выбравшись из кучи, последовали за своими хозяевами».

Конечно, за три недели работы пастухом я физически не мог обучить овец никаким командам. Я был низведен до роли доброжелательно настроенного хищника, который думал, что перегоняет их туда, куда считает нужным. Впрочем, даже за это время я успел освоить несколько трюков. Я избавился от стремления контролировать все их действия, потому что, как однажды сказал владелец овечьего ранчо Морони Смит, «суетливый пастух может довести всех овец до истощения». Я научился различать своих овец; я дал им клички и изучил их индивидуальные особенности, что позволяло мне предугадывать их действия. Я узнал, по какой причине некоторые овцы предпочитают плестись сзади – они просто занимают свою нишу, доедая то, что упустили из виду более активные вожаки. Я узнал, что отставшие от стада овцы чаще всего теряются в тех случаях, когда они сбиваются в группу, достаточно большую для того, чтобы чувствовать себя в безопасности[11]. И еще я узнал, что выпуская овец утром из загона, очень важно сразу направить их в нужном для себя направлении, потому что от первых ста шагов зависит то, по какой траектории они пройдут следующую тысячу шагов. Социологи называют этот феномен «зависимостью от тропы».

Также я узнал, почему отдельные овцы теряются особенно часто. Некоторые из них, в первую очередь Морда С Колючкой – старая сухопарая хромая овца, к левой щеке которой намертво прицепилась большая колючка, пропадали на постоянной основе. Сначала все это мне казалось каким-то недоразумением, но потом я понял, что они действовали весьма расчетливо. Все овцы хотят как можно больше времени тратить на еду и как можно меньше времени на ходьбу (что, в свою очередь, снижает вероятность быть съеденной). В большинстве случаев «прятки» обречены на провал, поскольку я скорее всего замечу пропажу и верну заблудшую овцу в стадо, а значит, она будет вынуждена больше ходить и меньше есть. Однако в пустыне растет много растений и все они имеют разную пищевую ценность. Конечно, трава составляет основу рациона овец, но сами они предпочитают питаться карликовой полынью, полевыми цветами и особенно – юккой (увидев юкку, даже самые ленивые овцы переходят на бег). Время от времени беглецам удается найти эту высококалорийную пищу. Однажды Морда С Колючкой, как я ее назвал, взбунтовалась и увела за собой сразу шестерых овец в заросли полыни. По достоинству оценив важность сделанного ей открытия, я развернул стадо и повел его за бунтаркой. Таким образом, вечный аутсайдер на полчаса превратился в прозорливого лидера.

И, наконец, самое главное – я понял, что без крайней необходимости пастух никогда не должен перегибать палку и слишком сильно давить на овец. Узнав, к чему их тянет как магнитом, я научился управлять стадом, не вызывая у овец ненужного стресса. Как писал Смит, опытный пастух не запугивает и не терроризирует овец, а «вызывает у них желание сделать то, что ему нужно», и в этом, добавил он, заключается «секрет успешного обращения со всеми животными».

* * *

В молодости Земля казалась мне тихим и спокойным местом, в котором до появления человека поддерживался идеальный, почти божественный баланс. Но стоило мне получше изучить тропинки, как от этой иллюзии не осталось и следа. Сейчас я воспринимаю Землю в качестве арт-объекта, в создании которого принимали и принимают участие триллионы живых существ. Овцы, люди, слоны, муравьи, – все мы в течение жизни непрерывно меняем окружающий нас мир. Когда мы строим ульи и гнезда, глинобитные дома и небоскребы, мы меняем облик планеты. Когда мы едим, мы превращаем живую материю в отходы. Когда мы ходим, мы протаптываем тропинки. Вопрос не в том, меняем мы нашу планету или нет, а в том, как мы это делаем.

Когда вы пасете овец, которые порой мне напоминали живые газонокосилки, этот вопрос становится особенно острым. Хотим мы того или нет, но опытный пастух вместе со своим стадом может до неузнаваемости менять ландшафты, как в лучшую, так и в худшую стороны. Гатри-Смит в своей книге «Тутира» писал, что за сорок лет превратил заросшие папоротником и бурьяном земли в превосходное овечье ранчо. Овцы протоптали в зарослях папоротника и мануки сеть тропинок, по которым вода начала уходить из болот, благодаря чему появились все необходимые условия для бурного роста туземных растений, например плакучего риса, вдоль тропинок. Осушенные торфяники со временем утрамбовались и стали пригодны для выращивания травы. Благодаря овечьему навозу на бесплодных почвах и голых, продуваемых всеми ветрами холмах появился плодородный слой земли. Овцы даже соединили вершины холмов «виадуками» и вытоптали «спальные полки» на склонах холмов. Год за годом они упорно расширяли свое жизненное пространство и приспосабливали его под себя.

Однако Гатри-Смит предупреждал, что если пастух не будет проявлять осмотрительность, то эффект может быть прямо противоположным. Если они будут часто ходить по одним и тем же тропинкам, то земля вскоре станет «твердой как железо» и на ней перестанет расти трава. Но самой большой проблемой остается чрезмерный выпас скота, последствия которого подробно описаны в книге Элинор Г. К. Мелвилл «Чума овец». Бездумное разведение овец может привести к полной деградации земель. Когда на одной территории пасется слишком много овец, они не просто съедают всю траву, а вырывают ее с корнем. В сухом теплом климате это приводит к тому, ученые называют «овечьим опустыниванием». Этот процесс идет по нарастающей: в нормальных условиях трава создает тень и удерживает влагу, но если она не успевает вырастать заново или становится слишком низкой, то почва начинает пересыхать. В результате обычные для этой местности травы исчезают, и на их месте начинают расти более приспособленные к засушливому климату, и потому несъедобные для овец растения. Когда новые, покрытые колючками растения полностью захватывают территорию, а овцы доедают остатки съедобной травы, круг замыкается: лишившись пищи, овцы начинают массово гибнуть от голода.

По словам Мелвилл, после того как в шестнадцатом веке испанцы, несмотря на протесты коренного населения, начали разводить овец в долинах Валье-дель-Мезкиталь, на месте бескрайних лугов и дубовых лесов стали расти только мескитовые деревья, кактусы и чертополох. К концу века, писала Мелвил, «превосходные пастбища 1570-х годов превратились в заросшие кустарником пустоши».

В 1930-х годах Бюро по делам индейцев посчитало, что этот процесс затронул ту часть резервации навахо, где сейчас проживает семья Бигеев. В период с 1868 по 1930 годы численность навахо выросла в четыре раза. В это же время стремительно росло поголовье коз и овец, которых навахо традиционно перегоняли по одному и тому же маршруту – зимой на юг, летом на север. Долго это продолжаться не могло – почва в конце концов начала пересыхать, и сочные съедобные травы уступили место чихотной траве, змеиной траве, русскому чертополоху и астрагалу. Федеральные власти были уверены, что только резким снижением поголовья домашнего скота можно предотвратить опустынивание большей части резервации.

В те времена Бюро по делам индейцев возглавлял Джон Кольер – добропорядочный человек с непростой судьбой. Он родился и вырос в Атланте, а образование получил в Нью-Йорке и Париже. Всю жизнь Кольер романтизировал индейцев навахо, называя их «островом аборигенной культуры в монотонном море машинной цивилизации». Однако это не мешало ему считать, что применяемый индейцами традиционный способ выпаса овец заметно уступал научно обоснованным правилам пастбищного содержания скота. Если Кольер и его коллеги прекрасно понимали, что индейские пастбища до предела истощены, то сами навахо были уверены, что нехватка травы была вызвана необычно сильной засухой (и действительно, изменение климата к тому времени уже успело превратить прерии Оклахомы в пыльные пустыни). Некоторые старейшины придерживались мнения, что засуха – это наказание за отступление от религиозных традиций. По иронии судьбы это означало, что план Кольера по истреблению овец должен был еще больше разозлить духов и усилить засуху.

Навахо, поселившиеся на этих землях за сотни лет до появления Кольера, по понятным причинам были недовольны тем, что какой-то белый чужак из Джорджии учит их разводить овец. Некоторые советники Кольера, в частности лесничий Боб Маршалл, призывали его учитывать метафизические представления индейцев, особенности их семейного уклада и глубокие знания местной природы.

Однако Кольер не внял советам и ввёл драконовскую систему сокращения поголовья домашнего скота, в результате чего были истреблены тысячи овец, коз и лошадей. Туши животных либо оставались гнить под открытым небом, либо обливались керосином и сжигались. В итоге общее поголовье скота снизилось вдвое. Более того, решив «модернизировать» традиционную систему выпаса, Кольер разбил земли навахо на восемнадцать пастбищных «районов», что привело к исчезновению привычных кочевых маршрутов, благодаря которым навахо приспособились к суровому и изменчивому климату. Совет племени навахо принял ряд резолюций, призванных остановить Кольера, но тот воспользовался правом вето, которым его наделил Конгресс. Недовольные произволом индейцы начали оказывать яростное сопротивление и жаловаться в Конгресс. В конце концов в 1945 году Кольера отстранили от власти, а его план по сокращению поголовья скота был спущен на тормозах. Многие навахо хорошо помнят те времена и считают их периодом культурного геноцида.

Сейчас кажется очевидным, что основная проблема заключалась не в том, что у навахо в 1930-х годах было много овец, а в том, что на их землях проживало слишком много людей. Как справедливо заметил историк Ричард Уайт, стремительный рост численности навахо совпал с притоком на их земли большого числа белых и латиноамериканских скотоводов. За то время, что численность навахо выросла в четыре раза, общая численность населения Аризоны увеличилась в шестьдесят семь раз. В 1930-х годах правительственные чиновники неоднократно предупреждали навахо о том, что они рискуют угодить в мальтузианскую ловушку. При этом, отметил Уайт, никто и никогда не предлагал англосаксам перестать вторгаться на земли навахо или замедлить естественный прирост белого населения. Кольер, как и другие федеральные чиновники, не желая выделять индейцам дополнительные пастбища, предпочли уничтожать их скот и разрушать традиции. Пытаясь сохранить в первозданном виде земли навахо, Кольер в конечном итоге наглядно продемонстрировал худшие черты империализма – невежество, идею расового превосходства и жестокость. Несмотря на все его усилия, или, возможно, отчасти благодаря им, пастбища продолжили приходить в негодность.

По сути, Кольер считал, что его работа заключается в том, чтобы пасти пастухов: чтобы его план сработал, ему нужно было убедить умных, свободомыслящих людей изменить свои традиции и пожертвовать значительной частью богатств. Безусловно, с этой деликатной задачей сами навахо справились бы куда лучше. Возможно, как предполагали некоторые, вожди навахо должны были бы предложить своему народу заключить некий общественный договор, в основе которого бы лежала безусловная вера навахо в хожо (гармонию). Более того, любой навахо, выросший среди овец и с детства привыкший их пасти, понял бы основную аксиому пастушества: мудрый пастух может изменить траекторию движения стада, но в конечном счете он должен подстраиваться под нужды стада, а не оно под него.

Прошло две недели. Наступил июнь. Небо стало синим, как пламя в газовой горелке. Жара усилилась, овцы совсем обленились, а моя работа заметно упростилась. Около двух часов дня все стадо собиралось в тени большого можжевелового дерева на сиесту. Ягнята – они еще не были острижены, – особенно сильно страдали жары. Иногда они, как пьяные, просто валились с ног и щипали траву, опираясь на локти. То тут, то там я находил в траве белые клубки шерсти. Когда я пугал овец – иначе их невозможно было сдвинуть с места, – у них словно вырастали ноги: они вскакивали и бежали дальше. К трем часам дня овцы успевали настолько ошалеть от жары, что всю дорогу до дома мне приходилось гонять их от одного тенистого дерева к другому.

Однажды утром, ближе к концу моего пребывания в поместье Бигеев, когда я уже начал немного верить в свои пастушеские способности, Гарри и его дочь Джейн привезли на пикапе пять белых ангорских коз.

После того как козы были выпущены в загон, я подошел поближе, чтобы взглянуть на них, но к своему удивлению увидел там только овец. Затем мое внимание привлекло нечто-то совершенно сверхъестественное. Чуть в сторонке стояли пять странных существ, похожих на овец, но только более белых и блестящих. У них были слегка раскосые глаза и тонкие конечности, а с подбородков свисали длинные курчавые бороды. Они заметно нервничали. Я подумал, что загон должен был напоминать им тюрьму в чужой стране. Если туповатые овечьи морды и мускулистые плечи, без сомнения, выглядели весьма брутально, то козы были похожи на беспомощных и растерянных пришельцев.

Позже я узнал, что ангорские козы очень высоко ценятся многими навахо. Сама порода была завезена в Америку из Турции, столица которой – Анкара дала ей свое название. Это древняя порода упоминается в Книге Исхода, однако навахо начали массово разводить ее только на рубеже двадцатого века, когда мохер – пряжа из длинной шелковистой шерсти ангорских коз, – стал цениться выше обычной овечьей шерсти. В наши дни производимый индейцами навахо мохер считается одним из лучших в мире.

На следующее утро, когда Бесси выпустила коз из загона, я сильно волновался, но был готов к любым неприятностям; Джейн сказала, что ее семья и раньше пыталась разводить коз, но бросила эту затею, потому что их было слишком сложно пасти. Первые несколько секунд после открытия ворот прошли спокойно. Козы выстроились в ряд и вслед за овцами гуськом вышли из загона. Затем собаки, подозрительно принюхавшись, обнаружили чужаков и принялись злобно на них лаять. Козы тут же впали в панику и, бешено вращая глазами, начали испуганно шарахаться от собак. Мы с Бесси громко закричали на собак и даже несколько раз замахнулись на них палками, после чего те наконец немного успокоились и растерянно посмотрели на нас.

Многие люди говорили мне, что козы обычно идут впереди овец, однако мои козы предпочитали плестись сзади. Иногда они отставали настолько сильно, что мне приходилось возвращаться и подгонять их. Задумчивость и нерешительность коз, вероятно, объяснялась вполне понятным страхом перед собаками, которые в течение дня то и дело забывали утренний урок и, почувствовав запах непохожих на овец животных, начинали яростно на них набрасываться.

Пугливость коз выбивала меня из колеи. Это было похоже на то, как если бы я неделями учился жонглировать тремя резиновыми шарами, а потом кто-то бы незаметно подменил мне один из шаров мячом для гольфа. Когда по пути в покрытую густыми травами долину мы спускались в каньон, козы задерживались в тех местах, мимо которых равнодушно пробегали овцы, вставали на задние ноги и начинали обгладывать цветущие кусты и низкорослые деревья. Едва уловимые особенности их поведения заставили меня осознать, насколько сильно я привык полагаться на свою способность интуитивно угадывать намерения овец.

Малейшая невнимательность в любой момент могла обернуться катастрофой. На следующий день, когда стадо добралось до конца долины, овцы, как обычно, узнали мельницу, свернули на тропу и поскакали к водопою. Но козы – то ли впервые увидев мельницу, то ли не почувствовав запах воды, – заартачились. Я решил последовать за овцами, поскольку, оставшись без присмотра, они разбредались кто куда и часто заходили на соседскую территорию. (Эту землю патрулировал на чёрном пикапе молодой человек из племени навахо, который пару раз ругал меня за то, что я вторгся на пастбище его семьи). Я наивно полагал, что козы либо последуют за нами, либо останутся на месте.

Когда козы так и не показались на водопое, я взбежал на холм и увидел вдалеке тонкие высоко поднятые хвосты. Затем я побежал назад, собрал овец и вернулся к тому месту, где оставил коз, но, как вы догадались, их там уже не было. Солнце припекало все сильнее, заставляя ягнят опускаться на колени. Многие овцы спрятались в тени высокого дерева. Я оставил их там и оббегал вдоль и поперёк всю долину в поисках пропавших коз. Я искал их несколько часов. Сгорая от стыда, я привел овец домой и сообщил Бесси и Гарри, что козы исчезли.

– О, – только и сказала Бесси, после чего мы втроём забрались в машину.

Все вернулось на круги своя: я, как и в первый день работы пастухом, стоял в кузове пикапа, напряжённо всматривался вдаль, но ничего, кроме мерещившихся мне за каждым деревом коз, так и не увидел. Время от времени Гарри вылезал из грузовика и подолгу рассматривал едва различимые следы сбежавших от меня коз.

Часть 3

Охота

Через несколько дней, вернувшись в Нью-Йорк, я позвонил Гарри и с облегчением узнал, что все пять коз были найдены живыми и здоровыми и благополучно возвращены домой.

Мастерство Гарри поразило меня. Я и сам неоднократно пытался разыскать отбившихся от стада овец и коз, но ни разу в этом не преуспел. На ровной, словно присыпанной тальком поверхности пустыни, остаются на удивление четкие, разбегающиеся во все стороны отпечатки копыт, однако я так и не научился отличать свежие следы от старых. А вот Гарри умел читать следы безошибочно. Он частенько выпускал овец из загона и занимался дома своими делами, а потом, ближе к вечеру, седлал лошадь и отправлялся на поиски, которые не занимали много времени.

Тропинки хранят много информации, но чтобы ее расшифровать, необходимо выучить язык, на котором она записана. Аборигены Австралии, которых многие считают лучшими следопытами в мире, учат своих детей ходить по следу едва ли не с самого рождения. По словам Томаса Магарея, переехавшего в Южную Австралию в 1850-х годах, коренные австралийки учили своих детей выслеживать добычу, помещая перед ними маленькую ящерицу; ящерица убегала, а ребенок настойчиво ползал за ней до тех пор, пока она не исчезала из виду. Ребенок оттачивал мастерство на ящерицах и одновременно привыкал замечать «бегающих по земле жуков, пауков, муравьев, сороконожек, скорпионов и прочих сказочных существ». Забавы ради люди из племени Пинтупи рисовали пальцами на песке поразительно точные дорожки следов самых разных животных.

В Африке, в пустыне Калахари, юноши из племени Кунг изучают следы животных, расставляя ловушки на мелкую дичь. Чтобы поймать животное, нужно уметь прогнозировать его поведение, а самый простой способ предсказать следующий шаг животного – это найти его тропу. Простейшие ловушки вроде волчьих ям и силков называются «слепыми». Так, например, охотники из кенийского племени Ндоробо роют на слоновьих тропах глубокие ямы, на дно которых иногда ставят колья. Гениальное изобретение: они находят тропу, «читают будущее слонов» и, подобно Тесею, сражавшемуся с Минотавром, используют главное преимущество этих животных – огромную массу – против них самих.

Преследование зверя по тропе или отчетливому следу эволюционный биолог Луис Либенберг называет «простым выслеживанием». Либенберг потратил годы на изучение такого способа охоты, практикуемого представителями племени Кунг, как «охота настойчивостью», которая требует очень продвинутых навыков следопытства. Набравшись опыта, бушмены переходят к более «утонченной» технике, называемой «систематическим выслеживанием», в ходе которого охотник идет по плохо различимому и прерывающемуся следу. Наконец, самую сложную технику Либенберг называет «созерцательным выслеживанием». В этом случае следопыт по крайне скудным и косвенным признакам определяет, в каком направлении двигался зверь, и таким образом находит продолжение прерванной цепочки следов.

В своей книге, изданной в 1990 году, «Искусство трекинга: происхождение науки» Либенберг утверждает, что тщательное исследование техник выслеживания диких животных могло бы разрешить известный эволюционный парадокс: каким образом человеческий мозг развил способность мыслить научно – что, в свою очередь, привело к взрывному росту знаний и технологий, – если научное мышление не требовалось древним охотниками и собирателям для выживания? Совершенно очевидно, что люди эволюционировали вовсе не для того, чтобы однажды создать модель строения атома; эволюция, как говорится, ничего не планирует заранее. Но тогда почему у нас развились способности, необходимые для занятий наукой, но совершенно не нужные для выживания? Ответ Либенберга прост: трекинг – это наука. Искусство трекинга, утверждает он, это наука, освоение которой требует качественно тех же самых интеллектуальных способностей, что и современная физика или математика. Знаменитый астрофизик Карл Саган, который часто писал о племени кунг, с ним соглашается. «Научным мышлением мы обладаем изначально, – писал он. – Развитие необходимых для трекинга навыков дает огромное селективное преимущество. Группы, неспособные это понять, получают меньше белка и оставляют меньше потомства. Те же, кто имеет склонность к науке, кто способен терпеливо наблюдать, кто заботится о пополнении запасов пищи, особенно богатой белком, и живет в более сложной и разнообразной среде, те люди и их потомки неизменно процветают».

Эта теория является ответвлением от более старой, но до сих пор горячо оспариваемой теории, называемой охотничьей гипотезой, которая утверждает, что охота на крупную дичь заметно повлияла на развитие человеческого языка, культуры и технологии. У меня есть сомнения относительно обеих теорий. Либенберг, в частности, заходит слишком далеко, приравнивая науку – сложную стандартизированную систему знаний, – к совокупности развитых аналитических навыков и воображения (то, что он называет «гипотетико-дедуктивным рассуждением»), которые в конечном итоге позволили людям развить кодифицированную систему знаний, коей и является наука. Трекинг едва ли был единственным аспектом доисторической жизни, который требовал такого набора навыков и воображения; если трекинг – это доисторическая форма физики, то сбор растений – это ранняя форма ботаники, а приготовление пищи – предшественник химии.

Тем не менее, в этих теориях есть зерно истины: охота – это, бесспорно, одна из фундаментальных человеческих традиций, оказавшая на нас огромное влияние. Животных, которых сейчас мы считаем домашними или подопытными, в далеком прошлом мы рассматривали в качестве хищников либо добычи. Чтобы понять роль, которую тропы играют на Земле – увидеть, что они несут – жизнь или смерть – я должен был посмотреть на них глазами охотника.

* * *

До тех пор, пока я не начал изучать этот вопрос, весь мой охотничий опыт сводился к несколькими утренним часам, проведенным в детстве в охотничьей будке на ранчо моего деда в Техасе (я просто тупо смотрел на темно-синее предрассветное небо). Итак, я начал искать опытного охотника. Один знакомый порекомендовал мне человека из Алабамы по имени Рики Бутч Уокер. Я написал Уокеру на электронную почту, и вскоре получил от него лаконичное резюме, из которого узнал, что за всю жизнь он подстрелил из лука 114 белохвостых оленей, причем семерых из них он убил в этом сезоне. Он не использовал приманку и собак, и никогда не охотился с ружьем, отчасти потому, что ему не нравился грохот выстрела. (Он написал, что служил Национальной гвардии командиром стрелкового взвода и оружие ему порядком осточертело). Ну и самое главное – по крайней мере для меня, – он охотился ради еды, а не трофеев.

Уокер любезно согласился поселить меня на выходные в свободной спальне и взять с собой на охоту, поэтому вскоре я вылетел в Хантсвилл. В аэропорту, внизу у эскалатора, ведущего к месту выдачи багажа, меня поджидал огромный суровый мужчина. Его гладко выбритая голова сияла в свете катодных ламп. Казалось, что каждое утро он прикладывает бритву к затылку и одним движением срезает все волосы на голове и лице. Вместо бровей у него были две мощные складки. Ярко-голубые глаза Уоке ра были сильно прищурены, поэтому было непонятно, улыбается он или хмурится. Мы пожали друг другу руки. Он взял одну из моих сумок, и я увидел у него на футболке слоган бренда охотничьей одежды Mossy Oak: «Это не страсть. Это одержимость».

На улице было пасмурно и тепло. Мы бросили вещи в кузов красного пикапа «Форд» и забрались в кабину. Уокер выехал на шоссе, которое вскоре пересекло широкую неторопливую реку Теннесси. Когда Уокеру пришло сообщение от кузена, я громко прочитал его вслух: «Сегодня получилось 1800 фунтов кукурузы. 36 мешков. Легко привез их на своем маленьком трейлере».

Его кузен, очевидно, собирался использовать кукурузу в качестве приманки для оленей, чего сам Уокер никогда не делал. Он предпочитал давать оленю шанс. «Мне нравится делать это честно, – сказал он. – Если олень сможет увернуться от стрелы, выпущенной с тридцати ярдов, – значит, ему повезло. Но если нет, я положу его в морозилку и съем». Круглый год крупная дичь для него была практически единственным источником мяса. Если у него появлялись излишки, он раздавал их своим пожилым соседям.

Когда мы приблизились к городу Моултон, недалеко от которого жил Уокер, в свете наших фар промелькнул койот. По дороге Уокер успел показать мне некоторые из двадцати шести установленных им мемориальных досок. Как минимум семь поколений его предков жили в этой местности, а учитывая, что что в его жилах также текла кровь крики и чероки, то и того больше.

После того как президент Эндрю Джексон в начале девятнадцатого века изгнал из Алабамы почти всех индейцев племени чероки и крики, правительство штата ввело штрафы за торговлю с представителями этих племен, поэтому все, кому удалось избежать высылки, довольно быстро ассимилировались. Предки Уокера, многие из которых были смешанными или чистокровными чероки, стали называть себя «черными ирландцами». Они были гордыми, независимыми людьми, которые жили за счет земли, никогда не зарабатывали много денег и нередко вступали в смешанные браки. Уокер шутил, что его генеалогическое древо больше похоже на «семейный венок», потому что у его прапрадедушки и прабабушки были одни и те же бабушки и дедушки, хотя на поверку этот факт не является настолько скандальным, насколько может показаться на первый взгляд: брат и сестра вступали в брак с сестрой и братом из другой семьи, а затем их дети (двоюродные братья и сестры) женились друг на друге. Уокер сказал, что и сам был бы не против жениться на двоюродной сестре, однако такой шанс ему не представился.

В шестьдесят три года он уволился с должности директора программы обучения индейцев в школах округа Лоуренс, чтобы посвятить все свое время охоте с луком и изучению местной истории. Он издал четырнадцать книг, восемь из которых были напечатаны издательством Bluewater Publications из города Кил-лен, штат Алабама. «Про историю я могу говорить до бесконечности, – предупредил он. – Я помешан на истории».

Его знания были действительно глубокими, порой даже избыточными. Он мог вспомнить какой-то произвольный факт – например, год постройки местного суда, а затем погрузиться в какие-то невообразимые генеалогические, географические и лингвистические дебри Старого Доброго Юга. Как-то раз я даже заснул в машине, слушая монолог об индейских тропинках, которые непостижимым образом привели Уокера к воспоминаниям об уроженце этих мест и герое нацистской Олимпиады Джесси Оуенсе. Никогда прежде я не встречал белого американца, который был бы настолько крепко привязан к небольшому клочку земли. Казалось, он знал историю каждого кирпича своего родного города. Но если бы он отъехал миль на семьдесят от дома, то оказался бы в самой настоящей терра инкогнита.

– Я знаю только историю этой небольшой местности, – сказал он. – История других мест мне неизвестна.

О широких четырехполосных дорогах Уокер мог рассказывать часами. Так, в шоссе № 41 он видел Старую Джаспер-Роуд – проселочную дорогу, которая некогда связывала Таскалусу с Нэшвиллом. Когда мы свернули на Байлер-Роуд, Уокер сказал: «Раньше эта дорога называлась Старой бизоньей тропой. Говорят, по ней можно было скакать на лошади галопом и не беспокоиться о ветвях деревьев и других препятствиях».

До того, как бизоны были едва ли не полностью истреблены железными дорогами и огнестрельным оружием, они обитали почти на всей территории Северной Америки от побережья до побережья и постоянно трансформировали ландшафты. Американские бизоны (это их точное название), подобно слонам, обычно ходят гуськом и могут преодолевать большие расстояния. Однако, в отличие от слонов, они также могут сбиваться в гигантские стада; в 1871 году полковник Р. И. Додж однажды наткнулся на стадо, которое, по его оценкам, растянулось на двадцать пять миль в ширину и пятьдесят миль в длину. Проводя жизнь в бесконечных поисках травы, воды и минералов, они протаптывали на склонах холмов и вдоль рек пологие тропы, прозванные «бизоньими площадками». Там, где они останавливались на отдых, появлялись пологие ямы и неглубокие пруды. Они с одинаковым успехом вытаптывали и прерии, и осиновые рощи. Некоторые их тропы были едва заметны, в то время как другие были настолько глубоки, что, передвигаясь по ним, бизоны терлись плечами об стены. (Некоторые из этих троп, все еще видимых на аэрофотоснимках, настолько глубоки, что геологи ошибочно принимали их за следы движения древних ледников). Упомянутая Уокером Старая бизонья тропа когда-то соединяла город Моултон с огромным соляным месторождением под названием Бледсоуз-Лик, где в 1769 году охотник по имени Айзек Бледсоу встретил несколько тысяч бизонов. В том месте, вокруг естественных источников соли, бизоны создали разветвлённую сеть троп, отдаленно напоминающую схему парижских проспектов.

Как это часто бывает с бизоньими тропами, этот участок Старой бизоньей тропы проходит по водоразделу между двумя реками. Бизоны обычно протаптывали тропы вдоль водоразделов в тех местах, где было проще всего пройти. Как и слоны, они также искали и находили самые низкие перевалы в горах. Когда Даниэль Бун прокладывал «Дорогу диких мест», он шел по тропе индейцев племени чероки и шауни, которые, в свою очередь, вслед за бизонами ходили по Камберлендскому перевалу. В своей книге «Восхождение с равнин» Джон Макфи упоминает геофизика Дэвида Лава, который рассказал ему о том, что бизоны открыли так называемый «трап» – геологический грабен, который был «единственным местом во всех Скалистых горах, по которому можно было попасть с Великих равнин на вершину гор, не карабкаясь по отвесным склонам и не проходя через туннель». Этот трап идеально подходил для железной дороги «Юнион Пасифик», которая должна была связать индустриальный Восток с Диким Западом.

Географ А. Б. Гульберт писал, что бизоны «несомненно проложили своими копытами множество наших дорог, каналов и железных дорог». Однако, этот чисто телеологический подход – от бизоньих троп до автомобильных и железных дорог, – сильно принижает роль человека в создании транспортных артерий. Во многих районах бизоньи тропы разбегались во все стороны, предлагая массу вариантов движения, но мало сколь-нибудь осмысленных направлений – в архивах сохранилось множество сообщений о первопроходцах, заблудившихся в «лабиринтах» бизоньих троп. В некоторых местах этих троп вообще не было. Теперь уже ясно, что многие путешественники, восхищавшиеся «удивительной прозорливостью» бизонов, например, Льюис и Кларк, имели индейских проводников, которые прекрасно знали, по каким тропам бизонов (или другой дичи) можно ходить, а какие следует игнорировать, либо сами прокладывали тропы в тех местах, где не было звериных тропинок.

Дальнейшая судьба бизонов хорошо известна. По мере роста спроса на их шкуры, из которых делались шубы и ремни, все больше белых охотников устремлялось на запад по железной дороге, причем нередко они стреляли по бизонам из вагонов прямо на ходу. Кроме того, бизоны часто попадали под поезд; услышав звук приближающегося состава, они с испугу бросались ему наперерез и гибли под колесами.

Уничтожая бизонов, федеральное правительство руководствовалось чудовищной по своей жестокости логикой: власти решали одну проблему (бизоны поедали ценные травы и растения, засоряли пруды и повреждали поезда), и одновременно упрощали решение второй (истребление бизонов лишало индейцев Великих равнин их основного источника пищи и вынуждало отказываться от кочевого образа жизни). Президент Улисс С. Грант писал в 1873 году, что он «не будет всерьез сожалеть о полном исчезновении бизонов в наших западных прериях», поскольку их исчезновение может повысить зависимость коренных жителей Америки «от продуктов, выращенных на земле и работы по найму» (то есть от сельского хозяйства и капитала). В 1870-х годах были убиты миллионы бизонов, и уже к 1880-м годам они стали большой редкостью. Горы костей, похожие на снежные сугробы, отвозились на Восток, где из них делали удобрения и прекрасный костяной фарфор. Они ушли, но их тропы сохранились до сих пор.

На улице уже стемнело, когда мы подъехали к огромному двухэтажному дому, который Уокер построил своими руками.

– У меня дома семь уборных, – не скрывая гордости, сказал он, когда мы вышли из гаража. – Всю сантехнику делал сам.

Он быстро провел меня по многочисленным комнатам, не забывая заходить в уборные и спускать воду в неиспользуемых унитазах, чтобы трубы не пересохли. Он был разведен (целых пять раз, между прочим), все его дети выросли и разъехались, так что жил он там один. На втором этаже он достал ламинированную карту местности и разложил ее на полу. Карта была невероятно подробной; при ширине около восьми футов, она охватывала менее двадцати двух миль. Каждый холм и ложбина имели свое название: Заросшая Гора, Кедровая гора, Ложбина Сахарного Лагеря.

– Считай это была моя детская игровая площадка, – сказал он. – Я обошел все ручьи и ложбины в этом районе. Ни разу не заплутал.

Уокер всю свою жизнь так или иначе занимался охотой и собирательством. Он показал, где обычно копал женьшень, где ловил рыбу и искал грязевых черепах. Еще мальчишкой он бродил по этим лесам со своей собакой по кличке Блю Джон и охотился на опоссумов, кроликов и енотов. Он ставил капканы на норок и рысей. Какую бы добычу он ни приносил домой – оленя, сурка, опоссума, енота, ондатру, бобра, скунса, белку, кролика, перепела, голубя, лесного петуха, бекаса, утку, гуся, индейку, черепаху, лягушку-быка, любую рыбу или мелкую птицу, – бабушка мастерски готовила ее в дровяной печи. Свинину и курицу приберегали для особых случаев.

Когда Уокеру исполнилось восемь лет, его прадедушка, который был на одну восьмую чероки, согласился сделать ему традиционный черокский лук и комплект стрел. В своих мемуарах «Кельтско-индейский мальчик из Аппалачей» Уокер во всех подробностях описал этот процесс: первым делом старик с мальчиком отправились на поиски прямого белого дуба, диаметром около двух футов. Когда подходящее дерево было найдено, они спилили его двуручной пилой, после чего отмерили восемь футов и отпилили ненужную верхушку. Затем прадед с помощью металлических клиньев и кувалды расколол бревно на четвертины. Мягкая сердцевина была удалена и отложена в сторону, а заболонь расколота на бруски. Потом прадедушка взял один из брусков и с помощью скобеля и перочинного ножа вырезал из него лук. (Остальные бруски пошли на топорища и трости). Старик тщательно отшлифовал лук, натер его коричневым пчелиным воском и прикрепил к нему тетиву из конопляной нити, также натертой пчелиным воском. Под конец он вырезал несколько стрел из дубовых щепок, оперил их индюшачьими перьями и прикрепил стальные наконечники, которые сам выковал накануне.

Уокер охотился с этим луком всю свою юность. Чтобы лук не деформировался, он хранил его под жестяной крышей дедушкиного амбара. Однажды, собравшись на охоту, Уокер не нашел лук на привычном месте, потому что кто-то украл его. К тому времени ему уже было за двадцать, но он все равно расплакался как ребенок.

В гараже Уокер показал мне свою коллекцию луков. Сначала он протянул мне длинный деревянный лук без тетивы; волокна шли строго параллельно друг другу сверху вниз. Он был сделан из успевшего посереть от времени белого дуба.

– Это почти точная копия того самого лука, что мне вырезал прадедушка, – сказал он. Эту копию ему сделал друг после того, как первый лук был украден.

Уокер предложил мне согнуть лук об ногу, чтобы я понял, насколько он тугой. С таким же успехом я мог попробовать согнуть лом. Уокер повесил лук обратно на стену. «А теперь позволь мне показать лук, с которым я хожу на охоту», – сказал он и открыл дверь пикапа, чтобы достать черный пластиковый футляр. Внутри, в пенополиуретановой форме, лежал ультрасовременный блочный лук, который выглядел как пара причудливо изогнутых крыльев дракона. В отличие от предыдущего лука, у него было, как мне сначала показалось, три тетивы, которые натягивались с помощью двух блоков (их называют «камы»), расположенных на концах плеч лука. Уокер протянул мне лук и предложил натянуть тетиву. Мне пришлось приложить немалые усилия, но как только начали поворачиваться блоки, тетива внезапно ослабла, и ближе к концу она уже тянулась как мягкая ириска. Я посмотрел через «пипсайт» – металлическое кольцо для прицеливания, вставленное в середину тетивы – на неоновый трехпиновый прицел, который Уокер мог регулировать в зависимости от расстояния до жертвы. Чтобы пустить стрелу как можно более плавно, Уокер натягивал тетиву не пальцами, а «релизом» – устройством, которое крепится на запястье, проходит вдоль ладони и цепляется за тетиву. Не прилагая особых усилий, я несколько секунд держал лук полностью растянутым, физически ощущая его огромную убойную силу. Потом, вместо того чтобы просто отпустить тетиву (Уокер настоятельно просил этого не делать), я неуклюже попытался вернуть ее в исходное положение; тетива дернулась с удивительной силой, и лук едва не выскочил у меня из рук.

– Когда-то я уже говорил об этом своему зятю, но сейчас повторюсь, – сказал Уокер. – Ты должен быть уверен в том, что у тебя самое лучшее снаряжение, потому что убийство должно быть гуманным и быстрым. Неисправным снаряжением ты можешь напрасно покалечить много животных.

В пластиковом футляре лежал колчан, набитый карбоновыми стрелами с острыми как бритва раскрывающимися наконечниками. Уокер проверил каждый наконечник на своем ботинке, чтобы убедиться в исправности механизмов. Один за другим они открывались и складывались, словно маленькие серебряные птички – скользнул, нырнул, скользнул, нырнул.

Один наконечник раскрылся не полностью. Уокер осмотрел его и, обнаружив следы запекшейся крови, ополоснул в раковине, после чего тщательно вытер и убрал в футляр.

– Думаю, что, если бы у наших предков. – Он имел в виду индейцев чероки. – Были такие луки, все сложилось бы немного иначе, – сказал он. – Я бы не хотел оказаться на месте человека, в которого я бы целился из этого лука с сорока ярдов.

* * *

На следующее утро мы проснулись еще до рассвета и позавтракали сосисками из оленины, печеньем и вареньем из дикого винограда. Спустившись в гараж, Уокер расстроился, вспомнив, что забыл высушить камуфляжные костюмы после того, как вернулся с прошлой охоты, и они успели «прокиснуть». Камуфляжные балаклавы, в которых нам предстояло провести большую часть дня, тоже «прокисли». Тем не менее, мы надели то, что было, погрузились в машину и поехали к другу Уокера, на землях которого собирались поохотиться. Прибыв на место, мы запарковались и, стараясь не хлопать дверями, вышли из машины. Уокер вел меня по лесу и, водя фонариком из стороны в сторону, показывал следы оленей, попадавшиеся на нашем пути. Он наклонился и поднял горсть шляпок от желудей. «Хороший знак», – прошептал он.

Тактика Уокера была проста. Белохвостые олени любят желуди белого дуба, поэтому он искал белый дуб, вокруг которого была вытоптана трава и лежал свежий олений помет. Затем он отходил ярдов на двадцать в сторону, забирался на высокое дерево и просто ждал.

– Можешь поставить свой последний доллар на то, что через несколько часов к этому дереву подойдет олень, – сказал он.

– И как ты находишь это дерево? – спросил я.

– Хожу, пока задница не отвалится, – ответил он.

Мы остановились у дерева, к которому была привинчена лестница. Справа виднелась хорошо утоптанная тропинка, огибавшая неглубокое болото; Уокер любил устраивать здесь засаду, потому что болото вынуждало оленей пользоваться этой тропой. Прямо у нас над головой на высоте около двадцати футов в кроне дерева виднелась стальная скамья, на которой с трудом могли уместиться два взрослых человека. Сам Уокер обычно пользовался складным стулом со стальными зубьями, но в этот раз выбрал стационарный помост, потому что боялся, что в темноте я упаду с дерева и сломаю себе шею. Как только мы уселись на скамью, Уокер привязал колчан справа от себя, а лук – слева. Затем он привязал меня к дереву нейлоновым страховочным поясом. Меня это немного покоробило, однако, когда через полчаса я начал клевать носом, ремень туго натянулся и уберег меня от падения.

Мы просидели несколько часов. Воздух постепенно прогрелся. Голубые листья стали сначала бирюзовыми, потом зелеными. Вдалеке слышалось похожее на скрип старых стульев кряканье каролинских уток. Время от времени Уокер приманивал оленей, словно заправский шаман: он то постукивал друг об друга парой рогов, то дул в цилиндрический манок, который издавал звуки, похожие на жалобные крики котов. Эти техники знакомы всем охотникам: индейцы племени пенобскот из штата Мэн, например, с помощью берестяных рожков имитировали зов готовой к спариванию лосихи, в то время как в Японии айны делали из кожи и дерева манки, с помощью которых имитировали крики потерявшихся оленят.

Олени так и не появились.

Через четыре часа Уокер начал собирать вещи.

– Все что могли, мы сделали. Не все от нас зависит, – сказал Уокер. – На ожидание всегда уходит больше времени, чем на стрельбу, это уж точно.

На обратном пути Уокер показал мне много других знаков: следы копыт в размокшей земле; клеверное поле; глубокую коричневую яму, вокруг которой лежали камни, покрытые коркой соли. Там должны были бродить целые стада оленей, однако мы их так и не увидели. Уокер предположил, что они всю ночь паслись при полной луне и под утро решили отдохнуть.

– Во время полнолуния олени обычно активизируются ближе к полуночи и полудню, – сказал он. – У них такой ритм жизни.

После обеда к нам присоединился друг Уокера Чарльз Борден, и мы отправились на прогулку в Национальный парк Бэнкхед. Седая борода Бордена скрывала идеальную белозубую улыбку. Как и Уокер, он носил большие кожаные ботинки и футболку, заправленную в синие джинсы, но в отличие от Уокера, на кожаном ремне у него висел черный пистолет. По пятам за ним шла немецкая овчарка по кличке Жожо. Бродя по лесу, и Борден и Уокер пользовались массивными тростями, чтобы сбивать паутину и поддерживать равновесие.

Они шли, уставившись в землю, словно куры, ищущие семечки. Каждый раз, когда Уокер находил желудь, он кричал: «Эйкернс!». Время от времени он поднимал желудь с земли, раскалывал зубами скорлупу и внимательно рассматривал мякоть. Здоровый желудь внутри должен быть белым и гладким. (Уокер дал мне один на пробу; по вкусу он напоминал орех макадамия). Некоторые орехи были «порчеными», то есть червивыми. Интересно, что олени отличают порченые желуди по запаху.

Когда Уокер находил сразу много желудей в одном месте, он поднимал голову и изучал дерево. Хитрость, по его словам, заключалась в том, чтобы найти дуб, который находится с подветренной стороны от кучи желудей, а затем повыше забраться на дерево, чтобы оказаться вне поля зрения оленей. Двое мужчин так и шли всю дорогу, глядя то вниз, то вверх.

Мы следовали по оленьей тропе, которая грациозно петляла среди холмов. Борден поделился хитроумной охотничьей уловкой, суть которой заключается в том, чтобы найти густо заросший участок леса, расчистить небольшую поляну и протоптать к ней несколько тропинок, расходящихся в разные стороны, как спицы колеса. Затем охотник прячется в центре воображаемого колеса, по сути, взламывая хорошо развитый у оленей инстинкт следования по тропе.

Люди не одиноки в своей способности извлекать выгоду из привычки своих жертв ходить по тропинкам. Многие хищники поступают точно так же, как и мы: рыси сидят в засаде рядом с тропинками, по которым ходит лесная дичь; слепые змеи по запаху находят феромоновые следы термитов; крошечные хищные клещи ищут следы двупятнистых паутинных клещей. Так называемые «жуки с большой дороги» распознают феромоновые следы муравьев, после чего подстерегают их и отнимают груз. Зеленые дятлы просто кладут свои длинные липкие языки поперек муравьиных следов и ждут, когда им доставят еду. Как оказалось, способность прокладывать тропинки дает большинству животных эволюционное преимущество, но ровно до тех пор, пока не появится хищник, способный использовать это преимущество против них самих.

Уокер ходил кругами вокруг дуба, высматривая только ему ведомые знаки. «Эйкернс… Эйкернс…» – твердил он, периодически разгрызая очередной желудь. Мальчишками они с Борденом проводили большую часть свободного времени этих лесах. Оба переживали, что их внуки не получат соответствующий опыт.

– Когда ты живешь в сельской местности, охотишься, ходишь по лесу, ты становишься частью дикой природы, – сказал Борден. – Это дает тебе другой взгляд на жизнь, потому что ты видишь мириады форм жизни и можешь с ними общаться, потому что ты являешься частью единого целого. Ты не одинок.

* * *

Во второй половине дня Уокер привел меня в другую часть парка Бэнкхед, где находилось его новое любимое место охоты. Оно выглядело идеально: земля была хорошо утоптана и усыпана желудями. Кроме того, оно граничило с небольшим расчищенным полем, что было хорошо, поскольку олени предпочитают жить в тех местах, где есть леса и поля. Уокер подвел меня к высокому дубу и начал собирать так называемый лабаз-самолаз, который больше всего походил на незаконнорожденное дитя складного стула и альпинистских кошек. Лабаз представлял собой сиденье и подставку для ног, которые крепились к дереву с помощью зубьев и тросов. Я обхватил тросами дерево и вставил ноги в расположенные на подножке лямки. Следуя инструкциям Уокера, я начал медленно ползти вверх по стволу, сначала поднимая ногами подставку, и только потом верхнюю часть лабаза. Каждый раз, когда я опирался на локти, чтобы подтянуть ноги, наступал крайне неприятный момент: зубья подставки вырывались из коры и мои ноги начинали болтаться в воздухе в десяти, пятнадцати, а затем и двадцати футах от земли.

Забравшись на нужную высоту, я подтянул тросы и ремни, чтобы надежно зафиксировать лабаз и разложил мягкое сиденье. Усевшись поудобнее, я поднял глаза и увидел, что Уокер уже натянул балаклаву и сидит, словно зеленый ниндзя, высоко на дереве ярдах в тридцати от меня.

День подходил к концу. Снова стало холодать. Листва посинела. Вдалеке слышалось кваканье жаб и надрывный вой койота. На землю то и дело падали желуди. Но оленей не было видно. Я вдруг осознал, что охота – это прежде всего борьба со скукой. Я так долго и пристально всматривался в деревья, что мне повсюду начали мерещиться олени; каждый упавший на землю желудь издавал звук, похожий на хруст ветки.

Уокер терпеливо сидел, наклонив голову вперед, и внимательно смотрел вниз. Когда неподалеку от нас упала ветка, его голова стремительно повернулась в сторону источника звука, а потом медленно вернулась в исходное положение. Спустя некоторое время он начал срывать листья и бросать их на землю, чтобы узнать направление ветра. Затем Уокер достал телефон и начал с кем-то переписываться. Наконец он встал с сиденья и начал готовиться к спуску. Я последовал его примеру.

Последующие несколько дней прошли по одному сценарию. Каждое утро мы вставали до рассвета и возвращались к тому месту, где накануне оставляли свои лабазы-самолазы. Около полудня мы отправлялись на поиски новых мест для засады, обращая особое внимание на белые дубы и следы оленей. А днем мы снова забирались на деревья и ждали.

Прошло три дня, а мы так и не подстрелили ни одного оленя. Однажды мы возвращались на машине из леса, и я спросил Уокера, о чем, по его мнению, думают олени. «Ну, я не могу залезть к ним в головы, но в основном их заботит только еда, сон и потрахушки. Короче, то же самое, что и всех живых существ», – ответил он и в этот самый момент из леса прямо на служебную дорогу вышел олень. До него было ярдов сорок, не больше. Широко раскрытые глаза и вращающиеся уши оленя были повернуты в нашу сторону, но сам он стоял как вкопанный. Уокер остановил пикап и потянулся к ручке своей двери со словами «сейчас я выбью из него все дерьмо». Но тут его взгляд остановился на двух совсем маленьких рожках оленя, и он отказался от своих намерений. Охота на молодых оленей запрещена, объяснил Уокер и медленно повел машину вперед, чтобы я мог сделать хороший снимок, но животное мгновенно скрылось в чаще. Мы вышли из пикапа, чтобы осмотреть его следы, и обнаружили в кустах отпечатки копыт еще трех оленей.

– Вот мы облажались, – сказал Уокер. – Похоже, олени просыпаются только к середине дня.

К тому времени эта фраза начала меня сильно раздражать. Каждый день около полудня Уокер заявлял, что мы не встретили оленей, потому что они всю ночь паслись при полной луне, однако на следующее утро он как ни в чем не бывало снова ни свет ни заря вытаскивал меня из постели.

– Сложно отказываться от старых привычек, – признался он. – Похоже, мы застряли в своей колее, а олени – в своей.

На следующий день мы снова проснулись на рассвете и просидели в засаде несколько часов, разглядывая падающие листья. Когда солнце поднялось совсем высоко, Уокер тихонько присвистнул, чтобы привлечь мое внимание. На другом конце вспаханного поля появился олень. Он был кремово-коричневого цвета, с белым животом и стройными ногами. Олень двигался в нашу сторону, спокойно пощипывая траву.

Когда олень оказался ярдах в сорока от нас, Уокер поднялся на ноги и потянулся за луком. Если бы все шло по плану, он бы вложил стрелу в лук, зацепил бы релизом тетиву, одним плавным движением оттянул бы ее назад и несколько секунд спокойно готовился бы к выстрелу. Еще он мог бы издать тихий звук «Эрт!», чтобы напугать оленя и заставить его замереть на месте. Затем, слегка напрягая мышцы спины, он бы мягко нажал на спусковой крючок релиза, и стрела бесшумно вылетела бы из лука со скоростью 350 футов в секунду. Она бы прошла между ребрами оленя, а раскрывшийся наконечник проделал бы во внутренних органах двухдюймовую «кровавую дыру». Олень бы испуганно огляделся по сторонам и, пошатываясь, скрылся бы в лесу. Уокер бы не стал сразу спускаться с дерева, а сел бы на месте и ждал бы не меньше часа; чувствуя погоню, раненый олень может пройти не одну милю прежде чем упасть замертво, а если его не тревожить, то он скорее всего ляжет в сотне ярдов от того места, где его подстрелили.

Как только бы Уокер нашел оленя по кровавым следам, он бы раздвинул его передние ноги и сделал небольшой надрез под грудиной. Затем он бы просунул палец в отверстие и отодвинул бы желудок в сторону, чтобы случайно не проколоть его ножом. (Желудки оленей, как правило, быстро раздуваются. «Если ты сделаешь слишком глубокий разрез и проткнешь желудок, – предупредил меня Уокер, – он лопнет, и ты будешь весь в дерьме и непереваренной еде».) Расширив пальцем рану, он бы вонзил нож в тушу и разрезал оленя до самого хвоста, затем бы вскрыл грудную клетку, отделил пищевод с трахеей, разрезал диафрагму и вывалил кишки на землю на съедение стервятникам. В конце он бы пробил отверстие в носовой перегородке оленя, продел в нее палку, словно кольцо, вставляемое в носу быку, и оттащил тушу мордой вперед к своему пикапу.

Потом Уокер отвез бы убитого оленя к профессиональному мяснику. В прошлом он сам по ночам разделывал туши на заднем дворе с помощью пилы. («Мои девочки могли бы рассказать те жуткие истории о том, как я вешал оленей на их качелях», – сказал он.) Он нарезал стейки из вырезки, крутил фарш из лопатки, жарил ребрышки и варил из позвоночника бульон. На все это уходило слишком много времени и сил, поэтому однажды Уокер решил воспользоваться благами цивилизации. Сейчас он отдает оленьи туши мяснику, который обычно выбрасывает все, что ему кажется лишним, например позвоночник. («Они все делает максимально быстро, чтобы заработать побольше денег, – сказал он. – А ты не вмешиваешься, чтобы, соответственно, заплатить поменьше».) Поскольку морозилка Уокера была под завязку забита олениной, он отдал бы мясо своим дочерям или соседям.

Примерно так все бы и произошло, если бы, увидев оленя, Уокер не опустил бы лук. «Слишком молодой», – прошептал он и поднял два пальца над головой, показывая, что это был тот же самый олень с Y-образными рогами, которого мы видели вчера. Почуяв наш запах, олень напрягся, и выдержав небольшую паузу, изменил направление и обошел нас по широкой дуге. Удобно устроившись на своем дереве, Уокер минут двадцать пристально наблюдал за передвижениями оленя до тех пор, пока тот окончательно не скрылся из вида.

По сравнению с охотничьими приемами коренных жителей Америки, тактика Уокера была относительно примитивной. Например, поухатаны в начале семнадцатого века умели весьма искусно маскироваться под самцов оленя. Джон Смит довольно подробно описал этот процесс: охотник набрасывал на себя шкуру и просовывал одну руку в прорезь, чтобы поддерживать оленью голову, при этом «рога, голова, глаза, уши и все прочие части тела выглядели и двигались настолько естественно, насколько это возможно, – писал Смит. – Таким образом, закутавшись в шкуру, он тихо подкрадывался к оленю, передвигаясь от одного дерева к другому», пока не оказывался на расстоянии меткого выстрела от него.

Крупные племена часто практиковали облавную охоту. По словам Смита, поухатаны иногда устраивали лесные пожары, чтобы загнать оленей в заранее подготовленную засаду – этот способ охоты хорошо известен многим другим народам. Развитие пушной торговли, в отличие от индивидуальной охоты, привело к массовому истреблению самых разных животных.

По мнению антрополога Григория А. Васелькова, олень был «наиважнейшим мясным ресурсом постплейстоценовых племен, проживавших в восточных лесах». Проще говоря, восточные племена охотились не из «спортивного интереса» – это понятие было им просто чуждо. Хотя рекреационная охота существовала во многих древних империях, спортом она стала примерно тысячу лет назад благодаря европейским королевским особам.

Оленина было самым важным мясным ресурсом и для европейской аристократии, но по другим причинам. Она была символом высокого социального статуса, мужественности и власти. Олени были настолько неотъемлемой частью охоты, что стали синонимом этого понятия. По словам историка Мэтта Картмилла, современный ирландский глагол ёadhachaim – охотиться, буквально означает «охотиться на оленей». Английское слово venison – оленина, первоначально означало «мясо, добытое охотой».

Охота должна была вносить разнообразие в монотонную придворную жизнь, однако по иронии судьбы, что, впрочем, неудивительно, вскоре вокруг нее сложилась довольно запутанная система правил. В елизаветинской Англии, по словам Картмилла, «публичная порка плоской стороной охотничьего ножа» была обычным наказанием за нарушение самых разных правил охотничьего этикета, например, за произнесение слова «еж» во время охоты на оленя. Британские королевские особы охотились верхом, в сопровождении загонщиков, лучников и рожечников. Во Франции особой популярностью пользовалась парфорсная охота, во время которой собаки и всадники обычно загоняли добычу до смерти. Некоторые короли, например Людовик XV, убивали животных в каких-то невообразимых количествах. Говорят, что за пятьдесят лет он загнал около десяти тысяч благородных оленей – достижение, которое Картмилл называет «возможно, уникальным в истории человечества».

Королевская охота создавала новые типы ландшафтов. В 1066 году Вильгельм Завоеватель вторгся в Англию и, захватив трон, начал радикально перераспределять земли, запустив процесс так называемого «облесения», в результате которого огромные участки земли были объявлены королевскими лесами. Местным жителям было разрешено продолжать жить на этих землях, однако охота, выпас скота и рубка леса были объявлены вне закона. Знаменитый Нью-Форест – древний лес на юге Англии, который в значительной степени сохранился в нетронутом виде, – появился благодаря Вильгельму. Одно время королевские леса занимали треть территории Англии.

Впрочем, эти меры объяснялись отнюдь не протоэкологическими настроениями. Скорее они защищали самую ценную добычу короля: благородных оленей, косулей и ланей. «Лесной закон» Вильгельма Завоевателя показал, что даже в те времена всем было понятно, – что только стабильная лесная экосистема может обеспечить процветание такой крупной дичи, как олень. Однако эта система выстраивалась только ради увеличения популяции оленей; хищники не получали никакой защиты. За головы волков была назначена королевская награда, и к 1200-м годам они были успешно изгнаны с территории южной Британии.

Новые правила оказались слишком обременительными для местных жителей. Вильгельм запретил носить луки и стрелы в королевских лесах. Кроме того, он приказал удалить три когтя с передних лап у всех крупных собак, живущих вблизи его лесов, чтобы они не могли преследовать оленей. Ужасная процедура под названием «узаконивание» проводилась с помощью молотка и зубила. Браконьеры за нарушение закона могли лишиться руки, глаза или жизни.

Оленей становилось все меньше, ареал их обитания постоянно сокращался, поэтому правила постоянно ужесточались, а дворяне создавали парки для защиты своих оленей. Естественно, простые люди были недовольны новыми ограничениями. В 1524 году три человека пробрались в один из таких парков, разрубили на куски двух молодых оленей, вырвали двух оленят из утроб их матерей и оставили туши на месте преступления. Очевидно, что это было сделано в порыве безумной ярости. В устном народном творчестве и литературе того времени превозносились деяния таких браконьеров, как Адам Белл, Джонни Кок и, конечно, Робин Гуд. Знаменитый разбойник из Шервудского леса (королевского заповедника площадью в сто тысяч акров) и его веселые люди олицетворяли собой одновременно бунт и идиллию. На обед они ели пирожки с олениной и сладким мясом. Они ловко уходили от преследователей, потому что прекрасно знали местность и передвигались по тайным тропинкам, словно призраки. За жизнь Робина Гуда была назначена награда, которая называлась «волчьей головой», потому что обычно ее выплачивали за убитого волка. Бедняки восторгались его борьбой против (помимо всего прочего) излишеств спортивной охоты, в то время как дворяне высмеивали и презирали всех, кто охотился ради выживания, а в наши дни был бы назван браконьером.

Британцы в конце концов принесли эти нравы в Новый Свет и потому осуждали коренных американцев за их «дикие» методы. Увидев популярную туземную технику охоты, называемую охотой из засады – это когда охотники находят сезонные пути миграции копытных, таких как карибу, а затем ждут появления своей добычи, – знаменитый британский охотник Фредерик Селус написал, что он почувствовал «полное отвращение ко всему этому делу. В первую очередь потому, что сидеть часами на одном месте, поджидая дичь, – это не охота, хотя при благоприятных условиях она может быть весьма результативной, и такой вид спорта не привлек бы меня ни при каких обстоятельствах».

На фундаменте этого снобизма, дополненного определенными этетическими представлениями и стремлением сохранить дикую природу, возник так называемый кодекс спортсмена, который осуждал убийство самок и молодых оленей, не поощрял охоту ради прибыли и запрещал круглогодичную охоту. В конце девятнадцатого века эти ценности были законодательно закреплены такими охотниками-консерваторами, как Теодор Рузвельт и Мэдисон Грант, сыгравшими важную роль в создании многих национальных парков и лесов. В то же время американские спортивные охотники противопоставляли свои увлечения королевским развлечениям европейцев и считали себя простыми любителями активного отдыха.

Уокер часто говорил мне, что охотится с луком и стрелами, потому что считает себя «сильным традиционалистом» – человеком, который любит следовать обычаям своих предков. Когда он сидел на этом дереве – в национальном лесу, в регионе, где популяцию белохвостых оленей только за последнее столетие успели дважды уничтожить и полностью восстановить, а сам он за это время успел превратиться из деревенского мальчишки с ирландско-индейскими корнями в представителя среднего класса, не пожелавшего убить молодого оленя, потому что это было против его совести и закона, – он был хранителем и живым воплощением даже тех традиций, о которых не знал сам.

После нашей последней утренней охоты, во время которой Уокер пощадил молодого оленя, он подвез меня обратно в аэропорт. Он казался немного огорченным тем, что мы никого так и не подстрелили, но в целом он был на удивление невозмутим.

– У тебя нет никаких гарантий, – сказал он. – Вот почему это называется охотой, а не убийством.

Во время долгой поездки в аэропорт, чтобы скоротать время, он попытался перечислить всех животных, следы которых он заметил. Список был обширен.

– Конечно, олени топчут землю как угорелые, – сказал он. – Еще кабаны протаптывают ужасные тропы. Они бегают рысью друг за другом, переходя с места на место, как выводок уток. Мне попадались тропинки глубиной до фута… Змеи оставляют следы на траве и мхе. Особенно гремучие змеи. Когда мне попадаются эти твари, я их сразу убиваю…

Он уже не в первый раз говорил о том, что некоторые звери протаптывают «ужасные тропы», однако эти слова все равно меня поразили. Дело в том, что многие знакомые мне защитники природы неодобрительно относятся к человеческим тропинкам, поскольку считают, что они наносят вред окружающей среде, в то же время звериные тропинки кажутся им естественными и хорошими. Как потомственный охотник, Уокер имел свою собственную точку зрения по этому вопросу. Он, как мне показалось, не видел большой разницы между человеческими и звериными тропинками – колея есть колея. И, как я сам мог убедиться за три дня, колея может доставить массу проблем и охотнику и его жертве.

Далее он рассказал много интересного о енотах, скунсах, черепахах, ондатрах, норках и броненосцах.

– Я думаю, что почти все животные ходят по тропинкам, потому что так легче ориентироваться, – заметил он. – Возьми, к примеру, бизоньи тропы. По ним очень удобно ходить.

– Но, – добавил он после долгой паузы, и его взгляд просветлел от новой мысли, – я думаю, люди оставляют самые заметные следы. Как это чертово шоссе между штатами. Черт, если все люди вымрут и кто-нибудь окажется здесь через десять тысяч лет, он все равно найдет остатки этого бетонного моста. Ни одно животное на свете не оставляет после себя настолько разрушительные следы.

Четвертая глава

Однажды осенним морозным утром я отправился в поход с историком по имени Ламар Маршалл. Он составлял карту всех основных тропинок чероки, и в тот день как раз собирался исследовать новый маршрут. Одевшись потеплее, мы вышли на гравийную дорогу, которая пролегала по лесистым предгорьям Северной Каролины. Небо было серым, холодным и далеким. Недалеко от нас протекал ручей Файрс-Крик, впадающий в реку Хивасси.

Мало кто из американцев может сказать, что когда-нибудь видел настоящую индейскую тропу, но почти все ездили по дорогам, которые появились на их месте. Например, Маршалл рассказал, что шоссе, по которому мы добрались до этих гор, когда-то было известной тропой чероки, тянувшейся несколько сотен миль от нынешнего Эшвилла до Джорджии. Следующая дорога, на которую мы свернули, тоже когда-то была тропой. Как и десятки других дорог в окрестных холмах.

Маршалл подсчитал, что 85 % старых индейских троп в Северной Каролине в настоящее время вымощено либо покрыто асфальтом. Заасфальтированные тропы встречаются на всем континенте, но особенно много их на востоке страны. Как писал Сеймур Данбар в своей книге «История путешествий в Америке»: «Практически все современные дороги Америки к востоку от реки Миссисипи, включая множество скоростных автомагистралей, появились на месте лесных троп, проложенных индейцами сотни лет назад».

Эта система троп, возможно, является самым грандиозным культурным артефактом в мире. Для многих коренных народов тропы были не просто узкими протоптанными дорожками, а венами и артериями культуры. Для обществ, опирающихся на устную традицию, земля была библиотекой ботанических, зоологических, географических, этимологических, этических, генеалогических, духовных, космологических и эзотерических знаний. Проводя людей через этот удивительный архив, тропы сами по себе стали объектом культурного наследия и источником знаний. Хотя эта система знаний в значительной степени была поглощена империей и погребена под асфальтом, ее следы все еще можно найти в лесу, если только знать, где искать.

Маршалл не был похож ни на одного знакомого мне историка. У него был морщинистое лицо, седая щетина и две широко посаженные, узкие щели вместо глаз. От головы до пят он был одет в разномастный камуфляж: камуфляжная кепка дальнобойщика, камуфляжный рюкзак, камуфляжное кимоно и камуфляжные брюки-карго. Каждый раз, когда я хотел узнать интересный факт из его биографии, мне достаточно было только указать на один из элементов его одежды и спросить, связана ли с ним какая-нибудь история. На его бейсболке было написано: «Алабамская ассоциация охотников за мехами». Это организация, в которой он, в прошлом охотник, работал вице-президентом. На шее у него висела сумочка из бобровой шкуры, купленная в фактории, которой он сам и управлял. Рядом с сумкой висел серебряный медальон, на котором была изображена мускусная черепаха. Черепаха – вымирающий вид и священное для чероки животное – была символом активистской организации «Дикая Алабама», которую он основал в 1996 году. Позже эта организация превратилась во влиятельную природоохранную группу «Дикий Юг», которая действует на территории восьми юго-восточных штатов.

Кимоно он приобрел много лет назад. Впрочем, карате он уже не занимается, потому что однажды решил, что «если какой-нибудь трехсотпятидесятифунтовый парень захочет избить меня до смерти, я лучше его просто пристрелю». В своей прежней жизни, когда он был ярым защитником окружающей среды в Алабаме, для самозащиты он повсюду носил с собой два мощных пистолета. В этот поход, чтобы сократить вес, он захватил только карманный «Магнум».22 калибра.

– С ним я чувствую себя голым, – сказал он как-то раз, держа пистолет на ладони.

В оранжевой поясной сумке Маршалл носил GPS-навигатор, несколько карт, черный блокнот, ручку и зажигалку на всякий случай. Время от времени он доставал навигатор, сверялся с картой и делал пометки в блокноте, в котором было нарисовано множество карт. Он делал записи стенографическими знаками, которые изучил, работая техником в геодезических бригадах. На первой странице он написал свое имя, а под ним свое прозвище на языке чероки – Nvnohi Diwatisgi, что означает «Искатель дорог» (слово nvnohi – буквально «каменистое место», то есть вытоптанная земля – означает и тропу, и дорогу).

– Всё наносится на карту, все зарисовывается, все путевые точки, контуры, – объяснил он, перелистывая страницы. – Все места, которые я здесь посетил: Маленькая лягушка, Большой снегирь, Хребет логова дьявола и так далее.

Маршалл перебрал копии исторических карт и рукописных архивных отчетов, после чего показал мне на большой современной карте тропу, по которой нам предстояло пройти. Она тянулась вдоль ручья Файрс-Крик и затем уходила вверх по ущелью Карверс-Гэп, соединяя старые поселения чероки Тасквитти-Таун и Томатли-Таун. Наша прогулка была лишь вершиной айсберга: основная часть работы состояла из архивных исследований. Маршалл регулярно ездил по всей стране по библиотекам, включая Национальный архив в Вашингтоне, округ Колумбия, где со своим помощником дни напролёт изучал старые архивные записи и делал тысячи цифровых фотографий. Обнаружив в исторических записях упоминание неизвестной тропы, он выстраивал предварительный маршрут в картографической программе, а затем отправлялся в лес на его поиски. Если ему удавалось найти тропинку, которая совпадала с гипотетической линией, нарисованной в программе, это означало, что он с высокой вероятностью обнаружил старую тропу чероки. Тем не менее, чтобы исключить ошибку, он ходил по прямой линии от хребта к хребту и искал другие подходящие варианты. «Если там десять троп, откуда мне знать, какая из них настоящая? – сказал Маршалл. – Но если там только одна тропа, то ты точно знаешь, что это она и есть».

Он также внимательно осматривал окрестности, чтобы понять, осталась ли эта индейская тропа нетронутой или же она была превращена в проселочную дорогу, просеку или лесозаготовительную дорогу (например, проселочные дороги имеют глубокую колею, а разбросанный повсюду щебень говорит о том, что дорога выравнивалась строителями). Иногда он находил сразу три итерации тропы – первоначальную тропу, проселочную дорогу и современную дорогу, которые наслаивались друг на друга, словно послеобразы.

Благодаря его исследованиям мы узнали, что наша сеть дорог в значительной степени была унаследована (или точнее, присвоена) от коренных американцев, однако основной целью Маршалла был поиск нетронутых троп чероки. В своей деятельности он руководствовался (во всяком случае, частично) экологическими мотивами: каждый раз, когда он находил неизвестную индейскую тропу, Лесная служба в соответствии с федеральным законодательством создавала санитарно-защитную зону шириной четверть мили по обе стороны тропы на время проведения археологических работ (в некоторых случаях они могут длиться десятилетиями). И если эта местность, например реликтовый лес, признавалась исторически значимой, то правительство штата принимало меры по ее сохранению первозданном виде. Таким образом, находя и нанося на карту старинные тропы чероки, Маршалл сумел защитить более сорока девяти тысяч акров общественной земли от вырубки леса и добычи полезных ископаемых.

Маршалл изменил некоторые фундаментальные представления о сути природоохранной деятельности. Консервационисты обычно боролись за защиту отдельно взятых участков земли, в то время как Маршалл боролся за сохранение троп. Поскольку тропы чероки часто проходят рядом или совпадают со звериными тропами, они обеспечивают идеальные коридоры для перемещения диких животных между экосистемами. Многие тропы тянутся вдоль хребтов, откуда открываются живописные виды, которые должны понравиться будущим посетителям парков. Что еще более важно, показав, что рукотворные артефакты могут способствовать охране дикой природы, Маршалл преодолел разрыв между культурой и окружающей средой. Эта дихотомия знакома современным американцам, но она была бы совершенно чужда доколониальным коренным американцам. Миля за милей Маршалл меняет ландшафты, возвращая им первозданный вид.

* * *

Мы шли по грунтовой дороге, изучая просветы между деревьями. Вскоре мы заметили тропинку, которая убегала вправо от нас. Мне она показалась очень живописной, но у Маршалла было иное мнение. Во-первых, она была слишком широкой. Чероки ходили, наступая с пятки на носок, как канатоходцы. Как объяснил мне один знакомый чероки, «широкая дорога никому не нужна. Ты ведь просто ходишь по ней. Все что там есть – растения, лекарственные травы, животные – исчезнет, если ты сделаешь ее широкой».

Маршалл предположил, что эта тропа когда-то была расширена лесорубами, и что она сузится, когда мы доберемся до вершины хребта. Пять минут спустя, однако, мы наткнулись на прибитый к дереву синий указатель. Замешательство Маршалла усилилось; никакой туристической тропы там не должно было быть. И все же, сверившись с картой и навигатором, он убедился, что мы находимся на правильном пути.

В конце концов он пришел к выводу, что Лесная служба просто приспособила тропу чероки под свои нужды. Это было довольно необычно. Дело в том, что индейские тропы редко переделываются в пешеходные тропы, поскольку у них совершенно разное предназначение. Чероки максимально распрямляли свои тропы, чтобы побыстрее добраться до места назначения. Поэтому они прокладывали их вдоль хребтов и всячески избегали подъемов на вершины и спусков в овраги. В свою очередь, рекреационные тропы, которые являются относительно новым европейским изобретением, постоянно петляют, чтобы охватить как можно больше таких живописных мест, как горные вершины, водопады, смотровые площадки и водоемы. Кроме того, при проектировании современных туристических маршрутов учитывается даже разрушительное воздействие на почву обуви для хайкинга; так, например, на крутом склоне тропа будет постоянно петлять, чтобы уменьшить угол подъема. Для индейских троп повороты на 180 градусов не характерны. Они, как правило, поднимаются в гору по так называемой «линии падения» – пути, по которому вода стекает с вершины.

Хотя индейцы ценили скорость больше, чем легкость подъема и не задумывались об эрозии, они тоже нередко отклонялись от кратчайшего маршрута по причинам, специфичным для их культуры. Джеральд Этелаар, археолог, изучавший равнинных индейцев Канады, рассказывал мне, что он приходил в отчаяние всякий раз, когда его коллеги пользовались компьютерными программами для того, чтобы нанести на карту «наименее затратные тропы», поскольку они исходили из ошибочного предположения, что коренные народы Северной Америки путешествовали по своим исконным землям, словно марсоходы, которые предназначены для исследования безлюдных и неосвоенных ландшафтов. «Я им постоянно напоминал: у всех ландшафтов есть своя история!»

В отличие от всех остальных живых существ, люди обладают культурой – искусством, сказаниями, обрядами, религией, самобытностью, моральными ценностями, – и наши тропы отражают ее особенности. «Есть множество причин, по которым мы поступаем нелогично», – заметил Джеймс Снид, археолог, изучающий «движения ландшафтов» на американском Юго-Западе. Другими словами, логика человеческого поведения может быть такой же непредсказуемой, как и создаваемые ею тропы. Чероки могли сделать большой крюк, чтобы обойти вражеские территории или попасть к родственникам; тропинки могли вести к священным местам или уводить от мест обитания злых духов. Однажды Маршалл нашёл доколониальную тропу, которая вела на вершину горы Купол Клингмана, где, по-видимому, проводились религиозные обряды. Если бы чероки всегда шли по пути наименьшего сопротивления от одного поселения к другому, они бы никогда не полезли в горы. В других местах Северной Америки археологи также находили индейские тропы, которые часто сворачивали к сакральным местам, чтобы путники могли по дороге помолиться.

Иногда сами тропы становились такими же культурными артефактами, как и произведения искусства или религиозные реликвии. На западе страны многие племена с помощью подручных инструментов вырезали следы на сухой почве или камнях. В поселении Паджарито-Меса в Нью-Мексико Снид обнаружил загадочные, идущие параллельно друг другу тропы; он предположил, что создание троп, не предназначенных для хождения по ним, имело какое-то особое, неизвестное нам значение. Индейцы народа тева создавали так называемые «тропы дождя», которые спускались с расположенных на вершинах гор святилищ и по замыслу тева должны были притягивать дожди к их полям. Представители Нумийской и Юманской культур строили тропы, ведущие к определенным горным вершинам (их называли «места силы», или puha), по которым, как они верили, путешествовали живые, мертвые и спящие люди, а также мифические персонажи и ветер. Эти тропы существовали как в физическом, так и в потустороннем мире, которые во многих индейских культурах были неразрывно связаны друг с другом.

* * *

К тому моменту, когда тропа начала подниматься на хребет, Маршалл был уже почти уверен в том, что это действительно старая тропа чероки. Прежде всего потому, что она шла по хребту, что было характерной особенностью многих индейских троп. Он объяснил, что, поднявшись на хребет, можно пройти много миль, не встречая серьезных препятствий. Зимой горные хребты спасали путников от необходимости пересекать вброд реки, а летом там можно было не бояться попасть в заросли плюща, лавра и рододендрона, которые местные жители называют «Лавровым адом».

Тропа становилась все более крутой, что серьезно замедлило наше продвижение. Маршалл подсчитал, что, проходя примерно одну милю, мы поднимались на тысячу футов. Он сказал, тяжело дыша, что это еще один хороший признак того, что тропа была протоптана чероки, а не европейцами. Англичане ненавидели тропы чероки, потому что по ним было сложно передвигаться верхом.

Хотя мы часто говорим о «пути наименьшего сопротивления», надо понимать, что любой ландшафт содержит бесчисленное множество путей наименьшего сопротивления. Все зависит от выбранного вида транспорта. Равнинные индейцы перевозили товары на собачьих волокушах и поэтому избегали крутых подъемов, на которых волокуши отрывали задние ноги собак от земли. После того, как европейцы привезли в Америку лошадей, некоторые племена также начали использовать лошадиные волокуши, поскольку они могли подниматься на более крутые склоны, чем собачьи. Однако лошади беспомощны перед склонами, на которые без труда взбираются ламы, поэтому забравшись подальше на юг, в Перу, испанские конкистадоры уже не могли следовать по многим тропам инков.

Чероки передвигались в основном пешком, в мокасинах на мягкой подошве, которые позволяли их ногам крепко цепляться за землю. «Обувь была тесно связана с индейскими тропами, – сказал Маршалл. – Мало кто задумывается об этом аспекте». Сам он был в потрепанных походных ботинках на резиновой подошве. Маршалл пробовал носить мокасины, но быстро понял, что его ноги недостаточно сильны для того, чтобы эффективно удерживать землю.

Тропа поднималась все выше и выше. Серые деревья раскачивались на ветру, теряя последние листья. На краю тропы лежали остатки покрытого мхом и грибами каштанового дерева. Каштаны были когда-то самыми распространенными деревьями в этом регионе и каждое лето окрашивали Аппалачи в бледно-серые цвета. Каштаны вырастали настолько большими, что падая, они издавали звук, который все называли не иначе как «гром ясного дня». Однако на рубеже двадцатого века миллионы этих деревьев погибли из-за нашествия насекомых-вредителей.

По этой и многим другим причинам, древние чероки бы не узнали современные леса. Тайлер Хоу, специалист по истории чероки, во время нашего разговора обратил на это особое внимание. «Нынешние леса невозможно сравнивать с лесами того времени, – сказал он. – Природа с тех пор сильно изменилась». Во-первых, почти все леса были вырублены, поэтому деревья показались бы чероки слишком молодыми. Кроме того, чероки регулярно расчищали особенно густые заросли огнем, поэтому современный лес показался бы им неухоженным.

Леса Северной Америки потрясли первых европейских переселенцев. Причем удивление у них вызывали не только возраст и размеры деревьев, но и отсутствие подлеска. Многие поселенцы отмечали, что леса восточного побережья были похожи на классические английские парки. Некоторые утверждали, что человек может скакать по ним на лошади (или, согласно одному источнику, на четырехколесной колеснице) во весь опор и не задевать деревья. Очень многие колонисты ошибочно полагали, что это естественное, предопределенное Богом состояние лесов. Неудивительно, что у них сложилось такое мнение, учитывая, что к тому моменту, когда иммиграция в Северную Америку приняла массовый характер, инфекционные заболевания, завезенные первыми европейцами, успели убить до девяноста процентов коренного населения. Пионеры второй волны пришли в огромный сад, в котором только на первый взгляд не было садовника.

Впрочем, наблюдательные европейцы быстро поняли, что похожие на парки леса появились не на пустом месте и что они требовали тщательного ухода. Уильям Вуд, автор первой книги по естественной истории Новой Англии, изданной в 1634 году, писал, что «в тех местах, где живут индейцы, едва ли можно встретить кустарник или сколь-нибудь заметный подлесок, который можно увидеть на открытой местности». В то же время он отмечал, что в тех местах, где индейцы вымерли от болезней или там, где реки мешали распространяться лесным пожарам, было «много подлеска», причём настолько много, что «эти места называют тряпичной равниной, поскольку всякий, кто проходит там, рвет в клочья свою одежду».

Огонь не только помогал расчищать тропы и сельскохозяйственные угодья, но и стимулировал рост трав и ягод, отпугивал комаров и истощал природные ресурсы соседних племен. Когда британцы положили конец практике умышленных поджогов, миллионы акров открытых дубовых саванн превратились в непроходимые леса в течение двух десятилетий. Сейчас уже всем ясно, что вместо того, чтобы пребывать в блаженном «естественном» состоянии, коренные жители Северной Америки основательно меняли ландшафты, терпеливо приспосабливая их под себя.

* * *

Мы остановились пообедать на вершине хребта в том месте, где тропа пересекала грунтовую дорогу. Вдалеке синели горы. Белое солнце едва пробивалось сквозь высокие белые облака, похожие на тающий лед. Маршалл открыл рюкзак и вытащил пять полиэтиленовых пакетов. В одном лежала завернутая в фольгу еще теплая картофелина. Во втором – яблоко. В третьем – бутерброд с арахисовым маслом. В четвертом – несколько зубчиков чеснока, которые Маршалл тут же отправил в рот и, не морщась, быстро пережевал. В пятом – большой кусок медвежьего мяса. Он коптил его два часа, а потом запек в духовке, чтобы избавиться от лишнего жира. Он поделился со мной этим мясом, которое оказалось удивительно вкусным и немного похожим на техасскую копченую грудинку. Для себя Маршалл приберег огромное медвежье ребро, которое он грыз настолько неистово, что был похож на огромного белого волка.

Он лежал на боку, опершись на локоть, и рассказывал истории из своей юности. В пятом классе, по его словам, он был одержим историями об американских индейцах; он прятал тонкие книжки с воспоминаниями о пограничной жизни в своих учебниках, чтобы все думали, что он делает уроки. Естественно, он стал бойскаутом, научился ходить в походы, плавать на каноэ и разбивать палатку. Когда ему исполнилось восемнадцать, он построил плот из пятидесятипятигаллонных бочек (с парусом, съемным каноэ и десятифутовым флагом Конфедерации), на котором вместе с двумя друзьями проплыл по реке Алабама от города Сельма до Мексиканского залива.

Вскоре после этого он подружился со «старым горцем» по имени Джон Гарвин Сэнфорд. Они вдвоем «рыскали» по лесам в поисках женьшеня и желтокорня, и Сэнфорд иногда приводил Маршалла в старые деревни чероки. Однажды Сэнфорд разворошил костровую яму в заброшенной деревне и нашел там кучу крошечных обугленных кукурузных початков (кукуруза, объяснил он, до того, как ее начали культивировать европейцы, была намного меньше). Маршалл объездил множество заброшенных индейских поселений, в которых искал керамические черепки и остатки томагавков. Иногда он видел на вспаханных полях темные круги и квадраты на тех местах, где раньше стояли дома чероки; даже после бесчисленных перепахиваний на земле сохранились следы горевших веками костров, на которых индейцы готовили пищу. Он постоянно ломал голову над вопросом, куда и зачем ведут старые тропы чероки.

В последующие годы он много ездил по стране, пройдя пешком и проплыв на каноэ по самым диким и недоступным местам, какие только смог найти. Когда его друзья поехали на Вудсток, он отправился в Канаду, чтобы поплавать на весельной лодке по озерам парка Кветико. Он начал осваивать навыки выживания и вскоре открыл школу выживания под названием Юго-Восточная школа туризма. В течение двух лет он зарабатывал на жизнь ловлей норки, ондатры, енота и лисы. «Я хотел делать то, что делали коренные американцы, – объяснил он. – Я увидел через них огромный новый мир».

Долгое время он считал себя на одну шестнадцатую чероки, однако сделанный в 2015 году тест ДНК не подтвердил его догадки. «Семейные предания иногда оказываются семейными фантазиями», – написал он мне позже по электронной почте. Однако, гораздо больше его расстраивает тот факт, что один из его предков в годы Войны за независимость помогал сжигать поселения Нижних чероки, которые в те времена были союзниками англичан. «Я полагаю, что моя миссия в жизни, – заключил он, – заключается в том, чтобы отвечать за грехи моих предков».

В 1991 году увлечение Маршалла дикой природой начало приобретать активистский характер. Много лет проработав инженером в корпорациях, строивших бумажные фабрики и атомные электростанции – эту работу он никогда не любил, – Маршалл купил 140-летний домик в Национальном лесу Бэнкхед и переехал туда, чтобы воссоединиться с дикой природой, однако во время регулярных прогулок и походов он постоянно натыкался на огромные участки вырубленного под корень леса.

Однажды он прочитал в местной газете статью, написанную не кем иным, как Рики Бутчем Уокером, в которой тот яростно осуждал сплошную вырубку Индейской Могильной Лощины, на территории которой постоянно находили прекрасно сохранившиеся образцы древней стеатитовой керамики чероки. Маршалл подружился с Уокером, и тот показал ему оскверненное место. Оценив масштабы бедствия, Маршалл пришел в ярость и решил издавать информационный бюллетень под названием «Бэнкхед монитор», в котором вел хронику уничтожения леса. Заголовок на первой полосе первого номера гласил: «Алабамская резня бензопилой: сплошная вырубка исторического объекта» (первые экземпляры он тайком распечатал на работе, в офисе «Амоко Кемикалз»). Сначала Маршалл бесплатно раздавал свой бюллетень на парковках, а затем начал продавать его за один доллар в местных магазинах. За пятнадцать лет черно-белый четырехстраничный бюллетень превратился в цветной стостраничный журнал, издаваемый тиражом в пять тысяч экземпляров.

В 1994 году анонимный благотворитель предложил Маршаллу ежегодное жалованье, чтобы тот мог уволиться с работы и на постоянной основе бороться с произволом Лесной службы. Маршалл принял предложение и удвоил свои усилия. Однако привлечь на свою сторону сельских жителей Алабамы было непросто. Однажды на собрании общины, которое проходило в отдаленной сельской церкви, на Маршалла набросилась разъяренная толпа, и только вмешательство местного проповедника спасло его от избиения. В другой раз Маршалла и двух его друзей держал на прицеле нетрезвый охотник, который долго разглагольствовал о том, что защитники природы хотят «закрыть лес». (Им удалось спастись только из-за того, что охотник завалился на спину, предварительно наклонившись, чтобы нарисовать на земле карту и показать ими где находится ближайший колодец – Маршалл нисколько не сомневался, что он собирался сбросить туда их тела).

Противостояние усиливалась, и вскоре Маршаллу начали угрожать убийством. Тогда он стал носить с собой 9-миллиметровый пистолет «Глок» и револьвер «Смит и Вессон».357 «Магнум». Его бывшая жена тоже купила пистолет. Какое-то время он даже нанимал для охраны своей собственности полицейских. Местные жители бойкотировали его бизнес – небольшой сельский магазин, – который он в итоге был вынужден продать. В общем, за эти годы он потерял около 400 000 долларов – большую часть своих сбережений.

По словам Маршалла, в молодости он был «настолько правым, насколько это возможно»: в двадцать лет он был членом Общества Джона Берча и волонтером предвыборной кампании Рональда Рейгана. С тех пор его убеждения сместились влево, но не сильно. «Консерватизм консервативен», – любил повторять он. Попытки противников изобразить его левым радикалом потрясли Маршалла. «Они объявили меня самым бессовестным, либеральным и безбожным человеком на свете, – вспоминал он. – Они даже называли меня коммунистом!»

Последнее время Маршалл предпочитает называть себя скорее «консервационистом», чем «энвайронмента-листом». «Многие защитники природы считали меня загадкой», – сказал он. Как христианину и охотнику ему был чужд биоцентрический подход популярной в те времена философии Глубокой экологии. Он любил леса, потому что люди могут там свободно ходить, охотиться и ловить рыбу. Экологические активисты с Севера страны казались ему инопланетянами. Посетив в Орегоне один из тренировочных лагерей Гринпис, он с удивлением обнаружил, что был единственным мясоедом. В том лагере он учился залезать на деревья и вешать на них протестные баннеры. Репортер одной из местных радиостанций спросил его, собирается ли он использовать эти навыки, когда вернется домой в Алабаму. «О, черт возьми, нет, конечно, – ответил он. – Если ты залезешь в Алабаме на дерево, его просто срубят. Если ты перекроешь дорогу, тебя просто переедут. В Алабаме такие вещи никто не делает».

В конце концов, именно Рики Бутч Уокер понял, как убедить алабамцев защищать свою дикую природу. Выросший в этих лесах Уокер хорошо знал, что местные жители, в отличие от приезжих экологов, видели в дикой природе не святилище «биологического разнообразия», а малую родину и вместилище самых важных традиций. Уокер призвал Маршалла переключить свое внимание с защиты исчезающих видов на защиту местных традиций. Право на охоту и рыбную ловлю считается там священным и неприкасаемым, а учитывая, что примерно четверть местных жителей в той или иной степени ведут свое происхождение от чероки, исторические места проживания индейцев охраняются там очень ревностно. Маршалл по достоинству оценил преимущества подхода Уокера. «В Алабаме всем наплевать на вымирающих белок или что-то в этом роде, – сказал он мне. – Но если ты придешь туда и посягнешь на тот холм, на котором они убили своего первого оленя, мальчик, они убьют тебя. С ними надо разговаривать на одном языке. Чем больше люди знают о своих корнях, тем сильнее они чувствуют связь со своей землей. Поэтому они не задумываясь встанут на защиту своей земли».

Борьба в конечном счете увенчалась успехом: был объявлен мораторий на вырубку восемнадцати тысяч акров общественных лесов, также было остановлено превращение Бэнкхедского леса в коммерческую сосновую плантацию, поэтому многие священные места остались нетронутыми.

Оглядываясь назад, Маршалл сказал, что всю его жизнь можно считать подготовкой к безумно сложной многодисциплинарной работе по составлению карт древних троп. Годы пеших походов научили его ориентироваться на пересеченной местности, работа звероловом научила его разбираться в звериных тропах, а изучение культуры американских индейцев помогло ему понять, почему туземная тропа может идти туда, куда никогда не пойдет европейская тропа. Работа в геодезических бригадах научила его читать отчеты о геодезических изысканиях и рисовать карты. А годы, проведенные на охоте, рыбалке, в баптистских церквях и кабинетах бюрократов, – короче, повседневная жизнь коренного жителя американского Юга, позволили ему на равных общаться как с деревенщинами, так и старейшинами племени чероки, благодаря чему он собирал информацию, обычно недоступную кабинетным ученым.

* * *

В конце концов Маршалл пришел к выводу, что тропа, по которой мы гуляли в то ноябрьское утро, была одной из наиболее хорошо сохранившихся троп чероки в западной части Северной Каролины. Позже он нашел упоминание о ней в отчете, написанном армейским капитаном У. Г. Уильямсом, который в 1837 году возглавлял секретную разведывательную миссию в земли чероки в рамках подготовки к печально известному Изгнанию Чероки. (Уильямс назвал эту тропу «довольно труднодоступной».)

Поначалу Маршалл окрестил ее «Большой Штамповой Тропой», потому что заканчивалась она на высокой, покрытой густой травой вершине под названием «Большой Штамп». Слово «Штамп» на местном наречии означало место, где пасется или лижет соль большое количество оленей, а в прошлом – и бизонов, которые неизбежно вытаптывали там всю растительность.

Впрочем, относительно названия горы возникли некоторые разногласия. Утром, в самом начале нашего похода Маршалл встретил охотника на медведей по имени Джимми Рассел, который поправил его, когда услышал, что мы направляемся к «Большому Штампу».

– Мы называем ее «Большой Топтун», – сказал Рассел. Маршалл записал это в свой блокнот.

Через несколько часов Маршаллу позвонил его сосед Рэнди, который тоже оказался охотником на медведей. (Охотники на медведей, объяснил Маршалл, были превосходным и сильно недооцененным источником знаний, поскольку им приходилось забираться в самые глухие места, и они знали все тропы в горах, даже давно заброшенные). Маршалл сказал Рэнди, что мы исследуем тропу, которая ведет к «Большому Топтуну».

– Мы называем ее «Большой Штамп», – перебил его Рэнди.

– Да, на карте тоже написано «Большой Штамп», но нас поправили, – возразил Маршалл. – Один местный сказал нам, что они называют эту вершину «Большой Топтун».

– Но мы всегда называли ее «Большой Штамп» и никак иначе, – сказал Рэнди.

Маршалл сделал еще одну пометку в своем блокноте. (В конечном счете он остановился на названии «Большой Штамп».)

В этом деле названия мест имеют огромное значение. В отсутствие надежных карт Маршаллу при поиске троп часто приходилось учитывать найденные в архивах старые названия поселений. Поиски заметно усложнял тот факт, что исследователи и геодезисты обычно искажали (порой весьма причудливо) топонимы чероки. Например, деревня чероки Айори-Таун была переименована в Йори, которая в свою очередь превратилась в Долину Йотла. В своей книге «Названия земель» американский историк Джордж Р. Стюарт справедливо заметил, что европейцы, привыкшие «к таким названиям, как Кадис и Бристоль, которые давно утратили буквальное значение», обычно довольствовались тем, что, исковеркав говорящие и довольно замысловатые топонимы коренных американцев, использовали их просто в качестве тегов – примерно так же, как археолог мог бы использовать нож каменного века в качестве пресс-папье.

Иногда, когда Маршалл застревал на каком-то особенно заковыристом названии местности, он обращался за помощью к лингвисту Тому Белту, который, будучи коренным чероки, мог его расшифровать. Не так давно, например, Белт сообщил Маршаллу, что слово Гинекелоки (сейчас этот впадающий в реку Чатуга ручей называется Уэст-Форк) означает «Там, где деревья свисают с берегов».

Однажды днем я посетил Белта в его офисе в университете Западной Каролины. Он носил ковбойские сапоги и синие джинсы, подпоясанные ремнем с серебряной пряжкой. На шее у него, поверх пурпурной рубашки, висел кулон с выгравированными на нем головами дятлов. Копна седых волос была подстрижена чуть выше живых мальчишеских глаз. Его голос был теплым, темным, немного дымчатым и отстраненным.

Белт родился и вырос в городе Талекуа, штат Оклахома. Его предков занесло туда после того, как президент Эндрю Джексон в 1830 году подписал позорный Закон о переселении индейцев. (Отношение Белта к Джексону было понятно без слов: на стене его кабинета висела фотография Джексона с подписью «разыскивается»). Некоторые чероки мирно ушли на Запад, но многие были перемещены под конвоем по тропе, которую они называли Nvnohi Dunatlohilvhi – «Тропа, где они плакали». Шестнадцать тысяч чероки были изгнаны из своих домов; кто-то был перевезен на речных судах, кто-то был вынужден пройти почти тысячу миль по негостеприимным землям. Считается, что около четырех тысяч мужчин, женщин и детей умерли – в основном от болезней.

Все последствия Переселения и боль, которую оно причинило, трудно понять некоренным американцам. Как пояснил мне Белт, наши две культуры совершенно по-разному понимают «чувство места». Для евроамериканцев место жительства – это в первую очередь место временного проживания или ведения экономической деятельности. По сути, оно определяется бизнесом и является его побочным продуктом. Таким образом, для евроамериканца «место жительства» в значительной степени лишено какой бы то ни было историчности и постоянства; оно легко переходит из рук в руки и меняет названия. Для чероки концепция «места» совершенно конкретна и незыблема. «В понимании коренных американцев место их жизни никогда не меняет своей идентичности, – сказал Белт. – Мы в большей степени связаны с тем местом, где происходили какие-то важные вещи и где до сих пор находятся важные для нас вещи, а не с тем местом, где мы сейчас живем».

Чероки обрели свою племенную идентичность в древнем городе Китува, что означает «Земля, которая принадлежит создателю», который находился в двадцати пяти милях к западу от нас. Когда-то деревни чероки были разбросаны по всему юго-востоку страны, от Кентукки до Джорджии, но, по словам Белта, если бы вы спросили жителей этих деревень, кем они себя считают, они бы не задумываясь ответили, что все они называют себя Оцигидуваги (Otsigiduwagi) – людьми из Китувы. На церемониальном кургане в Китуве горел вечный огонь. Раз в год угли этого костра разносились по всем остальным городам и деревням чероки. Таким образом, единство огромного племени чероки обеспечивалось не только общим языком, предками, устными преданиями, традициями, но и пылающими углями, что разносились по сложной сети тропинок[12].

Существуют мириады причин – исторических, культурных и экономических, – по которым англо-американское чувство места так сильно отличается от черокского. Однако Белт считал, что самое важное и часто упускаемое из виду различие между нами обусловлено структурой наших языков. Язык чероки кардинально отличается от английского в самых разных отношениях. У чероки есть семь основных направлений, по которым говорящий постоянно перемещается в пространстве: Север, Юг, Восток, Запад, Верх, Низ и (самое трудное для понимания) Здесь. Грамматика чероки, в которой субъект предложения всегда следует за прямым объектом, также способствует незаметной децентрации говорящего. «На английском языке мы говорим я думаю то, я думаю это, я хочу то, я хочу это. Как будто мы находимся в центре мира, и он крутится вокруг нас, – сказал Белт. – В нашем языке все находится здесь, а мы расположены где-то рядом. Это означает, что мы воспринимаем себя частью целого, а не его центром». Кроме того, Белт отметил, что необычный порядок слов лучше приспособлен для жизни в дикой природе. Например, когда медведь незаметно подкрадывается к вашему другу, гораздо логичнее, по его словам, крикнуть: «Медведя… я… вижу», чем «Я… вижу… медведя».

Воспитание Белта помогло ему осознать связь между географией и языком. До семи лет он говорил исключительно на языке чероки, и только потом начал учить английский. В те годы он играл в военные игры со своими друзьями в прериях Оклахомы, но всегда представлял, что находится в стране горных склонов, высоких деревьев и журчащих ручьев. Переехав к сорока годам в Северную Каролину, он был потрясен, когда увидел пейзажи, которые представлял себе в детстве. Одна его знакомая, тоже уроженка Оклахомы, рассказала Белту о похожем случае. Она показала ему рисунок, который нарисовала, когда ей было пять или шесть лет. Местность на заднем плане была зеленой, гористой, и совершенно не похожей на все то, что она привыкла видеть на родине. По ее словам, один и тот же пейзаж появлялся на заднем плане всех ее рисунков.

– Только приехав сюда, она поняла, что рисует, – сказал Белт. – Она рисовала эти горы.

Сам факт существования глубинной географической памяти может показаться мистикой или выдумкой, сказал он, но это не так или, точнее говоря, совсем не так. Дело в том, что особенности ландшафта с необходимостью «кодируются» в языке. Даже звучание и синтаксис языка чероки отличаются «гористостью». Так, для различных типов холмов у них в языке существуют свои очень точные дескрипторы. Просто добавляя суффиксы к существительным, носитель языка дает понять, ниже или выше относительно него расположен на горе некий объект. (Если поблизости протекает река, то суффикс показывает, в какой части реки этот объект находится – выше или ниже по течению). На равнинах Оклахомы эти особенности языка казались Белту странными, однако, когда он оказался в горах Северной Каролины, все встало на свои места.

* * *

Барбара Дункан, фольклорист, которая десятилетиями записывала мифы и легенды чероки, рассказала мне о любопытных различиях между восточными и западными чероки. Сказания восточных чероки, которые избежали Переселения, часто имеют более определенные географические корни, чем истории западных чероки, сказала она. Дункан привела в пример старинную сказку о гонке черепахи и кролика, в которой умная черепаха дурачила дерзкого кролика, помещая своих собратьев на вершины гор таким образом, что каждый раз, когда кролик поднимался на очередную гору, он к своему удивлению видел, что черепаха, с которой он соревнуется, успела взобраться на нее раньше него. В сказаниях восточных чероки прямо говорится о том, что эта история произошла на горе, которая сейчас называется Маунт-Митчелл, в то время как у западных чероки точное местоположение обычно не указывается.

– А если вы подниметесь на гору Маунт-Митчелл, то сразу узнаете место, описанное в сказке, – сказала Дункан. – Вы можете пересказать эту историю, ни разу не побывав на Маунт-Митчелл, и от этого она не станет менее интересной, но поднявшись на вершину, вы неизбежно подумаете: «Ого, это здесь и произошло». Это невероятно.

– Почти каждая известная скала либо гора, каждый крутой изгиб реки в древней стране чероки имеют свою легенду, – заметил этнограф Джеймс Муни. – Это может быть небольшая история, которую можно рассказать, уложившись в один абзац, чтобы объяснить какую-то природную особенность, или это может быть целая глава мифа, продолжение которого начинается в сотне миль отсюда.

«Этот феномен, – писал Муни, – характерен не только для чероки. Традиционные сказания коренных народов никогда не начинаются с абстрактных историй про Красной Шапочку, которая куда-то скачет по безымянному лесу; все они происходят в определенном месте. В сказаниях инуитов, например, всегда указываются реальные обстоятельства (часто это описание путешествия); нередко в них упоминаются даже такие специфические детали, как преобладающее направление ветра».

В своем эпохальном исследовании западных апачей «Мудрость скрывается в местах» лингвистический антрополог Кит Бассо описал множество способов того, как земля и язык помогают коренным народам создавать свою культуру. Сначала место получает название, обычно очень подробное («Вода, которая течет под тополем вовнутрь», «Несколько белых скал, что компактно простираются выше»). Получив имя, эти места или «мнемонические колышки», как называл их Бассо, постепенно обрастали историями – мифами о сотворении мира, нравоучительными рассказами, историями предков, – и таким образом формировали групповую идентичность коренных жителей Америки.

Апачи представляют прошлое в виде хорошо проторенной тропы (‘intin), по которой когда-то прошли их предки, и по которой они идут сейчас сами. «Этот путь находится за пределами воспоминаний ныне живущих людей и потому не виден им, – писал Бассо. – По этой причине прошлое должно быть воссоздано – то есть представлено – с помощью исторических материалов». Апачи сравнивают процесс воссоздания прошлого с восстановлением пройденного маршрута по оставленным следам. Временные рамки размываются, а персонажи часто теряют индивидуальность, однако основные элементы – обстановка, извлеченные уроки, флора и фауна, – остаются весьма конкретными. («Давным-давно, вон на том самом месте, жили две красивые девушки…» – это типичное начало множества историй). Бассо отмечает: «Для апачей важно не когда, а где развивались события и какое представление они дают о развитии и особенностях социальной жизни апачей».

Удивительным образом исследование Бассо показывает, насколько странными могут казаться со стороны привычные для евроамериканцев способы повествования. Прослушав несколько зачитанных им вслух европейских преданий, многие апачи сказали Бассо, что находят их такими же безжизненными, как и бумага, на которой они написаны. В свою очередь, устные предания апачей всегда отличались живостью и пластичностью; они исподволь менялись, подчиняясь прихотям рассказчика и подстраиваясь под настроение слушателя. Историям апачей, возможно, недоставало академичности, однако они были мудрыми, остроумными и, самое главное, поучительными. Чтобы преподать кому-то урок, старейшины племени обычно рассказывали этому человеку историю, связанную с определенным местом. Например, бесшабашный мальчишка мог услышать историю о каньоне, в котором маленькая девочка была укушена змеей, потому что не послушала свою маму и срезала путь. Таким образом, каждый раз проходя мимо этого каньона или даже вскользь услышав его название, мальчик сразу вспоминал полученный урок. Поэтому апачи совсем не преувеличивают, когда говорят, что место «следует за ними по пятам» или что земля «заставляет людей жить правильно».

В культуре апачей места не существуют в полной изоляции друг от друга. Скорее, как и почти у всех коренных народов, они находятся в некой пространственной концептуальной матрице и плавно переходят одно в другое. Однажды Бассо обратил внимание на старого ковбоя-апача, который тихо разговаривал сам с собой. Внимательно прислушавшись, Бассо понял, что старик перечисляет названия мест – «длинный список, прерываемый только смычными плевками, озвучивался почти десять минут».

Бассо спросил его, что он делал, и старый ковбой ответил, что все это время он просто «называл имена».

– Зачем? – спросил Бассо.

– Мне нравится, – ответил старый ковбой. – Я так мысленно путешествую.

Практику перечисления географических названий антропологи называют топогенией (topogeny). По сути, это повествование в своем самом чистом и первозданном виде, когда нарратив представляет собой цепочку плотно сжатых лингвистических пакетов, которые подобно семенам расцветают в человеческом мозге. Топогения распространена в таких разных и отдаленных друг от друга местах, как Аляска, Папуа-Новая Гвинея, остров Ванкувер, Индонезия и Филиппины. Список географических названий помогает прокручивать в голове будущий маршрут, передвигаясь от мнемонического колышка к мнемоническому колышку, от истории к истории. По словам антрополога Томаса Маскио, представители племени рауто из Папуа-Новой Гвинеи могли перечислять сотни географических названий подряд. «Старейшины говорили, что для того, чтобы запомнить названия этих мест, они „должны были ходить“ по различным тропам, – писал Маскио. – Когда я сидел со старейшинами в мужском церемониальном доме, они произносили названия мест в такой последовательности и с таким видом, что у меня создалось впечатление, будто они мысленно путешествуют по своей стране. Старейшины называли место, рассказывали мне его историю, а затем говорили, что теперь они „направляются в другое место“».

Топогения – это не просто перечисление географических названий; это восстановление в уме ментальных ландшафтов, состоящих из линий и направлений. Эта мысль пришла мне в голову, когда мы с Ламаром Маршаллом отправились следующим летом на прогулку вдоль ручья Браш-Крик, который протекает неподалеку от старого города чероки Алиджой, что находится в часе езды от Эшвилла. Время от времени он останавливался, чтобы собрать растения, которые местные чероки считали целебными: линдеру бензойную, беарграсс и желтокорень. Заметив на берегу ручья бобровую плотину, он сказал, что однажды ставил там капкан.

Плавно и ловко пробираясь сквозь кустарник и камыш, Маршалл тем не менее с трудом переводил дыхание. Он сказал, что теряет форму, поскольку слишком много времени проводит дома, изучая старые карты и документы. Его страсть к исследованиям, как мне показалось, граничила с одержимостью.

– Моя жена постоянно пилит меня за это, – сказал он. – Мы живем в одном из красивейших мест Америки: невероятное количество троп, прекрасных видов, рек. А сколько раз я ловил рыбу в этом году? Только один раз. Я плавал на каноэ всего четыре часа! Каждый год я говорю: «Этот год будет другим. Я буду ловить рыбу, я буду ходить в походы, я буду жить в палатке». А потом год проходит, и я думаю: «А ведь мне уже шестьдесят шесть!»

Однако время, проведенное дома за изучением старинных карт и древних преданий, как ни странно, только укрепило его связь с землей. С тех пор как он переехал в Северную Каролину прошло всего шесть лет, однако его познания в истории и географии этого региона стали поистине энциклопедическими. Больше всего меня поразило то, как он говорил об истории этих мест: его воспоминания почти всегда были связаны между собой в пространстве, а не во времени. Для него, как и для того ковбоя-апача и старейшин племени рауто, земля была покрыта сотнями мнемонических колышков.

– Люди удивляются, потому что я могу нарисовать карту всей западной части Северной Каролины, – сказал он. – Я могу нарисовать все водосборные бассейны. Я могу показать, где находится каждый из примерно шестидесяти городов чероки. Причем я не держу этот список в голове и не запоминаю названия в алфавитном порядке. Я просто представляю себе тропу, которая сначала поднимается в Рабун-Гэп, затем спускается к притокам реки Теннесси… Мой разум просто плывет над горами, спускается в долины, мчится вдоль троп и продирается сквозь непроходимые заросли…

Он закрыл глаза, откинул голову назад и представил места, которые я при всем желании не мог охватить своим взглядом.

«Итак: Эстато-Олд-Таун,

Кевош-Таун,

Тессенти-Таун…

Скина-Таун,

Экой-Таун,

Тасси-Таун…

Никваси.

Картугешайе.

Нови.

Ватауга.

Айори.

Коуи.

Юзарла.

Ковичи.

Алиджой.

Аларка…»

В то утро Маршалл привел меня к ручью Браш-Крик, чтобы мы могли осмотреть участок давно заброшенной проселочной дороги, которая была частью Тропы Слез. Он боролся за предоставление федеральной защиты для этого исторического места. Найти нетронутый участок Тропы Слез довольно сложно, поскольку большая часть этой тропы давно заасфальтирована и включена в современную дорожную сеть.

Тропа Слез никогда не была единой и неизменной дорогой. То, что мы называем «тропой», на самом деле представляло собой запутанную сеть тропинок и рек, по которым передвигались изгнанники. В 1987 году в честь сто пятидесятой годовщины Переселения президент Рейган объединил отдельные участки этих троп и назвал их Национальной Исторической Тропой. Каждый год около ста тысяч мотоциклистов, в знак солидарности с переселенными племенами проезжают по одному из ее сегментов – сейчас это серия хайвеев, – который начинается в городе Чаттануга, штат Теннесси, а заканчивается в городе Ватерлоо, штат Алабама.

Мы вылезли из машины и перешли по раскачивавшемуся во все стороны мосту через ручей Браш-Крик, затем добрались по гравийной дороге до безымянного притока, который перешли на цыпочках по бревну с прибитыми к нему деревянными опорами. («Реднековский мост», – с усмешкой сказал Маршалл.) Вдоль того берега ручья проходил всеми забытый сегмент Тропы Слез. Он был подтоплен темной водой, но несмотря на это довольно хорошо сохранился. Бесчисленные повозки прокатали широкую проселочную дорогу, которая появилась на месте старинной тропы чероки.

– По ней можно идти очень долго, – сказал Маршалл, всматриваясь в деревья, за которыми она исчезала.

Стоя там, я вдруг осознал, что по злой иронии судьбы Тропа Слез стала символом всех индейских троп. На протяжении тысячелетий коренные американцы создавали невероятно функциональную сеть троп, даже не догадываясь, что однажды крупнейшие мировые империи будут использовать эти тропы для захвата их земель. По этим тропам хлынул бесконечный поток землемеров, миссионеров, фермеров и солдат, которые принесли новые болезни, технологии и идеологию. А когда количество иностранцев достигло критической массы, именно по этим тропам коренные американцы навсегда уходили со своей земли. Мы обычно представляем себе колониализм в виде неудержимой волны или взвода танков, беспрепятственно движущихся по равнинам, тогда как на самом деле он больше похож на вирус, который, непрерывно размножаясь, разносится по кровеносной системе и уничтожает организм.

С первого дня своего появления в Новом Свете европейцы эксплуатировали мудрость, доброту и инфраструктуру индейцев. Многие из самых доступных горных перевалов стали известны белым людям только после того, как индейские проводники привели их туда. Генри Скулкрафт обнаружил исток Миссисипи только благодаря вождю племени оджибва. Путешествуя с местными проводниками по Нижней Калифорнии, исследователь по имени Джеймс Огайо Патти ложился ночью спать на краю их одеял, чтобы они не могли уйти, не разбудив его. («Если бы они решили уйти, – писал он, – мы бы все, несомненно, погибли».)

Один из самых ярких примеров того, насколько сильно европейцы полагались на знания местных жителей, нам дает довольно загадочный человек по имени Джон Ледерер. Мы почти ничего не знаем о жизни Ледерера до его прибытия в Джеймстаун в 1660-х годах, за исключением того, что он был врачом из Гамбурга. Он плохо говорил по-английски, однако свободно владел немецким, французским, итальянским и латынью (язык, на котором он позже описал свои приключения). Упрямый и амбициозный, он одинаково легко накапливал огромные долги и находил злейших врагов. До сих пор неизвестно, почему губернатор Вирджинии Уильям Беркли решил отправить его на поиски прохода через Аппалачи на Запад. Тем не менее, к марту 1669 года, возможно, менее чем через год или два после прибытия в Новый Свет, он нанял трех проводников-индейцев и отправился в свою первую экспедицию. Путешествие было трудным – по пути он едва не погиб в зыбучих песках, и постоянно боялся, что его лошадей сожрут волки, – но через пять дней его отряд достиг подножия «Апалатеанских гор». Когда Ледерер впервые увидел знаменитую гряду, он не понимал, горы это или облака, до тех пор, пока проводники не упали на колени и не выкрикнули, по словам самого Ледерера, фразу: «Бог близок». Достигнув подножия хребта, он захотел подняться на вершину верхом, однако лошадь заартачилась. Проводники Ледерера, судя по всему, тоже были незнакомы с этой местностью, потому что, не зная тропы, они попытались подняться на гору пешком и вскоре заплутали в густых зарослях. Дорога местами была настолько крутой, что когда Ледерер смотрел вниз, у него кружилась голова. Несмотря на то, что они отправились в путь с первыми лучами солнца, подняться на вершину и разбить лагерь среди темных валунов им удалось только за полночь. На рассвете Ледерер первым делом посмотрел на запад, ожидая увидеть сверкающие воды Индийского океана, однако, к его удивлению, там находились только еще более высокие вершины. В поисках перевала он шесть дней упрямо бродил по горам, пил из источников воду, которая имела алюминиевый привкус, мерз от холода, но в итоге сдался и вернулся домой.

Ко второй экспедиции, которая началась в мае 1670 года, Ледерер подготовился более основательно и отправился в путь с пятью индейцами-проводниками и двадцатью англичанами под командованием майора Уильяма Харриса. Самый важный урок, усвоенный Ледерером во время первой экспедиции, заключался в том, что в горах невозможно обойтись без помощи местных племен, которые знают все тропинки. Чтобы завоевать доверие индейцев, он захватил с собой множество товаров: прочные ткани, острые инструменты, разные безделушки и крепкие алкогольные напитки. Еще он научился путешествовать по чужому континенту с большим комфортом, чем раньше. Так, например, он отказался от спального мешка и начал спать в гамаке, который был «более прохладным и удобным, чем любая кровать на свете». Он охотился на оленей, индеек, голубей, куропаток и фазанов, а перед походом в горы, где дичи было мало, заранее запасался копченым мясом. Вместо сухарей он брал в дорогу сушеную кукурузную муку (то есть «индейскую пшеницу»), в которую добавлял немного соли. Англичане смеялись над его странной снедью, но только до тех пор, пока их сухари не заплесневели от влаги. Тогда они попытались выпросить у Ледерера кукурузную муку, но он, «серьезно настроившись на дальнейшие открытия», отказался делиться.

Через два дня после начала путешествия отряд пришел в деревню, в которой была построена пирамида из камней. Ледерер спросил у жителей деревни, как лучше пройти к горам. Старик нарисовал посохом на земле карту и две извилистые тропинки, одна из которых вела на север, а вторая – на юг. Однако компаньоны Ледерера пренебрегли советами старика и продолжили идти строго на запад, ориентируясь исключительно по компасу. Ледерер неохотно последовал за ними. Следующие девять дней они без остановки скакали по пересеченной местности и порядком измотали своих лошадей. Ледерер сравнивал себя с сухопутным крабом, который переползает через каждое растение на своем пути, вместо того чтобы просто обойти его, и поэтому за день покрывает не более двух футов. В конце концов экспедиция вышла к текущей на север реке, которую майор Харрис ошибочно (по другой версии умышленно) принял за приток сказочного «Канадского озера». Обнаружив столь важный ориентир, Харрис решил, что отряду пора возвращаться в Джеймстаун. Ледерер не согласился, после чего разразился серьезный конфликт. Люди Харриса, голодные и обессиленные, угрожали Ледереру расправой, но он предъявил им письмо от губернатора, в котором тот разрешил ему идти вперед настолько далеко, насколько посчитает нужным. Спор закончился тем, что Харрис и его люди повернули назад, оставив Ледерера с ружьем и единственным проводником – индейцем из племени саскуэхэннок по имени Джекзетавон. Харрис вернулся в колонию и, по словам Ледерера, начал «всячески превозносить свои заслуги и умалять мои, предполагая, что я уже не вернусь и не смогу опровергнуть его слова».

Ледерер и Джекзетавон продолжили свой путь, переходя из деревни в деревню и часто останавливаясь, чтобы спросить дорогу у местных вождей. Надо понимать, что собранная Ледерером информация была довольна сильно искажена бесчисленными переводами с неизвестного количества языков и приправлена колониальными фантазиями о человеческих жертвоприношениях и ломящихся от жемчуга храмах. Одни племена, по его словам, были воинственными и богатыми, другие – ленивыми либо женоподобными. В одних царила демократия, в других – абсолютная монархия, а в третьих все было общим («кроме жен», – чопорно уточнил Ледерер). В одной деревне Ледерер своими глазами видел, как некий мужчина босиком ступил на раскаленные угли и целый час стоял на одном месте, корчась от боли и пуская пену изо рта, после чего, так и не получив сколь-нибудь заметных ожогов, спокойно спрыгнул с углей. Временами Ледерера поражала невероятная изобретательность индейцев: например, они обжаривали желуди и давили из них масло янтарного цвета, после чего пропитывали им кукурузный хлеб, который становился «необыкновенным лакомством». В тоже время его приводила в ужас невероятная жестокость индейцев. Например, он был свидетелем того, как группа молодых воинов, вернувшихся из набега, с гордостью показала своему вождю «кожу, снятую с голов и лиц трех молодых девушек».

Несмотря на свифтианский стиль изложения, Ледерер, в отличие от других исследователей своего времени, производит впечатление довольно миролюбивого, почтительного и щепетильного человека. Его вторая экспедиция длилась около тридцати дней. Благополучно вернувшись домой, он вскоре отправился в третью, уже неудачную экспедицию, в которой всего через шесть дней его укусил в плечо паук. Ледереру удалось выжить только благодаря индейцу, который высосал яд из раны.

Вернувшись домой в Мэриленд, Ледерер написал на основе своих заметок книгу и нарисовал карту с пройденными маршрутами. Одно время его тексты считались слишком фантастическими и не вызывали доверия, однако впоследствии ученые сочли их удивительно точными, с поправкой на известные для того времени пробелы в знаниях. Следует иметь в виду, что белые люди тогда плохо представляли себе размеры континента. Многие вообще считали, что Индийский океан лежит всего в одной-двух сотнях миль к западу от восточного побережья, однако Ледерер не оставил камня на камне от этой теории. Отчеты Ледерера содержали много полезной информации, включая сведения о двух наиболее доступных перевалах, достоверность которых были позднее подтверждена многими другими исследователями. Об одном из этих перевалов он узнал благодаря местным коренным американцам, а второй ему показал Джекзетавон. Возможно, это были те же самые две тропинки, которые старик-индеец нарисовал палкой на земле и которые майор Харрис высокомерно проигнорировал.

Судьбу Ледерера и Харриса повторили почти все следовавшие за ними колонисты: все, кто игнорировал совет местных жителей и пренебрегал их тропами, в конце концов терялись в зарослях и увязали в болотах, а те, кто доверял знаниям индейцев, беспрепятственно добирались до цели. Столетие спустя после Ледерера, следуя по индейским тропам, знаменитый альпинист Дэниел Бун и его команда из тридцати пяти лесорубов преодолели Аппалачи по Камберлендскому перевалу, открыв тем самым континент для дальнейшей экспансии колонистов на Запад.

* * *

Индейцев-проводников иногда называли «следопытами». Это слово имело два значения: в диких и отдаленных районах работа этих людей действительно заключалась в прокладывании новых и поиске старых троп, однако в более густонаселенных районах – там, где, по словам первооткрывателей, уже существовали «лабиринты» троп, следопыты должны были прокладывать путь, то и дело выбирая одну из множества существующих троп. Один знакомый ученый из Северной Каролины рассказал мне, что недавно прочитал книгу по истории Хиллсборо, которая начиналась с сомнительного утверждения, что к моменту своего основания графство было «глухим бездорожьем».

– Это полная чушь! – воскликнул он. – Проблема заключалась не в бездорожье, а в огромном количестве троп. Вы не могли обойтись без проводника-индейца, потому что только он мог сказать, по какой тропе надо идти.

В отсутствие надежного проводника, проще всего ориентироваться по знакам. Задолго до появления туристических троп и удобных указателей, люди делали зарубки, помечали деревья яркой краской, покрывали их сложной резьбой или рисунками, нарисованными смесью из медвежьего жира и угля. На северо-востоке Онтарио местные жители втыкали в снег на одинаковом расстоянии друг от друга еловые ветки, чтобы сделать более заметными протоптанные в сугробах дорожки. В самых разных местах – от Монтаны до Боливии – люди складывали из камней пирамиды, которые выполняли одновременно религиозную и навигационную функцию. Когда я пас овец у навахо, я часто натыкался на большие каменные пирамиды, рядом с которыми люди молились, и которые помогали нам – пастухам, найти дорогу домой.

Возможно, самыми распространенными, однако более сложными для обнаружения и документирования были едва заметные знаки, которые оставлялись прямо на ходу. Например, повсеместно использовалась практика сгибания или поломки веток для обозначения маршрута либо передачи тайных сообщений. В своей книге с не самым удачным названием «Первый человек на Западе» Александр Маккензи писал, что его проводники-индейцы помечали тропу, «ломая на ходу ветви деревьев». Охотники на африканских слонов обычно выделяли нужную тропу с помощью палки, которую клали поперек отходящей в сторону тропы, таким образом перекрывая ее, словно шлагбаумом. В языке племени рауто, что обитает в Папуа-Новой Гвинее, есть слово «накаланг», которое означает палку, перекрывающую неверный путь. Также это слово означает смерть, которая словно палка отделяет завершившийся жизненный путь умершего от путей живых людей.

Несколько лет назад я отправился в поход по джунглям острова Борнео в компании с Хеннесоном Буджангом, представителем племени пенан, и двумя его сыновьями. Пока мы шли по едва заметным тропинкам, они показывали мне, как правильно сгибать или ломать ветки, чтобы оставить кому-то сообщение. По словам Буджанга, он знает десятки способов передать с помощью веток даже конкретные сообщения, как «избегайте этой тропы – здесь осиное гнездо» или «вы слишком сильно отстали, я пошел вперед». Писатель Том Хенли описал множество таких знаков: палка о четырех концах, воткнутая в землю, указывала на захоронение, тогда как три палки, расположенные вертикально, как раскрытый веер, отмечали границы участка. Один особенно замысловатый знак, обнаруженный им на берегу реки Мелинау, наглядно показывает, насколько много информации иногда зашифровывалось в этих знаках:

Большой лист в верхней части палки говорил о том, что она была поставлена вождем. Три вырванных с корнем саженца указывали на то, что на этом участке жили три семьи. Сложенный лист говорил о том, что эти люди голодны и сейчас охотятся на дичь. Узлы на ветке ротанга давали информацию о примерной продолжительности путешествия, а две маленькие палочки одинаковой длины, закрепленные поперек основной палки, сообщали, что там есть что-то нужное для всех членов племени пенан. Палочки и стружка, лежащие в основании знака, идентифицировали группу этих людей и указывали направление движения.

Жизнь – это постоянная борьба за осмысление непостижимо сложного мира. Знания добываются с огромным трудом, поэтому мы используем устную речь и письмо для того, чтобы закреплять и передавать их. Мы привыкли резко противопоставлять устные и письменные культуры, однако такие средства передачи информации, как сломанные ветки, пирамиды из камней, рисунки и карты довольно сильно размывают кажущиеся незыблемыми границы. Возможно, самая простая и в то же время самая неочевидная из всех знаковых систем, которая появилась даже раньше, чем устная речь и тем более письменность – это тропа.

* * *

У Хеннесона Буджанга и Ламара Маршалла есть что-то общее. В то время как Маршалл боролся в Алабаме со сплошными вырубками в Бэнкхедском лесу, Буджанг вместе с небольшой группой единомышленников всячески саботировал попытки лесозаготовительных компаний вырубить вековые тропические леса. Как это ни странно, но несмотря на огромное давление и призрачные шансы, оба в конечном счете преуспели.

Хотя некоторые пенаны до сих пор ведут традиционный образ жизни охотников и собирателей, Буджанг успел привыкнуть к европейскому комфорту, оцинкованным крышам и дробовикам. И тем не менее он продолжает упорно бороться с вырубками (и отказываться от крупных взяток) по причинам как практического, так и культурного рода: почти всю свою пищу пенаны по-прежнему добывают в джунглях. Два дня, проведенных в походе, мы питались дикими бородатыми свиньями, мышиными оленями, рыбой, мелкими птицами, папоротником, местным рисом, зеленым перцем чили и огурцами, – все это было поймано и найдено в радиусе трех миль от нас. На птиц охотились с помощью духовой трубки, из которой Буджанг стрелял со снайперской точностью, попадая в прятавшихся в кронах деревьев птиц-носорогов с расстояния до двухсот футов. Также он умел вырезать чаши из железного дерева, плести корзины из ротанга и строить бамбуковые укрытия, которые немного возвышались над землей и поэтому в них было сухо в любую погоду. Во время похода Буд-жанг и его сыновья показывали мне, каких насекомых можно есть, какими листьями можно обеззаразить рану, какие растения могут вылечить головную боль, и из каких гигантских папоротников можно сделать импровизированный зонтик. «Дождевой червь может голодать, мышиный олень – заблудиться в лесу, но нам, пенанам, это не грозит никогда», – любят повторять пенаны.

Когда дети из племени пенан вырастают своим родителям по пояс, они традиционно отправляются в долгое путешествие по джунглям, чтобы изучить свою землю. Всего одно поколение назад родители забирали своих детей из школы на недели и даже месяцы, чтобы они познали историю своего народа и приобрели необходимые для жизни в джунглях навыки. Но в последние годы дети настолько сильно перегружены в школе, что им некогда запоминать, сохранять и передавать знания своих предков. Беседуя с Буджангом, я пришел к выводу, что самую большую опасность для их культуры представляют не сами лесозаготовительные компании (с которыми можно бороться, перекрывая и дороги, и деревья), а образ жизни и взгляды лесорубов.

Буджанг однажды поделился своими опасениями относительно этой культурной эрозии, пока мы сидели за обеденным столом и ели короткие почерневшие бананы. Его сыновья играли на полу со своими домашними животными – неугомонным детенышем макаки и ленивым лупоглазым панголином. Буджанг сказал, что хотя его сыновья стали неплохими охотниками, у них так и не выработалось безошибочное чувство направления, которое позволяло ему идти много миль по густым, непроходимым зарослям и не сбиваться с пути – этот навык появляется только у тех, кто постоянно живет в джунглях. Он переживал, что его внуки и правнуки будут знать еще меньше и потому попадут в еще большую зависимость от государства.

Мы, жители индустриально-развитых стран, привыкли считать, что все охотники и собиратели по умолчанию хотят «перейти» к оседлому образу жизни, начать заниматься сельским хозяйством и интегрироваться в систему глобального капитализма, но, как показывает пример Буджанга и многих других представителей коренных народов, далеко не все человечество мечтает жить в так называемом современном мире. Некоторые племена охотников-собирателей, скажем, шайены, предпочли отказаться от оседлой жизни и вернулись к охоте и собирательству. Многие другие, как тот же Буджанг и члены его семьи, приняли лишь отдельные элементы западного образа жизни: на диких свиней они охотятся с дробовиком, а на птиц – с духовыми трубками. Пути развития человечества постоянно разбегаются в разные стороны. Далеко не все дороги должны вести на Таймс-Сквер.

Однако, как я узнал от Буджанга, тропа современного потребительского капитализма – с его бесконечными (и бесконечно продвигаемыми) удобствами, чудесной медициной и волшебными технологиями, – как магнитом притягивает к себе представителей коренных народов. С приходом западного капитализма жизнь охотников-собирателей быстро становится невыносимой – их земли сокращаются, государственное вмешательство усиливается, традиции разрушаются, знания исчезают, а ассимиляция ускоряется. В таких условиях переход к оседлому западному образу жизни является ничем иным, как выбором пути наименьшего сопротивления.

Когда коренная община принимает ценности доминирующей культуры, неважно, под угрозой физического насилия, добровольно или из страха «навсегда отстать» (угроза, которой часто злоупотребляет правительство Малайзии), неизбежно разрываются все нити, что связывают эту общину в единое целое: язык, знания, религиозные практики, связь с малой родиной, семейные отношения и ценности. По сути, проблема, стоящая перед коренными общинами, является сугубо мнемонической; культура, долго хранившаяся в коллективной памяти и закодированная в их землях, постепенно просто забывается.

Современные чероки хорошо знакомы с этой проблемой, однако они сумели найти свой способ борьбы с эрозией культуры. В отличие от Буджанга или чистокровных навахо Бесси и Гарри Бегей, которые сохранили большую часть своей культуры, поскольку жили вдали от цивилизации, почти полностью отказались от использования современных технологий и никогда не изучали английский язык, чероки пытались найти баланс между ассимиляцией и сохранением традиционного образа жизни. Практически с первого дня колонизации Америки чероки начали учить английский язык, активно осваивать новые технологии и перенимать европейские методы ведения сельского хозяйства и торговли, не забывая при этом яростно бороться за сохранение своего наследия.

Эта борьба продолжается и по сей день. Поскольку язык жизненно необходим для сохранения культуры, в последние годы чероки, как и многие другие племена, основали множество школ «полного языкового погружения», которые помогают детям начать свободно говорить на родном языке, даже если их родители им не владеют. Я посетил одну из таких школ – «Академию Китува» в Северной Каролине. Школой руководил человек по имени Гиллиам Джексон. Из примерно четырнадцати тысяч восточных чероки Джексон был одним из немногих, кто все еще свободно говорит на языке чероки.

В Китуве все мероприятия – уроки, игры, трапезы, пение, – проводились на языке чероки. Над входом в школу висел плакат: «Английский заканчивается на этом месте». В одном классе я увидел разноцветные деревянные кубики, которые можно найти в любом детском саду, однако вместо знакомых букв латинского алфавита на них были напечатаны непонятные закорючки, похожие на буквы, придуманные самим Толкином. Это был, как объяснил Джексон, алфавит чероки или, точнее говоря, слоговая азбука чероки. Большинство взрослых носителей языка чероки не умеют ни читать, ни писать эти знаки, однако в школе детей учили и тому и другому.

Письменность чероки была изобретена в начале девятнадцатого века кузнецом из племени чероки по имени Секвойя, также известным как Джордж Гист. Не умея говорить по-английски, Секвойя по достоинству оценил преимущества письменности, которая позволяла белым людям общаться на больших расстояниях и, что самое важное, сохранять знания в неизменном виде, в то время как устная традиция предполагает импровизацию, в следствие чего знания меняются из поколения в поколение. Как сообщалось в одном из выпусков «Миссионерского Вестника» от 1828 года Секвойя был уверен, что «если бы он умел быстро писать на бумаге, это можно было бы сравнить с умением ловить и приручать диких животных».

Видя все преимущества письменности, Секвойя приступил к разработке своего собственного кода. Сначала он придумывал сложные иероглифы, каждому из которых соответствовало определенное слово, однако они получились слишком сложными для рисования и запоминания, поэтому позже он заменил их более простыми символами. Когда список слов перевалил за тысячу, даже эти символы оказались слишком трудными для запоминания. В конце концов, после долгих экспериментов, Секвойя разбил язык на восемьдесят шесть слогов, каждому из которых был присвоен свой знак. Ему потребовалось двенадцать лет на то, чтобы создать работоспособную систему.

Как только алфавит был готов, Секвойя первым делом научил свою шестилетнюю дочь читать. Затем они вместе начали демонстрировать соседям возможности новой системы: Секвойя просил знакомого произнести какую-нибудь фразу и записывал ее на клочке бумаги, а затем просил другого человека отнести бумажку его дочери, которая находилась вне пределов слышимости. Читая по бумажке, маленькая девочка слово в слово повторяла фразу, чем неизменно шокировала всех присутствующих.

Слоговое письмо Секвойи быстро завоевало популярность. Вскоре его начали использовать для записи текстов священных песен и рецептов целебных снадобий. В 1828 году вышел первый номер первой двуязычной газеты «Чероки Феникс». В 1980-х годах была изобретена первая пишущая машинка, на которой можно было печатать тексты на языке чероки, а позже были предприняты попытки создать соответствующую клавиатуру. Однако из-за технических и финансовых проблем набор текста с использованием алфавита Секвойи оставался слишком сложным вплоть до 2009 года, когда появилось первое удобное приложение для айпадов, в котором стало очень просто набирать тексты на языке чероки.

Джексон сказал, что дети в его школе учатся печатать на планшетах с поразительной легкостью. «Мы действительно далеко продвинулись в технологиях, – сказал он. – Все эти дети могут писать сообщения, они могут пользоваться айпадами, они могут пользоваться компьютерами, или как вы их там называете. Они гораздо более продвинутые, чем я. Но с точки зрения способности идентифицировать растения, лекарства и съедобную пищу в лесу, им далеко до меня, потому что они утратили связи».

Джексон понял, что книги, в которых европейские культуры увековечивают полученные знания, не могут должным образом сохранить знания, которые передается устно и кодируются в земле. Для выживания индейским культурам нужны и язык, и земля.

* * *

Люди, которые борются за сохранение культур коренных народов, как правило, делятся на два противоборствующих лагеря. Одни считают, что технологии (будучи гибкими и непредвзятыми) продолжат развиваться и тем самым не только помогут сохранить отдельные элементы местной культуры (как, например, клавиатура с алфавитом чероки), но и найдут им место в современной реальности (на цифровых картах). Другие, как например, Джексон, утверждают, что если люди не будут жить на своей земле, то никакие технологии не помогут им спасти свои культуры от исчезновения.

По иронии судьбы, учитывая его общее отвращение к технологиям, Ламара Маршалла можно считать истинным техноевангелистом. Он загружает тысячи миль старинных троп в программу для работы с картами местности – вместе с индейскими преданиями, а также описаниями животных и полезных растений, которые встречаются на этих тропах, – с тем, чтобы в один прекрасный день к этим данным получили доступ будущие поколения чероки.

На следующий день после нашего подъема на Большой Штамп, Маршалл пригласил меня в офис «Дикого Юга», чтобы показать плоды своих трудов. Используя программу Google Earth, он нанес на карту тропу, которая соединяла тропы Рейвен-Форк-Трейл и Соко-Крик-Трейл. На современной спутниковой карте желтая линия иногда проходила не только по зеленым склонам гор, но и по асфальтированным парковкам. Эти несуразности поначалу раздражали Маршалла, и он даже собирался использовать Photoshop, чтобы нарисовать леса поверх серых пятен, но в конечном итоге отказался от этой затеи. Программа, рассуждал он, должна показывать мир таким, какой он есть на самом деле.

В эти цифровые ландшафты Маршалл вставлял все то, что древние чероки могли увидеть на тропе: листья женьшеня, лосей, бизонов, деревья с зарубками и другими отметками, пересечения со старинными торговыми путями. На одном из холмов под названием Гора Гремучей Змеи я даже нашел изображение Уктены – рогатого змея из мифов чероки.

В свое время Джеймсу Муни рассказали, что чудовище Уктена скрывается в темных, глухих ущельях Великих Дымящихся Гор. Однажды местный знахарь по имени Агануници отправился на охоту за великим змеем, надеясь забрать алмаз, который был воткнут в лоб чудовища. Он шел на юг через земли чероки, встречая по пути мифических змей, лягушек и ящериц, пока, наконец, не достиг вершины горы Гахути, где увидел спящую Уктену. Знахарь спустился к подножию горы и сложил большой круг из сосновых шишек. Внутри круга по периметру он выкопал глубокую траншею, оставив таким образом небольшой островок в центре. Затем знахарь поджег сосновые шишки, подкрался к змее и пустил стрелу ей прямо в сердце. Змея проснулась и бросилась за знахарем. Человек был готов к погоне; он сбежал с холма и прыгнул в огненный круг. Змея плевалась ядом, но он без следа сгорал в пламени. Пока человек спокойно стоял внутри огненного кольца, раненая змея извивалась в агонии и крушила все вокруг. Черная кровь стекала вниз по склону, заполняя круглую траншею. Знахарь стоял на маленьком островке до тех пор, пока зверь наконец не обмяк. Спустя семь дней он подошел к лежбищу змея, и хотя птицы почти полностью растерзали плоть чудовища, одна вещь осталась нетронутой: светящийся алмаз. Заполучив этот камень, знахарь вскоре стал самым могущественным человеком в своем племени.

В мифе об Уктене, который я значительно сократил, зашифрован огромный объем как фактической, так и мифологической информации, собранной в тугую нарративную нить. Даже на страницах этой книги вы видите, как все вокруг пылает и грохочет. Представляю, насколько более яркой и живой станет эта история, если прослушать ее стоя на склоне горы, разглядывая безлесные просторы, расчищенные хвостом змеи, и озеро, наполненное ее черной кровью.

Программа Маршалла была небольшой, но важной попыткой расставить все по своим местам и показать что где происходило, однако ей не хватало наглядности и интерактивности terra ёrma (лат. – «твердая земля»). Маршалл понимал это и собирался создать приложение, которое включало бы технологию дополненной реальности с историями и картами, для того чтобы дети могли подняться на Гору Гремучей Змеи и, надев очки виртуальной реальности, своими глазами увидеть схватку человека с Уткеной, или же посетить священный курган Китува и увидеть, как выглядело это место четыре столетия тому назад в свете священного огня.

* * *

Ходьба создает тропы. Тропы, в свою очередь, формируют ландшафты, которые со временем наполняются знаниями и смыслами. Таким образом, все те культуры, которые я до сих пор называл «коренными» либо «аборигенными», возможно, правильнее было бы называть «культурами, идущими по тропе» или «тропиночными культурами». Исходя из этой логики, жители Запада создали «культуру, передвигающуюся по дорогам» или «дорожную культуру». Колонизация Нового Света была бы невозможна, если бы европейцы не научились запрягать одомашненных животных и ездить сначала на повозках, а позднее на поездах и автомобилях. Машины позволяют нам перемещаться в пространстве с невиданной ранее скоростью, причем нередко по тем же самым маршрутам, которыми некогда пользовались коренные американцы. При этом мы не чувствуем природную связь между ногами и землей[13].

Культура североамериканских черноногих индейцев – это классический пример тропиночной культуры. Согласно их верованиям, мир был создан квазибожественной фигурой по имени Напи, или Старик, за то время, пока он шел на север по стране черноногих. Сначала он сотворил реки, залежи красной глины и дал жизнь животным. Он создал растения, чтобы накормить животных. Затем он создал людей для охоты на животных и сбора растений. Он показал людям, как выкапывать съедобные корни, как собирать лекарственные травы, как охотиться с луком и стрелами, как загонять бизонов, как пользоваться каменным молотком, как разводить огонь, как делать посуду, как готовить мясо. Кочуя с места на место, совершая ритуалы, рассказывая предания и распевая песни в священных местах, они воспроизводили путешествие Напи.

«Важно отметить, – писал Джеральд Этелаар, – что ландшафт необходим для того, чтобы рассказать всю историю, завершить ежегодный ритуальный цикл, установить социальную и идеологическую преемственность группы и обеспечить возобновление ресурсов».

– Ты должен понять, что ландшафт – это их архив, – объяснил мне Этелаар. – Эти места остаются живыми только до тех пор, пока люди посещают их, помнят все названия, помнят истории, помнят ритуалы, помнят песни.

Представители тропиночных культур часто воспринимают мир в контексте тропы. Западные апачи верят, что цель жизни состоит в том, чтобы идти по «тропе мудрости» и искать три атрибута, которые Бассо переводит как «ровность ума», «упругость ума» и «устойчивость ума». Сами по себе эти словосочетания звучат довольно странно, однако все сразу встает на свои места, если вы представите себе человека, который просто шагает (ровно, упруго и устойчиво) по тропе. Идеальная жизнь, с точки зрения индейцев племени кри, похожа на «сладкотравую тропу», в то время как для навахо высшее благо – это состояние покоя и равновесия, которое они называют «путем красоты». Миф индейцев племени крик о сотворении мира рассказывает о том, как их воинственные предки шли по горам по «белой тропе» – тропе, заросшей белой травой, – которая привела их на новую родину, где они встретили племя миролюбивых людей, о которых говорили, что у них белые сердца. Крики так и не смогли полностью отказаться от насилия, но тем не менее они стремились идти по белой тропе.

Должное состояние отдельно взятого индивидуума чероки называют оси (osi), а идеальное состояние всего вообще – тохи (tohi). По словам Тома Белта, слова оси и тохи не имеют прямого перевода на английский язык. Оси описывает состояние человека, который идеально сбалансирован, стоит прямо, ровно и смотрит вперед. Тохи означает нечто или все, что абсолютно спокойно движется со своей собственной скоростью. Старик, бредущий по тротуару, может быть точно таким же тохи, как и бегущий сломя голову молодой воин. Белт сравнивал тохи с потоком воды, который в зависимости от рельефа в одно мгновение бежит быстро, а в следующее – медленно. Соединение оси и тохи рождает идеальный образ: держащийся прямо, хорошо сбалансированный человек, который идет естественной походкой. Такой человек находится на том, что чероки называют «Правильный путь» или ду ю ко дв и (du yu ko dv i).

Я спросил Белта, каким образом физические тропы, по которым люди на самом деле ходят, проникли и идеально вписались в этот метафорический фреймфорк? Белт ответил, что, когда они с отцом ходили в лес на охоту, отец всегда находил время, чтобы рассказать, какие события происходили в том или ином месте.

– Здесь кто-то жил. Здесь кто-то убил оленя. И так далее, и тому подобное, – сказал он. – Всегда найдется какая-нибудь история о некоем месте, которая свяжет тебя с ним и сделает его твоим.

Что в конечном счете связывает нас с землей? Полагаю, что для большинства животных место становится своим после того, как они его хорошо изучили и оставили достаточно много меток. Олень спотыкается, оказавшись на незнакомом поле. Он начинает исследовать его, делая медленные шаги и часто останавливаясь, чтобы принюхаться, присмотреться и прислушаться. Со временем он начинает ориентироваться на местности. Он выясняет, где растет больше хорошей травы. Он помечает определенные участки феромонами, которые выполняют роль химических указателей. Он начинает двигаться все более плавно и уверенно, потому что находит все больше путей наименьшего сопротивления, которые вскоре становятся тропинками, если олень продолжает регулярно ходить по ним.

Обживаясь на новом месте, люди поначалу ведут себя почти точно так же, как олени – они ищут ресурсы, изучают маршруты и оставляют знаки, – однако со временем это поле переходит на новый уровень значимости. Земля становится не только ресурсом, но и хранительницей мифов, духов, святынь и костей предков. Одновременно люди начинают все лучше понимать, что их жизнь во многом зависит от того, что живет и растет на их землях. Люди и земля настолько сильно переплетаются, что становятся единым целым: неслучайно в самых разных и никак не связанных между собой культурах существует миф о сотворении человека из грязи или глины. Одна из версий мифа индейцев хопи о сотворении мира рассказывает, что люди были созданы двумя богами по имени Тава и Женщина-Паук; Таве пришла в голову мысль создать первого мужчину и женщину, а Женщина-Паук со словами «Пусть мысль живет» вылепила их из грязи.

Тропинки, которые мы протаптываем на земле, также рождаются из грязи и мыслей. Со временем мыслей, как и следов, становится все больше, в результате чего неизбежно формируются все новые и новые пласты смыслов. Тропы стали не просто удобными дорожками, а скорее культурным феноменом, который соединяет людей, места и предания, то есть делает мир человека, идущего по тропе, более целостным и оттого полноценным.

Пятая глава

Современные туристические тропы – это что-то невероятное. Мы, хайкеры, привыкли считать, что они появились сами по себе и вообще стары как мир. Но на самом деле пешие прогулки были придуманы изголодавшимися по природе горожанами максимум триста лет тому назад, а сами тропы обрели новые формы, чтобы удовлетворить их потребности. Чтобы правильно понять природу туристической тропы, необходимо найти истоки этой потребности и изучить запущенные далекими предками первых хайкеров процессы, как инновационные, так и деструктивные, которые постепенно отдалили людей от породившей их планеты.

Однажды я спросил молодую женщину из племени чероки по имени Иоланда Сонук, которая работает в фонде «EBCI» (эта организация занимается сохранением исторического и культурного наследия восточных чероки, а также повышением качества жизни чероки), есть ли среди ее знакомых хайкеры. Она на мгновение задумалась, а затем ответила, что в детстве часто бегала по лесу с друзьями. «Только не знаю, можно ли считать хайкингом игры на своей земле, хотя она и довольно гористая…» – ответила она. Фраза «на своей земле» застряла у меня в мозгу. Можно ли отправиться в поход по своей земле? Если да, то чем тогда отличается поход от очень долгой прогулки?

Я задал этот вопрос своим знакомым хайкерам, и все они пришли к выводу, что хайкинг на своей земле мало чем отличается от отдыха во дворе своего дома, то есть это своего рода пантомима реального опыта. Для настоящего похода нужна дикая природа, глухомань, которая по определению находится за пределами твоей земли[14]. Подходящие для хайкинга земли должны соответствовать определенным критериям: они должны быть одновременно удаленными и доступными; там не должно быть врагов и бандитов, а также слишком большого количества туристов или технологий; и, самое главное, они должны быть достойны внимания, – иначе говоря, люди сначала должны научиться извлекать из них выгоду в виде аэробных нагрузок или эстетического удовольствия. Все эти условия могли совпасть только в современную эпоху, когда индустриализация предоставила нам больше возможностей для доступа к дикой природе и сделала из нее исчезающий, а значит – дефицитный и потому особенно желанный товар.

Неудивительно, что английский глагол to hike (хайк) в значении «гулять для удовольствия по открытой сельской местности» начал использоваться всего лишь двести лет назад, а соответствующее значение у герундия hiking («хайкинг») появилось только в двадцатом веке. До этого глагол to hike означал что-то среднее между «красться» и «болтаться». В идиоме take a hike («уходи, убирайся, проваливай») используется как раз более старое значение этого слова. У слов и тропинок есть много общего: и те и другие со временем меняются до неузнаваемости, причём иногда, как в этом случае, синхронно.

* * *

За несколько недель, проведенных в стране чероки, я встретил только одного хайкера-чероки: Гиллиама Джексона, (я уже рассказывал о нем выше) администратора Академии Китува. Ламар Маршалл познакомил нас, заранее предупредив, что Джексон известен тем, что «совершал самые безумные переходы через Дымящиеся горы, о которых вы когда-либо слышали». Это не было преувеличением. Джексон сказал, что за один день он проходит пешком до сорока восьми миль, а в год, по его подсчетам, выходит в среднем около тысячи миль.

В день нашего знакомства он сообщил, что собирается в поход по Аппалачской тропе, чтобы отметить свой выход на пенсию. Он считает, что в случае успеха станет первым чистокровным чероки, прошедшим всю тропу от начала до конца[15].

Однажды я спросил Джексона, почему мало кто из чероки ходит в походы. Немного подумав, он ответил: «Думаю, потому что жизнь в резервации – это постоянная борьба за существование. Само выживание там – это уже большое достижение». Джексон вырос в маленькой хижине – обычной «коробке», – у подножия гор Сноу-бёрд, в сорока милях к западу от резервации. Его предкам удалось избежать Переселения, спрятавшись в этих горах. Джексон был третьим по старшинству из семи братьев и сестер: Уильяма, Лу, Ширли, Джейкоба, Этель и Эстер. Вся семья спала в одной комнате, причем половина детей спала с одним родителем, а вторая половина – с другим. (Джексон пошутил, что понятия не имеет, когда его родители успевали делать детей). Он с братьями и сестрами все лето бегал босиком по лесу. Каждый день после обеда ему приходилось собирать хворост для печки. Питались они бобами, хлебом, тушеными белками, олениной, грибами, диким луком, рудбекией, фитолаккой и стеблями селезеночника американского. По ночам они насаживали сосновые шишки на палки и использовали их в качестве факелов. «Вся моя жизнь прошла в лесу», – сказал он.

В подростковом возрасте Джексон начал исследовать окрестности. Собираясь в очередной поход, он брал у своего дяди машину и отправлялся в дорогу с одним рюкзаком, в котором лежало шерстяное одеяло и небольшой запас еды. Он не помнил, что заставляло его ходить в походы в то время, когда большинство других чероки этого не делали; ему просто нравилось идти по тропе. В колледже он познакомился с компанией белых ребят и стал ходить с ними в еще более дальние походы, чем раньше. За всю жизнь он пробежал семь марафонов, выиграл национальные соревнования по гребле на байдарках и каноэ, а также помог основать лагерь приключений для проблемных подростков-чероки, который работал в течение двадцати лет до тех пор, пока не прекратилось финансирование.

Каждый раз, когда я возвращался в горы Северной Каролины, я обязательно выделял один день на то, чтобы прогуляться с Джексоном. Мне нравилось с ним ходить. Он шел быстрым шагом, но часто останавливался, чтобы показать растения, которые я скорее всего сам бы не заметил: дикий ирис, вертляницу и странный странный цветок под названием пипсисева, который был похож на печальное глазное яблоко, уставившееся на свои корни. Он мог оторвать листик уксусного дерева, чтобы я попробовал его на вкус, или выдернуть корень сассафраса, который имел запах корневого пива. Во время одного из походов он заметил лесной гриб, похожий на мозг кита: огромный, серый и похожий на лабиринт. Он аккуратно срезал его и принес домой, после чего вымочил гриб в соленой воде, чтобы избавиться от насекомых, и поджарил его на сковородке.

Во время прогулок мы много говорили об Аппалачской тропе. У Джексона было бесчисленное множество вопросов вопрос относительно логистики похода. Я предупредил, что мнения у всех разные, однако я могу дать несколько проверенных временем советов: берите с собой минимум вещей, питайтесь здоровой пищей и отправляйтесь в поход с юга на север. (Начинать поход на скалистой горе Катадин и заканчивать его на зеленых холмах Джорджии, по моему мнению, это все равно что возвращаться в Шир с Роковой горы). Напоследок, я посоветовал ему договориться с друзьями и организовать с ними несколько встреч в разных точках тропы. Когда первый восторг уже прошел, а вы вдруг понимаете, что не прошли и половину пути; когда из-за листопада возникает ощущение, что вы оказались в бесконечном зеленом пищеварительном тракте; когда ваши бедра покрываются струпьями, а ступни становятся таким же непропорционально большими, как у Фреда Флинстоуна; когда вы изо всех сил пытаетесь поскорее покинуть Пенсильванию только для того, чтобы оказаться, скажем, в Нью-Джерси; когда вы перестаете понимать, зачем вообще отправились в этот безумный поход и просто хотите побыстрее попасть домой – встреча со старыми друзьями всегда помогает поднять настроение и забыть о проблемах.

* * *

Через два года после нашей первой встречи Джексон объявил на своей странице в Фейсбук, что в марте он наконец отправляется на гору Спрингер, чтобы начать оттуда долгожданный поход по Аппалачской тропе. Я написал ему сообщение с поздравлениями и спросил, не хочет ли он, чтобы я составил ему компанию на одном из участков тропы.

Дождливым июньским днем я вышел из автобуса в городе Ганновер, штат Нью-Гэмпшир. Джексон ждал меня под карнизом соседнего университетского здания и выглядел совершенно обычно для шестидесятипятилетнего мужчины, прошедшего тысячу семьсот миль: похудел фунтов на тридцать, под глазами появились круги, щеки впали. На нем были грязные треккинговые полуботинки, синтетические шорты-карго, рубашка из мериносовой шерсти на молнии с дыркой на локте (мышь прогрызла, сказал он), прозрачное пластиковое пончо и потрепанная бейсболка, украшенная булавками, которые он собрал на тропе. В течение трех последующих часов он трижды вспоминал про бесплатный обед, которым его угостили в тот день в местной пиццерии. Чрезмерная благодарность за бесплатную еду – верный признак того, что человек стал настоящим сквозным хайкером.

Он забрал свой сотовый телефон, который заряжался от электрической розетки на стене, а я, быстро вспомнив старую хайкерскую привычку невозмутимо брать все, что плохо лежит, незаметно вытащил из пустого контейнера для бытовых отходов большой мешок для мусора, чтобы дополнительно защитить им от дождя свой спальник. Джексон спросил, какое у меня было прозвище на Аппалачской тропе в 2009 году. Я ответил, что представлялся «Космонавтом». Он сказал, что дал себе имя «Дойи», что на языке чероки буквально означает «снаружи». Я сразу вспомнил его двухлетнего внука Джейкоба, который тоже любил природу. Если Джейкоб слишком долго возился с одеждой и никак не мог одеться, Джексону достаточно было один раз сказать «дойи», чтобы мальчик пулей вылетал к нему на улицу.

С этого момента и до конца похода я был Космонавтом, а Джексон – Дойи.

Мы вышли на затопленные дождем улицы. Вода в ботинках начала хлюпать задолго до того, как мы добрались до тропы. Дойи сказал, что этот год выдался дождливым. Примерно такой же погода была, когда я путешествовал по Аппалачской тропе: на один погожий день приходилось два промозглых.

– Я устал, – признался Дойи. – Устал надевать мокрые носки и мокрые ботинки.

После недолгих поисков мы нашли тропу, которая привела нас к спортивной площадке, а затем вывела в темный лес. Поначалу я боялся, что не смогу угнаться за ним. Я чувствовал, что нахожусь не в лучшей форме – мои ноги были слишком мягкими и слабыми после долгой жизни в городе, в то время как Дойи делал в среднем двадцать миль в день – впечатляющий темп, особенно для человека его возраста.

Однако, пройдя всего одну милю, я понял, что постоянное недоедание и перенапряжение сделали своё дело; Дойи тяжело дышал на подъемах и прихрамывал на спусках, поддерживая правое колено. Я шел за ним и смотрел на его голые и худые икры. Его тело явно поедало само себя. В какой-то момент, поднимаясь по довольно крутому склону, он обернулся, посмотрел на меня и, задыхаясь от усталости, спросил: «Как тебе удаётся не сбивать дыхание?»

Через час нас догнала и перегнала группа других хайкеров, которые шли споро и легко, как встревоженные олени. Все они были белыми молодыми людьми с длинными каштановыми бородами, стройными ногами и небольшими рюкзаками, закрытыми чехлами от дождя: типичные американские сквозные хайкеры. Дойи на их фоне заметно выделялся: у него была более темная кожа, он не носил бороду, был старше на несколько десятков лет и тащил гораздо больше вещей.

Дождь вскоре прекратился, однако нас не переставало время от времени заливать водой, скопившейся на крыше навеса. Стало тихо и тепло. Земля, устланная коричневыми листьями и оранжевыми сосновыми иглами, источала приятный аромат. Повсюду запели дрозды. Характерные звуки начала издавать пестрая неясыть: «оо – оо – оо-ООО».

Вдоль тропы тянулся посеревший от времени каменный забор, за которым стояла пара толстых белых сосен с причудливо раскинувшимися во все стороны ветвями. Одинаково незаметные в глухом лесу, эти два дерева и забор были немыми свидетелями проводившихся в далеком прошлом почти тотальных вырубок. Расчищая леса, фермеры Новой Англии в восемнадцатом и девятнадцатом веках часто оставляли несколько больших деревьев на границах своих участков, чтобы домашний скот мог спрятаться в их тени от солнца. Одиноко стоящие деревья получали много света и потому отличались густыми раскидистыми кронами. Некоторые из них, как, например, эти две белые сосны, были заражены долгоносиками, которые деформировали их ветви. (Такие деревья прозвали «волчьими деревьями» – очевидно, потому, что они жадно, словно волки, пожирающие домашний скот, поглощали солнечный свет, необходимый молодым деревьям.)

Каменный забор также говорил о том, на месте этого леса в прошлым находились фермерские угодья. Большие плоские камни, вырванные плугом из земли, были дешевым, распространенным и долговечным строительным материалом. Однако работа с ними требовала большой усидчивости, поэтому каменные заборы получили широкую популярность только в девятнадцатом веке, когда прочная древесина стала непомерно дорогой. В Нью-Гэмпшире – долгое время там велись самые интенсивные лесозаготовительные работы в стране, – каменные заборы одно время появлялись как грибы после дождя.

Однако, начиная с 1920-х годов, в связи с упадком мелких фермерских хозяйств и стремительным развитием промышленности (соответственно, подъемом консервационизма), большая часть лесов начала восстанавливаться; сегодня 90 % Нью-Гэмпшира снова покрыто лесами. В этих лесах по-прежнему стоят каменные заборы и растут волчьи деревья, напоминая об эпохе, когда дикая природа едва полностью не исчезла в этом штате.

Некоторые хайкеры считают, что эти следы сельскохозяйственной деятельности не дают им в полной мере насладиться дикой природой; они предпочитают ходить по как можно более старым лесам. Действительно, мало что может сравниться с величием и сложностью экосистемы первобытного леса, однако вид молодого деревца, ветви которого пробиваются сквозь трещины в старом заборе, тоже не может не восхищать. Это деревцо наглядно показывает, насколько природа берет свое, если ей просто не мешать. «Создание новой дикой природы в полном смысле этого слова невозможно», – заявил Альдо Леопольд в 1949 году. Однако леса Новой Англии доказывают обратное. Прогуливаясь по ним и разглядывая «волчьи деревья», стены и все остальное, начинаешь понимать, что прекраснее древней дикой природы может быть только новая дикая природа.

Чтобы понять, как и почему появилась Аппалачская тропа, важно знать историю появления каменных заборов и деформированных деревьев. Звучит парадоксально, но расчистка полей была первым шагом к сохранению лесов. Эта странная трансформация – от борьбы за покорение дикой природы до борьбы за ее сохранение, – началась задолго до прибытия первых европейских поселенцев в Северную Америку.

Европейцы колонизировали Америку, преследуя сразу три цели: отправить куда подальше как можно больше людей, чтобы тем самым снизить нагрузку на собственные перенаселенные и загрязненные земли; добыть и отправить домой невиданные доселе богатства; освоить земли, которые они считали дикими, дьявольскими и запущенными. Захват принадлежащих индейцам земель оправдывался тем, как это ни странно звучит, что коренное население не смогло «улучшить» землю с помощью сельского хозяйства и потому утратило право собственности на нее. Тот факт, что коренные американцы тысячелетиями развивали и приспосабливали земли под собственные нужды, никого особо не интересовал.

Результаты археологических исследований говорят, что первые люди, в том числе предки чероки, пришли в Северную Америку пешком более двадцати тысяч лет назад по Беренгийскому мосту – перешейку, на месте которого позднее появился Берингов пролив. Они шли на юг по лугам (обходя гигантский ледник, покрывавший большую часть современной Канады), передвигаясь от лагеря к лагерю, охотясь на гигантских медлительных травоядных животных – мамонтов, мастодонтов, гигантских бизонов и бобров, размером с современного медведя, – и не встречая особых препятствий на своём пути. Они постоянно изучали новые ландшафты, растения, животных и погоду (не только сезонные изменения, но также годовые и даже десятилетние циклы). Вероятно, они успели нанести непоправимый ущерб окружающей среде – некоторые археологические данные свидетельствуют о том, что палеоиндейцы были частично ответственны за вымирание многих видов мегафауны, – однако в конечном итоге они выбрали идеально подходящий к новым условиям образ жизни, который включал охоту, собирательство и (по мере продвижения на юг) земледелие.

Плотность населения на северо-востоке была невысока, поэтому местные племена постоянно кочевали. Их земли никогда не были огорожены заборами. Они жгли подлесок, чтобы обеспечить комфортную среду обитания оленям, лосям и бизонам. Они сажали кукурузу рядом с бобами и сквошем, чтобы создать тень и пополнить землю питательными веществами. Земля и культура индейцев тесно переплелись и перемешались; в отличие от европейцев, заполнивших свой календарь названиями древних обрядов (февраль) и именами умерших императоров (июль и август) и античных богов (январь и март), они назвали свои месяцы в честь экологических циклов: времени, когда лосось идет на нерест, когда гуси линяют, когда откладываются яйца, когда медведи впадают в спячку или когда пора сажать кукурузу.

Прибывшие на этот континент в шестнадцатом и семнадцатом веках европейцы имели совершенно иные взгляды на жизнь. Северная Америка была для первых колонистов «Новым светом», а сами они больше всего напоминали инопланетян. Бог этих бледнолицых пришельцев сказал им, что жизнь на Земле была создана для них, и велел им «наполнять землю и покорять ее». Земля, на которой не пасли домашних животных, не выращивали хлеб, не вырубали леса и не добывали полезные, по умолчанию считалась «бесхозной». Право собственности на землю, с их точки зрения, может возникнуть только у того, кто ее трансформирует. Коренные американцы, с их общими правами на землю и методами медленной и тонкой экосистемной инженерии (слишком медленной и тонкой, по мнению европейцев), в этом смысле имели не больше прав на свои земли, чем любые другие обитатели лесов. «Их земля обширны и пусты, – заметил один пуританский миссионер, – а самих их мало. Они только и делают, что бегают по траве, словно лисы и дикие звери».

Первые английские колонизаторы вели себя как подростки, попавшие в тихий и уютный особняк. Обнаружив несметные богатства (золото, древесину, меха), они приступили к переустройству нового места жительства. Они расчищали леса и огораживали поля для того, чтобы заниматься земледелием на английский манер, строили дома в английском стиле, мельницы и церкви, давали английские названия географическим объектам и населенным пунктам (часто используя чисто английские топонимы – например, тот же Гэмпшир). Они признавали богатство и красоту этой земли, но даже не представляли, каких трудов это стоило коренным американцам; родившись в местах, где почти не осталось деревьев, они восхищались величественными лесами, не понимая, что они стали таковыми благодаря индейцам; они радовались изобилию диких оленей, не подозревая, что оно было достигнуто благодаря профилактическим выжиганиям и осмысленной охоте. В отличие от коренных американцев, британские фермеры быстро истощили почву; тогда они начали тоннами вылавливать речную и морскую рыбу, чтобы использовать ее в качестве удобрения (что привело, по словам одного путешественника, к появлению «почти невыносимого запаха»). Они по-варварски охотились на оленей и лосей из своих ружей и едва их полностью не истребили. Используя железные пилы, они безжалостно валили леса, а из особенно больших и прямых сосен делали мачты для кораблей, которые, в свою очередь, доставляли из-за океана еще больше людей.

Тем временем сама Англия пребывала в плачевном состоянии. По иронии судьбы, именно заборы и двуручные пилы довели ее до упадка. В конце семнадцатого века, в то самое время, когда король Карл активно продавал королевские леса богатым землевладельцам, аристократы запустили процесс «огораживания» – ограждения некогда общинных полей и пастбищ. Огораживания повысили урожайность, но сделали тысячи крестьян бездомными; за период с 1530 по 1630 годы около половины сельских жителей была вынуждена покинуть свои земли. Беженцы стекались в города, а затем отправлялись за океан, окончательно разрывая все связи с землями своих предков.

В то же время стоимость дров в Англии взлетела до небес, поэтому людям пришлось отапливать свои дома дешевым топливом, которое называли «морским углем». В результате перенаселенные города Англии накрыло, как писал один писатель того времени, «адским и зловещим облаком». Роджер Уильямс, основатель колонии, которая впоследствии станет штатом Род-Айленд, говорил, что «туземцы» (скорее всего это были наррагансетты либо вампаноаги) часто спрашивали его: «Зачем англичане сюда приходят?» Коренные американцы были уверены в том, что англичане сожгли все хорошие дрова у себя дома и поэтому пересекли океан в поисках новых. Они были недалеки от истины.

Колонизаторы принесли с собой сложную форму торговли (сейчас мы называем ее капитализмом), суть которой сводилась к созданию, обмену и накоплению абстрактной денежной стоимости. Вещи и действия могут быть конвертированы в деньги, которые, в свою очередь, могут быть обменены на другие вещи и действия – срубленный лес мог стать мешком, полным монет, которые в свою очередь могли превратиться в годовой запас зерна. Эта хитроумная система позволяла создавать глобальные торговые сети. Строились корабли, собирались и продавались ресурсы, возникали империи. Отношение людей к земле понемногу менялось. Земля перестала быть просто местом проживания и источником жизни. Она превратилась в товар, стоимость которого могла и должна была быть максимизирована.

Исконное население Северной Америки не было чуждо торговле. Задолго до прибытия европейцев континент был покрыт сетью торговых путей, по которым перевозилось огромное количество самых разных товаров: соль, морские раковины, перья, кремень, красители, шкуры, меха, серебро, медь и жемчуг. Однако с приходом капитализма товарооборот значительно вырос благодаря деньгам, точнее говоря, нанизанным на шнур раковинам, которые назывались вампумпеаг и популяризировались колонизаторами в качестве универсальной валюты. Внезапно казалось бы бесконечные ресурсы континента стали доступны ненасытной Европе. Безумная страсть чужаков к определенным товарам животного происхождения – бобровым, оленьим и бизоньим шкурам, – взвинтила на них цены, побудив коренных американцев (заполучивших к тому моменту европейские ружья и капканы) убивать диких животных в немыслимых ранее количествах. По мере снижения зависимости от местной экосистемы неизбежно снижалось и стремление коренных народов тщательно заботиться о ней; если индейцы истребляли всех индеек, бизонов или оленей в округе, они всегда могли купить курицу или говядину в городе. Некоторые племена покинули леса, чтобы поселиться на побережье и собирать раковины, необходимые для изготовления вампумпеага.

Постепенно строгая земельная этика коренных американцев начала размываться. Кроме того, многие племена были обращены в христианство, что также способствовало быстрому уничтожению традиции бережного отношения к растениям и животным. Этот культурный сдвиг в сочетании с агрессивными военными кампаниями, нечестными договорами и новыми болезнями породил то, что историк окружающей среды Уильям Кронон назвал катастрофической смесью «экономического и экологического империализма». Образовался порочный круг: индейцы теряли земли и лишались традиционных пищевых ресурсов, при этом постоянно усиливалось навязывание европейского образа жизни, для поддержания которого требовалось расширять территории и потреблять все больше и больше ресурсов. В то же время европейцы внезапно начали фетишизировать исчезающее туземное население, причём исключительно в европейских терминах, называя их «благородными дикарями», «детьми Эдема», а позднее, с легкой руки Шепарда Креча III, даже «экологическими индейцами»: исконными обитателями дикой природы, физическим и духовным воплощением всего того, что многие европейцы боялись ненароком полностью уничтожить.

Индейцы постепенно вымирали и ассимилировались, а англичане продолжали наводнять страну. Новый свет становился все более похожим на Старый; в сельской местности появились огороженные заборами поля, на которых росли английские культуры с английскими травами (а также, разумеется, английскими сорняками) и паслись английские коровы, английские овцы и английские свиньи. Земля была застроена фермами, в лесах кишмя кишели лесорубы, в океанах ставились рыболовные сети. Нерентабельные пространства превращались в прибыльные: осушались болота, орошались засушливые земли, истреблялись хищники. Фермы превратились в плантации. Мастерские превратились в фабрики. Металлы добывались, нефть выкачивалась. Благодаря несметным природным богатствам – часто добытым с использованием рабского труда, – жители разрозненных колоний создали самое богатое и могущественное государство на планете, ставшее центром капиталистического мира.

* * *

Единственным местом, экономическая ценность которого не сразу была установлена, оставались горы. На самом деле, историю американского альпинизма можно назвать историей людей, занятых поиском новых ценных ресурсов. Первыми пришли искатели сокровищ, которых интересовали драгоценные камни и металлы. Они вернулись домой с пустыми руками, а горы снова опустели. Затем туда направились ученые, которых влекли новые знания, художники и писатели, искавшие в горах вдохновение, туристы, которые просто хотели отдохнуть и получить удовольствие, пешеходы, мечтавшие о железном здоровье и, наконец, современные любители активного отдыха, которым было нужно все это и сразу.

В сотне миль к северу от нас с Дойи находилась гора Вашингтон – самая высокая гора на северо-востоке страны. Белые люди поднимались на «Белый холм» едва ли не с первого дня своего появления на континенте. Первое официальное зарегистрированное восхождение произошло в 1642 году, всего через два десятилетия после высадки первых колонистов у Плимутского камня. Восхождение возглавил неграмотный иммигрант по имени Дарби Филд, истинные намерения которого нам до сих пор неизвестны. Можно только предположить, что покорил он ее отнюдь не ради удовольствия, поскольку почти все колонисты считали горы неприступными и боялись их.

Многие коренные жители северо-востока (в отличие от некоторых племен, живших к югу и западу от них) также избегали горных вершин, считая их обителью могущественных духов. В рамках анимистической культуры это убеждение выглядело вполне разумно: кто еще, кроме злых духов, может обитать в этих потусторонних местах? По словам топонимиста Филиппа Шарланда, задолго до того, как европейцы окрестили самую высокую вершину региона горой Вашингтон, абенаки называли ее Кодаакваджо, или «Скрытая гора», потому что ее вершина часто терялась в облаках. По-видимому, в разное время самые любопытные абенаки все-таки поднимались в это туманное царство и, если им удавалось вернуться оттуда живыми, они, конечно, рассказывали своим соплеменникам о свирепых бурях, разрушительных ветрах и ослепительно-белом снеге. (На самом деле ученые зафиксировали рекордное значение скорости ветра, если не считать ураганы и торнадо, на вершине именно этой горы.) Так зачем же надо было с риском для жизни покорять гору Вашингтон?

Ученый Николас Хоу предположил, что восхождение Филда на вершину должно было показать местным индейцам абенаки, что белые люди, в отличие от коренных американцев, не подчиняются законам природы. Другими словами, это был один из методов ведения психологической войны.

Филд отправился в путь, когда на вершинах гор еще лежал снег. В сопровождении нескольких индейцев-проводников он покинул свой дом на побережье и направился вдоль реки Сако к подножию Белого холма. Там он обнаружил деревню, в которой жило около двухсот индейцев из неустановленного племени. Он попытался найти среди них горного проводника, однако желающих присоединиться к нему не нашлось. Впоследствии экспедицию покинули все, кроме одного или двух его первоначальных спутников. В конце концов бесстрашный Филд все-таки поднялся на вершину, где, согласно одному рассказу, трясясь от страха, просидел пять часов: «Облака, проплывавшие под ним, задевали горы и издавали ужасный шум». Там он нашёл самоцветы, которые, по его мнению, были алмазами. Месяц спустя Филд вернулся на вершину вместе с группой белых поселенцев, которые привезли домой образцы кристаллов и вскоре выяснили, что это был обычный кварц и слюда.

Судя по имеющимся сведениям, в течение следующих почти ста пятидесяти лет на Белый холм больше никто не поднимался. Со временем горами начали интересоваться небольшие группы ученых, которые рассматривали горы в качестве потенциального источника новых данных и знаний. В 1784 году на гору поднялась компания ученых, возглавляемая священником-ботаником Манассе Катлером и священником-историком Джереми Белкнапом. Вскоре после этого вершина получил свое современное название (вероятно, его придумал Белкнап) и приобрела славу самой «величественной» горы в стране.

В 1790-х годах через перевал в Белых горах вдоль западного склона горы Вашингтон была проложена небольшая проселочная дорога. Появилась она, разумеется, на месте старой индейской тропы. Это была самая короткая дорога из южной части Новой Англии в штаты Нью-Гэмпшир и Мэн – «большая артерия, – писал Натаниэль Готорн, – в которой непрерывно пульсировала живая кровь внутренней торговли».

На рубеже девятнадцатого века молодой лесник по имени Абель Кроуфорд открыл на этой дороге гостиницу и начал водить любопытных искателей приключений в горы, где они могли насладиться открывавшимися оттуда видами. Чтобы облегчить подъем на вершину, Авель вместе со своим сыном Итаном прокладывал новые тропы. Первая из них, которая так и называется – Тропа Кроуфорда, вполне может претендовать на звание самой старой из постоянно используемых пешеходных дорожек в стране. Эта бесконечно длинная тропа постоянно петляет вперёд-назад по горе, «словно не желая приближаться к августейшей особе по прямой», – писали Лора и Гай Уотерман в книге «Forest and crag»[16], посвящённой истории хайкинга на северо-востоке страны. Поначалу эта тропа была совсем неприметной – один из первых хайкеров писал, что она «едва заметна и часто обозначена только пометками на деревьях, некоторые из которых мог заметить разве что „старина Кроуфорд“», – однако со временем она была расчищена и расширена. Спустя более чем столетие последний отрезок этого пути станет частью Аппалачской тропы.

Люди начали интересоваться и восхищаться горами, поэтому гора Вашингтон довольно быстро получила известность. Вершину покоряли Эмерсон, Готорн и Торо (дважды). Все они, казалось, видели в ней что-то божественное. Готорн находил ее «величественной и даже пугающей» – не страшной, а вызывающей благоговейный трепет. Торо писал своему другу, недавно поднявшемуся на эту вершину: «Хождение в полном одиночестве по этим горам должно было вас обогатить. Полагаю, что, стоя на вершине я испытываю то же благоговение, которое многие испытывают, входя в церковь».

В 1830-м годах горами восхищались по тем же самым причинам, по которым их прежде не любили: людям понравились умопомрачительные высоты, непредсказуемая погода и, возможно, самое главное – удаленность гор от суеты и цивилизации. Вокруг гор стремительно, словно грозовые облака, сформировалась своя эстетика. «Любой энергичный общественный деятель Новой Англии в те годы просто обязан был совершить восхождение на гору Вашингтон», – писали Уотерманы. Похоже, что этот тренд был задан городскими жителями, для которых горы были экзотикой. Люди, жившие у подножия этих вершин и думавшие только об извлечении прибыли, вряд ли когда-либо поднимались на них. Один фермер сказал пастору Томасу Старру Кингу, что хотел бы, чтобы Белые горы были плоскими.

Многие городские туристы мечтали увидеть горы, но не могли или не хотели подниматься на них пешком. Поэтому в 1840 году Кроуфорды расширили свою тропу, чтобы сделать ее пригодной для лошадей; Абель, которому тогда было семьдесят четыре года, стал первым человеком, проехавшим весь путь до вершины в седле. К 1850-м годам подняться на гору Вашингтон верхом можно было уже по любой из пяти троп. Спустя десять лет была расчищена дорога, пригодная для проезда повозок, и примерно в то же время на месте одной из протоптанных Кроуфордами троп появилась зубчатая железная дорога. У жителей Бостона появилась возможность попасть из любого уголка своего города на вершину горы Вашингтон, сделав всего несколько шагов. Один известный писатель рекомендовал своим читателям сесть на поезд до Горэма, затем прокатиться в экипаже по «первобытным лесам» до отеля «Глен-Хаус», и уже оттуда подняться на гору на пони. «Это de rigeur»[17], – настаивал он. Гора Вашингтон стала доступной как никогда, и на неё начали подниматься до пяти тысяч человек в год.

В прежние времена, если кто-нибудь из клиентов хотел провести ночь на склоне горы, Кроуфорды сооружали для них шалаш, а внутри устраивали ложе из лапника. К 1850-м годам прямо на вершине появились два каменных отеля – «Тип-Топ Хаус» и «Саммит Хаус». Если в горах по всему северо-востоку, как грибы после дождя, появлялись гостиницы, хижины, торговые киоски и даже небольшой офис местной газеты, то в долинах строились огромные курорты. Так, например, один отель, построенный в Катскильских горах, мог похвастаться тысячей номеров. Гости часто проводили в этих «гранд-отелях» все лето, совершая короткие однодневные вылазки в горы, чтобы развлечься. Вокруг отелей петляли пешеходные дорожки, многие из которых были оборудованы зонами отдыха, деревянными лестницами и смотровыми площадками.

Гражданская война привела к многолетнему застою в горном туризме. Интерес к хайкингу возродился только с появлением на рубеже веков доступных автомобилей, которые позволили людям без труда приезжать в ранее недоступные горы. Начали появляться бесчисленные хайкерские клубы, занимавшиеся восстановлением и обслуживанием старых троп и прокладыванием новых. Кроме того, после реконструкции дороги не желавшие ходить пешком люди получили возможность заехать на своей машине прямо на вершину горы. Вскоре там был открыт большой сувенирный магазин и кафетерий. По сей день на вершине этого легендарного пика водители с гордостью покупают наклейки на бампер с надписью: «Эта машина покорила гору Вашингтон».

Поднявшись в 2009 году на гору Вашингтон, я, к своему ужасу, обнаружил там все возможные признаки цивилизации. Уже на подходе к вершине в поле моего зрения появилась сначала красно-белая радиоантенна, а затем – каменная башня, зубчатая железная дорога, кафетерий и переполненная парковка. Стояла ясная, теплая июльская суббота, и пик кишел туристами. После четырех месяцев хождения по более или менее безлюдным вершинам у меня появилось ощущение, что я оказался в торговом центре.

Почти четыреста лет назад Дарби Филд считал гору Вашингтон глухоманью, лишенной экономической ценности. В последующие столетия эти места манили к себе туристов как раз тем, что оставались редким островком дикой природы в море возделанных полей. Как писал один хайкер в 1882 году: «Альпинист здесь вкушает все прелести дикой природы». По иронии судьбы, именно неприступность горы обернулась ее полным укрощением. Тогда я даже не догадывался, что если бы не цепочка исторических случайностей и резкая смена общественных настроений, то многие другие вершины, которые я пересек на Аппалачской тропе, могли бы выглядеть точно так же.

* * *

В нескольких сотнях миль к северу от горы Вашингтон стоит ее близнец, гора Катадин. Изначально они мало чем отличались друг от друга. Индейцы, жившие у подножия горы Катадин, насколько нам известно, тоже никогда не поднимались на нее, опасаясь обитавшего там крылатого духа грома по имени Памола. Обе горы были признаны самыми высокими вершинами в своих штатах: на языке пенобскотов «Катадин» означает «Величайшая гора». Тем не менее с появлением колонистов все изменилось. В то время, когда по склонам горы Вашингтон уже бродили толпы туристов, гора Катадин, отгороженная от всего мира милями мрачных северных лесов, оставалась неприступной. Только в 1804 году, более чем через полтора столетия после покорения горы Вашингтон, на вершину горы Катадин поднялась команда правительственных геодезистов, состоявшая из одиннадцати человек.

В 1846 году Генри Торо предпринял неудачную попытку подняться на Катадин. Он и двое его спутников добрались до подножия горы на каноэ. Сопровождавший их старый индеец-проводник по имени Луи Нептун посоветовал Торо оставить на вершине горы бутылку рома, чтобы умиротворить горного духа. Во время подъема они часто пользовались лосиными тропами. Однажды, карабкаясь по массивными валунам, Торо посмотрел вниз и увидел в расщелине спящих медведей. («Безусловно, это самое коварное и непредсказуемое место, которое я когда-либо посещал», – позднее вспоминал он.)

Отряд затерялся в тумане, так и не добравшись до вершины. Во время спуска, проходившего в местности под названием «Выжженные земли», Торо, который почти всю жизнь провел в тихом провинциальном городке Конкорд, где не было недостатка в фермах и заборах, делавших ландшафты тихими и уютными, внезапно осознал, что он впервые оказался в по-настоящему глухих местах. Выжженные земли Торо находил дикими, жуткими и невообразимо прекрасными. Именно там он осознал всю бренность человеческого существования. Вспоминая пережитое, он писал:

Это была та земля, о которой мы слышали, земля, сотворенная из Хаоса и Древней ночи. Это был не рукотворный сад, а девственный мир. Там не было ни лужаек, ни пастбищ, ни лугов, ни парков, ни полей, ни пашен, ни пустырей… Человек вообще не имел к этому никакого отношения. Это была Материя, огромная, потрясающая… камни, деревья, дуновения ветра на наших щеках! твердая земля! настоящий мир! здравый смысл! Контакт! Контакт!

Что же, спрашивается, могло настолько сильно отдалить человека – да что там человека, целые поколения, – от земли (Твердой земли! Настоящего мира!), чтобы на него вдруг нашло подобное озарение? Ответ, как мы уже успели убедиться, следует искать в нашем прошлом: это земледелие, которое избавило охотников-собирателей от необходимости ходить пешком и взаимодействовать с целыми экосистемами; это письменность, которая заменила собой ландшафт, являвшийся хранилищем коллективных знаний; это монотеизм, который победил бесчисленных духов и стер с лица земли почти все связанные с ними святилища; это урбанизация, которая собрала людей в искусственных средах; это животноводство, а позднее – технологии, позволившие людям передвигаться с головокружительной скоростью. Евроамериканцы тысячелетиями делали все для того, чтобы забыть, как выглядит первозданная природа. Неудивительно, что внезапная встреча с ней стала настоящим шоком.

После того как на Торо снизошло откровение, на Катадин хлынул поток хайкеров, желавших тоже приобрести там незабываемый и невообразимый опыт. Эта гора стала считаться своего рода антитезой горы Вашингтон, на которую, по словам одного очевидца, «устремились, словно на чайную вечеринку, доселе невиданные полчища мужчин и женщин». Тем не менее, несмотря на растущую популярность, гора Катадин отчаянно сопротивлялась всем попыткам приручить ее. В 1850-е годы, когда все были помешаны на отелях в горах, политики штата Мэн, завидуя коммерческому успеху горы Вашингтон, решили проложить дорогу по Катадину и послали на разведку команду геодезистов. Вернувшись, те предложили настолько абсурдно крутой маршрут, что ни один экипаж не смог бы по нему проехать, и поэтому проект вскоре был заброшен. Даже в 1890-е годы, когда строители переставляли на горе Вашингтон валуны, чтобы сделать пешеходные дорожки настолько ровными, чтобы по ним можно было ходить с завязанными глазами, тропы на горе Катадин оставались, по словам Уотерманов, «самыми ухабистыми и непроходимыми во всех северных лесах».

Чем дольше гора Катадин сопротивлялась попыткам ее благоустроить, писали Уотерманы, тем более привлекательной она становилась для «пилигримов», которые восхищались ее диким нравом и одновременно боролись за ее неприкосновенность. В 1920 году эксцентричный миллионер по имени Персиваль Бакстер поднялся на Катадин по головокружительной тропе Лезвие Ножа. Потрясенный увиденным, он поклялся, что эти земли навсегда останутся «дикими». В следующем году, став губернатором штата, он захотел придать этому району статус государственного парка. Законодательный орган штата отказался это делать, и тогда Бакстер скупил на свои деньги прилегающие земли, приобретя в конечном итоге двести тысяч акров, на месте которых позже был создан государственный парк. С самого начала Бакстер настаивал на том, что «все, что связано с парком, должно быть простым и естественным и должно по возможности оставаться примерно таким же, каким оно было в те времена, когда только индейцы и животные свободно бродили по этим местам».

Десять лет спустя заклятый враг Бакстера, местный политик Оуэн Брюстер захотел построить новые автомобильные дороги (это стало возможным благодаря техническому прогрессу), а также большой летний коттедж и несколько небольших домиков, чтобы сделать этот район похожим на Белые горы. Бакстер успешно отбивался и в итоге сохранил парк в первоначальном неприкосновенном виде. Другими словами, «дикость» этого парка дикой природы нельзя воспринимать как данность. Она была создана тяжелым трудом.

Кому-то это может показаться странным (даже кощунственным), но на самом деле все глухие места являются делом рук человеческих. Мы создаем их точно так же, как создаём тропы; мы не создаем почву или растения, геологию или топологию (хотя и умеем это делать), а просто выбираем место, после чего определяем границы, целевое назначение и правила его использования. Катадин является символом всей дикой природы, которая всегда появляется только благодаря человеческой изобретательности, предусмотрительности и сдержанности.

«Цивилизация, – писал историк Родерик Нэш, – изобрела дикую природу». По его словам, дикая природа появилась на заре агропасторализма, когда мы начали пользоваться такими бинарными категориями, как дикий и ручной, естественный и культивируемый. В языках охотников-собирателей не существует слов, обозначающих дикую природу («Только для белого человека, – писал Лютер Стоящий Медведь, – природа могла быть дикой»). По мнению фермеров, дикая природа была чужой, бесплодной землей, полной ядовитых растений и опасных животных, поэтому она всегда противопоставлялась теплому и безопасному дому. Для этих покорителей земель дикая природа стала синонимом беспорядка, зла и страданий. Уильям Брэдфорд, губернатор Плимутской колонии и ярый приверженец этой точки зрения, считал неколонизированные территории «отвратительной безлюдной глухоманью, полной диких зверей и дикарей».

В течение столетий мы возводили заборы, чтобы защитить свои возделанные земли от всего, что скрывалось во тьме. Однако освоение новых земель зашло настолько далеко, что мы сами стали представлять опасность для дикой природы, а не она для нас. И тогда мы начали огораживать дикую природу, чтобы уберечь ее от нас. По понятным причинам этот сдвиг произошел гораздо раньше на Британских островах, где ограждать леса начали тысячу лет назад, чем на бескрайних просторах Северной Америки.

Задыхавшиеся от смога люди начали осознавать, что бесконтрольное распространение цивилизации может оказаться токсичным, а дикая природа, напротив, – олицетворять чистоту и здоровье. Ещё недавно считавшаяся дьявольской, дикая природа вдруг стала святой. Очевидно, что отношение человека к животным и растениям также не могло не измениться. Даже Олдос Хаксли, никогда не отличавшийся особой любовью к дикой природе, пришел к пониманию того, что «человек что-то упускает, не устанавливая живую связь с миром животных и растений, ландшафтами, звездами и временами года. Не сумев опосредованно стать Не-Я, он не может стать полностью самим собой».

Это самое лаконичное определение дикой природы, которое я только сумел найти: Не-Я. В том месте, которое мы не успели переделать в соответствии со своими представлениями, можно найти очень глубокую и древнюю форму мудрости. «В основе всей красоты лежит нечто нечеловеческое», – писал Альбер Камю. Мы замечаем это нечеловеческое начало, только когда снимаем розовые очки. Затем, писал Камю, мы осознаем, что этот мир «чужд и несводим к нам» – ощущение, хорошо знакомое и Торо, и Хаксли. «Эти холмы, мягкость неба, очертания деревьев в ту же самую минуту теряют иллюзорный смысл, который мы им придавали, – писал он. – Первобытная враждебность мира восстает и смотрит на нас сквозь тысячелетия». Мы, избыточно цивилизованные люди, заботимся о дикой природе, потому что она подпитывает и одновременно воплощает собой ощущение Не-Я, словно бесстыдно обнаженная земля, увидев которую, человек со страхом и благоговением, граничащим с бессмыслицей, восклицает: Контакт!

* * *

Мы с Дойи пошли по Аппалачской тропе на север и, войдя в ритм, вскоре легко преодолели Лосиную гору. На тропе то и дело попадались цепочки глубоких лосиных следов и кучи оливковых шариков, однако самих лосей мы так и не увидели. С вершины горы открывался такой же вид, как с борта самолета, нырнувшего в облака. Растущие на склоне деревья негромко шелестели листвой. Мы были несказанно рады, когда наконец добрались до укрытия – характерного для Аппалачской тропы деревянного навеса, с боку похожего на написанную курсивом заглавную букву L[18]. Кто-то предусмотрительно завесил вход брезентом, чтобы защитить помещение от ветра и дождя.

– Есть кто-нибудь? – спросил Дойи.

– Дойи! – в унисон ответили несколько голосов.

Внутри было темно и душно. Стоял тяжелый запах. Хайкеры кутались в спальные мешки, просто лежали вповалку прямо на полу и стояли, прислонившись к задней стене. На голове у всех горели налобные фонарики. Дойи представил меня им справа налево: Гингко, молодой немец-альбинос с белой бородой и невероятно голубыми глазами; Сокс, веселая темноволосая молодая женщина, получившая своё прозвище из-за сходства с Сакаджавеей, хотя она и была американкой корейского происхождения; Поймай-Меня-Если-Сможешь, американец корейского происхождения лет сорока, спокойный, с высокими скулами, вечно улыбающийся и славящийся своей невероятной скоростью; и Древесный Лягушонок, белый молодой человек с густыми каштановыми волосами, который часто говорил незнакомцам на тропе, что работает дворецким, поскольку, по его словам, гораздо интереснее врать, чем честно говорить, что ты являешься обычным инженером. С кем-то из них Дойи был знаком несколько месяцев, с кем-то – всего несколько дней, однако со всеми он сумел наладить одинаково хороший контакт. Мы бросили свои рюкзаки под навес, и Дойи попросил всех подвинуться, чтобы освободить для нас немного места. Хайкеры немного замешкались, поэтому Дойи пришлось пошутить, чтобы немного их поторопить: «Не спешите. Мы можем подождать секунд десять». Они рассмеялись и быстро потеснились.

Мы с Дойи переоделись, забрались в спальные мешки и начали готовить себе ужин. Древесный Лягушонок сказал, что в походе он начал пользоваться словами из языка чероки, которым научил его Дойи: «дерьмо» («дай га си»), «дерьмо!» («И ха»), «вода» («Ама») и «Осда Нигада», что означает «все хорошо». Фраза «Осда Нигада!» сначала стала девизом, а потом и неофициальным названием этой компании хайкеров: команда «Осда Нигада».

Сидя над горелкой, сделанной из банки кока-колы и готовя в кастрюле лапшу соба, я внезапно снова почувствовал себя сквозным хайкером. Древесный Лягушонок великодушно угостил нас с Дойи двумя маффинами, которые он привез из города. Они были липкими и плотными, поэтому нам пришлось срывать обертку зубами (нет ничего вкуснее, говорит старая хайкерская поговорка, чем еда, которую тебе не пришлось нести с собой). В знак благодарности Дойи научил всю компанию новой фразе на языке чероки: «Гу Гей Ю И», что означает «Я люблю тебя», и сразу уточнил, что произносить ее можно только тогда, когда ты действительно имеешь это в виду.

Древесный Лягушонок склонился над своим дневником, записывая события прошедшего дня. Он писал книгу о своей матери, которая пыталась пройти всю Аппалачскую тропу, но не смогла завершить поход из-за рака, и о том, как он свою очередь отправился на гору Ката-дин, чтобы развеять над ней ее прах. В обмен на маф-фин я протянул ему помятый номер New Yorker, однако Лягушонок только вежливо отмахнулся. «Слишком тяжело», – сказал он, имея в виду вес бумаги, а не содержание журнала.

Они говорили главным образом о времени и еде; о том, когда они доберутся до определенных гор, городов или штатов; о том, что они едят, ели, будут есть и хотели бы поесть. Внутренняя жизнь хайкера, прошедшего большую часть Аппалачской тропы, представляет собой странную смесь угасающего энтузиазма, нарастающего чувства голода, умеренного нетерпения и спокойной сосредоточенности. Притяжение горы Катадин заставляло их идти по тропе примерно в одном и том же темпе. Недавно они договорились всей компанией попробовать подняться на эту гору, даже несмотря на необходимость подстраиваться под более медленных членов команды. Сверившись с путеводителем, Древесный Лягушонок в тот вечер сказал, что скорее всего они доберутся до финиша к 7 июля. Дойи улыбнулся при мысли о священном для чероки зеркальном сочетании цифр 7/7. В нем было сияние судьбы.

* * *

Что или кто делает тропу дикой? Люди, которые проложили ее, люди, которые ходят по ней, или земли, по которым она проходит? Правильный ответ – комбинация всех трех факторов. Аппалачская тропа приобрела репутацию дикой тропы во многом благодаря культовым местам дикой природы, которые она соединяет: гору Катадин, Великие Дымящиеся горы, Голубой хребет, Камберлендские горы, Зелёные горы, Белые горы, гору Бигелоу и самый опасный участок Аппалачской тропы под названием «100 миль дикой местности». Объединить эти объекты дикой природы удалось благодаря реализации масштабного проекта по массовой скупке земли, которым занималась организация «Appalachian Trail Conservancy». Вдоль тропы была создана почти непрерывная зона охраняемых земель шириной в тысячу футов, которую иногда называют «самой длинной и самой стройной частью системы национальных парков Америки».

Однако эти земли никогда бы не стали охраняемыми, если бы хайкеры и активисты не взялись за их защиту. Аппалачская тропа, как и любая другая тропа, является творением огромного множества людей: пешеходов, строителей, защитников природы, администраторов, благотворителей и чиновников. Однако сама идея построить эту тропу принадлежит одному-единственному человеку – лесничему, защитнику дикой природы, мечтателю и утописту по имени Бентон Маккей. Даже сегодня тропа несет на себе отпечаток его блестящего и неординарного ума.

Идея Аппалачской тропы, насколько нам известно, впервые пришла двадцатиоднолетнему Маккею в голову в 1900 году во время похода по Зеленым горам, что находятся в штате Вермонт. Он залез с приятелем на дерево на вершине горы Стрэттон, чтобы полюбоваться видами, и, почувствовав головокружение от «планетарного чувства», как он позже выразился, Маккей вдруг как наяву увидел тропу, которая проходила по всем Аппалачским горам с севера на юг. Два года спустя, работая в летнем лагере в Нью-Гэмпшире, он поделился этой идеей со своим боссом, но тот назвал ее «чертовски глупой затеей».

История доказала обратное. На самом деле, именно в этот момент появились все условия для реализации такого дерзкого проекта, как прокладывание пешеходной тропы длиной в две тысячи миль. В начале века в газетах и книгах начали все чаще писать об Америке как о стране слабого здоровья, деградирующей морали и безудержного стяжательства. Мальчики росли хилыми, а девочки – «распущенными, расфуфыренными и праздными». Эти опасения отчасти объяснялись стремительной урбанизацией; например, в 1900 году на Манхэттене проживало больше людей, чем в наши дни. Время, проведенное на природе или, как тогда модно было говорить, на «свежем воздухе», считалось средством лечения болезней общества. Поезда (а вскоре и автомобили) упростили поездки в горы. По всему северо-востоку начали открываться летние лагеря. (Летний лагерь «Сосновый остров», в который я ездил в детстве, был основан в 1902 году.) На рубеже веков зародилось и скаутское движение. В 1902 году писатель-натуралист Эрнест Томпсон Сетон основал клуб для мальчиков под названием «Лига лесных индейцев», который позже вдохновил Роберта Баден-Пауэлла на создание скаутского движения. «Наступил момент, – писал Сетон в 1907 году, – когда вся нация обращается к жизни на открытом воздухе».

К тому времени федеральное правительство, под давлением таких консервационистских организаций как «Аппалачский Горный клуб» и «Сьерра-Клуб», уже активно переводило огромные участки земли в общественное пользование. Этот процесс был запущен в 1864 году, когда Авраам Линкольн по совету Фредерика Ло Олмстеда подписал закон, в соответствии с которым Йосемитская долина и близлежащая роща гигантских секвой стали землями общественного пользования. Олмстед, знаменитый проектировщик Центрального парка, настаивавший на том, чтобы парк оставался открытым для «бедных и богатых, молодых и старых, порочных и добродетельных», предупреждал Линкольна, что если Йосемитская долина попадет в частные руки, она может превратиться в огороженный забором парк, в котором так же, как и в Англии, будут прогуливаться только богачи. Подписав закон «О Йосемитском гранте», Линкольн заложил основу системы национальных парков. Консервационистское движение вышло на новый уровень развития в 1901 году, когда такой заядлый путешественник и охотник, как Теодор Рузвельт стал президентом. В своем первом обращении к Конгрессу он призвал к созданию серии национальных лесов. К концу своего президентства в 1909 году он успел выделить земли под сто пятьдесят национальных лесов, пятьдесят один федеральный птичий заповедник и пять национальных парков. В общей сложности он защитил около 230 миллионов акров общественных земель.

Тем временем начала набирать популярность новая концепция троп. Проектировщики обратили свое внимание на разрозненные кластеры троп, которые когда-то окружали самые популярные туристические направления, и придумали как объединить эти кластеры в сети. Вскоре возникло понятие «сквозная тропа» – тропа, которая никогда не заканчивается. В 1910 году школьный учитель Джеймс П. Тейлор, любивший ходить со своими учениками в долгие походы, предложил создать тропу, которая бы соединяла все самые высокие горы в Вермонте. Он назвал ее «Длинной тропой».

В эту интеллектуальную среду и предстояло погрузиться Маккею. Он окончил Гарвард за несколько месяцев до инаугурации Рузвельта и вскоре после этого получил степень магистра в Гарвардской школе лесного хозяйства. В последующие десятилетия он работал в сфере лесного хозяйства и планирования, благодаря чему получил хорошее представление о том, как люди могут преобразовывать ландшафты (и наоборот). В 1912 году он провел исследование, посвящённое ливневым стокам на Белых горах, которое доказало, что вырубка лесов способствует наводнениям. Отчасти в результате этого исследования Белые горы были позднее объявлены Национальным лесом.

За двадцать лет Маккей превратился из нескладного студента в темноволосого интеллектуала с ястребиным лицом, который носил очки и никогда не выпускал трубку изо рта. Все эти годы он не переставал вынашивать идею, как он ее называл, «Аппалачской тропы». В 1921 году он потерял свою жену Бетти – суфражистку и пацифистку, – которая утопилась в проливе Ист-Ривер на Манхэттене. Убитый горем Маккей укрылся на ферме своего друга в Нью-Джерси и на время отошёл от дел, чтобы изложить свои мысли об Аппалачской тропе на бумаге. То, что он задумал, было больше чем просто тропой. Безобидное название, которое он дал своему теперь уже историческому проекту – «Аппалачская тропа: проект регионального планирования», – совершенно не передавало радикальную суть документа. На самом деле он видел в тропе не что иное, как средство от худших болезней урбанизации, капитализма, милитаризма и индустриализма – всего того, что он называл «проблемой жизни».

Огромное влияние на взгляды Маккея оказал пятисот-страничный философский трактат «Экономика счастья», автором которого был его брат Джеймс. Опираясь на труды Бентама, Мальтуса, Дарвина, Спенсера и Маркса, Джеймс Маккей стремился разработать методы борьбы с самыми уродливыми проявлениями индустриализма. Вместо общества независимых акторов, каждый из которых думает только об увеличении прибыли, что невольно приводит к «огромному и постоянно растущему избытку страданий», он предлагал строить устойчивую экономику, управляемую технократической элитой, стремящейся максимизировать «выход счастья». Предвосхищая неизбежный вопрос о том, как правительство может измерить уровень счастья нации, он приводил множество уравнений и графиков, доказывающих возможность количественного измерения уровня благоденствия. (Биограф Ларри Андерсон язвительно заметил, что по иронии судьбы, это был «вероятно, самый грустный и суровый трактат, когда-либо посвященный теме счастья».)

Что самое важное, Джеймс Маккей убедил своего брата в том, что для решения социальных проблем необходимо менять систему, а не человеческую природу. Став одним из самых известных представителей консервационистского движения, Маккей почти перестал писать об алчности и излишествах. Вместо этого он предпочёл сосредоточиться на окружающей среде. Его интересовало то, как она влияет на нас и что в ней надо изменить, чтобы сделать нас сильнее. Проведя большую часть своего детства в Нью-Йорке (который он ненавидел), он решил подвергнуть критике одну из самых очевидных проблем современности: перенаселенные гиперконкурентные каменные джунгли мегаполисов.

С самого начала Бентон ставил перед собой цель преодолеть чувство отчуждения, которое веками накапливалось у евроамериканцев. Первым делом, решил он, необходимо создать за пределами городов пространства – «святилища и убежища от суеты повседневной мирской коммерческой жизни», – в которых люди могли бы научиться жить заново. Он приветствовал создание национальных парков, но сожалел о том, что все они находятся слишком далеко от городов; в то время из семнадцати национальных парков только один находился к востоку от реки Миссисипи. Бентон писал, что естественный зеленый пояс дикой природы – Аппалачские горы, – расположен «в пределах одного дня езды от центров, в которых проживает более половины населения Соединенных Штатов».

Вдоль тропы Маккей хотел построить не только навесы, но и некоммерческие лагеря дикой природы, коллективные фермы и оздоровительные центры, в которых жители промышленных центров Америки могли бы отдохнуть на свежем воздухе[19]. Плохое самочувствие и неудовлетворенность жизнью, по его мнению, объясняется тем, что цивилизованные люди не способны выживать в дикой природе. Они разучились добывать пищу, делать что-то своими руками и путешествовать пешком. Их выживание полностью зависело от экономики, что приводило к переутомлению и делало их несчастными. Людям нужно «вернуться к земле», писал Маккей.

Некоторые из его предложений в конечном итоге оказались на удивление прозорливыми. Так, вдоль всей тропы были построены укрытия, которые находилось не более чем в дне пути друг от друга. Он настаивал на том, что тропу должны обслуживать волонтеры, а не наемные рабочие, потому что для волонтеров «„работа“ – это на самом деле „игра“». Кроме того, он был прав в том, что строительство тропы длиной в две тысячи миль оказалось не настолько сложным делом, как могло показаться в начале, потому что ее не нужно было создавать ex nihilo (лат. «из ничего». – Прим. переводчика). Строители тропы просто соединили существующие тропы, включая Длинную тропу, сто пятьдесят миль которой вошли в Аппалачскую тропу.

В 1927 году Маккей получил приглашение выступить на Конференции по тропинкам Новой Англии. Представленный им доклад «Культура открытого воздуха: Философия сквозных троп» оказался для слушателей полной неожиданностью. Маккей выступил с пламенной речью, в которой изложил свой грандиозный план по созданию коридора, связывающего между собой волонтерские лагеря. Приводя в пример Древний Рим, он противопоставлял упадочнические метрополии варварским окраинам. Он критиковал «леденцовость» любивших джаз и пикники горожан, и утверждал, что в отличие от этих человекоподобных «медуз», сильный, жесткий и здравомыслящий пролетариат обязательно заинтересуется его тропой.

«А теперь я перехожу прямо к сути философии сквозных троп, – заявил Маккей. – Это организация нашествия варваров. Это противодействие наступлению метрополий… Поскольку цивилизованные люди опираются на города, мы, варвары, должны опираться на горные вершины».

Утопические взгляды Маккея заставили побледнеть от ужаса благородных представителей «Юго-Восточного сообщества строителей троп», однако работы по прокладыванию тропы начались незамедлительно. Непосредственно строительством, к которому Маккей не проявлял особого интереса, руководил уроженец штата Мэн Май-рон Эйвери, физически крепкий, похожий на футбольного хавбека прагматик, под руководством которого в 1937 году появилась тропа, соединившая в единое целое лесовозные дороги, старинные тропы и сотни миль свежепрорубленных узких просек. Впрочем, большинство идей Маккея так и не были реализованы: лагеря, фермы и санатории строить никто собирался. Тщательно продуманная концепция была заметно упрощена и воплощена в жизнь только в виде извилистой лесной тропы.

Маккей в конце концов смирился с тем, что задуманная им тропа стала всего лишь «тропой бесконечных экспедиций» по дикой местности. В 1971 году, в ответ на просьбу интервьюера назвать «конечную цель» Аппалачской тропы, девяностодвухлетний, почти полностью ослепший Маккей дал по-дзенски простой ответ:

1. ходить;

2. смотреть и

3. видеть то, что вы видите!

Впрочем, идеи Маккея до сих пор продолжают витать в воздухе. Бунтарская сущность Аппалачской тропы вышла наружу совершенно неожиданным образом и стала особенно заметной в сообществе хайкеров, которые после окончания Второй Мировой войны хлынули на тропу в поисках смысла жизни и решений своих проблем. Косматые и дурно пахнущие кочевники, они были и остаются живым воплощением варваров Маккея. В июле их можно увидеть голосующими под проливным дожде на шоссе в южном Нью-Гэмпшире; рыскающими, словно волки, по гигантским, залитым ледяным светом продуктовым магазинам Вирджинии; спящими втроём на одной кровати в мотелях Пенсильвании. Время от времени их можно встретить даже на Таймс-Сквер, куда они приезжают с Медвежьей горы на дневном поезде. Как сказал мне один бывший сквозной хайкер, «большинство людей живет в городах и иногда выбирается в леса. Сквозные хайкеры живут в лесу и иногда выбираются в города».

Уютно расположившись под навесом, команда Осда Нигада улеглась спать. Я заткнул уши восковыми берушами, чтобы не слышать храпа и стука дождя по жестяной крыше. Около десяти вечера, уже после захода солнца, кто-то посветил мне фонариком прямо в глаза. Я вытащил беруши. «Эй, – раздался чей-то голос. – Простите. Вы не могли бы немного подвинуться? У меня нет палатки». Немного поворчав, мы переставили свои вещи, чтобы промокшему до нитки новичку было куда прилечь.

Сразу после восхода солнца началась суета. Провисевшие всю ночь на бельевой веревке вещи толком так и не высохли, а шерстяные носки и вовсе пришлось отжимать руками. Готовить завтрак никто не стал; все довольствовались энергетическими батончиками, парой пригоршней сухой смеси либо ложкой арахисового масла.

При свете дня стало понятно, что ночной гость шёл по тропе с севера на юг, то есть от горы Катадин к горе Спрингер. В северных штатах таких людей было видно издалека, потому что они еще не успевали отрастить длинную бороду и предпочитали идти в одиночку. Этот человек не был исключением. Он сказал, что отправился в поход всего тринадцать дней назад (накануне вечером Древесный Лягушонок говорил, что до горы Ката-дин они планируют добраться примерно через двадцать четыре дня).

– Ты прошел четыреста тридцать миль за тринадцать дней? – спросил Дойи, быстро прикинув в уме расстояние до горы.

– Угу, – только и сказал незнакомец, после чего легко поднял рюкзак и вышел на улицу.

Удивленные хайкеры ненадолго притихли.

– Он не идет, а прям несется по тропе, – сказал Дойи.

– Он делает по тридцать миль в день по Мэну и Нью-Гэмпширу? – сказал Древесный Лягушонок. – Вау.

Хайкеры один за другим натягивали мокрые ботинки и, глубоко вздохнув, словно собираясь прыгнуть в ледяную воду, покидали укрытие. Я вышел последним. Солнца не было видно. Растения поникли, как будто у них после бурной ночи началось похмелье; одинокая розовая орхидея тихонько плакала в сторонке.

Чтобы поскорее наверстать упущенное, я бегом поднялся на гору и спустился вниз с другой стороны. Перейдя дорогу, я оказался в чистом поле, заросшем высокой травой, где с удивлением обнаружил розового пластмассового фламинго и самодельную вывеску, на которой был нарисован веселый старик с мороженым в руках. Надпись на вывеске гласила: «Билл Экерли / Его мороженое притягивает сюда всех хайкеров, / Его вода вкуснее твоей, / Черт побери, его крокет лучше твоего. / Все это бесплатно – да, бесплатно!!». Я пошел по узкой тропинке и вскоре увидел синий дом, украшенный тибетскими молитвенными флагами. На заднем дворе находилась площадка для игры в крокет. Дойи сидел на крыльце и разговаривал с Экерли, который, увидев меня, встал, чтобы пожать мне руку. У Экерли было вытянутое лицо, редкие седые волосы, большие очки и немного блаженная улыбка.

Он спросил, как меня зовут. Я представился.

– Космонавт? – мечтательно произнес он. – Типа здесь как в космосе…

Мы долго сидели на крыльце дома Экерли, беседуя о Тибете (где он побывал), произведениях Гомера (которые он изучал) и сквозных хайкерах (которых он каждое лето бесплатно кормил в течение десяти лет – подобные обычаи хайкеры называют «магией тропы»).

Незаметно наш разговор перешел к Дойи и наследию чероки.

– Мы должны воздать ему должное, – сказал Экерли, указывая на Дойи. – Он наш предок. Его народ первым пришёл в эти земли. Знаете, люди говорят, что Америку открыл Христофор Колумб, но это не так.

– Он заблудился, – сказал Дойи.

– Совершенно верно. Колумб был ужасным человеком.

Дойи печально кивнул.

– Ну, – добавил Экерли, – по большому счету, мы все дети.

Когда мы взяли рюкзаки и собрались уходить, Экерли напоследок крепко обнял нас. Вернувшись на тропу, я спросил Дойи, не показалось ли ему странным, что Экерли назвал его «нашим предком». Он только отмахнулся. «На этой земле живет много хороших людей, – сказал он. – Что мне больше всего нравится в этом походе, так это встречи с такими людьми, как Билл». Он не переставал испытывать благоговейный трепет перед той добротой, которую Аппалачская тропа пробуждала в людях. Однажды, когда у него особенно сильно разболелось колено, какой-то хайкер предложил ему помочь донести рюкзак до ближайшего привала. Дойи вежливо отказался, хотя и был тронут до глубины души тем, что совершенно посторонний человек был готов удвоить свою ношу только для того, чтобы облегчить его страдания.

– По-моему, это и есть настоящая магия тропы, – сказал он. – Когда люди бескорыстно помогают людям.

* * *

Тропа, которой перестают пользоваться, со временем исчезает. Однако в послевоенную эпоху, когда американцы начали массово ходить в походы, возникла новая опасность: тропы стали подвергаться чрезмерной нагрузке. Как говорили в 1970-е годы, их «залюбили до смерти». Полчища хайкеров штурмовали горы в тяжелых ботинках, прозванных «вафельными топталками», грубые подошвы которых разбивали тропы и приводили к эрозии почвы. Сильнее всего пострадали самые популярные тропы, поскольку более половины хайкеров пользовались только 10 % троп. В Дымящихся горах, где можно было передвигаться верхом, некоторые из троп стали походить на глубокие траншеи, тогда как на севере, где земля более каменистая, они расширились до сорока футов.

Тогда строители троп начали проектировать так называемые устойчивые тропы, которые сводили к минимуму риск эрозии, обходили чувствительные растения и исключали вероятность загрязнения близлежащих источников воды. К 1990-м годам современные туристические тропы, успевшие к тому времени появиться даже там, где прежде вообще никогда не было никаких троп, начали обретать совершенно новую форму и внутреннюю логику. Возникло понимание, что тропы должны не просто приводить в самые удаленные уголки дикой природы, они при этом не должны наносить вред этой самой природе.

Управление людьми и управление водными ресурсами, как оказалось, являются двумя основными сложностями, возникающими при создании устойчивых троп. К сожалению, решить одну проблему иногда можно только в ущерб другой. Например, строители троп любят делать каменные ступени на крутых склонах, потому что они обеспечивают твёрдую поверхность под ногами и разбивают стекающие с гор потоки воды, замедляя тем самым эрозию. Однако сами хайкеры не жалуют ступени, потому что в горах они выглядят слишком инородно и по ним тяжело подниматься. Поэтому хайкеры предпочитают идти вдоль лестниц, что приводит к усилению эрозии. Чтобы помешать этому, строители ставят с обеих сторон лестниц так называемые гаргульи – крупные зазубренные камни.

Похожая проблема возникает на петляющих под 180 градусов горных тропах, которые специально создаются такими для уменьшения угла наклона тропы и замедления эрозии. Если, оказавшись на одном из таких поворотов, хайкер видит следующий поворот, он почти наверняка срежет путь. Любому строителю троп известна аксиома, что уставший хайкер становится эгоистом. Многие находят эту тенденцию крайне печальной. «Я всегда говорю, что все эти заморочки с „управлением хайкерами“ можно решить, просто избавившись от хайкеров», – пошутил Морган Соммервилль, бывший руководитель бригады строителей троп.

Обнаружив обходную тропу, строители первым делом стараются ее заблокировать, но это не всегда помогает, поскольку при необходимости хайкеры становятся удивительно похожими на воду и в конце концов просачиваются сквозь любые препятствия для того, чтобы не сходить с пути наименьшего сопротивления. Соммервилль рассказал мне о том, как строители недавно пытались отвадить хайкеров от старой полуразрушенной тропы, ведущей к горе Макс-Патч, и для этого установили посреди старой тропы огромный знак, который показывал, где проходит новый маршрут. На всякий случай по обе стороны от знака они даже посадили рододендроны.

– Этого хватило месяца на два-три, – усмехнулся Соммервилль. – Люди просто вырывали самые уязвимые на вид рододендроны и продолжали идти вперёд. Я был там, и видел бесконечную вереницу людей, которые как ни в чем не бывало поднимались на гору по этой тропе. Ну а сам знак, призывавший идти другой дорогой, был кем-то повален.

Профессиональный строитель троп по имени Тодд Бранхам однажды сказал мне, что он бы не задумываясь набросал веток или поставил большой камень в том месте, где у людей может возникнуть желание срезать путь.

– Но если тропа хорошо спланирована, – сказал он, – мне не придется этого делать, потому что люди сами захотят остаться на тропе. Им будет так интересно, что они не захотят сойти с тропы.

Перед строителями троп стоит извечная проблема: как убедить людей делать то, что им следует делать (в интересах общего долгосрочного блага), а не то, что они хотят делать, следуя своим базовым инстинктам (в интересах краткосрочного личного блага)? Работая пастухом, я понял, что самый простой способ изменить траекторию движения группы – это приспособиться к ее желаниям. Бранхам придерживался того же мнения. Например, если люди слышат рев водопада, но не видят тропу, по которой можно до него добраться, они ее прокладывают сами. От подобных импровизированных троп трудно избавиться, потому что они неизбежно притягивают других хайкеров. Умный строитель сам найдёт оптимальный путь к этому водопаду и направит по нему хайкеров. В этом случае хайкеры удовлетворят своё любопытство, не причинив вреда природе.

Чтобы знать все маршруты, по которым можно проложить тропу, строитель должен обладать обширными знаниями о соответствующей территории. Первым делом он изучает карты местности и составляет примерное представление об оптимальном маршруте, после чего проходит по нему пешком. Однажды в Бреварде, Северная Каролина, мне довелось понаблюдать за тем, как эту работу выполняет Бранхам. Сначала он просто прогуливался по местности, оценивая перепады высот и качество почвы, а также прокручивая в голове различные варианты тропы, чтобы найти идеальное решение. (Следя за его перемещениями по склону холма, я невольно вспомнил, что муравьи тоже не сразу определяются с выбором наилучшего маршрута.) Затем он начал размечать будущую тропу, приклеивая полоски оранжевого скотча к веткам деревьев на уровне глаз. Прилепив очередную полоску, он оборачивался, чтобы посмотреть, как она соотносится с остальными метками и прикидывал, какие деревья придётся срубить. Он сравнил этот процесс с игрой в шахматы.

– Ты всегда должен думать на семь ходов вперед. Ты смотришь на эти деревья и думаешь – этих не будет, этих тоже не будет, а это можно обойти.

Внезапно мне пришло в голову, что, кроме человека, ни одно другое животное не додумалось прокладывать тропы подобным образом: вместо того чтобы провести некую ориентировочную линию, которую пешеходы со временем обязательно скорректируют, современные строители троп пытаются заранее найти самый оптимальный маршрут, чтобы ни у кого не возникло желания отклоняться от него. В этом смысле туристическая тропа имеет больше общего с современным шоссе, нежели с древней индейской тропой.

Само строительство тропы со стороны тоже выглядит довольно странно и неестественно. Большую часть времени работы обычно ведутся с использованием довольно примитивного инструмента, называемого пуласки (гибрид топора и тесла), с помощью которых на склонах холмов создаётся узкое и ровное ложе будущей тропы. Однако Бранхам, будучи профессиональным строителем троп на частных землях, приобрёл однотонный скидстир, который позволял ему гораздо быстрее срезать землю на нужную глубину и под нужным углом. Закончив земляные работы, он использовал садовую воздуходувку для того, чтобы засыпать тропу опавшей листвой и ветками, а затем, чтобы уплотнить поверхность, проехал по ней несколько раз на своём мотоцикле Yamaha BW350 87-го года.

На таких диких тропах, как Аппалачская, перед строителями стоит цель, как это ни парадоксально звучит, придавать искусственным объектам максимально естественный вид. Однажды летом я работал волонтером в команде строителей троп под названием «Коннарок» и своими глазами видел, как это делается. Я помогал там строить подпорную каменную стену, которая должна была укрепить особенно крутой склон холма, по которому проходила тропа. На возведение стены ушло три дня изнурительного труда. («Строить подпорную стену – это все равно что собирать пазл, – пошутил один из самых опытных членов нашей команды. – За исключением того, что камни весят по пятьсот фунтов и не подходят друг к другу».) Закончив работы, мы присыпали верхнюю часть стены землей и листвой, так чтобы ни один хайкер при всем желании не смог ее заметить. В этом, по словам Кэтрин Херндон, руководителя нашей команды, и заключается конечная цель нашей работы: создание качественного искусно замаскированного объекта. Один известный строитель троп из штата Мэн, по имени Лестер Кенуэй, был известен тем, что высверливал в скалах отверстия и настолько тщательно загонял в них камни, что многие хайкеры, карабкаясь по его импровизированным лестницам, свято верили, что камни появились там по божьей воле. «Самый большой комплимент, который можно сделать бригаде строителей троп, – писал Вуди Хессельбарт, – это сказать: не похоже, что вы тут сильно перетрудились».

Бентон Маккей однажды сказал: «Аппалачская тропа изначально задумывалась как тропа дикой природы, а не просто как тропа, проложенная в дикой природе». То же самое можно сказать обо всех диких тропах: они являются одновременно грунтовыми дорожками и воплощением дикой природы. В справочниках по строительству троп неизменно подчеркивается необходимость поддерживать «первозданную сущность» тропы. Это больше чем просто вопрос эстетики. Существует принципиальное различие между тропинкой, которая, как говорят строители троп, «легко лежит на земле», и широкой пешеходной дорожкой с перилами и парковыми скамейками: первая позволяет нам ощутить всю сложность и суровость окружающего нас мира, в то время как вторая создает впечатление, что этот мир был создан для нас.

В этом и заключается искусство строителей троп: уловить и передать ощущение дикой природы, и в то же время упорядочить активность, которая по определению является хаотичной. Это сродни ловле бабочки голыми руками. Сожмёте ладони слишком слабо – бабочка улетит, сожмёте слишком сильно – бабочка погибнет.

На вершине горы Смартс стояла одинокая пожарная башня. Мы с Дойи бросили рюкзаки и поднялись на неё по спиральной стальной лестнице. Оказавшись наверху, я поднял тяжелый деревянный люк, и мы забрались внутрь. В помещении было пусто и пыльно. За разбитыми окнами к горизонту со всех сторон катились зеленые волны леса.

Дойи снял ботинки, выпустив наружу, словно злого джина из бутылки, болотный мертвый запах. «Черт, совсем сгнили», – сказал он. Мы повесили свои носки сушиться за окном, а сами уселись на деревянный пол и начали есть сухофрукты. Дойи сидел, вытянув ноги и скрестив их в лодыжках. Его ступни выглядели ужасно. Белые, сморщенные и покрытые волдырями, они были были похожи на ноги покойника. Ногти на обоих больших пальцах почернели, а с мизинцев – сошли. Он начал показывать другие ногти, которые, по его мнению, тоже должны были скоро слезть: «Я потеряю этот ноготь, этот, этот и, возможно, вот этот», – сказал он. «У меня еще никогда так не болели ноги, – сказал он. – Никогда».

Пятью годами ранее я целый день просидел в той же самой башне, на том же самом месте, не имея сил встать и продолжить поход. Чтобы скоротать время, я лежал на полу и слушал желтый карманный радиоприемник, который я купил, чтобы избавиться от одиночества, однако он довольно редко радовал уверенным приемом. Мое тело разваливалось. После почти четырех месяцев, проведенных на Аппалачской тропе, когда до конца пути оставался всего месяц, я представлял собой жалкое зрелище. В моем теле почти не осталось жира и мышц, зато на ногах появились мощные и рельефные, как у лошади, икры. Я постоянно мёрз и редко ходил в сухой одежде, а в Вермонте даже умудрился подхватить грипп. По ночам меня бил озноб, после чего я покрывался липким, пахнущим аммиаком потом, а затем снова начинал трястись от холода. Утром, несмотря ни на что, я вставал и продолжал идти вперёд. Миля за милей, миля за милей и так до бесконечности.

Затем, совершенно случайно, я встретил свою старую знакомую по прозвищу Прижималка, с которой не виделся несколько месяцев. Я обнаружил ее спящей в спальном мешке на полу сырого навеса; она провела там три дня, прячась от ливня. Вскоре мы столкнулись на тропе с нашим общим приятелем по прозвищу Хай-Си. Многомесячные дожди прекратились как по мановению волшебной палочки, только когда мы втроём добрались до Белых гор. Последующие несколько недель были солнечными и теплыми. Воодушевленные хорошей погодой, одним ясным августовским утром мы наконец добрались до вершины горы Катадин.

Я рассказал эту историю Дойи, пока мы сидели на крыше пожарной башни, однако настроение она ему не подняла. Что бы я ни говорил, ему все равно предстояло надевать мокрые ботинки.

Мы спустились с башни. Я остановился, чтобы наполнить фляжки родниковой водой, а Дойи пошел вперед, сказав, что будет идти медленно и поэтому я быстро догоню его. Однако сделать мне это удалось не сразу. Дождь прекратился, солнце вышло из-за туч и начало припекать. Я наслаждался пряным воздухом и смотрел на хорошо знакомую тропу новыми глазами; я заметил, что, обходя на цыпочках образовавшиеся лужи, хайкеры в некоторых метах невольно расширили тропу. Однажды Кэтрин Херндон, руководитель волонтерской команды «Коннарок», сказала мне, что, став строителем троп, она стала к ним относиться совершенно иначе, чем прежде.

«В походе мне надо пройти не одну милю с рюкзаком за спиной, чтобы перестать анализировать проблемы и мысленно строить лестницы, – сказала она. – Сложно об этом не думать, если ваш мозг привык постоянно анализировать тропу».

Когда я догнал Дойи, он уже начал сильно хромать, а его большой зеленый рюкзак от каждого шага раскачивался из стороны в сторону. Мы спустились с горы осторожным приставным шагом, а не особой раскачивающейся походкой – более энергичной и плавной, чем обычная ходьба, но не такой быстрой, как бег, – которую осваивают многие сквозные хайкеры.

Дойи снова заговорил о своих ногах, о доме и о том, как сильно он скучает по внуку. До навеса под названием «Гексакьюб Шелтер» мы добрались часам к шести вечера. Там уже находились друзья Дойи, которые шумно болтали и готовили ужин. Сокс сделала из балаклавы фальшивую бороду и изображала мужчину, а все остальные покатывались со смеху.

Дойи сохранял невозмутимый вид. Он приготовил себе на ужин сразу два блюда и съел их с видом человека, не знающего жалости к еде. Когда разговоры затихли, он немного подождал, а потом сказал:

– Ребята, я должен вам кое-что сказать. Я подумываю о том, чтобы сойти с тропы.

Все оторопели, не веря своим ушам.

– У меня кончились силы, – пояснил Дойи. – Поднимаясь сюда, я в какой-то момент едва не завалился на спину.

Наступила мучительная пауза. Первым заговорил Гинкго. Он сказал, что у него тоже часто кружится голова и ломит кости. Сокс заявила, что сначала в Вирджинии, а потом Массачусетсе она тоже едва не сдалась, потому что ее достали москиты. Древесный Лягушонок начал задавать наводящие вопросы, чтобы понять, что подтолкнуло Дойи к такой мысли. Он спросил, чем Дойи питается (оказалось, что вяленым бизоньим мясом, сухофруктами, макаронами с сыром и овсянкой) и в каких количествах (как выяснилось, Дойи ел очень мало). Древесный Лягушонок посоветовал ему покупать более калорийную пищу – по общему правилу, необходимо брать с поход только те продукты, каждая унция которых содержит около ста калорий. Хайкеры начали перечислять продукты, соответствующие этим критериям: арахисовое масло, оливковое масло и сырокопченую колбасу.

Все начали доставать из рюкзаков свои припасы и передавать их Дойи. Древесный Лягушонок протянул ему упаковку сухой смеси и пакетик порошка с электролитами. Гингко поделился шоколадным батончиком. Кетч-Ми с торжественным видом протянул черный пакетик с женьшенем – настоящим, сказал он, и очень дорогим, – и маленький мешочек с розовой каменной солью. Кто-то предложил Дойи банку арахисового масла, но он вежливо отмахнулся, сказав, что масло у него есть.

– Давно такие мысли появились? – спросил Древесный Лягушонок.

– Недели две назад, – ответил Дойи.

– Мне полукилограммовой банки масла хватает всего на два дня, – сказал Древесный Лягушонок и посоветовал Дойи держать банку в верхней части рюкзака, чтобы съедать по одной столовой ложке масла каждый раз, когда он останавливается, независимо от причины остановки. Я заметил, что если Дойи прислушается к советам, то скоро его начнут звать Пухляшом. Дойи рассмеялся и немного приободрился.

Затем друзья Дойи посоветовали ему избавиться от некоторых ненужных вещей: совка (яму для туалета можно раскопать обычной палкой), большой бутылки с репеллентом от клещей (она была слишком большой), фляжки Налгене (она была тоже слишком большой), фильтра для воды (его можно заменить двумя пузырьками раствора диоксида хлора), куска синего брезента (его можно выбросить или заменить плёнкой Tyvek), коленного бандажа, которым он никогда не пользовался, запасной одежды и второй пары ботинок. Древесный Лягушонок даже сказал, что готов отправить свою палатку домой по почте, чтобы они могли разделить вес палатки Дойи на двоих. Это было великодушное предложение, поскольку с точки зрения логистики это означало, что они до конца похода должны были бы в этом случае жить в одной палатке.

Видя, насколько искренне приятели Дойи хотят ему помочь, я подумал, что Аппалачская тропа, в отличие от остальных диких троп, пробуждает в людях самые лучшие человеческие качества. Некоторые хайкеры ее высмеивают, называя обычной «социальной тропой», в отличие от более диких и безлюдных троп Запада. Но я думаю, что Бентон Маккей гордился бы этим определением. Изначально он хотел не просто дать людям возможность сбежать из городской среды; он хотел создать пространство для единомышленников, мечтающих жить на открытом воздухе – место, где «сотрудничество заменяет антагонизм, доверие заменяет подозрительность, [и] соревновательность заменяет противостояние». Тропа в том виде, в котором она в итоге появилась, не была утопией, она была началом.

– Если ты хочешь дойти до финиша, мы сделаем все от нас зависящее, чтобы ты туда попал, – сказал Древесный Лягушонок.

Дойи на мгновение задумался.

– Я хочу, – твёрдо сказал он, едва заметно улыбнувшись.

– Мы поможем тебе, – сказал Древесный Лягушонок.

Дойи его поблагодарил.

Древесный Лягушонок пожал плечами. «Нигада Ос-да», – ответил он.

В тот раз я ошибочно принял эту фраз за девиз команды «Осда Нигада» – «все хорошо». Однако через несколько недель после возвращения домой с горы Катадин Дойи сообщил мне, что на самом деле фраза «Нигада Осда» на языке чероки означает «все люди хорошие».

Шестая глава

Идея радикально удлинить Аппалачскую тропу пришла в голову Дику Андерсону осенью 1993 года. Он ехал на север через штат Мэн по шоссе 95, которое тянется вдоль всего восточного побережья США и заканчивается на границе с Канадой. Андерсон знал, что горная система Аппалачи, в свою очередь, простирается гораздо дальше и резко обрывается только в покрытых льдом водах Северной Атлантики. Почему же тогда, спросил он себя, Аппалачская тропа заканчивается на горе Катадин, а не идёт дальше в Канаду?

Андерсон понятия не имел, почему эта мысль пришла ему в голову – за всю жизнь он не прошёл ни одной мили по Аппалачской тропе. Позднее он пошутил, что, наверно, у него в голове есть антенна, которая перехватила сообщение, отправленное совершенно другому человеку. «Срань господня! – подумал он. – Почему никто раньше не додумался до этого? Это же офигительная идея!» Он свернул на автозаправку и, сгорая от желания поделиться с кем-нибудь своим планом, начал излагать его незнакомому мужчине, стоявшему у соседней колонки. «Конечно, он подумал, что я спятил», – вспоминал потом Андерсон.

Вернувшись домой, Андерсон, бывший сотрудник Департамента охраны природы штата, сразу достал региональную геофизическую карту и соединил синей прерывистой линией самые высокие вершины штата Мэн, Нью-Брансуика и южного Квебека. Потом он начал показывать карту своим друзьям и коллегам, чтобы оценить их реакцию.

Когда в 1994 году в День Земли он публично озвучил свою идею о необходимости создания Международной Аппалачской тропы (МАТ), представители провинций Нью-Брансуик и Квебек немедленно с ней согласились. В течение следующих нескольких лет ему регулярно поступали звонки от представителей островов Принца Эдуарда и Ньюфаундленда – эти острова имеют прямое отношение к горной системе Аппалачи, – убеждавших его еще сильнее удлинить тропу. Он охотно соглашался со всеми предложениями. Конечно, хайкерам придется добираться до этих островов на пароме или самолете, но что с того, думал Андерсон.

Вскоре после того, как комитет МАТ в 2004 году одобрил присоединение к проекту Ньюфаундленда, один из друзей Дика Андерсона, Уолтер Андерсон (не родственник, а однофамилец), бывший директор Геологического общества штата Мэн, начал доказывать, что по другую сторону Атлантики находится горный хребет, который является продолжением Аппалачей и даже более-менее зеркально их повторяет. Примерно четыреста миллионов лет назад, объяснял он, в результате столкновения материков образовался суперконтинент Пангея, а на месте их столкновения возникли Аппалачи, которые в те времена по высоте соперничали с современными Гималаями. Спустя двести миллионов лет Пангея раскололась по этому своеобразному шраму на несколько континентов, из которых позднее сформировались Северная Америка, Европа и Африка. По этой причине аппалачские породы сейчас можно найти в Западной Европе и Северной Африке.

Эта новость потрясла Дика Андерсона. Если Аппалачи доходят до Марокко, то почему тропа должна заканчиваться в Канаде? Что мешает продлить ее еще дальше? Несколько водных преград? Устаревшие представления о том, как должна выглядеть тропа?

В то время грандиозные планы Андерсона по созданию и обслуживанию самой длинной в мире хайкерской тропы были еще слишком туманными и далекими от воплощения. Однако Андерсон, как и Бентон Маккей, интуитивно понимал, что при создании сверхдлинной тропы основная сложность возникает не со строительными работами, а со связыванием тропы в единое целое. Мастерство создателя тропы проявляется в изяществе линий, плавности переходов, точности стыков и, самое главное, в том, что Андерсон называл «философией» тропы. Неудивительно, что в те годы – на заре эры интернета, – он в конце концов решил выразить в тропе идею связи: связи людей, экосистем, стран, континентов и геологических эпох.

* * *

Некоторые тропы настолько прекрасны, что они просто не могли не появиться. Возникает ощущение, что это не мы их прокладываем, а они притягивают нас. Когда люди, бизоны, олени и другие лесные животные отправляются на поиски горного перевала, они, как правило, выбирают один и тот же маршрут. Кто же тогда изобрел тропу? Люди? Бизоны? Олени? Полностью поставить себе это в заслугу, видимо, не может никто, потому что маршрут предопределяется рельефом местности и потребностями пользователей. Точно так же, как биологи иногда говорят, что «функция предшествует структуре», так и тропа в некотором смысле появляется раньше пешехода и просто ждет, когда он придет и расчистит ее. Появление всех самых блестящих технологических инноваций, по мнению философа Кевина Келли, тоже было неизбежным. Например, с появлением развитой сети дорог, конных экипажей, двигателей внутреннего сгорания и доступного топлива вроде бензина, изобретение автомобиля стало вопросом времени. Неслучайно, что Карл Бенц и Готлиб Даймлер создали автомобиль почти одновременно и независимо друг от друга (неслучайно и то, что вскоре несколько других изобретателей создали свои собственные варианты автомобилей). Как только технология становится востребованной и появляются все необходимые для ее реализации компоненты, изобретателям остается только связать их воедино. Это правило применимо ко всем технологиям, имеющим отношение к производству автомобилей: двигателестроению, металлургии и шинной промышленности.

Впрочем, предопределенность не следует понимать слишком буквально. Келли уточнял, что несмотря на наличие всех необходимых для технического прорыва условий, только изобретатель придает своему изобретению окончательную форму. Например, лампочку накаливания независимо друг от друга изобрели сразу двадцать три человека, однако несмотря на использование одного и того же принципа, каждая из лампочек получила собственный уникальный дизайн. В качестве примера уникального сочетания неизбежного и случайного Келли приводил снежинки, которые обычно появляются из самых заурядных пылинок (обычно частиц грунта), оказавшихся в уникальных условиях (перенасыщенном ледяном воздухе). «Вода неизбежно превращается в лед, – писал Келли, – однако существует великое множество прекрасных форм этого предопределенного состояния».

К тому времени, когда Бентон Маккей впервые выступил с предложением создать Аппалачскую тропу, условия для появления нового вида хайкерских троп уже давно были созданы: туристы заходили все дальше, тропы становились все длиннее, а проектировщики троп мыслили все более масштабно. На самом деле, в то время предлагались и другие протяженные пешеходные маршруты по Аппалачам. «Появление одной большой супертропы неизбежно», – писали Гай и Лора Уотерман. Однако именно предложение Бентона Маккея с его вдохновляющей риторикой о сохранении дикой природы и бедственном положении рабочего класса вызвало всеобщий интерес. Стоило Маккею озвучить свой вариант тропы, как он сразу начал воплощаться в жизнь.

В 1993 году Дик Андерсон, казалось, тоже наткнулся на золотую жилу – нереализованную неизбежность. Именно в тот момент люди во всем мире начали массово интересоваться длинными тропами. С появлением Аппалачской тропы произошел сдвиг в сторону монументализма; затем, в 1980-х и 90-х годах, появились такие тропы, как Маршрут Тихоокеанского хребта и Тропа «Континентальный рубеж». В России, Новой Зеландии, Непале, Японии, Австралии, Италии, Чили и Канаде начали строить супертропы – хайкерские тропы протяженностью более тысячи километров. Большая часть Западной Европы была опутана такими супертропами, как, например, знаменитая сеть пешеходных дорожек Grande Randonnйe. Отчасти этот рост объяснялся появлением все более легкого походного снаряжения, которое позволяло людям преодолевать намного большие дистанции. Чем более популярными становились дальние походы, тем более многолюдными становились длинные тропы. На рубеже двадцать первого века хай-керы начали жаловаться, что такие супертропы, как Аппалачская тропа, утратили из-за этого былую привлекательность. Появились все условия для рождения радикально более длинных троп.

Предложение Андерсона о дальнейшем расширении Международной Аппалачской тропы было принято почти сразу. Шотландия и Испания выразили свою заинтересованность еще в 2009 году, а вскоре к ним присоединились и другие страны. Почти все необходимые для построения маршрута тропы уже существовали, и их оставалось только соединить между собой. На границе между Северной Ирландией и Ирландской Республикой Андерсон столкнулся с неожиданной проблемой – смежные тропы администрировались различными, причем недружественно настроенными организациями, договориться с которыми помогла только смена парадигмы. Когда я впервые встретился с Андерсоном в Портленде, штат Мэн, весной 2011 года, он рассказал, что организации, занимающиеся обслуживанием Тропы Северного моря, которая проходит по территории семи стран Северной Европы, только что проголосовали за присоединение к Международной Аппалачской тропе.

– Это же в шести тысячах миль отсюда! – сказал он. – Невероятно! Можно ставить еще одну галочку.

Когда эта идея впервые пришла Андерсону в голову в 1993 году, он даже не предполагал, что все будет идти настолько быстро и гладко. На самом деле, вначале он даже не сомневался, что его план будет встречен в штыки. Когда он показал карту, испещренную синими точками, своему другу Дону Хадсону, тот сказал: «Дик, это отличная идея. И поэтому ее возненавидят». Хадсон имел в виду представителей администрации Аппалачской тропы и управляющих государственного парка Бакстера, которые сопротивлялись идее расширения Аппалачской тропы в Канаду, поскольку это привело бы к размыванию почти священного статуса конечной точки тропы – горы Катадин. (Даже два десятилетия спустя слово «расширение» оставалось настолько табуированным, что Дон Хадсон предпочитал называть его «словом на букву Р».) В конце концов был найден компромисс. Андерсон отказался от термина «расширение» и стал называть Международную Аппалачскую тропу «соединительной тропой», которая должна была присоединиться к Аппалачской тропе, с тем чтобы соединить ее с тропами, проложенными на других континентах.

* * *

Основная функция любой тропы заключается в соединении. Английское слово connect происходит от латинского глагола connectere, который означает «связать» или «соединить». В этом смысле тропа связывает точку А и точку Б, позволяя пешеходу максимально быстро и комфортно передвигаться между ними. С появлением в девятнадцатом веке радиотехники более широкое распространение получило второе значение этого слова. Когда две вещи находятся на значительном удалении друг от друга, соединить их – значит создать канал, по которому может перемещаться материя или информация. И здесь тропы снова выступают в качестве коннекторов: когда между двумя городами прокладывается тропа, между ними начинает осуществляться коммуникация; люди получают возможность путешествовать, а также обмениваться товарами и информацией.

Люди и животные издавна перемещаются между важнейшими локациями по тропам. Тропы обладают уникальной способностью естественным образом оптимизироваться, поэтому людские тропы, как и, например, слоновьи в итоге всегда пролегают по пути наименьшего сопротивления. Однако, как бы ни были совершенны эти тропы, скорость передвижения по ним была ограничена физическими возможностями пешеходов. Когда люди поняли это, они начали учиться бегать быстрее. В крупных государствах – начиная как минимум с шумерского города Урук, – существовали специальные гонцы, умевшие невероятно быстро преодолевать огромные расстояния[20]. Во многих империях строились тропы нового типа, которые успешно справлялись с возросшим потоком гонцов. Своего апогея эти продвинутые тропы достигли в Империи Инков, где их мостили плоскими камнями и оборудовали лестницами, мостами, хижинами для отдыха и колодцами. Имперские гонцы пробегали по этим дорогам по шесть миль за раз, передавая по эстафете следующему гонцу кипу – веревку с узелками, которая содержала очень простые (часто числовые) сообщения. По этим каналам связи информация могла передаваться со скоростью около ста пятидесяти миль в день.

Везде, где людям требовалось двигаться как можно быстрее, тропы неизменно становились все более прямыми, ровными и твердыми. Что отличает людей от животных, так это то, что мы не только научились оптимизировать тропы, но и сумели выйти за пределы своих физических возможностей. Для того, чтобы быстрее путешествовать и перевозить товары, люди по всей Евразии научились ездить верхом на животных и запрягать их в повозки. (Одомашненные животные, таким образом, стали своего рода живой технологией.) С появлением колесного транспорта дороги неизбежно начали меняться; в Древнем Вавилоне строили колейные дороги – каменные дороги с параллельными бороздами, направлявшими колёса тяжело гружённых повозок, – которые стали предшественником деревянных, а затем и железных дорог. Поколение за поколением евразийцы продолжали совершенствовать свои транспортные средства и дороги, пока наконец не изобрели автомобиль, или «безлошадный экипаж», и паровоз, или «паровую лошадь». Эти изобретения сделали нас самыми быстрыми существами на Земле, но даже этого нам было мало. Вскоре мы, словно Дедал, сделали крылья и научились летать.

Открыв множество способов быстро перемещаться в пространстве, мы параллельно научились передавать информацию с еще более невероятной скоростью. Уже самые первые коммуникационные технологии, например, дымовые сигналы и сигнальные барабаны, позволяли людям почти мгновенно передавать сообщения на значительные расстояния визуальным и акустическим способами. Изобретение электричества позволило посылать еще более сложные сообщения на еще большие расстояния. Этот сдвиг начался с изобретения телеграфа, потом телефона, радио, телевидения, факса и, наконец, компьютерных сетей. Сегодня нас, словно призрачный шёпот, окружают бесконечные потоки информации, которой непрерывно обмениваются миллиарды людей и устройств; наши связи стали настолько невидимыми и распространились настолько далеко, что практически вышли из поля зрения.

След, по которому идут, становится тропой. Точно так же тропа под влиянием технологий превращается в дорогу, шоссе и воздушную трассу; медный кабель, радиоволну, цифровую сеть. Каждая инновация все быстрее и точнее приближает нас к цели, однако каждое новое достижение неизбежно сопровождается чувством потери.

Пересаживаясь из поезда в автомобиль, а затем в самолет, путешественники все быстрее движутся к цели, но при этом они одновременно испытывают все большее отчуждение к проносящимся за окном пейзажам. В свою очередь многие сейчас обеспокоены тем, что цифровые технологии отдаляют близких людей друг от друга. От этих переживаний легко отмахнуться, назвав их избыточными стонами ретроградов. Однако во всех этих случаях более быстрая связь значительно снижает нашу способность ощущать всю полноту физического мира: человек, который переписывается в мессенджере со своими друзьями или мчится на сверхскоростном поезде, очень быстро достигает своей цели, но при этом упускает из виду невероятно сложные рельефы местности, которые находятся между точками отправления и назначения. Как отметил антрополог Тим Ингольд, вместо того чтобы погрузиться в бесконечный континуум ландшафтов, мы все больше воспринимаем мир как сеть «узлов и коннекторов»: домов и шоссе, аэропортов и маршрутов полетов, веб-сайтов и ссылок.

Важность единства места и контекста – тех двух слов, значения которых переплетаются в понятии окружающая среда, – неизбежно ослабевает по мере того, как мы переходим в мир узлов и коннекторов. Тот факт, что тропы способны делать сложное простым, всегда был одним из главных их достоинств. Однако, чем выше скорость, тем реже мы чувствуем землю под ногами и тем слабее ощущаем связь с территорией, по которой движемся. Так вот, с появлением паровозов начали строиться новые тропы, которые призваны были вернуть нас в лоно природы (а позднее – и сохранить ее). Эти тропы переплетались и удлинялись до тех пор, пока в один прекрасный момент у нас не появилась возможность пересечь всю страну пешком, не покидая диких ландшафтов, где, как было сказано в приснопамятном Акте о дикой природе от 1964 года, «человек как таковой является гостем, который не может там остаться».

Сложно сказать, благодаря чему Международная Аппалачская тропа – великий «коннектор», – войдет во всемирную историю троп нашей планеты. Потому что задаст тренд на продление троп? Потому что вернётся к исходной конфигурации? Потому что станет чем-то совершенно новым? Чтобы ответить на этот вопрос, полезно сначала задать себе следующий вопрос: зачем она вообще нужна? Проследив на карте маршрут Международной Аппалачской тропы от штат Мэн до Ньюфаундленда, Исландии и Марокко, я начал понимать, что эта тропа способна внести ясность в наши довольно смутные представления о масштабах и взаимосвязях. Эта тропа, безусловно, является сюрреалистическим проектом: стоя на вершине горы в Шотландии, вы вдруг понимаете, что это та же самая горная цепь, на которую вы уже много лет назад поднимались, но только происходило это не здесь, а в Джорджии. В эпоху, когда мы беззаботно, словно боги, летаем на реактивных самолетах и со скоростью света передаем информацию на другие континенты, глобальная тропа лишний раз напоминает, насколько маленьким и взаимосвязанным стал этот мир, и в то же время не даёт забыть, насколько непостижимо огромна наша планета.

* * *

Осенью 2012 года я вернулся на вершину горы Ката-дин и оттуда уже двинулся на север, к границе с Канадой. С собой у меня были инструкции и распечатанная на сайте Международной Аппалачской тропы карта, которая должна была помочь мне не запутаться в хитросплетениях тропинок и дорожек, из которых, собственно, и состояла тропа. Я знал, что мне понадобится около недели на то, чтобы добраться до границы, но я понятия не имел, что меня ждет впереди. Отправляясь в поход по Аппалачской тропе, вы примерно представляете, с какими трудностями столкнетесь в легендарном Длинном Зеленом Туннеле. О Международной Аппалачской тропе я не знал ничего. Это была terra incognita.

Я на цыпочках прошел по тропе Лезвие Ножа, поднялся на гору Памола-Пик и, спустившись по ее восточному склону, оказался на мокрой гравийной дорожке, после чего как на коньках сбежал вниз по скользкому дощатому настилу. Ледяной воздух пронизывал меня насквозь. Несмотря на три слоя одежды (свитер из шерсти мериноса, короткий синтетический пуховик и дождевик) и зимнюю шерстяную шапочку, я никак не мог согреться и постоянно дрожал от холода. Стоял октябрь, листва умерла. Маленькая пятнистая, как леопард, лягушка, собравшись с последними силами, неохотно выпрыгнула у меня прямо из-под ног.

Дорога свернула на старую заросшую проселочную дорожку и вскоре привела меня к воротам, за которыми началась широкая лесовозная дорога. Слева от меня красовалась коричневая деревянная вывеска с надписью «Самая южная точка Международной Аппалачской тропы», написанная таким же шрифтом и такими же белыми буквами, что и все надписи на Аппалачской тропе. Чуть ниже находился значок Международной Аппалачской тропы: белый металлический прямоугольник размером с долларовую купюру и голубой каймой. На белом фоне буквой Т были напечатаны две аббревиатуры:

S I A

A

T[21]

Я официально вступил на Международную Аппалачскую тропу и смотрел на первый из сотен тысяч значков, которыми эта тропа будет помечаться до самого Марокко. Проект длиной в двенадцать тысяч миль неизбежно приобретает планетарный масштаб: если прорыть туннель от Гавайев до Ботсваны через центр Земли, то вам придется пройти этот Хадеанский туннель до конца и потом проделать еще половину пути назад, чтобы преодолеть эквивалентное расстояние. Протяженность этой тропы настолько ошеломительна, а климат настолько суров, что мало кто верит, что кто-нибудь когда-нибудь сможет пройти ее от начала до конца за один раз. Андерсон сказал, что тоже в этом сомневается, но тем не менее он приглашает всех желающих проверить свои силы. В конце концов, заметил он, люди когда-то думали, что Аппалачская тропа тоже слишком длинна для сквозного прохода. В 1922 году Уолтер Причард Итон, один из первых архитекторов тропы, заявил, что «Аппалачская тропа будет существовать главным образом в качестве символа, то есть никто, или практически никто, никогда не пройдёт больше одного ее сегмента». Когда Эрл Шаффер совершил первый сквозной поход по Аппалачской тропе в 1948 году, администрация тропы поначалу отнеслась к его заявлению со скептицизмом. «Но дело в том, что он заставил Аппалачскую тропу работать, – сказал Андерсон. – Достаточно, чтобы всего несколько человек прошло по твоей тропе от начала до конца, и тогда ей будет гарантирован успех».

Во время своего первого похода по Аппалачской тропе я встретил рыжебородого, совершенно неистового мужчину по прозвищу Оби, который сказал мне, что как только он доберётся до горы Катадин, то если все пойдет по плану, он пройдет еще 1800 миль по Международной тропе до северной оконечности Ньюфаундленда. Он позаимствовал эту идею у знаменитого сквозного хайкера по прозвищу Нимблвильский Кочевник, который в 2001 году первым прошёл от южной оконечности Флориды до северной оконечности Ньюфаундленда, преодолев в общей сложности около пяти тысяч миль. Я смотрел на этих фанатиков с таким же почтением и одновременно подозрением, с которым гурман смотрит на человека, съевшего огромный стейк, а затем решившего проглотить три дюжины устриц. («Разве Аппалачская тропа недостаточно длинна, думал я. Зачем идти еще дальше?») Но здесь, оказавшись в полном одиночестве, я, похоже, испытал те же чувства, что заставляли этих сквозных суперхайкеров постоянно идти вперёд. Эти чувства, должно быть, испытывали и первые сквозные хайкеры Аппалачской тропы: одиночество, неопределенность и едва уловимое возбуждение. Это можно сравнить с ощущением предстоящего приключения.

Север штата Мэн, поздняя осень: даже солнечный свет там имеет мрачный, ледяной оттенок. Тропа тянулась пять миль по широкой лесовозной дороге, которая петляла по красно-желто-оранжевому, как Юпитер, лесу второго роста. Через несколько дней лесовозная дорога превратилась в едва заметную тропинку, затем – в буксирную тропу и грунтовую дорогу. Далее, если не считать безумно прямую велосипедную дорожку, несколько лыжных трасс и сюрреалистический восьмимильный участок, на котором тропа стала американо-канадской границей[22], она шла по мощеным дорогам, пока наконец не перебралась в Канаду.

Оказавшись по другую сторону границы, тропа начала прыгать по маритаймским островам, наглядно показывая, что такое непрерывность. В Ньюфаундленде тропа иногда разбегалась в разные стороны, а то и вовсе исчезала, вынуждая хайкеров ориентироваться по карте и компасу, как это было, например, на заросшем елями и пихтами западном побережье Ньюфаундленда. Традиционно тропа определяется как единая, протоптанная человеком либо животным, и пригодная для ходьбы дорожка. Однако это новое, скользкое, расползающееся в разные стороны, пожиравшее дороги, прыгавшее по морям и исчезавшее из виду левиафаническое существо являло собой нечто совершенно новое.

Я не люблю ходить по автомобильным дорогам, поэтому, увидев перед собой бетонное покрытие, я всегда останавливался и поднимал вверх большой палец. Иногда мне приходилось ждать час или два, но рано или поздно какая-нибудь машина все равно останавливалась и забирала меня. Затем мы уносились вдаль по длинным, прямым сельским дорогам, покрывая за час несколько дней ходьбы. Должен признаться, это до сих пор мне кажется волшебством. Однако я все равно скучал по видам, которые открываются только пешеходам. Сельская местность штата Мэн за окном представала в виде серии стоп-кадров и размытых картинок. Эта странная корпускулярно-волновая двойственность знакома всем пассажирам автомобиля. Мы проезжали мимо магазинчиков, торгующих кленовым сиропом, картофельных ферм, амишей на велосипедах и старых амбаров, которые, несмотря на перекошенность, каким-то чудом продолжали стоять прямо.

В тех местах, где тропа снова ответвлялась от дороги, я просил остановиться и продолжал идти пешком. Постоянно выскакивая из машин и снова ловя их, я не мог не задуматься о странной природе путешествий в промышленно развитых странах. Находясь в отпуске за границей, человек может не задумываясь пользоваться полудюжиной различных видов транспорта – ездить на машине, на поезде или трамвае, летать на самолете, плыть на пароме и изредка ходить пешком. На Международной тропе я начал замечать, что машин, которые помогают мне выживать, на самом деле гораздо больше: это были не только подвозившие меня автомобили, но и тяжелая строительная техника, которая прокладывала дороги и велосипедные дорожки, по которым я шел, принтеры, которые печатали карты и фабрики, на которых производилось мое снаряжение. Я ел пищу, которая готовилась, дегидрировалась, упаковывалась, регидрировалась и повторно готовилась с использованием машин. По ночам я спал в чужих домах (построенных машинами, обогреваемых машинами и заполненных машинами поменьше), или под деревянным навесом (материалы для которого были распилены и доставлены машинами), или, как это было однажды ночью, прямо под вращающимися белыми лопастями ветряной электростанции.

Самое странное, если вдуматься, заключается в том, что все эти технологии казались мне совершенно нормальными, даже естественными. Эта глубокая и часто бессознательная зависимость от технологии вдохновила теоретика дизайна и инженера Адриана Бежана назвать нас «человеческим и машинным видом».

Люди приспосабливаются к окружающей среде. Одним из способов адаптации является изобретение новых технологий. Как только изобретение получает широкое распространение, оно фактически становится частью ландшафта, еще одной особенностью, к которой мы приспосабливаемся. Затем мы создаем новые технологии, чтобы адаптироваться к существующим технологиям. Смартфон, например, приспособлен не только к анатомии человека и физическим законам природы, но и к сети вышек сотовой связи, космическим спутникам, стандартам электрических разъемов, широкому спектру компьютеров и телефонной системе, которая берет свое начало в девятнадцатом веке и до сих зависит от проводов из меди, которой мы, в свою очередь, пользуемся в течение последних семи тысяч лет.

Инновации нагромождаются одна на другую, создавая фундамент для следующей инновации, чтобы на его месте в конце концов возник совершенно новый технологический ландшафт – этот процесс можно сравнить с построением городов на руинах давно исчезнувших империй. Любой человек, который пытается сопротивляться принятию жизненно важной новой технологии, начинает реагировать на эту трансформацию крайне болезненно; луддиты проиграли, потому что не смогли приспособиться к современному для них миру. Например, я годами клялся, что не куплю смартфон, потому что он казался мне ненужной и дорогой игрушкой. Но потом мои друзья начали присылать мне видеофайлы или веб-ссылки, которые мой дешевый телефон-раскладушка не мог открыть; тот факт, что мне нужно было искать адреса и направления на картах, прежде чем выйти из дома, стал помехой, поскольку GPS позволял другим легко строить планы на месте. Наконец, я сломался и тоже купил смартфон, потому что не хотел лишиться связи с друзьями и тратить время на блуждания по незнакомой местности.

В этом технологическом ландшафте появляются новые ценности – они часто называются старыми словами, которые, однако, имеют новые коннотации: автоматический, цифровой, мобильный, беспроводной, умный, – а новые технологии неизменно к ним приспосабливаются. Можно смело утверждать, что современное значение понятия «дикая природа» в английском языке возникло с появлением технологического ландшафта индустриализма, точно так же, как современное значение слова «сеть» родилось в мире телекоммуникаций. С появлением индустриальных технологий мы стали воспринимать дикую природу не столько как ландшафт, на котором не ведется никакая сельскохозяйственная деятельность, сколько как ландшафт, свободный от технологий. Таким образом дикая природа превратилась из пустоши в пристанище.

Современная концепция дикой природы была сформулирована по большей части в знак протеста против путешествий на механических транспортных средствах: Уильям Вордсворт, выдающийся британский поэт, певец природы, за сто лет до появления современного природоохранного движения выступал категорически против продления железнодорожной дороги в Озерный край Северной Англии. В Соединенных Штатах и Альдо Леопольд, и Боб Маршалл определяли дикую природу как область (в терминах Маршалла), которая «лишена возможности передвигаться с помощью любых известных механических средств». Бентон Маккей с ними соглашался; значительную часть своей жизни он посвятил борьбе с вторжением «горизонтных хайвейев» в Аппалачи. Эти три человека вместе с горсткой единомышленников основали «Общество дикой природы».

Интерес к хайкингу во многом объясняется желанием вырваться за пределы технологического ландшафта и добраться до некоего природного субстрата: выражаясь словами Маккея, чтобы за «машинным влиянием» увидеть «первобытное влияние». Но, по иронии судьбы, хайкинг тоже зависит от технологий. Многие из самых первых хайкеров добирались до гор на поездах и автомобилях. Сегодня одни технологии (например, мобильные телефоны или квадроциклы) считаются предосудительными, в то время как другие (например, очистители воды, походные печи и GPS-локаторы) признаются вполне допустимыми. В любом случае, технологии неумолимо проникают в дикую природу, позволяя хайкерам открывать новые для себя земли, путешествовать по-новому, думать в новых терминах и приспосабливаться к новым ценностям.

Дикая природа выглядит иначе в неоновом свете технологий. С точки зрения защитников природы, технологический ландшафт – это просто разоренный ландшафт дикой природы. Но если посмотреть на этот вопрос через призму технологии, то дикая природа представляет собой всего лишь ультра-минималистский технологический ландшафт, предназначенный для отдыха от жизни в более сложных технологических ландшафтах. Читатели, выросшие на книгах Джона Мьюира и Эдварда Эбби, вероятно, скривятся, услышав это мнение – как, впрочем, и я когда-то. Так уж сложилось, что мы весьма недоброжелательно относимся даже к теоретической возможности смешения технологий и дикой природы. Однако во время похода по Международной Аппалачской тропе я перестал быть столь категоричным. В то время как большинство троп тщательно скрывают свои непростые отношения с технологиями и для этого запрещают проезд моторизованного транспорта, избегают пересечения с дорогами, маскируют свою собственную конструкцию, и всеми другими способами как можно лучше подражая первобытной природе – IAT несет ее беззастенчиво, как улыбающийся рот, полный золотых зубов.

* * *

Я долетел до Ньюфаундленда и продолжил путешествовать автостопом. Большая часть ньюфаундлендского сегмента тропы проходит по шоссе 430, которое предприимчивая местная туристическая ассоциация окрестила «тропой викингов». Отправившись в путь из города Дир-Лейк, я переезжал от одного городка к другому, останавливаясь то тут, то там и совершая непродолжительные походы по наиболее живописным местам. (По мнению архитекторов тропы, сочетание длинных поездок и коротких походов идеально подходит большинству людей. Интересы сквозных хайкеров, очевидно, интересовали их в последнюю очередь.) В конце концов я добрался до самой северной точки тропы – места под названием Воронья голова. Там я прогулялся по гравийной дорожке меньше трех миль, прежде чем добрался до обрыва, с которого открывался вид на бескрайний океан, усеянный айсбергами. Я не обнаружил ни одного знака, указывающего на конец тропы. Вернее, раньше там был какой-то знак, но, как я узнал позже, его сдуло ветром. Я долго бродил вдоль обрыва, пытаясь представить, чтобы я почувствовал, если бы пришел сюда из Джорджии.

Я точно не испытывал ни малейшего триумфа. Скорее, меня охватило чувство вины и растерянности. Попав туда автостопом, я сам лишил себя возможности познакомиться с местными ландшафтами в неторопливом режиме, который доступен только при сквозном хайкинге. Автостоп – это слишком просто и быстро.

Впрочем, у автостопа есть один плюс: это отличный способ познакомиться с местными жителями. Уютно устроившись в машине и глядя на дорогу, люди почти сразу начинают вести непринужденную беседу. За удивительно короткий промежуток времени неловкость, подозрительность и боязнь, что рядом с тобой может оказаться маньяк-убийца, сменяются ощущением, что ты знаком с этим человеком всю жизнь. На Ньюфаундленде мне довелось поездить с рыбаками, шахтерами, плотниками и даже с одним дальнобойщиком, перевозившим утилизируемые отходы на фуре, на решетке радиатора которой красовалась пара лосиных рогов. (Он рассказал мне, что в среднем сбивает около двадцати лосей в год.) Водители были исключительно щедры. Они постоянно предлагали мне пиво и наркотики – долгожданная инверсия традиционной экономики автостопа, которая осуществлялась по формуле «задница-бензин-или-травка». В свою очередь, все, что им было нужно – это просто поболтать с кем-нибудь.

Мне удалось спросить каждого из этих водителей, слышали ли они что-нибудь о Международной Аппалачской тропе, по одному из сегментов которой мы, собственно, и ехали, которая однажды протянется до самого Марокко. Все как один отрицательно покачали головой. Несколько водителей сказали, что видели исхудавших мужчин и женщин с рюкзаками и «лыжными палками» обочине шоссе, хотя никто не знал, куда и зачем они шли. На этих длинных перегонах водители и хайкеры следовали по одному и тому же маршруту, но они находились в двух разных ландшафтах – стране медленных и стране быстрых. Поэтому странно, хотя и довольно логично, что Дик Андерсон впервые задумался о создании Международной Аппалачской тропы, когда ехал по шоссе. Как я узнал позже, тропы и шоссе, подобно змеям, обвивающим кадуцей, символизируют собой единство и борьбу противоположностей.

* * *

Большинство людей сильно удивляются, узнав, что американская система межштатных автомагистралей в том виде, в котором она существует в настоящее время, была впервые задумана основателем Аппалачской тропы Бентоном Маккеем. В 1931 году Маккей (вместе со своим другом, лесничим Льюисом Мамфордом) выдвинул идею «хайвеев вне городов», которая должна была решить проблему высокоскоростного движения и городских пробок. Суть проблемы, по мнению Маккея, заключалась в том, что дорожная сеть возникла на месте древних троп, которые со временем превратились в верховые тропы и проселочные дороги. Автомобили принципиально отличались от фургонов и дилижансов как своими возможностями, так и ограничениями, поэтому Маккей предложил строить для автомобилей отдельные, как и для поездов, дороги, по которым они смогли бы ездить максимально быстро.

Во многом благодаря закону 1956 года о федеральных хайвеях, основные шоссе сейчас, как правило, идут в обходов городов и вдоль них тянутся не ряды дешевых магазинов (Маккей называл их «автомобильными трущобами»), а лесополосы. Автомобили становились быстрее, города – тише, а цивилизация начала приспосабливаться к новому виду транспорта. Более быстрый, чем лошадь, более гибкий, чем железнодорожный вагон, автомобиль идеально подходил для такой большой, мобильной и индивидуалистической страны, как послевоенная Америка. Сейчас, несмотря на осознание многочисленных недостатков автомобиля, а именно его неэффективности, неокологичности и способности убивать людей, де-факто он остается нашим основным видом транспорта, отчасти потому, что под него заточены буквально все остальные элементы американских ландшафтов.

Хотя современные межштатные хайвеи появились совсем недавно, их история насчитывает тысячи лет. Когда первые пешеходные дорожки расширились и стали дорогами, люди захотели сделать их более быстрыми. Для этого поверхность дороги искусственно упрочнялась и поднималась над землей, чтобы ее меньше размывало водой (собственно, отсюда и название – highway. Англ. high – «высокий» и way – «путь». – Прим. переводчика). В отличие от троп, строительство дорог всегда требовало огромных трудозатрат, поэтому они прокладывались только тогда, когда правители были в состоянии найти необходимую рабочую силу (обычно рабов и солдат). В результате самые первые хайвеи стали щупальцами великих империй. Они использовались главным образом для передвижения королевских особ и королевской армии, а также для передачи королевской информации. В императорском Китае тщательно утрамбованные широкие дороги (чи дао), вдоль которых росли вечнозеленые деревья, были вымощены плоскими камнями и имели колею, которая точно соответствовала длине осей императорских повозок и экипажей; по средней полосе этих трехполосных хайвеев могли ездить исключительно члены императорской семьи. Вдоль римских via publicae (лат. – общественных дорог) стояли каменные колонны, на которых указывалось расстояние до Рима. Завоевав новый регион, ассирийцы строили новые дороги для того, чтобы быстрее доставлять военные депеши и перебрасывать войска для подавления восстаний. То же самое делали майя. Вступив на престол, новый правитель инков мог приказать построить новую мощеную дорогу даже в тех случаях, когда старая дорога находилась в удовлетворительном состоянии, – просто для того, чтобы показать, что он контролирует эту землю.

В колониальной Америке развитие дорожной системы отражало развитие нации. Поначалу новые европейские поселения были относительно неуправляемыми, а дороги – плохими. Со временем, когда поселения стали более густонаселенными, правительство расширило сферу своего влияния и начало взимать налоги. Налоговая система была разработана для того, чтобы строить больше дорог: к 1740-м годам в Северной Каролине каждый мужчина-налогоплательщик должен был до двенадцати дней в году принимать участие в строительстве дорог. Богатые люди избегали этой обязанности, платя тем, кто был согласен трудиться вместо них. Неуплаченные налоги можно было компенсировать, проведя больше времени на дорожных работах.

Дорожная сеть должна была балансировать между целесообразностью и необходимостью соединять населенные пункты, поэтому дороги часто отклонялись от пути наименьшего сопротивления, чтобы зайти в большой город. Географы называют этот феномен «гравитацией населения». Однако правильней это было бы назвать «гравитацией капитала» в том смысле, что дороги, построенные на деньги налогоплательщиков, начинали обслуживать крупный капитал. Как правило, в колониальную эпоху на каждой общественной дороге стоял по крайней мере один большой дом, потому что домовладелец обладал достаточным влиянием для того, чтобы склонить правительство к прокладыванию дороги мимо своего дома. Позднее новые дороги стали обслуживать интересы не отдельных домовладельцев, а крупных корпораций. Например, шоссе Далтон Хайвей, которое ведет к газонефтяному месторождению Прудхо-Бей и обслуживает Трансаляскинский нефтепровод, было построено нефтяными компаниями в 1974 году всего за пять месяцев благодаря правительственному финансированию и правительственным инженерам.

– Дороги во все времена вели туда, где находится власть, – сказал мне однажды Том Магнусон, эксперт по истории колониальной дорожной сети. Мы катались по окраинам города Хиллсборо, штат Северная Каролина, и он показывал мне остатки колониальных дорог, сохранившихся в близлежащих лесах. Как это ни удивительно, но, по словам Магнусона, сто лет назад официальных дорог было больше, чем сейчас, поэтому мы до сих пор и находим старые дороги.

– Это результат возросшей грузоподъемности транспортных средств, – объяснил он. – Мы перевозим более тяжелые грузы, поэтому дорожное покрытие должно быть лучше, а значит – дороже. Чем дороже дорога, тем меньше дорог вы строите. Например, сегодня, – сказал он, – все дальнобойщики едут из города Роли в Атланту только по шоссе 85, потому что любой другой маршрут будет более медленным и дорогим. Однако еще в 1950 году существовало около двенадцати разных маршрутов, по которым регулярно ездили грузовики. Пятьдесят лет назад их было, вероятно, вдвое больше.

Поскольку шоссе вплетаются в ткань цивилизации, они фактически становятся частью ландшафта, к которому люди должны адаптироваться. Для того чтобы обслуживать водителей и пассажиров, вдоль шоссе постоянно открываются новые бизнесы, а в некоторых случаях даже появляются целые города. Только в одной Северной Каролине Магнусон обнаружил тринадцать небольших поселений, исчезнувших после того, как хайвеи обошли их стороной. Другие города, такие как Тимберлейк, подошли ближе к крупным автомагистралям, оставив позади заброшенные районы. То же самое происходит всякий раз, когда фиксированная структура становится неотъемлемой частью жизни людей: даже если она изначально создавалась для нас, мы в конечном итоге начинаем под нее подстраиваться.

Брутальная природа современных автомагистралей объясняется тем, что они вынуждены всеми доступными способами приспосабливаться к автомобилям. Поскольку автомобилям трудно поворачивать на высоких скоростях, шоссе должно идти по максимально прямой линии, даже если для этого приходится пробивать в горах туннель. Поскольку быстрая езда намного опаснее, чем ходьба, строительство и эксплуатация хайвеев жестко регулируются – для этого принимаются строительные кодексы, вводятся ограничения скорости и создается дорожная полиция. Поскольку автомобиль убивает почти любое живое существо, оказавшееся у него на пути, принимаются все возможные меры для того, чтобы исключить появление на шоссе пешеходов и животных.

Таким образом хайвеи создали совершенно новый высокотехнологичный ландшафт. Оптимизированный для «человеческого и машинного вида», этот ландшафт, однако, плохо приспособлен к обнаженному человеческому телу, даже несмотря на то, что позволяет добраться до цели невиданным ранее способом и реализует одну из важнейших человеческих потребностей – двигаться дальше и быстрее.

На первый взгляд решение проложить хайкерскую тропу по шоссе может показаться совершенно нелогичным, однако в нем нет ничего необычного. До того, как автомобили вытеснили хайкеров в горы, пешеходы и колесные транспортные средства передвигались по одним и тем же дорогам; на самом деле, в конце девятнадцатого века прогулки по дорогам были довольно популярным американским развлечением. Давняя любовь публики к таким прогулкам сыграла ключевую роль при создании Аппалачской тропы, которая, как и Международная Аппалачская тропа сегодня, изначально прокладывалась по (грунтовым) дорогам. Эта тактика имела четкое обоснование: в борьбе за федеральное финансирование хитрость при строительстве длинной тропы заключалась в том, чтобы сначала создать пригодный для ходьбы маршрут и привлечь внимание. После того, как название тропы оказывается у всех на слуху и начинается финансирование, можно заняться постепенным перемещением ее в более дикие места.

– Например, в штате Мэн Аппалачская тропа в прошлом очень часто проходила по лесовозным дорогам, – сказал мне Дэйв Стартцелл, бывший директор администрации Аппалачской тропы. – Со временем мы смогли переместить многие из этих сегментов. Но мы говорим о программе, которая длилась более тридцати лет, стоила более двухсот миллионов долларов и включала приобретение более трех тысяч земельных участков.

И тут мы, конечно, сталкиваемся с уловкой-22. Для того, чтобы переместить тропу, нужны деньги. Чтобы собрать деньги, нужно показать, что тропа интересна публике, а для этого необходимо привлечь хайкеров (и внимание СМИ). Однако большинство хайкеров не любит ходить по дорогам. Эта логическая неувязка обычно возникает при создании и внедрении любой новой технологии: например, если каждый житель конкретного региона вложит свои деньги или труд в строительство нового шоссе, то оно может появиться очень быстро; но в то же время очень трудно доказать, что шоссе необходимо, пока оно не построено и люди не начали им пользоваться. В этом отношении хайкеры, которые рискнули сейчас пойти по Международной Аппалачской тропе, совершают настоящий подвиг. Своим походом они буквально вдыхают жизнь в эту тропу.

Вернувшись домой из Канады, я разыскал двух таких сквозных туристов – Уоррена Реннингера и Стерлинга Коулмена. В 2012 году они оба успешно прошли пешком по Международной Аппалачской тропе около пяти тысяч миль от южной оконечности Флориды до северной оконечности Ньюфаундленда. Коулмен сказал, что ему нравилось идти по дороге и общаться с местными жителями – ему часто предлагали еду, а однажды несколько мальчишек попросили у него автограф, – однако в целом он остался недоволен полученным опытом. Длинные прямые отрезки дороги сыграли с ними злую шутку. Реннингер сказал, что если бы он знал заранее, что его ждет, то взял бы с собой велосипед, чтобы быстрее проехать эти участки тропы. Коулмен сказал, что на многих дорогах и тропинках полностью отсутствовали указатели и поэтому тропа, по его мнению, порой становилась фикцией.

– Мне стало все чаще казаться, что на самом деле никакой тропы нет и в помине, – сказал он. – Просто мне казалось странным, что я должен был ориентироваться по распечатанному листку бумаги, где было написано, куда я должен повернуть в следующий раз…

Весной 2012 года я получил от Дика Андерсона сообщение о том, что вскоре комитет Международной Аппалачской тропы проведет в Рейкьявике свою первую зарубежную Генеральную Ассамблею – историческое событие, призванное укрепить связи между разрозненными филиалами организации. Он пригласил меня принять участие в ассамблее, поэтому я сразу же потратил остатки стипендии на покупку билета.

В Рейкьявик я прилетел около полуночи. Дело было в конце июня, незадолго до начала летнего солнцестояния, когда ночь длится всего три часа. Спал я очень беспокойно и проснулся только в два часа дня. Сильно опаздывая, я почистил зубы и умылся сернистой водой из-под крана, а затем поспешил на прием, который проводился в посольстве США.

Дом посла был залит солнечным светом. Седовласые мужчины и коротко стриженные женщины держали в руках стаканы с ледяной водой и маленькие тарелочки с закусками. Я поздоровался с Диком Андерсоном, который был одет в коричневый вельветовый пиджак с галстуком. Дон Хадсон представил меня председателю организации Полу Уайлезолу, темноволосому коренному ньюфаундлендцу, подстриженному, как Юлий Цезарь. Уайлезол был суровым, мрачным человеком со странной привычкой называть Международную тропу «брендом»: в какой-то момент он заявил, что прокладывание тропы по уже существовавшим тропам вроде Ольстерского пути в Ирландии, было не «ребрендингом», а «другим уровнем брендинга». (Один раз он даже сравнил Международную Аппалачскую тропу с Макдональдсом). В свободное от основной работы время Уайлезол писал толстую книгу о дедуктивной логике, которую надеялся когда-нибудь опубликовать не на бумаге, а в виде растянутого, нелинейного электронного документа с гиперссылками. Я долго гадал, кто же додумался придать Международной Аппалачской тропе настолько неожиданный постмодернистский колорит – семидесятилетнему леснику Дику Андерсону это точно не могло прийти в голову. Встретив Уайлезола, я все понял.

Прежде чем отправиться в Исландию, Уайлезол посетил Гренландию, которая, как он уверял меня, не будет похожа ни на один другой участок тропы. Поскольку никакой тропы там не было чисто физически, хайкеры должны были иметь при себе карту, компас и (в идеале) навигатор; поскольку там встречаются широкие, холодные переправы через реки, им советовали взять с собой небольшой надувной плот и телескопическое весло; а поскольку там живут белые медведи, им рекомендовали носить винтовку.

Летом Рене Кристенсен, директор Гренландского отделения тропы, и пятеро местных гренландских мальчишек полетели в штат Мэн, чтобы своими глазами взглянуть на начало тропы. Эта поездка была примером того самого кросскультурного взаимодействия, которое Андерсон планировал развивать. Хотя они шли по тем же скалам, что и дома, флора и фауна были им совершенно незнакомы; по словам Кристенсена, они чувствовали себя как дома только на безжизненной вершине горы Катадин. Однажды ночью разразилась небольшая гроза. Мальчики, для которых северное сияние так же привычно, как облака, были потрясены. («Я живу на севере Гренландии уже двенадцать лет и никогда, никогда не видел молний, – сказал Кристенсен. – Люди не знают, что это такое».)

Выйдя из дома посла, я присел на диван рядом с геологом Уолтером Андерсоном и спросил его, не входит ли Исландия в горную систему Аппалачи.

– Нет, в Исландии нет Аппалачей, – ответил он, пожимая плечами. – В этом смысле вся история с тропой немного искусственна. Однако сама тропа проходит прямо по исландскому рифту – разлому в земной коре, который проходит между двумя тектоническими плитами. Разлом стал объединять. Как видите, тропа стала частью геологической истории.

Несколько дней спустя все члены комитета Международной Аппалачской тропы поехали в Национальный парк Тингвеллир, чтобы посмотреть на исландский рифт. Выйдя из автобуса, мы увидели каменистую местность, полностью лишенную деревьев. Когда солнце скрылось за облаками, мы почувствовали холодное дуновение приближающейся зимы.

Начальник парка Олафур Эрн Харальдссон приветствовал нас короткой речью. Исландия, сказал он, появилась в результате разделения. Там, где тектонические плиты Евразии и Северной Америки раздвинулись, лава хлынула в океаны, образовав подводную горную цепь. Однако один необычайно активный вулкан продолжал извергаться, постепенно поднимаясь на десятки тысяч футов сквозь толщу воды. На самом верху этой громады и появилась впоследствии Исландия.

Две тектонические плиты продолжали расходиться в разные стороны со скоростью нескольких миллиметров в год на протяжении последних десяти тысяч лет, что, как объяснил Харальдссон, привело к образованию рифта. Мы спустились в рифт по гравийной дорожке, причем чем дальше мы шли, тем шире расступались каменные стены. Дик Андерсон, седовласый и слегка сутулый в своем синем дождевике, с детским восторгом смотрел по сторонам.

– О боже, Дон, – сказал он в какой-то момент, указывая на птицу с длинным оранжевым клювом. – Что это за штука? Что это такое?

– Ловец устриц, – ответил Хадсон.

– Ого, – сказал Андерсон. – Здесь есть ловцы устриц?

Когда мы углубились в рифт, он указал на каменную стену и спросил Уолтера Андерсона:

– Это все сплошная лава?

– Да, сплошная лава, – ответил Уолтер.

– А почему она в некоторых местах цветная?

– Из-за птичьего помета.

На дне рифта мы встали в ряд от стены к стене, взялись за руки и сделали совместную фотографию, которая имела довольной простой смысл: Уайлезол объявил, что Атлантика однажды разделила нас, однако «Международная Аппалачская тропа сводит нас вместе».

Эта фраза была рефреном заседания Генеральной Ассамблеи, которое проходило в конференц-зале офиса исландской туристической ассоциации. В течение шести часов, пока члены комитета со всего мира выступали со своими докладами, проектор показывал фотографии и видео пейзажей Мэна, Нью-Брансуика, Ньюфаундленда, Исландии, Норвегии, Швеции, Дании, Англии, Шотландии, Северной Ирландии, Ирландии и Испании. Когда слово дали Дону Хадсону, он напомнил, что изначальной целью Аппалачской тропы было объединение единомышленников. «Сегодня Бентон Маккей, должно быть, улыбается, стоя на вершине какой-нибудь неземной горы», – сказал он.

Презентации проходили гладко, однако к концу дня люди начали, поначалу робко, высказывать свои возражения. Во-первых, женщина из Дании спросила, могут ли страны, где французский язык не является официальным языком, отказаться от аббревиатуры SIA (Sentier International des Appalaches) в логотипе IAT/SIA. «Можно ли его немного упростить… в будущем?» – спросила она.

Уайлезол объяснил, что эти буквы были добавлены для того, чтобы успокоить квебекцев. Так же он заметил, что логотип будет нормально работать во Франции и Испании (где S может означать «sendero»). «Люди могут, конечно, не понять, как расшифровываются эти буквы, – сказал он. – Все логотипы устроены одинаково. Возьмите „Мерседес-Бенц“ или любую другую компанию. Это всего лишь образ».

Дон Хадсон, который десять лет назад придумал этот логотип у себя на кухне, защищать его особо не стремился. «Все это преходящее, особенно в масштабах геологического времени», – сказал он.

В конце концов было условлено, что местные клубы могут ставить на своих указателях любые три буквы, которые им нравятся, но сохранят общую форму и цветовую гамму логотипа.

Одна женщина с Фарерских островов высказала опасение, что хайкеры скорее всего заблудятся на фарерских тропах, потому что они отмечаются только пирамидами из камней и вообще испокон веков все там ориентировались, опираясь исключительно на традиционные знания. После ее выступления последовала короткая, бесплодная дискуссия о необходимости внедрения таких технологий, как GPS и QR-коды. Хен Стартцелл, бывший директор администрации Аппалачской тропы, поднял руку и спросил, есть ли какие-нибудь рекомендации или правила, определяющие максимально допустимую удаленность отдельно взятых участков тропы от геологических границ Аппалачей.

– Например, если кто-то захочет проложить часть тропы по улицам Барселоны, которая, я полагаю, не имеет никакого отношения к Аппалачам, мы можем сказать: «Потрясающая идея, но это не совсем то, к чему мы стремимся»? Или будут приниматься все желающие?

Уайлезол ответил, что «насколько это вообще возможно» тропа должна придерживаться геологических границ Аппалачей, однако в некоторых случаях это принципиально невозможно. Например, в Гренландии горная система Аппалачей проходит вдоль труднодоступного восточного побережья, где очень сложно ориентироваться, поэтому тропа была проложена вдоль западного берега острова.

– Вполне возможно, что тропа дойдет до Западной Сахары, – добавил Уайлезол. – Но я не думаю, что сейчас хоть кто-то готов туда пойти, потому что возвращаться домой ему придется со связанными руками. В общем, мы должны быть гибкими.

Затем Уайлезол спросил присутствующих, насколько линейной, по их мнению, должна быть тропа, но прежде чем приступить к обсуждению этого вопроса, Уайлезол высказал свое мнение. Его позиция была явно нелинейной: Ньюфаундлендский участок он называл не тропой, а «маршрутом». Уайлезол настоятельно просил не забывать, что, конечно «сквозные хайкеры – это рок-звезды хайкинга и что они очень важны в качестве символа и всего такого прочего далее, но погоды они не делают». Большинство людей готовы потратить на поход одну, максимум две недели, и линейность их мало интересует. В Великобритании в некоторых местах тропа разбегается в разные стороны, чтобы охватить самые живописные уголки Англии, Шотландии и Ирландии.

– Мы не хотим отказываться от этого только ради формального соблюдения принципа линейности, – сказал он.

Дон Хадсон еще раз подчеркнул, что важнейшим принципом тропы является не линейность, а единство и взаимосвязанность ее отдельных участков. Тем не менее, он признал, что с непривычки эту концепцию сложно понять и принять. Когда тропа дошла до Ньюфаундленда, люди говорили ему: «Ты не можешь пешком дойти до Ньюфаундленда. Как он может быть частью Международной Аппалачской тропы?» Он ответил, что тропа существует «до тех пор, пока мы можем объяснить людям, как по ней пройти и где она заканчивается».

Представительница Ирландии взволнованно крикнула, что, возможно, тропу следует переименовать в «Сеть международных Аппалачских троп». Хадсон заметил, что изначально проект назывался Международные Аппалачские тропы.

– Я не знаю, почему мы отказались от этого названия, – сказал он.

Наконец Уайлзол спросил аудиторию, не хочет ли кто-нибудь выступить в защиту строгой линейности.

Желающих не нашлось.

* * *

В значительной степени Международная Аппалачская тропа является детищем и визуальным воплощением одного из величайших изобретений человечества: той глобальной сети кабелей и кодов, которую мы называем Интернетом. Язык и идеалы Интернета – децентрализованной сети сетей, предназначенной для соединения удаленных друг от друга единомышленников, – неизменно проникали во все дискуссии, что велись на Ассамблее, и тем самым заметно облегчали диалог.

Вполне логично, что с момента своего появления Интернет всегда был виртуальным расширением одной из функций троп (а позднее – и дорог) – быстрой передачи информации на большие расстояния. В большинстве стран мира примерно до девятнадцатого века дороги и тропы были основными каналами передачи информации. «Все жили не дальше, чем в паре футов от дороги до тех пор, пока не появились газеты, телеграф и двигатели внутреннего сгорания, – сказал мне Том Магнусон. – В век мускульной силы люди жили как можно ближе к дороге, потому что она был интернетом. Каждый бит информации обязательно попадал на дорогу».

С появлением телеграфа двойная функция тропы (перенос вещества; передача информации) расщепилась. Материя продолжила свой путь по автомобильным и железным дорогам (а также по водным и воздушным путям), а информация с огромной скоростью понеслась по проводам. Эти проводные сети создали новые способы структурирования передаваемой ими информации. Как мы знаем из предыдущих глав, такие простейшие организмы, как слизевики, используют тропы для экстернализации и организации информации (еда здесь; еда не там), а представители коренных народов издревле используют тропы для того, чтобы осмысливать ландшафты и придавать форму своим сказаниям (сначала это произошло здесь, затем это произошло там), а также соединять места особого (медицинского, духовного и исторического) интереса. Изобретение компьютера и интернета стало последним прорывом в нашем тысячелетнем поиске наилучших способов передачи, хранения, сортировки и обработки информации.

В 1945 году выдающийся инженер Ванневар Буш предвидел появление современного, подключенного к сети компьютера. Летом того же года он опубликовал в журнале Atlantic Monthly эссе, в котором представил себе машину под названием «Мемекс» (англ. memex, словослияние memory и index). Это устройство состояло из письменного стола, двух мониторов и библиотеки текстов, отпечатанных на микрофишах, – и все это не считая технологий вроде печати с переменными данными и сенсорного экрана, которые еще только предстояло изобрести. Теоретически, писал Буш, пользователь «Мемекса» мог прокручивать серию связанных документов, вставляя свои собственные ссылки, комментарии и правки. Спустя семьдесят лет это устройство больше всего напоминает стимпанк-версию «Википедии».

Буш остро осознавал проблему непрерывного накопления текстов, порождаемых нашей культурой. Хотя он винил в этом науку, на самом деле проблема возникла одновременно с появлением письменности. Письменность позволила людям хранить информацию не в голове, а на внешних носителях, что в итоге избавило нас от необходимости полагаться на сказительство и ландшафтную «память». Преимущество этого сдвига, в свое время его понял вождь чероки Секвойя, состояло в том, информация не подвергалась заметному искажению после смерти ее носителя, и ее можно было легко передавать. Недостатком (помимо неизбежного отрыва от своей земли) было то, что тексты стали накапливаться быстрее, чем их успевали прочитать. Страх перед информационной перегрузкой ощущался уже во времена Древнего Рима. Накопление письменной информации ускорилось с изобретением печатного станка, что побудило ученых эпохи Возрождения изобрести такие способы структурирования текста, как алфавитный указатель и оглавление. Уже тогда ученые испытывали желание связать воедино все тексты и придать им новые формы. Одним из предшественников «Мемекса» в восемнадцатом веке было устройство под названием «шкаф для заметок», в котором полоски с вырезанным текстом можно было прикрепить к планкам и повесить их на крючки с различными заголовками; несмотря на всю примитивность устройства, оно сделало информацию гибкой.

В технологии микрофильмирования Буш увидел потенциал для радикального уплотнения и переупорядочивания информации, что в итоге позволило ему уменьшить Британскую энциклопедию «до объема спичечного коробка» (Буш никак не мог знать, что благодаря микрочипам Британская энциклопедия скоро уменьшится до размера булавочной головки.) Однако письменный стол, заваленный миллионами крошечных книг, сам по себе не столько решает проблему информационной перегрузки, сколько усугубляет ее. В качестве решения этой проблемы Буш предложил связывать тексты «ассоциативными тропами». Основная работа должна была лечь на плечи самых стойких из людей, тех, кто «находит удовольствие в прокладывании полезных троп среди огромных массивов произвольных записей». Работа этих «первопроходцев» должна была заключаться в том, чтобы продираться сквозь массивы информации и тематически связывать ее, а затем делиться своими тропами, как путеводителями.

Он приводил следующий пример:

Владелец «Мемекса», скажем, интересуется историей происхождения и свойствами лука и стрел. В частности, он изучает, почему в крестовых походах длинный английский лук заметно уступал короткому турецкому. В его «Мемексе» могут храниться десятки релевантных книг и статей. Сначала он просматривает энциклопедию, находит интересную, но поверхностную статью, и оставляет ее проецироваться. Затем он находит другую подходящую статью и связывает ее с предыдущей. Таким образом он постепенно создает тропу, состоящую из множества элементов. Иногда он вставляет свой собственный комментарий, либо связывая его с основной тропой, либо присоединяя его к определенному элементу одного из ответвлений тропы. Когда становится очевидным, что упругие свойства известных ему материалов имеют прямое отношение к луку, он сворачивает на боковую тропу, которая ведет его к учебникам по упругости и таблицам основных физических констант. Он вставляет страницу своего собственного анализа, написанного от руки. Таким образом, он прокладывает тропу по лабиринтам доступных ему материалов.

Согласно сценарию Буша, в дальнейшем ученый может поговорить с другом, который случайно обмолвится, что его интересуют причины, по которым некоторые люди сопротивляются инновациям. Вспомнив кейс про турецкий лук и английских лучников, которые не захотели его осваивать, ученый мог скопировать свою тропу и передать ее другу, «чтобы связать ее с более общей тропой».

Суть озарения Буша сводится к тому, что компьютеры должны действовать по тем же принципам, что и человеческий мозг. В то время преобладающий способ упорядочения информации (будь то в картотеке или библиотеке) заключался в разбиении ее на категории и жесткой иерархизации. Например, чтобы найти сборник рассказов «Вымышленные истории» Борхеса, нужно было пойти в библиотеку, подняться на этаж, посвященный художественной литературе, найти секцию испаноязычной литературы, ряд, посвященный авторам, чьи имена начинаются на букву «Б», и так далее. «Обнаружив один элемент [в целях нахождения следующего элемента], человек должен выйти из системы и вернуться на новый путь, – писал Буш. – Человеческий мозг работает иначе». Согласно Бушу, мысли не группируются по категориям; они связаны между собой «тропами ассоциаций». К 1945 году эта концепция была уже довольно хорошо известна, а наиболее подробно она раскрывалась в книге Уильяма Джеймса «Принципы психологии», в которой он представил понятие «поток сознания». Буш считал, что объединение совокупности письменных текстов посредством ассоциативных связей позволит человеческому разуму максимально использовать то, что всегда было сильной стороной письма (и слабой стороной мозга): способность сохранять информацию в неизменном виде. «Личная машина, – писал он, – породит новую форму наследования, при которой передаваться будут не только гены, но и сокровенные мыслительные процессы. Сын унаследует от своего отца тропы, по которым тот бродил, интеллектуально развиваясь, вместе со всеми его комментариями и критическими замечаниями, оставленными по пути. Сын будет отбирать самое полезное, обмениваться этим со своими коллегами и далее совершенствовать ради следующего поколения». Каждый шаг, сделанный в процессе исследования, будет сохранен: поток сознания, как он полагал, в конце концов может быть заморожен, извлечен и передан по наследству.

Эссе Буша оказало огромное влияние на последующие поколения компьютерных инженеров, начиная с Дугласа Энгельбарта (создал проект прообраза персонального компьютера) и заканчивая Тедом Нельсоном (первым ввел термин «гипертекст»). В последующие десятилетия появились две параллельные, но во многом независимые технологии: персональный компьютер и Интернет, развитие которого началось с объединения уже существовавших на тот момент академических и военных компьютерных сетей. Пути этих технологий полностью сошлись после того, как Тим Бернерс-Ли создал Всемирную паутину и язык гипертекстовой разметки. Образовавшийся в результате этого слияния дуэт позволил людям по всему миру общаться и обмениваться информацией с помощью персональных компьютеров, формируя то, что Бернерс-Ли назвал «единым информационным пространством». Текст, эта ультраконсервативная технология, вдруг трансформировался в гипертекст и стал похож на спрута с бесконечными щупальцами: соединенные гиперссылками документы образовали текстовые тропы; от этих троп в разные стороны побежали боковые тропинки, которые могут долго петлять и потом возвращаться к началу; возникла текстовая сеть. Биограф Уолтер Айзексон назвал этот исторический прорыв «глобальным документом» в мемексе Буша.

Как и Буш, Бернерс-Ли считал, что тексты должны быть податливыми, чтобы читатели могли их редактировать и улучшать по мере необходимости. Однако, когда начали появляться первые веб-браузеры вроде Mosaic, Бернерс-Ли пришел в ужас, увидев на экране монитора ровные столбцы текста, окруженные броскими изображениями. Все это было больше похоже на журнальный разворот, чем на грифельную доску, и, соответственно, имело больше общего с прямым шоссе, чем с извилистой тропой.

С тех пор всемирная паутина расползлась по всему земному шару. Она проникла в наши дома, в наши карманы, и почти неизбежно однажды она проникнет в наши черепа. В настоящее время в мире насчитывается почти пятьдесят миллиардов веб-страниц; если бы все они были переплетены в одну книгу, она бы весила более миллиарда фунтов и была бы вдвое выше горы Катадин.

В последние годы люди начали понимать, что сеть, изначально созданная для борьбы с информационной перегрузкой, по иронии судьбы только усилила ее. Одна тропа облегчает жизнь и упрощает путешествие, но стоит вам соединить между собой несколько тысяч троп, как вы окажетесь в лабиринте, из которого невозможно выбраться без проводника. Интернет – это та же самая сеть тропинок, но только виртуальных, которая разрослась настолько, что сама превратилась в «неизведанную, почти дикую территорию, где вы действительно можете заблудиться, – писал Кевин Келли. – Ее границы неизвестны и непознаваемы, ее тайны неисчислимы. Переплетение идей, ссылок, документов и изображений образовало непроходимое, как джунгли и ни на что не похожее Нечто».

В начале был хаос, пустые поля. Из них появился смысл: сначала одна тропа, потом другая. Тропы разветвлялись и переплетались до тех пор, пока не запутались настолько, что сами стали (почти) воплощением хаоса. И вот колесо сделало полный оборот. Бентон Маккей выразил эту мысль очень лаконично: «Человечество расчистило джунгли и построило лабиринт». Проложенные в этих лабиринтах маршруты оказались настолько сложными, что разобраться в них можно было только с помощью путеводителей, указателей и карт. Когда эти маршруты начали пересекаться, понадобились уже путеводители по путеводителям, путеводители по путеводителям по путеводителям и так далее (как бы абсурдно это ни звучало, но недавно я наткнулся на медицинскую брошюру «Руководство к руководствам: Разъяснения к разъяснениям АМА по установлению полной потери трудоспособности, пятое изд.»). Чем более сложным становится уровень организации троп и дорог, тем больше у нас накапливается знаний и тем проще нам ориентироваться в этом мире, однако новые маршруты необходимо тщательно размечать, чтобы навести порядок в хаотичных хитросплетениях старых троп.

В этом и заключается, как я понял, функция Международной Аппалачской тропы: она наложилась на уже существующую транспортную сеть (которая, в свою очередь, появилась на месте старой сети троп и пешеходных дорожек) и подняла ее на более высокий уровень. И все же, в своем стремлении объять необъятное Международная Аппалачская тропа рискует разрастись в очередную, но только еще более запутанную и безжизненную сеть.

* * *

В списке выступавших тот день в Рейкьявике докладчиков мое имя с пометкой «Марокко» стояло последним. Поднявшись на трибуну, я попытался поумерить ожидания аудитории, медленно загружая слайд-шоу из фотографий, которые я привез их разведывательной поездки по последнему участку тропы. Члены комитета ожидали увидеть верблюдов и пустыню – во всяком случае в тот день Уайлезол вспоминал про них как минимум два раза, – в то время как на моих фотографиях в основном были каменистые склоны холмов, оливковые сады, старые телевизоры, плоские красные поля и бегающие по ним собаки.

За несколько месяцев до описываемых событий, еще в Портленде, я спросил Дика Андерсона, где заканчивается тропа. Он сказал, что они остановились на городе Тарудант, что находится в Антиатласских горах, причем слово «Тарудант» он произнес настолько медленно и мечтательно, словно это было старинное восточное заклинание. Еще он сказал, что маршрут от Марракеша до Таруданта был проложен бывшей волонтеркой Корпуса Мира. Однако, когда я списался с этой волонтеркой, она сказала, что Андерсон заблуждается и последний отрезок тропы не существует даже на карте. У меня появился выбор: либо я жду, когда кто-нибудь нанесет этот маршрут на карту и я опишу его с чужих слов в этой книге, либо я беру все в свои руки и прокладываю его самостоятельно.

Я написал Андерсону, что маршрут до Таруданта будет готов до конца весны.

Сначала я представлял себе, что, прилетев в Марокко, буду с картой в руках исследовать безжизненную пустыню между Марракешем и Тарудантом. Однако вскоре я отбросил этот план как фантазию. Местность между Марракешем и Тарудантом оказалась совсем не дикой и не безлюдной. По пути мне то и дело попадались фермы, пастбища и горные деревушки. Поскольку я почти не говорю по-французски и тем более не владею берберским, то на помощь местных жителей рассчитывать не приходилось. (Только 15 % марокканцев говорят по-английски. В отдаленных горах таких людей еще меньше.) На топографических картах Таруданта, спасибо за них русским военным, тонкими пунктирными линиями были отмечены сотни тропинок, на которых легко заблудиться. Я понял, что без проводника мне не обойтись, и поэтому с помощью Андерсона нанял местного гида по имени Латифа Асселуф. Она обещала все устроить, включая еду и ночлег.

Когда я прибыл в аэропорт Марракеша, меня там ждал человек с табличкой. Вместо приветствия он протянул мне свой сотовый телефон. На другом конце провода была Асселуф.

– Алло, Роберт? Это Латифа. Водитель сейчас привезет вас ко мне домой сейчас.

– Отлично, – сказал я. – Спасибо.

Она повесила трубку.

Пытаясь быть дружелюбным, я решил спросить водителя, как его зовут.

– Je ne parle pas l’Anglais, – ответил он.

– D’accord, – сказал я на ломаном французском.

Он молча протянул мне свой телефон. Это снова была Латифа.

– Алло, Роберт? Водитель вообще не говорит по-английски.

– Ладно, спасибо, – ответил я.

Он подвел меня к видавшему виду белому «Мерседесу». Когда наша машина выскользнула из розового Марракеша, я начал смотреть по сторонам и разглядывать груженые мешками с зерном повозки, разбегавшихся перед нашей машиной коз, ехавших на мотоцикле двух женщин с зажатым между ними ребенком. И вдруг я понял, что обращаю внимание только на то, что мне кажется «марокканским», и совершенно не замечаю общие для наших двух стран вещи: кричащие рекламные вывески, висящие на столбах электрические провода, забитые машинами дороги и красно-белые вышки сотовой связи, похожие на скелеты списанных космических кораблей.

Когда мы въехали в город Амизмиз, воздух стал более свежим и прохладным. Асселуф стояла у входной двери, широко улыбаясь и вытирая руки кухонным полотенцем. Стройная фигура и длинные тонкие ноги говорили о том, что она ходит часто и много. В отличие от своих светлокожих соседей, она была довольно смуглой – явный признак сахарского происхождения ее семьи. Ее «сумасшедшие волосы», как она их называла, были завязаны сзади фиолетовым платком.

Она провела меня в гостиную и поставила на стол глиняный тажин с тушеной бараниной и черносливом. Затем в комнату вошел мужчина в красной ветровке и маленькой черной кепке, сел рядом со мной и пожал мне руку. У него было худое лицо, крупный нос и маленькие черные усики. Аселуф сообщила мне, что его зовут Мохаммед Айт Хамму. Его наняли в качестве проводника, Селуф предстояло заниматься логистикой, размещением и ответами на мои бесконечные вопросы. Он не говорил по-английски, поэтому, пока Асселуф хлопотала на кухне, мы ели молча.

После обеда мы погрузили свои вещи в микроавтобус и поехали в город, расположенный примерно в часе езды от нас. По дороге Асселуф знакомила меня с растущей на террасах холмов флорой: серыми ореховыми и цветущими персиковыми деревьями, мятой, тимьяном и тюльпанами. Стены домов были сложены из похожих на буханки хлеба плоских камней. Одноцветные деревни сливались со скалистыми склонами холмов, и только белые мечети да выкрашенный в маракешский розовый цвет бетонный дом были видны издалека. Местные мужчины и мальчики в основном носили кремовые или коричневые джеллабы – традиционные длинные свободные халаты с остроконечными капюшонами, которые делали их похожими на францисканских монахов.

Дороги там, в отличие от США и Европы, строятся и обслуживаются местными жителями самостоятельно. Несколько дней спустя мы проезжали мимо группы из восьми улыбающихся мужчин, которые строили подпорную стенку, чтобы укрепить дорогу, соединявшую их деревни. Девятый мужчина сидел на корточках у костра и заваривал чай.

В какой-то момент фургон остановился, и Асселуф жестом указала на выход. Мы сняли рюкзаки с крыши и пошли по дороге. Стало холодно, небо потускнело. Мы шли около часа. Затем Асселуф направилась к ближайшей деревне и начала выяснять, кто из местных готов за разумную плату накормить нас ужином и выделить на полу место для ночлега. Этот ритуал она будет выполнять каждый вечер в течение всей следующей недели. В ту ночь мы остановились в маленьком домике с видом на широкую, подернутую дымкой долину. Перед ужином все мужчины сидели в гостиной и смотрели телевизор, спрятав ноги под одним общим пледом.

Ведущая новостей была одета в черную блузку; ее волосы падали на плечи темными локонами; она сидела, сложив руки на столе; на заднем плане мелькали электронные графики. Другими словами, она ничем не отличалась от американских телеведущих, за исключением того, что я совершенно не понимал, о чем она говорила. Сидя там в своей синтетической одежде и изображая понимание, я чувствовал себя как дома и в то же время был не в своей тарелке.

У немцев есть слово, которое очень точно описывает это чувство: unheimlich (буквально «не по-домашнему»). По мнению Николаса Ройла, unheimlich (это часто переводится как «жутко») означает «причудливое сочетание знакомого и незнакомого». Мы чувствуем себя комфортно, сталкиваясь с чем-то хорошо знакомым, и мы чувствуем себя некомфортно, сталкиваясь с чем-то совершенно незнакомым (мы воспринимаем это как экзотику), но когда эти свойства начинаются сочетаться в одном месте или объекте, мы начинаем испытывать дискомфорт или, как пишет Ройл, «мы ощущаем себя инородным телом».

* * *

На следующее утро мы направились по овечьим тропам покорять перевал, высота которого составляла около десяти тысяч футов. Перед выходом Асселуф наняла погонщика мулов, чтобы тот вез наши рюкзаки. Когда мы приблизились к вершине перевала, я сразу понял, что в этом холодном потустороннем месте надолго лучше не задерживаться. Все вокруг было окутано густым туманом, поднимавшимся из долины. Растения были покрыты инеем: высокая трава превратилась в ледяные белые перья; кустарники напоминали коралловые рифы. Погонщик мула подул в ладони, чтобы их согреть, и в этот момент я заметил на его кудрявых волосах маленькие льдинки. В какой-то момент он испугался и начал снимать с мула наши рюкзаки, чтобы вернуться домой. Асселуф удалось уговорить его остаться, только пообещав удвоить вознаграждение.

На другой стороне хребта, с подветренной стороны, Хамму выбил острым камнем из земли несколько сухих корней и разжег костер. Асселуф приготовила жареную баранью кофту с оливками и свежим лавашом. Это был, без сомнения, самый вкусный обед, который я когда-либо ел в походе. После этого мы начали спускаться вниз по левой стороне каменистого ущелья. В какой-то момент Хамму решил срезать путь, и мы оказались на невероятно сыпучем склоне, который категорически не понравился ни Асселуф, ни хозяину мула. Хамму же спускался по нему быстро и ловко, как горный козел. Первым добравшись до подножия перевала, он остановился и уткнулся в свой телефон.

Как оказалось, Хамму был одержим своим мобильным телефоном, как подросток; он мог пройти несколько миль, ни разу не оторвавшись от него. Я спросил Асселуф, что он там постоянно делает. Она ответила, что, скорее всего, переписывается с одной из своих многочисленных возлюбленных; мне показалось, что любовницы у него были во всех ближайших деревнях (и все это не считая официальной жены). Он постоянно находил предлоги для того, чтобы изменить маршрут и зайти на пару минут (однажды он задержался на несколько часов) в гости к очередной пассии. Пока он развлекался, нам с Асселуф приходилось ждать его на улице. Потом Асселуф бранила Хамму за то, что он отнимает у нас время и изменяет жене, а он только хмурился в ответ и продолжал тыкаться телефон.

Хамму сильно коробило то, что им командует женщина. Всякий раз, когда кто-нибудь из его друзей спрашивал по телефону, как мы с Асселуф поживаем, он шутил, что Асселуф плачет. Однажды он повернулся к ней и спросил: «Почему бы тебе не пойти домой и не начать растить детей, как нормальная женщина?». Асселуф только отмахнулась от его провокаций. Она слышала в свой адрес вещи и похуже.

Выбрав профессию, Асселуф сразу столкнулась с настоящим испытанием. Когда ей было двадцать с небольшим лет, она сказала матери, что хочет записаться на курсы горных гидов, однако мать категорически запретила ей это делать. Асселуф продолжила настаивать на своем и за это получила от матери пощечину. Асселуф не отступила и все равно пошла учиться. Сейчас ей было тридцать девять лет. Она жила в том же доме, где выросла вместе со своими семью братьями и сестрами. В конце концов все они съехали, оставив ее одну заботиться о своей больной матери. На момент нашего знакомства она была одной из двух работающих в Марокко женщин-гидов, и ее знала вся страна.

В берберских горах ее сложно было не заметить. Одевалась Асселуф не как все: она носила серые штаны для йоги, длинный свитер из шерсти мериноса и черный дождевик. В деревнях всеобщее внимание всегда было приковано к ней, а не ко мне. Дети толпой шли за ней, шепотом обсуждая, откуда она могла приехать – из Франции или из Америки? Когда Асселуф оборачивалась и говорила, что она тоже берберка, дети начинали недоверчиво смеяться.

Мы были очень странными попутчиками; хотя мы шли одной дорогой, у нас были разные цели. Хамму хотел как можно быстрее привести нас в Тарудант, получить деньги и вернуться домой. Асселуф пыталась познакомить меня с местной культурой и природными красотами, а также предотвратить любые потенциальные проблемы. Я в первую очередь должен был наметить маршрут последнего участка Международной Аппалачской тропы. Асселуф несколько раз пыталась объяснить Хамму, что я делаю в Марокко, но сделать это было непросто. «Он здесь прокладывает хайкерскую тропу, которая однажды протянется от Северной Америки до Европы и Марокко», – говорила она ему по-берберски. Я не понимал слов, но по реакции Хамму было ясно, что эта затея кажется ему довольно несуразной.

В какой-то момент меня тоже начали мучать сомнения. Если не считать Хамму и Асселуф, мое общение с марокканцами сводилось в лучшем случае к мимолетной улыбке и приветствию. Я понял, что хайкинг не способен объединить представителей слишком разных культур. Чтобы по-настоящему понять этих людей, сюда надо переехать как минимум на год (лучше на десять), пустить корни и выучить язык. Хайкинг – это постоянное движение, непрерывное скольжение по ландшафтам. Какую кросс-культурную коммуникацию он может обеспечить?

Вторую ночь мы провели в доме, где все пахло свежей краской; в преддверие свадьбы стены в прихожей были выкрашены в синий цвет. Мы сидели на кухне, пока хозяйка дома разливала по стаканам берберский чай с молоком и тимьяном и командовала своими пятью дочерями и четырьмя внучками. Чуть позже к нам присоединился патриарх, девяностодвухлетний бывший судья с ушами, похожими на крылья гигантской бабочки. В знак уважения все встали и предложили ему свое место и только Асселуф догадалась, что старик хотел прислониться спиной к твердой поверхности. Она придвинула свой табурет к стене, и старик с удовольствием на него уселся. (Позже Хамму жаловался, что Асселуф слишком много думает о чувствах других людей. «Именно поэтому, – ответила она, – я стала лучшим гидом во всем Марокко».)

Обменявшись любезностями, Асселуф начала засыпать судью вопросами о местной топографии. По работе ему приходилось часто ездить по горам и улаживать споры, поэтому он знал названия всех деревень и самые удобные перевалы. (Он хвалил французов за то, что они расширили тропы и проложили новые дороги.) Через некоторое время он указал на меня и задал Асселуф какой-то вопрос. Я внимательно наблюдал за тем, как она в течение довольно длительного времени, экспрессивно жестикулируя, рассказывала ему о распаде Пангеи, расколе Аппалачских гор и тропе, которая снова должна связать их вместе. Я ожидал увидеть в его глазах недоумение или насмешку, однако старик невозмутимо кивнул и что-то сказал. «Он говорит, что такова была воля Аллаха, – сказала Асселуф. – Он говорит, что давным-давно мы все пришли из одного места, и только это, – она ущипнула себя за щеку, – стало другим. Но мы все из одной плоти и крови. У всех все одно и то же. Вы понимаете, о чем я говорю?»

* * *

Мы шли по заснеженным горным перевалам, грунтовым дорогам и овечьим тропам. Мы наняли еще нескольких погонщиков мулов, в том числе одного молодого человека, который то и дело бил своего мула деревянной дубинкой; каждые несколько минут мул поднимал хвост и выпускал ему в лицо струю газа. Холмы были серыми, серо-коричневыми и кроваво-черными. Когда образовался суперконтинент Пангея, отдельные регионы современного Марокко должны были граничить с северной частью штата Мэн. Однако мне было трудно увидеть что-то общее между этими песчаными горами и черно-зелеными гранитными вершинами Аппалачей. Позже я узнал, что в тот момент мы еще находились в Верхнем Атласе, который является гораздо более молодым образованием. До Антиатласа, который геологически связан с Аппалачами, нам еще только предстояло дойти.

Два дня спустя мы поймали микроавтобус и проехали на нем около пятидесяти километров, чтобы успеть на самолет до Таруданта. Асселуф старательно записывала названия всех деревень, которые повстречались на нашем пути, чтобы я потом мог нанести их на карту. В автобусе молодой человек с круглым лицом предложил нам остановиться у него дома. Асселуф подозрительно посмотрела на него.

– У тебя чисто дома? – спросила она.

– Сама увидишь, – ответил он.

– Ты моешь посуду?

– Сама увидишь, – снова ответил он.

Она уже открыла рот, чтобы продолжить допрос, но он ее опередил.

– Пожалуйста, перестань задавать вопросы. Вы хотите у меня остановиться или нет?

Когда мы наконец добрались до его дома, стоявшего в конце длинной дороги, пролегавшей между фермами и фруктовыми садами, он повернулся к Асселуф и сказал: «Теперь ты сама все видишь. Здесь очень грязно».

Асселуф вздохнула и принялась молча мыть чайные стаканы и подметать пол на кухне.

Дом оказался небольшой бетонной коробкой. Планировка тоже была незамысловатой. Две из четырех комнат предназначались для людей: кухня с земляным полом и скамейками, сделанными из шлакобетонных блоков и деревянных досок; и спальня, в которой стояли покрытые одеялами деревянные поддоны. В остальных двух комнатах содержалась дойная корова. В этом маленьком, захламленном пространстве жили четыре двоюродных брата. Трое старших – двадцати трех, девятнадцати и семнадцати лет, – работали на соседних арбузных и апельсиновых фермах. Самый младший из них, которому было всего двенадцать лет, работал пастухом.

Чтобы осветить комнату, один из мальчиков зажег большую, причудливо изогнутую пропановую лампу, которая походила на какое-то оборудование из химической лаборатории. Мы уселись на полу в спальне, и вскоре Асселуф подала на ужин тушеную в тажине баранину. Мальчики, привыкшие к простой холостяцкой пище вроде чечевицы и риса, жадно поедали тушеное мясо и макали в блюдо лепешки. Поначалу они очень стеснялись, особенно младший, который прятался за спинами братьев и подозрительно поглядывал на нас. Вскоре, однако, Асселуф вошла в роль Вэнди, попавшей в гости к Потерянным Мальчикам: она учила их фразам на арабском и французском языках и подначивала их за беспорядок. К концу вечера они уже умоляли ее переехать к ним жить.

После ужина старший из ребят, Абдул Вахид, предложил мне сыграть партию в шашки. Шахматная доска представляла собой кусок фанеры с нарисованными от руки клетками. Вместо фишек-шашек мы использовали собранные во дворе камешки. Шашки – очень старая игра. В шумерском городе-государстве Ур была найдена шахматная доска, которой насчитывается около трех тысяч лет. Впрочем, современные шашки появились во Франции, из которой они скорее всего и попали к берберам. Французские правила, по которым играл Абдул Вахид, немного отличались от правил, на которых я вырос (например, «дамка» может перемещаться по диагонали доски, как слон в шахматах).

Когда мы закончили партию, мальчишки начали играть с камерой Латифы. Двое младших мальчиков по очереди позировали в моих очках и делали вид, что читают мой экземпляр книги «В ожидании варваров». Затем Абдул Вахид начал позировать с моим айфоном. Сначала я подумал, что они надо мной подшучивают, но, когда ребята собрались вокруг камеры, чтобы просмотреть фотографии, я понял, что это была своего рода игра. Они воображали себя в другой жизни.

«Настоящее путешествие, – писала Робин Дэвид-сон, – это когда ты видишь мир хотя бы на мгновение чужими глазами». Однако я обнаружил, что этот процесс работает в обоих направлениях: путешествие – это не только акт обретения новой перспективы, но и опыт пребывания в качестве объекта наблюдения. Тогда меня снова охватило хорошо знакомое чувство unheimlich, только на этот раз в окружении добрых, любопытных лиц, оно было более теплым и глубоким. Границы начали растворяться.

С наступлением ночи мы убрали посуду и легли спать вместе с Хамму и Асселуф на деревянные поддоны в гостиной. Потерянные Мальчики спали на кухне на синих пластиковых мешках с зерном. На заднем плане тихонько играло радио.

* * *

Утром мы отправились в Тарудант. Впереди нас ждала зажатая между двумя горными хребтами долина Сус. Мы миновали арбузные фермы, цитрусовые сады, пшеничные поля и рощи аргановых деревьев. Ветер разносил по всей округе поднимавшийся от земли жар; казалось, мы идем по дну раскаленного тажина. В какой-то момент за нами погнались три тощие злобные собаки, которых нам пришлось отгонять камнями. Когда мы спросили их владельца, почему он сам не остановил своих собак, он улыбнулся и ответил, что мы не должны ходить по его земле, если не хотим, чтобы на нас нападали.

В горах к северу от Таруданта я надеялся найти вершину, которая могла бы стать конечной точкой тропы – этакой марокканской горой Катадин. Однако к тому времени мы уже начали сильно выбиваться из графика, и Хамму, не сказав ни слова ни мне, ни Асселуф, решил изменить маршрут, чтобы наверстать упущенное. Только к полудню я сообразил, что мы идем не окольными тропами в сторону гор, как я изначально предполагал, а сильно срезаем путь и двигаемся по ровным фермерским землям прямо в направлении Таруданта. Я повернулся к Асселуф и спросил ее, что происходит. Она задала тот же вопрос Хамму, и он ответил, что выбрал самый короткий маршрут, потому что так будет быстрее и вообще «ближе к современным вещам».

Менять маршрут было уже слишком поздно; мы при всем желании не успели бы добраться до гор и затем вовремя вернуться в Тарудант. Я был раздосадован, но не удивлен, поскольку все предпринятые ранее попытки Асселуф объяснить Хамму цель моей поездки так и не увенчались успехом. Он, казалось, не понимал, зачем вообще кто-то по собственной воле идет в горы. Во время похода он часто заводил нас в не самые живописные места только для того, чтобы срезать путь и сэкономить немного времени, а однажды он даже умудрился завести нас в овраг, заваленный использованными подгузниками. И вот теперь, в последний раз срезав путь, он отрезал последний, самый важный отрезок тропы.

На следующий день я улетел домой. Хотя я сделал довольно много для того, чтобы дать членам Совета Международной Аппалачской тропы полное представление о том, как может выглядеть тропа, рекомендовать конкретный маршрут я не мог. Мы с Асселуф обсудили все возможные варианты и пришли к выводу, что она должна завершить это задание самостоятельно. Оглядываясь назад, я понимаю, что это было единственно верное решение. Это была ее земля и ее история.

Несколько недель спустя Асселуф написала, что вернулась в Высокий Атлас. Там она ходила по дубовым лесам, ночевала под одной крышей с козами и в конце концов добралась до высокогорной деревушки Имулас, от которой было рукой подать до высоких сдвоенных вершин Джбел Тинергвет и Джбел Авлим. Строго говоря, ни одна из них не имеет отношения к геологии Аппалачей, но судя по фотографиям они удивительно похожи на гору Катадин, что совершенно неожиданно делает еще более логичным их выбор в качестве финальной точки этой странной, загадочной и эпичной тропы.

* * *

Вернувшись домой, я никак не мог перестать думать о конечной точке Международной Аппалачской тропы. На тот момент комитет все еще находился в процессе создания местного отделения тропы в Марокко и продолжал консультировался с гидами, включая Асселуф, по поводу выбора места, в котором должна завершиться тропа.

Если верить истории, то какую бы гору ни выбрало марокканское отделение, скорее всего, ей суждено стать не точкой, а многоточием. Длинные тропы со временем становятся только длиннее. Например, если раньше Аппалачская тропа тянулась от горы Оглторп до горы Вашингтон, то потом по воле архитекторов она была растянута до горы Спрингер на юге и до горы Катадин на севере. Затем Дик Андерсон продлил маршрут до Канады, а потом и до Марокко. Однако самая длинная в мире тропа может стать еще длиннее. Технически Аппалачский хребет заканчивается не в Таруданте, а в Западной Сахаре. В Северной Америке остатки Аппалачского хребта технически выходят за пределы Джорджии и тянутся вплоть до горного хребта Уичита в Миссури и Уошито в Оклахоме. Делегации обоих штатов, кстати, активно выступали за соответствующее продление Международной Аппалачской тропы. «Это была бы чертовски крутая прогулка, – сказал мне геолог Уолтер Андерсон, – и безупречная с научной точки зрения».

Мне стало интересно, насколько далеко в конечном итоге может зайти тропа, и поэтому я позвонил нескольким геологам. Первый из них сказал, что согласно его исследованиям, в южной Мексике должен находиться карман Аппалачских скал, который вышел на поверхность одновременно с образованием Мексиканского залива. Вторая сказала, что ничего не знает о мексиканских Аппалачах, но слышала, что остатки Аппалачей можно найти в Коста-Рике. Третий геолог не смог ни подтвердить, ни опровергнуть мнения своих коллег, однако у него были все основания полагать, что следы Аппалачей можно найти в Аргентине.

Я поделился с Диком Андерсоном информацией, полученной от этих геологов, и к моему удивлению он нашел ее любопытной. «Суть этого проекта в том, что тропа продляется только тогда, когда люди сами этого хотят. Лично мы не ведем кампанию за ее продление, – сказал он, – но мы готовы до конца соблюдать этот принцип».

До того, как судьба забросила меня в Атласские горы, этот принцип звучал благородно и амбициозно: проследить остатки древнего, разбросанного по континентам горного хребта; бороться с бесконечностью геологического времени; размывать политические границы; соединять народы и страны. Однако в Марокко все это вдруг стало казаться мне диким идеализмом. Марокканская часть тропы, в отличие от американской, будет проходить не по безлюдным паркам, а по густонаселенной местности. Интересно, как будут реагировать местные, когда туда начнут прибывать сквозные хайкеры из Джорджии? Будут ли они им рады так же, как были рады мне, или же бесконечные потоки незнакомцев с фотоаппаратами начнут их раздражать? А как насчет самих хайкеров? Будут ли они уважать местных жителей или же они, как обычно, увидят в них только вредителей, разрушающих девственную природу?

Я начал сомневаться в том, что простые физические связи, будь то тропы, шоссе или волоконная оптика, способны преодолевать пропасти, разделяющие представителей разных культур. В эпоху реактивных самолетов и Интернета мир стал как никогда маленьким и взаимосвязанным. Однако никакие сети не способны установить связь, которую мы имеем в виду, когда говорим, что у нас «есть с кем-то тесная связь». Философ Макс Шелер называл это «чувством товарищества» – чувством полного взаимопонимания. Он утверждал, что этот тип связи требует от нас осознания того факта, что разум другого человека имеет «реальность, равную нашей собственной». Это осознание, в свою очередь, позволяет нам выйти за пределы нашего индивидуального разума и воспользоваться преимуществами разума коллективного. «Именно чувство товарищества, – писал Шелер, – полностью преодолевает эгоизм, эгоцентризм и солипсизм».

Проблема, стоявшая перед проектировщиками Международной Аппалачской тропы, заключалась в том, что в отличие от всех остальных известных нам видов связей, образование этой сугубо личной связи невозможно ускорить, потому что она зарождается и развивается на загадочных просторах человеческого мозга. Мы можем двигаться со скоростью звука и передавать информацию со скоростью света, однако глубокие человеческие связи мы до сих пор устанавливаем с черепашьей скоростью, потому что доверие вообще никогда не возникает слишком быстро.

Как это ни странно, но тотальная, благодаря технологиям, взаимосвязанность мира приводит в итоге к разобщенности. Дело в том, что контакты, лишенные чувства товарищества, неизбежно ведут к конфликту; когда две культуры внезапно соприкасаются, отличия между двумя группами бросаются в глаза сильнее, чем сходства. Например, когда европейцы впервые пересекли Атлантику и столкнулись с коренными американцами, они зациклились на их необычных религиозных и культурных ценностях и совершенно упустили из виду все то, что было между ними общего. Результатом стали многовековые войны и до сих пор сохранившийся дисбаланс власти. История империализма знает массу других похожих примеров.

В последние десятилетия, в связи с ростом глобализации и массовой коммуникации, культурных различий стало меньше, однако чувствуются они сейчас гораздо сильнее. Поскольку прежде недосягаемые места теперь кажутся совсем близкими, а для установления нового контакта требуется прикладывать меньше усилий, чем раньше, мы предполагаем, что люди, живущие в этих местах, полностью разделяют наши взгляды на жизнь. Когда же этого не происходит, мы обычно начинаем считать их глупцами, врагами либо непоправимо странными людьми. Если дистанция или отчуждение возникают в процессе непосредственного общения, люди могут задаться вопросом, почему это происходит, и в конце концов устранить все проблемы.

Во время похода по Атласу наш проводник Хамму заставил меня крепко задуматься над этим вопросом. Я провел с ним неделю; мы ходили по одной тропе, вместе ели и спали бок о бок на деревянном поддоне. Я часто пытался заговорить с ним. Однако то самое чувство товарищества между нами так и не возникло. Его повадки – бесконечные насмешки над Асселуф, постоянное тыканье в телефон, почти комическое стремление при любой возможности срезать путь, – слишком сильно отличались от моих и раздражали.

Вдобавок ко всему, у нас были совершенно разные взгляды на ландшафт. Мне часто казалось, что Хамму видел в Атласских горах только препятствие, мешавшее ему побыстрее дойти до цели и что он, как и первые фермеры Новой Англии, с радостью сравнял бы их с землей, если бы мог. В Соединенных Штатах подобный подход в конечном счете привел к таким разрушительным последствиям, как, например, физическое удаление горных вершин ради добычи полезных ископаемых. Однако я совершенно упускал из виду, что выросший в этих горах Хамму, несмотря на свое внешнее равнодушие, мог быть привязан к ним гораздо сильнее, чем я к своим любимым Аппалачам.

Я понял свою ошибку, когда в последний день нашего похода мы втроем сидели в гостиничном номере в Таруданте и восстанавливали на карте пройденный маршрут. Асселуф повернулась к Хамму и о чем-то его спросила, а он с едва заметной улыбкой на устах начал по памяти перечислять названия городов, вершин и ориентиров, мимо которых мы успели пройти за эту неделю:

…Таддарет

Ахферга

Вавзрек

Аль-Хумса

Туг-Эль-Хир

Тазлида

Тнин-Тгуга

Тамсут

Тагмут,

Имамарн,

Тазудаут,

Талакджут

Ларба,

Тизи-Н-Аль-Кади…

В то время я слишком мало знал о родине Хамму, как, впрочем, и о своей, и поэтому не мог полностью понять природу наших разногласий. Дикие ландшафты вызывают благоговейный трепет у евроамериканцев – потомков безжалостных завоевателей, выросших на континенте, богатом природными ресурсами, – потому что на протяжении многих поколений мы использовали все наши богатства и технологии для того, чтобы отгородиться от опасностей дикой природы. Берберы находились под колониальным управлением и не испытали разрушительных последствий индустриализма, поэтому им не пришлось восстанавливать природу и потом заново в нее влюбляться. «Они не воспринимают ее в качестве зоны отдыха, – сказал мне Майкл Пейрон, приглашенный профессор университета Аль-Ахавайн и специалист по берберской поэзии. – Они воспринимают ее в качестве своего дома, они видят в ней вызов и, сейчас, конечно, они видят в ней место, которое помогает зарабатывать деньги». Пейрон добавил, что многие берберы регулярно поднимаются на горные вершины, чтобы совершить жертвоприношения или посетить могилы мусульманских святых. Хамму однажды сказал, что, когда ему становится особенно плохо на душе, он поднимается на высокую вершину, чтобы на фоне созданных Аллахом необъятных просторов его личные проблемы не казались ему слишком сложными. Любить ландшафты можно по-разному.

В конечном счете нам с Хамму недоставало не контакта, а общего контекста. Рифт между двумя людьми поначалу может казаться таким же непреодолимым, как пространство между двумя вершинами. Однако заглянув в пропасть и пронзив взором мощные культурные и технологические пласты, мы увидим на дне точку, с которой можно начать восхождение на любую вершину. Как сказал старый судья: «Давным-давно мы все пришли из одного места». Потом люди разошлись от этих общих истоков по всей планете. Они приспосабливались к своим землям и друг к другу, расходились и сходились, разъединялись и воссоединялись, становились чужими и заново знакомились.

* * *

Вспоминая спустя годы ту поездку, я всегда прокручиваю в голове один особенно примечательный эпизод. Это был последний день нашего долгого марша по долине Сус в сторону Таруданта. Мы шли по широкой грунтовой дороге, вдоль которой тянулись редкие рощицы фруктовых деревьев. Я шел за Хамму, а Асселуф – за мной. Я полностью погрузился в свои мысли и не сразу услышал удивленный вскрик Асселуф. Мы с Хамму остановились и обернулись. Она снова что-то крикнула и указала на ничем не примечательную рощу. Мы проследили взглядом за ее указательным пальцем и увидели на одном из аргановых деревьев козу. Она каким-то чудом забралась на самые верхние ветви дерева, которые находились футах в пятнадцати от земли, и тянулась губами к похожим на оливки плодам, растущим на самой дальней ветке.

Асселуф сказала, что козы научились очень хорошо лазить по этим деревьям. После того как козы заканчивают переваривать плоды арганы, фермеры извлекают из навоза семена, отжимают из них масло и продают его за астрономические деньги в другие страны, где люди верят, что оно замедляет старение кожи.

Коза суетливо пережевывала твердые зеленые плоды. Пока мы стояли и смотрели на нее, меня вдруг начала медленно охватывать и переполнять необыкновенная радость. Я увидел что-то очень хорошо знакомое и близкое в тугих сухожилиях ее шеи и нервных движениях маленьких копыт, которые так ловко цеплялись за тонкие ветки. Я вдруг почувствовал глубокое родство с этой козой – с ней и со всеми остальными беспокойными созданиями, которые вечно стремятся к чему-то недоступному.

Я никогда не узнаю, о чем в тот момент думали Асселуф и Хамму, но, взглянув на них, я заметил, что они тоже безмятежно улыбаются. Асселуф сфотографировала козу и пообещала позже прислать мне пару фотографий. Затем мы взвалили рюкзаки на плечи, снова посмотрели на убегавшую в даль тропу и двинулись в путь.

Эпилог

Мы ходим по свету тропинками, проложенными задолго до нашего рождения. С самого первого нашего вдоха родители, общество и человечество снабжают нас огромным количеством готовых структур – «духовными путями», «карьерными путями», «философскими путями», «художественными путями», «путями к богатству», «путями к благодетели». И все они называются «путями» неслучайно. Как и настоящие тропинки, эти абстрактные пути направляют и ограничивают нашу деятельность – они шаг за шагом ведут нас к желаемым целям. Если бы их не было, каждому из нас приходилось бы прокладывать собственную дорогу по диким просторам жизни, бороться за выживание, повторять глупые ошибки и заново изобретать простые решения.

Но есть подвох: как понять, какие пути выбирать? Эссеист Джеймс Фитцджеймс Стивен чудесно описал эту дилемму: «Мы стоим на горном перевале. Идет плотный снег, со всех сторон нас окружает непроглядный туман, и сквозь него порой проглядывают тропинки, которые не всегда ведут туда, куда нам нужно. Если будем стоять неподвижно – замерзнем до смерти. Если пойдем по неверной тропинке – разобьемся на части. Мы точно не знаем, есть ли верная тропинка. Что нам делать?»

Даже беглое знакомство с древней философией показывает, что выбрать дорогу в жизни всегда было непросто. Но со временем выбор становится все сложнее. Быстрые перемены в технологиях, культуре, образовании, политике, торговле и транспорте открывают людям доступ ко множеству жизненных укладов, которые раньше казались немыслимыми. В целом это перемены к лучшему, ведь они доказывают, что наши жизненные пути развиваются, чтобы мы могли исполнять свои многочисленные желания. Но побочный эффект этого сдвига – пусть несовершенного, постепенного и неравномерного, – заключается в том, что вариантов в жизни становится все больше, и через некоторое время мы просто тонем в них.

Возьмем, например, типичный вопрос: чем ты хочешь заняться в жизни? На заре существования человечества ответ, вероятно, был только один – охотой и собирательством, ведь все люди в равной степени участвовали в этой деятельности. Судя по стандартному списку профессий – каталогу профессий древней Месопотамии, составленному пять тысяч лет назад в нисходящем порядке от царя до человека, занимавшегося каким-то неприятным делом, описание которого пока не поддалось переводу, – в государстве существовало 120 профессий. Сегодня их количество в США оценивается в диапазоне от 20 до 40 тысяч.

Выбор религиозных и философских традиций не менее широк. Поскольку однозначно определить характеристики полноценной религии сложно, оценки разнятся, но большинство исследователей соглашается, что количество религий исчисляется в тысячах. И это лишь институциональные религии, в то время как личные вероучения – выстроенные в частном порядке, шаг за шагом, как машина в старой песне Джонни Кэша, – и вовсе не поддаются подсчету.

В итоге мы всю жизнь ищем свои пути – выбираем из путей, которые предлагает нам жизнь, а затем, когда они перестают удовлетворять нас, вносим необходимые изменения и коррективы. Впрочем, не только мы меняем свои пути, но и наши пути меняют нас. Я понял это на Аппалачской тропе, которая менялась с каждым нашим шагом, но все же определяла наш курс. Ступая по ней, мы подстраивались под ее условия: сбрасывали вес, избавлялись от лишнего, еженедельно ускоряли темп. То же правило применимо к нашим жизненным путям: мы вместе меняем их, но они меняют каждого из нас по отдельности. Именно поэтому нам стоит с умом подходить к их выбору.

* * *

Когда в 2009 году я прошел по Аппалачской тропе и вернулся в Нью-Йорк, мои кости еще долго ощущали отголоски длительного похода. Сложные механизмы моих ног – плюсны и фаланги, связки и сухожилия, мышцы, артерии и вены – ныли целый месяц. По утрам я вставал с кровати и ковылял в ванную шаркающими старческими шагами.

Пеший поход – это метаморфоза: за пять месяцев я получил новое имя, новое тело, новый список приоритетов. К концу тропы я стал подтянутым и научился мыслить ясно, как дикий зверь. Но дома за несколько месяцев постепенно вернулся к себе прежнему. Первым делом я сбрил всклокоченную, как у Мэнсона, бороду, которая пугала незнакомцев, а затем, несколько недель спустя, подстригся. Сброшенный вес вернулся ко мне слой за слоем, словно меня неоднократно окунули в парафин. Я снова жил в коробке, полной всяческих вещей, и целыми днями смотрел в светящиеся экраны. Путь наименьшего сопротивления неумолимо тянул меня назад – в старую колею. Как отметил архитектор Нил Лич, «город меняет жителей не меньше, чем жители меняют город».

Я часто вспоминал старое стихотворение, которое однажды прочитал. Его написал отшельник Ханьшань, который жил в горах в древнем Китае.

Поднимаюсь по тропе Холодной Горы,

А тропа уходит все выше и выше.

Ущелье зажато осыпями и валунами,

Широкий ручей, туманом размытые травы.

Мокрый мох, даже когда нет дождя,

Сосны поют, даже когда нет ветра.

Кто сумеет порвать путы мира

И воссядет со мной среди облаков[23]?

Ханьшань родился и вырос в большом городе. Его готовили к жизни придворного дипломата, но в тридцать лет он покинул дом и прошел полторы тысячи километров на восток, к пещере на склоне Холодной горы, где прожил до самой смерти, сочиняя стихи и «бродя на свободе». Обосновавшись там, он взял себе имя горы: Хань-шань – это прозвище, которое в переводе значит «Холодная гора». Ему не нужно было многое: его подушкой стал «валун», а одеялом – «синее небо». Он писал, что хочет, чтобы новая жизнь позволила ему лечь в холодный и чистый ручей, чтобы промыть себе уши.

Впоследствии Ханьшань стал одним из самых любимых поэтов Китая и героем бродяг и скитальцев со всего мира. В его стихах часто противопоставляются дороги городской жизни, от которых он бежал, и узкие горные тропы, к которым он стремился. Буддисты и последователи даосизма давно использовали метафору пути при описании своей философии, но дао и дхарма представали широкими дорогами, где найдется место каждому. Ханьшань отошел от этой традиции: он считал, что образ жизни может стать слишком типичным, а тропа – оказаться слишком людной или нахоженной. Он призывал читателей «свернуть с пыльной колеи», чтобы найти «тропинки с едва примятой травой». Тысячу лет спустя на другом краю света Торо установил такую же метафорическую связь: «Поверхность земли мягка и легко принимает отпечатки человеческих ног; так обстоит и с путями, которыми движется человеческий ум. Как же разъезжены и пыльны должны быть столбовые дороги мира – как глубоки на них колеи традиций и привычных условностей!»[24]

Я понял, что оба мыслителя описывали феномен прокладки троп, знакомый всем живым существам: одна гусеница находит новый лист, и десять других ползут вслед за ней. Когда появляется одиннадцатая, от листа остается один скелет, поэтому голодная гусеница ползет дальше в другом направлении. Тот же принцип применим к муравьям-фуражирам и скоту на пастбищах, к модным поветриям и рынкам акций, к загруженным дорогам и исхоженным тропам. Отправившись в «дикую тьму» Тяньтайских гор, Ханьшань нашел место, свободное от удушающих условностей, где он смог вести приятную простую жизнь.

В годы после похода я стал понимать, что Аппалачская тропа стала моей Холодной горой – диким местом, где царили простота и свобода, но почти не было ни жестокости, ни алчности. Там передо мной стояла четкая цель, и ничто меня от нее не отвлекало. Однако, в отличие от Ханьшаня, я вернулся в большой город. И другая жизнь с тех пор преследовала меня.

* * *

Я решил, что вполне возможно прожить целую жизнь, просто шагая вперед. Жизнь на тропе становится все дешевле, и некоторые профессиональные хайкеры годами и десятилетиями живут на скромные сбережения и доходы от сезонного труда. Эти странники напоминают мне нищенствующих монахов, которые преодолели общественную силу притяжения, чтобы жить простой жизнью под открытым небом.

Годами я натыкался на одно и то же имя, которое порой встречал в самых необычных местах. Этот человек был примером вечного хайкера – а может, даже эталоном вечного хайкера. Он называл себя Нимблвильским Кочевником. Говорят, что в 1998 году по окончании своего первого похода по Международной Аппалачской тропе Кочевник раздал все деньги и стал почти на постоянной основе ходить по длинным тропам. Он гордо называл себя «хайкерским отребьем» – современной версией классического бродяги. Как я слышал, он зимовал в своем пикапе, ночуя на парковках магазинов Walmart и национальных парков. С наступлением тепла он отправлялся в пеший путь.

Рассказы о его странствиях приобрели мифический характер. Не раз я слышал, что Кочевник решил удалить себе все десять ногтей на ногах, чтобы избежать инфекций. Он славился своим минимализмом и, как утверждалось, никогда не носил в рюкзаке больше пяти килограммов вещей. Шутили даже, что его походная кухня состояла из погнутой ложки и зажигалки. Чтобы не носить с собой продукты, он при любой возможности питался в дешевых придорожных забегаловках и на заправках.

Такой стиль хайкинга не всем по душе. По мнению Ламара Маршалла, который встречался с Кочевником в 2001 году, стремление каждый день преодолевать марафонские дистанции, чтобы к вечеру добраться до ресторана, «противоречит чертовой сути пребывания в лесу». Но казалось, что Кочевник давно вышел за пределы леса. Меня восхищал его отказ уважать границы, возведенные нами между миром людей и природы. Каждый день он каким-то образом прокладывал изящную тропу по многокамерному сердцу исполина – бродил по постиндустриальным далям, от леса к лесу, от фритюрницы к фритюрнице, как он сам выражался, «в отчаянном поиске гармонии».

За пятнадцать лет он прошел около 34 тысяч миль. Сначала он завоевал «Тройную корону»: прошел Аппалачскую тропу, Тихоокеанскую тропу и тропу Континентальный рубеж. Затем он прошел одиннадцать национальных живописных троп и получил неуклюже названную «Корону одиннадцати» в 2013 году. Он завершил этот поход на вершине горы Монаднок, где его поздравили Дик Андерсон и многие другие друзья. Довольный и торжествующий, на пороге семьдесят пятого дня рождения он поклялся повесить ботинки на гвоздь. Следующей весной он вернулся. Он объявил, что собирается пройти по сложнейшей дороге из Нью-Мексико до Флориды, чтобы завершить маршрут, который сам назвал Большой американской петлей и который связывал четыре самых дальних уголка континентальной части США. Он сказал, что этот отрезок пути станет его последним длинным пешим походом.

Я не встречал Кочевника и не мог понять, кто он – обычный угрюмый мизантроп или, как выразился Джек Керуак, «новый американский святой». Мне хотелось увидеть, к чему приводит такой образ жизни и какую личность формирует. Однажды я написал Кочевнику и спросил, можно ли присоединиться к нему на несколько дней в последнем походе. Последовали осторожные переговоры – он питал глубокое, но в некотором роде обоснованное недоверие к журналистам, но в итоге позволил мне пройтись вместе с ним. Он назвал мне день в начале июня, когда собирался выйти из Уинни в Техасе и отправиться на восток по 73-му шоссе, и сказал, что я могу пойти за ним, если сумею его разыскать, но предупредил, что снижать свой темп он не будет.

* * *

В назначенный день мы с сестрой выехали на юго-восток из Хьюстона, ища глазами пешехода на обочине. Проехав Аллигаторово болото, мы заметили его: он был белым призраком на дальней стороне шоссе и шел против движения. Мы развернулись и припарковались на обочине ярдах в пятидесяти перед ним. На подходе он помахал нам рукой. За спиной у него был синий рюкзак не больше тех, что носят с собой детсадовцы. К его ремню потрепанной синей веревкой была привязана пластиковая бутылка с водой. Под мышкой он держал сложенные треккинговые палки, в руке – видавший виды полистирольный стаканчик из-под кофе.

Когда он дошел до машины, я пожал ему руку, и он улыбнулся. В его растрепанных седых волосах проглядывали желтоватые пряди, в белой бороде – черные волоски. И волосы, и борода доходили до его воротника, где клубились, как океанские волны. На макушке у него сидела легкая белая кепка. Он снял темные очки, и оказалось, что его глаза, прищуренные на солнце, обрамлены глубокими морщинами, темными снаружи и бледными внутри. Его руки загорели лишь по запястье, а дальше кожа, скрытая манжетами рубашки, была совсем розовой.

Любое повторяющееся действие оставляет свой след, и сорок шесть дней пути наложили на Кочевника отпечаток. Он показал свои поношенные кроссовки с дырками на пальцах и стоптанными подошвами, отражающими его склонность наклоняться при ходьбе. На спинке белой рубашки, купленной за 50 центов в секонд-хенде, темнело пятно от рюкзака, напоминающее выгоревшую тень.

На самом деле его звали М. Дж. Эберхарт. Он предложил мне называть его Эбом.

Яркие пятна стекла и металла проносились мимо, поднимая горячий ветер. Эберхарт присел на задний бампер универсала моей сестры. Мы купили ему мороженое и холодной воды, и он смущенно принял подарки.

– Какое чудо, – сказал он. – Боже мой…

Не переставая улыбаться, он быстро съел рожок.

«Я слышал, что лучше отдавать, чем получать, но кто-то должен получать дары, и я научился этому», – написал Эберхарт в своих мемуарах «Десять миллионов шагов». В книге он рассказывает, как люди покупали ему еду, приглашали его в гости и просто давали ему деньги. Обычно он протестовал, но в конце концов всегда принимал подарок. Свои первые треккинговые палки – дорогие, титановые, из Германии, – он получил в подарок от хайкера, которого знал без малого три часа. Эберхарт неизменно выражал благодарность и лично, и на страницах своей книги. В «Десяти миллионах шагов» более ста раз встречаются слова «спасибо» и «благодарить».

Съев мороженое и протянув обертку моей сестре, Эберхарт налил воды в свою бутылку и наполнил кофейный стаканчик льдом. Он готов был двигаться дальше. Я обнял сестру на прощание. Она села в машину и поехала обратно, оставив нас с Эберхартом наедине с миллионом акров зеленой пастбищной земли.

– Добро пожаловать ко мне на задний двор, – сказал Эберхарт, показывая на просторы своим стаканчиком со льдом. Местность была плоской (высота над уровнем моря: одиннадцать футов), но на небе белели грандиозные облака – белый горный хребет, отрезанный от земли и воспаривший над ней.

По дороге Эберхарт рассказывал мне о своем путешествии. Сорок шесть дней назад он отправился в путь с южного конца тропы Континентальный рубеж. Он пошел на восток, по темным пустошам Нью-Мексико, через узловой город Эль-Пасо, к бесконечным серым равнинам, где гуляли пылевые вихри. Мимо в основном проезжали огромные фуры, серебристые левиафаны, которые каждые десять секунд проносились по дороге со скоростью более ста миль в час. Он научился неглубоко дышать через нос, чтобы не вдыхать выхлопные газы. Звук был оглушительным.

В Западном Техасе шоссе вытянулось в прямую линию и ушло за горизонт. Пространство и время стали играть с ним злые шутки. Он каждый день часами шагал вперед, но как будто не приближался к цели, не поспевая за далекими горами, которые отступали все дальше от него. Вдоль шоссе стояли милевые столбы, и он смотрел на каждый из них, чтобы убедиться, что числа меняются.

Ветер дул непрестанно – днем бил ему в лицо, а ночью задувал песок к нему в палатку. В попытке скрыться от него однажды он остановился на ночевку в заброшенном доме в городе-призраке и проткнул свой надувной матрас осколком стекла. Другую ночь он провел в кабинке на стоянке грузовиков. По утрам в пустыне было холодно. Каждый день он выходил на дорогу, ссутулившись, подняв капюшон пластикового дождевика и засунув руки в карманы.

Он планировал переходить от одной заправки к другой, но порой между зданиями были десятки миль. Если бы люди не останавливались, чтобы поделиться с ним водой, он мог бы умереть. Когда он вышел из пустыни, у него над головой зловеще кружили стервятники.

Не считая стервятников, по дороге он видел сплошь мертвых животных (в основном погибших на шоссе). Среди них были два чернохвостых оленя, раздавленный коралловый аспид, енот, броненосец, множество птиц и несколько мертвых койотов, почему-то привязанных к забору.

Такое характерно не только для Западного Техаса. Шоссе приспособлены для скорости и стали, а потому они убивают все медленное и мягкое. Беседуя, мы прошли черепаху, змею, броненосца, маленького аллигатора и непонятное существо – вероятно, собаку, шерсть и кости которой разлетелись в разные стороны по окружности, словно она заснула в тени ракетного двигателя.

– Сегодня нам везет на раздавленных зверей, – заметил Эберхарт.

Я спросил его, не считает ли он, что шоссе неприветливо встречают хайкеров.

– Мне нравится ходить по дорогам, – ответил он. – Смотришь города, общаешься с местными жителями. Все совсем иначе, чем в зеленом тоннеле.

Дороги всегда привлекали необычный тип странников – их можно, пожалуй, назвать стадными аскетами. В начале двадцатого века странствующий поэт Вейчел Линдсей прошел тысячи миль по американским дорогам, поклявшись жить в бедности, целибате и трезвости, проповедуя «евангелие красоты». Почти полвека спустя он опубликовал «Полезное руководство для попрошаек, особенно из поэтического братства», и Милдред Норман решила последовать по его стопам: она взяла себе имя Миролюбивая Странница и стала ходить с побережья на побережье по дорогам страны, проповедуя философию ненасилия[25]. Никто из них не носил с собой больше, чем вмещалось в карманы. Оба они полагались на незнакомцев, которые делились с ними едой и позволяли им остановиться у себя на ночь.

Миль через семь или восемь мы зашли в маленький магазин. Внутри царила чудесная прохлада. Вся комната вибрировала звуком, который казался одновременно непривычным и хорошо знакомым, и издавал его хор гудящих компрессоров и шуршащей жидкости, периодически прерывающийся стуком льда и звоном монет.

За прилавком в кресле-каталке сидела старушка с птичьим лицом. На ее костлявых руках темнели синие вены. Она поздоровалась с нами хриплым шепотом.

– Эй, как вы тут? – радостно крикнул Эберхарт. – У вас есть газировка на розлив? О да, еще как есть! Ура!

Он поднес свой грязный, побитый стаканчик к автомату с газировкой и до краев наполнил его льдом, а затем плеснул в него немного прозрачной жидкости. Он сделал большой глоток и наполнил стаканчик снова, а затем покаянно подошел к прилавку.

– Я думал, что это газированная вода. Выпил половину, а потом нажал на кнопку «Спрайта», поэтому, если я заплачу, то мне останется вот это.

– Ничего, – сказала старушка. – Я денег брать не буду.

– Просто на улице чертовски жарко, – извиняясь, пояснил он.

– Еще бы! – ответила она.

Он искренне поблагодарил ее, и мы пошли дальше.

– Видишь, это нечестно, – позже сказал он мне. – Нельзя так играть на чувствах людей. Я слишком часто этим пользуюсь.

* * *

Пока мы шли, я по кусочкам узнал всю историю о том, как М. Дж. Эберхарт стал Нимблвильским Кочевником. Он родился на плато Озарк, в «сонном» городе, где жило 336 человек. Родители назвали его Мередит, и он подчеркнул, что в те времена это было «имя для мальчиков». Он сравнивал свое детство с детством Гекльберри Финна: летом он бегал всюду босиком, ловил рыбу и катался на лошадях. Осенью – охотился на перепелок с отцом, сельским врачом.

Позже Эберхарт окончил оптопометрическую школу, женился и воспитал двоих сыновей. Они жили в Тайтус-вилле, во Флориде (Космический город, США), где он вскоре стал получать шестизначную зарплату, занимаясь подготовкой страдающих от катаракты пациентов к операциям и послеоперационным уходом. Многие из пациентов работали в NASA. Ему нравилось помогать людям восстанавливать зрение, и он гордился, что обеспечивает семью, но работа все равно казалась ему пустой. (Его особенно раздражали бесконечные объемы административной и юридической волокиты, которые, казалось, росли год от года.)

В 1993 году он вышел на пенсию и стал больше времени проводить в одиночестве на участке земли у Нимбл-вильского ручья в Джорджии. Они с женой отдалились друг от друга. Последовал тяжелый период, который растянулся лет на пять, и он сказал, что плохо его помнит. Когда позже я позвонил его сыновьям – которые много лет с ним не общались, – они сказали, что он был заботливым отцом и обеспечивал семью, но при этом часто пребывал в смятении, а выпив, погружался в мрачную задумчивость и время от времени кричал в приступах гнева (но никогда не распускал руки).

Его новый дом стоял возле горы Спрингер, на которую он регулярно поднимался. Постепенно его походы становились все длиннее: он стал систематически ходить по Аппалачской тропе, преодолевая отрезок за отрезком, и через некоторое время добрался до Пенсильвании. В 1998 году, когда ему исполнилось шестьдесят лет, он решил отправиться в свою первую «одиссею» – пройти 4400 миль от Флориды до мыса Гаспе в Квебеке по сети дорог и троп, порой преодолевая нехоженые участки пути. Незадолго до этого у него диагностировали блокаду сердца, но вопреки советам врача он решил не ставить кардиостимулятор. Сыновья решили, что он уже не вернется живым.

На тропе Эберхарт взял себе прозвище в честь нового дома у Нимблвильского ручья. Он вышел с флоридских болот и отправился на север по затопленным тропам, где темные, кишащие рептилиями воды порой доходили ему до пояса. Когда он вышел из болот, с пальцев его ног сошли все десять ногтей. До Квебека он добрался в конце октября. За прошедшие десять месяцев он испытывал медленное религиозное пробуждение, но его вера пошатнулась, когда он шел по угрюмым, холодным горам. «Боже мой! Для чего Ты оставил меня?» – спросил он, когда погода испортилась у подножия горы Жак-Картье. Но буря на время стихла, и он смог подняться на заснеженную вершину, где посидел на солнце, чувствуя «теплое присутствие милостивого Бога». Достигнув конца тропы, он вернулся на юг (пассажиром на мотоцикле друга) и напоследок прошел еще 178 миль от городка неподалеку от Майами до Флорида-Кис, где ощутил «полное и абсолютное, совершенное удовлетворение, почти достигнув нирваны».

Он вернулся домой другим человеком. Он перестал принимать душ. Перестал стричься. Он принялся безжалостно избавляться от своих вещей: за три дня он сжег почти все накопившиеся у него за жизнь книги, бросая их по одной в стоящую перед домом бочку. В 2003 году он развелся с женой. Он оставил ей свой дом и большую часть имущества, а землю, включая участок у Нимблвильского ручья, отписал своим сыновьям в доверительную собственность. С тех пор он жил лишь на социальное пособие. Если деньги к концу месяца заканчивались, он голодал. Но он получил свободу постоянно ходить по дорогам и тропам, а она казалась ему свободой как таковой. «С каждым шагом мое тело медленно, но верно избавлялось от тяжких нош, – писал он, – которые падали на тропу у меня под ногами и оставались позади».

* * *

Эберхарт остановился на обочине и вынул карту, которую хранил в пластиковом конверте. Карта покрывала не более пятнадцати миль, а весь маршрут умещался лишь на 170 картах. Он так боялся заблудиться, что на всякий случай носил с собой маленькое желтое устройство GPS, несмотря на его вес и стоимость.

Меня удивило, что, помимо GPS, он носил с собой небольшой мобильный телефон, цифровой фотоаппарат и iPod Touch (с помощью которого подключался к бесплатным беспроводным сетям, чтобы узнавать прогноз погоды, публиковать записи в онлайн-дневнике и время от времени отвечать на электронные письма).

Телефон он брал с собой по настоянию своей подруги Дуинды, его школьной возлюбленной, которая за время нашего путешествия дважды позвонила, чтобы проверить, все ли у него в порядке. Он сказал, что сначала считал телефон бесполезным грузом, но потом сломал ногу на плато Озарк – и телефон спас ему жизнь.

– Я больше не ворчу из-за телефона, – сказал он. – Мне нравится носить его с собой и каждый день говорить с ней.

Он пояснил, что «полностью сбежать» из мира технологий невозможно, но можно сделать так, чтобы «они не поглощали тебя и не захватывали контроль над твоей жизнью».

– Думаю, я неплохо с этим справляюсь, – добавил он.

Примерно на десятой миле пути Эберхарт заметил, что обочина становится уже. Он предположил, что мы приближаемся к Порт-Артуру. И правда, вскоре перед нами возник город: изломанная линия механических шпилей, извергающих белый пар, который клубился и рассеивался в синем небе.

Порт-Артур был нефтяным городом, где происходила очистка нефти, добываемой со дна залива. («Там, где нефть сливается с водой», – гласит девиз торговой палаты.) Мы прошли мимо ряда увенчанных колючей проволокой заборов, за которыми, как кости, сияли длинные белые трубы. Огромные нефтеперерабатывающие заводы напоминали футуристические архитектурные проекты Антонио Сант-Элиа. Именно здесь производилась большая часть бензина в стране, а также большая часть пластика и нефтепродуктов. Я никогда прежде ничего подобного не видел. Казалось, мы заблудились на роскошном круизном лайнере и оказались в машинном отсеке, среди закопченных механизмов, которые приводили корабль в движение.

Машины стояли в пробке – все стремились как можно скорее попасть домой. Пахло выхлопными газами.

– Как они вообще живут? – спросил Эберхарт, смотря на лица за лобовыми стеклами. – Они больше времени проводят в машинах, чем дома!

На широком перекрестке у завода Valero мы остановились возле полицейской машины, чтобы спросить дорогу. За рулем сидел полицейский, подстриженный ежиком, а рядом с ним – женщина в гражданской одежде.

– Квартала через четыре возьмите левее, – сказал полицейский. – Но держитесь главной дороги, потому что вы идете в худший район города.

Мы пошли по тротуару – и это было роскошью после пятнадцати миль, проведенных на обочине шоссе. По обе стороны стояли маленькие аккуратные дома. На парковке у магазина мужчина сидел на кузове своего пикапа и пил пиво из бутылки. В магазине снова было чисто и прохладно. Эберхарт обрадовался, увидев, что в магазине продается шесть видов замороженных буррито. Он несколько недель питался одними замороженными буррито и вошел во вкус. («Если не питаться ими на западе, совсем оголодаешь, ведь больше у них ничего нет. Буррито на завтрак, буррито на обед – кажется, они и на десерт едят буррито».) Мы сели в задней части магазина на ящиках с газировкой и стали ужинать в прохладе.

Когда Эберхарт перешел к десерту – полупинте ванильного мороженого Blue Bell, – один из продавцов попросил его подвинуться, чтобы он смог загрузить холодильник. Эберхарт извинился.

– У всех, кто к вам заходит, есть машины, чтобы посидеть, но мы путешествуем пешком, – пояснил он.

Продавец посмотрел на него с подозрением.

– Куда вы идете? – спросил продавец привычной скороговоркой носителя хинди.

Эберхарт говорил с сильным миссурийским акцентом, растягивая слова. Возникло недопонимание, и мне пришлось сыграть роль переводчика.

– Завтра мы пересечем мост и отправимся в Луизиану, – сказал Эберхарт. – К концу месяца я планирую быть во Флориде.

– Хотите установить рекорд?

– Нет, просто идем.

– Ради удовольствия?

– Ага…

– А где вы ночуете?

– У меня есть палатка.

– А моетесь как?

– Пореже, чем вы…

– Давно идете?

– Я вышел из Нью-Мексико сорок шесть дней назад.

Продавец сделал паузу и наклонил голову.

– И какой в этом смысл?

– Я хайкер – мне нравится ходить на большие расстояния. Встречать людей. Есть мороженое, – ухмыльнувшись, объяснил Эберхарт.

– Да, да…

– Это неплохая жизнь. Иногда, бывает, намокнешь в бурю…

Эберхарт порылся в кошельке и вытащил визитку, на которой красной линией был обозначен весь маршрут по континенту. Продавец задумался.

– Расскажите об этом прессе, – сказал он. – О вас напишут в местной газете.

Улыбка Эберхарта померкла.

Позже он сказал мне, что ему постоянно задают такие вопросы. Он понимал, почему люди проявляют любопытство: они считали его «полным чудаком». Конечно, им было интересно. Но он боялся самого простого вопроса: зачем?

– Можно целый день отвечать на вопросы, но на этот вопрос отвечать не хочется, – сказал он. – Знаешь, почему? Потому что ответить на этот проклятый вопрос невозможно.

* * *

Зачем мы ходим в походы? Я задавал этот вопрос многим хайкерам, но убедительного ответа так и не получил. Кажется, причин много: чтобы укрепить свое тело, чтобы наладить контакт с друзьями, чтобы погрузиться в дикую природу, чтобы почувствовать себя живыми, чтобы завоевывать, страдать, раскаиваться, размышлять и радоваться жизни. Но главное, на мой взгляд, в том, что мы, хайкеры, стремимся к простоте – мы стремимся сбежать из сада расходящихся тропок нашей цивилизации.

Одна из главных прелестей тропы в том, что вариантов у тебя немного. Каждое утро их только два: идти дальше или бросить эту затею. Когда решение принято, все остальные (чем питаться, где спать) принимаются сами собой. Детям Страны Возможностей, вечно страдающим от того, что психолог Барри Шварц назвал «парадоксом выбора», новообретенная свобода от выбора дарит огромное облегчение.

Эта форма свободы любопытна – она одновременно увеличивает и уменьшает количество вариантов, доступных человеку. Провозгласив независимость от Англии, Америка объявила себя домом одиноких, свободных людей. Пешие прогулки всегда символизировали это неприкаянное состояние. Торо написал, что только если «ты готов покинуть отца и мать, брата и сестру, жену, ребенка и друзей, чтобы никогда не увидеть их снова, только если ты отдал долги, составил завещание, решил все дела и стал свободным человеком, только тогда ты готов отправиться в путь». Именно этот отказ от всего делает ходьбу освобождающей. Шагая, мы приобретаем больше, имея при этом меньше.

* * *

Мы переночевали на поросшей травой обочине в нескольких кварталах от магазина. Я натянул гамак между электрическим столбом и забором из рабицы, на котором висела табличка «Осторожно! Легкие углеводороды». Когда село солнце, над темными заводами зажглись оранжевые и зеленые шары. Над башней в отдалении взвился столб пламени.

На следующее утро мы проснулись под звуки сирен и пение птиц. На траве, гамаке и палатке блестела роса. Летали комары.

– Здравствуй, новый день, – сказал Эберхарт, потягиваясь. – Старый хрыч снова на ногах.

Сначала мы пошли медленно. Он сказал, что ему нужно хотя бы полчаса, чтобы прийти в форму и унять спазмы в спине.

– Каждое утро кажется, что сегодня они не прекратятся, – пояснил он. – Но они все равно отступают.

У очередного нефтеперерабатывающего завода он остановился, чтобы сделать снимок.

– Похоже, он творит собственные облака! – сказал он.

Эберхарт отличался от многих хайкеров, которых я встречал, своей редкой любовью к человеческим средам. Снимая пейзажи, хайкеры в основном стараются сделать так, чтобы в кадр ни в коем случае не попали провода. Но Эберхарт сказал, что стоит только признать, что провода будут на каждом снимке, как фотографии станут гораздо лучше.

Проблема, по его мнению, заключается в том, что хай-керы привыкли разделять жизнь на отдельные сегменты: здесь – природа, там – цивилизация.

– Но стены между этими сегментами воздвигаются искусственно, – отметил Эберхарт. – Мы сами их строим. Если человеку нужно посмотреть на Олимп, чтобы найти гармонию, спокойствие, умиротворение и смысл жизни, значит, жизнь его покинула! Ведь все это есть и на главной улице Сиэтла. Я пытался сломать эти стены, чтобы избавиться от сегментации в собственной жизни и научиться видеть гармонию и радость в чертовых пробках, по которым мы шли вчера.

Эберхарт гордился своим традиционализмом и поразился, когда я сказал ему, что в этом отношении он идет в авангарде философии энвайронментализма. В последние двадцать лет такие представители постмодернистского энвайронментализма, как Уильям Кронон, ниспровергают учения Мьюра и Торо, утверждая, что природа как отдельный от человеческой культуры мир представляет собой не более чем образ, лишенный содержания, а следовательно, и смысла. Кронон считает, что такое разделение не только отчуждает нас от собственной планеты, но и скрывает, что мы, по сути своей, животные, скопления клеток, коллективные и связанные друг с другом живые существа. Все организмы постоянно меняют наш мир таким образом, чтобы он лучше отвечал их нуждам: термиты строят термитники, слоны валят деревья, побеги кудзу оплетают покинутые дома, а пастухи и овцы вместе утаптывают траву. То, что мы называем природой, во многом становится результатом этих мелких изменений и корректировок. Нет ни какой-либо единой сущности, ни первобытного состояния, которое можно выделить и назвать «природой», поскольку природа – это все и ничего.

Многие умные и сознательные люди полагают, что человечеству стоит вернуться к более естественному образу жизни, от которого мы отказались на каком-то этапе в прошлом. Но Кронон отмечает, что приравнивать природное к хорошему ошибочно, ведь понятие природы иллюзорно, а подобное сравнение контрпродуктивно. «Говоря о „природном подходе“, мы подразумеваем, что другого подхода быть не может», – отметил он. Называя нечто естественным – а потому «натуральным, основополагающим, независимым, не подлежащим обсуждению», – мы мешаем осмысленному разговору о том, каким должен быть мир.

На восточной границе Порт-Артура мы перешли через мост, перекинутый через реку на зеленый остров. На дальнем конце моста стоял знак «Добро пожаловать на Остров Удовольствий». Там были лодки, рыбацкие пирсы, поле для гольфа, деревянный замок и кемпинг для автодомов. Мы дошли до рыбацкого магазина и остановились на завтрак. Эберхарт протянул удивленной продавщице визитку. С ее позволения мы растянули во дворе свои мокрые тенты. Пока они сохли, мы сидели в тени за столом для пикника. Эберхарт съел булку с сыром и выпил кофе. Он казался очень довольным.

– Знаешь что, Роб? – вдруг сказал он. – Когда для счастья многого не нужно, становишься гораздо счастливее.

Он немного подумал.

– Знаешь, когда видишь ребенка, его лицо так и светится невинностью? Она пропадает, когда мы вырастаем, и возвращается к нам лишь в старости и дряхлости. Но порой все же замечаешь эту невинность в людях. Им даже не приходится говорить – все написано у них на лицах. У них есть внутренняя радость, внутренний покой. Надеюсь, ты видишь проблески этого у меня на лице.

Он сидел без очков и серьезно смотрел мне в глаза.

– Взгляни на меня – видишь ее или нет?

Я внимательно посмотрел на него, несколько смущенный прямотой вопроса. Он и правда светился – у него были румяные щеки и ясные и честные глаза. Но мне показалось, что я заметил и кое-что еще – легкий налет давнего гнева, который ему приходилось подавлять. Казалось, его умиротворенность только зарождалась и была такой хрупкой, что мне было страшно проверять ее на прочность.

Решив уйти от ответа, я задал новый вопрос: постоянна эта умиротворенность или ее приходится непрестанно поддерживать?

– Работать приходится каждый день, – сказал он. – Это ежедневное странствие, которое подразумевает постоянное обновление. Отпустив себя, я сегодня был бы жалок. Покой, которым я наслаждался последние несколько лет, непостоянен. Он может исчезнуть в любую секунду.

Мы свернули тенты, задубевшие на солнце. Когда мы пошли дальше, рюкзаки стали казаться легче. Дорога привела нас в болото. Ветер незаметно обдумал мокрую траву. Эберхарт остановился и наклонил голову, чтобы прочесть молитву, которую написал сам. Он читал ее нараспев, как старый поэт-ковбой, и его голос звучал туманной искренностью.

Господь, направь меня тропою придорожной,

Скажи, что я должен пройти,

Взвали на меня груз большой и тяжелый,

Я все постараюсь снести.

Ты дай мне терпенья, и дай Ты мне сил,

Затем отпусти – я пойду.

Как ослик с поклажей печально ходил,

Как бык вспахивал борозду.

И там, на дороге, я встречусь с Тобой,

Найду я Твой свет и Твою красоту.

Веди меня дальше тропою простой,

Веди по дороге к добру.

А если в итоге Тебя подведу,

Дай всем знать: пытаться был рад,

Коль отрину Тебя на свою я беду,

Стану снова ничтожен и слаб.

Благословен день Твоего суда,

Благословенна милость мне дана,

Благословен мой путь, тебе хвала,

Благословенна придорожная тропа.

Он сказал, что молитва пришла к нему в один день, когда он пересекал континент от мыса Хаттерас в Северной Каролине к полуострову Пойнт-Лома в Калифорнии. Он записал молитву на диктофон, который носил с собой, и расшифровал запись, добравшись до дома. Он не без гордости отметил, что останавливался, только чтобы посмотреть незнакомые слова в словаре.

Когда мы дошли до границы с Луизианой, стало жарко. Рубашка Эберхарта стала просвечивать розовым. В одном из магазинов по пути я наполнил свою бутылку водой из-под крана. На улице, открыв ее, чтобы сделать глоток, я поморщился: вода пахла керосином. Эберхарт сказал, что в этих краях такое случается.

– В прошлых двух-трех местах мне сказали: «Слушай, ты это пить не станешь», – объяснил он. – Одна женщина даже предложила: «Просто подойди к холодильнику и возьми бутылку воды». Вода здесь мерзкая на вкус.

Хотя Эберхарт практически жил на улице, его, похоже, не слишком печалило загрязнение окружающей среды. Конечно, он его не поддерживал, но скептически относился к попыткам ужесточить законы об охране природы. Он считал личную свободу неприкосновенной, поэтому все, что могло ее ограничить, казалось ему опасным.

– Бог поселил нас на земле, чтобы она давала нам средства к существованию, – пояснил он. – Нефть – природный ресурс. Так что да, в конце концов мы ее израсходуем. Но будем надеяться, что, прежде чем это случится, им удастся расщепить молекулу водорода, а потом, черт возьми, мы снова отправимся на Луну! Но что нам делать до тех пор? Неужели мы должны достать плуг, впрячь в него лошадь, построить деревянный дом, отапливать его дровами и сражаться с индейцами? Что нам делать? Господь ведь дал нам все эти ресурсы.

Я сказал ему, что меня удивляют его слова. Его минималистический образ жизни наталкивал на мысль, что он рекомендует и другим оставлять на планете меньше следов.

– Я с радостью об этом поговорю, но навязывать тебе свой образ жизни я не стану, – ответил он. – Вот что происходит… Все это мне навязывают. Мне это претит. Мне все это противно. Если я хочу купить самолет и заправить его тысячью галлонов топлива по пятьдесят долларов за галлон, и если у меня есть деньги на это, отцепитесь от меня!

Последовала долгая – и порой ожесточенная – дискуссия о роли государства. Однако, пока мы обсуждали это, я понял, что наши разногласия носят не столько политический, сколько эпистемологический характер: у нас не просто не сходились взгляды на решение проблемы – мы вообще не могли прийти к единому мнению о ее существовании. Эберхарт считал, что энвайронмен-тализм «политизирован и исковеркан» людьми, перед которыми стоит двойная цель: усилить контроль государства над гражданами и поставить человека выше Бога. Он утверждал, что в этом виноват и дарвинизм. Он обвел рукой открытый простор.

– Если встать и посмотреть на поля, ты увидишь в них порядок. Можно сказать, что это просто хаос, и все же это не так. Порядок есть. И установил его не Дарвин.

Я огляделся. По обе стороны дороги росла высокая болотная трава, которая пробивалась сквозь забор из колючей проволоки и наклоняла столбики. В траве жило множество насекомых, рептилий и птиц. Смотря на эти поля, Эберхарт видел божественное творение, преисполненное смысла, прекрасно продуманное и окруженное любовью. При этом я, смотря на то же поле, видел чудо эволюции – бесконечно сложное скопление частиц, клеток, тел и систем, которые соперничали и сотрудничали, рождались и умирали, способствуя сохранению собственного рода, но постоянно пребывая в движении. Я попытался взглянуть на поле его глазами, а затем снова посмотрел на него своими. Оба образа были по-своему прекрасны – и даже восхитительны.

– Я верю в Творца, верю в жизнь после смерти, верю в Святой Дух. Я верю во все это так глубоко, как вообще возможно, – сказал он. – Обрати внимание, я не утверждаю, что ты не прав. Ты можешь верить во что хочешь, но у меня есть право верить в то, что я хочу. Чего ожидать от старика, который вырос в религиозном обществе, где все знали, что такое хорошо и что такое плохо?

К этому времени жара заключила нас в душные объятия. Мухи запутывались у Эберхарта в бороде. Стало слишком жарко, чтобы спорить, а нам предстояли долгие мили пути, поэтому воцарилось неловкое молчание. Мы оба обрадовались, когда добрались до следующей остановки в ресторанчике на стоянке грузовиков и уселись на прохладные пластиковые стулья. Семья из четырех человек отдала нам остатки луковых колец, картошки фри и половину бургера. Через пять миль мы остановились в следующем кондиционированном оазисе. За соседним столиком сидела мать с двумя неугомонными сыновьями. Мальчишки молча уставились на Эберхарта, когда он прошел мимо, но быстро забыли о нем и продолжили мучить друг друга.

Уставшая мать, которая помогала в магазине, сказала нам, что по этим краям с 2005 года прошло два урагана и магазин оба раза затапливало. Страховку от наводнения больше не оформляли, поэтому каждый раз при приближении урагана они складывали все товары в грузовик и пытались обогнать стихию.

– Но потом вы все равно возвращаетесь? – с любопытством спросил Эберхарт. – Невероятно.

Женщина объяснила, что ураганы не предсказать.

– Они приходят бессистемно.

Прошлый ураган оставил ее велосипед на лужайке – ровно там, где он и лежал, – но старую стиральную машину забросил в болото за домом. Сидя там, я представлял, как живется людям в таких нестабильных и сложных условиях. Интересно, я бы в таком случае поверил в мстительного и капризного Бога или убедился бы, что Бога нет?

Однажды я читал исследование, в котором говорилось, что именно в этом округе Луизианы – который, по прогнозам ученых, сильно пострадает от подъема уровня моря и учащающихся штормов, – более половины жителей не соглашалось с мнением научного сообщества о том, что человеческая деятельность меняет климат. Эберхарт тоже был настроен скептически. («Здесь нужна слепая вера», – отметил он.) И правда, пока я сидел там, где регулярно бушевали ураганы, мне слабо верилось, что мы, крошечные человечки, можем радикально изменить планету, которая вечно швыряет нас из стороны в сторону, как муравьев. Словно мы обидели одного из богов.

Мы все дети ландшафтов. Сначала мы узнаем о мире там, где растем, и этот мир оказывает влияние на наш язык, наши убеждения и ожидания. Я вырос на берегу озера Мичиган, среди глубоких оврагов и стриженых лужаек, где человеческий гений изменил русло реки Чикаго и превратил прерии в кукурузные и бетонные поля. Эберхарт вырос на северо-востоке Озарка, в суровом краю, где странствовал Мериуэзер Льюис и орудовал Джесси Джеймс. Там некогда добывали свинцовую руду, которую возили на быках, пока она не иссякла и людям не пришлось возделывать кислую почву, чтобы хоть как-то прожить. Эта женщина с детьми жила в месте, где летом или осенью нагрянувшая без предупреждения туча могла перечеркнуть их жизни.

Когда мы покинули магазин, солнце клонилось к горизонту. Мы пошли по обочине, надеясь найти сухое место для ночевки. Сначала мы осмотрели участок за стоящей на сваях пожарной частью, а затем – за кладбищем «Вход в долину». За могилами Эберхарт заметил небольшой островок виргинских дубов. Он ловко перепрыгнул через колючую проволоку и пригнулся, чтобы пройти под узловатыми ветвями.

– Красота! – крикнул он.

Дубы образовали тенистую рощу, устланную изящными шуршащими листьями. Мы быстро разбили лагерь и укрылись в своих нейлоновых коконах, спасаясь от тучи комаров. Я вспомнил слова Ламара Маршалла о том, что стиль Эберхарта «противоречит чертовой сути пребывания в лесу». Мы нашли уголок дикой природы, где мало кто вообще ночевал, и этот уголок был чудесен. «Человек с чистым сердцем и открытым разумом найдет природу в любой точке земли, – сказал поэт Гэри Снай-дер. – Планета – дикое место и всегда таким останется».

* * *

Концепция дикой природы, по мнению Уильяма Кронона, также иллюзорна. Он пишет, что дикую природу слишком часто считают райским уголком, где можно спастись от современного мира, – «tabula rasa, которая предположительно существовала до того, как мы начали оставлять свои следы в этом мире». Это наша фантазия и наш запасной план: мы прощаем загрязнение местных водоемов, пока Йеллоустоун остается в первозданном виде. «Представляя, что наш истинный дом находится в дикой природе, – пишет Кронон, – мы прощаем себя за дома, где живем на самом деле».

Но Кронон утверждает, что в отличие от понятия «природы», которое сужает наши представления о мире, понятие «дикой природы» может их расширить. В дикой природе мы видим мир поразительной сложности, который существовал до нас и всегда будет упорно противостоять нашим попыткам его упростить. «Напоминая нам о мире, который создавали не мы, – пишет Кронон, – дикая природа учит нас безграничному смирению и уважению при столкновении с другими существами и самой землей». (И этот урок, по мнению Кронона, «важен не только для людей, но и для (других) природных объектов». Таким образом, его «дикая природа» и «чувство сопричастности» Шелера оказываются, как ни странно, родственными понятиями.)

На ферме земля в узком смысле определяется тем, какую выгоду она приносит фермеру: он видит не более чем злаки, почву, грозовые тучи, вредителей и долги. Но определяющая характеристика дикой природы – ее необузданность: это земля, которую мы оставляем дикой. Дикая природа всегда была там, за забором, а не здесь, не дома. Она открыта всем и никому не принадлежит. Никто не может утверждать, что изучил ее полностью. Многие годы она служила домом всевозможным пророкам, исследователям, аскетам, отверженным, бунтарям, беглецам и чудакам. Одни, как Мьюр, считали ее священной; другие, как пуритане, находили ее ужасной. Но никто не может надеяться полностью постичь ее: она навсегда останется за пределами нашего понимания. Возможно, именно поэтому дикая природа, воспетая Торо, – «эта бескрайняя, неукрощенная, грандиозная Мать», – сумела сохранить свою необыкновенную силу в нашем секуляризованном и постнатуралистическом обществе. Хоть на заснеженной вершине, хоть в тенистой роще – в дикой природе и сам я, и Эберхарт, какими бы разными мы ни были, чувствуем, как на нас проливается всепроникающий свет.

В диких местах в голову приходят дикие мысли. Там мы прикасаемся к границам непознанного и позволяем другим живым существам жить по-другому. В конце своего очерка о дикой природе Кронон делает смелый вывод, что нам необходимо понять, как вдохнуть это чувство дикости в человеческий ландшафт – например, разглядеть дикую сущность деревьев у себя во дворе, – и переосмыслить свое представление о дикой природе таким образом, чтобы в ней нашлось место и для нас. По его мнению, следующий прорыв в нашем экологическом сознании произойдет, когда мы «отыщем золотую середину и включим все эти вещи, от города до дикой природы, в понятие „дом“».

* * *

Следующий день был моим последним с Эберхартом. Вскоре после рассвета мы вышли на дорогу и продолжили свой путь на восток. Раскаленные серые небеса давили на землю. Где-то горело болото. Слева от нас раскинулись просторные пастбища. На небольшой высоте над ними летал вертолет, распылявший химикаты. Справа, со стороны залива, надвигались мрачные грозовые тучи, которые тянули к нам свои серые щупальца.

Через десять миль, в терзаемом штормами городке Холли-Бич, я планировал сесть на попутку, чтобы вернуться в Хьюстон с группой датских туристов, за час преодолев все расстояние, которое мы прошли за три дня. Но тем утром конца путешествию было не видно, а ноги у меня болели. Непрерывная ходьба по ровной дороге утомляет тело так же, как работа на заводе. Каждый день одно и то же действие повторяется почти без изменений тысячи раз. Боль возникает в неожиданных местах: ноют задние поверхности коленей, подошвы ног.

Но Эберхарту все было нипочем. Он шел, ссутулившись и слегка подволакивая правую ногу, но его темп с самого начала был удивительно ровным: три мили в час, хоть засекай. Время от времени он останавливался, наваливался на треккинговые палки и встряхивал сначала одну ногу, а затем другую, чтобы расслабить мускулы. Днем, чтобы облегчить боль, он глотал горстями аспирин и мультивитамины.

В его возрасте – с его опытом, – было удивительно, что он вообще еще может ходить в такие походы. В своих путешествиях он ломал четыре ребра, берцовую кость и лодыжку. У него случались ужасные приступы опоясывающего герпеса и абсцессы зубов. Шагая по свету, он сталкивался с немыслимыми ужасами. Однажды в Канаде в него ударила молния. Чтобы я представил себе его ощущения, он предложил мне представить, как меня обливают бензином, а затем касаются зажженной спичкой.

– Вот так и происходит – ВУШ, – пояснил он. – Никакой вибрации, ничего. Она просто проходит насквозь.

Он сказал, что в молодости он был выше меня, ростом почти шесть футов, но с годами его позвоночник сжался.

– Я усыхаю, – сказал он. – Сжимается тело, разум, словарный запас… Способность поддерживать нить рассуждений не то чтобы исчезла полностью, но уже не столь хороша, как десять лет назад. Отчасти дело в том… – Он вдруг замолчал. – Смотри, какая штука! – воскликнул он, наклоняясь, чтобы поднять погнутую вилку. – Только взгляни на нее! Разве она не красивая?

Одним из его хобби было коллекционирование столовых приборов, найденных на обочине. Он надеялся однажды составить полный набор «плоских приборов», в который вошло бы по восемь расплющенных вилок, ложек и ножей.

Пока мы шли, он подбирал и другие блестящие вещи: монеты, ключи, камешки, жетоны с автомоек, батарейки для слуховых аппаратов. Когда мы доходили до почтового отделения, он отправлял все сестре, дома у которой стояли две банки для находок.

Меня удивляла его привычка подбирать всякий мусор. Возможно, так проявлялась ирония судьбы. Во всем остальном он был фанатичным минималистом. Даже в последние годы дома он старался избавиться от всего лишнего. У него было не больше вещей, чем он мог уместить в свой пикап. В подвале у сестры также стояла картонная коробка с памятными безделушками, фотографиями и несколькими предметами, которые принадлежали его родителям. Он сказал, что собирается с силами, чтобы выбросить и эту коробку, но отказаться от детских привязанностей «очень и очень нелегко».

– Я говорю друзьям: с каждым годом у меня становится все меньше вещей, а сам я становлюсь счастливее. Интересно, что я почувствую, когда у меня не останется ничего? Так мы появляемся на свет и так с него уходим. Я просто решил подготовиться заранее.

Через несколько минут Эберхарт остановился на перекрестке с проселочной дорогой, чтобы показать мне содержимое своего рюкзака. Он разложил все на земле. Там был брезентовый тент, спальный мешок, туристический коврик, маленький пакет с электроникой, намек на аптечку, пластиковое пончо, карты, ультралегкие штаны из плащевки и кучка металлического мусора. Все ткани были легкими, как паутинка: порыв ветра вполне мог унести большую часть его вещей прочь.

Раньше он готовил на крошечной дровяной печке собственного изобретения, но отказался от этого. Он перечислил еще несколько вещей, которые брал с собой в первый поход, но впоследствии выкинул из рюкзака. Он сменил тяжелые кожаные ботинки на беговые кроссовки. Вместо полуторакилограммового рюкзака на раме стал носить с собой безрамный рюкзак, который весил всего 200 граммов. Синтетический полуторакилограммовый спальный мешок он заменил четырехсотпятидесятиграммовым пуховым (со срезанными молниями). Отказавшись от зубной щетки, он пользовался деревянной зубочисткой. Он не брал с собой ни запасные носки, ни запасную обувь, ни запасную одежду. Он не носил в рюкзаке ни книг, ни тетрадей. У него не было даже туалетной бумаги. (Вместо этого он пользовался ближневосточным методом, то есть подмывался. Когда воды было мало, он подмывался собственной мочой, которую затем смывал небольшим количеством воды.) В его аптечке лежали несколько пластырей, горстка аспирина и старый скальпель.

По его словам, чтобы облегчить рюкзак, нужно избавиться от страхов. Каждая вещь, которую человек носит с собой, символизирует определенный страх – страх травмы, дискомфорта, скуки и нападения. «Последние крохи» страха, от которых не могут избавиться даже самые минималистичные хайкеры, связаны с голодом. В результате большинство людей носит с собой «чертовски много еды». У него в рюкзаке не завалялось даже шоколадки на крайний случай.

Ранее я спросил его, боится ли он смерти. Он покачал головой.

– Это вряд ли, – бросил он.

Он сказал, что в лесу умерли его дед (от сердечного приступа на охоте) и отец (в результате несчастного случая с бензопилой во время заготовки дров), а сам он «над этим работает».

– Я давным-давно отбросил страхи и беспокойства о пребывании в дикой природе, – пояснил он. – Я хожу давно и далеко, все время один, и никогда я не чувствовал себя спокойнее и защищеннее. Здесь моя стихия. И дело не в притоке адреналина. Я просто позволяю жизни идти своим чередом.

Пока я рассматривал его снаряжение, у меня в голове крутился один вопрос. В конце концов я преодолел смущение и спросил: правду ли говорят, что он удалил себе все ногти на ногах?

Он улыбнулся.

– Конечно, – ответил он.

Он сел, снял потрепанные кроссовки, а затем стянул с себя носки и обнажил совсем белые щиколотки. У него были длинные и узловатые розовые пальцы, покрытые желтыми мозолями. Присмотревшись, я понял, что слухи не врут: ногтей у него действительно не было, не считая нескольких фрагментов, которые все же пытались вырасти.

Эберхарт сказал, что всякий раз, когда люди сомневаются в его приверженности той жизни, которую он выбрал, или высмеивают его путешествия, он снимает обувь и показывает им свои ноги.

– Можешь представить, каково это – вырвать ногти с корнем, а затем почувствовать, как пальцы обливают кислотой, чтобы ногти не выросли снова? – спросил он. – Представляешь, каково это? Думаешь, это просто шутка?

* * *

Вернувшись домой, я стал следить за продвижениями Эберхарта, читая записи в его онлайн-дневнике, которые он время от времени публиковал. Одним вечером он добрался до конца своего пути во Флориде, где опустился на колени у фонаря и прочитал молитву благодарности. Он сказал мне, что это его последний долгий поход. Но следующим летом он прошел всю Орегонскую тропу, а позже – Калифорнийскую и Мормонскую тропы. Когда мы говорили в последний раз, он сказал, что собирается пройти по тропе Пони-экспресс от Миссури до Калифорнии. Он шагал и шагал, пока его несли ноги.

Один из любимых поэтов Эберхарта, Роберт Сервис, написал:

Как много путей в этом мире, истоптанных множеством ног;

И ты, по пятам за другими, пришел к развилке дорог.

Путь легкий сияет под солнцем, другой же – тосклив и суров,

Но манит тебя все сильнее Пути Одинокого зов.

Порою устанешь от шума, и гладкий наскучит путь;

И ты по нехоженым тропам шагаешь – куда-нибудь…

Путь часто в могилу ведет – не забудь; всегда он к страданьям ведет;

Усеяли кости друзей этот путь, но все же тебя он влечет.

А после – другим по костям твоим идти предстоит вперед.

С друзьями распрощайся ты, скажи любви: прощай;

Отныне – Одинокий путь, до смерти, так и знай[26].

Ханьшань тоже искренне писал не только о прелестях, но и о тяготах простой жизни. Он жалел свое бренное тело, которое тосковало по чудесной еде, оставшейся в прошлом (жареной утке, свиных щечках, парном поросенке с чесноком), и оплакивал умерших друзей. Как и Эберхарт, он покинул своих жену и сына, чтобы бродить на свободе. Отголоски этого решения слышны во всех его сочинениях: он с любовью вспоминает «агуканье» маленького сына и видит во сне, как возвращается к жене, которая его больше не узнает. Горькие сожаления омрачают даже самые светлые его воспоминания. «Разве мог я узнать в тени сосен, что скоро буду сидеть, обхватив колени, на холодном ветру?» – писал он.

Читая эти строки, я думал об Эберхарте, который накануне восьмидесятилетия спал на твердой земле. («О мое старое, костлявое, измученное артритом тело, – писал он в своем дневнике одной холодной ночью в пустыне Западного Техаса. – Скоро я услышу его жалобы, можно в этом не сомневаться».) Вот что остается, когда рассеивается туман романтики. Такова цена свободы. С каждым годом одинокая, аскетичная жизнь становится все тяжелее. «Наверху, – писал Ханьшань, – тропа становится круче». И все равно он и не думал с нее сворачивать.

Я отправился на поиски Эберхарта, современного кочевника, чтобы посмотреть, какой стала бы моя жизнь, если бы я выбрал простоту, которую дает путешествие по длинной тропе. Шагая вместе с ним, я увидел плюсы и минусы жизни, сведенной к единой цели, ведь чем острее лезвие, тем более хрупок клинок. Эберхарт выбрал путь максимальной свободы, ради которого отказался от комфорта, товарищества и безопасности: ему приходится спать на земле, но спать при этом он может где угодно. Если он заболеет или получит травму, он вполне может умереть, но в таком случае он хотя бы умрет под открытым небом.

«Приятно быть свободным, – писал Олдос Хаксли, который, как и Эберхарт, годами не имел ничего, кроме автомобиля и нескольких книг. – Но должен признаться, что порой я жалею, что не сковал себя цепями. В такие моменты я мечтаю о доме, полном вещей, об участке земли с разбитым садом; мне кажется, что мне бы понравилось близко познакомиться с одним маленьким местом и его обитателями, которых я знал бы годами, всю свою жизнь. Но невозможно сочетать несочетаемое. Если человек желает свободы, ему приходится жертвовать преимуществами оков».

Иными словами, свобода имеет свои ограничения. Отказываясь от того, что Ханьшань называл «связями с миром», человек испытывает облегчение: он освобождается от работы, от необходимости постоянно поддерживать в порядке дом, даже от обязательств перед друзьями и родственниками. И все же не стоит забывать, что именно эти связи часто придают нашей жизни смысл и защищают нас от бед. Без жертв здесь не обойтись.

Даже если нам не нравится такой выбор, пристрастие этих людей к свободной жизни ставит перед нами тревожный вопрос: что для нас имеет наибольшую ценность? Есть ли в нашей жизни то, что нам столь же дорого, как Эберхарту и Ханьшаню дорога их свобода? И чего мы готовы лишиться, чтобы это заполучить? А с чем мы расставаться не готовы? И что это говорит нам о том, что на самом деле имеет для нас наибольшую ценность?

* * *

Старость приносит и другую свободу – свободу от сомнений, страхов и метаний юности. Старики могут обернуться назад и увидеть непрерывную последовательность собственных решений и сеть призрачных не-пройденных путей. Хайдеггер, обитавший в лесу философ, очарованный земной мудростью «полевой дороги» и «лесной дороги», подобным образом описывал собственную жизнь. За три года до смерти он написал своей подруге Ханне Арендт: «Глядя назад на весь путь, можно увидеть, что по дорогам нас ведет невидимая рука, и мало что, по сути, зависит от человека». Однако он смог сделать этот вывод только в ретроспективе. Судьба – оптическая иллюзия. С точки зрения тридцатилетнего человека вроде меня, жизненный путь все еще полон ответвлений и возможных тупиков.

И мы снова возвращаемся к главному вопросу: как нам выбирать путь в жизни? Какие повороты делать? Куда стремиться?

Если человек может ответить на эти вопросы, проявив определенную дальновидность, мы назовем его мудрым. Именно мудрость – не ум, не смекалка, даже не моральная добродетель, а мудрость, – ведет нас сквозь неизвестность. Возможно, слово «мудрость» кажется вам избитым. (Лично мне именно так и кажется.) Как отметил философ Джим Холт, в последние десятилетия оно потеряло популярность среди философов: в «Рутледж-ской философской энциклопедии» говорится, что «мудрость почти полностью пропала с философской карты». Древние философы определяли мудрость как способ «максимизировать благодетель». Но современные философы отказываются от обсуждения мудрости, считая ее «преисполненным ценности понятием». «Дело не в том, что мудрость пугает философов или навевает на них скуку, – пишет Холт. – Они просто пришли к выводу, что не существует единственно верного баланса элементов, составляющего „благо для человека“, а потому не существует и единой ценности, которую мудрость могла бы максимизировать».

Он продолжает:

Допустим, вы разрываетесь между тем, чтобы посвятить свою жизнь искусству (скажем, став пианистом), и тем, чтобы помогать другим (скажем, окончив медицинский институт и вступив в организацию «Врачи без границ»). Как принять решение? Невозможно провести сравнение между творческой деятельностью и моральной добродетелью, и это лишь две из множества несоизмеримых ценностей, которые существуют в человеческой жизни. Может, вы спросите себя, какой выбор принесет вам больше счастья в будущем? Толку от этого тоже немного, ведь выбранный вами путь повлияет на становление вашей личности и ваши предпочтения, а следовательно, если вы будете опираться на удовлетворение этих предпочтений при принятии решения, то попадете в замкнутый круг.

Полагаю, пора вернуться к вопросу мудрости, но подойти к нему с другого угла. Как отмечает Холт, дать определение мудрости весьма нелегко, но мне кажется, что мы можем описать ее как «совокупность проверенных временем способов выбирать, как жить». Время здесь играет ключевое значение. Не зря мудрость тысячелетиями во всех культурах считалась уделом стариков и старых книг. Неслучайно и то, что многие транс-культурные маркеры человеческой мудрости (терпение, хладнокровие, прозорливость, милосердие, самоконтроль, умение справляться с неопределенностью) – это именно те качества, которых не хватает детям. Мудрость – это совокупность интеллекта и опыта, результат проверки убеждений реальностью. Пытаясь решить проблему, человек порой достигает успеха, а порой ошибается и затем исправляет свои ошибки. Со временем он учится, меняется, растет. Иными словами, мудрость – это форма здравомыслия, которая эволюционирует в течение жизни.

Ошибочно полагать, что мудрость обязательно включает в себя субъективные ценности (например, обязательно ставит моральную чистоту выше художественного таланта – или наоборот). Мудрость – это способ, которым сущности добиваются своих целей, то есть получают силу, творят красоту или помогают другим. Мудрость – структурное, а не нравственное понятие. (Так, Макиавелли был очень мудрым и весьма безнравственным ёglio di puttana.) Я бы даже сказал, что все старые вещи приобретают определенную мудрость. Если присмотреться, есть мудрость деревьев и мудрость водорослей, мудрость гор и мудрость рек, мудрость планет и мудрость звезд. Эта книга – возможно, неочевидным и косвенным образом, – посвящена поиску мудрости троп. Именно мудрость нужна, чтобы достигать целей, двигаясь по незнакомому ландшафту, будь это песчаное морское дно, новая сфера знаний или вся человеческая жизнь. Это глубоко человеческая, глубоко животная мудрость – и она оказывает гигантское влияние на наше личное и коллективное будущее.

Мудрость измеряется функциональностью. Тропинки, которые удовлетворяют тех, кто по ним ходит, используются снова и снова, а нахоженные тропинки сохраняются на века. Эти качества, которые приводят к более частому использованию и большей долговечности, естественным образом становятся сутью мудрости тропы. Одна из причин, по которым тропы столь важны для современной человеческой ситуации, заключается в том, что они придерживаются широких взглядов: мудрая тропа может привести кого угодно куда угодно. И все же не все тропы одинаково мудры, а отсутствие дискриминации нельзя приравнять к радикальному релятивизму. Любой человек, который ходит по лесам, сможет подтвердить: некоторые тропинки просто лучше. Можно поинтересоваться: есть ли характеристики, которые присущи всем мудрым тропам, то есть тем тропам, которые со временем совершенствуются?

Я сделаю предположение – и надеюсь, в будущем его улучшат. На мой взгляд, мудрейшие из троп объединяет баланс трех ценностей: износостойкости, эффективности и гибкости. Если тропа обладает лишь одним из этих качеств, долго она не просуществует: чересчур износостойкая тропа станет слишком стабильной и подведет, когда условия изменятся; чересчур гибкая тропа станет слишком зыбкой и со временем размоется; а чересчур эффективная тропа станет слишком простой, а потому лишится необходимой прочности. Например, муравьиные тропы, отмеченные феромонами, прекрасно сочетают износостойкость и гибкость: они существуют достаточно долго, чтобы привести других муравьев к еде, но исчезают достаточно быстро, чтобы могли сформироваться новые тропы. И муравьи всегда находят самую эффективную тропу, но затем мудро укрепляют ее дублирующими ответвлениями, чтобы создать запасной маршрут на случай, если лучшая тропа вдруг подведет. В результате появляется тропа, которая оказывается проверена не только временем, как мы часто говорим, но и миром. А точнее, эта тропа постоянно проверяется миром и адаптируется к его меняющимся условиям.

Даже не говоря об этом, люди испокон веков использовали мудрость троп. Наука, технологии, истории – все они мастерски применяют гибкую мудрость троп. Чтобы формировать представления о мире, мы часто берем пример с преисполненных мудрости троп муравьев: мы проверяем множество теорий в сложном мире, а затем выбираем наиболее эффективные из них. Хорошие тропы сохраняются, плохие – исчезают, и постепенно мы работаем все лучше.

Именно руководствуясь мудростью троп, мы лучше всего ориентируемся в мире расходящихся тропок. Так, гипотетический человек Холта вполне мог бы изучить обе тропы, прежде чем принимать судьбоносное решение. Он мог бы преследовать обе цели, попеременно проверяя каждый путь (скажем, часами играть на пианино и изучать азы медицины), чтобы понять, какой из них лучше подходит ему по способностям и какой предпочтительнее для него самого. Холт подчеркивает, что его цели и ценности изменятся в зависимости от того, какой путь он выберет. Позволим ему изучить оба пути и посмотреть, какое влияние каждый из них оказывает на него. Если одна цель окажется недостижимой, если стремление к ней не принесет человеку удовлетворения, он вполне может переключиться на другую или найти новую тропинку, которую иначе было не разглядеть. Мудрость часто странствует: Святой Августин, Сиддхартха, Ли Бо, Томас Мертон, Майя Энджелоу, – все они стали мудрее благодаря своей дикой, проведенной в скитаниях молодости. «Искания и ошибки идут нам на пользу, – написал Гете, – ибо именно искания и ошибки позволяют нам учиться».

Некоторые ошибки действительно идут нам на пользу. Но полная ошибок жизнь, проведенная в дикой природе, начисто лишенной троп, была бы кошмаром. К счастью, мы скитаемся не одни. Именно здесь на первый план выходит другой аспект мудрости троп: мудрость троп объясняется тем, что они сохраняют самые плодотворные из наших странствий, а также странствий других людей, а затем, когда мы проходим по этим тропам, они становятся еще мудрее. Подобным образом, благодаря сотрудничеству и коммуникации, личная мудрость превращается в коллективную.

Как в 1904 году написала писательница и активистка Шарлотта Перкинс Гилман, на протяжении своей истории человечество создавало «линии связи», которые в итоге формировали то, что она называла «общественным организмом»:

Смотрите, как формируются и укрепляются линии связи, которые становятся все прочнее и быстрее по мере развития общества. Тропа, путь, дорога, железная дорога, телеграфная линия, трамвай; от ежемесячных поездок в далекие почтовые отделения до ежедневной доставки писем в сельской местности; все это сплачивает общество. Не считая своенравного отшельника, который стремится затеряться в дикой природе, у каждого человека есть линии связи с другими людьми; это психологические связи, например «семейные узы» и «привязанности», и физические связи в форме дороги от его дома до столичного города.

Общественный организм не ходит пешком. Он распространяется и летает над поверхностью земли, и его члены ходят вокруг с очевидной свободой, но при этом остаются неразрывно связанными друг с другом и отвечают на общественные стимулы и импульсы.

Более ста лет спустя эти слова кажутся удивительно пророческими. Постепенно наш коллективный разум разросся – за пределы сообществ, за пределы стран, за пределы человеческого вида. Каждый день люди ведут разговоры, невзирая на разделяющие их океаны, и анализируют намерения других организмов, включая огромное количество нужд в широкий план действий. Все это позволяет нам постепенно превосходить самих себя. В то же время наша способность менять окружающую среду – менять химический состав моря и неба и разрушать целые экосистемы, – также радикально растет. Остается вопрос, сможет ли углубление нашей коллективной мудрости угнаться за ростом нашей способности к разрушению и сможем ли все мы – «ходя вокруг с очевидной свободой, но при этом оставаясь неразрывно связанными друг с другом», – объединить усилия, чтобы достичь общих целей.

За тысячи лет наши первые пробные тропы разрослись в глобальную сеть и сегодня позволяют людям достигать целей быстрее, чем когда-либо ранее. Но одним из непредвиденных последствий этого сдвига стало то, что многие из нас теперь проводят солидную часть жизни в мире, состоящем в основном из соединителей и узлов, из народных троп и объектов желания. Однако при таком зашоренном существовании возникает опасность: чем эффективнее эти тропы приводят нас к нашим целям, тем сильнее они изолируют нас от сложности и текучести мира, приводя к созданию опасно хрупких, негибких и ограниченных структур. Насколько бы глубокой ни становилась наша мудрость, нам не стоит также забывать, как незначительна она во вселенских масштабах. «Суть человеческой жизни в попытке сотворить порядок из беспорядка и хаоса, tohu na vohu, – однажды сказал мудрый старец Барух Марзель эссеисту Дэвиду Сэмюэлсу. – Но истины в историях не найти. Истина – это хаос».

Старец прав, но это лишь одна сторона медали. Онтологическая истина – глубокая реальность мира, – это хаос. Но прагматическая истина – истина, которую мы можем использовать и которая ведет нас в определенном направлении, – это усовершенствованный хаос. Первая – дикая природа; вторая – тропа. Обе чрезвычайно важны, и обе истинны.

* * *

Ханьшань умер более тысячи лет назад, но мы знаем о нем, потому что за семь десятилетий своего отшельничества он написал сотни, а может и тысячи, стихотворений. Не пользуясь бумагой, он записывал свои мысли на деревьях, скалах, утесах и стенах домов, порой, похоже, запечатлевая описания пейзажа прямо на пейзаже. (Около трехсот стихотворений были переписаны и сохранены придворными.) В стихотворении, написанном на закате жизни, Ханьшань вспоминал, как посетил деревню, где жил семьдесят лет назад. Все, кого он знал, уже умерли. Остался он один. Стихотворение заканчивается заявлением:

И всем потомкам мой совет

Прочесть побольше старых строк.

Я представляю этот совет начертанным на стене заброшенной хижины в деревне. Должно быть, прохожие недоумевали при взгляде на него. Казалось бы, слова абсурдны: писать, чтобы люди больше читали, все равно что использовать свое единственное желание, чтобы пожелать еще желаний. И все же он прав: на что еще нам ориентироваться в жизни, кроме как на эти – как изящно выразился Ханьшань – «старые строки»?

Однажды Ницше написал: «Счастливейшая доля выпадает автору, который в старости может сказать, что все бывшие у него творческие, укрепляющие, возвышающие и просвещающие мысли и чувства продолжают еще жить в его произведениях и что он сам есть лишь серый пепел, тогда как пламя укрылось во все стороны и сохраняется по-прежнему. Если принять еще во внимание, что не только книга, но и каждое действие человека каким-то образом становится поводом к другим действиям, решениям, мыслям, что все совершающееся неразрывно сплетается с тем, что должно совершиться, то можно познать подлинное, реально существующее бессмертие – бессмертие движения: что некогда приводило в движение, то включено и увековечено в общем союзе всего сущего, как насекомое в янтаре»[27].

Мы рождаемся, чтобы ходить по полю хаоса. И все же мы не блуждаем по нему в потемках, потому что каждый, кто ходил по нему до нас, оставляет след, на который мы можем ориентироваться. В самом широком смысле всю прокладку тропинок на земле – все походы, все истории, все эксперименты, все сети – можно считать частью великого совместного стремления к тому, чтобы находить более подходящие, более надежные, более гибкие способы делиться мудростью и сохранять ее на будущее. В конце концов гений Хань-шаня, рожденный в жизни, проведенной в блуждании по тропам, помог ему понять, что унаследованная мудрость заводит нас довольно далеко, но одной ее мало. Рано или поздно нам приходится исследовать мир самостоятельно.

Начиная работу над этой книгой, я хотел узнать, какая рука вела меня по Аппалачской тропе. Ответ, как и сама тропа, разросся до планетарных масштабов, уходя корнями в древнюю историю. Я пришел к выводу, что меня направляла не только невидимая рука, но и невидимая линия – тропа, проложенная триллионами живых существ, которые стремились вперед, становясь попеременно то ведущими, то ведомыми, отклонялись в стороны, встречались, срезали углы и оставляли следы. Историю жизни на этой планете можно считать единой тропой, проложенной в процессе непрерывной ходьбы. Мы все наследники этой тропы, но также и ее первопроходцы. С каждым шагом мы погружаемся все дальше в неизвестность, следуя по тропе и оставляя свой след.

Старая легенда, веками передававшаяся из поколения в поколение, гласит, что на исходе жизни Ханьшань вошел в трещину на склоне Холодной горы, которая чудесным образом закрылась за ним. Он наконец стал единым целым с горой, которую считал своим домом. От него остались лишь начертанные им строки.

Примечания

1

«Hatchet», «Walden; or, Life in the Woods», «A Sand County Almanac» и «Pilgrim at Tinker Creek».

2

Несмотря на тот факт, что эти земли были освоены коренными жителями Америки задолго до появления европейцев.

3

Как это ни странно, но синдром был назван в честь Бонне не потому что он сам страдал от него, а потому что первым его описал: его слепой дедушка Шарль Люллен также видел галлюцинации, и Бонне посвятил им тематическое исследование. Тот факт, что этот синдром впоследствии развился у Бонне, является простым совпадением.

4

Гусеницы так и не освоили этот, казалось бы простой, но гениальный прием, что лишний раз доказывает их непроходимую глупость.

5

Тем временем ученые продолжают узнавать про муравьев все больше нового. Были открыты новые следовые феромоны, включая сигнал «не сюда». Некоторые виды муравьев, как недавно выяснилось, в ходе эволюции освоили совершенно неожиданные способы навигации в таких местах, как Австралия и Аризона, где из-за сухого жаркого климата феромоны быстро выветриваются. В этих регионах муравьи научились ориентироваться по высоте солнца над горизонтом, направлению ветра, а также по текстуре и углу наклона поверхности. Один вид обитающих в пустыне муравьев даже «считает» шаги, чтобы не заблудиться во время очередной вылазки.

6

Во время эксперимента Гальтона самым точным оказалось медианное значение, а в случае с группой «самой точной на данный момент догадки» – среднее арифметическое.

7

Келли обратила внимание, что, оказавшись в приюте и получив возможность беспрепятственно общаться друг с другом, слонихи по неизвестной причине никогда не образуют большие стабильные группы. Одни, как Мисти и Дулари, ходят парами, другие предпочитают оставаться в одиночестве. Особняком стоит слониха Тара, которая подружилась с золотистым ретривером по кличке Белла.

8

К счастью для всех, с тех пор как я в последний раз посещал приют, смотрители научились давать слонам лекарства вместе с едой.

9

Я слышал, что охотники-инуиты поступают примерно так же; они традиционно не убивают вожаков карибу, чтобы не обрывать традиционные пути миграции северных оленей.

10

Как и многие другие самоназвания племен, «дине» означает просто «люди». Слово «Навахо» – это искаженное испанцами слово наваху`у, которое на языке народности тева означает «возделанные поля в долине».

11

Опытным путем я выяснил, что компания из семи и более овец в любой момент может единогласно проголосовать за побег. Хотя это, естественно, не железное правило; однажды от меня на целый день сбежала группа всего из пяти овец.

12

Когда чероки в 1830 году были вынуждены переселиться в Оклахому, они взяли с собой угли вечного огня и разожгли там новый костер. Затем, в 1951 году, огонь был перенесен в Северную Каролину, где он до сих пор горит перед входом в Музей чероки, который находится в городе Чероки.

13

Чтобы не перегружать и без того объемный текст, в этой книге я намеренно вывожу за скобки все виды плавсредств – от индейских каяков и каноэ до европейских кораблей.

14

Надо понимать, что индейские земли были ничейными только с точки зрения европейских колонизаторов. Вообще-то все эти земли, когда-то принадлежали коренным жителям Америки. В своей книге «Dispossessing the Wilderness» Марк Дэвид Спенсер писал, что до Гражданской войны многие евроамериканцы относились к американскому Западу как к «индейской глухомани». Эта концепция возникла по той причине, что коренные американцы в те времена считались природными существами (т. е. не совсем людьми). Однако, когда к концу девятнадцатого века набрало силу движение за сохранение окружающей природы, активное управление землей коренными американцами (охота, собирательство, мелкое сельское хозяйство и использование огня для расчистки лесов) стало считаться уничтожением, как говорили консервационисты, «первозданной» и «первобытный» природы. Уильям Кронон очень точно подметил всю парадоксальность этого сдвига: «миф о девственной“ и безлюдной дикой природе совершенно бесчеловечен с точки зрения индейцев, которые когда-то называли эти земли своим домом. Сейчас их заставляют переезжать неизвестно куда, только для того, чтобы толпы туристов могли наслаждаться иллюзией, что они видят свою страну в том самом первозданном и изначальном состоянии, в котором она пребывала в первый день сотворения земли Господом Богом».

15

Я связался с администрацией Аппалачской тропы, которая ведет учет всех зарегистрировавшихся хайкеров и узнал, что из четырнадцати тысяч туристов, полностью прошедших всю тропу, тринадцать тысяч идентифицировали себя в качестве чероки. Однако у меня не было возможности узнать, были ли все эти люди действительно чистокровными чероки или являлись таковыми наполовину, на четверть, или на одну шестьдесят четвертую или просто в глубине души считали себя индейцами.

16

Утверждение Уотерманов звучит довольно забавно, учитывая, что Абель с Итаном, скорее всего, постоянно распрямляли тропу, поскольку понимали, что она должна быть одинаково хорошо приспособлена как для резвых лошадей, так и для измученных жизнью горожан.

17

(фр.) необходимый, обязательный.

18

Прообразом этого строения, которое называется Адирондакским навесом, стали импровизированные шалаши и укрытия из коры, возводившиеся горными проводниками вроде Кроуфорда для своих клиентов.

19

Совершенно неслучайно, что Маккей, потерявший жену, которая страдала от, как тогда говорили, «нервной депрессии», так много говорил о благотворном влиянии дикой природы на психическое здоровье. Например, он писал, что «большинство санаториев, созданных в настоящее время, совершенно бесполезны для тех, кто страдает психическими заболеваниями – обычно самыми ужасными из всех известных болезней. Многих из этих больных можно исцелить. Но не одним только „лечением“. Им нужны акры, а не лекарства. Тысячи акров этой горной земли должны быть отданы им вместе с целыми комьюнити, обустроенными и оборудованными для их лечения».

20

Древний шумерский эпос рассказывает, что самый первый текст был написан легендарным царем Энмеркаром, который хотел отправить послание своему извечному противнику, но обнаружив, что «уста посланника были слишком тяжелы, и он не мог повторить его», Энмеркар вырезал текст сообщения на глиняной табличке. (Говорят, что царь-соперник не смог истолковать послание, но был настолько потрясен новой технологией, что был вынужден признать свое поражение.)

21

SIA – фр. Sentier International des Appalaches – Международная Аппалачская тропа. По закону провинции Квебек, все надписи должны дублироваться на французском.

IAT – англ. International Appalachian Trail – Международная Аппалачская тропа.

22

Как объяснил мне пограничник, эта узкая, шириной всего двадцать футов просека, которая геополитически отделяет одну нацию от другой, называется «пограничной аллеей». Мне показался довольно логичным и символичным тот факт, что Международная Аппалачская тропа, пусть и ненадолго, вошла в чисто международное пространство.

23

Перевод А. Щетникова.

24

Перевод З. Александровой.

25

Интересно, что Норман также первой из женщин прошла всю Аппалачскую тропу (но не в один заход). В походе она питалась сырой овсянкой, коричневым сахаром, сухим молоком и дарами природы, которые собирала по дороге. Она называла свой поход «закалкой», которая подготовила ее к жизни, полной странствий.

26

Перевод С. Шоргина.

27

Перевод С. Франка.

Content

Роберт Мур
Следы и тропы. Путешествие по дорогам жизни

Пролог

Первая глава

Вторая глава

Третья глава

Четвертая глава

Пятая глава

Шестая глава

Эпилог

Примечания