Хилари Мантел

Сердце бури

Посвящается Клэр Бойлан

Читается на одном дыхании… безусловный и удивительный шедевр.

Sunday Telegraph

Хитроумные повороты, неожиданные сюжетные ходы, высокая драма… убедительнейшее выражение ее бесконечно изобретательного стиля, ее сверхъестественной способности все подмечать.

Times Literary Supplement

Один из лучших британских романов XX века.

The Oldie

Разумеется, Чарльз Диккенс уже проделал это в «Повести о двух городах», но в XX веке никому не удалось написать о Французской революции лучше, чем Хилари Мантел.

Library Journal

Хилари Мантел погрузилась в историю… и из бьющей через край энергии и цепенящего ужаса этих дней возникает удивительная картина.

Daily Telegraph

Это лучший исторический роман со времен «Воспоминаний Адриана» Маргерит Юрсенар, вышедших сорок лет назад.

Evening Standard

Великолепно… Это было лучшее из всех времен, это было худшее из всех времен. И Хилари Мантел превосходно его запечатлела.

Time Out

Увлекательно… Она сумела заставить этих молодых революционеров – и вместе с ними саму революцию – ожить и задышать.

Independent

Удивительный, головокружительный роман… невероятно обстоятельный и вместе с тем динамичный… она поставила перед собой цель выразить волнение и интеллектуальный пыл эпохи. И справилась блестяще… это просто подвиг.

Scotsman

Захватывающе… невозможно противостоять страстному пылу рассказчицы. Стиль Мантел столь точен и блестящ, что сам по себе становится актом выживания, даже искупления.

New Yorker

Это гораздо больше, чем исторический роман. Захватывающее исследование власти и цены, которую за нее приходится платить… подлинный триумф.

Cosmopolitan

Первосортный исторический блокбастер.

Red Magazine

Хилари Мантел удалось почти невозможное… грандиозный, захватывающий эпос.

Vogue

Когда же все наконец поймут, что Мантел – один из лучших британских писателей?

Зэди Смит (автор романов «Белые зубы», «О красоте», «Время свинга»)

Блестящая, оригинальная историческая проза, которая с решительностью и прямотой воспроизводит стремительный поток, именуемый Великой французской революцией.

The Seattle Times

Эпос исключительной глубины и проработанности… он выходит за рамки увлекательного повествования, становясь шедевром литературы.

Booklist

Мантел обладает подлинным историческим чутьем… Ее проза изысканна, иронична, и в то же время от нее нельзя оторваться.

Newsday

Пружина сюжета закручена неумолимо, на зависть иным триллерам. Хилари Мантел принципиально переосмыслила сам жанр исторического романа сверху донизу.

Observer

Редкие авторы не просто закапываются в окаменевшие напластования прошлого, но поднимают свою добычу к свету, чтобы снова блестела нам на радость. Хилари Мантел – из их числа.

Саймон Шама, автор «Силы искусства» и «Глаз Рембрандта» (Financial Times)

Хилари Мантел – наш Микеланджело от литературы.

Oprah Magazine

Прошлое под пером Мантел буквально оживает…

Vox

Противоречия и шероховатость – вот что придает ценность исторической прозе. Найти форму, а не навязать форму. И позволить читателю жить с неоднозначностью.

Хилари Мантел

Хилари Мантел – писательница, умеющая видеть сквозь кровь. Силой своей прозы она рисует моральную неоднозначность и реальную неопределенность политической жизни.

Сэр Питер Стотард, председатель жюри Букеровской премии

Удивительно, как Мантел воспроизводит язык и быт прошлого. Она перерывает исторические материалы и выкапывает мельчайшие, самые выразительные детали, воссоздающие прошлое как въявь.

Росс Кинг (Los Angeles Times)

Гений Мантел в том, что она пересказывает хорошо известную историю, залезая людям в голову, отыскивая тайные уголки мыслей, видя то, чего не видят другие. Я немного смущаюсь писать слово «гений», но…

Daily Mail

Мантел совершает переворот в литературе.

Times Literary Supplement

Романы Мантел ничем не уступают «Крестному отцу»: те же эпичность, драматизм и напряжение.

Scotsman

Проза Мантел великолепна… фактурная и в то же время простая, наполненная жизненной энергией.

Canberra Times

Мантел знает, что выбрать, как сделать сцену живой, как вылепить персонажей. Она как будто не умеет отрешиться или обмануть… она инстинктивно хватается за реальность. Короче говоря, это писатель, наделенный тем, чему нельзя научить, – даром писать увлекательно.

The New Yorker

Мантел решительно сметает с истории паутину, снимает потемневший глянец архаичных фраз и маскарадной сентиментальности исторических романов, так что прошлое предстает нам живым, свежим и непривычным.

The New York Times Book Review

Ее персонажи – реальные и живые люди, носители противоборствующих идей своего времени. Мантел делает прошлое живым и насущным.

The Economist

Остроумием, смелостью и поразительной широтой исторического знания Мантел вдохнула новую жизнь в избранную ею область.

Bookslut

Мантел – изумительный писатель, тонкий стилист, соединяющий абсолютную точность с захватывающей глубиной погружения, и одновременно тонкий наблюдатель человеческой натуры.

New Statesman: Books of the Year

Есть историческая правда, а есть правда творческая. Мантел… чтит и ту и другую.

Spectator

Хилари Мантел не только безгранично талантлива, но и безгранично смела.

Observer

Не зря говорят, что Мантел наполнила само понятие исторического романа совершенно новым смыслом. В прозе Мантел есть безусловная уверенность Мюриэл Спарк, и у читателя не возникает вопросов, откуда она столько знает про те времена, как не возникает сомнений и в ее оценке событий.

Evening Standard

Согласны мы с тем, как госпожа Мантел трактует историю, или нет, ее персонажи обладают собственной жизненной силой, шекспировской мощью.

The Economist

Мантел интересуют вопросы добра и зла в применении к людям, наделенным огромной властью. Отсюда ненависть, ликование, сделки, шпионы, казни… Она всегда стремится к цвету, богатству, музыке. Она внимательно читала Шекспира, но слышны и отзвуки молодого Джеймса Джойса.

The New Yorker

Мантел не просто приближает прошлое, а одним махом переносит нас туда своей искусной и мрачной прозой. Мы – путешественники во времени, очутившиеся в чужом мире… Интриги и переживания далекой эпохи превращают книгу в долгое изысканное удовольствие.

The Boston Globe

Шедевр исторической литературы…

Bloomberg News

Любители исторической прозы – и великой литературы – должны визжать от восторга.

USA Today

Это тугой клубок интриг, а исторические фигуры кажутся как никогда живыми и человечными!

Miami Herald

Мантел не предлагает никаких постмодернистских ребусов «переведи то время в наше», как это было, например, в «Имени Розы» Умберто Эко. И точно так же нет в ее книгах политической назидательности, ради которой пишут такие тексты многие современные романисты (из соотечественников, например, Дмитрий Быков и Леонид Юзефович), у которых прошлое – всего лишь метафора нашего времени, а знаменитые «мертвецы» оказываются всего лишь удобными трансляторами авторских мыслей о современном. Мантел же совсем не интересует совпадение теперешней картинки с трафаретом прошлого. Вообще, если ее что-нибудь интересует, помимо собственно фигуры ее главного героя, – то это то, что называется «судом истории», и его справедливость.

Анна Наринская («Коммерсантъ»)

Страстный и замысловатый роман, который смешивает достоверный факт с убедительно вымышленными подробностями. Он повествует о трех ключевых фигурах Французской революции – памфлетисте Камиле Демулене, трибуне Жорж-Жаке Дантоне и народном вожде Максимилиане Робеспьере – от рождения до смерти.

Хотя тематика и немалый объем предполагают создание полновесного эпоса, манера и интонация «Сердца бури» не имеют ничего общего с привычными клише исторической романистики. Вместо этого Мантел использует «пуантилистский» подход, накапливая яркие, резкие, обрывочные мгновения, из которых создается мерцающий, призрачный мираж, окружающий читателя.

Сведя вступление к минимуму, автор позволяет персонажам раскрыться в основном за счет того, что они говорят друг другу (или друг о друге). Суждения героев – развязные, утопические или цинично просчитанные – скрещиваются на книжной странице, а строгая и бесстрастная прямота их слов придает мощи и основательности этой истории о Революции, Которая Свернула Не Туда.

The Washington Post Book World

Я стала писательницей исключительно потому, что упустила шанс стать историком. Так сказать, за неимением лучшего. Я должна была рассказать себе историю Французской революции, однако не с точки зрения ее врагов, а с точки зрения тех, кто ее совершил.

Я прочла все исторические книги, которые сумела достать, но они меня не удовлетворили. Все они повествовали о страданиях аристократии. Я считала, что их авторы упустили из виду гораздо более интересную группу – революционеров-идеалистов, чьи истории поражают воображение. Никто не писал о них романов. И я задумала написать такой роман – по крайней мере, про некоторых из них, – чтобы наконец его прочесть. Так все и вышло – долгое время я оставалась его единственным читателем. Роман задумывался как своего рода документальная проза, основанная исключительно на исторических фактах. Впрочем, спустя всего-то несколько месяцев достоверные сведения о некоем эпизоде истощились, и мне пришлось целый день их придумывать. В конце концов мне даже понравилось. Мое непонимание того, что придется выдумывать, выглядит наивным, но я свято верила, что все факты непременно можно найти, и если я не сумела, винить некого, кроме себя.

Я начала писать этот роман в двадцать два, через год после окончания университета. Это был семьдесят четвертый. Я писала по вечерам и выходным. К счастью, на первом этапе я больше времени, чем впоследствии, уделяла архивной работе, ибо весной семьдесят седьмого мы перебрались в Ботсвану, где, как вы понимаете, в этом смысле поживиться было нечем. Перед отъездом я несколько недель напряженно штудировала источники, сказав себе: запасайся, чем можешь, другой возможности не представится.

Это была странная жизнь. Частично я обитала в Ботсване, частично – в тысяча семьсот девяностых годах. Я буквально жила моей книгой о Французской революции. В декабре семьдесят девятого я дописала «Сердце бури», но мне некуда было его пристроить. У меня была предварительная договоренность с издателем, который вроде бы заинтересовался книгой, и первым делом я пошла к нему. Там роман отвергли. Никого в те времена не волновала историческая проза. А если судить по сдержанным ответам литературных агентов, я поняла, что и читать его никто из них не собирался.

И тогда я придумала коварный план. Напишу-ка я другой роман, решила я. Современный роман. Это был вызов – отступать я не собиралась. Я обзавелась агентом, нашла издателя, затем написала продолжение. Сочинять два романа в мой первоначальный план не входило – я просто хотела застолбить место. Давайте начистоту. Написать современный роман – это был всего лишь способ найти издателя. Моя душа лежит к исторической прозе, и так было всегда. Когда я начинала писать книгу о Французской революции, мне казалось, что интереснее этого события в мировой истории ничего нет, и с тех пор для меня мало что изменилось. Я не представляла, как мало английский читатель знает о Французской революции, а еще меньше хочет знать.

В конце концов роман был опубликован благодаря одной газетной статье. Это случилось в девяносто втором году. У меня к тому времени вышло четыре книги. Я стала успешным критиком. Разбогатеть не получилось, но кое-чего я достигла. А еще у меня в столе пылилась эта чудовищная стопка. Я не заглядывала в нее много лет. Что, если, думала я, книга нехороша? Коли так, значит я впустую убила на нее свою молодость. Выходит, моя писательская карьера началась с чудовищной ошибки. И все же внутри жила надежда, что когда-нибудь моя книга увидит свет. И вот однажды мне позвонила ирландская писательница Клэр Бойлан, которая собиралась писать для «Гардиан» статью о неопубликованных первых романах. Есть ли мне что сказать по этому поводу? Я могла бы соврать, но тут словно черт толкнул меня под руку. Конечно есть! Выяснилось, что она обзвонила нескольких писателей, которые ответили, что первый роман сочинили лет в восемь и он до сих пор валяется в обувной коробке. И только я захотела увидеть свой первый роман напечатанным.

Я закончила писать «Сердце бури», когда мне исполнилось двадцать семь, теперь мне было сорок. За эти годы историческая наука продвинулась далеко вперед. Отгремел двухсотлетний юбилей революции, случилась революция феминистская. Перечитав роман, я увидела, что женщины в нем исполняют роль мебели. Мне не хватало материала. Сейчас вы могли бы сказать – так придумала бы что-нибудь. Когда-то я не видела в этом нужды – не считала, что женщины важны. Моя собственная жизнь скорее напоминала жизнь мужчины восемнадцатого века, а никак не тогдашней женщины. Теперь я поняла, что следует проработать этот вопрос глубже.

Я переписала роман за одно лето. Дальнейшая же подготовка к изданию обернулась кошмаром. В основном книга была написана в настоящем времени. Кто-то в издательстве счел это неудачным и переправил на прошедшее время, я вернула как было – и так далее, корректуру за корректурой. Так что, заглянув сейчас в «Сердце бури», вы обнаружите, что в одном абзаце встречаются и настоящее, и прошедшее время. Надеюсь, когда-нибудь у меня дойдут руки это исправить.

Полагаю, эта книга всегда была для меня важнее всего остального. Я была собой, когда ее писала. К добру или к худу, думаю, что никто, кроме меня, так не напишет. Никто не практикует этот метод, это мой идеал исторической достоверности. Независимо от того, получается ли и стоит ли оно того, – я пишу так, а не иначе.

Хилари Мантел

От автора

Эта книга о Французской революции. Почти все персонажи в ней невымышленные, а исторические факты подлинные, по крайней мере, насколько их считают таковыми историки, между которыми нет согласья. Эта книга не беглый обзор и не подробное описание революции. Действие происходит в Париже, события в провинции остались за кадром, равно как и события, происходившие на полях сражений.

Мои главные герои пребывали в безвестности, пока революция не сделала их знаменитыми, поэтому никому доподлинно не известно, какими были их детство и юность. Я использовала имеющиеся сведения, остальное – мои предположения, подкрепленные изучением источников.

Эта книга – не беспристрастный отчет. Я пыталась смотреть на мир глазами моих героев с их взглядами и предубеждениями. Там, где возможно, вплетала в сочиненные диалоги их подлинные слова, заимствуя из записанных речей и сохранившихся трудов. Мною двигало убеждение, что зачастую записанные речи суть не что иное, как выжимки из сказанного ранее не для записи.

В книге есть персонаж, который способен читателя ошарашить, и ему отведена не главная, но запоминающаяся роль. Все знают Жан-Поля Марата, того самого Марата, которого заколола в ванне красивая девушка. И если обстоятельства его смерти не вызывают сомнений, то почти все остальные события его жизни открыты для толкований. Доктор Марат на двадцать лет старше моих главных героев, и его карьера до революции была весьма занятной и довольно продолжительной. Я чувствовала, его история может нарушить равновесие, поэтому сделала Марата приглашенной звездой, чьи появления редки, но впечатляющи. Надеюсь в будущем вернуться к доктору Марату. Любой другой роман на тему Французской революции неизбежно разойдется с тем взглядом на историю, который излагаю я. Пока я писала эту книгу, я много спорила сама с собой о том, что есть история. Однако, прежде чем оспаривать свои доводы, следует внятно их изложить.

События в романе сложны и запутаны, поэтому желание их оживить и необходимость разъяснять неизбежно вступали в противоречие. Автор, пишущий такого рода роман, чувствителен к жалобам ревнителей точности. Предлагаю три примера, которые покажут, как я пыталась упростить себе жизнь, одновременно избегая фальсификаций.

Описывая предреволюционный Париж, я упоминаю «полицию». Это упрощение. На самом деле в те времена существовало несколько вооруженных подразделений, обеспечивающих правопорядок. Однако утомительно было бы прерывать повествование всякий раз, когда по сюжету происходят волнения, и сообщать, какие именно силы их подавляли.

Далее, почему я именую Отель-де-Виль «мэрией». В Британии, когда речь заходит о «ратуше», рисуется следующая картина: олдермены, поглаживая животы, рассуждают об украшении города к Рождеству или мусорных бачках. Мне хотелось передать идею местного самоуправления в ее живом, американском понимании – места, где сосредоточена реальная власть.

Еще более мелкий пример: мои герои обедают и ужинают в разное время. Парижское светское общество обедало между тремя и пятью пополудни, а ужинало между десятью и одиннадцатью. Однако, если более поздний прием пищи носил оттенок формальности, я именовала его «обедом». В целом персонажи книги скорее полуночники; если они делают что-то в три часа – как правило, это три утра.

Я совершенно уверена, что роман есть плод коллективных усилий, плод совместного труда писателя и читателя. Я предлагаю собственную версию событий, но факты меняются в зависимости от вашего мировоззрения. Разумеется, мои герои были лишены преимущества взглянуть на свою жизнь ретроспективно, они просто жили день за днем, жили, как умели. Я не убеждаю читателя рассматривать события под определенным углом или извлекать из них уроки. Я хотела написать роман, который даст простор для собственных суждений и симпатий – книгу, которую читатель мог бы обдумывать и проживать изнутри. Он может спросить, как же отличить правду от вымысла? В общих чертах дело обстоит так: то, что кажется наименее вероятным, и есть истина.

Действующие лица

Часть 1

В Гизе:

Жан-Николя Демулен, адвокат

Мадлен, его жена

Камиль, их старший сын (родился в 1760 г.)

Элизабет, их дочь

Генриетта, их дочь (умерла в возрасте девяти лет)

Арман, их сын

Анна-Клотильда, их дочь

Клеман, его младший сын

Адриан де Вьефвиль, Жан-Луи де Вьефвиль – их надменные родственники

Принц де Конде, самый знатный из местных дворян, клиент Жан-Николя Демулена

В Арси-сюр-Об:

Мари-Мадлен Дантон, вдова, вышедшая замуж за изобретателя Жана Рекордена

Жорж-Жак, ее сын (родился в 1759 г.)

Анна-Мадлен, ее дочь

Пьеретта, ее дочь

Мари-Сесиль, ее дочь, ставшая монахиней

В Аррасе:

Франсуа де Робеспьер, адвокат

Максимилиан, его сын (родился в 1758 г.)

Шарлотта, его дочь

Генриетта, его дочь (умерла девятнадцати лет от роду)

Огюстен, его младший сын

Жаклин, его жена, урожденная Карро, умершая после рождения пятого ребенка

Дед Карро, пивовар

Тетя Элали, Тетя Генриетта – сестры Франсуа де Робеспьера

В Париже, в лицее Людовика Великого:

Отец Пуаньяр, директор, известный своими либеральными взглядами

Отец Пруайяр, заместитель директора, известный своими отнюдь не либеральными взглядами

Аббат Эрриво, преподаватель классических языков

Луи Сюло, студент

Станислас Фрерон, студент из хорошей семьи, известный под прозвищем Кролик

В Труа:

Фабр д’Эглантин, безработный гений

Часть 2

В Париже:

Мэтр Вино, адвокат, в конторе которого учился Жорж-Жак Дантон

Мэтр Перрен, адвокат, в конторе которого учился Камиль Демулен

Жан-Мари Эро де Сешель, молодой дворянин и судейский чиновник

Франсуа-Жером Шарпантье, хозяин кафе и служащий податного ведомства

Анжелика, его итальянская жена

Габриэль, их дочь

Франсуаза-Жюли Дюоттуар, любовница Жорж-Жака Дантона

На улице Конде:

Клод Дюплесси, высокопоставленный чиновник

Аннетта, его жена

Адель, Люсиль – их дочери

Аббат Лодревиль, духовник Аннетты, сводник

В Гизе:

Роз-Флер Годар, невеста Камиля Демулена

В Аррасе:

Жозеф Фуше, учитель, поклонник Шарлотты де Робеспьер

Лазар Карно, военный инженер, друг Максимилиана де Робеспьера

Анаис Дезорти, хорошенькая девица, родственники которой хотят выдать ее замуж за Максимилиана де Робеспьера

Луиза де Кералио, романистка, переехавшая в Париж, вышедшая замуж за Франсуа Робера и издающая газету

Эрманн, адвокат, друг Максимилиана де Робеспьера

Орлеанисты:

Филипп, герцог Орлеанский, кузен короля Людовика XVI

Фелисите де Жанлис, писательница, бывшая любовница герцога, ныне гувернантка его детей

Шарль-Алексис Брюлар де Силлери, граф де Жанлис – муж Фелисите, бывший морской офицер, игрок

Пьер Шодерло де Лакло, романист, секретарь герцога

Агнес де Бюффон, любовница герцога

Грейс Эллиот, любовница герцога, английская шпионка

Аксель фон Ферзен, любовник королевы

В конторе Дантона:

Жюль Паре, его секретарь

Франсуа Дефорг, его секретарь

Бийо-Варенн, приходящий секретарь, человек желчного нрава

В Кур-дю-Коммерс:

Мадам Жели, соседка сверху Жорж-Жака и Габриэль Дантон

Антуан, ее муж

Луиза, ее дочь

Катрин, Мари – служанки Дантона

Лежандр, мясник, сосед Дантонов

Франсуа Робер, преподаватель права; он женился на Луизе де Кералио, открыл бакалейную лавку, впоследствии стал радикальным журналистом

Рене Эбер, кассир в театральной кассе

Анна Теруань, певица

В Национальном собрании:

Антуан Барнав, радикал, впоследствии роялист

Жером Петион, радикал, впоследствии прозванный бриссотинцем

Доктор Гильотен, специалист в области медицины

Жан-Сильвен Байи, астроном, впоследствии мэр Парижа

Оноре Габриэль Рикетти, граф де Мирабо, аристократ-ренегат, депутат Генеральных штатов от простолюдинов, или «третьего сословия»

Тейтш, слуга Мирабо

Клавьер, Дюмон, Дюровере – его «рабы», женевские политики в изгнании

Жан-Пьер Бриссо, журналист

Моморо, издатель

Ревейон, владелец фабрики обоев

Анрио, владелец фабрики по производству селитры

Де Лоне, комендант Бастилии

Часть 3

Мсье Суле, временный комендант Бастилии

Маркиз де Лафайет, командующий Национальной гвардией

Жан-Поль Марат, журналист, издатель газеты «Друг народа»

Артур Дийон, губернатор Тобаго и генерал французской армии, друг Камиля Демулена

Луи-Себастьян Мерсье, знаменитый литератор

Колло д’Эрбуа, драматург

Отец Пансемон, суровый священник

Отец Берардье, доверчивый священник

Каролина Реми, актриса

Пер Дюшен, печник, вымышленное альтер эго Рене Эбера, бывшего кассира театральной кассы, впоследствии ставшего журналистом

Антуан Сен-Жюст, оппозиционный поэт, знакомый или родственник Камиля Демулена

Жан-Мари Ролан, пожилой чиновник в отставке

Манон Ролан, его молодая жена, писательница

Франсуа-Леонар Бюзо, депутат, член «Якобинского клуба», друг семьи Ролан

Жан-Батист Луве, романист, якобинец, друг семьи Ролан

Часть 4

Шарль Дюмурье, генерал, одно время занимавший пост министра иностранных дел

Антуан Фукье-Тенвиль, адвокат, кузен Камиля Демулена

Жанетта, экономка Демулена

На улице Сент-Оноре:

Морис Дюпле, хозяин плотницкой мастерской

Франсуаза, его жена

Элеонора, их старшая дочь, изучает живопись

Виктуар, их дочь

Элизабет (Бабетта), их младшая дочь

Часть 5

Политики, называемые бриссотинцами или жирондистами:

Жан-Пьер Бриссо, журналист

Жан-Мари и Манон Ролан

Пьер Верньо, член Национального конвента, знаменитый оратор

Жером Петион

Франсуа-Леонар Бюзо

Жан-Батист Луве

Шарль Барбару, адвокат из Марселя

и множество других

Альбертина Марат, сестра Марата

Симона Эврар, гражданская жена Марата

Дефермон, депутат, бывший председателем Национального конвента

Жан-Франсуа Лакруа, умеренный депутат: сопровождал Дантона в Бельгию в 1792 и 1793 гг.

Давид, художник

Шарлотта Корде, убийца

Клод Дюпен, молодой чиновник, который сватался к Луизе Жели, соседке семьи Дантонов

Субербьель, врач Робеспьера

Реноден, скрипичный мастер, склонный к насилию

Отец Кераванан, беглый священник

Шово-Лагард, адвокат, защитник Марии-Антуанетты

Филипп Леба, депутат левого крыла, впоследствии член Комитета общей безопасности, или Полицейского комитета, женат на Бабетте Дюпле

Вадье, известный как «инквизитор», член Полицейского комитета

Замешанные в мошенничестве с Ост-Индской компанией:

Шабо, депутат, бывший капуцинский монах

Жюльен, депутат, некогда протестантский пастор

Проли, секретарь Эро де Сешеля и, по слухам, австрийский шпион

Эммануэль Добрушка и Зигмунд Готлиб, известные как Эммануэль и Юний Фреи, спекулянты

Гусман, второстепенный политик испанского происхождения

Дидерихсен, датский «коммерсант»

Аббат д’Эспаньяк, нечистый на руку армейский поставщик

Базир, Делоне – депутаты

Гражданин де Сад, писатель, бывший маркиз

Пьер Филиппо, депутат, написал памфлет против правительства во времена Террора

Некоторые члены Комитета общественного спасения:

Сент-Андре

Барер

Кутон, паралитик, друг Робеспьера

Робер Ленде, адвокат из Нормандии, друг Дантона

Этьен Панис, депутат левого крыла, друг Дантона

На суде над дантонистами:

Эрманн (см. с. 19, «В Аррасе»), председатель Революционного трибунала

Дюма, его заместитель

Фукье-Тенвиль, ныне государственный обвинитель

Флерио, Льендон – адвокаты со стороны обвинения

Фабриций Парис, судебный секретарь

Лафлотт, тюремный осведомитель

Анри Сансон, палач

Часть 1

Людовика XV называют Возлюбленным. Проходит десять лет. И те же люди верят, что Возлюбленный принимает ванны из человеческой крови… Избегая Парижа, запершись в Версале, король находит, что даже там слишком много людей и дневного света. Он мечтает об укромном уголке…

В голодный год (теперь они случаются часто) король, как обычно, охотился в Сенарском лесу. Встретив крестьянина, который нес гроб, он спросил: «Куда несешь?» – «Туда». – «Мужчину или женщину?» – «Мужчину». – «Отчего он умер?» – «От голода».

Жюль Мишле

Глава 1

Жизнь как поле боя

(1763–1774)

Теперь, когда пыль улеглась, можно оценить положение вещей. Теперь, когда последняя красная черепица уложена на крышу нового дома и брачному договору четыре года. Город пахнет летом, запах не слишком приятный, но такой же, как в прошлом году, и каким будет во все последующие. Новый дом пахнет смолой и восковой мастикой, а еще серной вонью назревающей семейной ссоры.

Кабинет мэтра Демулена через двор, в старом доме, который выходит на улицу. Если, стоя на Плас-д’Арм, поднять глаза на узкий белый фасад, вы увидите, как хозяин украдкой замирает перед ставнями первого этажа. Кажется, будто мэтр Демулен смотрит на улицу, но на самом деле он далеко отсюда, скажут наблюдатели. Да, это так. Мысленно он в Париже.

Во плоти мэтр Демулен поднимается по лестнице. Его трехгодовалый сын следует за отцом. Мэтр Демулен подозревает, что следующие двадцать лет сын так и будет болтаться под ногами, но что толку сетовать. Полуденная жара висит над улицами. Младенцы Генриетта и Элизабет спят в колыбельках. Мадлен с такой злостью и в таких выражениях ругается на прачку, что никто не угадал бы в ней хорошо воспитанную женщину в деликатном положении. Он закрывает за собой дверь.

Когда мэтр Демулен оказывается за письменным столом, в голове проносятся рассеянные парижские мысли. Такое случается часто. Он потворствует этим мыслям, воображая себя на ступенях суда Шатле с оправдательным приговором, ради которого пришлось попотеть. Коллеги поздравляют его. Он дает им имена и лица. Где сейчас Перрен? Где Вино? Он бывает в столице дважды в год, и Вино, студентом любивший обсудить с ним свой жизненный план, на площади Дофина прошел мимо него, словно мимо пустого места.

Это случилось в прошлом году, а сейчас август 1763-го от Рождества Христова. Город Гиз в Пикардии. Демулену тридцать три, он муж, отец, адвокат, член городского совета, генерал-лейтенант бальяжа, домовладелец с неподъемным счетом за новую черепицу.

Он достает конторские книги. Только два месяца назад родные Мадлен отдали ему последнюю часть приданого. Сделали вид – понимая, что едва ли он осмелится их разуверять, – будто это досадная оплошность, впрочем довольно лестная, мол, что для человека его положения, преуспевающего адвоката, какие-то несколько сотен?

Обычная уловка де Вьефвилей, и с этим ничего не поделаешь. Они приколотили его к семейной мачте, пока он, дрожа от смущения, подавал им гвозди. Он прибыл из Парижа по их велению, чтобы жениться на Мадлен. Ему было невдомек, что она успеет разменять четвертый десяток, прежде чем его кандидатуру сочтут достойной.

Что де Вьефвили умеют, так это раздавать указания. Заправляют мелкими городишками и крупными адвокатскими практиками. У них кузены по всему Лану, по всей Пикардии: сборище самонадеянных болтливых мошенников. Один из Вьефвилей мэр Гиза, другой – член высокого юридического органа, именуемого Парижским парламентом. Де Вьефвили берут в жены девиц из семейства Годар, а Мадлен – Годар по отцовской линии. Годары лишены заветной фамильной приставки, тем не менее они преуспевают. На музыкальных вечерах в Гизе и окрестностях, а равно на похоронах и обедах, которые дает коллегия адвокатов, обязательно будет кто-нибудь из Годаров, перед кем ты можешь преклонить колени.

Женщины в семье верят, что их святая обязанность – приносить ежегодный приплод, и, несмотря на позднее начало, Мадлен от них не отстает. Отсюда и новый дом.

Ребенок, который пересек комнату и влез на подоконник, их первенец. Первая мысль мэтра Демулена, когда ему показали младенца: это не мой. Все объяснилось на крещении, когда ухмыляющиеся дядья и скрюченные тетки без конца восклицали: а кто тут у нас, неужто новый Годар? разве он не вылитый Годар? Три желания, уныло размышлял Жан-Николя: возглавить городской совет, жениться на кузине и разбогатеть, чтобы кататься как сыр в масле.

У ребенка была целая россыпь имен – крестные никак не могли договориться. Жан-Николя высказал свое предпочтение, но семья была единодушна: можете называть его Люсьеном, для нас он Камиль.

Демулену казалось, что с рождением первенца его словно затянуло в чавкающую трясину, откуда нет спасения. Он не бежал от ответственности, просто внезапно ощутил груз земных забот и с ужасом осознал, что отныне любое разумное действие обречено на провал. Ребенок представлял собой неразрешимую проблему. Он не поддавался толкованию с точки зрения права. Жан-Николя улыбался ему, сын учился улыбаться в ответ, но не добродушной беззубой младенческой гримасой – в его улыбке читалась ирония. К тому же, в отличие от других младенцев с их расфокусированным взглядом, сын – несомненно, все это отцу только чудилось – взирал на него с прохладцей. Это выводило Жана-Николя из себя. В глубине души он боялся дня, когда младенец сядет и заговорит. Он поймает отцовский взгляд, прищурится и промолвит: «Ну ты и болван».

Сейчас, стоя на подоконнике, сын комментирует все, что происходит на площади: кто вышел, кто вошел. Вот кюре, вот мсье Сольс, а вот крыса. А это собака мсье Сольса. Ой, бедная крыса.

– Камиль, – обращается он к сыну, – отойди от окна. Если ты вывалишься на мостовую и вышибешь себе мозги, ты никогда не возглавишь городской совет. Хотя почему нет, никто и не заметит.

Пока он подбивает счета, сын высовывается в окно еще дальше, силясь разглядеть подробности кровавой драмы. Кюре пересекает площадь в обратном направлении, собака дремлет на солнце. Подходит мальчик с ошейником и цепью, уводит собаку домой. Наконец Жан-Николя поднимает глаза.

– После того как я заплачу за крышу, – говорит он, – я пойду по миру. Ты меня слушаешь? Пока твои дядюшки предоставляют твоему отцу довольствоваться объедками со своего стола, подгребая всю практику под себя, мне, чтобы свести концы с концами, приходится влезать в приданое твоей матери, которое должно пойти на твое образование. С девочками проще, будут рукодельничать или кто-нибудь женится на них за красоту. Едва ли этот вариант подходит тебе.

– Снова пришла собака, – сообщает сын.

– Разве я не велел тебе убраться подальше от окна? Хватит ребячиться.

– Почему нет? – возражает Камиль. – Ведь я ребенок.

Отец пересекает комнату и поднимает сына, отдирая его пальцы от оконной рамы. Глаза Камиля расширяются от изумления, когда его поднимает в воздух непреодолимая сила. Все изумляет его: обличительные речи отца, крапинки на яичной скорлупе, женские шляпки, утки в пруду.

Жан-Николя переносит сына через комнату. В тридцать, думает он, ты будешь сидеть за этим столом, деля время между гроссбухами и местной практикой; будешь в десятый раз составлять черновик закладной на особняк в поместье Вьеж. Это навсегда сотрет ироничное выражение с твоего лица. А в сорок, когда ты поседеешь и будешь сходить с ума от тревоги за старшего сына, мне исполнится семьдесят. Сяду на припеке и буду смотреть, как зреют груши на стене, а мсье Сольс и кюре, проходя мимо меня, будут приподнимать шляпу.

Что мы думаем об отцах? Признаем ли их важность? Вот что говорит по этому поводу Руссо:

Самое древнее из всех обществ и единственное естественное – это семья. Но ведь и в семье дети связаны с отцом лишь до тех пор, пока в нем нуждаются… Семья – это, если угодно, прообраз политических обществ, правитель – подобие отца, народ – его дети…

Так что вот еще несколько семейных историй.

У мсье Дантона было четыре дочери и один сын, младший. Отец не испытывал к нему нежных чувств, кроме, возможно, облегчения, что в семье наконец-то родился мальчик. Дожив до сорока, мсье Дантон скончался. Его жена была беременна, но потеряла ребенка.

Впоследствии Жорж-Жак воображал, что помнит отца. В семье часто говорили об умершем. Мальчик слушал, и постепенно разговоры становились памятью. Вполне разумная стратегия. Мертвые не станут спорить и вносить уточнения.

Мсье Дантон служил чиновником в местном суде. Небольшое состояние, несколько домов, немного земли. Мадам справлялась. Это была властная маленькая женщина, способная постоять за себя. Каждое воскресенье мужья сестер наставляли свояченицу.

Дети росли наказанием Господним. Ломали заборы, гоняли соседских овец, не гнушались никакими шалостями, доступными в сельской местности. Дерзили, когда их заставали на месте преступления. Швыряли ровесников в реку.

– И это девочки! – восклицал мсье Камю, брат мадам.

– Вовсе не девочки, – возражала мадам. – Это Жорж-Жак. Как ты не поймешь, им приходится выживать!

– Но мы не в джунглях, – говорил мсье Камю. – Мы не в Патагонии, а в Арси-сюр-Об.

Арси покрыт зеленью, местность вокруг желтая и равнинная. Жизнь здесь идет своим чередом. Мсье Камю видит, как за окном ребенок бросает камни в стену амбара.

– Мальчик дурно воспитан, к тому же слишком крупный, – замечает он. – Почему у него перевязана голова?

– Я не обязана перед тобой отчитываться. Хочешь ославить моего сына на весь свет?

За два дня до этого в густеющих теплых сумерках одна из сестер принесла брата домой. Они были на выгуле, играли в ранних христиан. Вероятно, Анна-Мадлен изложила приглаженную версию событий, но, возможно, не все христианские мученики безропотно позволяли быку себя забодать? Некоторые, как Жорж-Жак, вооружались заостренной палкой. У мальчика содрана кожа с половины лица. Насмерть перепуганная мать руками приложила кожу к лицу, вопреки всему надеясь, что она прирастет. Затем крепко перевязала голову и наложила сверху еще одну повязку, чтобы прикрыть шишки и порезы на лбу. Два дня Жорж-Жак в боевом тряпичном шлеме хандрил дома. Жаловался на головную боль. Наступил третий день.

Через сутки после ухода мсье Камю мадам Дантон стояла у того же окна и смотрела – оцепенев, словно в повторяющемся ночном кошмаре, – как останки ее сына несут через поле. У работника с фермы, который нес тяжелое тело на руках, подгибались колени. Следом, поджав хвосты, бежали две собаки, за ними, ревя в голос от ярости и отчаяния, брела Анна-Мадлен.

Когда мадам вышла к ним, в глазах работника стояли слезы.

– Этого проклятого быка надо забить, – сказал он.

Они вошли в кухню. Кровь была повсюду: на рубахе работника, на собачьей шерсти, на фартуке и волосах Анны-Мадлен. Весь пол был в крови. Мадам кинулась искать покрывало или чистую тряпку, чтобы было куда положить труп единственного сына. Задыхающийся от усилий работник привалился к стене, оставляя на штукатурке длинные полосы цвета ржавчины.

– На пол его кладите, – сказал он.

Когда его щека коснулась холодных плиток пола, мальчик тихо застонал, и только тогда мать осознала, что он жив. Анна-Мадлен монотонно повторяла De profundis: «От стражи утренняя до нощи да уповает Израиль на Господа…»

Мать отвесила ей оплеуху, чтобы замолчала. Курица влетела в кухню и приземлилась ей на ногу.

– Не бейте девочку, – сказал работник. – Она вытащила его из-под копыт.

Жорж-Жак открыл глаза, и его вырвало. Ему велели лежать и ощупали руки и ноги в поисках переломов. У него был сломан нос, на губах пузырилась кровь.

– Не дыши через нос, – посоветовал работник, – не то мозги вытекут.

– Лежи смирно, Жорж-Жак, – велела Анна-Мадлен брату. – Ты задал быку трепку. Теперь он побоится показываться тебе на глаза.

– Без мужчины в доме как без рук, – заключила ее мать.

До этого происшествия никто особенно не приглядывался к его носу, поэтому никто не мог сказать, утратили ли его черты благородство. Место, где бычий рог пропорол кожу, болело нестерпимо. Шрам спускался по щеке и темно-багровой шпорой вонзался в верхнюю губу.

В следующем году он перенес оспу. Заболели и сестры, но, как порой случается, все выжили. Мать не считала, что отметины его портят. Если тебе суждено быть уродом, так уж постарайся быть поуродливее. На Жоржа оборачивались.

Когда ему исполнилось десять, мать снова вышла замуж. Отчим, Жан Рекорден, торговец из города, был вдов, имел на содержании сына (тихоню). У него были свои странности, но мадам решила, что они друг другу подходят. Жоржа отправили в местную школу. Обнаружив, что учение дается ему без труда, он выбросил учебу из головы. А однажды попал под копыта стаду свиней. Жорж отделался шишками и порезами, под его кудрявой шевелюрой появился еще шрам-другой.

– Я больше не позволю ни одной скотине – ни на четырех ногах, ни на двух – себя растоптать, – заявил он.

– Дай-то Бог, – набожно отозвался отчим.

Прошел год. Однажды его охватил жар, да такой, что клацали зубы. Жорж кашлял кровью, в груди скрипело и клокотало, и это слышали все в комнате.

– Похоже, с легкими плохо, – заявил лекарь. – Столько раз в них ребра втыкались. Мужайтесь, моя дорогая, но лучше бы позвать священника.

Пришел священник. Жоржа соборовали. Однако в следующую ночь мальчик не умер. Три дня спустя он все еще был ни жив ни мертв. Его сестра Мари-Сесиль заставила всех читать молитвы по кругу, отведя себе самые тяжелые часы: от двух ночи до рассвета. В гостиной толпились родственники, подбирая правильные слова. Неловкое молчание сменялось ужасным гамом, когда все начинали говорить одновременно. Вести о каждом вдохе больного передавались из комнаты в комнату.

На четвертый день мальчик сел на кровати и признал родных. На пятый шутил и требовал еды.

Его объявили излечившимся.

Родные собирались похоронить сына рядом с отцом. Гроб, который поставили в сарае, вернули гробовщику. К счастью, заплатили только задаток.

Когда Жорж-Жак оправился, его отчим съездил в Труа. По возвращении он объявил, что пристроил мальчишку в францисканскую семинарию.

– Вот дурень, – выругалась жена. – Признайся, тебе бы только сбагрить его с рук.

– Но где мне взять время на мои изобретения? – разумно возразил Рекорден. – Я живу на поле брани. Если не свиные копыта, то дырявые легкие. Кого понесет купаться в ноябре? Кто в Арси вообще полезет в реку? Тут и плавать-то никто не умеет. Мальчишка отбился от рук.

– Может быть, он все-таки станет священником, – примирительно сказала мадам.

– Так и вижу, как он печется о своей пастве, – заметил дядя Камю. – Может быть, его пошлют в крестовый поход.

– Понятия не имею, откуда он такой умный, – сказала мадам. – В нашей семье умников отродясь не водилось.

– Спасибо, – отозвался ее брат.

– После семинарии необязательно становиться священником. Есть еще право. Будет в семье свой адвокат.

– А если ему не понравится вердикт? Даже подумать страшно.

– В любом случае позволь мне оставить его дома на год или два, Жан. Он мой единственный сын, мое утешение.

– Как пожелаешь, – ответил Жан Рекорден.

Отчим был человеком мягким, сговорчивым и никогда не перечил жене. Большую часть времени он проводил на дальней ферме, где изобретал станок для прядения хлопка. Жан Рекорден верил, что его изобретение изменит мир.

В четырнадцать лет пасынок избавил семейство от своего шумного присутствия, перебравшись в древний Труа, город чинный и благопристойный. Домашняя скотина здесь знала свое место, а купание в реке святые отцы не поощряли. Так у него появился шанс выжить.

Впоследствии, оглядываясь на свое детство, Жорж-Жак описывал его как на редкость счастливое.

Севернее, в тусклом, редеющем утреннем свете празднуют свадьбу. Сегодня второе января, и замерзшие люди в полупустой церкви поздравляют друг друга с Новым годом.

Любовная связь Жаклин Карро продолжалась весну и лето тысяча семьсот пятьдесят седьмого года, и к Михайлову дню она твердо знала, что ждет ребенка. Жаклин никогда не ошибалась. Если только в самых важных вопросах, думала она.

Любовник быстро к ней охладел, ее отец был известен своей несдержанностью, поэтому она незаметно распустила корсаж и вела себя тише воды ниже травы. Когда за отцовским столом Жаклин была не в состоянии впихнуть в себя еду, то бросала ее под стол терьеру, который караулил возле ее юбки. Наступил Рождественский пост.

– Узнай я об этом раньше, – сказал любовник, – все позлословили бы, что дочка пивовара выходит за де Робеспьера, только и всего. Теперь, когда тебя так разнесло, будет еще и скандал.

– Дитя любви, – промолвила Жаклин.

По натуре она не была романтична, но приходилось держать марку. У алтаря Жаклин стояла с гордо поднятым подбородком и не прятала глаз, встречая взгляды членов семьи. Ее собственной семьи – де Робеспьеры на венчание не пришли.

Франсуа исполнилось двадцать шесть, он был восходящей звездой местной адвокатской коллегии и одним из самых завидных женихов во всей провинции. Де Робеспьеры проживали в Аррасе более трехсот лет. Денег у них не было, зато гордости – хоть отбавляй. Жаклин поразил домашний уклад новой семьи. В родительском доме, где пивовар с утра до ночи орал на работников, на стол подавались большие куски мяса. У неизменно вежливых де Робеспьеров в обед довольствовались жидким супчиком.

Считая Жаклин крепкой девицей из простонародья, ее тарелку в мужнином доме наполняли до краев. И даже предлагали отцовское пиво. Но Жаклин была не крепкой, а болезненной и худосочной. Повезло ей попасть в приличное семейство, ядовито судачили соседи. Жаклин не заставляли ничего делать. Она была изящной фарфоровой статуэткой, усладой для глаз, а ее узкий стан раздался, растянутый растущим в чреве младенцем.

Франсуа встал перед алтарем из чувства долга, но, когда прикоснулся к ее телу, снова ощутил подлинную страсть. Его умиляло новое сердечко, которое билось у нее внутри, и первозданный изгиб ее ребер, восхищала прозрачная кожа и тыльная сторона запястий, где трепетали зеленоватые прожилки. Его тянуло к ее зеленым, близоруким, широко раскрытым глазам, взгляд которых то смягчался, то заострялся, как у кошки. А ее слова были словно острые кошачьи коготки.

– Этот солоноватый суп течет у них в жилах, – сказала Жаклин. – Если их проткнуть, из них вытекут хорошие манеры. Слава Богу, завтра мы будем ночевать в собственном доме.

Зима выдалась неловкая, зима щетинилась зубцами и бойницами. Сестры Франсуа сновали туда-сюда, передавали поручения и боялись сболтнуть лишнее. Сын Жаклин родился шестого мая в два часа ночи. В тот же день семья собралась у купели. Крестным стал отец Франсуа, поэтому мальчика нарекли Максимилианом. Это древнее и славное семейное имя, сказал он матери Жаклин. Древнее и славное семейство, к которому отныне принадлежала ее дочь.

В последующие пять лет в семье родилось еще трое детей. К тому времени тошнота, затем страх, затем боль стали естественным состоянием Жаклин. Она забыла, что жизнь бывает иной.

В тот день тетя Элали читала им сказку. Сказка называлась «Лиса и кот». Тетя читала быстро, сердито шурша страницами. Это называется «быть рассеянной», успел подумать он. Детей за такое непременно отшлепают. А ведь это его любимая книжка.

Она и сама походила на лису, когда выпячивала подбородок, прислушиваясь и сводя рыжеватые брови. Надувшись, он съехал на пол и принялся теребить кружево на теткином манжете. Его мама умеет плести кружево.

Он был полон дурных предчувствий. Ему никогда не разрешали сидеть на полу (сейчас же встань, испортишь одежду!).

Тетя бросила читать на полуслове, прислушалась. Этажом выше умирала Жаклин. Ее дети еще не знали.

Повивальную бабку прогнали, от нее никакого проку, и теперь она сидела на кухне, угощалась сыром, со смаком грызла корки и пугала кухарку случаями из своей практики. Послали за врачом, и сейчас Франсуа бранился с ним на лестнице. Тетя Элали вскочила и закрыла дверь, но все равно было слышно. Она снова принялась читать, странным, отсутствующим голосом, раскачивая и раскачивая белой аристократической рукой колыбель Огюстена.

– Сама она не разрешится, – раздался мужской голос, – надо резать. – Ему явно не нравилось слово, но выбора не было. – Я мог бы спасти ребенка.

– Ее спасите, – сказал Франсуа.

– Если я буду бездействовать, умрут оба.

– Можете убить ребенка, но спасите ее.

Элали стиснула край колыбели, и от толчка Огюстен заплакал. Повезло ему, он уже родился.

Мужчины продолжали спорить – врача раздражала непонятливость адвоката.

– С таким же успехом я мог бы позвать мясника! – кричал Франсуа.

Тетя Элали встала – книга выскользнула из пальцев, прошелестела вдоль юбки, упала на пол и раскрылась. Тетя взбежала по лестнице.

– Бога ради, тише, там дети!

Страницы трепетали: лиса и кот, черепаха и заяц, мудрый ворон с зорким глазом, медведь под деревом. Максимилиан поднял книгу и расправил углы. Затем взял пухлые ручки сестры и положил на край колыбели.

– Вот так, – сказал он, раскачивая колыбель.

Малышка подняла глаза, младенческие губки безвольно раскрылись.

– Почему?

Тетя Элали прошла мимо Максимилиана, даже не взглянув на него, пот блестел у нее над верхней губой. Он протопал вверх по ступеням. Сгорбившись в кресле, отец плакал, закрывая глаза рукой. Врач смотрел в свой саквояж.

– Щипцы, – сказал врач. – По крайней мере, попробую. Иногда помогает.

Мальчик толкнул дверь и скользнул внутрь, в узкую щелку. Ставни не пускали внутрь гудящие июньские ароматы садов и полей. Огонь пылал в камине, рядом в корзине лежали дрова. Жар был видим и осязаем. Тело его матери укутали белым покрывалом, спину подперли подушками, а волосы заплели в косу. Она приветствовала его движением глаз, не головы, жалким подобием улыбки. Кожа вокруг ее рта посерела.

Серый цвет словно говорил ему: скоро мы расстанемся, ты и я.

Увидев это, Максимилиан повернул назад, у двери подняв руку в робком взрослом жесте солидарности. За дверью стоял врач, перекинув сюртук через руку в ожидании того, кто примет у него одежду.

– Вызови вы меня на несколько часов раньше… – заметил он, ни к кому не обращаясь.

Кресло, где сидел Франсуа, опустело. Кажется, в доме его уже не было.

Прибыл священник.

– Если головка покажется, – сказал он, – я его окрещу.

– Если бы головка показалась, мы бы горя не знали, – ответил врач.

– Или любая конечность, – продолжил священник с надеждой. – Церковь этого не запрещает.

Элали вернулась в комнату роженицы. Когда она открыла дверь, жар хлынул наружу.

– Ей это не повредит? Здесь нечем дышать.

– Холод губителен, – заявил врач, – а впрочем…

– Тогда соборование, – предложил священник. – Надеюсь, здесь найдется подходящий стол.

Священник вытащил белое алтарное покрывало и свечи. Переносная милость Божья прямо у вашего очага.

Врач обернулся.

– Уведите ребенка, – велел он.

Элали подняла его на руки: дитя любви. Когда она несла Максимилиана вниз, ткань ее платья со скрипом терлась о его щеку.

Тетя выстроила их у двери.

– Перчатки, – сказала она. – И шляпы.

– Там тепло, – возразил он. – Нам не нужны перчатки.

– И тем не менее, – не уступала Элали, а ее лицо дергалось.

Заплаканная няня протиснулась мимо них, младенец Огюстен свисал у нее с плеча, словно мешок.

– Пятерых за шесть лет, – сказала она, обращаясь к Элали. – А чего вы хотели? Ее везение иссякло.

Они отправились к дедушке Карро. Позже пришла тетя Элали и сказала, что они должны молиться за братика.

– Крестили? – одними губами спросила бабушка Карро.

Тетя Элали помотала головой и многозначительно скосила глаза на детей.

– Родился мертвым, – ответила она тоже одними губами.

Он вздрогнул. Тетя Элали наклонилась его поцеловать.

– Когда мне можно домой? – спросил он.

– Ты несколько дней поживешь у бабушки, пока твоя мама не поправится.

Однако он помнил серый цвет вокруг ее губ. Он понял, что сказали ему эти губы: скоро я буду лежать в гробу, скоро меня похоронят.

Он гадал, зачем взрослые лгут.

Он считал дни. Тетя Элали и тетя Генриетта часто его навещали. Удивлялись, почему он не спрашивает, как маменькино здоровье? Тетя Генриетта сказала бабушке:

– Максимилиан не спрашивает про мать.

– Черствый мелкий негодник, – ответила та.

Он считал дни, а они все не решались сказать ему правду. Это случилось после девятого дня, во время завтрака. Дети запивали хлеб молоком, когда вошла бабушка.

– Вы должны быть храбрыми, – сказала она. – Ваша матушка ушла к Иисусу.

К младенцу Иисусу, подумал он.

– Я знаю.

Это случилось, когда ему было шесть. Белая занавеска на открытом окне трепетала на ветру, воробьи шумели на подоконнике. Бог Отец во всем величии славы смотрел сверху вниз с картины на стене.

Спустя день-другой, когда Шарлотта показала им на гроб, младшая, Генриетта, ворча, забилась в угол, не желая ничего слышать.

– Я почитаю тебе, – сказал он Шарлотте, – только не ту книжку про зверей. Она для меня слишком детская.

Затем взрослая тетя Генриетта взяла его на руки и поднесла к гробу. Тетю трясло, поверх его головы она сказала:

– Я не хотела ему показывать, но дедушка Карро сказал: так надо.

Он сознавал, что это его мама, что это ее заострившееся, как лезвие топора, лицо, ее страшные бумажные руки.

Тетя Элали выбежала на улицу.

– Франсуа, я умоляю тебя, – воскликнула она.

Максимилиан выбежал за ней, цепляясь за теткины юбки. Он смотрел, как отец уходит, не оглядываясь. Франсуа шел по улице, вон из города. Тетя Элали потянула мальчика обратно в дом.

– Франсуа должен подписать свидетельство о смерти, – сказала она. – А он говорит, что отказывается ставить свою подпись. Что нам делать?

На следующий день Франсуа вернулся. От него пахло спиртным, а дедушка Карро сказал, что он был с женщиной.

Следующие несколько месяцев Франсуа пил не просыхая, пренебрегая клиентами, и те ушли к другим адвокатам. Он мог исчезнуть на несколько дней, а однажды собрал саквояж и сказал, что уходит навсегда.

Бабушка и дедушка Карро утверждали, что никогда его не любили. Мы не станем ссориться с де Робеспьерами – в отличие от него, они люди приличные. Поначалу бабушка и дедушка Карро говорили всем, что Франсуа занят в длительном и важном процессе в соседнем городе. Время от времени он возвращался, заходил без предупреждения, обычно занять денег. Старшие де Робеспьеры не чувствовали себя в состоянии – «в нашем-то преклонном возрасте» – взять на воспитание его детей. Дедушка Карро забрал мальчиков, Максимилиана и Огюстена. Незамужние тетя Элали и тетя Генриетта взяли девочек.

В какой-то момент Максимилиан обнаружил – или узнал от родственников, – что зачат вне брака. Возможно, он принял собственные семейные обстоятельства слишком близко к сердцу, но больше никогда в жизни не упоминал о родителях.

В 1768 году Франсуа де Робеспьер объявился в Аррасе после двухлетнего отсутствия. Он сказал, что был за границей, но не уточнил, где именно и чем занимался. Франсуа пришел в дом дедушки Карро и попросил показать ему сына. Максимилиан стоял в коридоре и слышал, как они ругаются за дверью.

– Ты говоришь, что не мог смириться. А ты спрашивал себя, смирился ли твой сын? Мальчик – вылитая мать. Он слаб, и она была слабой. И ты, зная об этом, не давал ей продыху. Только благодаря мне у твоих сыновей есть чем прикрыть срам, только благодаря мне они выросли христианами!

Отец вышел, увидел его и вслух заметил, какой он мелкий для своего возраста. Затем смущенно пробубнил что-то, а уходя, наклонился поцеловать сына в лоб. От него несло кислятиной. Дитя любви отпрянуло, на лице застыло взрослое выражение неприязни. Франсуа выглядел разочарованным. Возможно, он рассчитывал на объятие, на поцелуй, хотел подбросить сынишку в воздух?

Позднее ребенок, который научился скупо отмерять свои чувства, засомневался, не поступил ли он дурно.

– Мой отец приходил меня проведать? – спросил он дедушку Карро.

– Он приходил взять в долг, – пробурчал старик на ходу. – Когда же ты повзрослеешь?

Максимилиан никогда не докучал ни бабушке, ни дедушке. Старики говорили, что дома его не слышно и не видно. Мальчик любил читать и возиться на голубятне. Девочек приводили в гости по воскресеньям, и они вместе играли в саду. Брат разрешал им гладить трепещущие голубиные спинки, но только нежно, одним пальцем.

Сестры умоляли его подарить им голубя, чтобы самим за ним ухаживать. Знаю я вас, отвечал он, наиграетесь и бросите, а голуби требуют заботы, это вам не куклы. Девочки не отставали, воскресенье за воскресеньем они ныли и ныли, пока не уговорили брата. Тетя Элали купила хорошенькую позолоченную клетку.

Спустя несколько недель голубь сдох. Девочки оставили клетку в саду, разразилась гроза. Максимилиан воображал, как птичка в ужасе билась о прутья, ломая крылышки, а вокруг грохотал гром. Рассказывая брату о несчастье, Шарлотта от раскаяния икала и всхлипывала, но он знал, стоит ей выйти на солнечную улицу – и бедный голубь вылетит у нее из головы.

– Мы выставили клетку, чтобы он чувствовал себя свободным. – Шарлотта шмыгала носом.

– Голубь не привык к свободе. Он требует ухода. Я же тебе говорил. Я так и знал.

Однако осознание собственной правоты не доставило ему удовольствия, оставив во рту привкус горечи.

Дедушка пообещал сделать Максимилиана своими партнером, когда тот подрастет, даже отвел внука на пивоварню посмотреть, как варят пиво, и поговорить с работниками. Однако мальчик не выказал особого интереса. Тогда дед заявил, что, если внук более расположен к книгам, пусть учится на священника.

– А Огюстен займется пивом, – сказал он. – А нет, так я продам пивоварню. Я не сентиментален. Свет не сошелся клином на пивоварении.

Когда Максимилиану исполнилось десять, настоятеля монастыря Сен-Вааст убедили принять участие в жизни семьи. Аббат поговорил с Максимилианом наедине, однако тот ему не понравился. Несмотря на скромное достоинство, с которым держался мальчик, он не выказывал почтения к мыслям аббата, словно его ум занимали иные, более возвышенные материи. Однако ребенок явно обладал недюжинными способностями. Аббат даже решил, что мальчик не виноват в своем высокомерии. В любом случае такой способный ребенок заслуживал поощрения. Он проучился в местной школе три года, и учителя не могли на него нахвалиться.

И аббат устроил ему стипендию. Когда он сказал, что попробует что-нибудь сделать для юного Максимилиана, аббат метил высоко. Речь шла ни больше ни меньше, как о лицее Людовика Великого, лучшем учебном заведении страны, где учили сыновей аристократов, но не чурались талантливых бедняков, и где мог преуспеть способный юноша без средств. Так сказал аббат, а кроме того, велел проявлять безграничное усердие, полное повиновение и испытывать вечную благодарность.

– Когда я уеду, ты должна мне писать, – сказал Максимилиан тете Генриетте.

– Разумеется.

– И Шарлотта с Генриеттой тоже пусть пишут.

– Я прослежу.

– В Париже у меня появится много новых друзей.

– Надеюсь.

– А когда я вырасту, то смогу обеспечить сестер и брата. Больше ведь некому.

– А как насчет твоих престарелых тетушек?

– И вас я обеспечу. Мы заживем все вместе в одном большом доме. И никогда не будем ссориться.

Ну, это вряд ли, подумала она. Разве обязательно ему ехать? Он такой маленький для своих двенадцати, говорит тихо, держится робко. Тетя Генриетта боялась, что, оставив дом своего деда, мальчик потеряется в большом мире.

Нет, разумеется, он должен ехать. Нельзя упускать такую возможность, нужно смотреть вперед, не цепляться же всю жизнь за женскую юбку. Порой при взгляде на племянника она вспоминала его мать: у мальчика были такие же глаза цвета морской волны, которые, казалось, улавливали и удерживали свет. Я никогда ее не осуждала, думала Генриетта. У Жаклин было большое сердце.

Летом тысяча семьсот шестьдесят девятого года он усердно подтягивал латынь и греческий. В октябре, препоручив голубей заботам соседской дочки, девочки чуть старше его самого, Максимилиан уехал.

В Гизе под присмотром де Вьефвилей карьера мэтра Демулена шла в гору. Он стал магистратом. По вечерам после ужина они с Мадлен сидели и смотрели друг на друга. Денег вечно не хватало.

В тысяча семьсот шестьдесят седьмом, когда Арман встал на ноги, а младшенькой была Анна-Клотильда, Жан-Николя сказал жене:

– Пора отправлять Камиля в школу.

(Семилетний Камиль по-прежнему таскался за ним из комнаты в комнату, безостановочно говорил тоном де Вьефвилей и спорил с каждым отцовским словом.)

– Поедет в Като-Камбрези, к маленьким кузенам, – продолжал Жан-Николя. – Это недалеко.

У Мадлен хватало своих забот. Старшая дочь все время хворала, слуги отбились от рук, домашний бюджет требовал неусыпного контроля. Жан-Николя свалил все на нее, а еще желал внимания к своим чувствам.

– Не слишком ли он мал, чтобы взваливать на свои плечи груз твоих неосуществленных амбиций?

Жан-Николя становился все большим брюзгой. Через несколько лет, когда юнцы в коллегии адвокатов спросят его, почему, мсье, вы довольствуетесь столь скромной ареной для ваших несомненных талантов, он раздраженно ответит, что вполне доволен карьерой в провинции, да и им не стоит рассчитывать на большее.

Камиля отослали в Като-Камбрези в октябре, а незадолго до Рождества получили восторженное письмо от директора, который расписывал его выдающиеся достижения в учебе. Жан-Николя помахал письмом перед лицом жены:

– А я тебе что говорил? Я знал, что делаю!

Однако Мадлен письмо встревожило.

– Они словно говорят, ваш мальчик так хорош собой и смышлен – нужды нет, что одноногий.

Жан-Николя счел это остротой. Не далее как вчера Мадлен заявила, что он начисто лишен воображения и чувства юмора.

Вскоре мальчик сам явился к родному очагу. Он заикался так сильно, что из него трудно было вытянуть хоть слово. Мадлен заперлась наверху, велев подавать еду в спальню. Камиль уверял, что святые отцы очень добры, и сказал, что сам виноват. Чтобы утешить сына, отец заявил, что заикание – не его вина, а всего лишь неудобство. Камиль настаивал, что должен пенять на себя, и холодно осведомился, не разрешат ли ему вернуться в школу пораньше, ибо там никому нет дела до его недостатка и никто не обсуждает его с утра до вечера? Жан-Николя сурово вопросил святых отцов, как его сына угораздило обзавестись в их школе заиканием? Святые отцы ответили, что Камиль уже был заикой, когда прибыл в Като-Камбрези. Жан-Николя утверждал обратное: до школы его сын заикой не был. Порешили, что Камиль утратил плавность речи, путешествуя в карете, как теряют саквояж или перчатки. Никто не виноват, всякое бывает.

В 1770 году, когда Камилю было десять, святые отцы посоветовали Жану-Николя забрать сына из школы, потому что они уже не в состоянии ничему его научить.

– Может, мы сумеем найти ему частного учителя, кого-нибудь по-настоящему ученого, – сказала Мадлен.

– Ты с ума сошла? – прикрикнул на нее муж. – Я что, похож на герцога? Или ты вообразила, что я английский ситцевый барон? Или хозяин угольных шахт? Думаешь, у меня есть рабы?

– Нет, не думаю, – ответила его жена. – Я знаю, кто ты. И давно уже не питаю никаких иллюзий.

Разрешить ситуацию помог де Вьефвиль.

– Будет жаль, если таланты вашего сына пропадут втуне из-за нехватки денег. Раз уж, – добавил он грубо, – сами вы звезд с неба не хватаете. – Де Вьефвиль пожевал губами. – Камиль очаровательный ребенок. Будем надеяться, он перерастет свое заикание. Нужно похлопотать о стипендии. Если мы определим его в лицей Людовика Великого, семье не придется много потратить.

– А его возьмут?

– Как мне сказали, он на редкость умен. Станет адвокатом – прославит наше семейство. В следующий раз, когда брат будет в Париже, поручу ему устроить дела от вашего имени. И довольно об этом.

Средняя продолжительность жизни во Франции в те времена увеличилась почти до двадцати девяти лет.

Лицей Людовика Великого был основан в давние времена. Некогда во главе его стояли иезуиты, но после того, как их прогнали из Франции, в лицее заправляли ораторианцы, орден куда более просвещенный. Среди его выпускников было множество людей знаменитых, хотя и весьма разных. Здесь учился Вольтер, пребывающий в изгнании, и мсье маркиз де Сад, который ныне отсиживался в одном из своих замков, пока жена хлопотала о смягчении приговора за отравление и противоестественный блуд.

Лицей располагался на улице Сен-Жак, отрезанный от города высокой стеной и железными воротами. Помещение было не принято отапливать, если только святая вода в церковной купели не замерзала. Зимой, если встать пораньше, можно было набрать сосулек и побросать их в купель, надеясь, что директор смилостивится. Пронизывающие сквозняки рыскали по комнатам, разнося бормотание на мертвых языках.

Максимилиан де Робеспьер отучился в лицее год.

Когда он прибыл сюда, ему было сказано, что из уважения к аббату, которому он обязан этой редкой возможностью, ему надлежит проявлять сугубое прилежание. А коли накатит тоска по дому, так это пройдет. По приезде он сел и составил записку о том, что видел в путешествии, ибо впоследствии, когда он приступит к учебе, в голове не должно быть ничего лишнего. Глаголы спрягались в Париже так же, как в Артуа. Пока в голове крутились глаголы, жизнь обретала порядок и гармонию. Он усердно посещал все занятия. Учителя были к нему добры. Друзей он так и не завел.

Однажды один из старшеклассников подошел к нему, пихая перед собой какого-то малыша.

– Эй, как-вас-там? – сказал старшеклассник. (У них была манера делать вид, будто они вечно забывают его имя.)

Максимилиан замер, и не подумав обернуться.

– Это вы мне? – спросил он с тем оскорбительно-вежливым видом, который научился на себя напускать.

– Присматривайте за этим младенцем, которого прислали сюда по недоразумению. Он из ваших краев, из Гиза.

Для этих невежественных парижан все едино, подумал Максимилиан.

– Гиз находится в Пикардии, а я родом из Арраса, это в Артуа, – спокойно ответил он.

– Какая разница? Надеюсь, вы найдете время оторваться от ваших высокоученых трудов и помочь ему освоиться.

– Хорошо, – сказал Максимилиан.

Он обернулся, чтобы рассмотреть так называемого младенца – очень симпатичного и очень смуглого мальчика.

– И чему вы намерены себя посвятить? – спросил Максимилиан.

В это мгновение по коридору, поеживаясь, проходил отец Эрриво.

– А вот и вы, Камиль Демулен, – промолвил он, остановившись.

Отец Эрриво, прославленный знаток древних языков, старался не упускать ничего. Впрочем, его глубокие познания не спасали от пронизывающего осеннего холода, а то ли еще будет зимой.

– Мне говорили, вам всего десять, – сказал святой отец.

Мальчик поднял голову и кивнул.

– Однако для своих лет вы неплохо образованны?

– Да, это так, – ответил малыш.

Отец Эрриво, прикусив губу, заспешил прочь по коридору.

Максимилиан снял очки, которые его заставляли носить, и протер уголки глаз.

– Лучше говорить: «Да, святой отец». Им это нравится. И не кивайте, их это раздражает. А кроме того, если вас спрашивают, умны ли вы, следует держаться скромнее. Говорите: «Я стараюсь, святой отец». Что-нибудь вроде того.

– Вы подхалим, как-вас-там? – спросил малыш.

– Это просто совет. Я делюсь с вами опытом.

Максимилиан снова надел очки. Большие черные глаза мальчика вплыли в его глаза. На миг ему представился запертый в клетке голубь. Он почувствовал в ладонях перышки, мягкие и безжизненные: в крохотных косточках не бился пульс. Он провел рукой по сюртуку.

Малыш был заикой, и это смущало Максимилиана. И вообще в ситуации было что-то тревожное. Он чувствовал, что его и без того шаткое положение в школе под угрозой; внезапно жизнь усложнилась, а дальше будет еще хуже.

Когда Максимилиан приезжал в Аррас на летние каникулы, Шарлотта неизменно замечала:

– А ты не очень-то и подрос.

И так всякий раз, из года в год.

Учителя его ценили. Талантами не блещет, замечали они, однако следует отдать ему должное: он всегда говорит правду.

Максимилиан не знал, как к нему относятся школьные товарищи. Если бы его попросили описать свои качества, он назвал бы себя способным, ранимым, упорным и необщительным. Но насколько эта оценка отличалась от того, что думали о нем окружающие? Разве можно рассчитывать, что когда-нибудь твои мысли разделят другие?

Он нечасто получал письма из дома. Аккуратные детские каракули Шарлотты не содержали в себе ничего важного. Пару дней он таскал письма в карманах, а после выбрасывал, не зная, что с ними делать дальше.

Камиль Демулен, напротив, получал письма дважды в неделю, обширные послания, которые становились предметом всеобщего увеселения. Камиль объяснял, что впервые его отправили в школу, когда ему исполнилось семь, и потому родных он знает главным образом по переписке. События из писем складывались в главы, и когда он читал их вслух между занятиями, ученики представляли членов его семьи персонажами романа. Порой на всех нападала беспричинная веселость от невинной фразы вроде: «Твоя матушка надеется, что ты ходишь к исповеди». Фраза повторялась потом несколько дней кряду, доводя товарищей до слез. Камиль признался, что его отец пишет «Энциклопедию права». Впрочем, он считал, что отец запирается в кабинете, чтобы избежать вечерних бесед с матерью, а сам тайком читает «плохие книги», как именовал их заместитель директора лицея отец Пруайяр.

Камиль отвечал на письма, заполняя страницу за страницей своим размашистым неразборчивым почерком. Корреспонденцию он сохранял для потомков.

– Постарайся усвоить одну истину, Максимилиан, – наставлял отец Эрриво, – люди в большинстве своем ленивы и оценивают тебя так, как ты сам себя оцениваешь. Убедись, что оцениваешь себя достаточно высоко.

Камиль, напротив, никогда не испытывал трудностей с самооценкой. Он умел втираться в доверие к ученикам старше и знатнее, умел прослыть модным и светским. Его взял под крыло Станислас Фрерон, старше его на пять лет и носящий имя своего крестного, короля Польши. Семья Фрерона славилась богатством и ученостью, а его дядя был заклятым врагом Вольтера. В Версале в возрасте шести лет Фрерон читал стихи мадемуазель Аделаиде, мадемуазель Софи и мадемуазель Виктории, дочерям старого короля, которые обласкали его и задарили сластями.

– Когда ты станешь старше, я введу тебя в общество и помогу сделать карьеру, – говорил ему Фрерон.

Испытывал ли Камиль к нему благодарность? Едва ли. Слушая Фрерона, он только кривился. И придумал ему прозвище Кролик. Фрерон задумался и подолгу изучал в зеркале свое лицо. Неужели его зубы и впрямь так сильно торчат вперед? Или дело в том, что он держится слишком робко?

Луи Сюло, юноша с ироничным складом ума, улыбался, когда юные аристократы ругали существующие порядки. Поучительно наблюдать, замечал он, как люди роют себе яму. Скоро будет война, говорил он Камилю, и мы окажемся на разных сторонах. Давай же проявлять друг к другу доброту, пока можем.

– Я больше не стану ходить к исповеди, – заявил Камиль отцу Эрриво. – Если вы меня заставите, я притворюсь другим человеком. Придумаю чужие грехи и покаюсь.

– Будь благоразумен, – отвечал отец Эрриво. – Когда тебе исполнится шестнадцать, можешь порвать с религией. Самый подходящий для этого возраст.

Однако к шестнадцати за Камилем числились и другие грешки. Каждый день Максимилиана де Робеспьера мучили мрачные догадки.

– Как ты отсюда выбираешься? – спрашивал он.

– Это же не Бастилия, – отвечал Камиль. – Иногда придумываю отговорку. Иногда перелезаю через стену. Показать где? Нет, лучше тебе не знать.

В стенах лицея собралось мыслящее сообщество – за железными воротами рыскали волки. Словно людей заперли в клетке, а дикие звери примерили на себя людские занятия. Город смердел богатством и пороком, нищие валялись в грязи вдоль дорог, палачи прилюдно мучили своих жертв, людей избивали и грабили при свете дня. То, что находил Камиль за стеной, возбуждало и ужасало его. Этот погрязший во мраке город, забытый Богом, вещал он, место гнусного духовного разврата и ему суждено ветхозаветное будущее. Общество, в которое Фрерон намеревался его ввести, есть огромный ядовитый организм, ковыляющий к собственной погибели. Только люди, подобные тебе, говорил он Максимилиану, способны управлять этой страной.

– Подожди, когда отца Пруайяра назначат директором. Вот тогда нам всем несдобровать, – говорил Камиль, а его глаза горели радостным возбуждением.

Как это похоже на Камиля, думал Максимилиан: для него чем хуже, тем лучше. Только он способен мыслить подобным образом.

Однако, как порою случается, отца Пруайяра обошли, назначив новым директором отца Пуаньяра д’Антьенлуа, человека либеральных взглядов и весьма одаренного.

– Отец Пруайяр утверждает, что у вас есть «шайка», – сказал он Максимилиану. – Говорит, что все вы анархисты и пуритане.

– Отец Пруайяр меня не жалует, – отвечал Максимилиан. – К тому же он преувеличивает.

– Разумеется, преувеличивает. Не тяните. Через полчаса мне дела принимать.

– Пуритане? Ему бы радоваться.

– Если бы вы с утра до вечера говорили о женщинах, он знал бы, что делать, однако он уверяет, что вы обсуждаете политику.

– И он прав. – Максимилиан стремился найти рациональное объяснение трудностям своих наставников. – Он боится, что высокие стены не уберегут нас от пагубных американских идей. Разумеется, он прав.

– У каждого поколения свои страсти. Учитель понимает их. Порой я думаю, что наша система в целом дурно устроена. Мы отнимаем у вас детство, пестуем ваши идеи в оранжерейных условиях, а после вымораживаем вас стужей деспотизма.

Священник вздохнул, собственная метафора его расстроила.

Максимилиан вспомнил о пивоварне. Чтобы варить пиво, классического образования не нужно.

– Вы считаете, что не следует возбуждать напрасных надежд?

– Мне жаль, что мы развиваем ваши таланты, а после говорим вам… – священник поднял вверх ладони, – а теперь хватит. Мы не можем обещать юноше вроде вас привилегии, которые даруют происхождение и богатство.

– Все так. – Юноша улыбнулся, невесело, но искренне. – Для меня это не новость.

Новый директор не понимал, за что отец Пруайяр недолюбливает этого юношу. Он не проявляет враждебности, не стремится взять верх над собеседником.

– Итак, что вы намерены делать, Максимилиан? К чему вас влечет? – Отец Пуаньяр знал, что стипендия позволяет юноше получить степень по медицине, теологии или юриспруденции. – Все думают, что вы выберете церковь.

– Пусть думают.

Священник отметил тон, каким это было сказано: юноша с должным почтением относился к чужому мнению, но считаться с ним не собирался.

– У моего отца была адвокатская практика. Я намерен продолжить его дело. Мне придется вернуться домой. Знаете, я ведь старший сын в семье.

Разумеется, отец Пуаньяр знал. Знал, что родственники скрепя сердце выделяют Максимилиану жалкие гроши сверх стипендии, и тот ни на миг не может забыть о своем невысоком положении. В прошлом году лицейскому казначею пришлось выдать юноше деньги на новый сюртук.

– Карьера в провинции, – промолвил священник. – Вас устроит карьера в провинции?

– Я не выйду за пределы привычного круга.

Сарказм? Возможно.

– Но, святой отец, вас беспокоит моральный настрой в лицее. Не хотите побеседовать с Камилем? Уверяю вас, он больше меня разбирается в моральном настрое.

– Не нравится мне, что все здесь называют его по имени, – сказал священник. – Словно какую-то местную знаменитость. Он что, думает всю жизнь прожить на одном имени? Я невысокого мнения о вашем друге. Только не говорите мне, что вы ему не сторож.

– Боюсь, что именно сторож. – Максимилиан задумался. – Но, святой отец, никогда не поверю, что вы о нем невысокого мнения!

Священник рассмеялся:

– Отец Пруайяр считает, что вы не только пуритане и анархисты, но и страшные позеры. Болезненно самолюбивые, манерные… как этот юноша Сюло. Однако вы не такой.

– Думаете, мне следует оставаться самим собой?

– Почему бы нет?

– Мне кажется, это требует еще больших усилий.

Позднее, отложив требник, священник размышлял над разговором. Бедный мальчик, решил он. Его судьба – прозябать в провинции.

Год 1774-й. Позеры они или нет, но приходит время взрослеть. Время выйти на публику, время совершать публичные поступки и высказывать публичные суждения. Отныне всему, что с ними случится, суждено предстать перед судом истории. Не в зареве дневного светила, но в свете блуждающего огня разума. В лучшем случае в отраженном проблеске луны, сухом, неверном, подслеповатом.

Камиль Демулен, 1793 год: «Полагают, что обретение свободы сродни взрослению: придется страдать».

Максимилиан Робеспьер, 1793 год: «История есть выдумка».

Глава 2

Блуждающий огонь

(1774–1780)

Сразу после Пасхи король Людовик XV заболел оспой. От самой колыбели короля окружали придворные, его пробуждение подчинялось суровым и запутанным правилам этикета, обед непременно проходил на публике, где сотни любопытных по очереди глазели на каждый поднесенный ко рту кусок. Каждое шевеление королевских кишок, каждый любовный акт, каждый вздох короля подвергался всеобщему обсуждению: теперь пришел черед смерти.

Королю пришлось прервать охоту, его принесли во дворец ослабевшего и в жару. Ему исполнилось шестьдесят четыре, и все понимали, что едва ли он переживет болезнь. Когда появилась сыпь, короля затрясло от страха, ибо он понял, что скоро умрет и попадет в ад.

Дофин с женой заперлись в своих комнатах, опасаясь заразы. Когда нарывы начали гноиться, двери и окна распахнули настежь, однако вонь все равно стояла невыносимая. В последние часы гниющее тело отдали докторам и священникам. Карета мадам Дюбарри, последней королевской любовницы, навсегда умчалась из Версаля, и только после ее отъезда, когда король понял, что остался один, ему отпустили грехи. Он посылал за ней, но ему сказали, что она уже уехала.

– Уже, – повторил король.

В ожидании дальнейших событий двор собрался в громадном вестибюле, прозванном Бычьим глазом. Десятого мая в четверть третьего пополудни свечу в окне королевской спальни задули.

И тогда, словно гром среди ясного неба, раздался шорох, шуршание, а затем и топот сотен ног. Позабыв обо всем на свете, двор ринулся через Большую галерею разыскивать нового короля.

Юному королю девятнадцать, его жена, австрийская принцесса Мария-Антуанетта, на год младше. Король, крупный юноша, набожный, честный и флегматичный, любит поохотиться и всласть поесть. Судачат, что из-за болезненно чувствительной крайней плоти он не способен удовлетворять телесные желания. Самовлюбленная, упрямая и дурно образованная королева белокура, розовощека и миловидна. В восемнадцать все девушки миловидны, но ее выступающая габсбургская челюсть намекает на фамильную заносчивость, затмевающую преимущества, что дают шелка, бриллианты и невежество.

Надежды на новое правление высоки. На статуе великого Генриха IV рука неизвестного оптимиста начертала: Resurrexit[1].

Когда начальник городской полиции утром приходит на службу – сегодня, в прошлом году, каждый год, – он первым делом спрашивает, какова цена хлеба в парижских булочных. Если в Ле-Аль достаточно муки, тогда пекарни в городе и предместьях удовлетворят своих покупателей и тысячи разносчиков доставят хлеб на рынки в Маре, Сен-Поль, Пале-Рояль и тот же Ле-Аль.

В хорошие времена хлеб стоит от восьми до девяти су. Поденный рабочий зарабатывает в день двадцать су, каменщик – сорок, искусный замочный мастер или плотник – пятьдесят. Деньги идут на оплату жилья, свеч, жира для готовки, овощей и вина. Мясо только по особым случаям. Главное – хлеб.

Пути доставки неизменны и строго контролируются. То, что не распродано в течение дня, уходит задешево. Бедняки не едят до темноты и закрытия рынков.

До некоторых пор все идет хорошо, но, когда случается недород – в 1770, 1772 и 1774-м, – цены неумолимо ползут вверх. Осенью 1774-го четырехфунтовый хлеб стоит в столице одиннадцать су, но уже следующей весной цена вырастет до четырнадцати. Между тем оплата труда остается прежней. Строительные рабочие всегда готовы отстаивать свои права, а равно ткачи, переплетчики и шляпники (бедняги), однако протестовать они будут, скорее опасаясь снижения оплаты, чем добиваясь ее повышения. Не забастовки, но хлебные бунты – последнее прибежище городского рабочего люда, поэтому температура воздуха и количество осадков над дальними хлебными полями напрямую связаны с головной болью начальника городской полиции.

Как только возникает дефицит пшеницы, люди кричат: «Они сговорились! Морят нас голодом!» Клянут спекулянтов и перекупщиков. Мельники, утверждают они, задумали извести замочных мастеров, шляпников, переплетчиков вместе с их детьми. В семидесятых годах сторонники экономической реформы разрешат свободную торговлю зерном, чтобы самые бедные области страны могли состязаться на свободном рынке, но небольшой хлебный бунт или два – и государство вновь возьмет все под контроль. В 1770 году аббат Терре, генеральный контролер финансов, очень быстро вернул регулируемые цены, пошлины и запрет на перевозку зерна. Он никого не спрашивал, а действовал согласно королевскому указу. «Деспотизм!» – кричали те, кто сегодня ел.

Все начинается с хлеба, он основа всех теорий, пища для всех рассуждений о том, что сулит будущее. Через пятнадцать лет, в день, когда падет Бастилия, цена на хлеб в Париже будет самой высокой за последние шестьдесят лет. Через два десятилетия (когда все будет кончено) одна парижанка скажет: «При Робеспьере кровь лилась рекой, зато у людей был хлеб. Возможно, ради хлеба и стоило пролить немного крови».

Король назначил генеральным контролером финансов некоего Тюрго, сорока восьми лет, человека нового, рационалиста, сторонника принципа невмешательства. Он кипел энергией, брызгал идеями, его переполняли замыслы реформ, которые, по его словам, уберегут страну от погибели. Тюрго воображал себя героем дня и прежде всего задумал урезать содержание двора. Версаль был потрясен. Один из придворных, Мальзерб, посоветовал новому министру вести себя осмотрительнее, иначе наживет врагов.

– Народ нуждается, – резко ответил Тюрго, – а что до меня, то в моем семействе все умирают в пятьдесят.

Весной 1775 года волнения прокатились по рыночным городам, особенно в Пикардии. В Версале восемь тысяч горожан собрались у дворца и стояли, с надеждой всматриваясь в королевские окна. Как обычно, люди полагали, что личное вмешательство короля спасет положение. Интендант Версаля пообещал, что цена на пшеницу будет заморожена. Нового короля уговорили обратиться с балкона к народу. После чего народ мирно разошелся.

В Париже толпы грабили булочников на левом берегу Сены. Полиция произвела несколько арестов, стараясь не нагнетать обстановку и избегать открытых столкновений. Было предъявлено сто шестьдесят два обвинения. Двух мародеров, одному из которых исполнилось шестнадцать, повесили на Гревской площади одиннадцатого мая в три пополудни. Чтобы другим было неповадно.

В июле 1775 года молодой король и его красавица-жена должны были посетить лицей Людовика Великого. Подобный визит традиционно следовал за коронацией, но их величества не собирались задерживаться надолго – впереди их ждало множество других увеселений. Свита должна была дожидаться короля с королевой у главных ворот, где они выйдут из кареты, а самый прилежный из учеников прочтет приветственный адрес. В назначенный день погода испортилась.

За полтора часа до прибытия почетных гостей учеников и учителей выстроили у ворот на улице Сен-Жак. Конные полицейские без церемоний оттеснили их назад и заставили перестроиться. Редкие капли сменились густой моросью. Затем появились королевские приближенные, стражники и придворные. К тому времени, как они разместились у ворот, все успели промокнуть, замерзнуть и перестали искать место с наилучшим обзором. Никто не помнил последней коронации, поэтому никто не предполагал, что все так затянется. Ученики сбились в кучки, приплясывали на месте и ждали. Если кто-нибудь ненароком выступал вперед, полицейские отпихивали его назад, потрясая оружием.

Наконец показалась королевская карета. Теперь все стояли на цыпочках, вытянув шею, а самые младшие ныли, что, прождав столько времени, ничего не увидят. Директор отец Пуаньяр вышел из толпы, отвесил поклон и, обращаясь к королевскому экипажу, начал подготовленную речь.

Во рту у стипендиата пересохло, его руки слегка дрожали. Хорошо, что он будет читать на латыни и никто не заметит его провинциального акцента.

Королева высунула из окна хорошенькую головку и снова скрылась в карете. Король махнул рукой и что-то пробормотал человеку в ливрее, который с усмешкой передал его слова официальным лицам, а те, обращаясь к замершему в ожидании остальному миру, обошлись пантомимой. Все ясно – выходить их королевские величества не собирались. Приветственный адрес надлежало прочесть, обращаясь к карете, где уютно устроилась королевская чета.

Голова у отца Пуаньяра шла кругом. Следовало расстелить ковры, развесить балдахины, возвести временный павильон, украшенный зелеными ветками в модном деревенском стиле, а возможно, флагами с королевским гербом или венками из цветов в виде королевских монограмм. На его лице отображались ужас и раскаяние. К счастью, отец Эрриво сообразил подать знак стипендиату.

Стипендиат начал читать, голос постепенно набирал силу. Отец Эрриво выдохнул, он сам писал речь, сам готовил юношу. И теперь мог быть доволен – речь удалась.

Королева поежилась от холода.

– Ах! – прошелестело по рядам. – Она продрогла!

Спустя мгновение королева подавила зевок. Король участливо повернулся к ней. Но что это? Кучер натянул поводья! Тяжелый экипаж, заскрипев, сдвинулся с места. Они уезжали, не дослушав адрес, не ответив на приветствие.

Стипендиат как будто не заметил, что происходит. Он продолжал читать, глядя прямо перед собой, лицо было бледным и спокойным. Не мог же он не заметить, что карета катится по улице, унося прочь сиятельных пассажиров?

Невысказанные чувства повисли в воздухе. Мы готовились весь семестр! Ученики бесцельно топтались на месте. Дождь припустил с новой силой, но всем казалось невежливым рвануть сквозь толпу в поисках укрытия. Впрочем, они поступили бы не грубее, чем король с королевой, оставив Как-вас-там разглагольствовать в одиночестве посреди улицы…

– Не принимайте это на свой счет, – сказал ему отец Пуаньяр. – Мы не виноваты. Ее величество просто устала…

– Надо было обратиться к ним на японском, – заметил стоявший рядом юноша.

– В кои-то веки вынужден с вами согласиться, Камиль, – ответил отец Пуаньяр.

К тому времени стипендиат завершил свою речь. Без улыбки он тепло пожелал монархам, уже скрывшимся из виду, счастливого пути и выразил верноподданническую надежду, что в скором времени лицей будет иметь честь…

Рука сочувственно опустилась юноше на плечо.

– Не переживайте, де Робеспьер, на вашем месте мог оказаться любой.

И тут стипендиат позволил себе улыбнуться.

Это случилось в июле 1775-го в Париже. В Труа Жорж-Жак Дантон перевалил за половину отпущенных ему лет. Разумеется, его родные об этом не догадывались. Он хорошо учился, но едва ли вы назвали бы его уравновешенным. Будущее Жорж-Жака было предметом семейных дискуссий.

Однажды в Труа рядом с кафедральным собором человек рисовал портреты прохожих. Он делал наброски, посматривал на небо и мурлыкал себе под нос популярную, крайне привязчивую мелодию.

Никто не хотел становиться его моделью, прохожие торопливо проскакивали мимо. Впрочем, художника это не смущало – казалось, в этот погожий летний денек он нашел себе лучшее занятие на свете. Художник был не местный, одет с претензией, по-столичному. Жорж-Жак остановился напротив. Он колебался. Ему хотелось увидеть набросок и поговорить с художником. Он любил разговаривать с людьми, особенно с незнакомцами. Хотел знать все про чужую жизнь.

– Желаете портрет? – Художник на него не смотрел, потому что клал на доску новый лист.

Юноша засомневался.

– Вы студент, денег нет, я все понимаю. Но ваше лицо – Господи Иисусе, досталось же вам! В жизни не видал таких шрамов. Просто не двигайтесь, пока я набросаю углем несколько вариантов, а после получите самый удачный.

Жорж-Жак стоял смирно, косясь на художника уголком глаза.

– Только не разговаривайте, – велел ему тот. – Сейчас я одолею эту ужасную насупленную бровь и все вам расскажу. Итак, меня зовут Фабр. Фабр д’Эглантин. Забавное имечко. Вы спросите, почему д’Эглантин? Ну, раз уж вы изволили спросить, в тысяча семьсот семьдесят первом на литературном состязании в Тулузской академии мой талант почтили венком из эглантерий. Невероятное, поразительное признание поэтических заслуг, предмет зависти многих, не правда ли? Честно говоря, я предпочел бы маленький золотой слиток, но что поделаешь? Друзья заставили меня добавить к моему собственному имени этот довесок в память о грандиозном событии. Поверните голову. Нет, в другую сторону. Должно быть, вы спрашиваете себя, почему этот малый, чьи труды на литературном поприще оценены так высоко, рисует портреты на улицах?

– Вероятно, вы обладаете самыми разнообразными талантами, – предположил Жорж-Жак.

– Кое-кто из местных сановников пригласил меня почитать вслух мои сочинения, – сказал Фабр. – Впрочем, ничего не вышло. Я поссорился с моими покровителями. Наверняка вы слышали, с творцами такое случается сплошь и рядом.

Стараясь не вертеть головой, Жорж-Жак пытался рассмотреть художника. Лет около двадцати пяти, невысокий, короткие ненапудренные черные волосы. Сюртук был вычищен, но протерся на обшлагах, а рубашка износилась. Все, что Фабр говорил, звучало серьезно и несерьезно одновременно, а его лицо постоянно меняло выражение.

Художник выбрал другой карандаш.

– А теперь левее, – попросил он. – Говорите, мои таланты разнообразны? На самом деле я драматург, постановщик, портретист, как видите, а также пейзажист. А еще композитор, музыкант, поэт и балетмейстер. Еще я пишу эссе на любые общественно значимые темы и говорю на нескольких языках. Кроме того, мне хотелось бы заняться садово-парковой архитектурой, но пока у меня не было заказов. Увы, мир не готов меня принять. До прошлой недели я был бродячим актером, но остался без труппы.

Фабр закончил рисовать. Отбросив карандаш, он прищурился, держа наброски на вытянутых руках.

– Этот, – решил наконец художник. – Самый удачный, держите.

На Дантона с бумаги смотрело его некрасивое лицо: длинный шрам, расплющенный нос, густая прядь волос надо лбом.

– Когда вы прославитесь, – сказал Жорж-Жак, – этот портрет будет стоить немало. – Он поднял глаза. – А что случилось с другими актерами? Вы собирались дать представление?

Жорж-Жак не отказался бы увидеть пьесу. Его жизнь текла безмятежно и предсказуемо.

Неожиданно Фабр резко вскочил с табурета и показал неприличный жест в сторону Бар-сюр-Сен.

– Два наших славных лицедея плесневеют в деревенском узилище по обвинению в пьянстве и нарушении общественного по рядка, а нашу приму несколько месяцев назад обрюхатил какой-то жалкий сельский субъект, и теперь она годится лишь на самые вульгарные роли в низкопробной комедии. Труппа распалась. Временно. – Он снова сел. – А теперь о вас. – Глаза Фабра зажглись интересом. – Вряд ли вы готовы сбежать из дома и стать бродячим актером.

– Нет, не готов. Мои родные хотят, чтобы я стал священником.

– О, оставьте эту мысль. Знаете, как выбирают епископов? По родословной. У вас есть родословная? Посмотрите на себя. Вы деревенский юноша. Какой смысл заниматься чем бы то ни было, если нет надежды взобраться на самую вершину?

– Но достигну ли я высот, если стану бродячим актером? – учтиво спросил Жорж-Жак, словно и впрямь обдумывал такую мысль.

Фабр расхохотался:

– Вы можете играть злодеев. Успех вам обеспечен. У вас богатый тембр, только вы не умеете им пользоваться. – Он похлопал себя по груди. – Голос должен идти отсюда. – Фабр постучал кулаком ниже диафрагмы. – Представьте, что голос – это река. Отпустите ее, пусть вольно течет вдаль. Весь трюк в дыхании. Расслабьтесь, расправьте плечи. Дышите отсюда, – он ткнул себя в грудь, – и сможете говорить несколько часов кряду.

– Зачем мне это? – спросил Дантон.

– О, я знаю, что у вас в голове. Вы думаете, актеришки – низший слой общества. Ходячее дерьмо. Как протестанты. Как евреи. Тогда ответьте мне, юноша, чем вы-то лучше? Все мы черви, все дерьмо. Вы сознаете, что завтра вас могут упрятать в темницу до конца дней, если король подпишет бумажку, которую даже не читал?

– Не понимаю, зачем ему это, – сказал Дантон. – Я не собираюсь давать ему повода. Я простой студент.

– Все так. Просто попробуйте в ближайшие сорок лет не привлекать к себе внимания. Королю не нужно вас знать, как вы не поймете? Господи, чему вас теперь учат? Любой, любой, кому вы не понравитесь и кто решит убрать вас с дороги, может подсунуть королю документ: «Подпишите тут, ваше дурейшество», – и вот вы уже в Бастилии, в цепях, в пятидесяти футах под улицей Сент-Антуан, а компанию вам составляет кучка костей. Вы не останетесь в одиночестве – тюремщики не убирают из камер старые скелеты. А еще они вывели особую породу крыс, которая сжирает узников живьем.

– Как? По кусочку?

– Вот именно. Сначала пальчик, потом пяточка.

Он поймал взгляд Дантона, прыснул, смял испорченные листы и швырнул через плечо.

– Чтоб я сдох, – промолвил Фабр. – Ну и работенка – наставлять вас, провинциалов, на путь истинный. Сам не знаю, что я здесь делаю и почему не сколачиваю состояние в Париже.

– В скором времени я тоже надеюсь быть в Париже, – сказал Жорж-Жак. Его звучный голос осекся. До сей поры он не собирался никуда уезжать. – Возможно, там мы встретимся.

– Никаких «возможно», – сказал Фабр. Он поднял набросок, который признал не самым удачным. – Я сохраню в папке ваше лицо. Я непременно вас найду.

Юноша протянул ему мощную ладонь:

– Меня зовут Жорж-Жак Дантон.

Фабр поднял глаза, его подвижное лицо было спокойно.

– До свидания, Жорж-Жак. Учите право. Юриспруденция – это оружие.

Всю неделю он думал о Париже. Поэт-лауреат не шел у него из головы. Может быть, он и ходячее дерьмо, но, по крайней мере, кое-где побывал и волен идти куда глаза глядят. Дыши отсюда, повторял Жорж-Жак. Он попробовал. Все так и есть. Он чувствовал, что способен говорить дни напролет.

Бывая в Париже, мсье де Вьефвиль дез Эссар обычно заглядывал к племяннику в лицей Людовика Великого. Однако с недавних пор его мучили сомнения, и весьма обоснованные, относительно будущего Камиля. Его речевой дефект нисколько не уменьшился, а напротив, усилился. Когда мсье де Вьефвиль разговаривал с племянником, на губах юноши трепетала тревожная улыбка. Камиль запинался посреди фразы, и это смущало собеседника, а порой вызывало жалость. Вам хотелось закончить фразу за него, но с Камилем вы никогда не знали, к чему он клонит. Порой его высказывания начинались вполне тривиально, а завершались совершенно неожиданно.

Казалось, юноша не способен – в некоем более глубинном смысле – вписаться в то будущее, которое для него наметили. Он так робел, что вам чудилось, будто вы слышите в тишине стук его сердца. Тщедушный, хрупкий, с мертвенно-бледной кожей и копной черных волос, он поглядывал на дядю из-под длинных ресниц и не мог усидеть на месте, словно каждое мгновение искал повод ретироваться. Бедняжка, сокрушался дядя.

Впрочем, за пределами лицея его сочувствие мгновенно улетучивалось. Мсье де Вьефвилю начинало казаться, что его снова обвели вокруг пальца. Это было нечестно. Словно тебя спихнул в канаву калека. Ты можешь жаловаться, но, учитывая обстоятельства, едва ли это будет уместно.

Главной целью визитов мсье де Вьефвиля в Париж было участие в работе парламента. В те времена в парламент не выбирали. Де Вьефвили купили свое место и намеревались передать наследникам, возможно, Камилю, если тот изменит свое поведение. Парламент рассматривал судебные дела и одобрял королевские эдикты, подтверждая таким образом свои законодательные полномочия.

Время от времени парламенты становились непокорными. Парламентариям случалось выпускать декреты о тяжелом положении в стране, но только тогда, когда они чувствовали угрозу собственным интересам или, напротив, видели возможность улучшить свое положение. Мсье де Вьефвиль принадлежал к той части среднего класса, которая не стремилась сокрушить аристократию, а напротив, мечтала с ней слиться. Должности, посты, монополии – все имело свою цену и могло принести титул.

Парламентарии волновались, когда корона начинала отстаивать свои права, выпускала декреты по вопросам, которых не касалась раньше, и высказывала радикальные идеи управления государством. Порой им случалось не угодить королю. Противостоять властям было делом новым и рискованным, так что парламентарии ухитрялись быть одновременно архиконсерваторами и народными трибунами.

В январе 1776 года министр Тюрго предложил отказаться от феодального права, именуемого дорожной повинностью, – иными словами, от принудительного труда при строительстве дорог и мостов. Министр полагал, что состояние дорог улучшится, если поручить их заботам частных подрядчиков, а не крестьянам, которых оторвали от работы на полях. Но кто будет за это платить? Возможно, следует ввести налог на недвижимое имущество для каждого состоятельного человека, не исключая аристократов?

Парламент решительно отверг этот проект. После ожесточенных споров король заставил парламентариев утвердить отмену дорожной повинности. Тюрго стал всеобщим врагом. Королева и ее приближенные развязали против него настоящую войну. Король не выносил дрязг и не любил, когда на него давили. В мае он отправил Тюрго в отставку, и принудительный крестьянский труд был восстановлен.

Итак, одного министра сбросили; ничто не мешало повторить этот трюк. Как заметил граф д’Артуа в спину уходящему экономисту: «Наконец-то мы можем тратить деньги».

Если король не охотился, то запирался в мастерской, где возился с железками и замками. Он надеялся, что, если не принимать никаких решений, то избежишь ошибок. Не вмешивайся, и дела будут идти своим чередом, как шли испокон веков.

После того как прогнали Тюрго, Мальзерб тоже подал прошение об отставке.

– Повезло вам, – уныло промолвил король. – Хотел бы я последовать вашему примеру.

1776 год. Декларация Парижского парламента:

Первое правило закона – защищать любого, признающего его главенство. Это фундаментальная норма естественного права, прав человека и гражданского правления. Норма, основанная не только на праве собственности, но также на правах, которыми человек наделен по праву рождения и общественного положения.

По приезде домой мсье де Вьефвиль пробирался сквозь узкое скопление городских улочек и тесное скопление провинциальных сердец. Он заставлял себя навестить Жана-Николя в его высоком белом, забитом книгами доме на Плас-д’Арм. Однако с недавних пор мэтра Демулена одолевала одна навязчивая идея, и де Вьефвиль боялся этих встреч, страшился увидеть его озадаченный взгляд и вновь услышать вопрос, на который никто ответить не мог: что случилось с тем славным и красивым ребенком, которого отец девять лет назад отправил учиться в Като-Камбрези?

В день шестнадцатилетия Камиля Жан-Николя бродил по дому.

– Порой я думаю, – сказал он, – что получил испорченное маленькое чудовище, лишенное чувств и разума.

Он написал в Париж святым отцам, спрашивая, чему они учили его сына? Почему он выглядит так неряшливо? Почему в свой последний приезд соблазнил дочь городского советника – «человека, с которым я вижусь ежедневно с тех пор, как начал заниматься адвокатской практикой»?

Жан-Николя не надеялся получить ответы. Его истинное недовольство сыном основывалось на другом. Почему, хотелось бы знать, Камиль так эмоционален? Откуда у него эта способность возбуждать остальных: волновать, смущать, сбивать с толку? Обычные разговоры в присутствии Камиля живо сворачивали не на ту дорожку и превращались в горячие споры. Общественным условностям угрожала опасность. Придется следить, рассуждал Демулен, чтобы он не оставался наедине с другими людьми.

Никто больше не говорил, что его сын – маленький Годар. Де Вьефвили тоже не рвались признавать его своим. Братья Камиля росли и крепли, его сестры расцветали, но когда на пороге возникал старший сын мэтра Демулена, выглядел он подкидышем.

Возможно, когда Камиль повзрослеет, придется ему приплачивать, чтобы держался подальше от родного дома.

Кое-кто из французских аристократов обнаружил, что их лучшие друзья – адвокаты. Доходы от земель неизменно снижаются, цены растут, бедные, а равно и богатые, становятся беднее. Настает время защитить привилегии, которые в последние годы только ущемлялись. Подати не платятся из поколения в поколение – щедрым и великодушным господам пора проявить строгость. Опять-таки предки допустили, что часть их владений стала считаться «общинными землями», а ведь такого термина даже нет в законе.

То были золотые денечки для Жана-Николя. И хотя семейные заботы его угнетали, в профессии он процветал. Мэтр Демулен не был лизоблюдом, он обладал хорошо развитым чувством собственного достоинства и, более того, мыслил весьма либерально, защищая реформы в большинстве сфер общественной жизни. После обеда он читал Дидро, а также подписался на женевское издание «Энциклопедии». Однако большую часть времени отнимала возня с реестрами прав и отслеживание документов на собственность. Два старых железных сундука принесли в кабинет мэтра Демулена, и когда их открыли, в воздухе повис легкий душок плесени.

– Так пахнет тирания, – заметил Камиль.

Его отец, отложив текущие дела, рылся в сундуках, осторожно извлекая на свет пожелтевшие страницы. Клеман, его младшенький, решил, что отец ищет сокровища.

Принц де Конде, знатнейший из дворян провинции, лично посетил мэтра Демулена в его высоком белом, забитом книгами и очень скромном доме на Плас-д’Арм. Обычно он посылал к адвокатам управляющего, но принцу захотелось увидеть человека, который так безупречно справлялся с его делами. А кроме того, под впечатлением визита столь высокой особы тот наверняка не осмелится прислать ему счет.

Осенний день клонился к вечеру. Согревая в ладони бокал с выдержанным темно-красным вином и прекрасно сознавая, какую честь оказывает адвокату своим визитом, принц сидел в свете канделябров, а в углах гостиной затаились неверные тени.

– Чего вы, простолюдины, хотите? – спросил он.

– Чего мы хотим? – Мэтр Демулен задумался – так сразу и не ответишь. – Люди, подобные мне, лица свободных профессий, хотели бы большей… как сказать… иными словами, мы хотели бы иметь возможность служить. – Никакого лукавства, рассуждал он. При старом короле аристократы никогда не становились министрами, но все министры со временем становились аристократами. – Равенства перед судом. Равенства налогообложения.

Конде поднял бровь:

– Вы хотите, чтобы аристократы платили ваши налоги?

– Нет, монсеньор, мы хотим, чтобы вы платили свои.

– Я плачу подушный налог, – сказал Конде. – А все эти разговоры о налоге на имущество – вздор. Что еще?

Демулен взмахнул рукой, надеясь, что жест вышел достаточно красноречивым.

– Равных возможностей. Больше ничего. Равных возможностей преуспеть на военном или церковном поприще… – Проще не скажешь, подумал мэтр Демулен. Я разжевал ему все.

– Равных возможностей? Это противно природе.

– Другие народы этого не стесняются. Посмотрите на англичан. Человеку несвойственно жить в угнетении.

– В угнетении? Вы чувствуете себя угнетенными?

– Чувствую, и если я это чувствую, то каково приходится беднякам?

– Бедняки ничего не чувствуют, – заявил Конде. – Не будьте сентиментальны. Их не интересует искусство правления, им лишь бы набить утробу.

– Даже набив утробу…

– А вам нет никакого дела до бедняков, вы вспоминаете о них только ради красного словца. Вы, адвокаты, выторговываете уступки для себя.

– Дело не в уступках. Я говорю о естественных правах человеческого существа.

– Красивые слова. И вы переходите границы, произнося их при мне.

– Свобода мысли, свобода речей – разве это так много?

– Чертовски много, и вам это прекрасно известно, – хмуро заметил Конде. – А самое неприятное, что я слышу это от тех, кто мне ровня. Изящные идеи социального переустройства. Привлекательные планы построения «общества разума». Людовик слаб. Позвольте ему пойти у них на поводу, тут же объявится новый Кромвель, и дело кончится революцией. А революция – это вам не чаепитие.

– Однако ж это не обязательно кончится так, – сказал Жан-Николя. Легкое движение теней в углу привлекло его взгляд. – Господи Иисусе, что ты здесь делаешь?

– Подслушиваю, – ответил Камиль. – Вы могли бы заметить раньше.

Мэтр Демулен побагровел.

– Мой сын, – промолвил он.

Принц кивнул.

Камиль приблизился к кругу света от канделябра.

– Услышал что-то полезное? – полюбопытствовал принц. Судя по тону, он явно недооценил возраст Камиля. – И как тебе удалось себя не выдать?

– Вероятно, у меня кровь застыла в жилах при виде вас, – ответил Камиль, смерив принца взглядом палача, который примеряется к жертве. – Разумеется, будет революция. Вы создаете нацию Кромвелей. Впрочем, мы пойдем дальше. Через пятнадцать лет вам, тиранам и паразитам, придет конец. Мы учредим республику в римском духе.

– Он учится в Париже, – сокрушенно заметил мэтр Демулен. – Там и нахватался этих идей.

– И думает, что по малолетству не отвечает за свои слова? – Принц повернулся к Камилю. – Что вы себе позволяете?

– Это кульминация вашего визита, монсеньор. Вы решили посмотреть, как живет ваш образованный раб, и обменяться с ним банальностями. – Камиля била крупная дрожь. – Вы мне отвратительны.

– Чего ради я сижу здесь и терплю оскорбления? – пробормотал Конде. – Демулен, уберите с дороги этого вашего сына.

Принц поискал глазами, куда поставить бокал, и, не найдя ничего лучшего, сунул его в руки хозяину. Мэтр Демулен последовал за гостем на лестницу.

– Монсеньор…

– Мне не следовало унижаться, нанося вам визит. Надо было прислать управляющего.

– Я очень сожалею.

– Незачем тратить слова. Я выше оскорблений.

– Могу я по-прежнему вести ваши дела?

– Вы можете по-прежнему вести мои дела.

– Вы действительно не оскорблены?

– Как я могу быть оскорблен тем, что выходит за всякие рамки?

За дверью маленькая свита быстро собралась в дорогу. Конде обернулся:

– Я сказал, прочь с дороги, и я не шутил.

Когда принц уехал, Жан-Николя поднялся по лестнице и вошел в кабинет.

– Камиль? – преувеличенно спокойно промолвил мэтр Демулен и глубоко вдохнул.

Молчание длилось. Последние свечи догорели, месяц бледным вопросительным знаком повис над площадью. Камиль снова спрятался в тень, словно ему там спокойнее.

– Какой глупый и бессмысленный разговор вы вели, – сказал он наконец. – Одни банальности. Он не умственно отсталый. Они не дураки, по крайней мере не все.

– Зачем ты сообщаешь это мне? Как будто я не бываю в обществе.

– Мне понравилось, как он сказал «этот ваш сын». Словно иметь меня сыном ненормально.

– Возможно, он прав. Будь я человеком древности, я бы сразу после рождения бросил тебя где-нибудь на склоне холма – выживай, как знаешь.

– Возможно, меня пригрела бы волчица, – сказал Камиль.

– Камиль, когда ты говорил с принцем, ты не заикался.

– Я… Не переживай, это временно.

– Я думал, он тебя ударит.

– Я тоже.

– Жалко, что не ударил. Если будешь продолжать в том же духе, мое сердце остановится… – Жан-Николя прищелкнул пальцами. – Вот так.

– Нет. – Камиль улыбнулся. – Ты здоров. Доктор сказал, у тебя только камни в почках.

Внезапно Жану-Николя захотелось обнять сына – необъяснимое желание, которое он тут же подавил.

– Ты оскорбил его, – сказал Жан-Николя. – Ты испортил свое будущее. Самое ужасное – то, как ты на него смотрел. Как при этом молчал.

– Да, – задумчиво промолвил Камиль. – Молчаливое презрение – это по моей части. Я практикуюсь, что неудивительно.

Камиль сел в отцовское кресло, готовясь продолжать разговор, и медленно отвел волосы со лба.

Жан-Николя считал себя человеком ледяного достоинства, в высшей степени неколебимым и правильным. Ему хотелось заорать во весь голос, вышибить стекло, выпрыгнуть из окна и разбиться насмерть о мостовую.

Принц скоро забудет обиду, спеша поскорее добраться до Версаля.

Сегодня все сходят с ума по фараону. Король фараон запрещает, ибо проигрыши слишком велики. Однако король привык ложиться рано, и когда он удаляется, ставки за столом королевы удваиваются.

Бедняжка, зовет его королева.

Королева – законодательница мод. Ее платья – около ста пятидесяти новых каждый год – шьет Роза Бертен, дорогая, но незаменимая модистка с улицы Сент-Оноре. Придворные платья – настоящие переносные тюрьмы с корсетами, широкими обручами, шлейфами, плотным шелком и жесткой отделкой. Искусство куафера переплелось с мастерством шляпника и подвержено капризам сиюминутной моды. Войска Джорджа Вашингтона в боевом порядке покачиваются на напомаженных башнях, на пудреных локонах вырастают сады в свободном английском стиле. На самом деле королева не прочь отказаться от этой помпезности и учредить век свободы: тончайшего газа, мягкого муслина, незатейливых ленточек и летящих юбок. Удивительно, впрочем, что эта простота, подаваемая как изысканность, стоит ничуть не меньше бархата и атласа. Королева обожает все естественное – в одежде и этикете. Но еще больше она обожает бриллианты. Ее сделки с парижской ювелирной конторой «Бомер и Бассанж» становятся причиной несусветного скандала. В своих покоях королева швыряет мебель, срывает портьеры, заказывает новые – затем переезжает в другие покои.

– Меня пугает скука, – говорит она.

У королевы нет детей. Памфлеты, которые гуляют по Парижу, обвиняют ее в беспорядочных связях с придворными и лесбийских сношениях с фаворитками. В 1776 году, когда королева появляется в своей ложе в опере, ее встречает враждебное молчание. Она не понимает, за что ее не любят. Говорят, из-за дверей королевской спальни доносятся ее крики: «Что я им сделала, что?» Королева недоумевает: стоит ли возмущаться ничтожными радостями, которыми балует себя слабая женщина, когда все вокруг по-настоящему плохо?

Ее брат-император пишет из Вены: «В конце концов, так долго продолжаться не может… Революция будет жестокой, и, возможно, она станет делом ваших собственных рук».

В 1778 году в Париж вернулся восьмидесятичетырехлетний Вольтер. Он был бледен, как труп, и харкал кровью. Вольтер ехал по городу в синей карете с золотыми звездами. Восторженные толпы скандировали: «Да здравствует Вольтер!»

– На мою казнь пришло бы не меньше, – заметил старик.

Академия собралась его почтить: пришел Франклин, пришел Дидро. Во время представления его трагедии «Ирина» актеры короновали бюст автора лавровым венком, и переполненная галерка разразилась восторженными криками.

В мае Вольтер умер. Париж отказал ему в христианском погребении, к тому же опасались, что его враги осквернят останки. Поэтому почившего вывезли из города ночью. Труп усадили в карету, в свете полной луны он выглядел как живой.

Некто Неккер, протестант, миллионер из Швейцарии и банкир, был назначен министром финансов и главным кудесником двора. Только он знал, как удержать на плаву корабль государства. Секрет, говорил Неккер, в том, чтобы брать в долг. Высокие налоги и сокращение расходов покажут Европе, что Франция на коленях. Займы, напротив, свидетельствуют, что вы смотрите вперед, что вы сильны и уверены в себе. Демонстрируя уверенность, вы ее обретаете. Чем больше вы занимаете, тем большего успеха достигнете. Мсье Неккер был оптимистом.

Какое-то время это работало. Когда в мае 1781 года реакционная антипротестантская клика скинула министра, страна ощутила ностальгию по ушедшим сытым годам. Но король почувствовал облегчение и отпраздновал событие покупкой Антуанетте новых бриллиантов.

К тому времени Жорж-Жак Дантон уже решил, что едет в Париж.

Решение далось ему нелегко. Как будто, сказала Анна-Мадлен, ты отправляешься в Америку или на Луну. На семейных советах все дядья по очереди с важным видом излагали свою позицию. Священником ему не быть. Год или два он набирался опыта у них в конторах и в конторах их друзей. Это достойная семейная традиция. И все же, если он уверен в своем решении…

Матери будет его не хватать, но они с сыном давно уже не близки. Она женщина необразованная, намеренно ограничившая свой кругозор. В Арси-сюр-Об есть лишь одно производство: шитье ночных чепцов – как объяснить ей, что сын воспринимает это как личное оскорбление?

В Париже он станет получать скромное жалованье в конторе, где будет учиться, затем ему понадобятся деньги для открытия собственной. Изобретения отчима тяжким бременем легли на семейный бюджет, особенно его новый ткацкий станок. Оглушенные грохотом и скрипом танцующих челноков, пасынок и отчим стояли в сарае и разглядывали механизм в ожидании, когда нить снова порвется. Мсье Дантон, умерший восемнадцать лет назад, при жизни отложил для сына небольшую сумму.

– Можешь использовать эти деньги для своих изобретений, – сказал отчиму Жорж-Жак. – Поверь, мне действительно легче будет начать с нуля.

Все лето он наносил визиты родственникам. Нахальный и бойкий юнец, который уезжает в Париж и никогда не вернется, разве что через много лет, успешным незнакомцем. Поэтому эти визиты так важны, никто не должен быть обойден, ни дальняя кузина, ни вдова двоюродного деда. В их холодных, похожих друг на друга усадьбах он рассказывал, чего хочет достичь в жизни, делился планами. Проводил долгие вечера в гостиных вдов и старых дев, и пожилые дамы кивали в скудном солнечном свете, а пыль багряным нимбом кружилась вокруг их склоненных голов. Он не лез за словом в карман, но с каждым визитом чувствовал, что уходит от них все дальше.

Остался последний визит – навестить Мари-Сесиль в монастыре. Он следовал за прямой спиной старшей послушницы по коридору, где стояла мертвая тишина, чувствуя себя несуразно большим, слишком мужественным, обреченным вечно оправдываться. Монахини, шелестя черными одеяниями, скользили мимо, их глаза были опущены долу, ладони спрятаны в рукавах. Он не хотел, чтобы его сестра здесь жила. Лучше умереть, думал он, чем родиться женщиной.

Монахиня остановилась и указала ему на дверь.

– Весьма неудобно, что приемная расположена внутри монастыря, – сказала она. – Когда появятся деньги, мы построим у ворот новое здание.

– Я думал, ваш монастырь богат, сестра.

– Вас ввели в заблуждение. – Монахиня фыркнула. – Приданого некоторых послушниц хватает только на ткань для рясы.

Мари-Сесиль сидела за решеткой. Не прикоснуться, не поцеловать. Она выглядела бледной, – возможно, ей не шла суровая белизна покрывала. Ее голубые глаза, маленькие и спокойные, были совсем как его глаза.

Они беседовали, чувствуя смущение и скованность. Он пересказывал семейные новости, сообщал о своих планах.

– Ты приедешь на мое пострижение?

– Да, – соврал он, – если смогу.

– Париж – очень большой город. Тебе там не будет одиноко?

– Вряд ли.

Она пристально посмотрела на него:

– Чего ты хочешь от жизни?

– Преуспеть.

– Что это значит?

– Добиться положения, заработать состояние, заставить людей меня уважать. Прости, я не вижу смысла лукавить. Я просто хочу кем-то стать.

– Любой человек кто-то. В глазах Божьих.

– В монастыре ты заделалась набожной.

Они рассмеялись.

– Ты задумываешься о спасении души, строя планы на будущее?

– К чему мне самому заботиться о душе, когда у меня есть чудесная сестренка-монахиня, которой больше нечем заняться, как молиться обо мне с утра до вечера? – Он поднял глаза. – А ты, ты… довольна?

Она вздохнула:

– Подумай о материальной стороне дела, Жорж-Жак. Замужество стоит денег. В семье и без меня хватает дочерей. Мне кажется, остальные были только рады, когда я вызвалась. Но теперь, когда я здесь, я счастлива. Я нахожу в этом утешение, хоть и не жду, что ты меня поймешь. Ты не создан для размеренной жизни, Жорж-Жак.

В округе было немало крестьян, которых вполне устроило бы скромное приданое, принесенное сестрой в монастырь, и которые охотно взяли бы в жены крепкую и покладистую девушку. Наверняка нашелся бы мужчина, который трудился бы в поте лица, не обижал бы жену и завел с ней детишек. Жорж-Жак считал, что все женщины должны иметь детей.

– А ты еще можешь отказаться? – спросил он. – Если я заработаю денег, я позабочусь о тебе. Найдем тебе мужа, а не хочешь мужа, я сам буду тебя содержать.

Она подняла руку:

– Разве ты не слышал? Я счастлива. И всем довольна.

– Куда делся твой румянец? – мягко промолвил он. – Меня это печалит.

Она отвела глаза:

– Лучше уходи, пока ты меня совсем не расстроил. Я часто вспоминаю дни, которые мы проводили вместе в полях. Прошлого не вернуть. Храни тебя Господь.

– И тебя.

Ты как хочешь, подумал он, а я не стану на это рассчитывать.

Глава 3

У мэтра Вино

(1780)

Сэр Фрэнсис Бердетт, британский посол, о Париже:

Это самый дурно спланированный и построенный, самый вонючий город, какой только можно вообразить: что до его жителей, то они в десять раз грязнее жителей Эдинбурга.

Жорж-Жак вышел из кареты в Кур-де-Мессажери. Поездка выдалась незабываемая. С ним в карете ехала некая Франсуаза-Жюли Дюоттуар из Труа. Они прежде не встречались – он бы такую не забыл, – однако Жорж-Жак кое-что про нее слышал. Она была из тех девушек, что заставляют его сестер поджимать губки. Неудивительно: Франсуаза-Жюли хороша собой, бойка, у нее есть деньги, ее родители умерли, и половину года она проводит в Париже. В дороге она развлекала его, передразнивая своих тетушек: «Молодость пролетит, а доброе имя все равно что деньги в банке, пора остепениться, осесть в Труа и найти себе мужа, пока ты окончательно не загубила свою репутацию». Можно подумать, в ближайшее время мужчины куда-то денутся, недоумевала Франсуаза-Жюли.

Он и не мечтал, что на него обратит внимание такая девушка. Она кокетничала с ним, как с любым другим, и ей не было никакого дела до его шрама. Словно изо рта у нее выдернули кляп, словно предыдущие полгода она просидела за решеткой. Слова извергались из нее потоком, пока она рассказывала ему про город, про себя и своих друзей. Когда карета остановилась, она, не дожидаясь, когда он подаст ей руку, спрыгнула на мостовую.

В то же мгновение на него обрушился крик. Конюхи, которые должны присмотреть за лошадьми, затеяли ссору. Это первое, что он слышит в Париже, – отборная брань, сдобренная грубым столичным акцентом.

Франсуаза-Жюли стояла рядом со своими саквояжами, цепляясь за его руку и радуясь возвращению в столицу.

– Что мне здесь нравится, так это постоянные перемены. Все время что-нибудь сносят и строят что-то взамен.

Она нацарапала свой адрес на клочке бумаги и сунула Жорж-Жаку в карман.

– Помочь вам? – спросил он. – Проводить вас до дома?

– Лучше позаботьтесь о себе. Я здесь живу, я справлюсь. – Она развернулась, распорядилась багажом, вынула несколько монет. – Вы же знаете, куда идти? Жду вас не позднее следующей недели. Если не объявитесь, начну на вас охотиться.

Она подхватила самый легкий из своих саквояжей, внезапно приникла к Жорж-Жаку, подтянулась и поцеловала его в щеку. И вот она уже скрылась в толпе.

У Жорж-Жака был один саквояж, забитый книгами. Он поднял его, снова опустил, роясь в кармане в поисках клочка бумаги, на котором рукой отчима было написано:

«Черный дом, улица Жоффруа Л’Анье, приход Сен-Жерве».

Со всех сторон звонили колокола. Он чертыхнулся про себя. Сколько церквей в этом городе, и как, ради всего святого, он отличит колокола прихода Сен-Жерве? Жорж-Жак смял клочок бумаги в ладони и отбросил в сторону.

Половина пешеходов не знали дороги. Вы могли до скончания века плутать по здешним переулкам и задним дворам. Улицы без имени, засыпанные камнем строительные площадки, жаровни посреди дороги. Старики кашляли и харкали, женщины поддергивали юбки, пробираясь по грязи, дети бегали голышом, как в деревне. Это было и похоже на Труа, и не похоже. В кармане у него лежало рекомендательное письмо к адвокату с острова Сен-Луи по фамилии Вино. Сегодня придется найти ночлег, а завтра заняться делами.

Вокруг уличного торговца снадобьями от зубной боли собралась разгневанная толпа.

– Обманщик! – вопила женщина. – Прогнать его – и дело с концом!

Прежде чем отправиться по своим делам, Жорж-Жак успел заметить ее злые, безумные, городские глаза.

У мэтра Вино были пухлые ручки, он был толст, а задирист, как пожилой старшеклассник.

– Что ж, – протянул он, – мы могли бы… могли бы дать вам шанс… но…

Это я могу дать шанс вам, подумал Жорж-Жак.

– Одно видно сразу, почерк у вас отвратительный. И чему только нынче учат молодежь? Полагаю, и латынь оставляет желать лучшего.

– Мэтр Вино, – сказал Жорж-Жак, – я прослужил писарем два года. Неужели вы думаете, я приехал сюда, чтобы переписывать чужие письма?

Мэтр Вино изумленно воззрился на него.

– Я в совершенстве владею латынью и греческим. Если хотите знать, я также свободно говорю по-английски и могу объясниться по-итальянски.

– Где вы учились?

– Я самоучка.

– Как это необычно. Когда нам приходится иметь дела с иностранцами, мы нанимаем переводчика. – Он оглядел Дантона. – Любите путешествовать?

– Если представится возможность. Я хотел бы побывать в Англии.

– Восхищаетесь англичанами? Их государственной системой?

– Хотелось бы, чтобы и у нас был такой парламент. Я говорю о настоящем представительском органе, не с продажей мест, как наш. А еще о разделении властей на исполнительную и законодательную, о чем нам приходится только мечтать.

– А теперь послушайте меня, – произнес мэтр Вино. – Я скажу раз и больше повторяться не стану. Не стану также оспаривать ваших суждений, которые вы, вероятно, считаете весьма оригинальными. – Мэтр Вино слегка задыхался от возбуждения. – Так вот, это давно общее место, даже мой кучер так думает. Меня не заботит моральный облик моих секретарей, и к мессе я никого силком не тащу, но этот город – опасное место. Здесь в ходу книги, не видевшие печати цензора, а в кофейнях – даже фешенебельных – ведутся опасные разговоры. Я не стану требовать от вас невозможного – выбросить все это из головы, но потребую быть разборчивее в связях. Я не потерплю крамолы в моем доме. Не воображайте, будто все, сказанное вами наедине или по секрету, невозможно записать и донести властям. И вот еще что, – добавил мэтр Вино, кивком давая собеседнику понять, что оценил его смелость, – может быть, вы кое-чего и достигли в нашем деле, но молодому человеку неплохо бы научиться держать язык за зубами.

– Я понял, мсье Вино, – смиренно отвечал Жорж-Жак.

В дверь кто-то заглянул:

– Мэтр Перрен спрашивает, вы берете к себе сына Жана-Николя?

– О боже, – простонал мэтр Вино, – вы видели сына Жана-Николя? Я хочу сказать, имели удовольствие с ним беседовать?

– Нет, но вы же понимаете, сын старого приятеля… И говорят, он весьма умен.

– Вот как? Однако о нем говорят и другое. Нет, я беру этого дерзкого юношу из Труа. Он не стесняется громогласно высказывать свои возмутительные идеи, но уж лучше так, чем терпеть рядом с собой юного Демулена.

– Не волнуйтесь, его возьмет Перрен.

– Ну, этого следовало ждать. Неужто мэтр Демулен не слыхал, что люди толкуют о Перрене? Впрочем, что взять с такого болвана. Что ж, пусть Перрен пеняет на себя. Живи и дай жить другим, так я считаю. Мэтр Перрен мой старинный коллега, большой специалист в налоговом праве, – пояснил он Дантону. – Ходят слухи, что он содомит, но меня это не касается.

– Частные грешки, – сказал Дантон.

– Вот именно. – Мэтр Вино поднял глаза. – А вы, я вижу, усвоили урок?

– Да, мэтр Вино. Должен признаться, вы умеете объяснять.

– Отлично. Я думаю, с таким почерком нет смысла держать вас в конторе, поэтому начните с другого конца. Побегайте по судам, как мы выражаемся. Поучаствуйте в делах, которые ведет наша контора. День там, день тут. Суд Королевской скамьи, Шатле. Интересуетесь каноническим правом? Мы такие дела не ведем, но я готов сдать вас в аренду тому, кто ведет. Я советую вам, – мэтр Вино сделал паузу, – не слишком торопиться. Стройте медленно. Любой, кто трудится изо дня в день, добивается успеха, от вас требуется только усердие. Еще вам нужны связи, можете рассчитывать на меня. Составьте жизненный план. В вашей провинции вам найдется чем заняться. Лет через пять из вас выйдет толк.

– Я хочу сделать карьеру в Париже.

Мэтр Вино улыбнулся:

– Все юнцы так говорят. Что ж, начните завтра, а там посмотрим.

Они чинно, совсем как англичане, пожали друг другу руки. Жорж-Жак спустился по лестнице на улицу. Из головы не выходила Франсуаза-Жюли Дюоттуар. У него был ее адрес, на улице Тисандери. Третий этаж, сказала она, не слишком роскошно, зато сама себе хозяйка. Он гадал, ляжет ли она с ним в постель. Весьма вероятно. То, что казалось немыслимым в Труа, было возможно здесь.

Весь день и далеко за полночь тесные улочки бурлили. Кареты притискивали Жорж-Жака к стенам. Гербы владельцев отливали грубыми геральдическими цветами, лошади с бархатными носами изящно окунали копыта в грязь, пассажиры, откинувшись на спинки скамей, задумчиво смотрели вдаль. На мостах и перекрестках кареты, подводы и овощные тележки сталкивались и ломали колеса. Ливрейные лакеи на запятках обменивались оскорблениями с угольщиками и булочниками из предместий. Последствия несчастных случаев разрешались быстро, под равнодушным взглядом полицейских, согласно установленным тарифам за руки, ноги и летальный исход.

На Новом мосту держали свои будки писцы, торговцы раскладывали товары на шатких прилавках и прямо на земле. Он покопался в корзинах с подержанными книгами: сентиментальный роман, несколько томов Ариосто. Хрустящая нетронутая книга, принадлежавшая перу некоего Жан-Поля Марата и изданная в Эдинбурге, носила название «Цепи рабства». Он купил полдюжины томиков по два су за штуку. Бродячие собаки сбивались в стаи и рыскали по рынку.

Каждый второй прохожий был припорошен каменной пылью и походил на строителя. Город выдергивал из земли свои корни. Целые кварталы сносили подчистую и строили на их месте новые. Кучки зевак глазели на сложные или опасные работы. Строителей нанимали на сезон и платили им сущие гроши. За быстроту полагалась премия, поэтому строительство шло пугающими темпами, воздух звенел проклятьями, пот градом катился по тощим спинам рабочих. Как там сказал мэтр Вино? «Стройте медленно».

Уличный певец с некогда сильным, а теперь дребезжащим баритоном и жуткой вывороченной глазницей держал плакат: «Герой освобождения Америки». В песне королеву обвиняли в грехах, о которых слыхом не слыхивали в Арси-сюр-Об. В Люксембургском саду хорошенькая блондиночка смерила его взглядом с головы до ног и мысленно отвергла.

Он направился на улицу Сент-Антуан, постоял перед Бастилией, разглядывая все ее восемь башен. Он ожидал увидеть стены, похожие на морские утесы, но самая большая из башен была не выше семидесяти пяти – восьмидесяти футов.

– А стены у нее шириной в восемь футов, – заметил прохожий.

– Я думал, она больше.

– Куда уж больше. Ты же не захотел бы оказаться внутри? Оттуда не возвращаются.

– Вы здесь живете?

– Мы, местные, всё про нее знаем. В подземных казематах по стенам течет вода, а по полу шныряют крысы.

– Про крыс я слыхал.

– А еще у них есть камеры под крышей, тоже не сахар. Летом пекло, зимой стужа. Кому как повезет. Зависит от вашего положения. В некоторых камерах есть кровати с балдахинами, а еще узникам разрешают держать котов, чтобы изводить крыс и мышей.

– А чем узников кормят?

– По-разному. Опять же зависит от вашего положения. Каждому свое. Мой сосед несколько лет назад клялся, что видел, как узники играли в бильярд. Люди делятся на везунчиков и всех остальных.

Жорж-Жак смотрит вверх, и его глаза оскорблены зрелищем. Тюрьма неприступна, нет никаких сомнений. Эти люди живут в тени ее стен – варят пиво, обтягивают кресла шелками – и постепенно перестают ее видеть. Она есть, и одновременно ее нет. Важна не высота стен, а картины у тебя в голове: узники сходят с ума от одиночества, каменные плиты залиты кровью, младенцы рождаются на соломе. Слова случайного прохожего не изменят твоих суждений. Неужто нет ничего святого? Стоки красильни окрасили реку желтым и синим.

Когда наступил вечер, служащие заспешили по домам, ювелиры с площади Дофина загремели ключами, запирая бриллианты до утра. Ни бредущей домой скотины, ни сумеречного света над полями, отбрось сантименты. На улице Сен-Жак братство сапожников устроило ночную попойку. На третьем этаже дома на улице Тисандери молодая женщина впустила нового любовника и сняла платье. В пустой конторе на острове Сен-Луи сын мэтра Демулена был ошеломлен неуклюжим натиском нового патрона. Мельники, трудившиеся пятнадцать часов при тусклом свете, терли красные глаза и молились за семьи, оставшиеся в деревне. Засовы были задвинуты, светильники зажжены. Актеры в ожидании представления раскрасили лица.

Часть 2

Мы заметно продвигаемся вперед лишь тогда, когда грустим – когда, неудовлетворенные реальным миром, вынуждены создавать для себя более сносный.

Жан-Мари Эро де Сешель. Теория честолюбия

Глава 1

Теория честолюбия

(1784–1787)

Кафе «Парнас» было известно своим завсегдатаям как кафе «Эколь», так как выходило на одноименную набережную. Из окон виднелась река, Новый мост, за ними – башни Дворца Сите. Кафе принадлежало мсье Шарпантье, служащему податного ведомства, и было его отдушиной и финансовым подспорьем. Когда в судебных заседаниях объявлялся перерыв и кафе наполняла толпа, он сам, перекинув салфетку через руку, обслуживал посетителей. Когда поток иссякал, сидел за столиком с бокалом вина, обсуждая с завсегдатаями судейские сплетни. И хотя разговоры в кафе «Эколь» по большей части касались скучных правовых материй, иногда общество мужчин скрашивалось живительным дамским присутствием. И тогда над мраморными столешницами скользили комплименты, приправленные сдержанным остроумием.

До замужества супруга мсье Шарпантье Анжелика носила фамилию Сольдини. Приятно заметить, что под невозмутимой наружностью парижанки до сих пор пряталась итальянская страсть. Анжелика и впрямь сохранила темпераментную скороговорку, присущую ее нации, черные платья, в которых было что-то неуловимо чужеземное, набожность и чувственность, зависящие от календаря, но под этими располагающими чертами скрывалась благоразумная и расчетливая дама с характером тверже гранита. Она бывала в кафе каждый день – цветущая матрона с бархатным взглядом. Порой кто-то из посетителей с изящным поклоном подносил ей сонет. «Я прочту позже», – говорила она, аккуратно складывала листок и позволяла себе одарить поэта томным взором.

Ее дочери Антуанетте-Габриэль было семнадцать, когда она впервые появилась в кафе. Ростом она превосходила мать, девушка с прекрасным лбом и серьезными карими глазами. Белозубая улыбка вспыхивала – и девушка тут же отворачивалась, словно ее веселье не предназначалось для чужих глаз. Блестящие от долгого расчесывания каштановые волосы ниспадали на спину, словно меховой капюшон, причудливые и почти живые, дополнительный источник тепла в холодные дни.

В противоположность матери Габриэль не отличалась изяществом и аккуратностью. Шпильки, которыми она закалывала прическу, не могли удержать тяжесть ее волос. В помещении она двигалась с той же свободой, что и на улице. Шумно вздыхала, с легкостью заливалась румянцем. Ее речь была сбивчивой, знания обрывочными, воспитание католическим и своеобразным. Габриэль обладала грубым натиском прачки, а ее кожа была нежна, словно шелк.

Мсье Шарпантье привел дочь в кафе, чтобы показать мужчинам, которые могли бы составить ей партию. Один из его сыновей, Антуан, изучал право, другой, Виктор, был женат и успешно трудился нотариусом. Оставалось пристроить дочь. Разумеется, за адвоката. Габриэль легко покорилась своей участи, лишь немного сожалея о предстоящих годах, наполненных исками, завещаниями и закладными. Вероятно, муж будет на несколько лет старше. Желательно, чтобы он был хорош собой и занимал высокий пост. А также щедр, заботлив и, чего греха таить, знаменит. Поэтому, когда однажды дверь кафе открылась, впуская мэтра д’Антона, малоизвестного провинциального адвоката, Габриэль не признала будущего мужа.

Вскоре после того, как Жорж-Жак прибыл в столицу, Франция радовалась новому генеральному контролеру финансов мсье Жюли де Флери, который прославился тем, что на десять процентов повысил продуктовый налог. Финансы самого Жорж-Жака пребывали в расстройстве, но он не унывал, находя это естественным – будет о чем вспомнить, когда разбогатеет.

Мэтр Вино загружал его работой, но обещания держал.

– Назовитесь д’Антоном, – посоветовал он Жорж-Жаку. – Это производит впечатление.

– На кого?

– Разумеется, не на аристократов, однако на ваш век хватит незнатных клиентов.

– А если они узнают, что мой титул фальшивка?

На что мэтр Вино ответил:

– Зато видны ваши устремления. Ставьте перед собой ясные цели, мальчик мой, не вздумайте нас разочаровать.

Когда пришло время держать экзамен на адвоката, мэтр Вино посоветовал университет Реймса. Семь дней, недлинный список литературы, нестрогие экзаменаторы. Мэтр Вино попытался вспомнить хоть кого-нибудь, провалившего экзамен в Реймсе, но так и не преуспел. «Разумеется, – заметил он, – с вашими талантами вы сдали бы и в Париже, однако…» Он запнулся, махнул пухлой ладошкой и издал звук, выражающий презрение к тем, кто, подобно мэтру Перрену, впустую переводит интеллектуальные усилия. Д’Антон поехал в Реймс, сдал экзамен и был допущен вести дела в Высшем суде, или Парижском парламенте, став судебным адвокатом самого низкого ранга. Дальнейшее продвижение по службе зависело не столько от его способностей, сколько от содержимого кошелька.

Став адвокатом, он покинул остров Сен-Луи ради других съемных комнат и контор разной степени комфорта и дел разной степени важности. Жорж-Жак предпочитал браться за дела определенного типа, связанные с правами собственности мелкого дворянства. Авось какой-нибудь карьерист, довольный тем, как он привел в порядок его наследственные права, порекомендует его приятелям. Детали, порой запутанные, но не решающие, никогда не поглощали его целиком. Выработав победную стратегию, Жорж-Жак быстро утрачивал к делу интерес. Возможно, он намеренно брал дела, которые не мешали ему думать о другом? В те дни он не был склонен к самокопанию. Его слегка удивило, а потом разозлило, что окружающие, как правило, глупее его. Лентяи вроде Вино карабкались вверх, к должностям и богатству. «Всего доброго, – говорили они. – Неделя выдалась неплохая. До вторника». Он наблюдал, как они разъезжаются на выходные в места, которые парижане считают лоном природы. Когда-нибудь он тоже купит себе скромный домик, пару акров земли. Может быть, там его неугомонный разум обретет покой.

Жорж-Жак знал, чего хочет. Денег, выгодной партии, порядка в делах. Чтобы сделать карьеру, требовался капитал. Двадцати восьми лет от роду, он был сложен как разносчик угля. Его трудно было представить без шрамов, но не будь их, он был бы чертовски привлекательным мужчиной. Он научился бегло болтать по-итальянски, беседуя с Анжеликой, ибо заглядывал в кафе всякий раз, как в судах слушались его дела. Чтобы вознаградить его за изуродованное лицо, Господь даровал ему голос – сильный, звучный, хорошо поставленный. Голос, от которого у женщин по спине бежали мурашки. Он часто вспоминал поэта-лауреата и пользовался его советом, вытягивая звук откуда-то из-под ребер. Голос был еще далек от совершенства: ему не хватало звучности и красок, но сомневаться в его полезности не приходилось.

Красота – еще не все, рассуждала Габриэль. Не говоря уж о деньгах. Она многое передумала. Однако в сравнении с этим мужчиной любой другой завсегдатай кафе выглядел робким ничтожеством. Зимой восемьдесят шестого она начала на него заглядываться, весной подарила ему робкий поцелуй сомкнутыми губами. И мсье Шарпантье считал, что у него есть будущее.

Беда в том, что в его положении карьеры не сделаешь, не выказывая должного подобострастия в адвокатской коллегии, что давалось ему с трудом. И порой внутренняя борьба отражалась на его грубом багровом лице.

Мэтр Демулен занимался адвокатской практикой вот уже шесть месяцев. Его выступления в суде были редки и, подобно многим редкостям, привлекали ценителей, которые со временем становились все более взыскательными и пресыщенными. За ним, словно за судейской знаменитостью, таскалась толпа студентов. Они наблюдали за тем, как развивается заикание Демулена и как он пытается побороть его, выходя из себя. Отмечали, как бесцеремонно он расправляется с фактами, как обращает банальную юридическую формулу в изречение какого-нибудь увенчанного тирана, чью крепость под силу сокрушить ему одному. Это был особый взгляд на мир с точки зрения червяка, который пытается ползти в другую сторону.

Сегодня рассматривалось дело о правах на выпас, о мелких тайных прецедентах, которым не суждено войти в историю юриспруденции. Мэтр Демулен сгреб в кучу бумаги, одарил судью ослепительной улыбкой и покинул зал судебных заседаний с проворством узника, которому не терпится вырваться из темницы.

– Стойте! – прокричал ему вслед д’Антон.

Демулен обернулся. Д’Антон поравнялся с ним.

– Вижу, вы не привыкли выигрывать. Вам положено сочувствовать адвокату проигравшей стороны.

– Зачем вам сочувствие? Вы получили гонорар. Пустое, давайте лучше прогуляемся – мне не терпится оказаться подальше отсюда.

Однако д’Антона было непросто сбить с толку.

– Это лицемерие, которого требуют приличия. Таковы правила.

Камиль Демулен с сомнением всмотрелся в собеседника.

– Так мне можно ликовать?

– Если вам угодно.

– Я могу сказать: «Чему только учат в конторе мэтра Вино?»

– Если хотите. Мое первое дело было похожим на ваше, – сказал д’Антон. – Я защищал пастуха от его сеньора.

– Однако с тех пор вы продвинулись далеко вперед.

– Вы хотите сказать, не с точки зрения морали. Вы отказались от гонорара? Думаю, да. И я ненавижу вас за это.

Демулен встал как вкопанный.

– Неужели, мэтр д’Антон? Неужели ненавидите?

– Господи, да бросьте вы. Мне просто показалось, что вам по душе сантименты. Их в суде было предостаточно. Вы вели себя с судьей неуважительно, едва ли не оскорбительно.

– Я всегда так себя веду. И как вы заметили, редко выигрываю. Как думаете, д’Антон, я просто очень плохой адвокат или мне не везет с делами?

– Какая вам разница, что я думаю?

– Будьте беспристрастны.

– Как я могу быть беспристрастным? – Все вокруг только и говорят о тебе, подумал д’Антон. – Мне кажется, вам следует брать больше дел и вести себя более предсказуемо. И не отказываться от гонораров, как делают прочие адвокаты.

– Какое облегчение, – промолвил Камиль. – Лаконично и исчерпывающе. Сам мэтр Вино не сказал бы лучше. А сейчас вы похлопаете себя по растущему брюшку и заявите, что мне нужен жизненный план. Мы в курсе, что происходит в ваших конторах. У нас есть шпионы.

– Что не отменяет моей правоты.

– Многие не могут позволить себе адвоката.

– Да, но это проблема общественная, и вы за нее не отвечаете.

– Ваш долг – помогать людям.

– Неужели?

– Да, хотя я предвижу возражения. Вероятно, если смотреть с философской точки зрения, следует оставить их догнивать, но если это происходит у вас под носом…

– За свой счет?

– Никто не позволит вам делать это за чужой.

Д’Антон всмотрелся в собеседника. Неужели он это всерьез, подумал он.

– Вы порицаете меня за то, что я пытаюсь заработать на жизнь.

– Заработать? Это не заработок, а мародерство, грабеж, и вам это прекрасно известно. Полно, мэтр д’Антон, вы смешны, защищая эту корыстную позицию. Вы должны понимать, что, когда случится революция, вам придется выбирать, на чьей вы стороне.

– А революция позволит нам зарабатывать на жизнь?

– Мы должны надеяться. Однако мне пора, я должен быть у клиента. Завтра утром его повесят.

– Такое часто случается в вашей практике?

– Моих клиентов всегда вешают. Даже в имущественных и матримониальных спорах.

– И это как раз такой случай? Клиент вам обрадуется? Он может решить, что вы его подвели.

– Может. Кстати, это одно из вещественных дел благодати – посещать узников. Вам же это известно, д’Антон? Вас же воспитывали в лоне церкви? Я коллекционирую индульгенции и прочее в том же духе, поскольку считаю, что могу умереть в любое мгновение.

– Где ваш клиент?

– В Шатле.

– А вам не кажется, что вы идете в другую сторону?

Мэтр Демулен посмотрел на него так, словно д’Антон сморозил глупость.

– Видите ли, у меня свой маршрут. – Он помолчал. – Д’Антон, чего ради вы тратите время на пустую болтовню? Лучше бы суетились, зарабатывая себе имя.

– Может быть, я нуждаюсь в отдыхе от системы, – сказал д’Антон.

В черных светящихся глазах его коллеги была робость жертвы, измождение загнанного зверя.

Д’Антон подался вперед:

– Камиль, что вас гнетет?

У Демулена были широко расставленные глаза, и то, что д’Антон принимал за свойство характера, представляло собой лишь анатомическую причуду. Однако пройдет много лет, прежде чем он это поймет.

Это продолжилось; одна из бесед за полночь, прерываемая долгими паузами.

– И главное, – сказал д’Антон, – ради чего? – После наступления ночи и выпитого вина он чаще бывал настроен критически. – Провести жизнь, подыгрывая капризам и прихотям болвана вроде Вино.

– Так ваш жизненный план предполагает нечто большее?

– Всегда следует метить выше, в любом деле нужно стремиться к вершине.

– У меня тоже есть честолюбивые мечты, – сказал Камиль. – В школе я вечно мерз, а еда там была отвратительная. И я смирился, просто принимал холод как данность, а о еде порой забывал. Разумеется, если меня обогреть и накормить, я буду крайне признателен; думаю, в этом нет ничего зазорного – жить на широкую ногу, и чтобы в камине ревел огонь, и каждый вечер ходить по званым ужинам. Разумеется, рассуждать так – проявление слабости. Еще мне хотелось бы просыпаться каждое утро рядом с любимой женщиной. Не хвататься за голову с криком: «Господи, что было этой ночью, как меня угораздило?»

– Не так уж много вы хотите, – сказал Жорж-Жак.

– Но стоит чего-нибудь достичь, тут же приходит отвращение. По крайней мере, так говорят. Я ничего не достиг, поэтому не мне судить.

– Вам следует решить, что делать дальше, Камиль.

– Отец хочет, чтобы после экзамена я вернулся домой и помогал ему с практикой. И снова он не… Меня хотят женить на кузине, это условлено много лет назад. Мы женимся на кузинах, чтобы не распылять семейные деньги.

– А вы против?

– Нет, не против. Какая разница, на ком жениться?

– Неужели? – Жорж-Жак думал совершенно иначе.

– Однако Роз-Флер придется переехать в Париж. Я не вернусь домой.

– Какая она?

– По правде сказать, толком не помню, мы редко виделись. А, вы насчет внешности? Хорошенькая.

– Вам все равно, на ком жениться, но неужели вам не хочется влюбиться?

– Конечно хочется! Но невозможно жениться на всех сразу.

– А ваши родители? Какие они?

– В последнее время они не разговаривают. Это старинная семейная традиция – жениться на тех, кого вы на дух не переносите. Есть подозрение, что мой кузен Антуан, тот, что из Фукье-Тенвилей, убил свою первую жену.

– И его судили за убийство?

– Дело ограничилось слухами. Для выдвижения обвинения не хватило доказательств. Антуан сам адвокат, так откуда им было взяться? Думаю, он умеет обращаться с уликами. Это сильно встряхнуло семейку, поэтому я всегда считал его, – Камиль задумался, – своего рода героем. Любой, кто способен навредить Вьефвилям, мой герой. Еще есть другой Антуан, Сен-Жюст из Нуайона, не знаю в точности, кем он мне приходится. Так вот, недавно он сбежал, прихватив семейное серебро, а его вдовая мать, вообразите, добыла lettre de cachet[2] и отправила его в исправительный дом. Когда он выйдет – полагаю, довольно скоро, – то будет вне себя от злости и никогда этого не простит. Один из тех самоуверенных мальчишек, которые поглощены только собой, и, думаю, кипит от гнева, замышляя месть. Ему всего девятнадцать, надеюсь, его ждет преступная карьера и он отвлечет родственников от меня.

– Почему бы вам не написать ему письмо с таким советом?

– А что, и напишу. Но вы правы, дальше так продолжаться не может. У меня есть опубликованные стихи – о, ничего особенного, скромные вирши. Больше всего мне нравится писать, для меня, с моим физическим изъяном, такое облегчение лишний раз не открывать рта. Мне хотелось бы жить в покое, желательно в тепле, и чтобы никто меня не трогал, пока я не напишу чего-нибудь стоящего.

Д’Антон больше ему не верил. Он считал подобные рассуждения отговорками, призванными скрыть, что Камиль – неисправимый смутьян.

– А у вас нет кого-нибудь поприличнее?

– О да, у меня есть друг, де Робеспьер, но он живет в Аррасе, и мы редко видимся. А еще ко мне добр мэтр Перрен.

Д’Антон удивленно уставился на него. Как можно спокойно сказать, что мэтр Перрен к нему добр?

– И вы не против? – спросил он резко.

– Что обо мне пойдут разговоры? Видите ли, – мягко промолвил Камиль, – мне не хотелось бы стать объектом всеобщего осуждения, но не настолько, чтобы это желание повлияло на мой образ жизни.

– Я просто хотел бы знать, – сказал д’Антон. – Для себя. Есть ли в этом хоть крупица правды?

– Ах вот оно что. Остался час до восхода, и вы боитесь, что я побегу во Дворец Сите, рассказывая каждому встречному, что провел с вами ночь?

– Кто-то говорил мне… помимо прочего… что у вас интрижка с замужней женщиной.

– В своем роде.

– Умеете вы создавать себе трудности.

К четырем утра он уже чувствовал, что знает о Камиле слишком много, больше, чем ему хотелось бы. Он смотрел на него сквозь дымку алкоголя и усталости, атмосферу будущих лет.

– Я рассказал бы вам об Аннетте Дюплесси, – сказал Камиль, – но жизнь слишком коротка.

– Разве? – Д’Антон никогда раньше об этом не задумывался. Ползти навстречу будущему порой казалось ему долгим, долгим занятием.

В июле 1786 года у королевской четы родилась дочь.

– Замечательно, – сказала Анжелика Шарпантье, – но, боюсь, ей снова понадобятся бриллианты, чтобы пережить утрату стройности.

Ее муж возразил:

– Откуда нам знать, что она утратила стройность? Мы никогда ее не увидим. У нее предубеждение против Парижа. – Он говорил с явным сожалением. – Думаю, она нам не доверяет. Она не француженка и оторвана от родины.

– Я тоже оторвана до родины, – сурово промолвила Анжелика. – Но я из-за этого не вгоняю нацию в долги.

Долг, дефицит – эти слова не сходили с губ завсегдатаев кафе. Они считали, что лишь немногим людям под силу вообразить столько денег, и мсье Калонн явно не из их числа. Мсье Калонн был превосходным придворным: кружевные манжеты, лавандовая вода, трость с позолоченным набалдашником и всем известная страсть к трюфелям из Перигора. Как и мсье Неккер, он брал в долг. Однако в кафе считали, что займы мсье Неккера были обоснованными, в то время как займы мсье Калонна проистекают от отсутствия воображения и желания сохранить видимость.

В августе 1786-го генеральный контролер финансов представил королю пакет реформ. Для этого имелась серьезная и настоятельная причина: половина доходов следующего года была уже потрачена. Франция – страна богатая, заявлял мсье Калонн своему государю, и способна приносить в разы больше дохода. Это прибавит монархии славы и престижа. Людовик колебался. Он ничего не имел против славы и престижа монархии, но ему хотелось делать только то, что правильно, а ведь для новых доходов потребуются решительные изменения?

Да, отвечали ему министры, отныне все – аристократы, духовенство и простой люд – будут платить земельный налог. Пагубной системе налоговых освобождений придет конец. Торговля станет свободной, внутренние таможенные пошлины упразднятся. К тому же придется уступить мнению либеральных кругов: о принудительном крестьянском труде нужно будет забыть. Король хмурился. Нечто подобное он уже слышал. Это напоминает мне мсье Неккера, заметил он. Задумайся он глубже, это напомнило бы ему также мсье Тюрго, однако к тому времени король окончательно запутался в своих мыслях.

Дело в том, заявил Людовик министрам, что, даже согласись я с подобными мерами, парламент никогда их не одобрит.

Бесспорно, отвечал мсье Калонн, его величество с присущим ему безошибочным чутьем зрит в корень.

Однако, если его величество сознает необходимость перемен, должна ли непокорность парламента его сдерживать? Не пора ли перехватить инициативу?

Э-э-э, промямлил король, заерзал в кресле и выглянул в окно, посмотреть, что там с погодой.

Следует созвать собрание нотаблей, не унимался Калонн. Что-что? – изумился король. Калонн продолжал настаивать. Нотабли, осознав плачевное экономическое положение, поддержат любое начинание, которое его величество сочтет своевременным. Это сильный ход, заверил Калонн, создать орган, который, по сути своей, стоит выше парламента, орган, чьи инициативы парламенту придется поддержать. Это будет ход, достойный Генриха IV.

Король размышлял. Генрих IV был самым мудрым и почитаемым из монархов. Именно ему он, Людовик, хотел подражать.

Король обхватил голову руками. То, что изложил Калонн, звучало заманчиво, но министры всегда гладко стелют, а на деле все оказывается гораздо сложнее. А потом, королева и ее клика… Он поднял глаза.

Королева считает, сказал он, что в следующий раз, когда парламенты выступят ему наперекор, их следует распустить. Парижский вместе с провинциальными: покончить с ними раз и навсегда.

Услышав такое, мсье Калонн задрожал. Это приведет к разгулу насилия, десятилетию ожесточенных споров, вендетт и мятежей! Мы должны разорвать этот порочный круг, ваше величество, поверьте мне, просто поверьте, никогда еще положение не было таким отчаянным.

Жорж-Жак пришел к мсье Шарпантье и открыл карты.

– У меня есть незаконнорожденный ребенок, – заявил он. – Сын, четырех лет от роду. Мне следовало сказать вам раньше.

– С чего бы это? – Мсье Шарпантье пытался собраться с мыслями. – Приятные сюрпризы можно и придержать.

– Я чувствую себя лицемером, – продолжил д’Антон. – Сам только что отчитал малыша Камиля.

– Продолжайте, Жорж-Жак. Я весь внимание.

Они познакомились в карете, в его первый приезд в Париж. Она дала ему свой адрес, и спустя несколько дней он пришел ее проведать. Вероятно, мсье Шарпантье легко догадается, что было потом. Нет, они уже не вместе, все позади. Мальчик с няней в деревне.

– Полагаю, вы предлагали на ней жениться?

Д’Антон кивнул.

– Почему она отказалась?

– Вероятно, ей опротивело мое лицо.

Мысленным взором он видел, как Франсуаза меряет шагами спальню вне себя от ярости, что ее постигла печальная судьба всех женщин: я хочу выйти замуж за достойного человека, не за какого-то писаря, не за пустое место, а ты, с твоей горячностью и заносчивым нравом, ты начнешь бегать за юбками, не пройдет и месяца. Даже когда ребенок уже толкался у нее внутри, это казалось ему досадной случайностью, не имеющей к нему никакого отношения: то ли будет, то ли нет. Бывает, дети рождаются мертвыми или умирают в первые же дни. Он не рассчитывал на такой исход, но всякое бывает.

Однако ребенок рос у нее в утробе и вскоре появился на свет. В свидетельстве она указала: «Отец неизвестен». А сейчас Франсуаза нашла мужчину, который, по ее мнению, годился ей в мужья, – некоего мэтра Юэ де Пези, королевского советника. Мэтр Юэ раздумывал о продаже должности – собирался заняться чем-то другим, д’Антон не спрашивал, чем именно. Должность он хотел продать д’Антону.

– Сколько он просит?

Д’Антон ответил. Пережив второе за утро потрясение, Шарпантье заявил:

– Это немыслимо.

– Согласен, цена завышена, но в нее входит содержание ребенка. Мэтр Юэ признает отцовство, все будет сделано законным путем, и я смогу навсегда забыть об этой истории.

– Ее семье следовало бы заставить вас жениться. Что они за люди? – Шарпантье помедлил. – Конечно, с одной стороны, это решает проблему, но что насчет ваших долгов? Не уверен, что вы вообще сможете собрать такую сумму. – Шарпантье подвинул ему клочок бумаги. – Вот то, что могу дать я, будем считать, что в долг, но после подписания брачного контракта я готов о нем забыть.

Д’Антон склонил голову.

– Я забочусь о будущем Габриэль, она моя единственная дочь. Кроме того, ваше семейство тоже может поучаствовать. Однако этого все равно мало. – Шарпантье записал цифры. – Где взять остальное?

– Занять. Как сказал бы Калонн.

– Не вижу иного способа.

– Боюсь, в истории есть еще одно заинтересованное лицо. Вам это не понравится. Видите ли, Франсуаза сама предложила дать мне в долг. Она женщина весьма состоятельная. Мы не обсуждали деталей, но сомневаюсь, что она предложит низкий процент.

– Чудовищно! Господи, какая мерзавка! Вам не захотелось ее придушить?

– Захотелось. – Д’Антон улыбнулся.

– А вы уверены, что ребенок от вас?

– Она не стала бы мне лгать. Побоялась бы.

– Все мужчины так рассуждают… – Он заглянул д’Антону в лицо. Лгать такому? Нет, невозможно. Ребенок точно от него. – Это очень большая сумма. Непропорционально высокая плата за одну ночь. Долг будет преследовать вас годами.

– Ей хотелось выжать из меня все, что можно. Думаю, вы понимаете. – (В конце концов, это было ее болью, ее бесчестием.) – Я хочу уладить все в ближайшие месяцы. Мы с Габриэль должны начать с чистого листа.

– Я не назвал бы это чистым листом, – мягко заметил Шарпантье. – Совсем наоборот. Вы отдаете в заклад ваше будущее. А не могли бы вы…

– Нет, я не стану ей перечить. Когда-то я любил ее. К тому же мой долг – позаботиться о ребенке. Подумайте сами, поступи я иначе, вы бы приняли такого зятя?

– Не обижайтесь, но я стар и многое повидал на своем веку. Я беспокоюсь о вас. Когда вы должны погасить долг целиком?

– Она сказала, в девяносто первом, в первый квартальный день года. Должен ли я рассказать об этом Габриэль?

– Решайте сами. Надеюсь, до свадьбы вы будете вести себя благоразумно?

– Послушайте, у меня впереди четыре года, чтобы расплатиться за ошибки молодости! Я справлюсь.

– Безусловно, пост королевского советника приносит хорошие деньги.

Он молод, ретив, думал мсье Шарпантье, всё в его руках, но в глубине души он наверняка сомневается. Ему захотелось подбодрить будущего зятя.

– Знаете, мэтр Вино утверждает, что нас ждут трудные времена, а значит, количество тяжб вырастет. – Он сложил клочок бумаги. – Я уверен, до девяносто первого года случится что-нибудь, что выправит ваши денежные затруднения.

Второе марта 1787 года. Камилю исполнилось двадцать семь, и уже целую неделю никто его не видел. Кажется, ему снова пришлось сменить адрес.

Собрание нотаблей зашло в тупик. Кафе заполняли крикливые спорщики.

– Что именно сказал маркиз Лафайет?

– Он сказал, следует созвать Генеральные штаты.

– Но это пережиток! Генеральные штаты не созывались с…

– Тысяча шестьсот четырнадцатого года.

– Спасибо, д’Антон, – сказал мэтр Перрен. – Чем они могут нам помочь? Духовенство будет заседать в одной палате, дворяне – в другой, а простолюдины в третьей. И что бы ни предложили простолюдины, два других сословия проголосуют против. И какого прогресса…

– Поймите, – перебил его д’Антон, – даже устаревший общественный институт способен принять новую форму. Ему необязательно повторять пройденное.

Собеседники хмуро смотрели на д’Антона.

– Лафайет молод, – заметил мэтр Перрен.

– Он примерно ваших лет, Жорж.

Однако пока я корпел над томами в конторе Вино, подумал д’Антон, он вел за собой армии. Я бедный адвокат, а он – герой Франции и Америки. Ему суждено стать вождем нации, а мне – вечно сводить концы с концами. И теперь этот невзрачный молодой человек, скромный, светловолосый, предложил идею, и д’Антон, который чувствовал к нему необъяснимую неприязнь, был вынужден ее защищать.

– Генеральные штаты – наша единственная надежда, – сказал он. – Они обеспечат нам представительство, нам, третьему сословию. Очевидно, что дворяне не заботятся об интересах короля, стало быть, и ему глупо защищать их интересы. Он должен созвать Генеральные штаты и передать власть третьему сословию – не просто дать право высказывать суждения или раздавать советы, а власть принимать решения.

– Не поверю, пока не увижу собственными глазами, – заметил Шарпантье.

– Не будет этого, – сказал Перрен. – Но куда больше меня волнует предложение Лафайета расследовать налоговые мошенничества.

– А также сомнительные закулисные спекуляции, – добавил д’Антон. – Грязные операции на рынке.

– Особенно горячо его поддержат те, у кого нет облигаций, но кто не отказался бы их иметь, – сказал Перрен.

Тут что-то отвлекло мсье Шарпантье. Он посмотрел через плечо д’Антона и улыбнулся.

– А вот и человек, который нам все разъяснит. – Раскинув руки, он двинулся к двери. – Мсье Дюплесси, редкая птица. Позвольте представить вам жениха моей дочери. Мсье Дюплесси, мой старый друг, служит в казначействе.

– В наказание за мои грехи, – подхватил мсье Дюплесси с мрачной улыбкой и кивнул д’Антону, как будто слышал его имя прежде.

Мсье Дюплесси было за пятьдесят. Он был высокий, со следами былой красоты, опрятно и просто одетый. Казалось, его взгляд задерживается по дальнюю сторону предметов, словно имеет свойство беспрепятственно проникать сквозь мраморные столешницы, позолоченные кресла и облаченные в черное конечности столичных адвокатов.

– Значит, Габриэль выходит замуж. Когда ждать счастливого события?

– Мы еще не определились с датой. В мае или в июне.

– Как летит время!

Мсье Дюплесси вылеплял банальности, как дети лепят куличики из песка. Затем он улыбнулся – впечатление было такое, будто это требует от него мышечного усилия.

Мсье Шарпантье протянул гостю кофе:

– Я слышал о вашем зяте, соболезную.

– Да, тяжкое горе, большое несчастье. Моя дочь Адель только что вышла замуж и уже овдовела, а сама еще такой ребенок. – Он обращался к Шарпантье, глядя ему через левое плечо. – С Люсиль мы спешить не станем. Хотя ей уже пятнадцать-шестнадцать. Маленькая дама. От дочерей одни заботы. Впрочем, как и от сыновей, хотя у меня их нет. От зятьев тоже хватает хлопот, особенно если им случится умереть. К вам это не относится, мсье д’Антон. Уверен, от вас хлопот не будет. У вас очень здоровый вид. Даже слишком.

Как можно держаться с таким важным видом и нести такую дикую ахинею, подумал д’Антон. Интересно, он такой всегда или только сегодня? Дефицит бюджета или домашние заботы так ослабили его разум?

– А как поживает ваша дорогая жена? – спросил Шарпантье. – Как ее здоровье?

Мсье Дюплесси задумался. Казалось, он пытается вспомнить лицо супруги.

– Как всегда.

– Не откажетесь отужинать с нами? Разумеется, вместе с дочерями, если они окажут нам честь.

– Я бы… мне бы… столько дел… целыми неделями пропадаю в Версале и только сегодня выбрался… порой работаю даже в выходные. – Он обернулся к д’Антону. – Я прослужил в казначействе всю жизнь. Достойная карьера, но с каждым днем служба дается все труднее. Если бы аббат Терре…

Шарпантье подавил стон. Сколько можно? И ему, и всем присутствующим такой поворот разговора был не в новинку. Аббат Терре был лучшим генеральным контролером всех времен, фискальным героем Дюплесси.

– Если бы Терре остался, он бы нас выручил. Все замыслы и решения, которые нынче претворяют в жизнь, много лет назад были задуманы аббатом Терре.

В молодости, когда дочери были маленькими, каждый его день в казначействе был наполнен свершениями и смыслом, но парламент невзлюбил аббата: они обвинили Терре в спекуляциях зерном и заставили глупцов сжечь его чучело.

– Тогда еще все можно было исправить, положение не было таким безнадежным. И с тех пор они носятся всё с теми же идеями… – Мсье Дюплесси в отчаянии махнул рукой. Он принимал заботы королевского казначейства близко к сердцу, а с тех пор, как ушел аббат Терре, служба превратилась в череду каждодневных страданий.

Мсье Шарпантье наклонился подлить гостю кофе.

– Нет, мне пора, – сказал Дюплесси. – Я взял бумаги домой. Мы обсудим ваше приглашение. Как только минует кризис.

Дюплесси приподнял шляпу, поклонился и двинулся к двери.

– А когда он минует? – спросил Шарпантье. – Бог знает.

К мужу подскочила Анжелика.

– Я все видела, – заявила она. – Ты ухмылялся, расспрашивая его про жену. А вы, – она легонько похлопала д’Антона по плечу, – вы посинели от натуги, пытаясь не расхохотаться ему в лицо. Что я пропустила?

– Пустые сплетни, дорогая.

– Пустые? Вся наша жизнь состоит из сплетен!

– Это касается цыганистого приятеля Жоржа, мсье Преуспеть-в-обществе-любой-ценой.

– Что? Камиля? Ты меня дразнишь. Я не такая легковерная. – Она оглянулась на ухмыляющихся посетителей. – Аннетта Дюплесси? – спросила Анжелика. – Аннетта Дюплесси?

– Тогда слушай внимательно, – сказал муж. – Все очень запутано, все ненадежно, и нельзя сказать, когда этому придет конец. Некоторые покупают абонементы в Оперу, другие увлекаются романами мистера Филдинга. Лично я предпочитаю домашние развлечения, и, поверь мне, нет ничего более увлекательного, чем жизнь на улице Конде. Для ценителя человеческой глупости…

– Иисус Мария! Не хочу больше об этом слушать, – сказала Анжелика.

Глава 2

Улица Конде, вечер четверга

(1787)

Аннетта Дюплесси была женщиной находчивой. С проблемой, которая досаждала ей ныне, она ловко справлялась на протяжении последних четырех лет. Этим вечером она собиралась решить ее окончательно и бесповоротно. В середине дня поднялся холодный ветер, сквозняки свистели по комнатам, задувая в замочные скважины и дверные щели: то трепетали смутные знамена надвигающегося кризиса. Заботясь о фигуре, Аннетта выпила стакан яблочного уксуса.

Когда много лет тому назад она выходила за Клода Дюплесси, он был старше ее всего на несколько лет, а теперь, казалось, годился ей в отцы. И зачем только она согласилась? Аннетта все время спрашивала себя об этом. И приходила к заключению, что в юности отличалась излишней серьезностью и только с годами стала легкомысленнее.

Когда они встретились, Клод уверенно торил свой путь к вершинам гражданской службы, последовательно проходя все стадии и этапы чиновничьей табели о рангах: от мелкого служащего на побегушках до служащего средней руки, от чиновника, обладающего солидным авторитетом, до чиновника по особым поручениям, чиновника, наделенного исключительными полномочиями, чиновника in excelsis[3], чиновника всем чиновникам чиновника. Более всего она ценила его ум, его неусыпное и усердное радение о благе нации. Его отец был кузнецом, пусть и преуспевающим, а с рождения сына сам на кузнице не работал, однако успех Клода все равно заслуживал восхищения.

Немного оперившись, Клод начал задумываться о женитьбе и был совершенно сбит с толку царящим в умах легкомыслием. У Аннетты было хорошее приданое, она не знала недостатка в поклонниках, и по неведомым причинам Клод сначала проникся к ней уважением, а уже затем привязанностью. Даже различия между ними, казалось, свидетельствовали о глубине их чувств, и друзья предсказывали, что этот союз станет примером идеального брака.

Делая предложение, Клод не блистал красноречием. Его коньком были цифры. Тем не менее Аннетта верила в чувства, которые слишком сильны для слов. Он прекрасно владел лицом и надеждами, крепко держа их на стальной проволоке самоконтроля; Аннетта воображала, что все сомнения гремят у него в голове, словно костяшки на счетах.

Спустя полгода ее добрые намерения истощились. Однажды ночью Аннетта выбежала в сад в одной рубашке, выкрикивая яблоням и звездам: «Клод, какой же ты скучный!» Она помнила мокрую от росы траву под ногами и то, как вздрагивала, оглядываясь на светящиеся окна. Она думала, замужество освободит ее от родительского гнета, а выходит, она своими руками отдала Клоду свободу. Из тюрьмы не сбежать, сказала она себе, это кончается плохо, трупами в размокших полях. Затем вернулась, вымыла ноги и выпила теплого травяного чаю, чтобы вытравить последние остатки надежд.

После этого Клод еще несколько месяцев обращался с ней подозрительно и настороженно. Даже теперь, когда она хворала или капризничала, он мог намекнуть на тот давний случай, заметив, что, хотя давно смирился с ее взбалмошностью, в тот первый раз ее поведение застало его врасплох.

После рождения дочерей она ему изменила. Он был коллегой мужа, адвокатом, плотным и светловолосым, и, по слухам, нынче проживал в Тулузе, имея на иждивении краснолицую отечную супругу и пятерых дочерей в монастырской школе. Повторять она не захотела. Клод не стал допытываться. Если бы стал, все могло сложиться иначе, но, поскольку он и мысли не допускал об измене, Аннетте было незачем вновь пускаться во все тяжкие.

А впрочем, прокрутим годы вперед, не останавливаясь на том, что могло бы трактоваться как измена. Итак, Камиль возник в ее жизни, когда ему исполнилось двадцать два. Его привел старинный друг ее семейства Станислас Фрерон. Выглядел Камиль от силы лет на семнадцать, и ему оставалось четыре года до вступления в возраст, с которого разрешалось заниматься адвокатской практикой. Вообразить его в этой роли было непросто. Его разговоры представляли собой череду вздохов и запинок, колебаний и провалов. Порой у него дрожали руки. Он избегал смотреть собеседникам в глаза.

Камиль удивительный, сказал Станислас Фрерон. Когда-нибудь он станет знаменитостью. Казалось, ее присутствие, ее домашние пугали его. Однако он продолжал у них бывать.

В начале знакомства Клод пригласил его на ужин. Список гостей подбирался тщательно, для мужа ужин был прекрасной возможностью пространно изложить гостям свой экономический прогноз на ближайшие пять лет (мрачный) и предаться воспоминаниям об аббате Терре. Камиль напряженно молчал, лишь иногда позволяя себе тихо уточнить у мсье Дюплесси, откуда взялись цифры. Клод велел принести чернила, перо и бумагу. Отодвинув тарелки, он склонил голову над вычислениями. Ужин на одной половине стола был скомкан. Одарив этих двоих недоуменными взглядами, гости развлекали друг друга вежливой застольной беседой. Покуда Клод писал и бормотал, Камиль заглядывал ему через плечо, обсуждая упрощения и задавая пространные и обоснованные вопросы. Клод поминутно закрывал глаза. Цифры рассыпались с кончика его пера, словно скворцы на снегу.

Аннетта перегнулась через стол:

– Милый, ты не мог бы…

– Минутку.

– Это слишком сложно для…

– Здесь, здесь и еще здесь…

– …обсудить это позже?

Клод подбросил листок в воздух.

– Все это весьма приблизительно, – сказал он. – Не более чем приблизительно. С другой стороны, неточности финансистов рождают идеи.

Камиль взял листок, пробежал его глазами и, оторвавшись от бумаги, встретил ее взгляд. От избытка чувств Аннетту бросило в жар. Взглядом заботливой хозяйки она оглядела других гостей. Чего я решительно не понимаю, сказал Камиль, – вероятно оттого, что отчаянно глуп, – это как министерства взаимодействуют между собой и распределяют свои фонды. Нет, отвечал Клод, глупость тут ни при чем, хотите покажу?

Отодвинув кресло, он встал, возвышаясь над головами гостей, которые теперь смотрели на него снизу вверх.

– Уверен, никто из нас не откажется узнать об этом побольше, – заметил помощник министра.

Впрочем, когда Клод направился в другой угол столовой, на лице помощника проступило удивление. Когда муж проходил мимо, Аннетта вытянула руку, словно хотела предостеречь ребенка от шалости.

– Я только возьму корзину с фруктами, – сказал ей Клод, как будто это его оправдывало.

Взяв корзину, Клод вернулся на место и установил ее в центре стола. Апельсин соскочил на стол и медленно откатился, словно обладал собственным разумом и знал о своем тропическом происхождении. Все гости смотрели на апельсин. Не отводя глаз от лица Клода, Камиль вытянул руку, остановил апельсин и слегка подтолкнул его через стол. Словно зачарованная, она потянулась за апельсином. Теперь все гости смотрели на нее. Аннетту бросило в жар, словно пятнадцатилетнюю. Ее муж тем временем принес с бокового столика супницу и выхватил блюдо с овощами у слуги, который собирался его унести.

– Допустим, эта корзина представляет собой доход, – сказал Клод.

Теперь хозяин полностью владел вниманием гостей. А если, начал Камиль, и зачем…

– А супница – министр юстиции, который одновременно, разумеется, является хранителем печатей.

– Клод… – попыталась вмешаться Аннетта.

Муж шикнул на нее. Завороженные и парализованные гости следили за перемещениями еды по столу. Клод ловко выхватил бокал у помощника министра. Чиновник перебирал пальцами в воздухе, словно изображал арфиста в шараде, затем нахмурился, однако Клода было не остановить.

– Допустим, солонка – секретарь министра.

– Такой коротышка, – удивился Камиль. – Не думал, что они такие.

– А ложки – казначейские предписания. А теперь…

Хорошо, сказал Камиль, но не могли бы вы уточнить, не могли бы объяснить, просто вернуться к предыдущей мысли и… Разумеется, согласился Клод, но картинка должна нарисоваться у вас в голове. Чтобы восстановить равновесие, он потянулся за кувшином для воды, лицо сияло.

– Это лучше, чем кукольный театр мистера Панча, – прошептал кто-то из гостей.

– Так и ждешь, что супница заговорит скрипучим голосом.

Пусть он сжалится, взмолилась Аннетта, пожалуйста, пусть он перестанет задавать вопросы. Она видела, как Камиль, слегка рисуясь, подыгрывает Клоду, пока ее гости сидели, раскрыв рот, над разоренным столом, с пустыми бокалами или вовсе без бокалов – обойденные десертом, переглядываясь, пряча смешки. Скоро об этом конфузе узнает весь город, о них будут судачить в министерствах и во Дворце Сите, люди будут собирать гостей, чтобы позабавить их рассказами о моем званом ужине. Пожалуйста, пусть он прекратит, пусть что-нибудь случится, но что может случиться? Разве что пожар.

И все это время, пока Аннетта распаляла себя, осушив до дна бокал и промокнув губы носовым платком, горящие глаза Камиля сжигали ее над цветочными гирляндами, которые украшали стол. Наконец, кивнув гостям, она с умиротворяющей улыбкой на устах, адресованной вуайеристам, выскользнула из-за стола. Десять минут Аннетта просидела перед туалетным столиком, потрясенная направлением, которое приняли ее мысли.

Она хотела подкраситься, но не хотела видеть пустоты и потерянности в глазах. Уже несколько лет они с Клодом спали порознь. Какая разница? Отчего вдруг она это вспомнила? Может быть, ей тоже потребовать перо и бумагу, чтобы рассчитать дефицит собственной жизни? Клод говорит, если так будет продолжаться, то к восемьдесят девятому году страну ждет крах и нас вместе с ней. Аннетта разглядывала себя в зеркале, непрошеные слезы застилали глаза, и она вытирала их носовым платком, которым раньше промокала с губ красное вино. Возможно, я выпила больше, чем следовало, возможно, мы все выпили лишнего, за исключением этого ехидного мальчишки. И что бы мне ни пришлось прощать в будущем, я никогда не прощу ему, что сегодня он испортил мой званый ужин и выставил Клода на посмешище. Зачем я схватила этот апельсин? Она, словно леди Макбет, уставилась на свою руку. Как, в нашем доме?

Когда Аннетта вернулась за стол – ощущая кровь под ногтями, – представление было окончено. Гости отвлеклись на птифуры. Клод вопросительно посмотрел на нее. Он выглядел довольным. Камиль больше не участвовал в разговоре и сидел, уставившись в стол. Выражение его лица, с которым он посмотрел на одну из ее дочерей, показалось ей неестественно серьезным. На остальных лицах читались неловкость и скованность. Подали кофе – черный и горький, как упущенные возможности.

На следующий день Клод вернулся к событиям ужина. Насколько полезнее проводить время так, чем просто сидеть за столом, заявил он. Если бы все светские обязанности были таковы, он никогда бы не роптал на их избыточность, и, кстати, не могла бы она снова пригласить того юношу, чье имя он запамятовал? Он был так мил и любознателен, какая жалость, что он заика; возможно, он просто медленно соображает? Надеюсь, впрочем, что юноша не составил превратного впечатления о работе казначейства.

Какая, должно быть, пытка, подумала Аннетта, будучи дураком, понимать, что ты дурак. И как повезло Клоду, что он этого не понимает.

На следующем званом ужине Камиль не позволял себе смотреть на нее так, как в прошлый раз. Они словно сговорились: больше никаких безрассудств. Так-так, подумала она, интересно.

Он заявил ей, что не хочет быть адвокатом, однако стипендия накладывает на него ограничения. Подобно Вольтеру, он желает зарабатывать на жизнь исключительно своим пером.

– Ах, Вольтер, – сказала она. – Меня тошнит от этого имени. Думаю, скоро писательство станет слишком большой роскошью, и нам всем придется подражать Клоду.

Камиль небрежным жестом отвел волосы от лица. Ей нравился этот жест: очень характерный, бессмысленный, но такой притягательный.

– Это только слова. В глубине души вы в них не верите. Вы думаете, все останется как есть.

– Позвольте мне самой решать, что лежит в глубине моей души.

Время шло, и ее начала тяготить неуместность их дружбы. И дело было не столько в его возмутительной молодости, сколько в нем самом. Его друзья были безработными актерами или подпольными типографами. Они обзаводились незаконными детьми, исповедовали радикальные взгляды, бежали за границу, когда полиция выходила на их след. Все это было бесконечно далеко от жизни, протекавшей в приличных гостиных. Аннетта предпочитала ни о чем его не расспрашивать.

Камиль продолжал бывать у них, больше не позволяя себе никаких выходок. Порой Клод приглашал его погостить в Бур-ла-Рен, где у них была земля и благоустроенный сельский дом. Вот и девочки к нему привязались, думала она.

За прошедшие два года они виделись постоянно. Ее друг, который знал, о чем говорит, намекнул ей, что Камиль педераст. Она не поверила, но отметила это про себя на случай, если Клод выскажет неудовольствие. Впрочем, с какой стати? Камиль скромный воспитанный юноша, которого принимают в доме. И между ними ничего не было.

Однажды она спросила его:

– Вы хорошо разбираетесь в полевых цветах?

– Не особенно.

– Люсиль сорвала в Бур-ла-Рен цветок и спросила у меня, как он называется. Я не знала, но сказала, что вы знаете все на свете. Я вложила цветок, – она потянулась за книгой, – в словарь и обещала спросить вас.

Аннетта устроилась подле него с большим словарем, куда запихивала письма, счета и все, что считала нужным хранить, осторожно раскрыла его, боясь, что содержимое разлетится по комнате. Аккуратно подцепив ногтем, он перевернул сухой, как бумага, листок и нахмурился.

– Вероятно, самый обычный сорняк, – сказал он.

Затем обнял ее и попытался поцеловать. Больше от изумления, чем из чувства долга Аннетта отпрянула, выронила словарь, и бумажки рассыпались по полу. Уместно было бы залепить ему пощечину, подумала она, но какое клише, к тому же сначала нужно встать с дивана. Ей всегда хотелось ударить мужчину по лицу, но желательно кого-нибудь покрепче. Момент был упущен. Она вцепилась в диван и, пошатываясь, встала.

– Простите, – промолвил он. – Это было чересчур прямолинейно.

Аннетта слегка дрожала.

– Как вы посмели?

Он поднял руку ладонью вверх:

– Аннетта, я вас хочу.

– Это невозможно, – сказала она, глядя на разлетевшиеся бумажки.

Его стихи лежали рядом со счетом от модистки, который она решила не показывать Клоду. А вот Камилю, подумала она, никогда бы в голову не пришло спрашивать, сколько стоит женская шляпка. Он выше этого и одновременно ниже. Она решила отвернуться к окну (хотя стоял такой же промозглый зимний день, как сегодня) и прикусила губу, чтобы не дрожала.

С тех пор минул год.

Они болтали о театре, книгах и общих знакомых, но на самом деле все разговоры вращались вокруг одного вопроса: когда она согласится с ним переспать. Она говорила то, что обычно говорят в подобных случаях. Он отвечал, что ее доводы устарели, так рассуждают люди, которые боятся самих себя, боятся быть счастливыми, боятся Господней кары, люди, задушенные пуританством и чувством вины.

Аннетта думала (про себя), что из всех, кого она знает, больше всех себя самого боится именно он, и не без оснований.

Она заявляла, что никогда ему не уступит, а спорить можно до бесконечности. Строго говоря, не до бесконечности, возражал Камиль, а до тех пор, пока мы не состаримся и не станем никому не нужными. Англичане занимаются этим в палате общин. На ее лице отразилось изумление. Нет, не тем, о чем она подумала. Если кто-то вносит закон, который вам не по нраву, вы встаете и начинаете излагать все за и против, пока депутаты не разойдутся или не закончится сессия. Это называется «заболтать закон» и может тянуться годами.

– С другой стороны, – заметил он, – я так люблю наши беседы, что готов проговорить с вами всю жизнь. Но, откровенно сказать, я хочу вас сейчас.

После того, первого случая Аннетта держалась с прохладцей, умело пресекая его поползновения. Нельзя сказать, что он рвался ее коснуться. И редко позволял ей коснуться себя. Если ему случалось нечаянно задеть ее, он всегда извинялся. Лучше так, говорил он. Трудно спорить с человеческой природой, и вечера порой тянутся так долго: девочки отправились навестить подруг, улицы опустели, в комнате слышен лишь стук часов и биение сердец.

Поначалу она собиралась положить конец этому недороману плавно, когда сочтет нужным. В подобных отношениях есть свои плюсы. Однако то ли Камиль проговорился, то ли кто-то из приятелей мужа догадался, но вскоре о них судачили все подряд. Клод не знал отбоя от любопытных гостей. Их обсуждали в гардеробных (если не в Шатле, то в гражданских судах, называя скандалом года среди людей среднего достатка), в модных кафе и министерствах. Сплетники не ведали об их спорах, изящно уравновешенных взаимных соблазнах, сомнениях, угрызениях совести. Она была привлекательна, не первой молодости, томилась скукой. Он был юн и настойчив. Конечно, между ними все уже было, а вы сомневались? Вопрос, как давно. И когда Дюплесси решит, что пора перестать не замечать очевидного?

Возможно, Клод был глух, слеп и нем, но святым он не был, как не был и мучеником. «Адюльтер» – отвратительное слово. Пришло время положить этому конец, решила Аннетта: покончить с тем, что не начиналось.

Почему-то ей вспомнилось, что до того, как они с Клодом завели обыкновение спать в разных спальнях, ей раз или два казалось, что она снова беременна. Думаешь, похоже на то, переживаешь странные ощущения, а потом из тебя идет кровь, и ты понимаешь, что ничего не было. Проходит неделя-другая твоей жизни, в тебе что-то растет, ровный поток любви перетекает из разума в тело, во внешний мир и грядущие годы. А потом все позади или никогда не начиналось: выкидыш любви. Дитя существовало только в твоей голове. Были бы у него голубенькие глазки? Каким был бы его характер?

Наконец этот день настал. Аннетта сидела за туалетным столиком. Рядом суетилась горничная, подкручивая и приглаживая ее локоны.

– Не так, – сказала Аннетта, – так мне не нравится. Меня это старит.

– Что вы! – с притворным ужасом воскликнула горничная. – Ни на день из ваших тридцати восьми!

– Мне не нравится число тридцать восемь, – сказала Аннетта. – Я люблю круглые цифры. К примеру, тридцать пять.

– Сорок – отличная круглая цифра.

Аннетта глотнула яблочного уксуса и поморщилась.

– Ваш гость прибыл, – сообщила горничная.

Ветер швырял в окно пригоршни дождя.

В соседней комнате дочь Аннетты Люсиль открыла новый дневник. Начнем сначала. Алый переплет. Белая бумага с атласным отливом. Закладка-ленточка.

«Анна Люсиль Филиппа Дюплесси, – вывела она очередным новым почерком, который как раз отрабатывала. – Дневник Люсиль Дюплесси, год рождения 1770, год смерти… Том III. Год 1786».

«В этот период моей жизни, – писала она, – я много думаю о том, что значит быть королевой. Но не нашей, а какой-нибудь трагической. Я думаю о Марии Тюдор: „Когда я умру и меня разрежут, они найдут на моем сердце слово: Кале“. Когда я, Люсиль, умру и меня разрежут, там будет написано: Ennui[4].

Вообще-то, я предпочитаю Марию Стюарт. Она давно уже моя любимая королева. Я думаю о ее ослепительной красоте среди грубых шотландцев. Думаю о стенах замка Фотерингей, давящих, словно края могилы. Какая жалость, что ей не случилось умереть молодой! Всегда лучше, если люди умирают, излучая молодость, и не думаешь, располнели ли они к старости и был ли у них ревматизм».

Люсиль сделала отступ, вдохнула и начала с новой строки.

«В ночь перед казнью она писала письма, отослала один алмаз Мендосе, другой – королю Испании. Запечатав письма, сидела с открытыми глазами, а ее женщины молились.

В восемь утра за ней пришел надзиратель. Преклонив колени на при-дье[5], она тихо читала отходные молитвы. Ее коленопреклоненные слуги смотрели, как она прошла в залу, вся в черном, с распятием слоновой кости в ладонях такого же цвета.

Триста человек собрались, чтобы увидеть, как она умирает. Она неожиданно для них появилась из боковой дверцы, и лицо ее было невозмутимо. Эшафот затянули черной тканью. Для нее оставили черную подушечку, преклонить колени. Но когда ее служанки выступили вперед и стянули с ее плеч черный плащ, оказалось, что под ним королева вся в красном. Она облачилась в цвет крови».

Люсиль отложила перо и задумалась о синонимах. Багряный. Алый. Карминный. Пурпурный. На ум приходили расхожие фразы: красной нитью, красная строка, красная цена.

Она снова взялась за перо.

«О чем она думала, когда преклонила голову на плаху? Пока ждала, что палач размахнется для удара? Мгновения шли, но ей они казались годами.

Первый удар снес затылок. Второй едва не отсек голову, залив эшафот королевской кровью. От третьего удара голова отлетела в сторону. Палач поднял ее и показал собравшимся. Было видно, что губы шевелятся, и так продолжалось еще четверть часа.

Хотя интересно, неужели кто-то стоял над окровавленными останками с карманными часами».

Вошла Адель, ее сестра.

– Пишешь дневник? А мне почитать можно?

– А можно и не читать.

– Ах, Люсиль, – рассмеялась сестра.

Адель упала в кресло. Не без труда Люсиль вернулась мыслями в настоящее и остановила взгляд на лице сестры. Она теряет красоту, подумала Люсиль. Будь я замужней женщиной, пусть ненадолго, уж я бы не стала проводить вечера в родительском доме.

– Мне одиноко и тоскливо, – сказала Адель. – В свет выходить еще рано, а к тому же эти отвратительные черные платья.

– Здесь скучно, – сказала Люсиль.

– Здесь всегда так, разве нет?

– Только сейчас Клод стал реже бывать дома. Поэтому Аннетта чаще видится со своим другом.

Между собой сестры непочтительно именовали родителей по именам.

– Как он поживает? – спросила Адель. – Все еще учит с тобой латынь?

– Я больше не учу латынь.

– Какая жалость. Больше нет предлога сидеть рядышком.

– Я ненавижу тебя, Адель.

– Неудивительно, – добродушно отозвалась сестра. – Только подумай, я уже взрослая. Подумай о деньгах, которые оставил мне мой бедный муж. О тех вещах, которые я знаю, а ты еще нет. Подумай, сколько удовольствий меня ждет, когда я сниму траур. Подумай, сколько на свете мужчин! Но нет, ты думаешь только об одном.

– Ничего я о нем не думаю, – сказала Люсиль.

– Подозревает ли Клод, что творится между ним и Аннеттой, между ним и тобой?

– Ничего особенного, разве не видишь?

– Вероятно, ты права, в грубом техническом смысле, – сказала Адель. – Но я не верю, что Аннетта продержится дольше, – она просто устанет сопротивляться. А ты, тебе было двенадцать, когда ты увидела его впервые. Я помню, как загорелись твои свинячьи глазки.

– Никакие они не свинячьи. И ничего они не загорелись.

– Он тебе подходит, – сказала Адель. – Правда, он не похож ни на что из жизни Марии Стюарт, зато ты будешь тыкать им в нос всем знакомым.

– Он даже не смотрит на меня, – сказала Люсиль. – Считает меня ребенком. Он понятия не имеет, что я здесь сижу.

– Спорим, имеет. Загляни-ка туда. – Адель махнула рукой в направлении закрытой двери гостиной. – А потом мне расскажешь. Только ты струсишь.

– Я же не могу войти просто так!

– Почему? Если они сидят и мирно беседуют, им-то что за дело. Если нет – еще лучше!

– А почему бы тебе самой туда не войти?

Адель воззрилась на нее, как на дурочку:

– У тебя лучше получится изобразить невинность.

С этим Люсиль была согласна, к тому же ей бросили вызов. Адель смотрела, как она идет к двери, бесшумно ступая по ковру атласными туфельками. Перед ее мысленным взором возникло странное тонкое лицо Камиля. Если ему не суждено принести нам погибель, думала она, я разобью свой хрустальный шар и займусь вязанием.

Камиль был пунктуален, пришел в два, как и было велено. Сразу переходя в наступление, она спросила, неужели ему больше нечем занять свои вечера? Он не счел нужным ответить, но понял, куда дует ветер.

Аннетта решила предстать перед ним в амплуа, которую ее друзья именовали «восхитительная женщина». Это означало, что она будет порхать по комнате, очаровательно улыбаясь.

– Итак, – промолвила она, – по правилам вы играть не желаете. Рассказываете про нас всем и каждому.

– Было бы что рассказывать, – заметил Камиль, взъерошив волосы.

– Клод скоро обо всем узнает.

– Если будет о чем узнавать. – Он задумчиво разглядывал потолок. – Как поживает Клод?

– Злится, – рассеянно ответила Аннетта. – Трясется от злости. Он вложил много денег в аферу с водой братьев Перье, а граф Мирабо написал против них памфлет и обрушил акции.

– Он думал об общественном благе. Я восхищаюсь Мирабо.

– Не сомневаюсь. Обанкротить человека, ославить его… ах, зачем вы меня отвлекаете, Камиль.

– Я думал, вам нравится, когда вас отвлекают, – сказал он серьезно.

Она держалась от него на безопасном расстоянии, для верности следя, чтобы между ним оставался столик.

– Это должно прекратиться, – заявила она. – Вам больше нельзя сюда приходить. Люди болтают, строят догадки. Господь свидетель, я устала. Что заставляет вас думать, будто я пожертвую счастливым браком ради тайной интрижки?

– Я просто знаю.

– Полагаете, я от вас без ума? Ваше самомнение…

– Аннетта, давайте сбежим. Сегодня же вечером.

Она почти сказала: ладно, давайте.

Камиль встал, словно и впрямь был готов помочь ей со сборами в дорогу. Она перестала расхаживать по комнате и остановилась напротив него. Затем посмотрела ему в лицо, одной рукой рассеянно поправляя юбку, другой коснулась его плеча.

Камиль шагнул к ней и положил руки ей на талию. Их тела соприкоснулись. Его сердце колотилось как бешеное. С таким сердцем, подумала она, долго ему не протянуть. Всего мгновение она смотрела Камилю в глаза, затем их губы несмело соединились. Прошло еще несколько секунд. Аннетта запустила пальцы в волосы на затылке любовника и притянула его голову к себе.

Сзади раздался хриплый возглас:

– Так, значит, это правда! Как выражается Адель, в грубом техническом смысле.

Аннетта отпрянула в сторону. Кровь отлила от лица. Камиль разглядывал ее дочь скорее с интересом, нежели с удивлением, однако и он слегка покраснел. Несомненно, Люсиль потрясло увиденное, ее голос срывался, она не могла двинуться с места.

– Не подумай, Люсиль, в этом не было ничего грязного, – сказал Камиль. – Одна печаль.

Люсиль развернулась и выскочила из гостиной. Аннетта выдохнула. Еще несколько минут, думала она, и кто знает, чем бы все кончилось. Я нелепая, глупая, ненормальная женщина.

– А теперь, – проговорила она, – убирайтесь прочь из моего дома, Камиль. И если посмеете приблизиться ко мне хотя бы на милю, я вызову полицию.

Камиль выглядел слегка испуганным. Он медленно попятился к двери, словно перед особой королевской крови. Ей хотелось крикнуть: и что ты теперь будешь делать? Но, как и он, Аннетта была охвачена предчувствием грядущей беды.

– Это ваше самое большое безумство? – спросил Камиля д’Антон. – Или нам ждать чего похлеще?

Он и сам не понимал, как стал доверенным лицом Камиля. То, чем тот с ним делится, всегда было похоже на выдумку, опасно и немного – он смакует словцо – аморально.

– Вы же сами мне признавались, – сказал Камиль, – что, положив глаз на Габриэль, решили прежде умаслить ее мать. Не отпирайтесь, все видели, как вы бахвалились по-итальянски и вращали глазами, изображая южный темперамент.

– Но так делают все! Это безвредная и необходимая условность, она и близко не сравнится с тем, что замыслили вы. Насколько я понимаю, вы задумали переметнуться к дочери, чтобы затем подкатиться к матери?

– Не знаю, что значит «переметнуться», – сказал Камиль. – Я думаю, лучше будет, если я на ней женюсь. Войду в семью. Аннетта не сдаст зятя полиции.

– А вас стоило бы взять под стражу, – смиренно заметил д’Антон. – Посадить под замок. – И он покачал головой.

На следующий день Люсиль получила письмо. Она никогда не узнала, как его доставили – письмо пришло из кухни. Должно быть, его передали кому-то из слуг. Письмо следовало отдать мадам, но молоденькая служанка не придумала ничего лучше, чем вручить письмо адресату.

Прочтя письмо, Люсиль перевернула и разгладила страницы. И снова прочла. Затем сложила и сунула письмо в том пасторальных стишков, но тут же испугалась, что оно затеряется, вытащила и вложила в «Персидские письма» Монтескье. Письмо казалось ей таким удивительным, словно и впрямь пришло из Персии.

Поставив книгу на полку, она поняла, что непременно снова должна взять его в руки. Почувствовать бумагу на ощупь, увидеть витиеватые черные строчки, пробежать глазами по фразам – Камиль писал превосходно, просто чудесно. От некоторых оборотов у нее перехватывало дыхание. Казалось, фразы воспаряют над бумагой, абзацы задерживают и рассеивают свет: каждое слово словно нанизано на нить, и каждое слово – бриллиант.

О господи. Она со стыдом вспомнила свой дневник. И я воображала, будто пишу прозу…

Люсиль пыталась заставить себя не думать о содержании письма. Ей не верилось, что письмо адресовано ей, хотя здравый смысл подсказывал, что ошибки быть не может.

Это она – ее душа, ее лицо, ее тело вдохновили эту чудесную прозу. Ты не можешь видеть свою душу со стороны, с телом и лицом ничуть не лучше. Зеркала висят высоко, наверняка отец давал указания, как их развешивать. В зеркалах она видела только свою, словно отрезанную от туловища, голову, а чтобы разглядеть шею, приходилось вставать на цыпочки. Люсиль знала, что весьма миловидна. Они с Адель были очаровательны, из тех дочерей, на которых отцы не надышатся. Все изменилось в прошлом году.

Люсиль знала, что множеству женщин красота стоит усилий, красота неотделима от усидчивости и изобретательности. Красота требует искусства и преданности, своеобразной честности и несуетности, так что, не будучи добродетелью, вполне может почитаться достоинством.

Однако она никогда не стремилась к обладанию этим достоинством.

Порой ее раздражало это новое качество, как иных людей раздражает собственная леность или привычка грызть ногти. Она предпочла бы поработать над собой, но ей этого не требовалось. Люсиль чувствовала, что отдаляется от остальных людей, перемещаясь в мир, где ее оценивают по тому, на что она не в силах повлиять. Приятельница ее матери заметила (как обычно, Люсиль подслушивала): «Девушки, которые так выглядят в ее возрасте, обычно увядают к двадцати пяти». Люсиль не могла представить себя двадцатипятилетней. Ей было шестнадцать; красота, неоспоримая, как родимое пятно.

Цвет ее кожи был нежен, как у женщины в башне из слоновой кости, поэтому Аннетта убедила дочь пудрить темные волосы и подкалывать ленты и цветы вверх, чтобы подчеркнуть безукоризненный овал лица. Хорошо, что ее темные глаза нельзя было вытащить и вставить на их место голубые фарфоровые. Иначе Аннетта так бы и сделала, ей бы хотелось, чтобы на нее смотрело такое же кукольное личико, как ее собственное. Люсиль не раз воображала себя фарфоровой куклой из материнского детства, стоящей на высокой полке, облаченной в шелка: куклой, слишком хрупкой, чтобы доверить ее грубым и невоспитанным современным детям.

В основном ее жизнь была скучной. Люсиль помнила времена, когда самой большой радостью в жизни был пикник, поездка в деревню, лодочная прогулка жарким летним полднем. Когда нет уроков, привычный распорядок нарушен и забываешь, какой нынче день недели. Она предвкушала пикник с возбуждением, почти с благоговением, вскакивала ни свет ни заря – убедиться, что погода не подведет. Эти несколько часов, когда жизнь состоит из одних удовольствий и ты думаешь: вот оно, счастье. Потом тебе остается лишь втайне тосковать об этих удивительных часах. А когда вечером, усталая, возвращаешься домой и жизнь входит в прежнюю колею, ты говоришь себе: «На прошлой неделе, в деревне, я была счастлива».

С годами Люсиль переросла воскресные пикники. Река никогда не менялась, а если шел дождь и приходилось сидеть под крышей, это уже не казалось ей трагедией. После детства (после того, как она сказала себе, что ее детство кончилось) воображаемые события стали для нее куда увлекательнее того, что происходило в доме Дюплесси. А когда воображение покидало ее, Люсиль вяло бродила по комнатам и в голове теснились дурные мысли. Она радовалась, когда приходило время ложиться, и неохотно вставала по утрам. Такой была ее жизнь. Люсиль откладывала в сторону дневник, ужасаясь пустоте своих дней и бессмысленности будущего.

Или схватить перо: Анна Люсиль Филиппа, Анна Люсиль. Как огорчительно, что я это пишу, как огорчительно, что столь утонченная и образованная девушка не может найти ничего лучшего – ее не прельщают ни музицирование, ни вышивка, ни бодрящие вечерние прогулки, – чем мысли о смерти, болезненные выспренные фантазии, кровавые желания, образы, о Господи, веревок, кинжалов и любовника ее матери с его неживой бледностью и чувственными синюшными губами. Анна Люсиль. Анна Люсиль Дюплесси. Измени имя, не форму, измени к худшему, и пусть будет хуже, зато веселее. Люсиль не обманывала себя, она улыбалась, запрокинув голову и демонстрируя тонкую белую шею, которая, как надеялась мать, разобьет сердца ее поклонников.

Вчера Адель завела этот странный разговор. Затем Люсиль вошла в гостиную и увидела, как ее мать просовывает язык между губами своего любовника, запускает пальцы в его волосы, раскрасневшись, трепеща всем телом в его тонких изящных руках. Люсиль помнила эти руки, помнила, как указательный палец Камиля касался бумаги, касался ее букв: Люсиль, детка, тут творительный падеж, и я боюсь, у Юлия Цезаря и в мыслях не было того, что предполагает твой перевод.

Сегодня любовник ее матери предложил ей руку и сердце. Когда что-то – благословенное, пусть и невозможное событие – выдергивает нас из рутины будней, тогда, воскликнула она, все меняется в одночасье.

Клод:

– Разумеется, это мое последнее слово. Надеюсь, у нее хватит здравого смысла смириться с моим решением. Не понимаю, что за блажь на него нашла. А ты, Аннетта? Раньше надо было делать предложение. Признаюсь, при первом знакомстве он произвел на меня хорошее впечатление. Он весьма умен, но что проку в уме, если нет понятия о морали? Кому нужен его ум? И у него своеобразная репутация… нет, нет и нет. И слышать об этом не желаю.

– Ты прав, – согласилась Аннетта.

– Честно говоря, удивлен, как у него хватило наглости.

– И я удивлена.

Клод рассуждал, не отослать ли Люсиль к родственникам, но тогда люди, которым только дай волю посплетничать, скажут, что она совершила нечто предосудительное.

– А что, если…

– Если? – отозвалась Аннетта.

– Если я познакомлю ее с несколькими достойными молодыми людьми?

– Шестнадцать рановато для замужества. Она и так уже много о себе воображает. Но делай как знаешь, Клод. Ты глава семьи, ты ее отец.

Аннетта послала за дочерью, предварительно приняв для храбрости большую порцию коньяка.

– Письмо.

Аннетта прищелкнула пальцами.

– Я его с собой не ношу.

– И где же оно?

– В «Персидских письмах».

Аннетту охватила неуместная веселость.

– Возможно, тебе следовало вложить его в мой том «Опасных связей».

– Не знала, что он у тебя есть. Дашь почитать?

– Разумеется, не дам. Хотя я могу последовать совету из предисловия и отдать тебе эту книгу в день твоего замужества. Когда спустя какое-то время мы с твоим отцом найдем тебе мужа.

Люсиль промолчала. Как успешно она скрывает – с помощью всего лишь чуточки коньяка, – какой унизительный удар нанесен ее гордости. Почти хотелось ее с этим поздравить.

– Он приходил к твоему отцу, – сказала Аннетта. – Сказал, что написал тебе. Ты его больше никогда не увидишь. Если придут еще письма, немедленно отдай их мне.

– И он с этим согласился?

– Какая разница.

– А отцу не пришло в голову спросить меня?

– С какой стати? Ты еще ребенок.

– Я могла бы кое-что ему рассказать. О том, что видела собственными глазами.

Аннетта печально улыбнулась:

– А ты жестока, дорогая моя, не находишь?

– Это справедливый обмен. – У Люсиль перехватило дыхание. Новые отношения с матерью так пугали ее, что она еле смела говорить. – Ты дашь мне время подумать. Это все, о чем я прошу.

– И взамен ты предлагаешь мне твое младенческое молчание? Как ты думаешь, Люсиль, что ты в действительности знаешь?

– Прежде всего, я никогда не видела, чтобы отец так тебя целовал. Я никогда не видела, чтобы кто-нибудь кого-нибудь так целовал. Должно быть, это доставило тебе удовольствие.

– Кажется, это доставило удовольствие тебе. – Аннетта встала с кресла, пересекла комнату, подойдя к вазе с оранжерейными цветами, выдернула их из вазы и принялась снова расставлять по одному. – Придется отправить тебя в монастырь, – сказала она. – Еще есть время завершить твое образование.

– Рано или поздно ты меня оттуда заберешь.

– Но пока ты будешь распевать хоралы, тебе будет недосуг шпионить и манипулировать людьми. – Аннетта невесело рассмеялась. – Полагаю, пока ты не вошла в гостиную, ты считала меня умудренной и правильной? Думала, я никогда не ошибаюсь?

– Нет, до того как я вошла в гостиную, я думала, какая же у тебя скучная жизнь.

– Я попросила бы тебя выбросить из головы все, что случилось в последние дни. – Аннетта замолчала, сжав розу в ладонях. – Но куда там, ты упряма, тщеславна и будешь до последнего цепляться за то, что напрасно считаешь своим преимуществом.

– Я за тобой не шпионила. – Люсиль было крайне важно прояснить этот момент. – Адель подговорила меня войти в гостиную. А если я и впрямь хочу за него выйти?

– Забудь об этом, не думай, – ответила мать. Белый, как снег, цветок упал на ковер.

– Не думать? Человеческому разуму нет преград.

Люсиль подняла с пола розу с длинным стеблем, подала матери, слизнула с пальца капельку крови. Могу думать, могу не думать. В любом случае это письмо не последнее. Она не станет прятать письма в томе Монтескье, а будет хранить их в труде Мабли 1768 года «Сомнения о естественном порядке человеческих обществ». Которые, как ей казалось, внезапно обрели вес.

Глава 3

Максимилиан, жизнь и времена

(1787)

Журнал «Французский Меркурий», июнь 1783 года: «Мсье де Робеспьер, молодой адвокат выдающихся способностей, проявил при ведении этого высоконаучного дела красноречие и эрудицию, свидетельствующие о его несомненных талантах».

Я вижу тернии средь роз,

В букетах, что приносишь ты…

Максимилиан де Робеспьер. Стихотворения

Он так долго таскал с собой эту вырезку, что она успела пожелтеть. Максимилиан размышлял, как бы ее сохранить, но лист успел замахриться по краям. Он выучил заметку наизусть, но, если повторять ее по памяти, скажут: ты сам ее сочинил, а если держишь вырезку в руке, можешь не сомневаться – это мнение другого человека, это написано парижским журналистом и напечатано в типографии. И никто не скажет, что ты это выдумал.

В журнале напечатали довольно пространный отчет об этом судебном деле, несомненно представляющем общественный интерес. Мсье де Виссери из Сент-Омера приобрел молниеотвод. За установкой наблюдала хмурая толпа местных невежд, а когда работы были завершены, толпа повалила к мэрии, где объявила, что эта штуковина привлекает молнии и ее следует немедленно убрать. Зачем мсье де Виссери привлекать молнии? Он точно сговорился с дьяволом.

Имеет ли право гражданин устанавливать молниеотвод? Обиженный домовладелец посоветовался с мэтром де Бюиссаром, ведущим адвокатом местной коллегии, человеком с сильной научной жилкой. В те времена Максимилиан с ним приятельствовал. Его коллега пришел в сильнейшее возбуждение: «Поймите, тут дело в принципе. Есть те, кто пытается остановить прогресс и замедлить распространение научных знаний, но мы, люди просвещенные, не должны с таким мириться. Не хотите ли принять участие в деле и написать для меня несколько писем? Не обратиться ли нам к Бенджамину Франклину?»

Предложения, советы, научные комментарии хлынули как из ведра. Бумаги валялись по всему дому. «Этот Марат, – сказал де Бюиссар, – спасибо ему, что проявил к делу живой интерес, но нам не следует напирать на его гипотезу. Я слышал, в академии его не жалуют». Когда наконец дело представили городскому совету, де Бюиссар стоял в сторонке, позволив отдуваться де Робеспьеру. Берясь за это дело, старый адвокат не предполагал, какого напряжения сил оно потребует. Напротив, его молодой коллега как будто и не ощущал никакого напряжения – де Бюиссар объяснял это возрастом.

После победы они устроили праздничный ужин. Приходили письма с благодарностями – сказать, что их завалили поздравлениями, было бы преувеличением, однако дело не прошло незамеченным. Робеспьер сохранил все бумаги, пространное свидетельство доктора Марата, собственную заключительную речь с внесенными в последний момент правками на полях. И спустя месяцы его тетушки могли вытащить газету и предъявить гостям: «Вы читали о молниеотводе, который наш Максимилиан защитил с таким блеском?»

Макс спокойный, мягкий и уживчивый молодой человек, изящно сложен, у него большие светлые глаза изменчивого сине-зеленого цвета. Он улыбчив, бледнокож, опрятно одет, и одежда сидит на нем превосходно. Его каштановые волосы неизменно причесаны и напудрены. В былые времена он не мог позволить себе уделять много внимания внешнему виду, теперь забота о внешности – единственная роскошь, которую он себе позволяет.

Его распорядок продуман до мелочей. Встает в шесть, корпит над бумагами до восьми. В восемь приходит цирюльник. Затем легкий завтрак: свежий хлеб и чашка молока. К десяти он обычно в суде. После заседания пытается ускользнуть от коллег и возвращается домой как можно раньше. Его желудок еще возмущен после утренних волнений, он перекусывает фруктами, выпивает чашку кофе и немного изрядно разбавленного красного вина. Как могут коллеги после утренних перепалок выскакивать из суда с криками, хлопая друг друга по спине? А затем расходиться по домам, чтобы накачиваться вином, закусывая ломтями красного мяса? Это не для него.

После перекуса, и в дождь, и в жару, он отправляется на прогулку, потому что его псу Бруну давно пора побегать по полям и оврагам. Он позволяет собаке тащить себя по улицам, лесам и лугам. Возвращаются они уже не в столь респектабельном виде. Сестра Шарлотта говорит ему: «Только не вздумай брать с собой этого грязного пса».

Брун плюхается на пол под хозяйской дверью. Робеспьер закрывает дверь и работает до семи или девяти. Порой дольше, если завтра ждет крупное дело. Наконец, убрав бумаги, он может пожевать перо и сочинить несколько строк для следующего заседания местного литературного общества. Он признаёт, что это не поэзия, а искусно состряпанные безделушки. Порой совершеннейшая ерунда вроде «Оды к пирогу с вареньем».

Он много читает. Раз в неделю посещает заседание Аррасской академии. Предполагается, что члены общества обсуждают историю, литературу, науку и текущие события. Несомненно, некоторое время они уделяют всему вышеперечисленному, но также обмениваются сплетнями, устраивают браки и затевают склоки.

В свободные вечера он пишет письма. Часто Шарлотта просит его проверить счета, тетушки обижаются, если он не навещает их хотя бы раз в неделю. С недавних пор они разъехались, поэтому теперь в неделю у него выпадают еще два вечера.

С тех пор как он новоиспеченным адвокатом с весьма скромными запросами вернулся из Парижа в Аррас, многое изменилось. В 1776 году, когда шла американская Война за независимость, тетушка Элали, к всеобщему изумлению, объявила, что выходит замуж. У нас появилась надежда, рассуждали приходские старые девы. Тетушка Генриетта решила, что Элали выжила из ума: Робер Дезорти был вдовцом с детьми, включая Анаис, девицу на выданье. Но не прошло и шести месяцев, как притворный гнев тетушки Генриетты уступил место тайным вздохам, неприличному хихиканью и двусмысленным намекам. На следующий год она вышла за Габриэля дю Рю, беспокойного крикуна пятидесяти трех лет от роду. Максимилиан был рад, что новость застала его в Париже и он не смог приехать.

Для крестницы тетушки Генриетты не было ни свадьбы, ни торжества. Сестра Максимилиана (тоже Генриетта) никогда не отличалась крепким здоровьем. Она задыхалась, плохо ела, одна из тех непостижимых девиц, на которых все орут и которые носа не высовывают из книжек. Однажды утром – он узнал об этом через неделю – ее нашли на подушке, пропитанной кровью. У Генриетты случилось кровотечение, пока этажом ниже тетушки с Шарлоттой играли в карты. Когда они ужинали, ее сердце остановилось. Генриетте было девятнадцать. Максимилиан любил ее и надеялся, что они подружатся.

Через два года после неожиданных свадеб умер дедушка, оставив пивоварню дяде Огюстену Карро, а наследство разделив между выжившими внуками: Максимилианом, Шарлоттой и Огюстеном.

С одобрения аббата юный Огюстен получил стипендию старшего брата в лицее Людовика Великого. Огюстен превратился в симпатичного, ничем не примечательного подростка, был усерден, но способностями не блистал. Максимилиан тревожился, сумеет ли брат соответствовать высоким требованиям лицея. Он всегда знал, что при их происхождении рассчитывать можно только на свои мозги, и надеялся, что и Огюстен это понимает.

Вернувшись в Аррас, он поселился у тети Генриетты и ее шумного мужа. Не прошло и недели, как тот напомнил Максимилиану про его долг. Точнее, деньги задолжал его отец Франсуа – тете Генриетте, тете Элали, дедушке Карро, – Максимилиан не решался спросить, сколько именно. Его часть дедова наследства пошла на уплату долгов Франсуа. Почему родные так себя повели? Какая бестактность, какая алчность. Могли бы дать ему год отсрочки, пока он не заработает немного денег. Он заплатил, не споря, и съехал, испытывая неловкость по отношению к тете Генриетте.

Будь они должны ему, он не стал бы требовать денег – ни через год, никогда. Все только и говорили о Франсуа: Франсуа то, Франсуа се, твой отец в твои годы делал то и это. Бога ради, думал он, я не мой отец. Потом из лицея вернулся неожиданно повзрослевший Огюстен. Он был несдержан на язык, бездельничал и волочился за женщинами; впрочем, без особого успеха. Тетушки не без восхищения перешептывались: «Вылитый отец».

А вскоре из монастырской школы вернулась Шарлотта. И они стали жить вместе в доме на улице Раппортер: Максимилиан зарабатывал, Огюстен бездельничал, Шарлотта вела хозяйство, отпуская колкие замечания относительно обоих братьев.

Приезжая на каникулы во время учебы в лицее Людовика Великого, Максимилиан никогда не пренебрегал светскими обязанностями – навещал епископа, аббата и школьных учителей, чтобы поведать им о своих успехах. Не то чтобы он наслаждался их обществом, но он понимал, что в будущем ему пригодится их покровительство. И по возвращении домой его усилия были вознаграждены. Пусть семья была о нем невысокого мнения, в городе думали иначе. Его пригласили стать членом Аррасской коллегии адвокатов и приняли там как родного. Ибо, разумеется, он совершенно не походил на отца, да и жизнь не стояла на месте. Максимилиан был рассудителен, опрятен, педантичен и, несомненно, оправдал доверие города, аббата и уважаемых родственников, которые его вырастили.

Если бы еще этот невозможный дю Рю перестал поминать былое… Если бы Максимилиана не тошнило от некоторых разговоров, намеков и мыслей. Словно ты совершил преступление. В конце концов, ты не преступник, ты судья.

За первый год он провел пятнадцать дел – в среднем больше, чем местные адвокаты. Он приводил документы в порядок за неделю до процесса, но перед первым слушанием мог засидеться за письменным столом до полуночи, а то и до рассвета. Мог отринуть все, что успел сделать раньше, заново исследовать факты, повторно выстроить защиту от начала до конца. Его мозг напоминал сундук скряги: если внутрь что-то попадало, то оседало там навсегда. Он знал, что коллеги его опасаются, но что он мог с этим поделать? Пусть знают, он не успокоится, пока не станет очень хорошим адвокатом.

Он начал советовать своим клиентам пойти на мировое соглашение, не доводя дело до суда. Это было не выгодно ни ему, ни адвокату противной стороны, но сберегало клиентам время и деньги. «Другие не так разборчивы», – говорил Огюстен.

Спустя четыре месяца практики его по совместительству назначили судьей. Это было честью, особенно в столь молодом возрасте, но Максимилиан сразу почуял недоброе. В первые недели на новом посту он, не стесняясь, говорил о недостатках, которые замечал, и мэтр Либорель, который поручился за него при вступлении в адвокатскую коллегию, решил, что его протеже совершил ряд оплошностей. Мэтр говорил ему (как говорили все): «Разумеется, реформы назрели, но здесь, в Артуа, мы предпочитаем не торопить события». Так начались недоразумения. Бог свидетель, он не хотел задевать ничьих чувств, но, кажется, преуспел в этом. Так было ли новое назначение признанием его заслуг? Или подкупом, взяткой, способом смягчить его судебные решения? Возможно, оно было наградой, одолжением или даже своего рода компенсацией… компенсацией за еще не причиненный ущерб?

Наконец этот день настал: день, в который ему предстояло вынести приговор. Он сидел перед открытыми ставнями, глядя, как ночь растекается по небу. Кто-то поставил поднос с ужином поверх бумаг. Он встал и закрыл дверь. К еде не притронулся. Ждал, когда она превратится в труху у него перед глазами, смотрел на зеленую кожицу яблока, словно она давно сгнила.

Можно умереть так, как умерла его мать, когда о твоей смерти предпочитают не вспоминать. Однако он помнил ее лицо, когда она сидела в кровати, опершись спиной на валик в ожидании, когда ее зарежут, помнил, как служанка сказала, что теперь простыни придется сжечь. Или так, как умерла Генриетта: в одиночестве, когда твоя кровь внезапно хлынет на белую наволочку, не в силах сдвинуться с места, не в силах позвать на помощь, оцепенев от ужаса, – пока этажом ниже люди болтают и угощаются пирожными. Можно умереть, как дедушка Карро: немощным, парализованным, вызывающим отвращение: умереть, тревожась о завещании, поучая помощника, сколько надо выдерживать древесину для бочонков, временами переключаясь на родных, отчитывая их за проступки, совершенные тридцать лет назад, браня дорогую умершую дочь за неприлично раздутый живот. Дедушка Карро был не виноват – виновата старость. Однако Максимилиан не мог вообразить себя старым, не мог представить, как будет стареть.

А если тебя вешают? Ему не хотелось об этом думать. Смерть в петле может длиться до получаса.

Максимилиан решил помолиться: несколько молитв, чтобы привести мысли в порядок. Однако скользящие между пальцами четки напоминали о веревке, и он осторожно уронил их на пол, продолжая считать: «Pater noster, qui es in coeli, Ave Maria, Ave Maria» и благочестивое дополнение: «Gloria Patri, et Filio, et Spiritui Sancto, Amen»[6]. Священные слоги сливались, образуя абсурдные слова, выворачиваясь наизнанку, обессмысливаясь. Да был ли в них смысл? Господь не собирался им руководить. Не собирался ему помогать. В такого Бога он не верил. Я не атеист, говорил он себе, просто повзрослел.

Рассвет. Максимилиан услышал цокот копыт под окном, кожаный скрип упряжи, фырканье лошади, везущей повозку с овощами для тех, кто доживет до обеда. Священники протирали сосуды для ранней мессы, а слуги внизу вставали, умывались, кипятили воду и разжигали очаг. В лицее Людовика Великого уже начался первый урок. Где они теперь, его одноклассники? Где Луи Сюло? С привычным сарказмом торит свой путь в жизни. Где Фрерон? Прокладывает путь в обществе. А Камиль еще спит в темном сердце города; спит, не задумываясь о своей, вероятно, проклятой душе, невидимой под мышцами и костями.

Под дверью заскулил Брун. Мимо прошла Шарлотта, велев псу убираться. Брун недовольно затрусил вниз по лестнице.

Максимилиан открыл дверь, впуская цирюльника. Тот взглянул в лицо своему постоянному и весьма любезному клиенту и решил, что сегодня лучше рта не открывать. Часы тикали, неуклонно и без сожалений продвигаясь к десяти.

В последнее мгновение до Максимилиана дошло, что ему вовсе не обязательно идти в суд. Он может просто остаться дома, заявив, что сегодня не придет. Его подождут минут десять, отправят секретаря на улицу, глянуть, не идет ли, затем напишут ему, и он ответит, что сегодня его не будет.

Его же не потащат силком? Не станут силой выбивать из него приговор?

Но ведь это же закон, устало подумал Максимилиан, и если он не способен исполнять закон, ему следует подать в отставку. Следовало подать в отставку еще вчера.

Три пополудни, последствия. Его тошнит. Прямо здесь, на обочине дороги. Он сгибается. Пот катится по спине. Он падает на колени, его выворачивает наизнанку. Глаза застилает туман, горло саднит. Но желудок пуст – Максимилиан не ел уже сутки.

Он протягивает руку, встает с колен и поправляет одежду. Вот бы кто-нибудь подхватил его под локоть, помог справиться с дрожью! Но когда тебе плохо, рядом обычно никого не бывает.

Со стороны – если бы кто-нибудь наблюдал его со стороны – видно, что он спотыкается, что его мотает из стороны в сторону. Он пытается выровнять шаг, однако ноги не слушаются. Презренное тело решило преподать ему урок: будь честен перед собой.

Это Максимилиан де Робеспьер, адвокат, неженатый, привлекательный молодой человек, у которого впереди вся жизнь. Сегодня вопреки своим самым глубоким убеждениям он приговорил преступника к смерти. А теперь за это расплачивается.

Человек способен все пережить, и он преодолевает себя. Даже в Аррасе можно найти если не друзей, то союзников. Жозеф Фуше учился в коллеже ораторианцев, собирался стать священником, но перерос это желание. Он преподавал физику и интересовался всеми научными новшествами. Шарлотта часто приглашала его на обед. Вероятно, он собирался сделать ей предложение, – кажется, они неплохо спелись. Про себя Макс удивлялся: неужели девушкам может нравиться Фуше с его тонюсенькими ножками и глазами почти без ресниц? Впрочем, кто их знает? Это ему не нравился Фуше, а Шарлотте виднее, с кем строить жизнь.

Был еще некий Лазар Карно, инженер, гарнизонный капитан. Старше Максимилиана, замкнутый, страдающий из-за того, что, будучи человеком незнатным, не мог рассчитывать на продвижение по службе. Карно за компанию ходил с ним на заседания Академии и, пока там обсуждали сонеты, думал о математических формулах. Временами он разражался тирадой о плачевном состоянии армии, вызывая переглядывания и смешки.

Слушал его только немного опешивший Максимилиан, ничего не смысливший в военных материях.

Когда в Академию впервые выбрали даму, мадемуазель де Кералио, он произнес речь в ее честь, посвященную талантам женщин, их роли в литературе и искусстве, после которой она спросила, почему бы ему не называть ее Луизой? Она писала романы – тысячи слов в неделю. Он завидовал такой легкости. «А теперь послушайте, – говорила она, – и скажите, что вы об этом думаете».

Он не сказал, что думает, ведь авторы так обидчивы. Луиза была миловидна. Чернила никогда не оттирались с ее пальчиков до конца.

– Я отправляюсь в Париж, – заявила она однажды, – при всем уважении к вам я не могу больше прозябать в этом болоте. – Она постучала по стопке рукописей у спинки кресла. – О мрачный и непостижимый Максимилиан де Робеспьер, почему бы вам тоже не поехать в Париж? Будем убивать вечера, шляясь по пикникам. Будем давать повод для слухов.

Луиза принадлежала к настоящей знати.

– Тут даже не о чем думать, – сказали тетушки. – Бедняжка Максимилиан.

– Из простых она или из благородных, – заметила Шарлотта, – эта девчонка шлюха. Вообразите, хочет, чтобы мой брат ни с того ни с сего сорвался с места и поехал в Париж.

Действительно, только вообразите. Луиза собрала вещи и укатила в будущее, а у него осталось смутное ощущение пропущенного перекрестка, развилки на дороге, о которой вспоминаешь потом, когда окончательно собьешься с пути.

Оставалась Анаис, падчерица тети Элали. Обе тетушки выделяли ее среди остальных кандидаток. У Анаис хорошие манеры, говорили они.

В один прекрасный день мать одного бедного канатчика возникла у его порога с рассказом о сыне, которого посадили в тюрьму, потому что бенедиктинцы из Аншенского аббатства обвинили его в воровстве. Она уверяла, что обвинение ложно, что эконом аббатства Дом Броньяр нечист на руку, к тому же пытался заманить в постель сестру канатчика, и бедная девушка была такая не одна.

Все ясно, сказал он, успокойтесь. Присядьте. И давайте сначала.

У него становилось все больше таких клиентов. Обычных мужчин – а еще чаще женщин, – чьи права были ущемлены. Разумеется, о гонораре речи не шло.

История канатчика выглядела слишком жуткой для правды. Тем не менее он сказал: разберемся. Не прошло и месяца, как эконом был под следствием, а канатчик предъявлял иск к монастырю. Как думаете, кого наняли бенедиктинцы? Мэтра Либореля, его давнего поручителя. Максимилиан заявил: когда на кону правда, благодарность его не остановит.

Пустые слова эхом прокатились по Аррасу. Город разделился, и большинство заслуженных адвокатов встали на сторону Либореля. Борьба была грязной, и, разумеется, в конце монахи сделали именно то, что Максимилиан предсказывал с самого начала: предложили канатчику столько денег, сколько ему не заработать и за несколько лет, лишь бы отказался от иска и убрался восвояси.

Неудивительно, что после этого процесса для него все переменилось. Он не мог забыть, как дружно все на него набросились, как в газетах обзывали его антиклерикалом. Его? Протеже аббата? Епископского золотого мальчика? Что ж, превосходно. Если они видят его таким, он больше не намерен облегчать им жизнь, никому не нужны его обходительность и отзывчивость. Этот постоянный зуд – пытаться быть хорошим для всех – ни к чему доброму не приводит.

Аррасская академия избрала его председателем, но он успел утомить всех разглагольствованиями о правах незаконнорожденных. Можно подумать, во вселенной нет других тем, жаловался один из членов Академии.

«Если бы твои родители вели себя подобающим образом, – говорил ему дедушка Карро, – ты никогда бы не появился на свет».

Изучая конторские книги, Шарлотта замечала, что его совесть с каждым месяцем обходится им все дороже.

– Разумеется, – сказал он. – А чего ты ожидала?

Каждые несколько недель она наносила ему просчитанные удары, доказывая, что он ничего не смыслит в хозяйстве.

– Это жилище, – говорила Шарлотта, – даже нельзя назвать домом. У нас никогда не было дома. Бывают дни, когда ты так занят, что из тебя слова не вытянешь. Словно меня здесь нет. Я хорошая хозяйка, но ты ни разу не оценил моих стараний. Я отлично готовлю, но ты равнодушен к еде. Я приглашаю гостей, но, когда мы сдаем карты или собираемся что-нибудь обсудить, ты удаляешься в угол и начинаешь делать пометки на полях книг.

Он ждал, когда ее гнев утихнет. В те дни гнев был ее естественным состоянием. Фуше предложил Шарлотте руку и сердце – или что там он ей предложил, – а после оставил несолоно хлебавши, выставив дурой. Максимилиан гадал, не следует ли вмешаться, но его убедили, что от такого человека нужно держаться подальше.

– Прости, – сказал он, – я постараюсь быть более общительным. Просто у меня много работы.

– А тебе за нее платят?

Шарлотта уверяла, что в городе у него репутация бессребреника и добряка, что его удивляло – сам он считал себя хитроумным и бескомпромиссным. Она обвиняла его в том, что он пренебрегает людьми, которые могут помочь ему в карьере; пришлось снова объяснять ей, почему он не может принять их помощь, в чем состоят его обязанности и к чему он призван. С меня хватит, заявила Шарлотта. В конце концов, счета нужно оплачивать. На столе должна стоять еда.

Шарлотта станет заговаривать об этом снова и снова. Так недолго довести себя до истерических припадков. Наконец всплывет то, что действительно ее тревожит:

– Ты женишься на Анаис. А когда ты на ней женишься, ты выгонишь меня из дома.

Теперь в суде он произносил то, что люди называли «политическими речами». Почему нет? Всё на свете есть политика. Система прогнила. Правосудие продажно.

30 июня 1787 года.

Постановить, что речи, которые подвергают сомнению авторитет суда и закона, являясь оскорбительными для судей, и опубликованные за подписью «Де Робеспьер, судебный адвокат», должны быть изъяты. Декрет следует объявить в городе Аррасе.

Постановление мировых судей, Бетюн

Время от времени тонкий лучик света рассеивал кромешную тьму. Однажды, когда он выходил из суда, молодой адвокат по фамилии Эрманн подошел к нему и сказал:

– Знаете, де Робеспьер, я начинаю думать, что вы правы.

– В чем?

Молодой человек удивился вопросу.

– Во всем!

Он написал эссе для Академии Меца:

Главная движущая сила государства есть добродетель, любовь к закону и стране; из этого следует, что все личные интересы и отношения должны отступить перед всеобщим благом… Каждый гражданин обладает частицей высшей власти… и поэтому не вправе оправдывать даже лучшего друга, если безопасность государства требует его наказать.

Написав это, он отложил перо, перечитал и подумал: все это хорошо, легко мне говорить, ведь у меня нет лучшего друга. А впрочем, почему нет? У меня есть Камиль.

Он отыскал его последнее письмо. Довольно путаное, написанное по-гречески, какие-то шашни с замужней женщиной. Обращаясь к мертвому языку, Камиль прятал от себя свое смущение и горечь. Заставляя адресата переводить, он словно говорил: поверь, для меня моя жизнь не более чем изысканное развлечение, нечто, существующее, лишь когда оно описано и отправлено по почте. Макс прикрыл письмо ладонями. Как бы я хотел, чтобы твоя жизнь наладилась, Камиль. Если бы я мог охладить твою голову, а кожу сделать толще. Как бы я хотел увидеть тебя снова… Если бы только все вместе сошлось к лучшему.

Теперь это его ежедневная работа – описывать в подробностях беззакония системы и мелкие проявления тирании здесь, в Аррасе. Бог свидетель, он пытался приспособиться, пытался смириться. Был здравомыслящим и консервативным, с почтением относился к опытным коллегам. И если порой он бывал резок в речах, то потому лишь, что хотел застыдить их, с тем чтобы они исправились. На самом деле он не резок и не жесток. Однако он требует от них невозможного – признать, что система, внутри которой они трудились всю жизнь, лжива, дурно устроена и безнравственна.

Порой, сталкиваясь с нечестным адвокатом противной стороны или надутым судьей, он испытывает желание ударить их кулаком в лицо, желание столь сильное, что у него ноют шея и плечи. Каждое утро он открывает глаза и говорит себе: «Господи, дай мне силы пережить этот день». И молится, чтобы ему избавиться от бесконечных вежливых контробвинений, от того, что он впустую тратит молодость, храбрость и ум. Макс, ты не должен возвращать гонорар этому человеку. Он беден, мне придется это сделать. Макс, что ты хочешь на ужин? Понятия не имею. Макс, в какой из дней ты был счастлив? Он мечтает, как будет тонуть, все глубже и глубже погружаясь в прозрачное море.

Максимилиан старается никого не обижать. Ему хочется думать, что по природе он терпим и благоразумен. Он может отступить, увильнуть, уклониться от предмета тяжбы. Может, загадочно улыбнувшись, отказаться от дальнейшего преследования другой стороны. Придираться к мелочам или жонглировать словами. Это и есть моя жизнь, думает он, и все-таки это не жизнь. Ибо приходит время, когда ты должен ответить на прямой вопрос, выбрать одно из двух: хочешь ли ты революции или нет, де Робеспьер? Да, черт подери, черт подери вас всех, я хочу ее, она нужна нам, и мы непременно ее устроим.

Глава 4

Свадьба, волнения, принц крови

(1787–1788)

Люсиль не сказала «да». Не сказала «нет». Она сказала, что подумает.

Аннетта. Сначала она ощутила панику, затем – гнев. Когда кризис миновал и после их последней встречи с Камилем прошел месяц, она начала потихоньку выпадать из светской жизни, проводя вечера в одиночестве, носясь с этой историей, как собака с костью.

Если тебя соблазнили, хвастать тут нечем. Еще хуже, если бросили. Но если тебя бросили ради юной дочери? Нельзя сильнее задеть женскую гордость.

С тех пор как король уволил министра Калонна, Клод вечерами пропадал на службе, составляя докладные записки.

В первую ночь Аннетта не сомкнула глаз. Перед рассветом она металась в постели, замышляя месть. Ей хотелось заставить его уехать из Парижа. К четырем оставаться в постели стало невмоготу. Она встала, закуталась в одеяло и принялась бродить по комнатам в темноте, босая, словно кающаяся грешница, меньше всего на свете желая разбудить служанку или дочь, которая, без сомнения, спала сном праведницы, как все эмоциональные деспоты. Рассвет застал ее дрожащей у открытого окна. То, что случилось с ней, казалось фантазией или ночным кошмаром, чудовищным, нелепым порождением сна, который приснился кому-то другому. Забудь этот крохотный неприятный эпизод в твоей жизни: все кончено. Но снова, как и прежде, Аннетту захлестывали обида и чувство потери.

Люсиль поглядывала на мать с опаской, не понимая, что происходит в ее голове. Они практически перестали разговаривать между собой. При посторонних обменивались вялыми замечаниями, наедине испытывали смущение.

Люсиль. Она избегала общества, перечитывала «Новую Элоизу». Год назад, когда эта книга впервые попала к ней в руки, Камиль сказал, что его друг – у него еще какая-то странная фамилия на «Р» – считает ее шедевром нашего времени. Этот друг, вероятно, был сентиментален сверх меры, и они с Люсиль отлично поладили бы. Она видела, что сам Камиль от книги не в восторге и не стремится повлиять на ее суждение. Она вспомнила, что он говорил ее матери об «Исповеди» Руссо – одной из тех книг, читать которые отец ей не позволял. Камиль заявил, что автор начисто лишен такта: есть то, что не стоит доверять бумаге. С тех пор Люсиль остерегалась писать в красном дневнике некоторые вещи. Она вспомнила, как однажды ее мать рассмеялась и заметила, что, если у тебя есть такт, ты можешь позволить себе любое безрассудство. Камиль добавил что-то об эстетике греха, Люсиль толком не расслышала, и мать снова рассмеялась, наклонилась к нему и коснулась его волос. Еще тогда ей следовать догадаться.

Вспоминая подобные эпизоды, Люсиль бесконечно вертела их в голове. Ее мать отрицала – если кого-нибудь интересовали ее оправдания, – что была любовницей Камиля. Скорее всего, она лжет, думала Люсиль.

Учитывая обстоятельства, Аннетта была к ней довольно снисходительна, а однажды заявила, что время все исправит, поэтому нет нужды что-либо предпринимать. Люсиль была не по душе подобная мягкотелость. Пусть это причинит кому-нибудь боль, но я своего добьюсь, думала она. Теперь со мной придется считаться, все мои поступки влекут последствия.

Она снова вспоминала ту сцену в гостиной. Буря улеглась, и луч заходящего солнца прорвался сквозь тучи и выхватил из сумрака ненапудренную прядь на шее Аннетты. Его руки уверенно сжимали ее тонкую талию. Когда Аннетта обернулась, ее лицо дрогнуло, как будто ее ударили. На губах Камиля блуждала легкая улыбка, которую Люсиль находила странной. На мгновение он стиснул запястье Аннетты, словно надеялся продолжить, но уже в другой день.

И ужас, сжимающий сердце ужас, хотя чего она испугалась? Разве не это – более или менее – они с Адель ожидали увидеть?

Ее мать теперь редко выезжала и всегда в карете. Возможно, боялась случайно встретить Камиля. Сосредоточенное выражение лица старило ее.

Пришел май, долгие вечера и короткие ночи. Большую часть времени Клод проводил на службе, пытаясь придать новизну предложениям недавно назначенного генерального контролера финансов. C парламентом шутки плохи, а тут еще и налоги. Когда Парижский парламент проявлял упрямство, у короля было проверенное средство – отослать его в провинции. В этом году выбор пал на Труа, и каждого члена парламента направили туда специальным королевским указом. То-то в Труа обрадуются, заметил Жорж-Жак д’Антон.

Четырнадцатого июня он обвенчался с Габриэль в церкви Сен-Жермен-л’Осеруа. Ей было двадцать четыре. Спокойно дожидаясь, когда отец с женихом обо всем договорятся, она проводила вечера на кухне, придумывая новые блюда и тут же съедая их. Габриэль пристрастилась к шоколаду и сливкам и рассеянно сыпала сахар в крепкий отцовский кофе. Она хихикала, когда мать затягивала на ней подвенечное платье, мечтая о том, как ее молодой муж будет его расстегивать. Габриэль выступила на сцену жизни. Выходя из церкви на солнечный свет, сжимая локоть мужа крепче, чем требуют приличия, она рассуждала: наконец-то все хорошо, моя жизнь лежит прямо передо мной, я знаю, какой она будет, и я не поменялась бы местами даже с самой королевой. От сентиментальных мыслей ее бросило в краску. У меня мозг от сладостей стал как студень, подумала Габриэль, щурясь на солнце, улыбаясь гостям, ощущая тепло тела под туго затянутым корсетом. Особенно ей не хотелось бы стать королевой. Габриэль видела на улицах ее кортеж, на лице королевы были написаны глупость и безудержное презрение, бриллианты сияли жесткими гранями, словно обнаженные клинки.

Квартира, которую они сняли, оказалась слишком близко к Ле-Аль.

– А мне здесь нравится, – заявила Габриэль. – Меня только свиньи смущают, они выглядят такими дикими и шныряют прямо под ногами. – Она улыбнулась мужу. – Но тебя свиньями не испугаешь.

– Они крошечные. Совершенно ничтожные. Впрочем, ты права, здесь есть свои недостатки.

– Тут чудесно, и мне все нравится, за исключением свиней. А еще грязи и того, как выражаются на рынке торговки. Но мы можем переехать, когда заработаем денег, а с твоей новой должностью переезд не затянется.

Разумеется, Габриэль не подозревала о его долгах. Он думал, что со временем, когда все уляжется, обо всем ей расскажет. Но ничего не улеглось, потому что она сразу забеременела – как бы не с первой брачной ночи – и теперь пребывала в состоянии рассеянности и эйфории, носясь между кафе и собственным домом, переполненная планами и надеждами. Узнав ее получше, он убедился, что Габриэль именно такая, какой он ее себе представлял: простодушная, строгих нравов, склонная к набожности. Омрачать ее счастье казалось отвратительной низостью. Удобное время, чтобы рассказать ей, пришло и ушло. Беременность Габриэль красила: волосы стали гуще, кожа сияла, она выглядела цветущей и соблазнительной, даже чувственной, и слегка задыхалась. Великий океан оптимизма подхватил их и понес в лето.

– Мэтр д’Антон, могу я отвлечь вас на минутку?

Они стояли рядом с Дворцом Сите. Д’Антон обернулся. Эро де Сешель, судья, примерно его возраста: человек по-настоящему знатный и богатый. Кажется, нас заметили, подумал Жорж-Жак.

– Хочу поздравить вас с вступлением в должность в суде Королевской скамьи. Отличная речь.

Д’Антон поклонился.

– Вы сегодня были в суде? – продолжал Эро.

Д’антон извлек папку:

– Дело маркиза де Шейла. Доказательство его прав на титул.

– Кажется, в голове вы все уже доказали, – пробормотал Камиль.

– О, я вас не сразу заметил, мэтр Демулен.

– Прекрасно заметили. Просто делаете вид, будто меня здесь нет.

– Ну, полно, полно, – рассмеялся Эро. Зубы у него были белоснежные.

Какого черта ты ко мне привязался, мысленно спросил д’Антон. Однако Эро держался спокойно и вежливо и, кажется, остановился просто поболтать.

– Как вы думаете, что нас ждет после высылки парламента?

Зачем ты спрашиваешь об этом меня? Подумав, д’Антон ответил:

– Королю нужны деньги. Парламент заявил, что только Генеральные штаты могут выделить субсидию, и, кажется, не намерен отступаться от своих слов. Когда осенью король призовет членов парламента обратно, они скажут то же самое, и тогда, припертый к стенке, король созовет Генеральные штаты.

– Вы аплодируете победе парламента?

– Я никогда не аплодирую, – резко бросил д’Антон. – Я высказываю свое мнение. Лично мне кажется, что созыв Генеральных штатов – правильное решение, но боюсь, некоторые аристократы из тех, кто его поддерживает, думают лишь о том, как ограничить власть короля и расширить свою.

– Возможно, вы правы, – сказал Эро.

– Вы должны знать точно.

– Почему?

– Говорят, вы вхожи в число доверенных лиц королевы.

Эро снова рассмеялся:

– Не разыгрывайте передо мной сурового демократа, д’Антон. Подозреваю, наши суждения не столь уж различны. Да, ее величество одаряет меня привилегией иногда выигрывать за ее карточным столом. Но важнее другое: при дворе много людей, которых заботит благо страны. Возможно, их там даже больше, чем в парламенте.

Подготовленная речь, подумал д’Антон. Но какая профессиональная мягкость, какое очарование.

– Единственное благо, ради которого они готовы трудиться, это благо их семейств, – вмешался Камиль. – Им нравится получать приличные пенсии. Семьсот тысяч ливров в год для семьи Полиньяк? А вы разве не Полиньяк? Не понимаю, почему вы ограничиваетесь одним постом? Скупили бы всю судебную систему, и дело с концом.

Эро де Сешель коллекционировал предметы искусства. Он мог отправиться через всю Европу ради скульптуры, часов или первого издания. Он посмотрел на Камиля, словно преодолел большое расстояние, чтобы взглянуть на диковинку, а та оказалась низкопробной подделкой, и снова отвернулся к д’Антону:

– Я не устаю удивляться тем простакам, которые полагают, будто, противостоя королю, парламент отстаивает интересы народа. На деле именно король пытается учредить справедливую систему налогообложения…

– А мне все равно, – сказал Камиль. – Я просто хочу увидеть, как они перегрызутся между собой, потому что чем раньше это случится, тем скорее все пойдет прахом и тем скорее у нас будет республика. Если бы я занял чью-то сторону, то лишь ради того, чтобы все шло, как идет.

– Как оригинально вы мыслите, – проговорил Эро. – И как опасно. – На миг в нем проступило смущение, неуверенность, пресыщение. – Так дальше продолжаться не может, – сказал он. – И меня это радует.

– Вам скучно? – спросил д’Антон. Слишком откровенный вопрос, не успев родиться в голове, тут же слетел с губ – это было совсем на него непохоже.

– Наверно, в этом и причина, – печально ответил Эро. – Однако хочется быть более… более выспренним. Считать, что перемены нужны для блага Франции, а не потому, что скучаешь от безделья.

Удивительно – за несколько минут тон разговора совершенно переменился. Эро забыл свои ораторские приемы и говорил так, словно доверяет собеседникам. Даже Камиль и тот, кажется, смотрел на него с сочувствием.

– Надо же, как тяжело быть богатым и знатным, – заметил он. – Мы с мэтром д’Антоном сейчас расплачемся.

– Никогда не сомневался в вашей чуткости. – Эро вновь стал самим собой. – Что ж, мне пора в Версаль, время ужина. Всего хорошего, мэтр д’Антон. Я слыхал, вы женились, передавайте мои наилучшие пожелания вашей супруге.

Д’Антон стоял и смотрел ему вслед. На лице застыла задумчивость.

Они перебрались в кафе «Фуа» в Пале-Рояле. Место было не таким чинным, как заведение мсье Шарпантье, и туда ходила совсем другая публика. А главное, там вы не рисковали наткнуться на Клода.

Когда они вошли, какой-то человек, стоя на стуле, декламировал стихи. Он размахивал листами бумаги и драматически бил себя в грудь. Равнодушно взглянув на него, д’антон отвернулся.

– Они к вам присматриваются, – шепнул ему Камиль. – Двор. А вдруг вы окажетесь им полезны. Они предложат вам небольшой пост, Жорж-Жак. Сделают из вас чиновника. Если вы возьмете их деньги, то превратитесь в Клода.

– У Клода все было хорошо, – сказал д’Антон, – пока в его жизни не появились вы.

– Разве этого достаточно?

– Достаточно ли? Не знаю. – Чтобы не смотреть на Камиля, он разглядывал чтеца. – Кажется, он закончил читать. Готов поклясться…

Вместо того чтобы слезть со стула, чтец внимательно их разглядывал.

– Черт меня подери!

Он спрыгнул на пол, пересек комнату, вытащил из кармана несколько карточек и протянул их д’Антону.

– Держите, это контрамарки. Как поживаете, Жорж-Жак? – Он довольно рассмеялся. – Неужели не помните? Но, черт подери, как же вы раздобрели!

– Поэт-лауреат?

– Он самый. Фабр д’Эглантин, ваш покорный слуга. – Он театральным жестом похлопал Жоржа по плечу. – Последовали моему совету, не так ли? Теперь вы адвокат. Либо вы очень хороши, либо живете не по средствам, либо шантажируете своего портного. А кроме того, у вас женатый вид.

Д’Антон улыбнулся:

– Это все?

Фабр ткнул его в живот:

– А еще вы толстеете.

– Где вы были раньше? Как вы здесь оказались?

– Везде помаленьку. Новая труппа, очень успешный прошлый сезон.

– Но не в Париже? Я бы непременно вас увидел, я часто бываю в театре.

– Нет, не в Париже. В Ниме. Честно говоря, сезон был умеренно успешный. Я забросил садово-парковую архитектуру. Теперь в основном пишу пьесы и гастролирую. А еще песенки.

Он замолчал и принялся насвистывать. Люди оборачивались и смотрели на них.

– Эту мелодию распевают на каждом углу, – сказал он. – А написал ее я. Простите, порой я бываю несносен. Я написал множество песенок, которые крутятся у вас в голове, но что толку. И вот я добрался до Парижа. Мне нравится бывать в этом кафе, читать свои наброски. Люди слушают, порой высказываются – разумеется, никто их об этом не просит, но я не возражаю. Билеты на «Августу», она идет в «Комеди Итальен». Это трагедия, во всех смыслах. Думаю, ее дают на сцене последнюю неделю. Критики жаждут моей крови.

– Я видел «Литераторов», – сказал Камиль. – Это ведь ваша пьеса, Фабр?

Фабр обернулся, вытащил лорнет и всмотрелся в Камиля.

– Чем меньше вы о ней упоминаете, тем лучше. О, как вспомню это каменное молчание. А затем свист.

– А чего вы ожидали, написав пьесу о критиках? А освистывали даже Вольтера. Премьеры его пьес обычно заканчивались беспорядками.

– Вы правы, – согласился Фабр. – Однако Вольтер нечасто задумывался, где раздобыть пропитание.

– Я знаком с вашими сочинениями, – настаивал Камиль. – Вы сатирик. Мой вам совет: хотите достичь успеха – подольститесь ко двору.

Фабр опустил лорнет, очевидно крайне польщенный. Хватило одной фразы: «Я знаком с вашими сочинениями». Он взъерошил волосы.

– Продаться? Это не по мне. Да, я люблю пожить и не прочь заработать. Однако всему есть пределы.

Д’Антон нашел свободный столик.

– Как же так? – сказал Фабр, усевшись. – Неужели прошло десять лет? Или больше? Говоришь: «Мы обязательно встретимся», но сам так не думаешь.

– Правильные люди притягиваются друг к другу, – сказал Камиль. – Их видно, словно на лбу у них нарисован крест. Вот я, например, на прошлой неделе видел Бриссо.

Д’Антон не стал спрашивать, кто такой Бриссо. У Камиля было множество сомнительных знакомцев.

– А теперь Эро. Я всегда его ненавидел, но теперь испытываю к нему другое чувство. Вопреки здравому смыслу, однако это так.

– Эро – судья, – объяснил д’Антон Фабру. – Он из богатейшей и знатнейшей семьи. Ему еще нет тридцати, красавец, много путешествовал, и все дамы при дворе добиваются его благосклонности…

– Какая мерзость, – пробормотал Фабр.

– Поэтому мы были несказанно удивлены, что он уделил нам целых десять минут. – Д’Антон усмехнулся. – Говорят, Эро воображает себя великим оратором и часами перед зеркалом разговаривает сам с собой в одиночестве. Хотя откуда нам знать, что он занимается этим в одиночестве?

– Слуги не в счет, – заметил Камиль. – Аристократы не считают слуг за людей, поэтому не стесняются предаваться перед ними своим слабостям.

– Зачем он репетирует? – спросил Фабр. – Надеется, что созовут Генеральные штаты?

– Вероятно, – ответил д’Антон. – Может быть, он видит себя вождем реформ. У него просвещенные взгляды. По крайней мере, если верить его словам.

– «Серебро их и золото не смогут избавить их в день гнева Господня», – объявил Камиль. – Книга пророка Иезекииля. И если читать на древнееврейском, очевидно, она о том, что Закон погубят жрецы, а синедрион – старейшины. «Царь восплачет, и князь облечется печалию» – и это непременно случится, если они и дальше будут вести себя, как сейчас.

Кто-то сказал:

– Говорите тише, не то ваша проповедь привлечет полицию.

Фабр ударил рукой по столу и вскочил. Его лицо побагровело.

– Цитировать Писание не преступление! – воскликнул он. – Хотя я не понял, что вы имели в виду.

За соседними столиками захихикали.

– Не знаю, кто вы, – вскричал Фабр страстно, обращаясь к Камилю, – но я с вами!

– О боже, – пробормотал д’Антон. – Только не поощряйте его.

Д’Антону при его габаритах трудно было бы выскользнуть из кафе незамеченным, поэтому он попытался сделать вид, будто пришел не с ними. Тебя незачем поощрять, думал он, ты создаешь неприятности, потому что не способен ни к чему другому, тебе нравится думать о разрушении снаружи, потому что разрушение у тебя внутри. Он отвернулся к двери, за которой лежал город. Миллионы людей, чьих мыслей я не знаю. Вспыльчивые и безрассудные, беспринципные, расчетливые, добродетельные. Те, кто читает на древнееврейском, и те, кто не знает счета. Младенцы, что ворочаются, словно рыбы, в тепле материнской утробы, и отрицающие время древние старухи, чьи румяна затвердели и сходят после полуночи, обнажая морщинистую кожу, а под кожей проглядывают пожелтелые кости. Монашки в рясах. Аннетта Дюплесси, терпящая Клода. Узники в Бастилии, вопиющие о свободе. Люди изуродованные и люди, слегка подпорченные, брошенные дети, что сосут жидкое молоко долга, моля о приюте. Придворные; Эро, сдающий Антуанетте плохую карту. Проститутки. Парикмахеры и писари, освобожденные рабы, дрожащие на площадях, и те, кто собирает таможенные пошлины в парижских воротах. Мужчины, что всю жизнь рыли могилы. Те, чьи мысли текут иначе. О ком ничего не известно и не может быть известно. Он оглянулся на Фабра.

– Мой лучший труд еще не написан, – сказал тот, обрисовав в воздухе размеры будущего труда.

Каков мошенник, подумал д’Антон. Фабр был на взводе, словно механическая игрушка, и Камиль смотрел на него, как ребенок, которому достался неожиданный подарок. Старый мир душит, и даже мысль о том, чтобы сбросить с себя его вес, утомительна. Утомляет всё: как тасуются убеждения, шелестят по столам бумаги, крошится логика, колеблются взгляды. Мир должен быть проще и жестче.

Люсиль. Бездействие имеет свои утонченные преимущества, но сейчас она думает, что пора подтолкнуть события. Детство осталось позади, она больше не фарфоровая куколка с соломенным сердцем. Мэтр Демулен вместе с матерью Люсиль потрясли основы ее бытия, как будто проломили кукле фарфоровый череп. С того дня тела обрели вес – пусть их тела, не ее. Они были тверды и материальны. Она с болью ощущала их превосходство, но если она чувствовала боль, значит обретала плоть.

Середина лета. Бриенн, генеральный контролер финансов, занял у мэрии Парижа двенадцать миллионов ливров. «Капля в море», – заметил мсье Шарпантье. Он выставил кафе на продажу, они с Анжеликой задумали перебраться за город. Аннетта, отдавая долг отличной погоде, выбиралась в Люксембургский сад. Когда-то она часто гуляла здесь с девочками и Камилем, но этой весной цветение имело кисловатый, несвежий запашок.

Люсиль проводила много времени с дневником: развивала сюжет. В самую обычную пятницу, когда ничто не предвещало перемен, мою судьбу принесли из кухни, надписанную моим именем, и вложили в мою невинную руку. Той ночью – с пятницы на субботу – я вынула письмо из тайника и вновь приложила к холодному кружеву ночной рубашки, примерно над моим трепещущим сердцем, пламя свечей дрожало, о, мои бедные чувства. Я знала, что к сентябрю моя жизнь изменится безвозвратно.

– Решено, – сказала она, – я все-таки выйду замуж за мэтра Демулена.

Она бесстрастно наблюдала, как дурнеет мать, когда тонкая кожа на ее лице покрывается пятнами гнева и страха.

Ей придется учиться отстаивать себя в грядущих испытаниях. После первого столкновения с отцом она в слезах убежала в свою комнату. Недели летят, и ее чувства разгораются, и, вторя им, пожар вспыхивает на улицах.

Демонстрация началась у Дворца Сите. Адвокаты сгребли бумаги со столов и обсуждали, остаться внутри или пробиваться сквозь толпу. Уже появились жертвы: один или два убитых. Адвокаты считали, лучше пересидеть, пока демонстранты не разойдутся. Разругавшись с коллегами, д’Антон направился прямиком через поле битвы.

Раненых было очень много. Люди пострадали в давке, но были и те, кто схватился с гвардейцами в рукопашной. Хорошо одетый мужчина расхаживал по улице, демонстрируя всем желающим пулевую дыру в сюртуке. На мостовой сидела женщина, выкрикивая тонким и резким голосом:

– Кто открыл огонь, кто приказал стрелять?

Несколько человек получили ножевые ранения.

Он нашел друга у стены на коленях. Камиль записывал. Человек, которого он слушал, лежал, упершись плечами в стену. Одежда на нем была изорвана, лицо почернело. Д’Антон не мог разглядеть, куда его ранили, но лицо под копотью застыло, а в глазах плескалась не то боль, не то изумление.

– Камиль, – позвал д’Антон.

Камиль посмотрел на его туфли, затем поднял мертвенно-бледное лицо и отложил бумагу, больше не пытаясь разобрать бормотание раненого. Затем показал на человека, который стоял в нескольких ярдах, скрестив руки, широко расставив короткие ноги и уставившись в землю.

– Видишь? Это Марат, – бесстрастно заметил Камиль.

Д’антон не стал смотреть. Кто-то, показав на Камиля, промолвил:

– Гвардейцы швырнули его на землю и пинали в ребра.

Камиль выдавил улыбку:

– Вероятно, я просто попал им под ноги.

Д’антон попытался его поднять.

– Я не могу, оставьте меня, – сказал Камиль.

Д’антон отвел его домой к Габриэль. Чуть живой Камиль уснул в их постели.

– Я знаю одно, – сказала Габриэль. – Если бы пинали тебя, солдатские сапоги отскакивали бы от твоих ребер.

– Я же говорил, – ответил д’Антон, – что был внутри, в суде, это Камиль полез в гущу событий. Я не играю в глупые игры.

– И все равно я тревожусь.

– Это была мелкая стычка. Солдаты запаниковали. Никто не знает, из-за чего все началось.

Успокоить Габриэль было непросто. Она составила планы: новый дом, дети, его будущий успех, и теперь ее пугали любые потрясения, гражданские или душевные. Она боялась, что они незаметно проторят дорожку с улиц к дверям ее сердца.

Когда у них ужинали друзья, муж запросто упоминал людей из правительства, словно знал их лично. Когда говорили о будущем, мог заметить: «если так пойдет и дальше».

– Я рассказывал, что в последнее время много работал для мсье Барантена, председателя Палаты акцизных сборов. Естественно, мне приходилось часто бывать в правительственных кабинетах. А когда видишь людей, которые управляют страной, – он покачал головой, – начинаешь задумываться об их компетентности. Невольно начинаешь их оценивать.

– Но они же все разные. – (Прости меня, хотелось сказать Габриэль, что вмешиваюсь в то, чего не понимаю.) – При чем тут система? Как одно связано с другим?

– На самом деле вопрос только один, – сказал он. – Может ли так продолжаться дальше? И ответ: нет, не может. Мне кажется, не пройдет и года, как наша жизнь сильно изменится.

Он решительно закрыл рот, поймав себя на том, что рассуждает о материях, которыми женщины не интересуются. Кроме того, ему не хотелось расстраивать Габриэль.

Филипп, герцог Орлеанский, лысеет. Его друзья – или те, кто хочет ими стать, – убеждают его сбрить волосы со лба, чтобы герцогская алопеция выглядела капризом или причудой. Однако никакой лести не под силу скрыть сам факт.

Герцогу Филиппу сорок один год. Говорят, он один из богатейших людей Европы. Он принадлежит к младшей ветви королевской семьи, а принцы из этой линии редко бывают близки со своими кузенами, принадлежащими к старшей ветви. Взгляды герцога Филиппа радикально расходятся со взглядами короля Людовика.

До настоящего времени жизнь не баловала герцога. Его воспитывали и одевали так плохо, что впору заподозрить злой умысел, как будто они хотели испортить его вкус, принизить его и лишить возможностей участвовать в политической жизни. Когда он женился и появился с новой герцогиней в Опере, галерка была забита публичными женщинами, вырядившимися в траур.

Филипп неглуп, впечатлителен, обидчив и готов безудержно потакать своим прихотям. Ему есть на что обижаться. Король все время вмешивается в его частную жизнь. Его письма вскрывают, полицейские и шпионы короля повсюду следуют за ним. Они хотят разрушить его дружбу с принцем Уэльским и не допустить его поездок в Англию, откуда он привозит превосходных женщин и лучших скаковых лошадей. Его без устали чернит и порочит партия королевы, которая желает превратить герцога в предмет насмешек. Разумеется, его преступление в том, что он стоит слишком близко к трону. Герцогу порой трудно сосредоточиться, и не стоит воображать, будто он способен прочесть судьбу нации в бухгалтерских балансах, однако нет нужды убеждать Филиппа Орлеанского, что Франция несвободна.

Среди его многочисленных женщин есть одна особенная, и это отнюдь не герцогиня. Фелисите де Жанлис стала его любовницей в тысяча семьсот семьдесят втором, и в доказательство нежных чувств к ней герцог сделал на руке татуировку. Фелисите – женщина редкого очарования и стальной воли, а еще она пишет романы. На поле знаний о человеческой природе осталось совсем немного акров, которые она не успела бы вспахать со своей пугающей педантичностью. Очарованный и плененный герцог доверил ей образование собственных детей. У нее есть дочь, Памела, красивая и талантливая девочка, которую они выдают за сироту.

От герцога и его детей Фелисите требует уважения, покорности и восхищения. От герцогини – робкого признания своего статуса и власти. Разумеется, у Фелисите есть муж – Шарль-Алексис Брюлар де Силлери, граф де Жанлис, представительный морской офицер в отставке с безупречным послужным списком. Граф близок к Филиппу – состоит в его маленькой армии подхалимов и угодников. Когда-то их с Фелисите брак назвали браком по любви. Спустя двадцать пять лет Шарль-Алексис не утратил ни красоты, ни лоска и денно и нощно предается своей главной страсти – картежной игре.

Фелисите удалось повлиять даже на герцога – усмирить самые буйные страсти, направить его деньги и энергию к более достойным целям. Сейчас это прекрасно сохранившаяся женщина за сорок, высокая, стройная, с темно-русыми волосами, завораживающим взглядом карих глаз и решительным выражением лица. Физически они с герцогом давно не близки, но она сама выбирает ему любовниц и дает им наставления. Она привыкла быть в центре событий, привыкла поучать и раздавать советы. Она не испытывает любви к жене короля Антуанетте.

Всепоглощающее легкомыслие двора оставляет ощущение пустоты, нация нуждается в культурном центре. Фелисите решает, что Филипп и его двор восполнят эту потребность. Не то чтобы она поддерживала его политические амбиции, но интеллектуалы, творцы и ученые – признанные властители дум – обычно люди либерального склада, люди просвещенные, устремленные в будущее. Разве герцог не пользуется всеобщим расположением? В 1787 году вокруг Филиппа собирается общество молодых людей, в основном аристократов. Все они честолюбивы, все испытывают смутное чувство, что их честолюбивым замыслам не хватает простора, что жизнь их не удовлетворяет. И герцогу, который ощущает это острее других, предстоит их возглавить.

Герцог желает сродниться со своим народом, особенно с парижанами, хочет отвечать их надеждам и чаяниям. Его резиденция расположена в центре города, в Пале-Рояле. Он открывает сады для публики, сдает строения под магазины, бордели, кофейни и казино. Так и выходит, что в средоточии блуда и молвы, уличного воровства и драк сидит Филипп, добрый герцог Филипп, отец своего народа. Впрочем, никто не спешит заявить об этом, ничего еще не решено.

Летом 1787 года Филипп снаряжен и спущен на воду для пробных маневров. В ноябре король решает встретиться со строптивым парламентом на королевском заседании, дабы утвердить эдикты об увеличении государственных займов. Если ему не удастся добиться своего, придется созывать Генеральные штаты. Филипп готов бросить вызов власти короля, дать по ней бортовой залп, как выразится де Силлери.

Камиль повидался с Люсиль у церкви Сен-Сюльпис, на благословении.

– Карета недалеко, – сказала Люсиль. – Наш слуга Теодор обычно на моей стороне, но он должен будет подогнать ее через минуту. Поэтому поспешим.

– Вашей матери, случайно, нет в карете? – с тревогой спросил он.

– Нет, она киснет дома. Кстати, я знаю, что вы участвовали в мятеже.

– Где?

– Ходят слухи. Клод знаком с неким Шарпантье. Представьте себе, Клод в крайнем возбуждении.

– Вам не следует здесь стоять, – сказал он. – Погода ужасная. Вы промокнете.

Люсиль ничуть не сомневалась, что он не отказался бы затащить ее в карету и воспользоваться ее невинностью.

– Иногда я мечтаю, – сказала Люсиль, – жить в теплых краях, где каждый день солнце. Скажем, в Италии. А потом думаю, нет, останусь дома, немного померзну. Деньги, которые отец отложил для моего приданого, я не позволю им утечь сквозь пальцы. Сбежать и отказаться от них было бы вопиющей неблагодарностью. Мы должны пожениться здесь, – она взмахнула рукой, – когда сами решим. Потом можем поехать в Италию отдыхать. После того как мы схлестнемся с ними и одержим победу, нам потребуется отдых. Оставим нескольких слонов и перейдем через Альпы.

– Так вы хотите за меня выйти?

– Конечно.

Она изумленно смотрела на него. Неужели она забыла поставить его в известность? Несколько недель она только об этом и думает! Неужели до него не доходили слухи? То, что он даже не… Неужели он оставил эту мысль?..

– Камиль… – проговорила она.

– Отлично, – сказал он. – Только если мне придется выписывать слонов, я не могу полагаться на одно лишь обещание. Вы должны поклясться мне страшной клятвой. Говорите: «Клянусь мощами аббата Терре».

Она захихикала:

– У нас не принято поминать аббата Терре всуе.

– Я же говорю, страшной клятвой!

– Как хотите. Клянусь мощами аббата Терре, что выйду за вас во что бы то ни стало, что бы кто ни сказал, даже если небеса обрушатся на землю. По-моему, нам следует поцеловаться, – она протянула ему руку, – но это большее, на что я способна. Иначе Теодора замучает совесть и он подгонит карету немедленно.

– Не могли бы вы снять перчатку? – спросил он. – Для начала.

Сняв перчатку, Люсиль протянула ему руку. Она думала, он поцелует кончики ее пальцев, но он довольно грубо перевернул ее ладонь и на мгновение прижал к губам. Всего лишь прижал, не поцеловал, просто прижал к своему рту. Люсиль задрожала.

– А вы знаете в этом толк, – заметила она.

Подъехала карета. Лошади вздыхали, перебирали копытами. Теодор сидел спиной, с интересом всматриваясь в даль.

– А теперь слушайте, – сказала она. – Мы ходим в эту церковь, потому что моя мать неравнодушна к одному из священников. Она ценит его возвышенный образ мыслей и духовную красоту.

Теодор обернулся и открыл для Люсиль дверцу кареты. Она отвернулась от Камиля.

– Его зовут аббат Лодревиль. Он посещает нас, когда моей матери приходит охота побеседовать о своей душе, что в последнее время случается трижды в неделю. А еще он считает, что мой отец совершенно лишен душевной чуткости. Поэтому пишите. – Дверца захлопнулась, и она продолжила через окно: – Думаю, вы сумеете найти подход к старенькому аббату. Пишите, а он будет передавать мне ваши письма. Приходите к вечерней мессе за ответами.

Теодор взялся за вожжи. Она отпрянула от окна.

– Порой благочестие приносит пользу.

Ноябрь. Кафе «Фуа», Камиль, заикаясь и захлебываясь словами:

– Мой кузен де Вьефвиль не погнушался подойти ко мне на публике, ему не терпелось рассказать кому-нибудь, что случилось. Итак: король появился и, как обычно, сидел в полусне. Говорил хранитель печатей, и он заявил, что Генеральные штаты будут созваны, но не раньше девяносто второго года, что для нас целая вечность…

– Я виню во всем королеву.

– Ш-ш-ш.

– Начались протесты, развернулась дискуссия об эдиктах, которые король требовал утвердить. А как дошло до голосования, хранитель печатей подошел к королю и что-то ему сказал, после чего король просто прервал обсуждение, заявив, что эдикты должны быть утверждены. Он приказал им утвердить эдикты.

– Но как он мог…

– Ш-ш-ш.

Камиль оглядел слушателей. Только что случилось нечто удивительное – его заикание пропало.

– Затем встал герцог Орлеанский, и все уставились на него. Де Вьефвиль уверяет, что он был совершенно белый. Герцог заявил: «Вы не можете так поступить. Это незаконно». Тогда король пришел в возбуждение и воскликнул: «Это законно, потому что я так сказал!»

Камиль умолк. Вокруг поднялся шум: протесты, споры, поддельные крики ужаса. Внезапно он почувствовал, что его со страшной силой тянет опровергнуть собственную линию защиты. Может быть, ему наскучило быть адвокатом, или (спросил он себя) я просто слишком честен?

– Послушайте, каждый из вас, пожалуйста, я только передаю то, что услышал от де Вьефвиля! Я не жду, что вы поверите, будто король и впрямь такое сказал, – слишком неуместными кажутся его слова. Если они затеяли конституционный кризис, именно таких слов они от него ждали, не правда ли? Может быть, он неплохой человек, король… Вероятно, он такого никогда не говорил, вероятно, ограничился шуткой.

Д’Антон сразу заметил: Камиль больше не заикался, обращаясь к каждому человеку в толпе, словно тот был его единственным собеседником.

– Что ж, тогда не будем терять время! – сказал кто-то.

– Эдикты зарегистрировали. Король отбыл. Как только он оказался за дверью, их отменили и вычеркнули из конторских книг. Двое членов парламента арестованы по приказу короля без суда. Герцога Орлеанского выслали в его имение в Виллер-Котре. А я приглашен на ужин к моему почтенному кузену де Вьефвилю.

Прошла осень, и Аннетта сказала: если рухнула крыша, может быть, стоит покопаться среди обломков в поисках того, что осталось? Нельзя же вечно сидеть среди развалин и сокрушаться: за что? Аннетта была бессильна перед тем, что Камиль собирался проделать с ней и с ее дочерью, и она смирилась, как смиряются с долгой неизлечимой болезнью. Порой ей хотелось умереть.

Глава 5

Новая профессия

(1788)

Никаких изменений. Ничего нового. Все та же гнетущая атмосфера кризиса. Ощущение, что хуже уже не будет, даже если что-то сдвинется с места. Однако ничего не желает поддаваться. Крах, провал, идущий ко дну корабль государства: точка невозврата, смещающееся равновесие, трещащие по швам доктрины, пески времен. Процветают только клише.

В Аррасе Максимилиан де Робеспьер встречает новый год в злобе и унынии. Он в состоянии войны с местной судебной властью. Денег нет. Он вышел из состава литературного общества, сейчас поэзия кажется ему неуместной. Он пытается сузить круг общения – ему сложно проявлять простую вежливость к самодовольным, амбициозным и сладкоречивым, а это и есть точное описание местного хорошего общества. Все чаще в разговорах возникают животрепещущие темы, и ему приходится подавлять улыбку и умолкать, о это вечное соглашательство, он изо всех сил пытается задавить в себе эту черту. Любое разногласие ведет к обиде, любая уступка в суде чревата поражением. Существует закон, запрещающий дуэли, но нельзя запретить дуэли в голове. Ты не можешь, говорит он брату Огюстену, отделять людей от их политических взглядов, политика требует серьезности.

Вероятно, эти мысли должны каким-то образом отражаться на лице, однако его по-прежнему зовут на ужины, театральные вечера и загородные прогулки. Никто не замечает, что у него больше нет сил оставаться послушным винтиком общественного механизма. Под давлением чужих ожиданий он снова и снова проявляет такт и мягкость. К тому же это так просто – вести себя как приличный мальчик, каким ты был всегда.

Рядом тетушки Генриетта и Элали с их удушающей деликатностью, ведь они хотят ему только хорошего. Взять Анаис, падчерицу тети Элали: такая хорошенькая, души в тебе не чает – ну почему ты отказываешься? Почему бы не покончить с этим раз и навсегда? А потому, выпаливает он, что в следующем году могут созвать Генеральные штаты, и кто знает, кто знает, возможно, меня здесь уже не будет.

К Рождеству Шарпантье переселяются в новый дом в Фонтене-су-Буа. Они скучают по любимому кафе, но не по грязи большого города, вечному шуму и грубиянам в лавках. Утверждают, что от деревенского воздуха помолодели на десять лет. По воскресеньям их навещают Габриэль и Жорж-Жак. Счастье молодых радует глаз. Младенцу навяжут шалей, которых хватило бы для семерых новорожденных, а заботиться о нем будут, как о дофине. После долгой зимы Жорж-Жак выглядит осунувшимся. Ему бы съездить на месяц в Арси, но он не может позволить себе отпуск. Теперь у него постоянная должность в Палате акцизных сборов, однако он уверяет, что не отказался бы от дополнительного заработка. Жорж-Жак не прочь прикупить немного земли – но утверждает, что у него нет накоплений. Есть предел человеческим возможностям, говорит Жорж-Жак, однако беспокоится он зря. Мы все им гордимся.

В казначействе Клод Дюплесси из последних сил бодрится, несмотря на обстоятельства. За пять месяцев прошлого года во Франции сменилось пять генеральных контролеров финансов, и каждый задавал одни и те же глупые вопросы, требуя одних и тех же бесполезных сведений. Ему приходится напрячься, чтобы, проснувшись поутру, вспомнить, на кого он работает сегодня. Несомненно, вскоре вернут мсье Неккера, который снова в угоду публике предложит панацею от всех бед. Если публика считает Неккера своего рода мессией, то кто тогда мы, простые чиновники… Никто в казначействе больше не обольщается, что все еще можно исправить.

Клод рассказывает коллегам, что его красавица-дочка хочет выйти замуж за провинциального адвоката, заику, которого днем с огнем не сыщешь в суде и чей моральный облик вызывает сомнения. Он удивляется, почему коллеги ухмыляются.

Дефицит составляет сто шестьдесят миллионов ливров.

Камиль Демулен жил на улице Сент-Анн с любовницей. Ее мать писала портреты.

– Навести свою семью, – однажды сказала ему любовница. – Съезди к ним на Новый год.

Она смотрела на него, раздумывая, не пойти ли по стопам матери. Камиля непросто запечатлеть на холсте. Гораздо проще рисовать типажи в духе времени: розовощеких, тучных, самоуверенных мужчин только что от куафера. Камиль движется слишком быстро даже для молниеносного наброска. Она понимает, что скоро он исчезнет из их жизни, и хочет по возможности уладить его дела.

И теперь дилижанс, недостойный своего имени[7], громыхал в Гиз по размытым январскими дождями колеям. Приближаясь к дому, Камиль думал о сестре Генриетте, о ее долгом умирании. Раньше он днями и неделями не видел сестру, только осунувшееся землистое лицо матери и снующего туда-сюда доктора. Когда он уехал учиться в Като-Камбрези, то порой, проснувшись среди ночи, спрашивал себя, почему не слышит ее кашля? А когда вернулся, ему позволили зайти к ней и посидеть пять минут у кровати больной. Прозрачная кожа под глазами отливала синевой, выпирали костлявые ключицы. Она умерла в год его отъезда в Париж, в тот день лил проливной дождь, превращая улицы в бурые потоки.

Отец предложил священнику и доктору коньяка – как будто они впервые видели смерть и нуждались в укреплении духа. Сам забился в угол, а разговор, к его неудовольствию и смущению, вертелся вокруг сына: Камиль, ты рад, что будешь учиться в лицее Людовика Великого? Я приучил себя думать, что мне там понравится, отвечал тот. А по родителям скучать не будешь? Вы забываете, что меня отправили в школу три года назад, когда мне исполнилось семь, уж я не буду скучать по ним, а они по мне. Мальчик расстроен, поспешил заметить священник, но, Камиль, не забывай, твоя сестра в раю. Нет, святой отец, нас приучили думать, что Генриетту мучают в чистилище, вот утешение, которое предлагает нам наша религия.

Теперь, когда он приедет, отец предложит коньяк ему и спросит, как спрашивает всякий раз, – как дорога? К дороге ему не привыкать. Лошади могут пасть, тебя отравят в пути или заговорят до смерти назойливые попутчики. Возможностей хоть отбавляй. Однажды он ответил: я ничего не видел, ни с кем не говорил, потому что всю дорогу меня одолевали злобные мысли. Неужели всю дорогу? И то было во времена до дилижанса. В шестнадцать он умел выносить тяготы.

Прежде чем покинуть Париж, Камиль прочел последние отцовские письма: резкие, властные, ранящие. Между строк маячил неоспоримый факт: Годары хотят расторгнуть его помолвку с кузиной Роз-Флер. Они задумали поженить детей, когда она была в колыбели: кто же мог знать, что все так сложится?

Он приехал в ночь на пятницу. На следующий день ему предстояло нанести обязательные визиты. Роз-Флер делала вид, будто робеет с ним говорить, но притворство тяжелым грузом лежало на ее плечах. У нее был пронзительный взгляд и тяжелые черные волосы Годаров. Порой она стреляла в него глазами, пока ему не начало казаться, что он весь покрылся черной патокой ее взглядов.

В воскресенье Камиль отправился с семьей на мессу. На узких, занесенных снегом улочках он стал объектом всеобщего любопытства. В церкви люди глазели на него, словно он прибыл из мест, где жарче, чем в Париже.

– Говорят, ты атеист, – прошептала ему мать.

– Это все, что обо мне говорят?

А Клеман спросил:

– А вдруг ты, как та дьявольская анжуйка, исчезнешь в клубах дыма при освящении Святых Даров?

– То-то будет шуму, – заметила Анна-Клотильда. – Нашей светской жизни не хватает разнообразия.

Камиль старался не смотреть на паству, уверенный, что его разглядывают во все глаза. Все тот же мсье Сольс с женой, тот же пузатый доктор в парике, который когда-то положил в гроб Генриетту.

– А вот твоя старая подружка, – сказал Клеман. – Все думали, мы не знаем, а мы знали.

Софи превратилась в матрону с двойным подбородком. Она смотрела сквозь него, словно его кости из стекла. Возможно, это было недалеко от истины, даже камень крошился и плавился в благовонном церковном сумраке. Шесть точек света на алтаре то затухали, то разгорались, их тени перекрещивали плоть и камень, хлеб и вино. Несколько причастников исчезли в темноте. Был праздник Богоявления. Когда они снова вышли из тьмы, сизый дневной свет омыл черепа горожан, заморозил их лица и содрал кожу до кости.

Камиль поднялся в отцовский кабинет и принялся рыться в его бумагах, пока не нашел то, что искал, – официальное письмо своего дяди Годара. Отец вошел, когда он его читал.

– Что ты делаешь?

Он не потрудился спрятать письмо.

– Все зашло слишком далеко, – сказал Жан-Николя.

– Да, – улыбнулся Камиль, переворачивая листок. – Зато теперь ты знаешь, что я безжалостен и способен на ужасные поступки. – Он поднес письмо к свету и прочел: – «Известная неуравновешенность Камиля и опасности, которые могут грозить крепости и продолжительности этого союза». – Он отложил письмо, рука дрожала. – Они думают, я сумасшедший? – спросил он отца.

– Они думают…

– А что еще это может означать: неуравновешенность?

– Тебе не нравится выбор слов? – Жан-Николя подошел к камину, потирая руки. – В церкви было чертовски холодно, – заметил он. – Они могли бы найти другие слова, однако вряд ли осмелились бы доверить их бумаге. Ходят слухи о твоих… отношениях… с коллегой, которого я всегда почитал…

Камиль уставился на отца:

– Это было давно.

– Мне не хотелось заводить этот разговор, – сказал Жан-Николя. – Ты хочешь опровергнуть слухи? Я готов публично тебя защитить.

Ветер швырнул в окно горсть снежной крупы, задребезжали дымоходы и карнизы. Жан-Николя со страхом поднял глаза.

– В ноябре у нас сорвало шифер. Что происходит с погодой? Никогда такого не было.

Камиль сказал:

– Все, что было, было тогда… в те дни солнце светило ярче. Шесть лет прошло. Если не больше. В любом случае моей вины тут нет.

– Что ты хочешь сказать? Что мой друг Перрен, семьянин, которого я знаю тридцать пять лет, человек, уважаемый в Канцлерском суде и видный франкмасон, в один прекрасный день сшиб тебя с ног и затащил в постель, бесчувственного и беззащитного? Чушь. Прислушайся, – воскликнул он, – что за странный стук? Это водосточный желоб?

– Спроси любого, – сказал Камиль.

– О чем?

– О Перрене. У него есть определенная репутация. Я был ребенком, я… ты же знаешь, каким я был, сам не понимаю, как так вышло.

– Это не оправдание. Никто не заставлял тебя, а теперь Годары… – Жан-Николя замолчал и поднял глаза. – Думаю, это водосточный желоб. – Он обернулся к сыну. – Я заговорил об этом, чтобы напомнить тебе: такие истории всегда влекут за собой последствия.

С набрякшего тусклого неба сыпался снег. Ветер внезапно стих. Камиль прижался лбом к холодному стеклу и смотрел, как снег заносит площадь. От потрясения его мутило. Стекло запотело от его дыхания, в камине трещал огонь, чайки с криками носились в вышине. Вошел Клеман.

– Слышали звук? Словно кто-то стучит? Это водосточный желоб? Странно, звук пропал. – Он обвел комнату глазами. – Камиль, ты здоров?

– Здоров. Ты передашь упитанному тельцу, что его снова помиловали?

Два дня спустя Камиль был на улице Сент-Анн.

– Я съезжаю, – сказал он любовнице.

– Твое дело, – ответила она. – Если хочешь знать, мне не по душе твои шашни с матушкой за моей спиной. Так что все к лучшему.

Теперь Камиль просыпался в ненавистном одиночестве. Он коснулся закрытых век. Его сны не выдерживали обсуждения. Люди не понимают, какую жизнь он ведет. Долгая борьба за обладание Аннеттой истощила его нервы. Как бы ему хотелось добиться ее и наконец успокоиться. Он не желал Клоду зла, но было бы весьма уместно, если бы тот исчез, испарился. Он не хотел, чтобы Клод страдал. Камиль попытался вспомнить прецеденты, возможно, в Писании. Жизнь научила его, что на свете нет ничего невозможного.

Он вспомнил – ему приходится напоминать себе об этом каждое утро, – что он собирается жениться на дочери Аннетты, что он заставил ее принести клятвы. Как все это сложно. Его отец считал, что он разрушает чужие жизни. Это не так. Он никого не насиловал и не убивал, а от остального люди должны сами оправиться и жить дальше, как он.

Из дома пришло письмо. Камилю не хотелось его распечатывать. Затем он подумал, не будь болваном, а вдруг кто-то умер. Внутри был банковский чек и несколько слов от отца, скорее принятие неизбежного, чем извинение. Между ними все было давно решено, они прошли полный цикл: от оскорблений через ужас к бегству и уступкам. Когда-нибудь отец поймет, что переступил границу. Он хотел держать сына под контролем, но, если сын перестанет писать и изредка бывать дома, он утратит эту возможность. Я должен отослать чек обратно, подумал Камиль. Впрочем, он, как всегда, нуждался в деньгах. Отец, подумал он, у тебя есть и другие дети, чтобы их мучить.

Пойду проведаю д’Антона, решил Камиль. Жорж-Жак поговорит со мной, он не станет пенять мне на мои грехи, на самом деле они ему даже нравятся. День просветлел.

В конторе д’Антона было людно. Королевский советник держал двух секретарей. Одним из них был Жюль Паре, которого д’Антон знал со школы, хотя и был младше его на несколько лет. Теперь никому не казалось странным, что он нанял человека старше себя. Другого звали Дефорг, и его д’Антон тоже знал всю жизнь. Был еще некий прихлебатель по имени Бийо-Варенн, который являлся, когда в нем была нужда, набросать черновик иска или проделать другую рутинную работу, разгрузив остальных секретарей. Сегодня утром в конторе дежурил Бийо, худощавый непривлекательный человек, который за всю жизнь не сказал ни о ком доброго слова. Когда Камиль вошел, он перекладывал бумаги на столе Паре, сетуя вслух, что его жена толстеет. Камиль с порога заметил, что сегодня утром Бийо особенно раздражителен. Стоило ли удивляться: он выглядел убого и жалко рядом с Жорж-Жаком в отдраенном щеткой превосходном черном сюртуке тонкого сукна и галстуке ослепительной белизны, с его всегдашним самоуверенным видом и роскошным громовым голосом.

– Почему вы жалуетесь на Анну, – спросил Камиль, – хотя на самом деле хотите пожаловаться на мэтра д’Антона?

Бийо поднял глаза:

– Я не жалуюсь.

– Счастливчик. Должно быть, вы единственный человек во Франции, которого все устраивает. Почему он лжет?

– Хватит, Камиль. – Д’Антон принял бумаги от Бийо. – Я работаю.

– Когда вы вступали в адвокатскую коллегию, разве вам не пришлось получить у приходского священника сертификат, что вы добрый католик? – спросил Камиль.

Д’Антон хмыкнул, не отрываясь от иска.

– Разве этот сертификат для вас не кость в горле? – продолжал Камиль.

– Париж стоит мессы, – заметил д’Антон.

– Вот поэтому мэтр Бийо-Варенн довольствуется своим нынешним скромным положением. Он мог бы стать королевским советником, но не может заставить себя поступиться принципами. Он ненавидит попов, не правда ли?

– Правда, – сказал Бийо. – И раз уж мы занялись цитированием, процитирую специально для вас: «Я хотел бы, и это последнее и самое горячее из моих желаний, чтобы последнего короля задушили кишками последнего священника».

Возникла короткая пауза. Камиль разглядывал Бийо. Он терпеть его не мог, с трудом выносил его присутствие в комнате. При виде Бийо по коже бежали мурашки, а в душе поднимались необъяснимые мрачные предчувствия. Однако ему приходилось бывать с ним в одной комнате. Приходилось искать общества людей, которых он не выносил, приходилось себя заставлять. Порой Камиль смотрел на некоторых, и ему казалось, что он знает их с рождения, словно они его родственники.

– Как поживает ваш антиправительственный памфлет? – спросил он Бийо. – Еще не нашли издателя?

Д’Антон поднял глаза от бумаг:

– Зачем вы тратите время на написание того, что никогда не будет опубликовано, Бийо? Я не дразнюсь – просто хочу знать.

Лицо Бийо пошло пятнами.

– Потому что я не иду на компромиссы, – ответил он.

– Бога ради, не лучше ли… нет, довольно, мы уже не раз это обсуждали. Возможно, вам тоже следует писать памфлеты, Камиль. Оставьте поэзию – попробуйте прозу.

– Его памфлет называется «Последний удар по предрассудкам и суеверию», – сказал Камиль. – Непохоже, чтобы он был последним. Судя по всему, памфлет ждет такой же успех, как те унылые пьесы, которые он сочиняет.

– В тот день, когда вы… – начал Бийо.

Д’Антон прервал его:

– Не шумите. – Он передал бумагу Бийо. – Что это за чушь?

– Вы намерены учить меня моему ремеслу, мэтр д’Антон?

– Почему бы нет, раз вы в нем не смыслите? – Он отложил бумаги. – Как поживает кузина Роз-Флер? Нет, не отвечайте, я сыт этим по горло.

Он поднес ладонь к подбородку.

– Тяжело дается респектабельность? – спросил его Камиль. – Это и впрямь так изматывает?

– Меня тошнит от вашего позерства, мэтр Демулен, – сказал Бийо.

– А меня от вас, упырь несчастный. Должно быть какое-нибудь другое применение вашим талантам, раз уж адвоката из вас не вышло. Стенать в склепах. Плясать на могилах.

Камиль вышел из конторы.

– Найдется ли его талантам применение? – спросил Жюль Паре. – Мы слишком воспитанны, чтобы строить догадки.

В Варьете швейцар заявил Камилю:

– Вы опоздали.

Камиль не понял. В кассе двое мужчин спорили о политике, один из них поносил аристократию на чем свет стоит. Это был маленький, плотный мужчина, о таких говорят, что у них тело без костей, – из тех, что в обычные времена яростно отстаивают существующий порядок вещей.

– Эбер, Эбер, – сокрушался его оппонент, – помяните мое слово, когда-нибудь вас повесят.

Такое ощущение, подумал Камиль, что в наши дни подстрекательство к бунту разлито в воздухе.

– Поспешите, – сказал ему швейцар. – Он не в духе. Будет на вас кричать.

Внутри театра висел зловещий полумрак. Несколько безутешных исполнителей подпрыгивали на месте, пытаясь согреться. Филипп Фабр д’Эглантин стоял между сценой и певицей, которую только что прослушал.

– Вам следует отдохнуть, Анна, – сказал он. – Простите, душка, но это никуда не годится. Что вы сделали со своим горлом? Курили трубку?

Девушка сложила руки на груди и, кажется, была готова разреветься.

– Возьмите меня в хор, Фабр, – взмолилась она. – Ну пожалуйста.

– Мне жаль, но я не могу. Такое ощущение, что вы не поете, а кричите из горящего дома.

– Ничего вам не жаль. Скотина.

Камиль подошел к Фабру и проговорил прямо ему в ухо:

– Вы когда-нибудь были женаты?

Фабр подскочил на месте и обернулся.

– Что? Ни разу.

– Ни разу. – Камиль был впечатлен.

– Ну, не то чтобы…

– Я не собираюсь вас шантажировать.

– Ну ладно, ладно. Допустим, я женат. Она… гастролирует. Подождете меня еще полчаса? Я скоро закончу. Ненавижу эту поденщину, Камиль. Она недостойна моего гения. Я прозябаю, трачу время впустую. – Он взмахнул рукой в направлении сцены, танцоров и хмурого антрепренера в ложе. – Чем я все это заслужил?

– Сегодня с утра все в дурном настроении. У вас в кассе спорят о составе Генеральных штатов.

– А, Рене Эбер. Какой был огнеглотатель! Злится, что теперь его жребий – заведовать театральными билетами.

– Утром я видел Бийо. Он тоже был раздражен.

– Никогда не упоминайте при мне этого мерзавца. Задумал отнять хлеб у литераторов! Занимался бы своим делом и не лез в чужую епархию. Вот вы, Камиль, другое дело, – добавил Фабр добродушно. – Я бы не возражал, если бы вы написали пьесу, все равно адвокат из вас никакой. Камиль, дорогой, давайте посвятим наши дни какому-нибудь совместному замыслу!

– Полагаю, мне придется посвятить свои дни жестокой и кровавой революционной борьбе. Чему-то такому, что глубоко оскорбит моего отца.

– Я не заглядывал так далеко вперед, я думал о выгоде, – с упреком заметил Фабр.

Камиль ушел в темноту зала и стал смотреть, как Фабр выходит из себя. Певица рухнула в кресло неподалеку. Опустив голову, она принялась вращать подбородком, чтобы расслабить шейные мышцы, затем запахнулась в шелковую шаль с оборкой, хранящую следы былой роскоши. Вид у нее был взъерошенный и слегка потрепанный, под стать шали, и она явно была не в духе. Певица окинула взглядом Камиля:

– Мы знакомы?

В ответ он молча смотрел на нее. Лет двадцать семь, хрупкая, темно-каштановые волосы, курносый нос. Она была довольно хорошенькой, однако черты лица казались смазанными, словно ее долго били по голове, потом починили, но не до конца. Певица повторила свой вопрос.

– Я восхищен прямизной вашего подхода, – сказал ей Камиль.

Она улыбнулась. Нежный податливый рот. Она принялась массировать горло.

– Я правда подумала, что мы знакомы.

– Я сам этому удивляюсь. В последнее время мне кажется, что я знаю в Париже всех. Это похоже на галлюцинацию.

– Вы знаете Фабра. Не могли бы вы мне помочь? Замолвить словечко, привести его в хорошее расположение духа? – Она покачала головой. – Нет, забудьте. Он прав, голос пропал. Я училась в Англии, вы можете в это поверить? Мечтала о славе. Не представляю, чем мне теперь заняться.

– А как вы справлялись раньше? Чем занимались, помимо пения?

– Спала с маркизом.

– А что мешает продолжить?

– Даже не знаю. У меня впечатление, что маркизы нынче не при деньгах, да и я не хочу разбрасываться. Впрочем, главное не сидеть на месте. Отправлюсь в Геную, когда-то у меня был там ангажемент.

Ему нравился ее голос, заграничный акцент, хотелось ее разговорить.

– Откуда вы родом?

– Из-под Льежа. Мне пришлось побродить по свету. – Певица положила щеку на руку. – Меня зовут Анна Теруань. – Она закрыла глаза. – Господи, как я устала. – Анна повела худенькими плечиками под шалью, словно пыталась стряхнуть тяжесть этого мира.

Клод был дома на улице Конде.

– Я удивлен вашему приходу. – Впрочем, удивленным он не выглядел. – Вы уже получили ответ. Другого не будет. И не надейтесь.

– Думаете, вы бессмертны? – спросил Камиль, который приготовился к драке.

– Не могу поверить, что вы мне угрожаете, – заметил Клод.

– Послушайте, – сказал Камиль, – пройдет каких-нибудь пять лет, и ничего этого не будет в помине. Ни чиновников казначейства, ни аристократов, люди будут жениться по любви, не станет ни монархии, ни парламентов, и вы не посмеете мне указывать.

Никогда еще Камиль не позволял себе таких речей. Какое облегчение, думал он. Зря я не избрал преступную карьеру.

В соседней комнате Аннетта застыла в кресле. За последние полгода Клод впервые пришел домой так рано. Камиль не знал, что его застанет, просто не думал об этом. Он хочет жениться на моей дочери, думала Аннетта, потому что ему сказали, что у него ничего не получится. Несколько лет она выращивала это свирепое эго в собственной гостиной, подкармливая, словно диковинное растение, кофе мокко и маленькими секретами.

– Люсиль, – обратилась она к дочери, – сиди смирно и не вздумай выходить из комнаты. – Я не позволю, чтобы ты попирала отцовскую власть.

– Ты называешь это властью? – спросила Люсиль и в страхе выбежала из комнаты.

Камиль был бледен от гнева, его глаза расплывались, словно темные пятна. Она встала у него на пути.

– Вам следует знать, – обратилась она ко всем, кого это касалось, – что я не собираюсь жить так, как за меня решили. Камиль, меня пугает обыденность. Меня пугает скука.

Кончиками пальцев он провел по тыльной стороне ее ладони. Они были холодны как лед. Он круто повернулся. Дверь за ним захлопнулась. У нее не осталось ничего, кроме холодка на крохотных островках кожи. Она слышала, как в гостиной мать захлебывается рыданиями.

– Никогда, – промолвил ее отец, – никогда за двадцать лет в этом доме не было сказано грубого слова, никогда и никто не повышал голоса на моих дочерей.

Вышла Адель.

– Добро пожаловать в реальный мир.

Клод заломил руки. Никогда им не доводилось видеть, чтобы кто-нибудь так делал.

Сын Д’Антона был крепкий, со смуглой кожей, копной темных волос и отцовскими глазами, удивительного светло-голубого цвета. Шарпантье нависали над колыбелью, ища сходство и гадая, кем он вырастет. Габриэль была довольна собой. Она хотела сама кормить ребенка грудью, не отсылая кормилице.

– Десять лет назад, – заметила ее мать, – для женщины твоего положения подобное было немыслимо. Только подумать, жена адвоката.

Она покачала головой, осуждая современные нравы. Что ж, ответила Габриэль, возможно, некоторые изменения к лучшему? Впрочем, ничего особенного она в виду не имела.

На дворе май 1788 года. Король объявил, что намерен запретить парламенты. Некоторые парламентарии под арестом. Доходы составляют пятьсот три миллиона, расходы – шестьсот двадцать девять. На улице свинья гонится за ребенком и набрасывается на него прямо под окном Габриэль. Она обеспокоена. После рождения малыша Габриэль не желает никаких волнений.

Поэтому в квартальный день они переехали в комнаты на первом этаже на углу улицы Кордельеров и Кур-дю-Коммерс. Ее первой мыслью было: мы не можем себе такого позволить. Сюда нужна новая мебель – это жилище респектабельного человека.

– Жорж-Жак не мелочится, – заметила ее мать.

– Вероятно, его практика идет в гору.

– В гору? Дорогая, я всегда ценила твой смиренный нрав, но нельзя же быть такой дурочкой!

Габриэль спросила мужа:

– У нас есть долги?

– Позволь мне самому об этом позаботиться, – ответил тот.

На следующий день д’Антон остановился в дверях, чтобы пропустить даму, которая вела за руку девочку лет девяти-десяти. Они познакомились. Ее звали мадам Жели, а ее муж, Антуан, служил в Шатле. Возможно, мсье д’Антон его знает? Мсье д’Антон его знал. А девочка ваша старшенькая? Ах да, это Луиза, она у меня единственная, и перестань хмуриться, Луиза, иначе навсегда такой останешься.

– Будьте добры передать мадам д’Антон, чтобы не стеснялась обращаться, если потребуется помощь. На следующей неделе, когда обустроитесь, приходите к нам ужинать.

Луиза последовала по лестнице за матерью, на прощание одарив его пристальным взглядом.

Он застал Габриэль сидящей на дорожном сундуке. Она пыталась соединить половинки разбитой тарелки.

– Это все, что разбилось при переезде, – сказала она, вскакивая с сундука и целуя его. – Новая кухарка готовит обед. А еще сегодня утром я наняла служанку, ее зовут Катрин Мотэн, она молода и запросила недорого.

– Я только что встретил соседку сверху. Большая жеманница. Она была с дочерью, примерно такого роста. Дочь одарила меня весьма подозрительным взглядом.

Габриэль обхватила его за шею:

– Ты же знаешь, твой вид не внушает доверия. Дело закончено?

– Да, я выиграл.

– Ты всегда выигрываешь.

– Не всегда.

– Я предпочитаю думать, что всегда.

– Как пожелаешь.

– Ты не против того, что я тебя обожаю?

– Сложный вопрос. Меня спрашивали, смогу ли я вынести тяжкий груз женских ожиданий? Говорили, с женщиной нельзя быть всегда правым.

– Кто говорил?

– Камиль.

Младенец заплакал. Габриэль отошла к нему. Этот разговор он вспомнит пять лет спустя: крики новорожденного, ее разбухшая от молока грудь, сладостный привкус необязательности, который нес в себе этот день. А еще запах мастики и краски, и новый ковер, и стопку счетов на бюро, и летнюю листву на молоденьких деревцах снаружи.

Рост цен в период с 1785 по 1789 год:

Пшеница – 66 %

Рожь – 71 %

Мясо – 67 %

Дрова – 91 %

Журналист Станислас Фрерон был однокашником Камиля. Он жил за углом и издавал литературный журнал. Его шутки были язвительными, он слишком много внимания уделял своему костюму, но Габриэль терпела его, потому что он был крестником особы королевской крови.

– Полагаю, мадам д’Антон, здесь вы устроите салон. – Он упал в одно из ее новых пурпурных кресел. – Не смотрите на меня так. Почему бы супруге королевского советника не держать салон?

– Это не про меня.

– Так дело в вас. Я-то думал, вы считаете второсортными нас. – Он вежливо улыбнулся. – Разумеется, так оно и есть. А Фабр у нас и вовсе третьего сорта. – Фрерон подался вперед и сложил ладони домиком. – Люди, которыми мы восхищались в юности, либо мертвы, либо впали в старческое слабоумие, либо преспокойно живут на пенсии двора, выделенные, чтобы утишить огонь их ярости, – хотя думается мне, именно это и разжигает ярость. Помните, какой был скандал, когда мсье Богарне решил поставить свои пьесы, а этот безграмотный увалень, наш король, самолично их запретил, сочтя подрывающими государственный строй? Оказалось, впрочем, что на деле мсье Богарне хотел возвести самый роскошный особняк в столице и сейчас строит его вблизи Бастилии, вблизи вони одного из самых мерзких обиталищ Парижа. А взять… впрочем, примеров не счесть. Идеи, которые почитались опасными двадцать лет назад, сейчас общее место, хотя зимой люди по-прежнему умирают на улицах, по-прежнему голодают. Мы же, в свою очередь, протестуем против существующего порядка лишь потому, что отчаялись одолеть грязные ступени иерархической лестницы. Если Фабра, к примеру, завтра изберут в Академию, наутро его страсть к общественным преобразованиям как ветром сдует.

– Отличная речь, Кролик, – заметил д’Антон.

– Мне не нравится, когда Кроликом меня называет Камиль, – заметил Фрерон со сдержанным раздражением. – А теперь его примеру последовали остальные.

Д’Антон улыбнулся.

– Продолжайте, – сказал он, – расскажите нам об этих людях.

– Что ж… вы знакомы с Бриссо? Сейчас он в Америке, у Камиля есть его письмо. Только и знает, что раздавать советы. Великий теоретик Бриссо, великий политический философ, у которого за душой нет запасной сорочки. И иже с ним профессиональные американцы, ирландцы, женевцы – все эти правительства в изгнании, все эти продажные политиканы, щелкоперы, бездарные адвокатишки – люди, делающие вид, будто ненавидят то, чего на самом деле страстно желают.

– Легко вам говорить. Вы принадлежите к привилегированному сословию, вам цензоры не страшны. Радикальные взгляды – роскошь, которую вы можете себе позволить.

– Вы унижаете меня, д’Антон.

– Вы унижаете своих друзей.

Фрерон вытянул ноги.

– Признаюсь, крыть мне нечем, – нахмурился он. – И все же почему он зовет меня Кроликом?

– Понятия не имею.

Фрерон снова обратился к Габриэль:

– Не оставляю надежды, что вы устроите здесь салон. У вас есть я, Франсуа Робер с женой – Луиза Робер собирается написать роман об Аннетте Дюплесси и скандале на улице Конде, но боится, что читатели сочтут персонажа Камиля надуманным.

Роберы поженились недавно, души не чаяли друг в друге и отчаянно нуждались в деньгах. Он преподавал право, дружелюбный здоровяк двадцати восьми лет, который легко поддавался внушению. До замужества Луиза звалась мадемуазель де Кералио. Дочка королевского цензора, она выросла в Артуа, аристократический отец не одобрил ее жениха, и Луиза взбунтовалась. Неприятие семьи оставило их без средств и лишило Франсуа карьерных перспектив. Поэтому они арендовали на улице Конде лавку и открыли магазинчик колониальных товаров. Теперь Луиза Робер, подвернув подол, сидела за кассой, опустив глаза в томик Руссо и прислушиваясь к болтовне покупателей и разговорам о росте цен на черную патоку. По вечерам она готовила мужу ужин и тщательно подсчитывала дневную выручку, распрямив надменную спину и складывая чеки в стопку. Закончив, она болтала с Франсуа о янсенизме, отправлении правосудия и структуре современного романа, а потом лежала без сна в темноте, мерзла и молилась о бесплодии.

Жорж-Жак говорил: «Здесь я чувствую себя дома». По вечерам он гулял по окрестностям, поднимая шляпу при виде дам, вступая в диалог с их мужьями и всякий раз возвращаясь с порцией свежих новостей. Лежандр, мясник, был прекрасным товарищем и занимался доходным делом. Сосед напротив, на вид простак, оказался настоящим маркизом. Маркиз Сент-Юрюж затаил обиду против нынешней власти. Фабр рассказывал его невероятную историю о мезальянсе и lettre de cachet.

Мы могли бы жить потише, рассуждал Жорж-Жак, но гостиную почти всегда заполняли малознакомые люди, и они с Габриэль никогда не ужинали в одиночестве. Работал он теперь на дому, переделав в кабинет маленькую комнату, которая иначе стала бы их столовой. В течение дня в гостиную Габриэль заглядывали секретари Паре и Дефорг. Молодые люди, которых она видела первый раз в жизни, звонили в дверь, чтобы спросить, не знает ли она, где сейчас проживает Камиль? Однажды, не выдержав, она ответила: «Можно сказать, что здесь».

Ее мать приходила раз или два в неделю, чтобы покудахтать над младенцем, побранить слуг и заявить: «Ты знаешь, Габриэль, мое дело сторона». Габриэль ходила за покупками, ей нравилось самой выбирать овощи и подсчитывать сдачу. Луиза Жели таскалась за ней под предлогом помочь с тяжестями, а мадам Жели заходила обсудить местных лавочников и обменяться мнениями о людях, которых они встречали на улицах. Габриэль нравилась Луиза: открытая, проворная, порой задумчивая, не по годам развитая, как всякий единственный ребенок в семье.

– У вас всегда так шумно, – говорила девочка. – Входят и выходят столько дам и господ. Вы не возражаете, если я буду иногда к вам заглядывать?

– Если обещаешь хорошо себя вести и сидеть тихо. И когда там буду я.

– О, без вас я не решусь. Я побаиваюсь мэтра д’Антона, у него такой грозный вид.

– На самом деле он очень добрый.

На детском личике отразились сомнения, затем оно просветлело.

– Я выйду замуж за первого, кто меня позовет, – сказала малышка. – Заведу много детей и каждый день буду давать обеды.

Габриэль рассмеялась:

– Не спеши! Тебе всего десять лет.

Луиза Жели искоса посмотрела на нее:

– Я не собираюсь ждать до старости.

Тринадцатого июля над страной бушевали ливни с градом. Это описание не дает ни малейшего представления о масштабе стихии – словно Господь обрушил на нас всю силу ледяного презрения. На улицах творилось что-то невообразимое. Сады опустели, колосья в полях полегли. Весь день громыхали окна и двери. Такого на нашем веку еще не было. В ночь с тринадцатого на четырнадцатое перепуганные жители улеглись в постель, опасаясь худшего. Проснулись они в тишине. Город обезлюдел, стояла жара, и люди изумлялись расщепленному свету, словно вся Франция ушла под воду.

Ровно за год до катаклизма Габриэль перед зеркалом поправляла шляпку. Она собиралась выйти из дому, чтобы прикупить добротной шерстяной материи Луизе на зимние платья. Мадам Жели не отличалась предусмотрительностью, а Луизе хотелось, чтобы зимние платья были готовы к концу августа. Никто не знает, какая будет погода, рассуждала она, и, если внезапно похолодает, мне будет не в чем выйти из дому. С прошлой зимы Луиза сильно вытянулась. Не то чтобы я собиралась выходить зимой, но, возможно, вы возьмете меня с собой в Фонтене, повидаться с вашей матушкой, говорила Луиза, а Фонтене за городом.

Кто-то подошел к двери.

– Входи, Луиза, – сказала Габриэль, но никто не вошел.

Служанка Катрин укачивала плачущего младенца. Габриэль сама подошла к двери, держа в руках шляпу. За дверью стояла незнакомая девушка. Она посмотрела на Габриэль, на шляпку и отступила назад.

– Вы уходите.

– Могу я вам помочь?

Девушка оглянулась:

– Можно мне войти? Всего на пять минут? Это прозвучит странно, но я уверена, слугам велели за мной следить.

Габриэль посторонилась. Девушка вошла, сняла широкополую шляпку, тряхнула темными волосами. На ней был синий льняной жакет, подчеркивавший осиную талию и гибкий стан. Она застенчиво провела рукой по волосам, подняла подбородок, поймала в зеркале свое отражение. Внезапно Габриэль почувствовала себя приземистой, дурно одетой, недавно родившей женщиной.

– Вероятно, – промолвила она, – вы Люсиль.

– Я пришла, – сказала Люсиль, – потому что все ужасно и мне отчаянно хочется об этом поговорить, а Камиль сказал, что вы добры и великодушны и я непременно вас полюблю.

Габриэль передернуло. Какой низкий, презренный трюк: после того как он похвалил меня, могу ли я высказать ей, что о нем думаю? Она положила шляпу на кресло.

– Катрин, сбегай наверх и скажи, что я задержусь. А потом принеси лимонад. Сегодня жарко, не правда ли?

Люсиль посмотрела на нее: глаза как полуночные фиалки.

– Итак, мадемуазель Дюплесси, вы поссорились с родителями?

Люсиль оперлась на кресло:

– Отец расхаживает по дому, повторяя: «Неужели в наше время отцовскую власть не ставят ни во что?» Говорит нараспев, словно читает заупокойную мессу. Сестра повторяет за ним, заставляя меня хохотать.

– Это правда? Отцовская власть для вас ничто?

– Я верю в право не повиноваться властям, если они заблуждаются.

– А что говорит ваша мать?

– Ничего. Она успокоилась. Знает, что мы состоим в переписке. Делает вид, будто не знает.

– Какое неблагоразумие.

– Я оставляю письма там, где она может их прочесть.

– Это не приносит вам обеим ничего хорошего.

– Только плохое.

Габриэль покачала головой:

– Я вашего поведения не одобряю. Я никогда не перечила родителям. И никогда их не обманывала.

– Но вы согласитесь, что женщина имеет право выбирать себе мужа? – страстно промолвила Люсиль.

– Соглашусь, но нельзя забывать о благоразумии. Неблагоразумно связывать судьбу с мэтром Демуленом.

– О, вы бы никогда так не поступили, не правда ли? – Люсиль задумалась, словно выбирала в лавке кружева. Затем на дюйм приподняла ткань юбки и протащила между пальцами. – Видите ли, мадам д’Антон, я люблю его.

– Сомневаюсь. Вы в таком возрасте, когда нельзя не влюбляться, все равно в кого.

Люсиль посмотрела на нее с любопытством:

– До того как вы встретили вашего мужа, вы часто влюблялись?

– Честно говоря, нет, я не такая.

– А что заставляет вас думать, будто я такая? Эти разговоры про возраст, так говорят все взрослые. Думают, что имеют право выносить свои замшелые суждения о твоей жизни!

– Моя мать, женщина опытная, назвала бы это страстным увлечением.

– Забавно иметь мать с таким опытом. Совсем как у меня.

Габриэль начала раздражаться. К чему ей неприятности под ее собственной крышей? Способна ли она убедить эту молоденькую дурочку? Или та совсем утратила здравый смысл? А может, никогда им не обладала?

– Мать учила меня никогда не пенять мужу на выбор друзей, – сказала она. – Однако если я скажу вам, что не одобряю…

– Кажется, теперь я поняла.

Габриэль представила, как выглядела со стороны, когда ковыляла по дому в те месяцы, когда ждала ребенка. Беременность, разрешившаяся так счастливо, была испытанием и неудобством. Уже на четвертом месяце она заметно раздалась и замечала порой, как люди бесстыдно ее разглядывают. И она знала, что после родов они начнут считать на пальцах. Недели шли, Жорж-Жак не избегал ее, но держался отчужденно. Заговаривал с ней, но по большей части о домашних делах. Ей не хватало старого доброго кафе больше, чем она могла себе представить, не хватало нетребовательной мужской компании, пустой болтовни об отвлеченных материях.

Поэтому… нет, она не возражала, когда Жорж приводил домой приятелей. Но только Камиль всегда был на подходе или как раз собирался уходить. Если он присаживался, то на самый краешек кресла, а если оставался в покое больше чем полминуты, значит валился с ног от усталости. Тревожный блеск его глаз с поволокой рождал необъяснимую тревогу в ее отяжелевшем теле. Ребенок родился, тяжесть ушла, а тревога осталась.

– Камиль – это туча на моем небосклоне, – сказала она. – Жало в мою плоть.

– Бога ради, мадам д’Антон, какие метафоры вы выбираете!

– Прежде всего… вы знаете, что у него нет денег?

– Зато у меня есть.

– Он не может просто жить за ваш счет.

– Множество мужчин живут за счет женщин. В этом нет ничего стыдного, так принято в определенных кругах.

– А эта история с вашей матерью? То, что они были… даже не знаю, как сказать…

– Я тоже не знаю, – заметила Люсиль. – Для этого есть термины, но сегодня утром я не настроена быть развязной.

– Но вы должны знать.

– Моя мать не станет со мной откровенничать. Я могла бы спросить Камиля. Но зачем заставлять его лгать? Поэтому я предпочитаю не думать об этом. Для меня это завершенный эпизод. Видите ли, я думаю о Камиле дни напролет. Я мечтаю о нем – не осуждайте меня за это. Я пишу ему, а потом рву письма. Воображаю, что случайно встречу его на улице…

Люсиль замолчала, подняла руку и откинула со лба воображаемую прядь. Габриэль смотрела на нее со страхом. Этот ее жест, это была настоящая одержимость. Люсиль повторяла его осознанно, она разглядывала себя в зеркале, она думала, что вызывает его дух.

Катрин заглянула в дверь:

– Мсье сегодня рано.

Габриэль подскочила на месте. Люсиль откинулась на спинку кресла, вытянула руки вдоль подлокотников и изогнула их, словно кошка, показывающая коготки. Вошел д’Антон. Снимая сюртук, он сказал:

– Вокруг Дворца Сите толпа, а поскольку ты велела мне держаться подальше от неприятностей, я вернулся пораньше. Народ запускает петарды и выкрикивает имя герцога Орлеанского. Гвардейцы не вмешиваются… – Тут он заметил Люсиль. – Вижу, неприятности сами явились в наш дом. Камиль беседует с Лежандром, сейчас он появится. Лежандр – это наш мясник, – добавил он непонятно зачем.

Когда Камиль возник в дверях, Люсиль легко вскочила с кресла, пересекла комнату и поцеловала его в губы. Она разглядывала в зеркале себя, разглядывала в зеркале его. Люсиль видела, как мягко он снял ее руки со своих плеч и сложил ее ладони, словно в молитве. Камиль видел, как сильно она изменилась, перестав пудрить волосы, какими выразительными стали ее черты, как сияла ее кожа. Видел, что враждебность Габриэль по отношению к нему немного рассеялась. С каким выражением Габриэль посмотрела на мужа, затем перевела глаза на Люсиль. Видел, как д’Антон подумал, в кои-то веки он не солгал мне, не преувеличил, когда сказал, что Люсиль красавица. Все это заняло мгновение. Камиль улыбнулся. Все его прегрешения будут прощены, если он любит Люсиль. Люди сентиментальные простят его, а он умеет возбуждать сантименты. Возможно, он впрямь ее любит. Как иначе назвать ту горькую сосредоточенность, которую он видит на лице Люсиль и которая – он это чувствует – отражается на его лице?

Но что привело Люсиль в такое состояние? Должно быть, его письма. Внезапно он вспомнил слова Жоржа: «Попробуйте прозу». Возможно, к этим словам стоит прислушаться. Ему есть что сказать, и если он способен выразить свои запутанные и болезненные отношения с семейством Дюплесси в нескольких страницах, то обрисовать на бумаге состояние страны покажется детской забавой. Его жизнь нелепа и вызывает смех, зато его проза своей отточенностью и изяществом будет вызывать слезы и скрежет зубовный.

На целых тридцать секунд Люсиль забыла про зеркало. Впервые в жизни она чувствовала, что управляет своей жизнью, что она стала собой, что она больше не зрительница. Но сколько это продлится? Его присутствие, столь желанное раньше, внезапно стало невыносимым. Ей хотелось, чтобы он ушел, и тогда она снова погрузится в мечты о нем, однако, выскажи она подобное пожелание вслух, ее непременно сочтут умалишенной. Камиль мысленно оттачивал первую и последнюю фразы будущего политического памфлета, но его взгляд не отрывался от ее лица. Поскольку он был на редкость близорук, взгляд его казался донельзя сосредоточенным, и под этим взглядом у нее подгибались колени. Глубоко уйдя каждый в свои раздумья, они замерли, загипнотизированные, пока – как бывает всегда – мгновение не ушло.

– Итак, перед нами создание, перевернувшее дом вверх дном, подкупившее слуг и священника, – сказал д’Антон. – Скажите, милая, вы слыхали о комедиях английского драматурга мистера Шеридана?

– Нет.

– Уж не думаете ли вы, что жизнь должна подражать искусству?

– Мне достаточно того, что она подражает жизни. – Люсиль посмотрела на часы. – Меня убьют.

Послав им воздушный поцелуй и подхватив шляпу с перьями, она бросилась вниз по ступенькам. В спешке Люсиль едва не сбила с ног девочку, которая, судя по всему, подслушивала под дверью и неожиданно заявила ей:

– Мне нравится ваш жакет.

Ночью в постели она думала, хм, этот большой грубый человек, кажется, я его очаровала.

Восьмого августа король объявил дату созыва Генеральных штатов – первое мая 1789 года. Через неделю генеральный контролер финансов Бриенн обнаружил (по крайней мере, так было заявлено), что средств в казне хватит на четверть дневных трат, и заявил, что правительство приостанавливает все платежи. Франция стала банкротом. Его величество продолжал охотиться и если не убивал зверя, то помечал этот факт в дневнике: rien, rien, rien[8]. Бриенна отправили в отставку.

Все так перемешалось, что Клода легче было застать в Париже, чем в Версале. Утром он вышел в палящий августовский зной, направляясь к кафе «Фуа». В иные годы август заставал его сидящим у открытого окна в Бур-ла-Рен.

– Доброе утро, мэтр д’Антон, – поздоровался он. – Мэтр Демулен. Не знал, что вы знакомы. – Кажется, это открытие причинило ему боль. – Что скажете? Так дольше продолжаться не может.

– Думаю, нам следует положиться на ваше мнение, мсье Дюплесси, – сказал Камиль. – Вы не думаете, что мсье Неккер может вернуться?

– А что это изменит? – ответил Клод. – Тут не справился бы даже аббат Терре.

– Есть новости из Версаля? – спросил д’Антон.

– Я слышал, – сказал Камиль, – что, когда королю надоедает охотиться, он залезает на крышу и стреляет по кошкам придворных дам. Как думаете, это правда?

– Я бы не удивился, – ответил Клод.

– Многих поражает, насколько ухудшилось положение после Неккера. Если мы вернемся в восемьдесят первый год, то, если верить ревизорам, тогда был профицит.

– Состряпано, – уныло промолвил Клод.

– Неужели?

– Не подкопаться.

– Вот вам и Неккер, – заметил д’Антон.

– Не судите его слишком строго, – возразил Камиль. – Возможно, он полагал, что важнее всего доверие общества.

– Иезуит, – сказал д’Антон.

Клод обернулся к нему:

– Говорят, д’Антон… слухами земля полнится… что ваш патрон Барантен уходит из Палаты акцизных сборов – его пригласили возглавить Министерство юстиции в новом правительстве. – Он улыбнулся усталой улыбкой. – Для меня это печальный день. Я бы все отдал, чтобы этого избежать. Это может дать толчок непредсказуемым стихиям…

Его взгляд остановился на Камиле. Этим утром Камиль вел себя на редкость благонравно, но, с точки зрения Клода, он определенно был стихией непредсказуемой.

– Мэтр Демулен, надеюсь, вы больше не вынашиваете замыслов жениться на моей дочери?

– Напротив.

– Если бы вы могли посмотреть на это с моей точки зрения.

– Боюсь, я способен смотреть на это только с собственной.

Мсье Дюплесси отвернулся. Д’антон положил руку ему на плечо:

– Насчет Барантена вы можете сказать что-нибудь еще?

Клод поднял указательный палец:

– Чем меньше будет сказано, тем лучше. Полагаю, я не сболтнул лишнего. Надеюсь на скорую встречу. – Он уныло взглянул на Камиля. – И вам всего доброго.

Камиль смотрел ему вслед.

– Слухами земля полнится! – выпалил он. – Вы когда-нибудь такое слышали? Надо устроить состязание между ним и мэтром Вино, кто употребит больше клише. Хм, – внезапно добавил он, – я, кажется, понял, что он имел в виду. Вас собираются позвать в министерство.

Вступив в должность, Неккер сразу начал договариваться об иностранном займе. Парламенты созвали снова. Цена на хлеб выросла на два су. Двадцать девятого августа толпа сожгла караульные будки на Новом мосту. Король нашел деньги, чтобы ввести в столицу войска. Солдаты открыли огонь по толпе из шестисот человек, семеро или восьмеро были убиты, раненых никто не считал.

Мсье Барантена назначили министром юстиции и хранителем печатей. Толпа соорудила из соломы куклу его предшественника и сожгла ее на Гревской площади под гиканье, свист, треск, шипение пламени и пьяные песни гвардейцев, которых расквартировали в столице и которым были по душе подобные развлечения.

Д’Антон изложил свои резоны четко, бесстрастно и не увиливая. Он заранее продумал, что скажет, поэтому был предельно недвусмыслен. О том, что Барантен предложил ему пост секретаря, скоро узнают в Отель-де-Виль, министерствах, везде. Фабр посоветовал ему подарить Габриэль букет и сообщить ей об этом как можно мягче.

Дома были мадам Шарпантье и Камиль. Когда он вошел, они замолчали. Атмосфера сгустилась, но Анжелика решила принять удар на себя. Она просияла и расцеловала зятя в обе щеки.

– Дорогой сынок Жорж, – сказала она, – прими мои самые сердечные поздравления.

– По какому поводу? – осведомился он. – Процесс не завершен. В наши дни судоговорение тянется, как патока.

– Мы слышали, – сказала Габриэль, – что тебе предложили должность в правительстве.

– Да, но я отклонил предложение.

– А я вам говорил, – заметил Камиль.

Анжелика встала:

– Пожалуй, я пойду.

– Я провожу тебя, – сказала Габриэль заученным тоном. Ее лицо пылало.

Она встала, женщины вышли, за дверью раздался шепот.

– Анжелика научит ее хорошим манерам, – сказал д’Антон.

Камиль сидел и улыбался.

– Ты так доверчива. Входи, успокойся и закрой дверь, – сказал д’Антон вернувшейся жене. – Постарайся понять, что я сделал это ради нашего будущего.

– Когда он заявил, – она показала на Камиля, – что ты откажешься, я спросила его, неужто он принимает меня за дурочку?

– Это правительство не протянет до конца года. Мне этого мало, Габриэль.

Она смотрела на него, раскрыв рот:

– И что ты намерен делать? Откажешься от практики, потому что тебя не устраивают законы? Ты говорил, у тебя есть честолюбивые надежды…

– А теперь их еще больше, – перебил ее Камиль. – Он слишком хорош для проходной должности в правительстве Барантена. Возможно, однажды он согласится принять государственную печать.

Д’Антон рассмеялся:

– Если такое случится, я отдам ее тебе. Обещаю.

– Вы говорите, как государственные изменники, – заметила Габриэль. Ее прическа растрепалась, как бывало в моменты душевного волнения.

– Не отклоняйтесь от темы, – сказал ей Камиль. – Жорж-Жаку уготовано великое будущее, и никто не встанет у него на пути.

– Вы с ума сошли. – Габриэль тряхнула головой, и шпильки дождем посыпались на пол. – Не выношу, когда ты подлаживаешься под мнение других, Жорж.

– Я подлаживаюсь? Ты так думаешь?

– Это не так, – поспешно вставил Камиль, – ему это несвойственно.

– Он слушается вас и ни во что не ставит меня.

– Потому что… – Камиль запнулся. Он не мог придумать причины, которая не обидела бы Габриэль. Затем обернулся к д’Антону. – Мне удастся вытащить вас вечером в кафе «Фуа»? Возможно, надо будет произнести небольшую речь, вы же не против, конечно нет.

Габриэль подняла взгляд от пола, сжимая шпильки в руке.

– Ты понимаешь, что прославился? В своем роде?

– Еще нет, – скромно заметил Камиль, – но это только начало.

– Ты же не возражаешь? – спросил д’Антон жену. – Я вернусь не поздно. И как только вернусь, постараюсь все объяснить. Габриэль, брось ты их, Катрин подберет.

Габриэль снова покачала головой. Никто ей ничего не объяснит, и она сама решит, просить ли Катрин ползать по ковру в поисках ее шпилек. И как он этого не понимает?

Мужчины спускались по лестнице.

Камиль сказал:

– Боюсь, Габриэль раздражает мое присутствие. Даже когда на ее пороге возникла моя отчаянная невеста, она не перестала верить, что я пытаюсь затащить вас в постель.

– А вы не пытаетесь?

– Время думать о высоком, – сказал Камиль. – О, я так счастлив. Все только и говорят, что о грядущих переменах, все твердят, что страну ждут перемены. Они говорят, а вы верите. И действуете. Действуете открыто.

– Давным-давно жил один папа – забыл его имя, – который твердил всем и каждому, что мир подходит к концу. И когда они выставили свои имения на продажу, он скупил их и разбогател.

– Прелестная история, – сказал Камиль. – И хоть вы не папа, думаю, вы своего не упустите.

Как только в Аррасе прослышали о выборах, Максимилиан занялся приведением в порядок своих дел.

– Откуда ты знаешь, что тебя выберут? – спросил брат Огюстен. – Они могут объединиться против тебя, что весьма вероятно.

– Значит, до выборов буду держать рот на замке, – мрачно ответил он. В провинциях право голоса имели почти все, а не только денежные мешки. И поэтому: – Они меня не удержат, – сказал Максимилиан.

– Они будут неблагодарными животными, если не выберут тебя, – заметила сестра Шарлотта. – После того, сколько ты сделал для бедняков. Ты это заслужил.

– Я старался не ради награды.

– Ты трудился не покладая рук, не искал ни денег, ни влияния. Не делай вид, будто тебе это нравилось. Не притворяйся святым.

Он вздохнул. Шарлотта умела кромсать до кости. Острым семейным ножом.

– Я знаю, о чем ты думаешь, Макс, – сказала Шарлотта. – Ты не веришь, что вернешься из Версаля ни через полгода, ни через год. Думаешь, это изменит твою жизнь. Хочешь, чтобы революцию устроили исключительно ради твоего удовольствия?

– Меня не волнует, чем занимаются Генеральные штаты, – заявил Филипп Орлеанский, – до тех пор, пока я там, когда речь идет о свободе личности. Я должен иметь возможность проголосовать за закон, который даст мне уверенность, что, если мне взбредет в голову заночевать в Ренси, никто насильно не отправит меня в Виллер-Котре.

К концу 1788 года герцог нанял нового секретаря. Ему нравилось шокировать людей, что и стало главной причиной, почему он выбрал именно этого человека. К герцогской свите присоединился армейский офицер по фамилии Лакло. Ему было около пятидесяти, высокий угловатый мужчина с выразительным лицом и холодными голубыми глазами. Он поступил на армейскую службу в восемнадцать, но никогда не участвовал в сражениях. Когда-то его это огорчало, но двадцать лет в провинциальном гарнизоне воспитали в нем философское безразличие ко всему на свете. Забавы ради он баловался стишками, а еще написал либретто оперы, снятой с репертуара после первого представления. Он наблюдал за людьми, записывал особенности их маневров, их борьбы за власть. Двадцать лет у него не было другого занятия. Он презирал все, чему другие завидуют и чем восхищаются и желал лишь того, чем не мог обладать.

Его первый роман «Опасные связи» был опубликован в Париже в 1782 году. Его распродали в течение нескольких дней. Издатели потирали руки и замечали, что, если публика сходит с ума по этой бесстыдной и циничной книге, не им ей указывать, пусть этим занимаются цензоры. Второе издание тоже разошлось мгновенно. Матроны и епископы пылали возмущением. Экземпляр в переплете без названия был заказан для личной библиотеки королевы. Все двери захлопнулись перед автором, и он уехал в Париж.

По всему выходило, что его военной карьере пришел конец. В любом случае его критические высказывания об армейских порядках были несовместимы с дальнейшей службой.

– Кажется, он мне подходит, – сказал герцог. – От такого, как он, не ускользнет любое притворство.

Когда Фелисите де Жанлис узнала о новом секретаре, она пригрозила, что сложит с себя обязанности гувернантки герцогских отпрысков. Однако этим Лакло было не запугать.

Для герцога настало время ответственных решений. Чтобы извлечь выгоду из нынешних неспокойных времен, он нуждался в организации, в политической поддержке. Его дешевой популярностью среди парижан следовало воспользоваться с умом. Надо было найти верных людей, изучить их прошлое, спланировать будущее. Проверить сторонников. Кое-кого подкупить.

Оценив ситуацию, Лакло обратил свой холодный ум к решению этой задачи. Он знакомился с литераторами, которые были на примете у полиции. Тайно беседовал с эмигрантами, расспрашивая о причинах отъезда. Лакло раздобыл большую карту Парижа, на которой помечал синими кружками места, какие требовалось укрепить. Сидя под лампой, штудировал памфлеты, поступавшие от парижских издателей, ибо цензуру упразднили. Он искал самых отважных и бесшабашных и делал им предложение. Мало кому из этих литераторов повезло издать книгу, которую раскупали бы, словно горячие пирожки.

Теперь Лакло был человеком герцога. Лаконичный в суждениях, не склонный изливать душу, он был из тех, кого все знают только по фамилии. И он по-прежнему исподтишка наблюдал за мужчинами и женщинами, записывая свои наблюдения на случайных клочках бумаги.

В декабре 1778-го герцог распродал картинную галерею Пале-Рояля и пожертвовал деньги на нужды бедняков. Газеты писали, что он намерен ежедневно раздавать тысячу фунтов хлеба, оплачивать роды неимущим женщинам (даже тем, хихикали остроумцы, которых не сам обрюхатил), в своих имениях отказаться от десятины, собираемой зерном, и отменить в своих лесах запрет на охоту.

Эту программу придумала Фелисите. Всё ради блага страны. И немного ради блага Филиппа.

Улица Конде.

– Цензура отменена, – говорит Люсиль, – но уголовные наказания никто не отменял.

– К счастью, – замечает ее отец.

Первый памфлет Камиля лежит на столе, новехонький под бумажной обложкой. Его второй рукописный памфлет спрятан под первым. Издатель не касался его – еще рано. Ждем, когда ситуация ухудшится.

Пальцы Люсиль ласкают бумагу, чернила, шнурок.

Нашему времени суждено узреть возвращение французами свободы… сорок лет философия подрывала основы деспотизма, и подобно тому, как Рим до Цезаря был уже порабощен своими грехами, так Франция до Неккера уже освободилась от рабства благодаря разуму… Патриотизм, словно великий пожар, распространяется день ото дня с устрашающей скоростью. Юные воспламеняются, старики отказываются сожалеть о прошлом. Отныне они за него краснеют.

Глава 6

Последние дни Титонвиля

(1789)

Письменные показания Генеральным штатам:

Население Шайвуа около двухсот человек. Большинство жителей не имеет никакой собственности, а тех, кто имеет, так мало, что они не заслуживают упоминания. Обычная пища представляет собой хлеб, размоченный в соленой воде. Мясо едят только на Пасху, во вторник на Масленой неделе и в день святого покровителя. Мужчины иногда едят фасоль, если хозяин разрешает вырастить ее в винограднике… Так живут простые люди в правление лучшего из королей.

Оноре Габриэль Рикетти, граф де Мирабо:

Мой девиз таков: войти в состав Генеральных штатов во что бы то ни стало.

Новый год. Выходишь на улицу и понимаешь: наконец-то настал крах, крушение мира. Такого холода не припомнит никто из живущих. Река – застывший кусок льда. В первое утро это всем в новинку. Дети с криком бегут к реке, тянут матерей посмотреть. «Хоть на коньках катайся», – удивляются люди. Спустя неделю они больше не могут на это смотреть и не выпускают детей из домов. Нищие под мостами жгут неверные, чадящие костерки в ожидании смерти. Хлеб в новом году стоит четырнадцать су.

Люди оставили свои ненадежные укрытия, свои шалаши, пещеры, занесенные снегом замерзшие поля, на которых уже не надеются ничего вырастить. Сложив в котомку несколько кусков хлеба или каштаны, прихватив вязанку хвороста и не попрощавшись, они отправляются в путь. Ради безопасности идут толпой, порой одни мужчины, порой семьями, держась земляков, с которыми говорят на одном языке. Поначалу поют и рассказывают истории. Спустя пару дней шагают молча. Раньше они шли бодрым шагом, теперь плетутся. Если повезет, можно переночевать в хлеву или сарае. Старух по утрам не могут добудиться, а потом видят, что за ночь они сошли с ума. Детей оставляют у порогов деревенских домов. Некоторые умирают, кого-то подбирают сердобольные семьи и растят под новыми именами.

Те, кому удается дойти до Парижа, сохранив силы, ищут работу. Местные говорят: тут и самим не устроиться, что говорить о пришлых. Поскольку реки замерзли, товары в город не подвозят: ни тканей для покраски, ни кожи для дубления, ни зерна. Корабли вмерзли в лед, пшеница гниет в трюмах.

Бродяги молча сбиваются в укрытия – о чем им говорить? Поначалу они слоняются на рынках по вечерам: обычно нераспроданный хлеб торговцы отдают задешево или просто раздают, однако свирепые парижские женщины успевают раньше. Скоро хлеба нет уже после полудня. Им сказали, что добрый герцог Орлеанский раздает хлеб тем, у кого пусто в карманах. Впрочем, и парижских женщин обставляют парижские нищие, мозолистые, с острыми локтями, готовые затоптать любого, кого угораздит угодить им под ноги. Нищие собираются на задних дворах, на папертях, везде, куда не дотянется острие ветра. Малолетних и дряхлых подбирают больницы. Изнуренные монахи и монахини пытаются закупить лишние простыни и свежий хлеб, но простыни грязны, а хлеб черств. Они твердят о Божественном промысле, ибо, будь сейчас не так холодно, эпидемии было бы не избежать. Женщины, производя на свет детей, рыдают от страха.

Даже богатым становится не по себе. Милостыня уже никого не спасает: замерзшие трупы валяются на фешенебельных улицах. Выходя из карет, богатеи закрывают лица плащами, чтобы уберечь щеки от пронизывающего ветра, а глаза – от неприглядного зрелища.

– Вы уезжаете домой ради выборов? – спросил Фабр. – Камиль, вы не можете бросить меня сейчас, когда наш великий роман дописан до половины!

– Не волнуйтесь, – ответил Камиль. – Вероятно, к моему возвращению нам больше не придется зарабатывать на жизнь порнографией. У нас появятся иные источники дохода.

Фабр усмехнулся:

– Для Камиля выборы – золотая жила. В последнее время вы мне нравитесь, такой хилый и свирепый, и витийствуете, словно герой романа. У вас, случаем, не чахотка? В начальной стадии? – Он приложил ладонь к его лбу. – Как думаете, до мая дотянете?

Теперь, просыпаясь по утрам, Камилю хотелось натянуть одеяло на голову. Голова болела все время, и он с трудом понимал человеческую речь.

Революция и Люсиль с каждым днем казались все дальше. Он знал, что одно притягивает другое. Он неделями не слышал о Люсиль, они виделись мельком, при встречах она держалась холодно. Люсиль оправдывалась: «Моя сдержанность вынужденная, – и при этом она жалко улыбалась, – я не желаю, чтобы вы видели мою боль».

В тихие минуты Камиль рассуждал о мирных реформах, проповедовал республиканские принципы, всегда оговариваясь, что ничего не имеет против Людовика и считает его приличным человеком. Так говорили все вокруг, тем не менее д’Антон обычно замечал: «Знаю я вас, вам нравится насилие, это у вас в крови».

Камиль пришел к Клоду и заявил, что его будущее обеспечено. Если Пикардия не пошлет его депутатом в Генеральные штаты (на что он надеялся), то, скорее всего, изберут его отца.

– Я не знаком с вашим отцом, – ответил Клод, – но, если он человек разумный, то в Версале будет держаться от вас подальше, чтобы не попасть в неловкое положение.

Взгляд Клода, направленный в стену выше головы Камиля, опустился на его лицо; Камиль буквально ощутил это движение.

– Вы бездарный писака, – сказал ему Клод. – А моя дочь впечатлительна, склонна к идеализму и невинна, как голубка. Ей невдомек, что жизнь состоит из одних трудностей и невзгод. Она может думать, будто знает, чего хочет, однако это не так, а вот я знаю.

Камиль ушел от Клода. Им предстояло не видеться несколько месяцев. Он торчал на улице Конде, заглядывая в окна первого этажа в надежде увидеть Аннетту, но все было напрасно. Обходил издателей, словно с прошлой недели они могли изменить мнение и теперь готовы пуститься во все тяжкие. Типографии трудились денно и нощно, но владельцам приходилось соизмерять риски: подстрекательская литература пользовалась спросом, но никто не хотел, чтобы тираж конфисковали, а работников выставили на улицу.

– Все просто: если я это опубликую, меня посадят, – сказал ему издатель Моморо. – Не желаете смягчить тон?

– Не желаю, – ответил Камиль. – Я не иду на компромиссы, как говорит Бийо-Варенн.

Он тряхнул головой. Камиль перестал стричься, и теперь, даже когда он несильно тряс гривой, волосы ложились выразительными темными волнами. Ему нравился этот эффект. Неудивительно, что голова постоянно болела.

Издатель спросил:

– А как поживает ваш с мсье Фабром непристойный роман? Не лежит душа?

– Когда он уедет, – радостно заявил Фабр д’Антону, – я переработаю рукопись и сделаю героиню похожей на Люсиль Дюплесси.

Если в соответствии с обещанием короля Генеральные штаты будут созваны… можно не сомневаться, что это приведет к революции в государственном управлении. Будет принята конституция, вероятно чем-то напоминающая английскую, а права короны будут ограниченны.

Дж. Ч. Вильерс, член парламента от Старого Сарума

Габриэлю Рикетти графу де Мирабо сегодня исполнилось сорок: с днем рождения. В честь юбилея он разглядывал себя в большом зеркале. Размер и живость отражения затмевали пышную резную раму.

Семейное предание: в день его рождения акушер, завернув ребенка в пеленку, подошел к отцу и сказал: «Не пугайтесь…»

Он никогда не отличался красотой. В свои сорок выглядел граф на пятьдесят. Одна морщина – вечное безденежье, всего одна, деньги никогда его не заботили; по одной на каждый мучительный месяц в Венсенском замке. По морщине на каждого бастарда. Ты славно пожил, говорил себе граф, неужели ты думал, что жизнь не оставит отметин на лице?

Сорок – поворотный пункт, говорил себе граф. Не оглядывайся. Ад раннего детства: шумные кровавые ссоры, поджатые губы и убийственное молчание дни напролет. Однажды он встал между матерью и отцом, и мать разрядила пистолет ему в голову. Ему было всего четырнадцать, когда отец сказал про него: «Я увидел в нем натуру зверя». Затем армия, несколько дуэлей, буйный разврат и припадки слепой упрямой ярости. Жизнь в бегах. Тюрьма. Братец Бонифас, горький пьяница, ни дня не бывший трезвым, раскормленная туша, настоящий ярмарочный уродец. Не оглядывайся. Банкротство, подкравшееся почти неожиданно. Женитьба, крошка Эмилия, богатая наследница, крошечный узелок яда, которому он поклялся хранить верность. Интересно, где сейчас Эмилия, спрашивал он себя.

С днем рождения, Мирабо. Оцени свои активы. Мирабо выпрямился. Он был высок и крепок, с широкой грудью: объемные легкие. Испещренное оспинами лицо рождало оторопь; впрочем, нельзя сказать, что с таким лицом женщины любили его меньше. Он повернул голову, чтобы оценить орлиный профиль. Узкие неприятные губы, такие зовут жесткими. А в целом мужественное, породистое, энергичное лицо. Немного приукрасив правду, можно сказать, что он сделал свою семью одной из старейших и благороднейших во Франции. А кому важна правда? Педантам, знатокам родословных. Люди оценивают тебя по твоим заслугам, говорил он себе. Но сейчас дворяне, второе сословие королевства, отреклись от него. Ему не нашли места, у него отняли голос. Впрочем, им это только казалось.

Его положение усложнялось тем, что не далее как прошлым летом вышла скандальная книга «Тайная история берлинского двора», обнажавшая постыдные постельные обыкновения пруссаков и сексуальные пристрастия знати. Как бы рьяно ни отрицал он свое авторство, все понимали, что книга основана на его наблюдениях времен дипломатической службы. (Дипломат, он? Вы шутите?) Вообще-то, это не его вина: разве он не отдал рукопись своему секретарю, строго велев никому не показывать, а особенно не читать самому? Откуда ему было знать, что его тогдашняя любовница, жена издателя, будет рыться в секретарском столе? Впрочем, такое оправдание правительство вряд ли устроит. К тому же в августе он особенно нуждался в деньгах.

Правительству следовало проявить большую гибкость. Если бы в прошлом году ему нашли применение вместо того, чтобы им пренебрегать, – что-то, достойное его талантов, скажем, отправили послом в Константинополь или Петербург, – он сжег бы «Тайную историю» или утопил бы ее в пруду. Если бы тогда прислушались к его совету, у него не возникло бы желания их проучить.

Итак, аристократия его отвергла. Прекрасно. Три дня назад он въехал в Экс-ан-Прованс как кандидат от третьего сословия в палату общин. Каков итог? Бурный энтузиазм. Его называли отцом отечества, он был популярен среди местных. Когда граф отправится в Париж, колокола Экс-ан-Прованса еще будут издавать победный звон, а в ночном южном небе сверкать фейерверки. Живой огонь. Он отправится в Марсель (для верности), где его будет ждать не менее шумный и пышный прием. А чтобы закрепить успех, напечатает в городе анонимный памфлет, расписывающий его достоинства.

Что делать с этими червяками в Версале? Переманить? Очернить? Могут ли они арестовать его во время всеобщих выборов? Памфлет аббата Сийеса, написанный в тысяча семьсот восемьдесят девятом году:

Что такое третье сословие?

Все.

Чем оно было до сих пор?

Ничем.

Чего оно хочет?

Стать чем-то.

Первая избирательная ассамблея третьего сословия Гиза округа Лан: пятое мая 1789 года. Председательствует мэтр Жан-Николя Демулен, генерал-лейтенант бальяжа Вермандуа, ему помогает прокурор мсье Сольс, протокол ведет секретарь мсье Марьяж: присутствуют двести девяноста два человека.

В честь события сын мсье Демулена затянул волосы широкой зеленой лентой. С утра он повязал черную, но вовремя одумался, вспомнив, что черный – цвет Габсбургов и Антуанетты, это не та приверженность, какую он хочет демонстрировать. Зеленый – цвет свободы, цвет надежды. Отец в новой шляпе ждал его у парадной двери, негодуя на задержку.

– Никогда не понимал, почему надежда почитается добродетелью, – сказал Камиль. – В ней столько своекорыстия.

День выдался сырой и ветреный. На улице Гран-Пон Камиль остановился и коснулся отцовской руки.

– Пойдем со мной в Лан, на окружную ассамблею. Поддержи меня. Прошу.

– Ты считаешь, я должен отказаться в твою пользу? – спросил Жан-Николя. – Ты не унаследовал ни одного из свойств моего характера, за которые будут голосовать избиратели. Уверен, в Лане найдутся те, кто тебя поддержит, кто скажет, что ты способен повести людей за собой и прочую чушь. Я скажу так: пусть поговорят с тобой. Побеседуют хотя бы пять минут. Пусть на тебя посмотрят. Нет, Камиль, ни за что на свете я не стану всучивать тебя избирателям.

Камиль открыл рот, но ответить не успел.

Отец спросил:

– Ты полагаешь, разумно стоять и спорить посреди улицы?

– Почему нет?

Жан-Николя взял сына под руку. Не слишком красиво силком тащить его на собрание, но придется. Промозглый ветер задувал под одежду, у Жана-Николя болело все тело.

– Пошли, – рявкнул он, – пока нас не хватились.

– Ну наконец-то, – сказал кузен де Вьефвиль.

Отец Роз-Флер с кислым видом оглядел Камиля:

– Я предпочел бы вас не видеть, но вы состоите в местной коллегии, и ваш отец полагает, что нехорошо лишать вас избирательного права. В конце концов, это, вероятно, ваша единственная возможность поучаствовать в делах государства. Я слышал, вы пишете. Памфлетист. Я не назвал бы подобный способ убеждения пристойным.

Камиль одарил мсье Годара нежнейшей из своих улыбок.

– Мсье Перрен шлет вам наилучшие пожелания, – сказал он.

После собрания Жану-Николя оставалось только съездить в Лан для получения формального одобрения. Мэр Гиза Адриан де Вьефвиль возвращался домой вместе с ним. Жан-Николя был изумлен легкостью, с которой победил, пора было собираться в Версаль. Посреди Плас-д’Арм он остановился и посмотрел на дом.

– Куда вы смотрите? – спросил его родственник.

– На водосточный желоб, – объяснил Жан-Николя.

Наутро все пошло прахом. Мэтр Демулен не спустился к завтраку. Мадлен предвкушала веселое звяканье кофейных чашек, всеобщие поздравления и даже смех. Но те из детей, что жили в доме, подхватили простуду и предпочли остаться у себя в комнатах, и ей оставалось довольствоваться обществом единственного сына, которого она почти не знала и который никогда не завтракал.

– Думаешь, он дуется? – спросила Мадлен. – Непохоже, особенно сегодня. Вот что значит спать в разных спальнях, словно особы королевской крови. Никогда не знаешь, что на уме у мерзавца.

– Я могу взглянуть, – предложил Камиль.

– Не стоит, выпей лучше еще кофе. Надеюсь, он пришлет мне записку.

Мадлен разглядывала старшего сына. Она положила в рот кусок бриоши, и, к ее удивлению, он застрял в горле, словно комок пыли.

– Что с нами стало? – спросила она, и слезы брызнули из глаз. – Что стало с тобой? – Она положила голову на стол и зарыдала.

Оказалось, что Жан-Николя занемог. У меня все болит, говорил он. Доктор велел ему улечься в постель.

– Это сердце? – спросил Демулен слабым голосом. Это все из-за Камиля, чуть не проговорился он.

Доктор ответил:

– Я много раз показывал вам, где находится сердце, где почки и в каком они состоянии. И хотя сердце ваше бьется ровно, отправляться в Версаль с такими почками неразумно. Через два года вам исполнится шестьдесят, но только в том случае, если вы будете вести спокойную, размеренную жизнь. Кроме того…

– Что-то еще?

– События в Версале куда раньше доведут вас до сердечного припадка, чем ваш сын.

Жан-Николя откинулся на подушки. Его лицо посерело от боли и разочарования. В гостиной собирались де Вьефвили, Годары и выборные чиновники. Камиль вошел вслед за доктором.

– Объясните ему, что он должен ехать в Версаль, – сказал он. – Даже если это его убьет.

– Вы с детства отличались бессердечием, – заметил мсье Сольс.

Камиль обратился к клике де Вьефвилей:

– Отправьте меня.

Жан-Луи де Вьефвиль дез Эссар, адвокат, член парламента, смерил его взглядом через пенсне.

– Камиль, – промолвил он, – я не отправил бы тебя на рынок за пучком салата.

Артуа. Три сословия заседали по отдельности, собрания духовенства и дворянства выразили готовность в трудную годину пожертвовать некоторыми древними привилегиями. Третье сословие собиралось бурно выразить признательность.

Молодой человек из Арраса начал выступление. Он был невысок и изящно сложен, в подозрительно хорошем сюртуке и белоснежной сорочке. Лицо умное и честное, узкий подбородок, большие голубые глаза за стеклами очков. У него был невыразительный голос, который несколько раз на протяжении речи изменял оратору. Слушатели тянули шею и пихали соседей, переспрашивая, что он сказал. Однако в ужас депутатов повергла не манера изложения – молодой человек заявлял, что дворяне и духовенство не совершили ничего, заслуживающего одобрения, а всего лишь обещали вернуть то, чем ранее злоупотребляли. А стало быть, и благодарить их не за что.

Депутаты не из Арраса, не знавшие оратора, удивились, когда молодой человек стал одним из восьми депутатов от третьего сословия Артуа. Он выглядел погруженным в себя и каким-то несговорчивым, не обладал ни ораторскими талантами, ни стилем, ничем.

– Я заметила, ты расплатился с портным, – сказала его сестра Шарлотта. – И перчаточником. И поблагодарил его. Ты мог бы не разгуливать по городу с таким видом, словно уезжаешь навсегда?

– Ты предпочитаешь, чтобы однажды ночью я вылез из окна, увязав все пожитки в грязный носовой платок? Ты могла бы сказать, я сбежал из дома, чтобы стать матросом.

Однако Шарлотту было нелегко смягчить: Шарлотту, острый семейный клинок.

– Они захотят, чтобы до отъезда ты уладил дела.

– Ты имеешь в виду Анаис? – Он поднял глаза от письма, которое писал школьному другу. – Она сказала, что готова подождать.

– Она не будет ждать. Я знаю таких девушек. Советую забыть про нее.

– Я всегда рад твоим советам.

Шарлотта вскинула подбородок и грозно взглянула на брата, подозревая в его словах сарказм. Однако на лице Максимилиана было написано только братское участие. Он вернулся к письму:

Дражайший Камиль!

Льщу себя надеждой, что ты не удивишься, узнав, что я отправляюсь в Версаль. Не могу выразить, сколь многого я жду от будущего…

Максимилиан Робеспьер, 1789 год, из выступления по делу Дюпона:

Наградой добродетельного человека служит вера в то, что он желал добра своему ближнему; затем следует признание народов, хранящих его память, и почет, который оказывают ему современники… Я готов заплатить за эту награду жизнью, исполненной трудов, и даже преждевременной смертью.

Париж. Первого апреля д’Антон проголосовал в францисканской церкви, которую парижане именовали церковью Кордельеров. С ним был мясник Лежандр, грубоватый крепыш, самоучка, который имел обыкновение во всем соглашаться с д’Антоном.

– Такой человек, как вы… – льстиво начал Фрерон.

– Такой человек, как я, не может позволить себе баллотироваться, – сказал д’Антон. – Депутатам положили… сколько… восемнадцать франков за сессию? И мне пришлось бы жить в Версале. Я должен содержать семью и не могу оставить практику.

– Однако вы огорчены, – предположил Фрерон.

– Может быть.

Они не спешили расходиться, а остались стоять перед церковью, обмениваясь сплетнями и прогнозами. Фабр не голосовал – он платил слишком мало налогов, – и это его злило.

– Почему бы не завести в Париже такой же порядок, как в провинциях? – вопрошал он. – А вот почему: Париж считают опасным городом и боятся того, что случится, если мы проголосуем.

Он вел крамольный разговор со свирепым маркизом Сент-Юрюжем. Луиза Робер закрыла лавку и вышла под ручку с Франсуа, нарумянившись и нарядившись в платье, оставшееся с лучших времен.

– Только представьте, что женщины получат право голоса, – сказала Луиза и посмотрела на д’Антона. – Мэтр д’Антон верит, что женщины способны повлиять на политическую жизнь, не правда ли?

– Нет, не верю, – мягко ответил он.

– Весь округ вышел, – довольно заметил Лежандр. В молодости он был моряком, и ему нравилось чувство принадлежности к определенному месту.

Полдень, неожиданный визит: Эро де Сешель.

– Решил заглянуть, узнать, как голосуют необузданные кордельеры, – сказал он.

Однако д’Антону показалось, что Эро пришел ради него. Эро взял понюшку табака из табакерки с Вольтером на крышке. С видом ценителя покрутил табак между пальцами, протянул табакерку Лежандру.

– Это наш мясник, – промолвил д’Антон, наслаждаясь произведенным эффектом.

– Прелестно, – сказал Эро, сохраняя дружелюбное выражение, однако д’Антон заметил, как он тайком разглядывал собственные манжеты, словно хотел убедиться, что на них не налипла бычья кровь или ливер. Он обернулся к д’Антону: – Вы сегодня были в Пале-Рояле?

– Нет, но слышал, там неспокойно…

– И правильно, держись подальше от неприятностей, – пробормотала Луиза Робер.

– Выходит, Камиля вы не видели?

– Он в Гизе.

– Нет, он вернулся. Я встретил его в компании вшивого с головы до ног Жан-Поля Марата. Как, вы не знаете доктора Марата? Впрочем, невелика потеря – этот человек преступал закон в половине европейских стран.

– Это не повод его обвинять, – сказал д’Антон.

– Но он великий обманщик. Состоял лекарем дворцового караула графов д’Артуа, а еще ходили слухи, что он был любовником маркизы.

– Вы же в это не верите.

– Послушайте, я не виноват, что родился тем, кем родился, – раздраженно сказал Эро. – Я пытаюсь это искупить – вы же не думаете, что мне следует открыть лавку, как мадемуазель Кералио? Или вымыть полы в лавке вашего мясника? – Он замолчал. – Мне не следовало выходить из себя, должно быть, виноват воинственный дух этой местности. Будьте бдительны, не то Марат захочет здесь поселиться.

– Но почему вы назвали господина Марата вшивым? Это такая фигура речи?

– Я говорил буквально. Он оставил свой круг, предпочтя жить словно какой-то бродяга. – Эро содрогнулся, воображение живо нарисовало ему ужасную картину.

– И чем он занимается?

– Кажется, он посвятил себя ниспровержению всех и вся.

– О, ниспровержение всех и вся. Прибыльное дело. Дело, которое захочешь передать сыну.

– Я говорю чистую правду; впрочем, я отклонился от темы. Я пришел поговорить о Камиле, и это не терпит отлагательства.

– А, Камиль, – сказал Лежандр и добавил фразу, которую редко употреблял со времен матросской юности.

– Как бы то ни было, нельзя, чтобы его забрали в полицию. В Пале-Рояле хватает любителей влезть на стул и произнести зажигательную речь. Не знаю, там ли он сейчас, но вчера был там и позавчера…

– Камиль говорит речи?

Это казалось невероятным и все же возможным. Перед мысленным взором д’Антона возникла картина. Несколько недель назад. Фабр был пьян. Все они были пьяны. Фабр говорил, скоро мы станем публичными людьми. Д’Антон, помните, что я сказал о вашем голосе при нашем знакомстве, вы тогда были мальчишкой? Вы способны говорить часами без передышки, голос должен идти отсюда – и у вас получилось, но вы можете лучше. Ваш голос хорош в суде, но пора двигаться дальше.

Фабр встал и приложил пальцы к вискам д’Антона:

– Приставьте пальцы сюда. Почувствуйте резонанс. А теперь сюда и сюда. – Он принялся тыкать пальцами ему в лицо: ниже скул, сбоку от челюсти. – Я выучу вас, как учат актеров. Этот город станет нашей сценой.

Камиль сказал:

– Книга пророка Иезекииля: «Этот город – котел, а мы – мясо…»

Фабр обернулся:

– Ваше заикание. Вам незачем заикаться.

Камиль закрыл руками лицо.

– Оставьте меня, – сказал он.

– И даже вас, даже вас я сумею научить.

Он наклонился над Камилем и рывком придал ему ровное положение в кресле, затем взял его за плечи и хорошенько встряхнул.

– Вы будете говорить, – сказал Фабр, – даже если это убьет одного из нас.

Защищаясь, Камиль прикрыл голову руками. Фабр продолжал трясти его, а д’Антон слишком устал, чтобы вмешаться.

Сегодня, ясным апрельским утром, он сомневался, не привиделась ли ему эта сцена? И все же пошел к Пале-Роялю.

Пале-Рояль был забит толпами гуляющих. Казалось, здесь теплее, чем в других частях города, словно в сады уже пришло жаркое лето. Все лавки были открыты, торговля шла бойко, люди спорили, смеялись, прогуливались по галереям. Биржевые маклеры, распустив галстуки, попивали лимонад, а завсегдатаи кафе высыпали на свежий воздух, обмахиваясь шляпами. Девушки гуляли, демонстрируя летние платья и косясь на проституток, которые, почуяв прибыль, вышли на промысел посреди дня. Бродячие собаки скалили зубы, орали разносчики газет. Вокруг царила атмосфера праздника: опасного, рискованного праздника.

Камиль стоял на стуле, и легкий ветерок развевал его локоны. Он держал в руке листок, похожий на полицейское досье, и читал. Дочитав, вытянул руку, разжал пальцы и пустил листок по ветру. Толпа разразилась хохотом. Двое мужчин, обменявшись взглядами, затерялись в толпе.

– Полицейские осведомители, – сказал Фрерон.

Камиль заговорил о королеве с ледяным презрением, а толпа застонала и зашипела. Он говорил, что короля следует избавить от дурных советчиков, хвалил мсье Неккера, а толпа хлопала. Говорил о добром герцоге Филиппе и о том, как тот заботится о народе, а люди кричали и подкидывали в воздух шляпы.

– Его арестуют, – сказал Эро.

– На глазах у толпы? – удивился Фабр.

– Они схватят его потом.

Д’Антон стоял мрачней тучи. Толпа все прибывала. Голос Камиля разносился над толпой без малейших затруднений. Намеренно или случайно он говорил с явным парижским акцентом. Люди подходили из садов. Из окна верхнего этажа ювелирной лавки герцогский секретарь Лакло хладнокровно разглядывал толпу, пил воду из стакана и делал заметки. Становилось все жарче, и только Лакло был холоден. Камиль ладонью стер пот со лба. И обрушился на спекулянтов зерном. «Лучший на неделе», – записал Лакло.

– Я рад, что вы нас предупредили, Эро, – сказал д’Антон. – Хотя я не вижу ни малейшего способа его остановить.

– Это все моя заслуга, – сказал Фабр, сияя от удовольствия. – Я говорил вам, с Камилем надо построже. Его не мешает иногда поколачивать.

В тот вечер, когда Камиль вышел из квартиры Фрерона, к нему подошли два господина и вежливо попросили проследовать за ними в дом герцога де Бирона. Их ждала карета. В дороге никто не проронил ни слова.

Камиля это устраивало. У него болело горло, заикание вернулось. Иногда оно пропадало в суде, когда он был захвачен процессом. Когда он разозлится, когда выйдет из себя, он снова обуздает свой дефект, но заикание непременно вернется. Как и сейчас, а значит, ему снова придется обратиться к старой тактике: он не мог договорить предложение до конца, если в уме не забегал вперед на четыре-пять фраз, не пытался увидеть слова, которых не мог произнести. Еще можно придумывать синонимы – порой причудливые – или на ходу менять то, что задумал сказать… Он вспомнил Фабра, который довольно болезненно стучал его головой о подлокотник кресла.

Герцог де Бирон появился всего на мгновение, кивком поприветствовал Камиля, шмыгнул в галерею и исчез в глубине дома. Воздух был спертый, от канделябров исходил рассеянный свет. Шпалеры на стенах поглощали звуки, смутные фигуры богинь, лошадей и охотников: шерстяные руки, шерстяные копыта, шерсть источала вонь камфоры и сырости. Гобелен изображал азарт преследования, он видел гончих и спаниелей, слюна капала из пасти, тестяные лица охотников в старинных платьях; оленя-самца загнали в ручей. Внезапно Камиль замер, на миг поддавшись страху. Один из сопровождающих взял его за руку и мягко подтолкнул в нужном направлении.

Лакло ждал его в комнатке с зелеными шелковыми обоями.

– Садитесь, – сказал он. – Расскажите о себе. О чем вы думали, когда выступали сегодня? – Сдержанный по природе, Лакло не понимал, как можно так себя взвинчивать.

Вошел друг герцога де Силлери и предложил Камилю шампанского. Сегодня вечером не играли, и ему было скучно: почему бы не поболтать с этим странным маленьким оратором.

– Полагаю, вы нуждаетесь в деньгах, – сказал Лакло. – Мы избавим вас от этой заботы.

Покончив с делами, он подал незаметный сигнал, снова возникли двое молчаливых господ, и все повторилось: холод мрамора под подошвами, бормотание за прикрытыми дверями, внезапные взрывы смеха и обрывки музыкальных фраз из невидимых комнат. Шпалеры окаймлял бордюр из лилий, роз и синих груш. Воздух снаружи был не холоднее, чем внутри. Лакей поднял фонарь. Карета стояла у двери.

Камиль откинулся на подушки. Один из сопровождающих задвинул бархатные занавески, чтобы их не увидели с улицы. Лакло отказался от ужина и вернулся к своим записям. Герцогу пригодятся такие неуравновешенные сопляки, сказал он, любители покрасоваться перед толпой.

Вечером двадцать второго апреля, в среду, годовалый сын Габриэль отказался есть, оттолкнул ложку, захныкал и улегся в колыбели. Она забрала его к себе в постель, и ребенок уснул, но на рассвете она почувствовала, как пылает его лоб, прижатый к ее щеке.

Катрин побежала за доктором Субербьелем.

– Кашляет? – спросил доктор. – Не кушает? Только и всего? Не стоит волноваться. Время года нездоровое. – Он похлопал ее по руке. – Постарайтесь сами отдохнуть, милая.

Однако к вечеру лучше не стало. Габриэль проспала час-другой, затем сменила Катрин у колыбели. Она втиснулась в кресло и стала прислушиваться к дыханию сына, каждые несколько минут легонько прикасаясь к ребенку: трогая пальцем щечку, чуть похлопывая по воспаленной груди.

К четырем малышу полегчало. Температура спала, кулачки разжались, веки смежились, и он задремал. Габриэль откинулась на спинку кресла, руки и ноги от усталости тряслись, словно желе.

Следующее, что она услышала, был бой часов: пять утра. Она подскочила, чуть не упав с кресла. Встала, похолодевшая и бледная, оперлась рукой о колыбель. Склонилась над ней. Ребенок спокойно лежал на спине. Даже не дотрагиваясь до него, Габриэль поняла, что он мертв.

На перекрестке улиц Монтрей и Фобур-Сент-Антуан стоял огромный дом, который местные именовали Титонвилем. Второй этаж занимали апартаменты (по слухам, роскошные), принадлежавшие мсье Ревейону. В сумраке погребов хранились редкие вина. На первом этаже располагался источник богатства мсье Ревейона – обойная фабрика, где трудились три с половиной сотни работников.

Мсье Ревейон приобрел дом после того, как его первый владелец обанкротился. Он создал процветающую экспортную торговлю. А так как он был человеком богатым и одним из самых крупных парижских нанимателей, то, естественно, поддерживал Генеральные штаты. Двадцать четвертого апреля, питая вполне обоснованные надежды, он отправился на избирательную ассамблею округа Сен-Маргерит, где соседи почтительно выслушали его речь. Отличный малый, Ревейон свое дело знает.

Мсье Ревейон отметил, что цена на хлеб непомерно высока. Раздался одобрительный ропот и жидкие аплодисменты: мысль была не нова. Если цена на хлеб опустится, сказал мсье Ревейон, наниматели могут снизить плату работникам, что, в свою очередь, приведет к снижению цен на товары. Иначе чего нам ждать? Цены растут, растет плата, цены растут, растет плата…

Мсье Анрио, владевший производством селитры, пылко его поддержал. Те, кто толпился у двери, передали тем, кто не имел избирательного права и стоял снаружи в сточной канаве, обрывки его речей.

Общественное внимание привлек только один тезис мсье Ревейона – его предложение понизить плату работникам. Сент-Антуанское предместье вышло на улицы.

Начальник городской полиции де Крон давно предупреждал, что в округе возможны волнения. Округ кишел пришлыми и безработными, добавьте скученность, болтливость, вспыльчивость. Новость медленно расползалась по городу, но предместье Сен-Марсель скоро услышало призыв, и колонна демонстрантов двинулась к реке. Барабанщик отбивал ритм, люди призывали смерть: «Смерть богатеям, смерть аристократам, смерть спекулянтам, смерть попам!»

Они несли виселицу, сколоченную за пять минут ретивым подмастерьем плотника – на виселице болтались две безглазые соломенные куклы, наряженные в обноски. На груди у них красовались имена: Ревейон и Анрио. Заслышав приближение колонны, лавочники запирали ставни. Соломенных кукол торжественно повесили на Гревской площади.

Такое в Париже случалось сплошь и рядом. Демонстранты никого пальцем не тронули, даже кошку. Шутливые казни были ритуалом, призванным разжечь гнев толпы. Полковник французской гвардии послал пятьдесят гвардейцев в район Титонвиля на случай, если беспорядки не утихнут. Однако он упустил из виду дом Анрио, и демонстранты не нашли ничего лучшего, как подняться по улице Кот, вломиться в дом и поджечь его. Мсье Анрио выбрался из пожара целым и невредимым. Никого не убили. Мсье Ревейона избрали депутатом.

Однако к понедельнику положение ухудшилось. Свежие толпы собрались на улице Сент-Антуан, поддержанные предместьем Сен-Марсель. На набережной к демонстрантам присоединились портовые грузчики, кольщики дров, нищие, жившие под мостами. Рабочие королевской стекольной фабрики побросали орудия труда и высыпали на улицы. Прибыли еще две сотни гвардейцев, они залегли напротив Титонвиля, заслонившись конфискованными повозками. И тогда их офицеры впервые запаниковали. Никто не знал, сколько демонстрантов с той стороны баррикады: пятьсот или пять тысяч. За последние месяцы это была не первая вылазка недовольных, но сегодня все было иначе.

Случилось так, что в тот же день в Венсене проходили скачки. Когда модные экипажи въехали в Сент-Антуанское предместье, взволнованных дам и господ, одетых в английском стиле, выволокли на покрытую нечистотами мостовую. Их заставили прокричать: «Долой перекупщиков!», затем грубо впихнули обратно. Многим господам пришлось расстаться с некоторыми суммами, чтобы подтвердить свои добрые намерения, а дамам в знак солидарности подарить поцелуи вшивым подмастерьям и вонючим извозчикам. Когда показалась карета герцога Орлеанского, раздались приветственные крики. Герцог вышел, произнес несколько умиротворяющих слов и раздал толпе мелочь. Каретам, которые ехали следом, пришлось остановиться.

– Герцог проводит смотр своих войск, – раздался высокомерный аристократический голос.

Зарядив ружья, гвардейцы ждали. Толпа разбрелась, люди подходили к повозкам, чтобы перекинуться парой слов с солдатами, но не выказывая решимости идти на штурм. В Венсене англофилы подгоняли своих фаворитов. Приближался вечер.

Были предприняты попытки направить возвращавшихся со скачек в объезд, но, когда появилась карета герцогини Орлеанской, ситуация осложнилась. Ей нужно туда, сказал герцогский кучер: за баррикады. Немногословная герцогиня приказаний не повторяла. Проблема была разъяснена. Этикет столкнулся с целесообразностью. Победил этикет. Гвардейцы и те, кто стоял поблизости, принялись растаскивать повозки. Настрой вмиг изменился, дневная дрема рассеялась, раздались выкрики, блеснула сталь. Толпа хлынула вслед за каретой герцогини. Спустя несколько минут в Титонвиле не осталось ничего, что можно было поджечь, сломать или украсть.

Когда прибыла кавалерия, толпы грабили лавки на улице Монтрей и стягивали кавалеристов с лошадей. Появились пехотинцы, лица напряглись; отрывистые приказы, неожиданный выстрел. Палили холостыми, но не успели солдаты перевести дух, как пехотинца задело куском черепицы, свалившимся откуда-то сверху. Он поднял лицо, и мятежник, выбравший его своей мишенью, сбросил другой кусок, выбив пехотинцу глаз.

Не прошло и минуты, а толпа уже вышибала двери и взламывала замки, вылезала на крыши и отдирала черепицу. Гвардейцы, закрывая голову руками, искали укрытия, кровь стекала между пальцами на товарищей, которых уже сбило с ног. Солдаты открыли огонь. На часах была половина седьмого.

К восьми прибыли свежие силы. Мятежников отбросили назад. Ходячих раненых оттащили с поля боя. На улицах появились женщины. Обвязав голову шалью, они таскали ведра с водой, чтобы промыть раны и напоить тех, кто потерял много крови. Витрины зияли пустотой, двери были сорваны с петель, дома обобраны до кирпичных стен. Под ногами скрипела черепица и битое стекло, к подошвам липла кровь, догорало обугленное дерево. Погреба Титонвиля обчистили, мужчины и женщины, которые дырявили бочонки и отбивали горлышки бутылок, валялись пьяные, захлебываясь в собственной рвоте. Из мести французские гвардейцы избивали дубинками бесчувственные тела. По мостовой текли струйки кларета. В девять часов прибыла кавалерия. Швейцарская гвардия притащила восемь пушек. День закончился. С улиц убрали триста трупов.

До самого дня похорон Габриэль не выходила из дома. Запершись в спальне, она молилась за маленькую душу, уже отягощенную грехом, ибо за год, проведенный в теле, душа показала свой невоздержанный, жадный до молока нрав. Позже она сходит в церковь поставить свечу святым невинным вифлеемским младенцам. По ее щекам катились тяжелые крупные слезы.

Луиза Жели спустилась с верхнего этажа. Она сделала то, до чего не додумались служанки: сложила детскую одежду, одеяла, мячик, тряпичную куклу в охапку и унесла к себе. Ее личико было сосредоточено, словно ей было не впервой помогать убитым горем матерям, и она не позволяла себе расплакаться. Луиза села рядом с Габриэль и сжала в худенькой детской ладошке ее пухлую женственную руку.

– Так в жизни заведено, – сказал мэтр д’Антон. – Только ты приводишь ее в порядок, как этот проклятый Бог…

Женщина и девочка с ужасом посмотрели на него.

– Я больше не нахожу утешения в религии, – сказал он.

После похорон родители Габриэль зашли поддержать дочь.

– Подумай о будущем, – внушала ей Анжелика. – Вот посмотришь, со временем родишь еще десятерых.

Ее зять с несчастным видом смотрел в пустоту. Мсье Шарпантье ходил по комнате и вздыхал, ощущая свою бесполезность. Затем подошел к окну и выглянул на улицу. Габриэль уговаривали поесть.

К вечеру настроение в гостиной поднялось: жизнь продолжалась.

– Беда без новостей, – сказал мсье Шарпантье. Он пытался намекнуть зятю, что женщин давно пора оставить одних.

Жорж-Жак неохотно встал. Они надели шляпы и по людным улицам направились в сторону Пале-Рояля и кафе «Фуа». Мсье Шарпантье пытался вовлечь зятя в разговор, но безуспешно. Тот смотрел прямо перед собой, его не заботило кровопролитие в городе, он был поглощен своей бедой.

Пробивая себе путь в кафе через толпу, Шарпантье заметил:

– Я никого здесь не знаю.

Д’Антон огляделся, удивившись, сколь многих здесь он знает.

– Тут проводит собрания Патриотическое общество Пале-Рояля.

– Кто они такие?

– Обычные прожигатели жизни.

К ним направлялся Бийо-Варенн. Прошло несколько недель с тех пор, как д’Антон в последний раз поделился с ним работой. Желтушное лицо адвоката раздражало его, к тому же, как убеждал д’Антона другой его секретарь Паре, нельзя кормить всех ленивых мятежников в округе.

– Что вы об этом думаете? – Глаза Бийо, обычно напоминавшие мелкие кислые плоды, кажется, дозрели до нужной кондиции. – Я гляжу, Демулен наконец-то определился. Он с людьми герцога Орлеанского. Они купили его. – Бийо обернулся через плечо. – Помяни черта…

Подошел Камиль, настороженно оглядываясь по сторонам.

– Жорж-Жак, где вы были? – спросил он. – Я не видел вас целую неделю. Что вы думаете о Ревейоне?

– Я скажу вам, что я думаю, – вступил в разговор Шарпантье. – Все это ложь и искажение фактов. Ревейон – лучший наниматель в городе. Прошлой зимой он оплачивал своим рабочим простои.

– Так вы считаете его филантропом? – спросил Камиль. – Простите, мне нужно поговорить с Бриссо.

До сих пор д’Антон не видел Бриссо или видел, но не замечал, что неудивительно. Бриссо повернулся к Камилю, кивнул и снова обратился к собеседникам: «Нет, нет, нет, только по закону». Затем протянул Камилю руку.

Он был тощий, чахлый, тихий как мышь, кривые узкие плечи делали его похожим на горбуна. Из-за бедности и слабого здоровья Бриссо выглядел старше своих тридцати пяти, хотя сегодня бледное лицо и тусклые глаза сияли надеждой, как у школьника в первый день учебы.

– Камиль, – сказал он, – я задумал издавать газету.

– Будьте осторожней, – посоветовал ему д’Антон. – Полиция не совсем махнула на все рукой. У вас могут возникнуть трудности с распространением.

Глаза Бриссо пробежали по фигуре д’Антона, скользнули по его изуродованному лицу. Он не стал просить, чтобы его представили.

– Сначала я думал начать первого апреля и выпускать два номера в неделю, затем решил, подожду до двадцатого и выпущу четыре номера, теперь вижу, правильнее будет дождаться следующей недели, когда созовут Генеральные штаты, – лучшее время для газетной сенсации. Я хочу собирать все новости от Версаля до Парижа, новости с улиц – полиция может схватить меня, но нужды нет, я уже был в Бастилии и готов отправиться туда снова. У меня не было ни минуты свободного времени, я помогал с выборами в округе Фий-Сен-Тома, там отчаянно нуждались в моем совете…

– Люди всегда нуждаются в вашем совете, – заметил Камиль. – Во всяком случае, вы всегда так говорите.

– Не ехидничайте, – мягко сказал Бриссо, мелкие морщинки в углах его глаз выдавали раздражение. – Я знаю, вы думаете, что с газетой ничего не выйдет, но придется постараться. Кто знал еще несколько месяцев назад, что мы достигнем такого успеха?

– Этот человек называет успехом три сотни трупов, – заметил Шарпантье.

– Я думаю… – Бриссо замолчал. – Я скажу вам наедине, о чем я думаю. Здесь могут быть полицейские осведомители.

– Это ты и есть, – произнес голос за его спиной.

Бриссо поморщился, но оборачиваться не стал. Он посмотрел на Камиля, чтобы убедиться, что тот его слышит.

– Эти слухи пустил Марат, – сказал он тихо. – После того что я сделал для его карьеры и репутации, я получаю лишь гнусные намеки – люди, которых я числил товарищами, обходятся со мной хуже, чем полицейские.

Камиль сказал:

– Ваша беда в том, что вы постоянно сдаете назад. Я слышал, как вы утверждали, что Генеральные штаты спасут страну. В то время как два года назад вы говорили, что сперва мы должны избавиться от монархии. Что из этого правда? Нет, не отвечайте. Будет ли расследование недавних событий? Нет. Нескольких человек повесят, только и всего. Почему? Потому что никто не осмеливается задать вопрос: что на самом деле происходит? Ни Людовик, ни Неккер, ни даже сам герцог. Однако всем известно, что главное преступление Ревейона состоит в том, что он осмелился перейти дорогу кандидату герцога Орлеанского.

Посетители кафе зашумели.

– Нетрудно было догадаться, – заметил Шарпантье.

– Но никто не мог предвидеть такого размаха, – прошептал Бриссо. – Все было продумано, людям заплатили, но не десяти же тысячам! Даже герцог не способен заплатить десяти тысячам. Люди вышли на улицы по зову сердца.

– И это нарушило ваши планы?

– Люди нуждаются в руководстве. – Бриссо тряхнул головой. – Мы не хотим анархии. Я внутренне содрогаюсь, оказываясь в обществе тех, на кого нам приходится возлагать надежды… – Он махнул в сторону д’Антона, который удалился вместе с мсье Шарпантье. – Посмотрите на него. Судя по одежке, респектабельный господин. Но куда уместнее он смотрелся бы с пикой наперевес.

Камиль расширил глаза:

– Но это же мэтр д’Антон, королевский советник! Не следует делать поспешных выводов. Мэтр д’Антон, если бы захотел, уже состоял бы на государственной службе, но он знает, какое будущее ему уготовано. Откуда этот страх, Бриссо? Вы боитесь человека из народа?

– Я един с моим народом, – благоговейно промолвил Бриссо. – С его чистой и возвышенной душой.

– Это неправда. Вы смотрите на народ свысока, потому что народ воняет и не умеет читать по-гречески. – Камиль прошел через комнату к д’Антону. – Он принял вас за головореза, – заявил он ему с довольным видом. – Этот Бриссо, – поделился Камиль с Шарпантье, – женат на некоей мадемуазель Дюпон, которая делала для Фелисите де Жанлис какую-то черную работу. Поэтому он связан с герцогом Орлеанским. Я его уважаю. Он провел долгие годы в эмиграции, писал, выступал. Он заслуживает революции. Сын простого кондитера, но образован и держится с достоинством, потому что много страдал.

Мсье Шарпантье был удивлен и рассержен.

– Вы, Камиль, вы взяли деньги у герцога, а теперь признаете, что Ревейона сделали жертвой…

– Ревейон никого не волнует. Если он этого не говорил, значит мог бы сказать. Не имеет значения, как было на самом деле. Важно только, что подумают улицы.

– Господь свидетель, – сказал Шарпантье, – я не сторонник старого порядка, но мне страшно подумать, что будет, если реформы доверят таким, как вы.

– Реформы? – удивился Камиль. – Я говорю не о реформах. Уже летом этот город взлетит на воздух.

Д’Антона мутило, скорбь захлестывала его. Хотелось отвести Камиля в сторонку, рассказать ему о ребенке. Это остудило бы его пыл. Но Камиль был так счастлив, замышляя грядущую резню. Кто я такой, подумал д’Антон, чтобы испортить ему эту неделю?

Версаль. Процессию тщательно готовили. Вы же понимаете, это не встать и пойти.

Нация исполнена надежд. Настает долгожданный день. Тысяча двести депутатов Генеральных штатов торжественной процессией шагают к церкви Людовика Святого, где монсеньор де Лафар, епископ Нанси, обратится к ним с проповедью и призовет Божье благословение на их труды.

Духовенство, первое сословие: веселые майские лучи сияют на митрах и драгоценных цветах облачений. За ним следуют дворяне: тот же свет вспыхивает на трех сотнях эфесов, скользит по облаченным в шелка спинам. Три сотни плюмажей колышутся на ветру.

Однако впереди идут простолюдины, третье сословие. По указанию церемониймейстера все одеты в черное; шестьсот человек, словно громадный черный слизень. Почему бы не обрядить их в рабочие рубахи и не приказать жевать соломинки на ходу? Но пока они шагают, унижение сменяется чем-то иным. Их траурная одежда – знак солидарности. Их призвали присутствовать при кончине старого порядка, а не гостями на бал-маскарад. На пудреных лицах над скромными галстуками написана гордость. Они здесь по делу, а посему долой пышность.

Максимилиан де Робеспьер шел рядом с депутатами от своей провинции, между двумя крестьянами. Поверни он голову, увидел бы выпяченные челюсти бретонцев. Депутатов стеной окружали солдаты. Он смотрел прямо перед собой, подавляя желание обвести глазами орущую толпу. Никто здесь его не знал, никто не выкрикивал ему приветствий.

Среди зрителей Камиль встретил аббата де Бурвиля.

– Вы меня не помните, – пожаловался аббат, проталкиваясь к нему в толпе. – Мы вместе учились в лицее.

– Тогда вы были синим от холода.

– Но я же узнал вас! Вы совершенно не изменились, словно вам все еще девятнадцать.

– Вы стали набожным, де Бурвиль?

– Не особенно. Вы видели Луи Сюло?

– Ни разу. Но подозреваю, скоро он себя проявит.

Они снова обратились к процессии. На миг Камиля охватила иррациональная уверенность, что все это устроил он, Демулен, что Генеральные штаты маршируют по его приказу, что весь Париж и Версаль вертятся вокруг его персоны.

– А вот и герцог Орлеанский, – потянул его за руку де Бурвиль. – Он настоял на том, чтобы идти с третьим сословием. Посмотрите, как хлопочет над ним главный церемониймейстер, аж в пот бросило. А вот и герцог де Бирон.

– Я его знаю. Бывал в его доме.

– А это Лафайет.

Американский герой в серебристом жилете бодро вышагивал в процессии, серьезное и немного рассеянное молодое лицо, необычный вытянутый череп под треугольной шляпой в стиле Генриха IV.

– Вы с ним знакомы?

– Только с его репутацией, – пробормотал Камиль. – Вашингтон pot-au-feû[9].

Бурвиль рассмеялся:

– Вы должны это записать.

– Уже записал.

В церкви Людовика Святого де Робеспьеру досталось удобное место у прохода. Удобное место, чтобы разглядывать знать вблизи. Волнующееся море епископов на мгновение расступилось, и король, грузный, в золотой парче нечаянно взглянул ему прямо в лицо. А когда королева повернула голову (во второй раз мы с вами ближе, чем в первую встречу, мадам), перо цапли в ее волосах как будто приветливо качнулось в его сторону. Гостия в украшенной драгоценными камнями дарохранительнице маленьким солнцем пылала в руках епископа. Король с королевой заняли места на помосте под бархатным пологом, вышитым золотыми геральдическими лилиями. Затем вступил хор:

O salutaris hostia

Если продать драгоценности короны,

что можно купить для Франции?

Quae coeli pandis ostium,

Король выглядит полусонным.

Bella premunt hostilia,

А королева – гордячкой.

Da robur, fer auxilium.

Похожа на Габсбургов.

Uni trinoque domino,

Мадам Дефицит.

Sit sempitema gloria,

Снаружи женщины криками

приветствовали герцога Орлеанского.

Qui vitam sine termino,

Я никого здесь не знаю.

Nobis donet in patria.

Где-то здесь должен быть Камиль. Где-то рядом.

Amen.

– Смотрите-смотрите, – сказал Камиль де Бурвилю. – Максимилиан.

– Да, это он. Наш дорогой Как-вас-там. Стоит ли удивляться?

– Мое место там. В процессии. Де Робеспьер уступает мне интеллектом.

– Что? – Изумленный аббат обернулся и зашелся смехом. – Людовик Шестнадцатый, милостью Божией король Франции, уступает вам интеллектом. Его святейшество папа римский уступает вам интеллектом. Кем еще вы хотели бы стать, кроме как депутатом?

Камиль не ответил.

– О Боже мой, Боже мой. – Аббат сделал вид, будто вытирает глаза.

– А это Мирабо, – сказал Камиль. – Он собирается издавать газету. Я буду для него писать.

– Как вы это провернули?

– Никак. Я приступаю завтра.

Де Бурвиль бросил на него косой взгляд. Камиль лжец, подумал он, всегда был лжецом. А впрочем, скажем мягче: он приукрашивает.

– Что ж, удачи, – сказал аббат. – Видели, как толпа принимала королеву? Весьма нелюбезно, не правда ли? Зато как приветствовали герцога Орлеанского! И Лафайета. И Мирабо.

И д’Антона, чуть слышно шепнул Камиль, словно пробуя слова на вкус. У д’Антона важное дело, он даже не пошел смотреть процессию. И Демулена, добавил Камиль. Демулена приветствовали громче всех. Он ощущал тупую боль разочарования.

Всю прошлую ночь шел дождь. В десять, когда началась процессия, по улицам бежали ручьи, но к полудню земля была суха и горяча.

Камиль договорился, что переночует в Версале у своего кузена. Он специально попросил депутата при чужих, чтобы тому неловко было отказать. Явился Камиль далеко за полночь.

– Где, ради всего святого, тебя носило? – спросил де Вьефвиль.

– Я был у герцога де Бирона и графа де Жанлиса, – пробормотал Камиль.

– Ясно. – Де Вьефвиль был раздосадован, не зная, верить ему или нет. К тому же в комнате присутствовал третий, мешая хорошенько отчитать Камиля.

Молодой человек покинул тихое место у камина.

– Я ухожу, мсье де Вьефвиль. Однако поразмыслите над моими словами.

Де Вьефвиль и не подумал их друг другу представить. Молодой человек сам обратился к Камилю:

– Я Барнав, возможно, вы обо мне слышали.

– Все о вас слышали.

– Вероятно, вы считаете меня обычным смутьяном. Надеюсь, я докажу, что способен на большее. Спокойной ночи, господа.

Он тихо закрыл за собой дверь. Камилю хотелось выскочить вслед за ним, задать вопрос, завязать знакомство, но на сегодня он утратил способность изумляться. Это был тот самый Барнав, который выступил против королевских эдиктов в провинции Дофине. Люди называли его Тигром, но сейчас, разглядев этого скромного, некрасивого, курносого адвоката, Камиль понимал, что в прозвище содержалась легкая насмешка.

– В чем дело? – спросил де Вьефвиль. – Ты разочарован? Представлял его себе иначе?

– Зачем он приходил?

– За поддержкой. Уделил мне жалких пятнадцать минут, да и то среди ночи.

– Вы оскорблены?

– Завтра увидишь, как они будут драться за привилегии. Все думают только о том, как бы что-нибудь ухватить, если хочешь знать мое мнение.

– Неужели ничто не способно поколебать ваши провинциальные взгляды? – спросил Камиль. – Вы хуже моего отца.

– Камиль, будь я твоим отцом, я бы давным-давно свернул твою тощую шею.

Часы во дворце и в городе согласно пробили час. Де Вьефвиль развернулся и ушел спать. Камиль вытащил черновик памфлета «Свободная Франция». Он прочитывал каждую страницу, рвал поперек и ронял обрывки в камин. Камиль не успевал за развитием событий. На следующей неделе, deo volente[10], в следующем месяце он перепишет его снова. В пламени Камиль видел картину: он пишет, чернила скользят по бумаге, он откидывает волосы со лба. Когда под окнами стихло, он свернулся в кресле и уснул при свете догорающего камина. В пять утра рассвет просочился сквозь ставни, первая телега с кислым черным хлебом покатила на версальский рынок. Он проснулся, сел, оглядел незнакомую комнату, болезненные предчувствия пронизывали его, словно медленное холодное пламя.

Слуга, который был скорее телохранителем, чем лакеем, спросил:

– Это вы написали?

В руке он держал копию первого памфлета Камиля «Философия французской революции». Слуга помахал памфлетом, словно судебной повесткой.

Камиль отпрянул. В восемь утра передняя Мирабо кишела посетителями. Весь Версаль, весь Париж хотел получить аудиенцию. Камиль ощущал себя мелким и незначительным и был совершенно подавлен напористостью слуги.

– Я, – ответил он. – Мое имя стоит на обложке.

– Господи, вас же ищет граф. – Слуга взял его под локоть. – Идемте.

До сих пор все складывалось непросто, да Камиль и не надеялся, что дальше будет проще. Пурпурный шлафрок графа ниспадал античными складками, словно тот позировал сразу нескольким скульпторам. Он был небрит, серое с желтизной лицо, покрытое оспинами, слегка блестело от пота.

– Итак, я заполучил философа, – сказал граф. – Тейтш, кофе. – Он медленно обернулся. – Подойдите.

Камиль медлил, чувствуя, что ему не хватает сети и трезубца.

– Я сказал, подойдите, – рявкнул граф. – Я не опасен. – Он зевнул. – В это время суток.

Пристальный взгляд графа причинял почти физическую боль и был призван вызывать благоговейный страх.

– Я надеялся подкараулить вас где-нибудь в публичном месте, – сказал Мирабо, – и притащить сюда. К сожалению, мне приходится прозябать здесь, дожидаясь королевского зова.

– Король непременно за вами пришлет.

– Так вы мой сторонник?

– Я имел честь отстаивать ваши убеждения.

– Ах вот оно что, – с насмешкой промолвил граф. – Я нежно люблю льстецов, мэтр Демулен.

Этого Камиль никак не мог понять: то, как смотрели на него люди герцога Орлеанского, то, как смотрел на него Мирабо. Словно имели на него какие-то виды. С тех пор как святые отцы махнули на Камиля рукой, никто не строил на его счет никаких планов.

– Вы должны простить мой внешний вид, – мягко сказал граф. – До утра мне не удалось сомкнуть глаз. Впрочем, должен признаться, меня занимала не только политика.

Вранье, сразу понял Камиль. Если бы граф захотел, он принимал бы своих почитателей чисто выбритым и трезвым. Это был просчитанный ход, как все, что он делал; небрежностью и беспечностью, а равно и легкостью, с которой за них извинялся, граф хотел смутить и унизить одетых с иголочки и скованных посетителей. Граф взглянул в лицо своему невозмутимому слуге Тейтшу и громко расхохотался, словно тот сказал что-то смешное. Отсмеявшись, снова обратился к Камилю:

– Мне нравится, как вы пишете, мэтр Демулен. Проникновенно, с чувством.

– Когда-то я сочинял стихи. Теперь-то я знаю, что у меня нет таланта.

– Полагаю, сложностей вообще так много, что незачем сковывать себя еще и стихотворным размером.

– Я не собирался посвящать себя поэзии. Надеюсь заниматься делами государства.

– Оставьте это тем, кто старше вас. – Граф поднял памфлет. – Можете повторить?

– А, это… да, разумеется. – Он привык относиться к своему первому памфлету с презрением, которое до некоторой степени распространялось на тех, кто им восхищался. – Для меня это все равно что дышать. Я не сказал «говорить» по очевидной причине.

– Однако вы говорили, мэтр Демулен. В Пале-Рояле.

– Мне пришлось себя заставлять.

– Природа создала меня народным трибуном. – Граф повернул голову, демонстрируя выгодный ракурс. – Как давно вы заикаетесь?

Послушать его, так заикание – забавное или элегантное новшество.

Камиль сказал:

– Очень давно. С семи лет. С тех пор, как впервые оставил родной дом.

– Вас так расстроило расставание с семьей?

– Уже не помню. Вероятно. Или, напротив, не сумел справиться с облегчением.

– Разные бывают семьи. – Мирабо улыбнулся. – Я не понаслышке знаком со всеми домашними затруднениями, от вспыльчивости за завтраком до последствий инцеста. – Он поманил Камиля за собой в комнату. – Король – покойный король – говорил, что следует ввести должность министра, который занимался бы только нашими семейными ссорами. Видите ли, моя семья очень древняя. И очень знатная.

– Правда? Моя только притворяется таковой.

– Кто ваш отец?

– Судья. – Честность заставила его добавить: – Боюсь, я не оправдал его надежд.

– Можете не рассказывать. Никогда мне не понять, что движет представителями среднего класса. Присядьте, я хочу узнать о вас побольше. Где вы учились?

– В лицее Людовика Великого. А вы думали, меня вырастил сельский кюре?

Мирабо отставил чашку:

– Там учился де Сад.

– Это не самый характерный пример.

– Однажды мне не повезло оказаться с ним в тюрьме. Я сказал ему: «Мсье, я вам не компаньон, вы режете женщин на кусочки». Простите, я отвлекся.

Граф упал в кресло, невоспитанный аристократ, ни разу в жизни не просивший прощения. Камиль смотрел на него, чудовищно самоуверенного и тщеславного человека с претензией на величие. Граф не просто говорил и двигался – он рычал и крался. Пребывая в покое, он напоминал пыльное чучело льва в зоологическом музее: мертв, но не настолько мертв, как вам хотелось бы.

– Продолжайте, – сказал граф.

– Зачем?

– Зачем мне это? Думаете, я позволю стае шакалов, которые служат герцогу, подмять под себя ваши маленькие таланты? Я готов дать вам хороший совет. Герцог дал вам хороший совет?

– Нет. Я никогда с ним не беседовал.

– Как жалобно это прозвучало. Разумеется, не беседовали. Но я не такой. Я приближаю к себе способных людей. Я зову их своими рабами. И желаю, чтобы мои рабы были счастливы на плантации. Вам, конечно, известно, кто я такой?

Камиль вспомнил, как Аннетта называла Мирабо несостоятельным должником и аморальным человеком. Мысли об Аннетте казались особенно неуместными в этой комнатке, набитой громоздкой мебелью, старыми портьерами и тикающими часами, посреди которой сидел граф и скреб щеку. Эта комнатка воплощала собой роскошь. Почему мы называем роскошной жизнью мотовство, обжорство и лень? Несмотря на долги, граф не собирался отказываться от дорогих безделушек, среди которых, кажется, теперь числился и он сам. Что до аморальности, то Мирабо явно ею гордился. Коллекция его звериных желаний свернулась в углу, предвкушая завтрак и издавая вонь на конце цепи.

– Что ж, у вас было время подумать.

Внезапно граф вскочил, волоча за собой складки ткани. Обняв Камиля за плечи, он подвел его к залитому солнечным светом окну. Казалось, неожиданное тепло исходит не от окна, а от графа. Еще от него разило вином.

– Должен признаться, – сказал Мирабо, – я люблю приближать людей, которым есть чего стыдиться. С ними мне проще. С такими, как вы, Камиль, с вашей чувствительностью и нервностью, которыми вы торгуете в Пале-Рояле, словно отравленными букетами… – Граф коснулся его волос. – И эта слабая, но различимая тень андрогинности…

– Вам нравится разбирать людей по косточкам?

– Мне нравитесь вы, – сухо сказал граф, – потому что вы ничего не отрицаете. – Он отошел от окна. – Тот рукописный текст под названием «Свободная Франция», что ходит по рукам, написали вы?

– Я. Вы же не думаете, что безобидная брошюрка, которая есть у вас, – все, на что я способен?

– Нет, мэтр Демулен, я так не думаю и вижу, что и у вас есть рабы и переписчики. Вы можете одним словом описать свои убеждения?

– Республиканец.

Мирабо чертыхнулся.

– Для меня символ веры монархия, – сказал он. – Я нуждаюсь в ней, только посредством ее я могу заявить о себе. И много среди ваших тайных знакомцев тех, кто думает так же, как вы?

– Не более полудюжины. Едва ли вы обнаружите больше во всей стране.

– Почему?

– Мне кажется, люди не в состоянии выносить слишком много правды. Они надеются, король подзовет их свистом из канавы, где они прозябают, и назначит министрами. Но весь этот мир скоро будет разрушен.

Мирабо крикнул слуге:

– Тейтш, приготовь мне одежду. Что-нибудь поярче.

– Черное, – сказал слуга, входя в комнату. – Вы теперь депутат.

– Черт, я и забыл. – Граф кивнул в сторону передней. – Кажется, у них заканчивается терпение. Что ж, впускайте всех сразу, это даже забавно. А вот и женевское правительство в изгнании. Доброе утро, мсье Дюровере, мсье Дюмон, мсье Клавьер. Это рабы, – прошептал он Камилю драматическим шепотом. – Клавьер хочет стать министром финансов. Ему все равно, в какой стране. Странное желание, очень странное.

В комнату влетел Бриссо.

– Меня запретили, – выпалил он, и вид у него был подавленный.

– Как печально, – промолвил Мирабо.

Они начали заполнять комнату, женевцы в бледных шелках и депутаты в черном с папками под мышкой; Бриссо был в потертом коричневом сюртуке, а его жидкие ненапудренные волосы были подстрижены на античный манер.

– Петион, вы теперь депутат? Поздравляю, – сказал Мирабо. – От Шартра? Отлично. Спасибо, что заглянули меня проведать.

Граф отвернулся; он беседовал с тремя собеседниками одновременно. Вы либо удерживали его внимание, либо нет. У депутата Петиона не вышло. Это был мясистый добродушный красавец, похожий на подросшего щенка. Он с улыбкой оглядывал комнату, пока его ленивые голубые глаза не уперлись в Камиля.

– А, пресловутый Камиль.

Камиль подскочил. Он предпочел бы без такого титула. Но это было лишь начало.

– Я услышал ваше имя в парижском кафе, – объяснил Петион. – Депутат де Робеспьер описал мне вас так точно, что я сразу же вас узнал.

– Вы знакомы с де Робеспьером?

– Достаточно близко.

Сомневаюсь, подумал Камиль.

– Это было лестное описание?

– О, он о вас очень высокого мнения, – просиял Петион. – Как и все остальные. – Он рассмеялся. – Не смотрите на меня так скептически.

Голос Мирабо гремел в комнате.

– Бриссо, как там в Пале-Рояле? – Графу не требовался ответ. – Полагаю, как обычно замышляют грязные интриги. Все, за исключением доброго герцога Филиппа, который для этого слишком туп. Манда, манда, манда – это все, о чем он думает.

– Прошу вас, – сказал Дюровере. – Мой дорогой граф, пожалуйста.

– Тысяча извинений, – сказал Мирабо. – Я забыл, что вы из города Кальвина. Впрочем, это же правда. У Тейтша и то больше понятия о государственном управлении, чем у герцога. Гораздо больше.

Бриссо переминался с ноги на ногу.

– Тише, – прошипел он. – Здесь Лакло.

– Клянусь, я вас не заметил, – поприветствовал граф герцогского секретаря. – Что нового? – шелковым голосом спросил он. – Как продается ваша грязная книжонка?

– Что вы здесь делаете? – вполголоса спросил Камиля Бриссо. – Когда это вы успели с ним подружиться?

– Понятия не имею.

– Господа, минуту внимания. – Мирабо вытолкнул Камиля перед собой и положил крупные, украшенные перстнями руки на его плечи. Теперь это был другой зверь: яростный медведь, вылезающий из берлоги. – Позвольте представить вам мсье Демулена.

Депутат Петион любезно ему улыбнулся. Лакло поймал его взгляд и отвел глаза.

– А теперь, господа, если вы дадите мне минутку, чтобы переодеться… Тейтш, придержите гостям дверь… я тотчас к вам вернусь.

Они вышли.

– А вы останьтесь, – велел он Камилю.

Внезапно стало тихо. Граф провел рукой по лицу.

– Какой фарс, – промолвил Мирабо.

– Это выглядит пустой тратой времени. Но я не знаю, как заведено.

– Вы ничего не знаете, дорогой мой, однако у вас на все есть свое маленькое твердое мнение. – Граф ходил по комнате, раскинув руки. – Взлет и… снова взлет графа де Мирабо. Они должны видеть меня, должны видеть людоеда. Лакло пришел поводить своим острым носом. И Бриссо. Этот человек меня раздражает. Он не бегает по комнате, как бегаете вы, зато без конца дергается. Кстати, вы берете деньги герцога Орлеанского? Хорошо. Приходится выживать и, если получится, за чужой счет. Тейтш, можешь побрить меня, только не суй пену в рот, я хочу поговорить.

– Не первый раз, – отозвался слуга.

Хозяин наклонился и ткнул его между ребер. Тейтш расплескал немного горячей воды, однако ничуть не смутился.

– Я пользуюсь успехом у патриотов, – сказал Мирабо. – Патриоты! Вы заметили, что мы не способны написать абзац, не вставив этого слова? Ваш памфлет выйдет через месяц-другой.

Камиль сидел и хмуро смотрел на графа. Он ощущал спокойствие, словно дрейфовал в тихих водах.

– Издатели – порода малодушная, – сказал граф. – Заправляй я в аду, я придумал бы для них отдельный круг, где они медленно поджаривались бы на раскаленных печатных станках.

Камиль быстро взглянул на Мирабо. В меняющемся лице графа он угадывал некоторые признаки, что не он один – верный выигрыш дьявола.

– Вы женаты? – неожиданно спросил граф.

– Нет, но можно сказать, что помолвлен.

– У нее есть деньги?

– И немало.

– Вы нравитесь мне все больше. – Граф движением руки отослал Тейтша. – Думаю, вам лучше переехать ко мне, по крайней мере, пока вы в Версале. Не уверен, что свобода вам показана.

Граф затеребил его галстук. Настроение изменилось.

– Должно быть, Камиль, – мягко промолвил он, – вы спрашиваете себя, как здесь очутились, но я порой задаю себе тот же вопрос… сидеть сиднем в Версале, каждый день ожидая вызова из дворца, и все из-за моих сочинений, речей, поддержки, которой я пользуюсь… чтобы в кои-то веки занять приличествующее место в стране… ведь король должен позвать меня, правда? Когда старые способы будут исчерпаны?

– Думаю, да. Но вы должны показать ему, каким опасным соперником можете стать.

– Да… и тогда начнется совсем другая игра. Вы когда-нибудь пытались покончить с собой?

– Время от времени эта мысль приходит мне в голову.

– Всё шутите, – резко промолвил граф. – Надеюсь, вы сохраните беспечность, когда вас будут судить за государственную измену. – Он снова понизил голос. – Мне казалось, это выход. Видите ли, люди уверяют, что не испытывают сожалений, бахвалятся этим, но я, я их испытываю – долги, которые делал и продолжаю делать, женщины, которыми воспользовался и бросил, моя собственная нетерпеливая природа, которую я никогда не умел и так и не научился обуздывать, – да, думал я, смерть станет передышкой, даст мне время отдохнуть от себя. Но я был глупцом – я должен жить для того, чтобы… – Он запнулся. Чтобы страдать, осознать свои ошибки, пережить унижения, наветы, быть втоптанным в грязь…

– Чтобы?..

Мирабо усмехнулся.

– Чтобы устроить им ад, – закончил он.

Его называли залом Малых забав и до сих пор использовали для хранения театральных декораций. Эти два факта требуют комментария.

Когда король решил, что зал подходит для заседаний Генеральных штатов, он позвал плотников и маляров. Они задрапировали помещение бархатом и кистями, соорудили несколько фальшивых колонн и добавили немного позолоты. В меру роскошно и дешево. Справа и слева от трона располагались кресла для первого и второго сословий, третьему предлагалось тесниться на деревянных скамьях в конце зала.

Все пошло не так с самого начала. После торжественного появления король обвел зал глупой улыбкой и снял шляпу. Затем сел и снова надел ее. Шелка и бархат взметнулись и с шуршанием опали в кресла. Триста плюмажей поднялись в воздух и опустились на триста благородных голов. Однако согласно этикету в присутствии монарха простолюдины должны стоять с непокрытой головой.

Спустя мгновение какой-то краснолицый субъект натянул свою скромную шляпу на лоб и сел, стараясь издавать как можно больше шума. Третье сословие, как один человек, опустилось на сиденья. Графу Мирабо пришлось жаться на скамье вместе с остальными.

С невозмутимым видом его величество встал. Неразумно, подумал он, заставлять бедняг стоять весь день, учитывая, что они уже прождали три часа, прежде чем их впустили в зал. Правда, они сами этого хотели, но он не в обиде. Король начал говорить. Люди в задних рядах тянули шею. Что? Что он сказал?

Неожиданно стало понятно – этот зал предназначен для великанов с луженой глоткой. Будучи таким великаном, Мирабо улыбался.

Король говорил мало, действительно мало. О долговом бремени американской войны. О том, что система налогообложения требует реформ. Каких именно, он не уточнил. За ним поднялся министр юстиции и хранитель печатей мсье Барантен. Он предупредил о недопустимости поспешных решений и опасности нововведений, предложил сословиям собраться на следующий день отдельно, избрать старших и определиться с регламентом. Барантен сел.

Депутаты от третьего сословия желают, чтобы Генеральные штаты собирались вместе, а голоса считали индивидуально, по головам. Иначе духовенство и дворяне объединятся против них. Численное преимущество – шестьсот депутатов от третьего сословия против трехсот от духовенства и трехсот от дворянства – обратится в ничто. Они могут хоть сейчас отправляться по домам.

Но прежде они должны услышать речь Неккера. Контролер финансов встал, зал загудел. Максимилиан де Робеспьер непроизвольно подался вперед. Неккера было слышно лучше, чем Барантена. Цифры, цифры, сплошные цифры.

Спустя десять минут глаза Максимилиана де Робеспьера обратились туда, куда смотрели все мужчины в зале. Придворные дамы сгрудились на скамьях, словно горшки на полке, застыв внутри невозможных платьев, корсетов и шлейфов. Они сидели с прямой спиной, а устав, опирались на колени дам, сидевших сзади. Спустя десять минут, когда колени за спиной начинали ерзать, дамы снова распрямлялись. Вскоре они станут горбиться, зевать, шуршать юбками, молчаливо стонать и молиться про себя, чтобы эта пытка поскорее закончилась. Как же им хотелось наклониться вперед и уронить на колени гудящую голову! Гордость заставляла их держать осанку – более или менее. Бедняжки, думал он. Бедные малышки. Их позвоночник сейчас переломится.

Так прошел первый час. Вероятно, Неккер успел порепетировать – его голос уверенно разносился по залу. Какая жалость, что в словах не было ни капли смысла. Призыв к действию, вот что нам нужно, думал Макс, несколько воодушевляющих фраз. Назовите это вдохновением. Тем временем Неккер, похоже, выдохся. Его голос ослабел. Очевидно, это предвидели. У Неккера был заместитель, которому он и передал бумаги. Заместитель встал и продолжил. Его голос скрипел, как разводной мост.

Теперь Макс разглядывал одну женщину – королеву. Когда говорил ее муж, она еще пыталась сосредоточенно хмуриться. Когда встал Барантен, опустила глаза. Сейчас королева, не таясь, разглядывала скамьи с депутатами третьего сословия. Она будет смотреть на них, смотрящих на нее. Опустит глаза, пошевелит пальцами, чтобы бриллианты поймали свет. Поднимет голову, и лицо с жесткой нижней челюстью будет поворачиваться из стороны в сторону. Казалось, королева кого-то искала. Но кого? Лицо над черной одеждой… Врага? Друга? Веер, подобно птице, трепетал в ее руках.

Спустя три часа депутаты с распухшими головами высыпали на солнце. Большая группа обступила Мирабо, который ради просвещения коллег подверг критическому рассмотрению речь мсье Неккера.

– Такой речи, господа, мы вправе ожидать от банковского служащего скромных достоинств… Что до дефицита, то он наш лучший друг. Если бы король не нуждался в деньгах, нас бы здесь не было.

– Если мы не будем голосовать каждый за себя, нам тут делать нечего, – заметил какой-то депутат.

Мирабо хлопнул его по плечу, так что тот пошатнулся.

Макс отошел подальше. Ему не хотелось рисковать, случайно подставив Мирабо спину, этот человек любит распускать руки. Внезапно кто-то тронул его плечо, всего лишь тронул. Он обернулся. Один из бретонских депутатов.

– Тактическое совещание в восемь вечера в моих апартаментах. Придете?

Макс кивнул. Стратегия – искусство навязать врагу время, место и условия поединка, думал он.

К нему подскочил депутат Петион.

– Куда вы подевались, де Робеспьер? Смотрите, я привел вашего друга!

Депутат смело нырнул в толпу вокруг Мирабо и вынырнул с Камилем Демуленом. Петион был сентиментален; радуясь, что свел старых друзей, он отошел и со стороны наблюдал за их воссоединением. Мирабо оборвал оживленный диалог с Барнавом. Камиль протянул де Робеспьеру руку. Ладонь Максимилиана была холодна, суха и тверда. У Камиля замерло сердце. Он оглянулся на удаляющегося Мирабо и на мгновение увидел графа в ином свете: крикливый вельможа в дешевой мелодраме. Ему захотелось уйти со спектакля, не дожидаясь конца пьесы.

Шестого мая духовенство и дворяне заседали в выделенных им покоях. Депутатов третьего сословия мог вместить только зал Малых забав. Им позволили собраться там.

– Король совершил ошибку, – сказал де Робеспьер. – Оставил за нами поле битвы.

Он сам себе удивился: обрывочные беседы с военным инженером Лазаром Карно не прошли даром. Вскоре ему предстояло нелегкое испытание – обратиться к почтенному собранию. Отсюда до Арраса было очень далеко.

Разумеется, третье сословие ничего делать не может – это значило бы признать свой статус отдельного собрания. На такое они не пойдут. Они хотят, чтобы депутаты от двух других сословий вернулись и присоединились к ним. Дворяне и духовенство отказываются. Тупик.

– Что бы я ни сказал дальше, записывайте.

Женевские рабы сидели вокруг, подпирая коленями книги, на которых лежали клочки бумаги. Сочинения графа покрывали все поверхности, которые можно было использовать в качестве письменного стола. Время от времени испытанные ветераны революционной борьбы обменивались понимающими взглядами. Граф ходил по комнате, размахивая стопкой бумаг. На нем был пурпурный шлафрок, кольца на крупных волосатых руках ловили свет канделябров и вспыхивали в духоте комнаты. Был час ночи, когда вошел Тейтш.

Тейтш. Мсье…

Мирабо. Вон.

(Тейтш закрывает за собой дверь.)

Мирабо. Итак, дворяне не желают к нам присоединиться. Они проголосовали против нашего предложения с преимуществом в сто голосов. Духовенство тоже против, но у них сто тридцать три голоса против ста четырнадцати, не так ли?

Женевцы. Так.

Мирабо. То есть голоса разделились почти пополам. Это кое-что проясняет.

(Он начинает ходить по комнате. Женевцы скрипят перьями. На часах 2:15. Входит Тейтш.)

Тейтш. Мсье, там человек с труднопроизносимым именем, который дожидается вас с одиннадцати вечера.

Мирабо. Что значит «труднопроизносимым»?

Тейтш. Я не могу его произнести.

Мирабо. Хорошо, вели ему написать имя на листке бумаги и принеси сюда, ты понял, дурень?

(Тейтш выходит.)

Мирабо (отклоняясь от темы). Неккер. Бога ради, кто такой ваш Неккер? Чем он заслужил свой пост? Что делает его таким привлекательным? Я скажу вам что – у него нет ни долгов, ни любовниц. Возможно, это то, чего жаждет нынешняя публика – швейцарского скрягу без яиц? Нет, Дюмон, этого можете не писать.

Дюмон. Можно подумать, вы завидуете Неккеру. Его посту министра.

(2:45. Входит Тейтш с клочком бумаги. Мирабо на ходу забирает его и сует в карман.)

Мирабо. Забудьте вы о Неккере. Кому он нужен, ваш Неккер. Вернемся к теме. Выходит, надеяться мы можем только на духовенство. Если мы убедим их к нам присоединиться…

(В три пятнадцать он вытаскивает из кармана клочок бумаги.)

Мирабо. Де Робеспьер. Да, вот так имечко. Теперь все зависит от этих девятнадцати священников. Мне придется произнести речь, в которой я не просто предложу им присоединиться, а попробую их вдохновить – это будет великая речь. Которая напомнит священникам об их долге и интересах.

Дюровере. Речь, которая, помимо прочего, прославит в веках имя Мирабо.

Мирабо. Вот именно.

(Входит Тейтш.)

Мирабо. Боже правый, сколько можно? Ты хлопаешь дверью каждые две минуты. Мсье де Робеспьер еще здесь?

Тейтш. Да, мсье.

Мирабо. Вот это терпение. Хотел бы я быть таким терпеливым. Что ж, из христианского милосердия предложи славному депутату чашку шоколада, Тейтш, и скажи, что я скоро освобожусь.

(4:30 утра. Мирабо говорит. Время от времени он останавливается перед зеркалом, репетируя эффектный жест. Мсье Дюмон заснул.)

Мирабо. Мсье ле Робинпер еще здесь?

(5:00. Львиное чело разглаживается.)

Мирабо. Благодарю вас, благодарю вас всех! Сумею ли я когда-нибудь достойно вас отблагодарить? Сочетание вашей эрудиции, мой дорогой Дюровере, с вашим храпом, мой дорогой Дюмон, ценнейшим из ваших талантов, вместе с моим непревзойденным ораторским гением…

(Тейтш заглядывает в дверь.)

Тейтш. Вы закончили? Он еще тут.

Мирабо. Наш великий труд завершен. Зови его, зови.

(За спиной депутата из Арраса, когда тот входит в душную комнатку, брезжит заря. От табачного дыма у него щиплет глаза. Депутат расстроен: сюртук помялся, перчатки утратили свежесть – теперь ему придется вернуться домой, чтобы переодеться. Мирабо, чья одежда пребывает в еще большем беспорядке, изучает его: молодой, худосочный, усталый. Де Робеспьер с усилием улыбается, протягивает маленькую ладонь с обгрызенными ногтями. Не глядя на нее, Мирабо изящным движением кладет руку ему на плечо.)

Мирабо. Мой дорогой Робиспер, присядьте. Есть куда?

Де Робеспьер. Не беспокойтесь, я просидел достаточно долго.

Мирабо. Прошу простить меня. Дела…

Де Робеспьер. Не извиняйтесь.

Мирабо. Я хочу быть доступен любому депутату, который захочет со мной встретиться.

Де Робеспьер. Я не задержу вас надолго.

(Перестань извиняться, говорит себе Мирабо. Ему все равно, он сам сказал, что ему все равно.)

Мирабо. Что привело вас ко мне, мсье де Робертспьер?

(Депутат вынимает из кармана несколько сложенных листков, протягивает их Мирабо.)

Де Робеспьер. Это речь, которую я собираюсь произнести завтра. Вы не могли бы взглянуть и сказать, что вы думаете? Она довольно длинная, а вы, вероятно, собирались ложиться…

Мирабо. Конечно, я взгляну, никаких затруднений. О чем ваша речь, мсье де Робеспер?

Де Робеспьер. Моя речь призывает духовенство присоединиться к третьему сословию.

(Мирабо отворачивается, сжимает бумаги в кулаке. Дюровере обхватывает голову руками и тихо стонет. Но когда граф оборачивается к де Робеспьеру, его лицо невозмутимо, а голос шелковый.)

Мирабо. Мсье де Робинпер, должен вас поздравить. Вы выбрали самую животрепещущую тему. Мы непременно добьемся успеха в нашем начинании, не правда ли?

Де Робеспьер. Определенно.

Мирабо. А вам не приходило в голову, что ваши коллеги могли избрать для выступления ту же тему?

Де Робеспьер. Странно, если бы не приходило. Именно поэтому я пришел к вам, рассудив, что вам известны все наши планы. Не хочется повторяться.

Мирабо. Возможно, вас утешит, что я сам набросал небольшую речь. (Мирабо говорит и читает одновременно.) Не кажется ли вам, что мы быстрее достигнем цели, если вопрос будет поднят тем, кто хорошо известен депутатам и обладает ораторским опытом? Возможно, духовенство отнесется с меньшим доверием к тому, кто… как бы сказать… еще не успел продемонстрировать свои выдающиеся таланты.

Де Робеспьер. Продемонстрировать? Мы не фокусники, мсье. Мы здесь не для того, чтобы вытаскивать из шляпы кроликов.

Мирабо. На вашем месте я не был бы так в этом уверен.

Де Робеспьер. Если мы предполагаем, что некто обладает выдающимися талантами, разве сейчас не лучшее время их проявить?

Мирабо. Я понимаю вас, но думаю, что ради общего блага вам следует отступиться. Я должен быть уверен, что ничто не отвлечет слушателей от моей речи. Иногда бывает полезно соединить известное имя с…

(Мирабо резко замолкает. Он замечает на тонком угловатом лице гостя оттенок презрения, хотя голос все так же почтителен.)

Де Робеспьер. Моя речь хорошо написана, этого вполне довольно.

Мирабо. Да, но оратор… скажу вам честно, мсье де Робертпер, я провел ночь, работая над речью, и утром собираюсь выступить. Вынужден по-дружески просить вас найти иное время для вашего дебюта или ограничиться несколькими словами в мою поддержку.

Де Робеспьер. Я не готов на это пойти.

Мирабо. Не готовы? (Граф с удовольствием отмечает, как вздрагивает депутат, когда он повышает голос.) Мне принадлежит решающее слово на наших заседаниях, а вас не знает никто. Депутаты не перестанут шушукаться, чтобы выслушать вас. Ваша речь многословна, напыщенна, да вас просто освищут.

Де Робеспьер. Не пытайтесь меня запугать. (Это не похвальба. Мирабо изучающе разглядывает депутата. На свете мало людей, которых он не способен запугать.) Послушайте, я не заставляю вас отказаться от вашей речи. Если считаете нужным, прочтете свою, а я свою.

Мирабо. Но, черт вас побери, они об одном и том же!

Де Робеспьер. Да, но поскольку вы известный демагог, вас могут не послушать.

Мирабо. Демагог?

Де Робеспьер. Политикан.

Мирабо. А вы тогда кто?

Де Робеспьер. Я простой человек.

(Лицо графа становится пунцовым, он запускает ладонь в волосы, так что они встают дыбом.)

Мирабо. Вы станете посмешищем.

Де Робеспьер. Это мое дело.

Мирабо. Полагаю, вам не привыкать.

(Он отворачивается. В зеркале оживает Дюровере.)

Дюровере. Могу я предложить компромисс?

Де Робеспьер. Нет. Я уже предложил ему компромисс – он отказался.

(Наступает молчание. В молчании граф тяжело вздыхает. Возьми себя в руки, Мирабо. Сейчас же. Помирись с ним.)

Мирабо. Мсье де Робинспер, полагаю, мы друг друга не поняли. Нам не стоило ссориться.

(Де Робеспьер снимает очки и трет большим и указательным пальцами уголки воспаленных глаз. Мирабо замечает, что его левое веко нервически подергивается. Победа, думает он.)

Де Робеспьер. Я должен идти. Вам стоит поспать пару часов.

(Мирабо улыбается. Де Робеспьер смотрит на ковер, где валяются смятые и разорванные листы его речи.)

Мирабо. Прошу прощения. Приступ детской ярости. (Де Робеспьер наклоняется и легким движением, словно ничуть не устал, подбирает бумаги с пола.)

Мирабо. Швырнуть их в камин? (Де Робеспьер покорно отдает ему бумаги. Видно, с каким облегчением граф расслабляет мышцы.) Вы должны как-нибудь непременно заглянуть ко мне на ужин, де Робертпир.

Де Робеспьер. Спасибо, с удовольствием. Не тревожьтесь о бумагах – у меня остался черновик, по которому я смогу прочесть мою речь. Я всегда сохраняю черновики.

(Уголком глаза Мирабо видит, как Дюровере встает, задевает кресло и незаметно прикладывает руку к сердцу.)

Мирабо. Тейтш.

Де Робеспьер. Не зовите слугу, я сам найду выход. Кстати, мое имя Робеспьер.

Мирабо. А я думал «де Робеспьер».

Робеспьер. Нет, просто Робеспьер.

Д’Антон пришел в Пале-Рояль послушать Камиля. Он бродил в толпе, ища опоры, чтобы скрестить руки и наблюдать за происходящим с бесстрастной улыбкой. Камиль резко заметил:

– Вы не можете всю жизнь вот так ухмыляться. Пришло время занять позицию.

– Вы советуете мне притворяться?

Теперь Камиль постоянно был с Мирабо. Его кузен де Вьефвиль предпочитал его не замечать. В Версале депутаты выступали, как будто в этом есть какой-то смысл. Когда слово брал граф, поднимался гул неодобрения, словно шорох осенних листьев. Двор до сих пор не прислал за ним, и по вечерам, чтобы подбодрить себя, он нуждался в компании. Граф убеждал Лафайета привести с собой либерально настроенных дворян. Поговорите с бедными кюре, просил он аббата Сийеса, чаяния простого народа им ближе, чем нужды епископов. Аббат складывал пальцы домиком: это был спокойный, хрупкий, бледный мужчина, который ронял слова, словно они высечены на камне, никогда не шутил и не спорил. Политика, говорил он, это наука, которую я довел до совершенства.

Затем граф принимался наседать на мсье Байи, которого депутаты третьего сословия избрали своим председателем. Мсье Байи хмуро смотрел на него: он был знаменитым астрономом, и его разум, как кто-то сказал, был обращен скорее к революциям[11] небесным, нежели к земным. Революция была у всех на устах – не только в Пале-Рояле, но и здесь, среди кистей и позолоты. Вы могли слышать его из уст депутата Петиона, когда тот склонял напудренную голову к уху депутата Бюзо, привлекательного молодого адвоката из Эвре. Двадцать-тридцать депутатов постоянно сидели вместе, часто недовольно роптали, иногда смеялись. Первую речь депутата Робеспьера исключили из регламента по формальной причине. Все гадали, как ему удалось с самого начала так огорчить графа. Мирабо прозвал его «бешеным ягненком».

Архиепископ Экса явился к депутатам третьего сословия с черствым, как камень, куском черного хлеба, проливая крокодиловы слезы. Он увещевал их перестать тратить время в тщетных дебатах. Люди голодают, а вот то, что они едят. Он предъявил хлеб депутатам, мягко сжимая кусок большим и указательным пальцами, затем вытащил вышитый гербами платок и стряхнул с рук сине-белую плесень. Отвратительно, согласились депутаты. Лучшее, что они могут сделать, сказал архиепископ, это забыть процедурные разногласия и создать общий с двумя другими сословиями комитет, чтобы обсудить, как одолеть голод.

Робеспьер поднялся и направился к трибуне. Он подозревал, что его попытаются задержать, видел, как депутаты вскакивают со скамей, чтобы успеть первыми, поэтому по-бычьи опустил маленькую аккуратную голову, всем видом давая понять, что готов отбросить с пути любого. Если объединиться с другими сословиями хотя бы на одно заседание, ради единственного голосования, третье сословие проиграет. Это трюк, и архиепископ явился, чтобы его провернуть. Несколько шагов были долгими, как поле битвы, и он карабкался на холм, по колено в грязи, выкрикивая: «Нет, нет, ни за что!», а ветер относил в сторону его голос. Сердце как будто подпрыгнуло и застряло в глотке комом в точности того же размера, что кусок хлеба на ладони у епископа. Он обернулся, увидел поднятые озадаченные лица и услышал свой отчетливый яростный голос:

– Так пусть продадут свои кареты и пожертвуют деньги беднякам…

Какое-то мгновение никто не понимает, что происходит. Ни хлопков, ни удивленного ропота. Депутаты встают, чтобы рассмотреть человека на трибуне. Его бросает в краску. Здесь все начинается: шестое июня тысяча семьсот восемьдесят девятого года, три пополудни.

Шестое июня, семь вечера, дневник Люсиль Дюплесси:

Должны ли мы вечно пресмыкаться? Когда же мы обретем счастье, которого жаждем? Человека легко ослепить – забывая себя, он думает, будто счастлив. Но на свете нет счастья, одна лишь химера. Если мира больше не существует, может ли он исчезнуть? Говорят, не будет ничего. Ничего. Солнце навеки погаснет. Что случится тогда? Каким будет это ничто?

Люсиль медлит, сомневаясь, не стоит ли подчеркнуть «ничто»? Нет, в этом нет нужды.

Ее отец говорит:

– Ты не ешь, Люсиль. Ты таешь на глазах. Что стало с моей милой дочуркой?

Она истончается, отец. Проступают углы ее тела, плечи, запястья. Под глазами залегли круги. Люсиль отказывается подкалывать волосы наверх. Глаза, некогда живые и проницательные, теперь смотрят сосредоточенно и хмуро.

Ее мать говорит:

– Люсиль, перестань все время теребить волосы. Это напоминает мне… вернее, это меня раздражает.

Тогда выйди из комнаты, матушка, и не смотри.

Наверное, у нее каменное сердце, иначе оно давно разбилось бы. Каждое утро Люсиль просыпается живой, дышащей, телесной, начинает день в железном кольце их лиц. Глядя в отцовские глаза, она видит отражение счастливой молодой женщины лет двадцати пяти, на ее коленях двое или трое симпатичных малышей. Сзади стоит почтенный крепкий мужчина в отглаженном сюртуке, на месте лица мутное пятно. Такого удовольствия она им не доставит. Люсиль перебирает способы лишить себя жизни. Однако это означает конец всему, а истинная страсть, как известно, вечна. Лучше найти монастырь, задушить эту метафизическую жажду накрахмаленным чепцом. Или выйти однажды из дому навстречу бедности, любви и случаю и никогда не вернуться.

Мисс Лэнгвиш, называет ее д’Антон. Это из какой-то английской пьесы, которую он читает.

Двенадцатого июня трое провинциальных кюре переходят на сторону третьего сословия. К семнадцатому числу к ним присоединяются еще шестнадцать. Теперь третье сословие называет себя Национальным собранием. Двадцатого июня Национальное собрание обнаруживает, что его выставили из зала. Закрыто на ремонт, говорят им.

Мсье Байи сохраняет серьезность среди сардонических смешков, летний дождь стекает с полей его шляпы. Рядом его ученый коллега доктор Гильотен.

– Что скажете насчет зала для игры в мяч?

Те, кто слышит его слова, удивленно таращатся на председателя.

– Там не заперто. Я понимаю, места не слишком много, но… У кого-нибудь есть предложение получше?

В зале для игры в мяч они ставят Байи на стол. Приносят клятву не расходиться, пока не дадут Франции конституцию. От избытка чувств ученый принимает античную позу. В общем и целом картина, достойная Рима.

– Посмотрим, как они будут проявлять солидарность, когда на них двинут войска, – говорит граф де Мирабо.

Тремя днями позже, когда депутаты на прежнем месте, король посещает заседание. Сбивчивым нерешительным голосом он аннулирует их решения. Король самолично предложит им программу реформ, только он, и никто другой. Перед ним в молчании чернеют сюртуки, белеют галстуки, маячат каменные лица: депутаты сидят словно памятники. Он велит им разойтись и, пытаясь сохранить хоть какое-то величие, удаляется вместе со свитой.

Мирабо вскакивает. Он должен поддерживать свой славный образ, потому граф оглядывается в поисках стенографистов и газетчиков. Вмешивается главный церемониймейстер: не соблаговолят ли они разойтись, как велел король?

Мирабо:

– Если вам велено выставить нас из этого зала, вам следует запастись приказом о применении силы. Мы отступим только перед остриями штыков. Король может приговорить нас к смерти, так скажите ему, что мы готовы умереть, но не разойдемся, прежде чем примем конституцию.

И тихо добавляет соседу:

– Если они появятся, смываемся.

На мгновение все умолкают: циники, клеветники, любители ворошить прошлое. Депутаты разражаются восторженными аплодисментами. Позже они расступятся, давая графу проход и созерцая невидимый лавровый венок, украшающий непослушную шевелюру.

– Ничего нового, Камиль, – сказал издатель Моморо. – Я это публикую, и мы оба оказываемся в Бастилии. Нет смысла снова переделывать, если каждая новая версия радикальнее предыдущей.

Камиль вздохнул и забрал рукопись.

– До встречи. Возможно.

Утром на Новом мосту женщина предложила ему погадать. Всё как обычно: богатство, власть, успех в сердечных делах. Но когда он спросил, суждена ли ему долгая жизнь, она снова взглянула на его ладонь и вернула деньги.

Д’Антон сидел в конторе, перед ним высилась стопка бумаг.

– Вечером приходите послушать мое выступление в суде, – пригласил он Камиля. – Я собираюсь втоптать в грязь вашего дружка Перрена.

– Вы способны испытывать злобу к кому-нибудь, кроме тех, с кем судитесь?

– Злобу? – удивился д’Антон. – Это не злоба. Я в прекрасных отношениях с Перреном. Хотя и не в таких доверительных, как вы.

– Не понимаю, неужели вас занимают эти мелкие дрязги?

– Видите ли, – медленно сказал д’Антон, – я должен зарабатывать на хлеб. Мне хотелось бы съездить в Версаль и посмотреть, что там творится. Вместо этого ровно в два я буду иметь удовольствие лицезреть мэтра Перрена и пререкающихся истцов с ответчиками.

– Жорж-Жак, чего вы хотите?

Д’Антон усмехнулся:

– Чего я всегда хотел?

– Денег. Хорошо. Я раздобуду вам денег.

Кафе «Фуа». Заседает патриотическое общество Пале-Рояля. Новости из Версаля приходят каждые полчаса. Священники массово переходят на сторону третьего сословия. По слухам, завтра к ним присоединятся пятьдесят дворян во главе с герцогом Орлеанским.

К радости патриотического общества установлено, что имел место заговор крупных спекулянтов. Народ морили голодом, чтобы добиться послушания. Стоит ли этому удивляться – каждый день цена на хлеб растет.

Король отозвал войска с границы, и теперь тысячи и тысячи немецких наемников маршируют в столицу. Впрочем, сейчас главная опасность – разбойники, как их называют. Они прячутся за городскими стенами и, несмотря на предосторожности, проникают внутрь каждую ночь. Они бежали из бедных провинций, от полей, опустошенных ливнем и суровыми зимами. Голодные и ожесточившиеся, они крадутся по улицам, словно пророки, в руках узловатые палки, ребра просвечивают сквозь лохмотья. Женщины больше не выходят из дому без сопровождающих. Ремесленники вооружают подмастерьев черенками от мотыг. Лавочники переставляют засовы покрепче. Служанки стоят в хлебных очередях, пряча в фартуках кухонные ножи. То, что разбойники тоже полезны, способны понять немногие – патриотическое общество Пале-Рояля.

– Так в Гизе слышали о ваших деяниях? – спросил Камиля Фрерон.

– Да, отец завалил меня предостережениями. А вот еще одно письмо.

Он протянул Фрерону письмо от то ли родственника, то ли нет – Антуана Сен-Жюста, знаменитого малолетнего преступника из Нуайона.

– Прочтите, – сказал Камиль. – Можете вслух.

Фрерон взял письмо. Прошла минута, какой дурной почерк.

– Почему бы вам самому его не прочесть?

Камиль мотнул головой. Маленькие помещения не для него. (Почему нет? Лицо Фабра, который перед рассветом становится буйным, нависает над ним. Почему это сложнее, чем говорить перед толпой? Как такое возможно?)

– Хорошо, давайте, – согласился Фрерон. Чем труднее Камилю даются обыденные дела, тем лучше для него, Фрерона.

В письме содержались важные новости: по всей Пикардии прокатились волнения, на улицы вышли толпы, дома горят, мельники и землевладельцы опасаются за свою жизнь. В каждой строчке сквозила с трудом подавляемая радость.

– Я с нетерпением жду встречи с вашим кузеном! Судя по письму, он тихий и миролюбивый юноша, – сказал Фабр.

– А отец даже не упоминает об этом. – Камиль забрал письмо. – Вы думаете, Антуан преувеличивает? – Он нахмурился. – Господи, его правописание оставляет желать лучшего… Он так страстно хочет, чтобы события развивались, только этим и дышит… Странная пунктуация, злоупотребляет прописными… Я думаю сходить в Ле-Аль, поговорить с рыночными торговцами.

– Еще одна из ваших плохих привычек, Камиль? – спросил Фабр.

– Они там все пикардийцы. – Фрерон потрогал маленький пистолет в кармане сюртука. – Скажите им, что Париж в них нуждается. Скажите, пусть выходят на улицы.

– Но Антуан меня поражает, – сказал Камиль. – Пока вы сидите тут, привычно оплакивая чрезмерное насилие, кровь этих торговцев для него словно…

– Молоко и мед, – промолвил Фабр. – Как и для вас, Камиль. Июль – ваша земля обетованная.

Глава 7

Время убивать

(1789)

Третье июля 1789 года: комендант Бастилии де Лоне министру господину де Вильдею:

Имею честь сообщить, что, будучи лишен в силу сложившихся обстоятельств возможности прогуливаться на укреплениях, каковой привилегией вы по своей доброте его наделили, маркиз де Сад в полдень подошел к окну и принялся орать во всю мочь – так громко, что его слышали прохожие и вся округа, – что его истязают, что узников Бастилии убивают и что люди должны вызволить их отсюда. Разрешить ему снова прогуливаться на укреплениях невозможно, пушки заряжены, это может быть крайне опасно. Весь тюремный штат будет вам крайне признателен, если вы снизойдете к их просьбе и незамедлительно переведете маркиза де Сада куда-нибудь еще.

(подпись) Де Лоне

P. S. Он угрожает, что снова будет орать.

В первую неделю июля Лакло отправился на вылазку. В платежную ведомость оставалось добавить еще несколько имен.

В тот самый день, когда он слушал Камиля Демулена в Пале-Рояле, рукопись неопубликованного памфлета попала в руки герцогу, который объявил, что от памфлета у него заболели глаза, однако добавил:

– Человек, который это написал, возможно, будет нам полезен?

– Я знаю этого человека, – сказал Лакло.

– Вот и хорошо. Так нанесите ему визит.

Лакло так и не понял, с чего это герцог решил, будто они с Демуленом старые приятели.

В кафе «Фуа» Фабр д’Эглантин читал из своего последнего сочинения. Это было явно не лучшее его творение. Лакло сделал пометку: возможно, скоро этому человеку придется платить больше. Он был невысокого мнения о Фабре, но в некоторых делах без дураков не обойтись.

Камиль незаметно приблизился к нему, стараясь не привлекать внимания.

– Двенадцатого? – спросил он.

Лакло был обескуражен его прямотой, этот человек не желает знать, какого безграничного терпения, каких сложностей…

– Двенадцатого уже нет, мы думаем пятнадцатого.

– Мирабо говорит, к тринадцатому швейцарцы и немцы будут здесь.

– Придется рискнуть. Меня беспокоит сообщение. Можно вырезать весь квартал, а в полумиле от него никто не будет об этом знать. – Он отпил кофе. – Ходят слухи о создании народного ополчения.

– Мирабо говорит, лавочников больше тревожат разбойники, чем войска, поэтому они хотят свое ополчение.

– Вам не надоело цитировать Мирабо? – вспыхнул Лакло. – Меня не волнует пересказ его суждений, я могу каждый день слушать, как он разоряется в Национальном собрании. Вечно вы носитесь с людьми как с писаной торбой.

Лакло знаком с ним всего пару недель, а уже спокойно заявляет: вечно вы носитесь… Доколе ему это терпеть?

– Вы злитесь, – заметил Камиль, – потому что не можете прикупить для герцога еще и Мирабо.

– Ничего, скоро мы договоримся о цене. Как бы то ни было, ходят слухи, что Лафайета – этого Вашингтона pot-au-feû, как вы изволили выразиться, – попросят возглавить ополчение. Излишне говорить, что это никуда не годится.

– Еще бы! Лафайет так богат, что сам может купить герцога.

– Об этом можете не тревожиться, – холодно промолвил Лакло. – Расскажите мне о Робеспьере.

– Забудьте.

– Он может быть полезен нам в Национальном собрании. Я согласен, пока ему далеко до вершин ораторского мастерства. Над ним смеются, но он не стоит на месте.

– Я не сомневаюсь в его полезности. Однако купить его вам не удастся. А ради любви к герцогу он за вами не пойдет. Его не волнуют политические дрязги.

– А что его волнует? Скажите, и я ему это устрою. В чем его слабость – вот все, что мне нужно знать. Какие за ним водятся грешки?

– У него, насколько я могу судить, нет слабостей. И совершенно определенно нет грехов.

Лакло удивился:

– У всех есть грехи!

– Это в вашем романе у всех есть грехи.

– Пожалуй, это позанятней романа, – сказал Лакло. – Хотите сказать, де Робеспьеру не нужны деньги? Должности? Женщины?

– Ничего не знаю о состоянии его банковского счета. Если ему нужна женщина, думаю, он сам о себе позаботится.

– Возможно… вы ведь знакомы давно, не правда ли? Возможно, у него иные склонности?

– Нет, господи, нет. – Камиль опустил чашку. – Ничего подобного.

– Да уж, это трудно вообразить.

Лакло нахмурился. Он хорошо умел воображать, что происходит в чужих постелях, – как-никак именно этим он прославил себя как литератор. Однако депутат от Артуа выглядел на удивление невинным. Воображения Лакло хватало лишь для того, чтобы представить, как, улегшись в постель, он мирно засыпает.

– Хорошо, оставим его в покое, – сказал он. – Похоже, от мсье Робеспьера больше хлопот, чем пользы. Расскажите мне о мяснике Лежандре – говорят, он в выражениях не стесняется и у него мощные легкие.

– Не думаю, что он подойдет герцогу. Это в каком отчаянном положении нужно быть, чтобы такого нанять.

Лакло представил безучастное, вечно расслабленное лицо герцога.

– Отчаянные времена, дорогой мой, – улыбнулся он.

– Если вам нужен кто-то из округа Кордельеров, есть человек, который подойдет вам куда больше Лежандра. Человек с хорошими легкими.

– Вы о Жорже д’Антоне. Он есть в моих списках. Королевский советник, который в прошлом году отказался принять пост в правительстве Барантена. Странно, что вы рекомендуете человека, который пришелся по душе Барантену. Он отверг еще одно предложение – как, он вам не говорил? Вам следует быть всеведущим, как я. И что там с вашим д’Антоном?

– Он знает всех в округе Кордельеров. Выражается предельно ясно, обладает сильным характером. Его суждения нельзя назвать радикальными, однако его можно переубедить.

Лакло поднял глаза:

– Вижу, вы о нем хорошего мнения.

Камиль вспыхнул, словно его уличили в мелком мошенничестве. Склонив голову набок, Лакло разглядывал его проницательными голубыми глазами.

– Я его помню. Огромный уродливый тип, чем-то напоминающий Мирабо. Камиль, ну почему у вас такие специфические вкусы?

– Я не могу отвечать на все ваши вопросы одновременно, Лакло. Мэтр д’Антон в долгах.

Лакло довольно улыбнулся, словно решил трудную задачку. Он исходил из того, что должника можно соблазнить относительно небольшой суммой, а тому, кто в деньгах не нуждается, придется дать больше, чтобы удовлетворить его алчность. Герцогские сундуки были полны, совсем недавно в знак доброй воли он получил некую сумму от прусского посла, чей господин искал повода досадить правящему французскому монарху. Однако даже герцогские сундуки не бездонны. Лакло любил выгадывать по мелочам. Со сдержанным интересом он размышлял о д’Антоне.

– Сколько стоит его хорошее расположение?

– Я улажу этот вопрос, – заверил его Камиль. – Большинство людей попросили бы комиссию, но в данном случае из уважения к герцогу я от нее отказываюсь.

– Вы слишком самоуверенны, – раздраженно заметил Лакло. – Я не заплачу, пока не буду уверен, что ему можно доверять.

– Да бросьте, кому из нас можно доверять? По крайней мере, если послушать вас. Поторопитесь, Лакло, пока ситуация не вышла из-под контроля. Если двор опомнится и начнет давать сдачи, ваши друзья побегут пачками.

– Порой мне кажется, – заметил Лакло, – что вы принимаете интересы герцога не слишком близко к сердцу.

– Некоторые из нас задумываются, какие планы у вас на тех, кто принимает интересы герцога не слишком близко к сердцу?

Камиль ждал. Лакло думал: как насчет билета в один конец до Пенсильвании? Тебе понравится жить среди квакеров. Или ты предпочитаешь, чтобы тебя бросили в Сену? Он сказал:

– Держитесь герцога, мальчик мой. И тогда, обещаю, все у вас будет хорошо.

– В этом можете не сомневаться. – Камиль откинулся на спинку кресла. – Вам не приходило в голову, Лакло, что это вы помогаете мне с моей революцией, а не наоборот? Что это похоже на роман, в котором персонажи взбунтовались и оставили автора на бобах.

Лакло ударил по столу кулаком и повысил голос.

– Хотите ускорить события? – сказал он. – Хотите, чтобы последнее слово осталось за вами?

– Лакло, на вас все смотрят.

Все было сказано. На прощание Лакло извинился. Он злился, что утратил самообладание в разговоре с дешевым памфлетистом и его извинение было покаянием. Уходил он с самым любезным выражением на лице. Камиль смотрел ему вслед. Пора с этим завязывать, думал он. Скоро у меня не останется души, чтобы продать ее, когда поступит по-настоящему достойное предложение. Он поспешил к д’Антону, порадовать его счастливой вестью, что ему готовы предложить взятку.

Одиннадцатое июля. Камиль в комнатах Робеспьера в Версале.

– Мирабо потребовал от короля вывести войска из Парижа, – сообщил он. – Людовик не станет этого делать, однако войска ненадежны. Партия королевы пытается скинуть мсье Неккера. А теперь и король говорит, что отправит Национальное собрание в провинцию.

Робеспьер писал письмо Огюстену и Шарлотте. Он поднял глаза от стола:

– Генеральные штаты, так он их все еще называет.

– Вот я и зашел узнать, собираете ли вы вещи.

– И в мыслях не было. Я только что обустроился.

Камиль бродил по комнате:

– Вы очень спокойны.

– Я учусь терпению, ежедневно выслушивая ахинею на заседаниях Национального собрания.

– А вы не слишком высокого мнения о коллегах. Вы ненавидите Мирабо.

– Не преувеличивайте мои заслуги. – Робеспьер отложил перо. – Камиль, идите сюда, дайте на вас посмотреть.

– Зачем? – нервно спросил Камиль. – Макс, скажите, что я должен делать. Мои принципы смягчаются. Республика? Граф над ней смеется. Заставляет меня писать, диктует, что именно, и не отпускает от себя ни на шаг. Каждый день я сижу рядом с ним за ужином. Еда превосходная, вино и застольная беседа выше похвал. – Он раскинул руки. – Он меня портит.

– Не будьте неблагодарным, – неожиданно сказал Робеспьер. – Он вывел вас в люди, а это то, в чем вы нуждались. Вы должны быть там, а не здесь. Я не сумею дать вам того, что сумеет дать он.

Робеспьер знает, почти всегда знает, чем закончится дело. Камиль умен и проницателен, однако понятия не имеет об осторожности. Робеспьер видел его на публике с Мирабо, граф обнимал Камиля за плечи, словно подцепленную в Пале-Рояле шлюху. Это отвратительно, и намерения графа, его тайные замыслы так очевидны, словно доктор Гильотен вскрыл его внутренности на анатомическом столе. Сейчас Камиль наслаждается собой. Граф использует его таланты. Камиль обожает лесть и шумиху, затем является к нему за отпущением грехов. Их отношения вернулись в старое русло, словно и не было последних десяти лет. Рано или поздно Камиль утратит иллюзии, но бесполезно отговаривать его сейчас: пусть потешится. Это как разочароваться в любви. Все через это проходят. По крайней мере, так говорят.

– Я рассказывал вам про Анаис, девушку, с которой я будто бы помолвлен? Огюстен пишет, у меня появился соперник.

– За время вашего отсутствия?

– Выходит так. Вот вам и Анаис.

– Вы расстроены?

Робеспьер задумался.

– Я всегда был крайне самолюбив, не правда ли? – Он улыбнулся. – Она милая девушка, но не слишком умна. На самом деле помолвку устроили за меня.

– Почему вы согласились?

– Чтобы от меня отстали.

Камиль бродил по комнате. Открыл окно пошире, высунулся наружу.

– Что нас ждет? – спросил он. – Революция неизбежна.

– Да, но Господь вершит свою волю людскими руками.

– Что вы имеете в виду?

– Кто-то должен сдвинуть дело с мертвой точки. Противостояние Национального собрания и короля не может длиться вечно.

– Но что именно нужно сделать?

– Полагаю, этим должен заняться Мирабо. Никто не доверяет ему, но если он подаст сигнал…

– Мертвая точка. Сигнал. – Камиль с грохотом захлопнул окно и пересек комнату. Робеспьер убрал чернильницу от греха подальше. – Сигнал – это когда машут руками?

Он рухнул на колени, Робеспьер протянул руку, чтобы его поднять.

– Вот же она, реальность, – сказал Камиль. – Я упал на колени, вы пытаетесь меня поднять. Не метафорически, буквально. Смотрите, – он оттолкнул руку Робеспьера, – а теперь я лежу лицом в пол. Это действие, – сказал Камиль, обращаясь к ковру. – Вы способны отличить то, что случилось сейчас, от того, что имеют в виду, говоря: страна стоит на коленях?

– Конечно могу. Пожалуйста, встаньте.

Камиль встал, отряхнул одежду.

– Вы меня пугаете, – сказал Робеспьер. Он вернулся к столу, где писал письмо, снял очки, поставил локти на стол, и прикрыл глаза ладонью. – Метафоры – это хорошо. Я люблю метафоры. Метафоры людей не убивают.

– Они убивают меня. Если я еще раз услышу о вздымающихся волнах и рушащихся зданиях, я выброшусь из окна. Я больше не в состоянии этого выносить. Вчера я видел Лакло. Под конец я испытал такое отвращение, что решил действовать самостоятельно.

Робеспьер надел очки и дописал фразу.

– Меня пугают гражданские беспорядки, – сказал он.

– Пугают? Да на них вся надежда! Мирабо преследует собственные интересы, но будь у нас вождь, чье имя ничем не опорочено…

– Я не знаю таких в Национальном собрании.

– Это вы, – сказал Камиль.

– Я? – Робеспьер дописал предложение. – Мирабо зовут Светочем Прованса. А знаете, как прозвали меня? Свечой Арраса.

– Со временем, Макс…

– Со временем, понимаю. Считают, мне следует потолкаться среди виконтов и усовершенствовать ораторские навыки. Нет. Со временем, возможно, мне найдут применение. Но если это случится, со мной будет покончено. Мне не нужны их взятки и обещания, их тайные сборища, кровь на руках. Пусть ищут другого избранника.

– Но в глубине души вы же ощущаете себя избранником судьбы?

Робеспьер опустил глаза на письмо. Он размышлял над постскриптумом. Потянулся за пером.

– Не больше, чем вы.

Воскресенье, двенадцатое июля, пять утра.

Д’Антон:

– Камиль, на эти вопросы нет ответов.

– Нет?

– Нет. Вы посмотрите, уже рассвело. Пришел новый день. Это вы виноваты.

Камиль спрашивал: допустим, я заполучу Люсиль, но как я обойдусь без Аннетты? Почему я не способен ничего достичь? Почему мой памфлет не публикуют? Почему отец меня ненавидит?

– Ладно, – сказал д’Антон. – Отвечу коротко. Зачем вам обходиться без Аннетты? Залезайте в постель к обеим, вы справитесь, не думаю, что это первый случай в истории.

Камиль смотрел на него с изумлением:

– Ничто вас уже не шокирует?

– Я продолжу? Вы не способны ничего достичь, потому что вы всегда в горизонтальном положении. Допустим, вас ждут там-то, но вас нет, и люди говорят: господи, какой же он рассеянный, но я-то знаю, проснулись вы с лучшими побуждениями и даже отправились туда, где вас ждали, но по пути встретили кого-то, и что же? Вас затащили в постель.

– А там и день прошел, – сказал Камиль. – Вы правы, как вы правы.

– На чем основана любая карьера… впрочем, не важно. Так вот. Ваш памфлет не опубликуют, пока ситуация не изменится. Что до вашего отца, при чем здесь ненависть, просто он слишком о вас печется, как я и как множество других людей. Господи, до чего же я от вас устал.

В пятницу д’Антон провел день в суде и просидел над бумагами всю субботу. Его лицо осунулось от усталости.

– Сделайте одолжение, – он встал и нетвердой походкой приблизился к окну, – если собираетесь покончить с собой, потерпите до среды, в среду у меня слушание дела об экспедиции груза.

– Я возвращаюсь в Версаль, – сказал Камиль. – Мне надо поговорить с Мирабо.

– Бедняга. – Д’Антон засыпал на ходу. – Сегодня будет жарко, как никогда.

Он распахнул ставни, впуская солнечные лучи.

Затруднение Камиля состояло не в недостатке сна, а в том, чтобы воссоединиться с личными вещами. Уже некоторое время у него не было постоянного адреса. Едва ли д’Антон способен понять его трудности. Когда появляешься там, где жил прежде, как сказать: «Руки прочь, я просто заскочил за чистой сорочкой»? Тебе не поверят. Решат, это предлог.

И снова он в дороге. Путь от Парижа до Версаля может занять часа три. Несмотря на все затруднения, он добирается до дома Мирабо, когда нормальные люди садятся завтракать. Он выбрит, сменил белье и причесался – скромный молодой адвокат (каким он себя видит), ожидающий приема у великого человека.

Тейтш округлил глаза и втолкнул его в комнату.

– Назначили новый кабинет, – сказал слуга. – А его не включили.

Мирабо расхаживал по комнате, на лбу графа вздулась вена. На мгновение он замер на месте.

– А, это вы. Были у проклятого Филиппа?

В комнате было полно людей: злые, беспокойные лица. Депутат Петион уронил потную ладонь ему на плечо.

– Отлично выглядите, Камиль, – заметил он. – А вот я не спал всю ночь. Вы знаете, что Неккера скинули? Новый кабинет соберется утром, если найдут министра финансов. Трое уже отклонили предложение. Неккер все еще популярен, но на сей раз у них получилось.

– Происки Антуанетты?

– Так говорят. Ночью некоторые депутаты думали, что их арестуют.

– Самое время для арестов.

– По-моему, – рассудительно заметил Петион, – кое-кому из нас следовало бы вернуться в Париж. Вы согласны, Мирабо?

Мирабо злобно уставился на депутата. Да как он смеет меня перебивать!

– Так почему вы еще здесь? – прорычал граф, притворяясь, будто забыл имя Петиона.

Как только известия достигнут Пале-Рояля, подумал Камиль… Он подошел к Мирабо:

– Габриэль, я должен идти.

Мирабо притянул его к себе, ухмыляясь неведомо чему, и ручищей откинул волосы с его лица. Кольцо царапнуло по губе.

– Мэтр Демулен хочет поучаствовать в маленьком мятеже? Сегодня же воскресенье, Камиль, почему вы не на мессе?

Камиль вырвался. Сбежал вниз по ступеням. Уже на улице его нагнал Тейтш. Он остановился. Тейтш молча смотрел на него.

– Граф хотел дать мне совет?

– Да, но я забыл какой. – Тейтш задумался. – Ах да. – Брови слуги разошлись. – Не дайте себя убить.

Около трех часов пополудни весть об отставке Неккера долетает до Пале-Рояля. Репутация тихого швейцарского финансиста росла с невероятной быстротой, особенно на прошлой неделе, когда его отставка казалась неминуемой.

Такое впечатление, что все парижане высыпали на улицу подышать: валят по одуряющей жаре вдоль улиц и площадей, в направлении публичных садов с их каштановыми аллеями – тех садов, что открыл народу герцог Орлеанский. Цена на хлеб выросла. Иностранные войска стоят лагерем под Парижем. Порядок остался в прошлом, закон позабыт. Французские гвардейцы перешли на сторону трудящегося класса. Все, кто прятался в задних комнатах, вышли на свет божий. На их бледных суровых лицах – затаенные мечты о повешениях, публичных пытках, окончательных и бесповоротных шагах. И солнце, словно рана, палящее тропическое око.

И под этим оком вино льется рекой, вспыхивают и разгораются ссоры. Парикмахеры и писари, подмастерья всех мастей, рабочие сцены, мелкие лавочники, пивовары, торговцы мануфактурой, дубильщики и грузчики, точильщики ножей, кучера и проститутки – все, кто выжил после Титонвиля. Толпу мотает взад-вперед, сотрясает слухами и предчувствиями, но она всегда возвращается на прежнее место. И тут начинают бить часы.

До этого мгновения все было шуткой, петушиными боями, сражениями на кулачках. В толпе много женщин и детей. Улицы смердят. Почему двор медлит, не желая принимать политических решений? По этим улицам народ легко загнать во дворы, словно свиней, и там их порубят на куски немцы на лошадях. Нам что, ждать, когда это случится? Неужто король осквернит день воскресный? Завтра праздник, люди могут умереть в назначенное время. Часы перестают бить. Все знают, это час распятия. Лучше, чтобы один человек умер за людей. В тысяча семьсот пятьдесят седьмом, еще до нашего рождения, некто Дамьен ранил предыдущего короля перочинным ножиком. О его казни до сих пор ходят слухи, день всеобщего увеселения, праздник невыносимой боли. Прошло тридцать два года, и ученики палачей не прочь отметить кровавую годовщину.

И в этих декорациях Камиль совершает стремительный рывок в историю. Он стоял в дверях кафе «Фуа», разгоряченный, восторженный и слегка напуганный напирающей толпой. Кто-то сзади сказал, что он мог бы к ней обратиться, и на порог выволокли стол. На мгновение у Камиля закружилась голова. Он прислонился к столу, тела напирали со всех сторон. Интересно, д’Антон страдал похмельем? Что заставило его не спать всю ночь? Ему хотелось оказаться в тихой и темной комнате одному, но, как сказал д’Антон, в горизонтальном положении. Сердце выпрыгивало из груди. Ел он сегодня что-нибудь? Кажется, нет. Камиль чувствовал, что потонет в едких испарениях пота, нищеты и страха.

Трое молодых людей, плечом к плечу, торили путь в толпе. Лица сосредоточенные, они держались за руки и были настроены решительно. Камилю было не впервой наблюдать эти уличные игры, он чувствовал боевой настрой молодцов и понимал, что без жертв не обойдется. Из трех молодых людей двух он знал. Третий крикнул:

– К оружию!

Остальные подхватили крик.

– Какому оружию? – спросил Камиль.

Он смахнул с лица прядь волос и вопросительно протянул руку. Кто-то вложил ему в ладонь пистолет.

Камиль смотрел на него, словно пистолет свалился с небес.

– Он заряжен?

– Конечно.

Кто-то сунул ему пистолет в другую руку. Потрясение было так велико, что, не сожми добрый человек его пальцы на рукояти, Камиль выронил бы пистолет. Вот что бывает, когда мысль подавляется, когда толпе мешают выйти на улицы с дешевыми лозунгами. Человек сказал:

– Бога ради, держите его ровно, не то разрядите себе в лицо.

Это случится вечером, подумал Камиль: войска выступят с Марсова поля, будут аресты, полицейские облавы, показательные расправы. Внезапно он понял, как далеко все зашло по сравнению с минувшей неделей, да что там, со вчерашним днем – как все изменилось за последние полчаса. Это определенно случится сегодня вечером, им следовало думать раньше, мы дошли до крайности.

Он так часто представлял себе эту картину, что действовал машинально, движения были текучими и плавными, словно во сне. Камиль часто выступал с порога кафе. Ему стоило произнести первую фразу, сформулировать первое предложение, и дальше речь лилась сама собой, и он знал, что лучше его никто не скажет – эту малость Господь приберег для него, последний лакомый кусочек в тарелке.

Опершись коленом о столешницу, он взобрался на стол. Подхватил пистолеты. Слушатели обступали его, словно толпа в амфитеатре. Теперь он понимал, что значит «море лиц» – перед ним колыхалось живое море, где перепуганные лица тянулись вверх глотнуть свежего воздуха, прежде чем поток увлечет их вниз. Люди выглядывали из верхних окон кафе и окон соседних зданий, а толпа все прибывала. Однако либо он стоял недостаточно высоко, либо его не замечали. Казалось, никто не понимает, зачем он взобрался на стол, и, только начав говорить, он мог заставить их себя слушать. Камиль переложил оба пистолета в одну руку, прижал их к себе. Если бы пистолеты выстрелили, его разнесло бы в клочья, но он не мог выпустить их из рук. Свободной рукой он махнул кому-то в кафе. Изнутри выволокли стул и поставили на стол.

– Подержите? – спросил он.

Затем снова переложил пистолет в левую руку. На часах было две минуты четвертого.

Ему показалось, что стул накренился. Не хватало еще свалиться, и тогда люди скажут, что он вечно падает со стульев. Кто-то придержал стул за спинку, возвращая ему равновесие. Обычный стул с плетеным сиденьем. Жорж-Жак продавил бы такое насквозь.

Теперь Камиль вознесся над толпой на головокружительную высоту. Зловонный ветерок задувал из садов. Прошло еще пятнадцать секунд. Он различил отдельные лица и от удивления сморгнул. Одно слово, подумал он. В толпе были полицейские, их шпики и осведомители, которые неделями следили за ним, – коллеги и сообщники тех, кого несколько дней назад толпа окружила и избила, а потом едва не утопила в фонтанах. Но теперь пришло время убивать, у его ног стояли вооруженные люди. От испуга он начал говорить.

Камиль указал на полицейских в толпе и заявил, что бросает им вызов: подойти ближе и пристрелить его или взять живым. Он призывает толпу к вооруженному восстанию, к тому, чтобы превратить город в поле битвы. К четырем минутам четвертого за ним уже числится длинный список преступлений, караемых смертной казнью, и, если толпа позволит полиции схватить его, ему конец и никто не спросит, какое наказание полагается за это по закону. Впрочем, если его попытаются схватить, он точно убьет одного полицейского, а затем выстрелит в себя, надеясь на скорую смерть. А после свершится революция. Чтобы принять это решение, ему хватает доли секунды, вплетенной между фраз, которые он произносит. На часах пять минут четвертого. Форма фраз больше не имеет значения, что-то происходит прямо под ним, земля разверзается. Чего хочет толпа? Реветь. Какова ее цель? Нет вразумительного ответа. Спроси ее: толпа проревет в ответ. Кто эти люди? У них нет имен. Толпа хочет раздаться вширь, окружить, сплотить, смешать, пролаять одной глоткой. Не окажись он здесь, все равно сгинул бы между страницами собственных писем. Если он переживет этот день – отсрочит смерть, – то непременно его опишет, жизнь, что питает сочинительство, сочинительство, что пробуждает жизнь, и ему уже страшно, что он не сумеет передать этот зной, зеленые листья каштанов, духоту, пыль, запах крови и веселую свирепость слушателей. Это будет путешествие в гиперболу, одиссея в дурновкусие. Крики, стоны, кровожадные возгласы вьются вокруг его головы, алое облако, новая разреженная стихия, в которой он парит. На миг Камиль подносит руку к лицу, трогая след на губе, оставленный графским кольцом, словно хочет убедиться, что все еще пребывает в прежнем теле, в родной плоти.

Полиция получила отпор. Несколько дней назад на этом самом месте он сказал: «Зверь в западне, прикончим его». Он имел в виду зверя старого режима, освобождение от гнета, под которым прожил всю жизнь. Теперь перед ним другой зверь – толпа. У нее нет души, нет совести, только лапы, когти и зубы. Он вспоминает, как пес мсье Сольса на Плас-д’Арм срывается с места посреди дремотного полдня. Ему три года, он высовывается из окна и видит, как пес подкидывает крысу в воздух и сворачивает ей шею. Сегодня никто не оттащит его от окна, не возьмет собаку на цепь и не отведет домой. Поэтому он обращается к толпе, подавшись вперед, вытянув руку, растопырив ладонь, очаровывая, убеждая, маня. Он потерял один пистолет, не помнит где, и ему все равно. Кровь застывает в его жилах, словно мрамор. Он намерен жить вечно.

Толпа успела охрипнуть и готова к безрассудствам. Он спрыгнул вниз. Сотни рук касались его одежды, волос, кожи. Люди орали, бранились, выкрикивали лозунги. Его имя было у всех на устах. Шум стоял апокалиптический, ад разверзся, его обитатели заполонили улицы. Бьет четверть, но никто не слышит. Люди рыдают. Они подхватывают его и несут на плечах в направлении садов. Кто-то вопит, что нужны вилы, дым вьется между деревьями. Где-то начинает бить барабан: не громко, но звучно, на бесстрастной, свирепой, зловещей ноте.

Камиль Демулен – Жану-Николя Демулену в Гиз:

Вы совершили ошибку, когда в Лане отказались рекомендовать меня тем, кто мог бы выбрать меня в депутаты. Однако теперь это не имеет значения. Я вписал свое имя в нашу революцию такими огромными буквами, что ни одному депутату от Пикардии со мной не сравниться.

Когда наступил вечер, мсье Дюплесси вышел на улицу вместе с несколькими любопытствующими приятелями, захватив с собой крепкую трость, которой намеревался отбиваться от молодчиков из низов. Мадам Дюплесси его отговаривала.

На лице Аннетты было написано беспокойство. Слуги приносили страшные новости, и она боялась, что они могут оказаться правдой. Люсиль не сомневалась в их правдивости. Она сидела с преувеличенно спокойным и скромным видом, словно выиграла в лотерею.

Адель тоже была дома. Теперь она почти все время проводила с семьей, когда не играла в карты в Версале и не собирала сплетни. Она знала депутатов и их жен, была в курсе разговоров в кафе и интриг в Национальном собрании.

Люсиль ушла в свою комнату, где взяла перо, чернильницу, бумагу и написала: «Адель без ума от Максимилиана Робеспьера», после чего разорвала листок на части и смяла в кулачке.

Затем взялась за вышивание. Вышивала медленно, сосредоточившись на узоре. Позже она намеревалась похвастаться скрупулезной работой, проделанной между пятнадцатью минутами шестого и пятнадцатью минутами седьмого. Затем она подумала, что неплохо бы попрактиковаться с гаммами. Когда я выйду замуж, решила Люсиль, у меня будет собственное фортепьяно, и не только фортепьяно.

Вернувшись, Клод в плаще и с тростью в руке прошел в кабинет и с грохотом захлопнул за собой дверь. Аннетта понимала, что ему требуется время собраться с мыслями.

– Боюсь, ваш отец принес плохие вести, – сказала она.

– Как можно, просто выйдя на улицу, понять, что происходит? – спросила Адель. – Надеюсь, эти плохие вести не касаются нас.

Аннетта постучала в дверь. Дочери встали по бокам.

– Выходи, – сказала она. – Или нам самим зайти?

Клод сказал:

– Министр – только предлог.

– Неккер, – поправила Адель. – Он больше не министр.

– Да. – Клод разрывался между верностью главе своего департамента и желанием высказаться. – Вы знаете, я никогда его не любил. Он шарлатан. Но он не заслужил такой отставки.

– Дорогой мой, – сказала Аннетта, – перед тобой три женщины в смятении. Не мог бы ты поделиться с нами подробностями?

– Народ восстал, – просто сказал Клод. – Отставка Неккера вызвала потрясение. Нас ввергли в состояние анархии, а я не из тех, кто бросается такими словами.

– Сядь, дорогой, – сказала Аннетта.

Клод сел, провел рукой по глазам. Со стены на них смотрел старый король, нынешняя королева на дешевой литографии, с перьями в волосах, с изящной нижней челюстью, льстиво уменьшенной художником. Алебастровый Людовик, похожий на подручного колесного мастера. Аббат Терре анфас и в профиль.

– Это бунт, – сказал Клод. – Они поджигают таможенные заставы. Закрыли театры, поломали восковые фигуры.

– Восковые фигуры? – Аннетта пыталась стереть с лица глупую ухмылку. – Зачем?

– Откуда мне знать? – Клод повысил голос. – Откуда мне знать, ради чего они это делают? Пять тысяч, шесть тысяч человек маршируют к Тюильри. Одна большая процессия, в которую вливаются новые. Они громят город.

– А где же солдаты?

– Солдаты? Думаю, даже король хотел бы это знать. Возможно, выстроились в ряд вдоль улиц, приветствуя мятежников. Больше они ни на что не способны. Слава Богу, король с королевой в Версале. Все может статься, если во главе толпы этот… – Голос изменил ему. – Этот человек.

– Я тебе не верю, – сухо заметила Аннетта из вежливости – она была уверена, что он говорит правду.

– Твое дело. Прочтешь в утренних газетах, если они выйдут. Он выступил в Пале-Рояле, его речь произвела определенный эффект, и теперь для этих людей он своего рода герой. Для толпы. Полицейские пытались его задержать, и он неразумно наставил на них пистолет.

– Едва ли это было неразумно, – сказала Адель, – учитывая результат.

– Мне следовало принять меры, – сказал Клод. – Следовало отослать вас обеих из города. Я спрашиваю себя, чем я это заслужил? Одна дочь якшается с радикалами, другая задумала связать жизнь с преступником.

– Преступником? – удивилась Люсиль.

– Да, он нарушил закон.

– Закон будет изменен.

– Господи, это ты мне говоришь? – сказал Клод. – Войска не оставят от них мокрого места.

– Ты считаешь все это случайностью, – возразила Люсиль. – Нет, отец, позволь мне сказать, я имею право сказать, потому что я лучше тебя разбираюсь в том, что происходит. Ты говоришь, мятежников тысячи, сколько, ты не знаешь, но французские гвардейцы не станут нападать на своих собратьев, и большинство из них уже на нашей стороне. При правильном руководстве скоро у народа будет достаточно оружия, чтобы вступить в бой с остальными войсками. Драгунов королевского немецкого полка сметут.

Клод с ужасом смотрел на дочь.

– Любые твои действия запоздали, – тихо промолвила его жена.

Люсиль прочистила горло. Она произнесла почти что речь, бледное домашнее подобие речи. Руки тряслись. Люсиль спрашивала себя, было ли ему страшно: подталкиваемый и ведомый толпой, забыл ли он о затишье в сердце бури, о надежном месте в пылающем сердце всех сокровенных замыслов?

– Все просчитано. Я знаю, у них есть подкрепления, но солдатам придется переправиться через реку. – Она встала у окна. – Смотрите, ночь безлунная. Сколько времени займет переправа в темноте, притом что командиры переругаются между собой? Они умеют сражаться на поле боя, но непривычны к городским улицам. К завтрашнему утру – если сейчас их удержат на площади Людовика Пятнадцатого – центр города очистят от войск. У выборщиков есть гражданское ополчение, они могут взять оружие в Отель-де-Виль. Оружие есть в Доме инвалидов, сорок тысяч ружей…

– Поле боя? – переспросил Клод. – Подкрепления? Откуда ты об этом знаешь? Где ты этого набралась?

– А ты как думаешь? – холодно спросила она.

– Выборщики? Ополчение? Ружья? – Сарказм Клода граничил с истерикой. – Где они возьмут порох и пули?

– Где? – переспросила Люсиль. – Как где? В Бастилии.

Опознавательным знаком они выбрали зеленый, цвет надежды. В Пале-Рояле девушка дала Камилю обрывок зеленой ленты, а дальше люди принялись разорять галантерейные лавки; ярды зеленой материи оттенка шалфея, яблока, изумруда и лайма тянулись вдоль пыльных улиц, валялись в канавах. В Пале-Рояле мятежники оборвали ветки с каштанов и теперь таскали на шляпах и в петлицах сухие сморщенные листья. После полудня над улицами повисли облачка сладковатого овощного запаха.

К вечеру они были армией, марширующей под собственными знаменами. Стемнело, но жара не отступала. Ночью несколько раз начиналась гроза, и раскаты грома перемежались громыханием выстрелов и звоном разбитого стекла. Люди пели, в темноте раздавались команды, грохотали башмаки по мостовой, звенела сталь. Зазубренные вспышки молний озаряли разоренные улицы, ветер разносил дым от горящих застав. В полночь пьяный гренадер сказал Камилю: «Где-то я тебя раньше видел».

На рассвете под дождем он повстречал Эро де Сешеля. К тому времени Камиль уже ничему не удивлялся и не смутился бы, окажись он плечом к плечу с мадам Дюбарри. Лицо судьи было в грязи, сюртук на спине разодран в клочья. В одной руке он сжимал превосходный дуэльный пистолет, один из пары, изготовленной для Морица Саксонского, в другой – мясницкий тесак.

– Какие потери, какая недальновидность, – сказал Эро. – Они разграбили монастырь Сен-Лазар. Изысканную мебель, серебро. Разорили винные погреба и теперь валяются на заблеванных улицах. Говорите, на Версаль? Как вы сказали? «Покончим с этим» или «покончим с ними»? В таком случае мне следует переодеться, негоже являться во дворец в таком виде. Ну что, – он сжал тесак, намереваясь снова смешаться с толпой, – это вам не иски составлять?

Эро никогда еще не был так счастлив, никогда, никогда прежде.

Герцог Филипп провел двенадцатое июля во дворце Ренси в Бондийском лесу. Услышав о событиях в Париже, он высказал «сильное удивление и возмущение». «Я думаю, – заметила его бывшая любовница миссис Эллиот, – именно таковы были его истинные чувства».

Тринадцатого на утреннем приеме у короля герцога поначалу усердно не замечали, затем его величество поинтересовался (грубо), чего он добивается? После чего заявил: «Убирайтесь, откуда явились». Филипп отправился в свой дом в Муссо в прескверном расположении духа и поклялся (если верить миссис Эллиот), что «ноги его больше здесь не будет».

После полудня Камиль вернулся в округ Кордельеров. Пьяный гренадер до сих пор таскался за ним по пятам, приговаривая: «Где-то я тебя раньше видел». Еще с ним были четверо кровожадных, но трезвых французских гвардейцев, которых толпа угрожала повесить, если с ним что-нибудь случится, и несколько узников, сбежавших из тюрьмы Ла Форс. За ними увязалась охрипшая рыночная торговка в полосатой юбке, шерстяном чепце и с большим кухонным ножом, любительница сквернословить; вы мне глянулись, твердила она без конца, теперь никуда вас не отпущу. Молодая красотка с пистолетом, который она заткнула за пояс своей амазонки, повязала каштановые волосы красной и синей лентами.

– А где зеленый? – спросил он.

– Кто-то вспомнил, что зеленый – цвет графов д’Артуа. Нам это ни к чему, и теперь цвета Парижа красный и синий. – Она улыбнулась ему, словно старому знакомцу. – Я Анна Теруань, помните, мы встречались на репетиции у Фабра?

Ее лицо блестело в водянистом свете. Теперь он заметил, что она промокла насквозь и дрожит от холода.

– Погода испортилась, – заметила Анна. – А с ней и все остальное.

В Кур-дю-Коммерс консьерж запер двери, и ему пришлось беседовать с Габриэль через окно. Она была бледна и растрепанна.

– Жорж ушел с нашим соседом мсье Жели, – сказала она, – записываться в народное ополчение. Несколько минут назад проходил мэтр Лаво – вы должны его помнить, наш сосед напротив – и сказал, что беспокоится о Жорже, он стоит на столе и кричит, что будет до последнего защищать наши дома от солдат и разбойников. – Она бросила удивленный взгляд на стоявших с ним рядом незнакомцев. – Кто это? Они с вами?

Из-за плеча Габриэль выглянула Луиза Жели.

– Эй, вы собираетесь зайти или так и будете стоять внизу?

Габриэль обняла ее и прижала к себе.

– Ее мать тоже здесь, но она в расстроенных чувствах. Жорж сказал мэтру Лаво: присоединяйтесь к нам, все равно вы потеряли ваш пост, монархии конец. Почему, ну почему он так сказал? – Она в отчаянии схватилась рукой за подоконник. – Когда он вернется? Что мне делать?

– Потому что это правда, – ответил Камиль. – Надолго он там не задержится, только не Жорж. А вы пока заприте двери.

Пьяный гренадер ткнул его под ребро:

– Женка твоя?

Камиль отступил назад и изумленно воззрился на гренадера. В это мгновение в голове у него словно что-то громко щелкнуло. Им пришлось прислонить его к стене и влить ему в рот коньяк, и вскоре он уже ничего не соображал.

Следующая ночь на улицах: пять утра, набат, грохот пушек.

– Теперь-то все и начнется, – сказала Анна Теруань.

Она стянула ленту с волос и сунула ему в петлицу. Красный и синий.

– Красный – это кровь, – сказала она. – Синий – небеса.

Цвета Парижа: небесно-кровавые.

В шесть утра они были в казармах Дома инвалидов, пытались раздобыть оружие. Кто-то аккуратно развернул Камиля и показал туда, где на Марсовом поле рассветные лучи сверкали на примкнутых штыках.

– Они не двинутся с места, – сказал кто-то. И они не двинулись.

Камиль слышал собственный голос, который успокаивал и вразумлял, пока он смотрел в жерла пушек, а рядом стояли солдаты с запаленными фитилями. Он не испытывал страха. После того как переговоры завершились ничем, все с криками бросились вперед. Это назовут штурмом Дома инвалидов. Впервые Камиль испугался. Когда все было кончено, он прислонился к стене, и девушка с каштановыми волосами вложила штык ему в руку. Он приставил острие к ладони и спросил, просто из любопытства:

– Это трудно?

– Легко, – ответил пьяный гренадер. – Знаешь, а я тебя вспомнил. Года два назад у Дворца Сите были волнения. Хороший выдался денек. Я вроде как толкнул тебя на землю и пнул в ребра. Прости, я человек служивый. Гляжу, вроде я не сильно тебя помял.

Камиль пристально всматривался в солдата. Он был в крови, одежда вымокла, волосы свалялись, гренадер ухмылялся сквозь запекшуюся кровь. На глазах у Камиля солдат крутанулся на пятках и проделал несколько танцевальных па, вскинув алые руки.

– Теперь Бастилия, а? – пропел он. – На Бастилию, на Бастилию!

Де Лоне, комендант Бастилии, был штатским и вышел сдаваться в сером сюртуке. Вскоре после этого он попытался проткнуть себя шпагой, которую прятал в трости, но ему помешали.

Толпа напирала на де Лоне, вопя: «Смерть ему!» Французские гвардейцы пытались заслонить его своими телами. Однако у церкви Святого Людовика толпа оттеснила их и принялась оплевывать, пинать и охаживать коменданта дубинками. Когда гвардейцы отбили его, по лицу де Лоне текла кровь, волосы были выдраны клочьями, и он с трудом передвигал ноги.

У Отель-де-Виль шествие приостановилось. Возник спор между теми, кто требовал сначала судить де Лоне, а после повесить, и теми, кто требовал немедленной расправы. Помятый и охваченный ужасом, де Лоне раскинул руки, его подпирали с обеих сторон, и некому было вытереть кровь, которая заливала глаза. Он лягнул кого-то, и удар пришелся в пах некоему Десно, безработному повару, который завопил и рухнул на колени, обхватив себя руками.

Какой-то неизвестный выступил из-за спины коменданта, посмотрел на него и после секундного промедления шагнул вперед и воткнул штык в живот де Лоне. Когда он вытащил штык, де Лоне рухнул вперед на острия шести штыков. Все это время кто-то лупил его по затылку большой дубиной. Те, кто поддерживал коменданта с обеих сторон, отступили и столкнули де Лоне в канаву, где он и умер. Несколько пуль вонзились в его израненное, содрогающееся тело. Хромая, Десно пробился сквозь толпу. Кто-то сказал ему: «Он твой». Все еще морщась от боли, Десно опустился на колени рядом с трупом и принялся шарить в кармане. Запустив пальцы в остатки комендантских волос, он щелчком открыл маленький ножик и, задрав трупу голову, принялся перерезать ему глотку. Кто-то предложил шпагу, но Десно не был уверен, что умеет ею пользоваться. На его лице было что-то большее, чем неловкость, и он продолжать отпиливать голову де Лоне перочинным ножом, пока она не отделилась от тела.

Камиль спал. Ему снилась зелень, деревня, чистые ручьи. Только в самом конце вода стала темной и липкой, зияли сточные канавы и перерезанные глотки.

– О господи, – произнес женский голос и захлебнулся слезами. Его голова была прижата отнюдь не к материнской груди. – Меня захлестывают чувства, – промолвила Луиза Робер.

– Вы плачете, – сказал он то, что и так было очевидно.

Сколько он проспал? Час? Половину дня? Он не мог понять, как оказался в постели Роберов. Не помнил, как сюда попал.

– Который час? – спросил он.

– Сидите, – ответила она. – Сидите и слушайте. – Луиза была бледной, тощей, с тонкой костью. Она принялась расхаживать по комнате. – Это не наша революция. Не наша, не Бриссо, не Робеспьера. – Внезапно она остановилась. – Я знаю Робеспьера, – сказала она. – Если бы захотела, я звалась бы сейчас мадам Свечой Арраса. Как думаете, оно того стоило?

– Понятия не имею.

– Это революция Лафайета. Революция Байи и проклятого Филиппа. Но это только начало. – Она разглядывала его, прижав руки к горлу. – Подумать только, вы, именно вы.

– Вернитесь. – Камиль протянул ей руку. Он чувствовал, что его вынесло из ледяного океана, далеко-далеко от человеческого жилья.

Луиза села рядом, расправила юбку.

– Я закрыла в лавке ставни. Никому больше не нужен колониальный товар. За два дня у меня не было ни одного покупателя.

– Возможно, колоний больше не будет. Не будет рабов.

Она рассмеялась:

– Подождите. Не сбивайте меня. У меня есть дело. Я должна не подпускать вас к Бастилии, на случай если вашему везению пришел конец.

– Это не везение. – Еще не до конца проснувшись, он уже сочинял собственную историю.

– Это вы так думаете.

– Если бы я пошел на Бастилию и меня там убили, про меня написали бы книги, согласны?

– Пожалуй. – На ее лице застыло странное выражение. – Но вы же не собираетесь никуда идти, иначе вас там убьют.

– Если только не явится ваш муж и не прикончит меня, – сказал он, намекая на двусмысленность ситуации.

– Да. – Она мрачно улыбнулась, пряча глаза. – Видите ли, я собираюсь хранить верность Франсуа. У нас впереди будущее.

Теперь будущее есть у всех. Это не было случайностью, не было везением, думает Камиль. Он видит свое тело, маленькое и плоское, его руки шарят по ослепляющему белизной меловому обрыву будущего, чувствует; как щека прижимается к скале, как накатывает головокружение; он всегда карабкался вверх. Луиза сжала его в объятиях. Он обмяк, его клонило в сон.

– Вот так развязка, – прошептала она, погладила его по волосам, принесла ему кофе.

Не двигайтесь, сказала она, просто не двигайтесь. Он наблюдал, как остывает кофе. Воздух вокруг был наэлектризован. Он поднял правую ладонь. Она пальчиком провела вдоль пореза, тонкого, как волос.

– Как думаете, где я порезался? Я не помню, но если сравниваться с теми, кого забили и затоптали…

– Думаю, вы заговорены, – сказала она. – Раньше я этого не понимала.

Вернулся Франсуа Робер. Он остановился в дверях, поцеловал жену в губы, отдал ей сюртук. Затем, не торопясь, встал перед зеркалом и принялся расчесывать черные вьющиеся волосы. Луиза стояла рядом, и ее голова немного не доставала ему до плеча.

Закончив, он сказал:

– Бастилия пала. – Затем прошелся по комнате и посмотрел на Камиля. – Вы были здесь, но вас видели там. Есть свидетели, вы были одним из главарей. Вторым был Эро де Сешель. – Робер отошел от Камиля. – Кофе еще остался? – Он сел. – Нормальная жизнь закончилась, – сказал он, словно обращался к идиотам или малым детям, затем стянул башмаки. – Отныне все изменится.

Это вы так думаете, устало сказал Камиль. Он с трудом понимал, что говорят другие. Сила тяжести никуда не исчезла, земля внизу была утыкана остриями. Даже на вершине скалы есть ущелья, и пропасти, и невидимые теснины, узкие, как могила.

– Мне снилось, что я умер, – сказал он. – Снилось, что меня похоронили.

Есть узкая тропа к сердцу гор, каменистая, неверная, это страна его разума, труднопроходимая, томительная. Ты снова врешь, говорит он себе, мне снилась не смерть, а вода. Снилось, что я истекаю кровью на улицах.

– Думаете, мое заикание пропало? Как бы не так, в жизни колдовство не работает, – заметил он. – Можно мне клочок бумаги? Я должен написать отцу.

– Держите, – сказал Франсуа. – Напишите ему, что отныне вы знамениты.

Часть 3

Говорите людям, что у вас выдающаяся репутация, они станут это повторять, и повторение создаст вам репутацию.

Я хочу жить быстро.

Жан-Мари Эро де Сешель. Теория честолюбия

Глава 1

Девственники

(1789)

Мсье Суле, парижский выборщик, остался один в стенах Бастилии. К нему пришли, когда день клонился к вечеру, и сказали, вас требует Лафайет. Де Лоне убит, поэтому вы теперь комендант pro tem[12]. Нет, сказал он, почему я?

Соберитесь, сказали ему, больше не будет никаких неприятностей.

На стене, три часа ночи. Он отослал свой усталый эскорт. Ночная тьма, словно душа, лишенная благодати: тело жаждет небытия. Под ним, в Сент-Антуанском предместье, собака жалобно выла на звезды. Вдали, слева от него, факел на стене слабо лизал темноту, освещая склизкую кладку и рыдающих духов.

Иисус, Мария и Иосиф, помогите нам сейчас и в час смерти нашей.

Он смотрел в грудь незнакомцу, который держал ружье.

Вероятно, мне следует окликнуть его, заметался мсье Суле: стой, кто идет, друг или враг? А если он ответит: «враг»?

– Ты кто?

– Я комендант.

– Коменданта убили и покрошили на мелкие куски.

– Я слышал. Я новый комендант. Меня прислал Лафайет.

– Неужели? Его, видите ли, прислал Лафайет. – В темноте послышались смешки. – Покажи бумагу.

Суле вытащил клочок бумаги, который хранил у сердца все эти тревожные часы.

– И как я прочту это в такой темноте? – (Зашуршала бумага.) – Хорошо, – снисходительно сказал незнакомец с широкой грудной клеткой. – Я капитан д’Антон, из кордельерского батальона народного ополчения, и я помещаю тебя под арест, потому что ты кажешься мне весьма подозрительным субъектом. Граждане, исполняйте свой долг.

Суле открыл рот.

– Кричать нет смысла. Я проверил стражу. Они напились и спят без задних ног. Мы отведем тебя в наш штаб.

Суле всматривался в темноту. Позади капитана д’Антона маячили по крайней мере еще четверо.

– Прошу тебя, не сопротивляйся.

Судя по голосу, капитан был человеком образованным и педантичным. Небольшое утешение. Не теряй головы, мрачно сказал себе Суле.

Колокола церкви Сент-Андре-дез-Арт звонили в набат. Не прошло и минуты, как на улицы высыпало не меньше сотни человек. У нас оживленный округ, всегда говорил д’Антон.

– Излишняя бдительность не помешает, – заметил Фабр. – Придется его пристрелить.

Суле повторял, снова и снова:

– Я требую, чтобы меня отвели в Отель-де-Виль.

– Не требуй, – сказал д’Антон. Внезапно в голову ему пришла новая мысль. – Что ж, решено. В Отель-де-Виль.

Дорога до мэрии оказалась богата событиями. За неимением лучшего средства передвижения им пришлось взять открытую коляску. На улицах уже (или еще) толпились люди, уверенные, что без их помощи согражданам-кордельерам не обойтись. Они бежали с обеих сторон коляски и кричали: «Повесить его!»

Когда добрались до мэрии, д’Антон заметил:

– Так я и думал. Городом управляют те, кто не постеснялся сказать: «Я здесь за главного».

Уже несколько недель неофициальный орган парижских выборщиков именовал себя Коммуной, городским правительством. Там верховодил мсье Байи из Национального собрания, избранный депутат от Парижа. До вчерашнего дня был еще прево, назначенный королем, но толпа расправилась с ним после того, как покончила с де Лоне. Кто сейчас управляет городом? У кого печати? Такие вопросы не решаются посреди ночи. Официально маркиз де Лафайет отправился домой спать.

– Самое время. Давайте его сюда. Что мы должны думать? Патруль граждан, презрев ночной отдых, решает навестить Бастилию, отбитую у тиранов ценой немыслимых жертв, – и там они находят вусмерть пьяную охрану и этого субъекта, который не может связать двух слов, но утверждает, что он комендант. – Он обернулся к патрулю. – Кто-то должен пересчитать узников. Не мешало бы также сосчитать скелеты. Возможно, заключенные до сих пор томятся в подземельях, закованные в цепи.

– Все давно пересчитаны, – сказал чиновник. – Их и было-то семеро.

Однако, подумал д’Антон, тюрьма всегда готова была принять новых жильцов.

– А что с их имуществом? – спросил он. – Я слышал собственными ушами, что двадцать лет назад сюда затащили бильярдный стол, а обратно не вынесли.

Смех из-за спины капитана. Полный недоумения взгляд секретаря. Неожиданно д’Антон посерьезнел:

– Позовите Лафайета.

Жюль Паре, оставивший должность секретаря, ухмылялся в темноте. На Гревской площади мелькали огни. Мсье Суле не мог отвести глаз от столба – огромной железной конструкции, с которой свисал фонарь. Именно там несколько часов назад толпа играла в футбол отрезанной головой маркиза де Лоне.

– Молитесь, мсье Суле, – любезно предложил ему д’Антон.

Когда появился Лафайет, уже рассвело. Д’Антон с неприязнью отметил его безукоризненный наряд; впрочем, свежевыбритые щеки маркиза заливал гневный румянец.

– Вам известно, который час?

– Пять утра? – с готовностью откликнулся д’Антон. – Это если на глаз. Я всегда полагал, что солдату не привыкать вскакивать среди ночи.

На мгновение Лафайет отвернулся, сжал кулаки, посмотрел на небо с алыми прожилками. Когда он повернулся, его голос был тверд и дружелюбен.

– Простите. Мне не стоило так говорить. Капитан д’Антон, не правда ли? Из кордельеров?

– И ваш искренний почитатель, генерал, – сказал д’Антон.

– Весьма польщен. – Лафайет с изумлением взирал на подчиненного, которого предъявлял ему новый мир: громадного, широкоплечего мужчину с лицом, покрытым шрамами. – Не уверен, что это было необходимо, впрочем, полагаю, вы хотели как лучше.

– Мы будем и дальше делать все, что в наших силах, – твердо ответил капитан.

На мгновение в голову генерала закралось подозрение: уж не разыгрывают ли его?

– Это мсье Суле, я подтверждаю его полномочия. Мсье Суле пользуется моим полным доверием. Разумеется, я выпишу ему новый документ. Это вас устроит?

– Более чем, – поспешно ответил капитан. – Но мне хватило бы вашего слова, генерал.

– Я возвращаюсь домой, капитан д’Антон, если я вам больше не нужен.

Капитан сарказма не оценил.

– Добрых снов, – сказал он.

Лафайет резко отвернулся, подумав, нужно решить, должны ли мы отдавать друг другу честь.

Д’Антон повел свой патруль обратно к реке, его глаза сияли. Габриэль ждала его дома.

– Зачем ты это сделал?

– Демонстрирую инициативу.

– Ты только рассердил Лафайета.

– Это и было моей целью.

– Они любят такие игры, – заметил Паре. – Уверен, вас назначат капитаном ополчения, д’Антон. А кроме того, изберут председателем округа. Как-никак вас тут все знают.

– Меня знает Лафайет, – сказал д’Антон.

Вести из Версаля: мсье Неккера вернули, мсье Байи назначен мэром Парижа. Издатель Моморо трудится сутки напролет, набирая памфлет Камиля. Найдены подрядчики, чтобы снести Бастилию под корень. Люди растаскивают тюрьму по камешкам на сувениры.

Начинается эмиграция. Принц де Конде спешно покидает страну, счета от адвокатов и не только остаются неоплаченными. Уезжают брат короля Артуа и Полиньяки, фавориты королевы.

Семнадцатого июля мэр Байи покидает Версаль в украшенной цветочными гирляндами карете, прибывает в мэрию в десять утра и немедленно отправляется обратно встречать короля вместе с толпой сановников. Они добираются до пожарного насоса в Шайо: мэр, выборщики, стража, ключи от города в серебряной чаше – и там встречают триста депутатов и королевскую процессию, которая движется в обратном направлении.

– Сир, – говорит мэр Байи, – вручаю вашему величеству ключи от доброго города Парижа. Те, что поднесли Генриху Четвертому. Некогда он завоевал свой народ, а теперь народ завоевал своего короля.

Это прозвучало бестактно, хотя Байи говорил совершенно искренне. Раздаются аплодисменты. Ополченцы в три ряда стоят вдоль дороги. Маркиз Лафайет прогуливается перед королевской каретой. Палят пушки. Его величество выходит из кареты и принимает у мэра Байи трехцветную кокарду: к красному и синему добавлен монархический белый. Король прикрепляет кокарду к шляпе, и толпа разражается приветственными возгласами. (Перед тем как покинуть Версаль, Людовик составил завещание.) Он поднимается по ступеням Отель-де-Виль под аркой из шпаг. Вокруг беснуется толпа, она теснит короля, пытаясь дотронуться до него и убедиться, что он ничем не отличается от прочих людей. «Да здравствует король!» – вопит толпа. (Королева не надеялась увидеть его вновь.)

– Не прогоняйте их, – говорит он солдатам. – Я верю, они испытывают ко мне добрые чувства.

Возвращается некое подобие нормальной жизни. Лавки снова открыты. Костлявый сморщенный старик с длинной белой бородой расхаживает по городу, приветствуя толпы, которые по-прежнему толкутся на каждой улице. Его имя майор Уайт – то ли англичанин, то ли ирландец, – и никто понятия не имеет, как долго он просидел в Бастилии. Кажется, ему по душе всеобщее внимание, однако, когда его спрашивают, за что его посадили в тюрьму, он плачет. В плохие дни он не помнит, кто он такой. В хорошие отзывается на Юлия Цезаря.

Допрос Десно, июль 1789 года, Париж:

Будучи спрошен, этим ли ножом он отрезал голову сеньору де Лоне, отвечал, что отрезал ее черным ножичком, тем, который поменьше, а когда ему возразили, что невозможно отрезать голову таким несуразным инструментом, отвечал, что он повар и научен управляться с мясом.

Камиль был теперь на улице Конде персоной нон грата. Ему приходилось просить Станисласа Фрерона приносить ему новости, передавать его чувства (и письма) Люсиль.

– Насколько я понимаю, – рассуждал Фрерон, – она полюбила вас за ваши превосходные моральные качества. Потому что вы так чувствительны, так возвышенны. Потому что вы с другой планеты, не то что мы, грубые смертные. И что же теперь? Оказалось, вы бегаете по улицам в грязи и крови, призывая к резне.

Д’Антон утверждал, что Фрерон «хочет расчистить местечко для себя». Он ехидно процитировал слова Вольтера про отца Кролика: «Если змея ужалит Фрерона, то умрет змея».

Правда заключалась в том – впрочем, Фрерон не собирался делиться ею с Камилем, – что Люсиль совершенно потеряла голову от любви. Клод Дюплесси пребывал в заблуждении, что если свести дочь с правильным человеком, то это излечит ее одержимость. Но ему было нелегко отыскать мужчину, способного хоть немного отвлечь Люсиль от предмета ее страсти. И если он находил соискателей заслуживающими внимания, было очевидно, что она их отвергнет. Все в Камиле возбуждало Люсиль: его несолидность, его наигранная детскость, его живой ум. И более всего то обстоятельство, что Камиль внезапно стал знаменитым.

Фрерон, старинный друг семьи, подметил перемену, которая совершилась в Люсиль. Кисейная барышня превратилась в энергичную молодую женщину, с уст которой не сходили политические лозунги, а в глазах светился ум. Она будет хороша в постели, рассуждал Фрерон. У него была жена, домоседка, которую он ни во что не ставил. И он не оставлял надежды – в наше время возможно все.

К несчастью, Люсиль переняла досадную привычку называть его Кроликом.

Камиль спал мало: не хватало времени. А когда засыпал, сны выматывали его. Ему снилось, inter alia[13], что весь свет собрался на званый вечер. Иногда это была Гревская площадь, иногда гостиная Аннетты или зал Малых забав. Там присутствовали все, кого он знал. Анжелика Шарпантье беседовала с Эро де Сешелем: они обменивались наблюдениями за Камилем, опровергая его выдумки. Софи из Гиза, с которой он переспал в шестнадцать, делилась подробностями с Лакло, который достал записную книжку, а мэтр Перрен, стоя рядом с ним, привлекал к себе внимание раскатистым адвокатским рыком. Прилипчивый депутат Петион с глупой улыбкой держал за руки мертвого коменданта Бастилии, а безголовый де Лоне все время шлепался об пол. Его старый однокашник Луи Сюло спорил на улице с Анной Теруань. Фабр и Робеспьер затеяли детскую игру – застывали как вкопанные, когда спор прекращался.

Сны беспокоили бы Камиля, если бы каждый вечер его не приглашали на званые вечера. В его снах содержалась истина – все, кого он знал, сошлись вместе. Камиль спросил д’Антона:

– Какого мнения вы о Робеспьере?

– О Максе? Славный коротышка.

– Вам не следует так говорить. Он переживает из-за своего роста. Всегда переживал, по крайней мере, в лицее.

– Боже мой! Пусть будет просто славным. Мне недосуг потакать чужому тщеславию.

– И вы еще обвиняете меня в отсутствии такта.

Так Камиль и не понял, что д’Антон думал о Робеспьере.

Он спросил Робеспьера:

– Какого мнения вы о д’Антоне?

Робеспьер снял очки и принялся задумчиво их протирать.

– Весьма высокого, – ответил он спустя некоторое время.

– Но что о нем думаете лично вы? Вы недоговариваете. Обычно вы выражаете свое мнение более пространно.

– Вы правы, Камиль, вы правы, – мягко ответил Робеспьер.

Так он и не понял, что Робеспьер думал о д’Антоне.

Как-то в голодные времена бывший министр Фулон заметил, что если люди голодны, пусть едят сено. По крайней мере, такое высказывание ему приписывали. Поэтому – и это было сочтено достаточным основанием – двадцать второго июля Фулону пришлось отвечать на Гревской площади за свои слова.

Бывшего министра охраняли, однако небольшой, но грозной толпе, имевшей на Фулона свои планы, не составило труда его отбить. Прибыл Лафайет и обратился к толпе. Он не собирался вставать на пути у народного правосудия, однако Фулон заслуживал справедливого суда.

– Тому, кто виновен уже тридцать лет, суд ни к чему! – выкрикнул кто-то.

Фулон успел состариться, прошло много лет с тех пор, как он на редкость неудачно сострил. Чтобы уберечь бывшего министра от расправы, его спрятали и распустили слух, что он умер. Говорили, будто обряд совершили над гробом, набитым камнями. Однако Фулона выследили, арестовали, и сейчас он молящим взглядом смотрел на генерала. Из узких улочек за мэрией раздавался тихий грохот, в котором Париж научился распознавать топот ног.

– Они подходят с разных сторон, – доложил адъютант Лафайету. – Со стороны Пале-Рояля и Сент-Антуанского предместья.

– Знаю, – сказал генерал. – Я слышу обоими ушами. Сколько их?

Никто не мог сосчитать. У генерала не хватало солдат. Лафайет неприязненно взирал на Фулона. Если бы городские власти хотели его защитить, заботились бы о нем сами. Он посмотрел на адъютанта, пожал плечами.

Толпа забрасывала Фулона сеном, пук сена привязали ему на спину, заталкивали сено в рот.

– Ешь, сено вкусное! – убеждали его люди.

Фулон давился жесткими стеблями, пока его тащили вдоль Гревской площади, туда, где на железный столб накинули веревку. Спустя несколько секунд старик болтался там, где в сумерках будет качаться большой фонарь. Затем веревка оборвалась, и Фулон рухнул на толпу. Изувеченного и избитого ногами, его снова вздернули. И снова веревка оборвалась. Руки толпы поддерживали Фулона, чтобы по случайности его не добить. И в третий раз петлю накинули на ставшую багровой шею. На этот раз веревка выдержала. Когда мертвого (или полумертвого) Фулона вынули из петли, толпа отрезала ему голову и насадила ее на пику.

В то же самое время зять Фулона Бертье, парижский интендант, был арестован в Компьени и с остекленевшими от ужаса глазами доставлен в Отель-де-Виль. Его втащили внутрь, пока толпа осыпала его засохшими корками черного хлеба. Вскоре его вытащили наружу, чтобы отправить в тюрьму Аббатства. Затем он был умерщвлен – вероятно, задушен или застрелен из ружья, какая разница? А может, Бертье был еще жив, когда ему отрезали голову, которую тоже насадили на пику. Когда две процессии встретились, пики наклонили, соединив головы носами. «Поцелуй папашу!» – орала толпа. Грудь Бертье рассекли, вынули сердце, накололи на шпагу, пронесли в мэрию и бросили на стол Байи. Мэр едва не лишился чувств. Позже сердце отнесли в Пале-Рояль. Кровь выдавили в стакан, и люди пили ее, распевая:

«Гулять так с сердцем, гулять так с душой».

Известия о расправах вызвали оцепенение в Версале, где Национальное собрание было поглощено дебатами о правах человека. Потрясение, ярость, протест: где было ополчение? Никто не сомневался, что Фулон с зятем спекулировали пшеницей, однако депутаты, перемещаясь между залом Малых забав и своими апартаментами, где было вдосталь съестных припасов, были далеки от народных нужд. Возмущенный их лицемерием, Барнав вопрошал: «Так ли чиста была пролитая кровь?» Пылая праведным гневом, коллеги освистали его, записав Барнава в опасные смутьяны. Дебаты продолжатся; депутатам не терпелось составить «Декларацию прав человека». Некоторые из них ворчали, что сперва надо принять конституцию, ибо права подчиняются законам, но юриспруденция скучна, в то время как свобода пьянит.

В ночь на четвертое августа феодальная система во Франции перестает существовать. Виконт де Ноайль встает и дрожащим от чувств голосом заявляет, что отказывается от всего, чем владеет, – немногим, ибо у виконта есть прозвище – «Безземельный». Депутаты Национального собрания вскакивают с мест, запуская сатурналию великодушия: они освобождают крепостных, отменяют запреты на охоту, подати и повинности, суды сеньора – и слезы радости текут по их лицам. Депутат передает председателю записку: «Закрывайте заседание, они собой не владеют». Однако рука небес не в силах их удержать: депутаты соревнуются за право именоваться самыми рьяными патриотами, бормочут, что отказываются от прав на то, чем владеют сами, и особенно рьяно от прав на то, чем владеют другие. Спустя неделю они захотят пойти на попятную, но будет поздно.

Камиль перемещается по Версалю, комкая и разбрасывая вокруг клочки бумаги и в душной тишине летних ночей сочиняя прозу, которой больше не пренебрегает…

В эту ночь мы сбросили путы египетского плена решительнее, чем в Великую субботу… Эта ночь дала французам права человека, провозгласила равенство всех граждан, предоставила им равный доступ к должностям, чинам и государственной службе. Еще она отняла все государственные, духовные и военные посты у богатства, знатности и королевской власти, передав их простому люду в соответствии с их заслугами. Эта ночь отняла у мадам д’Эпр пенсию в двадцать тысяч ливров, полученную за то, что спала с министром… Теперь торговать с Индией может любой. Любой может открыть лавку. Хозяева – портной, сапожник, парикмахер – будут лить горькие слезы, но подмастерье возликует, и в чердачных окнах просияет свет… Гибельная ночь для высоких палат, чиновников, судебных приставов, адвокатов, лакеев, секретарей, министров, помощников министров, для всех воров… Но какая дивная ночь, vere beata nox[14], счастливая ночь для всех нас, ибо барьеры, мешавшие проявить себя и преграждавшие путь к славе столь многим, сметены навеки, и отныне между французами нет иных различий, кроме тех, что даруют добродетель и талант.

Темный угол в темном кафе: доктор Марат сгорбился над столом.

– Vera beata nox – мне хотелось бы, чтобы это было правдой, Камиль, но вы создаете миф, разве сами не видите? Вы создаете легенду о том, что происходит, легенду о революции. Вы хотите искусства там, где есть лишь суровая необходимость…

Он запнулся. Его тщедушное тело словно свело болью.

– Вы больны?

– А вы?

– Здоров, просто много выпил.

– Наверняка с вашими новыми друзьями. – Марат снова откинулся на скамье, на лице застыла болезненная гримаса, затем посмотрел на Камиля, его пальцы отбивали рваный ритм по крышке стола.

– Думаете, нам нечего бояться?

– Напротив. Меня предупредили о возможном аресте.

– Не ждите от двора соблюдения формальностей. С вас хватит и кинжала в подворотне. Впрочем, то же можно сказать и обо мне. Я собираюсь переехать в округ Кордельеров. Туда, где на мой крик придет подмога. Почему вы не переезжаете? – Марат осклабился, демонстрируя гнилые зубы. – Будем соседями. Это очень удобно. – Он склонился над бумагами, тыча в них указательным пальцем. – То, о чем вы пишете дальше, я полностью одобряю. В иные времена потребовались бы годы гражданской войны, чтобы расправиться с такими врагами, как Фулон. И на войне погибли бы тысячи. Поэтому убийства оправданны и даже гуманны. Пусть вас осудят за подобные мысли, но не бойтесь предать их гласности. – Доктор задумчиво потер переносицу плоского носа, его жест и тон были самыми будничными. – Камиль, вы же понимаете нашу задачу – сносить головы. Чем дольше мы медлим, тем больше голов придется снести. Напишите об этом. Пришло время убивать, время отрезать головы.

Первый, неуверенный скрип смычка по струнам. Раз, два: пальцы д’Антона барабанили по эфесу сабли. Соседи топали и кричали под окнами, потрясая планами рассадки. Оркестр Королевской музыкальной академии вступил в полную мощь. Нанять музыкантов было его удачной идеей – хотелось придать торжественности предстоящему событию. Разумеется, присутствовал и военный оркестр. Как председатель округа и капитан Национальной гвардии (так именовало себя теперь ополчение), он отвечал за все мероприятия этого дня.

– Ты прекрасна, – сказал он жене, не взглянув на нее, потея внутри новой формы: белых кюлотов, черных сапог с отворотами, синего кителя с белой отделкой, слишком тесного красного воротника. Снаружи от солнца плавилась краска.

– Я пригласил Робеспьера, друга Камиля, – продолжал д’Антон, – но он не захотел пропускать заседание Национального собрания. Подумать только, какая сознательность.

– Бедняжка, – сказала Анжелика. – Не представляю, из какой он семьи. Я спросила его: дорогой мой, вы не скучаете по дому, по родным? Он ответил с самым важным видом: да, мадам Шарпантье, я скучаю по собаке.

– А мне он понравился, – заметил Шарпантье. – Удивляюсь, как его угораздило связаться с Камилем. Итак, – он потер руки, – что нас ждет?

– Через пятнадцать минут прибудет Лафайет. Мы отправляемся на мессу, священник благословляет наш новый батальонный флаг, мы выходим, поднимаем флаг, маршируем обратно, а Лафайет стоит и изображает главнокомандующего. Полагаю, он ждет, что его будут приветствовать. Даже в таком скептически настроенном округе хватит олухов, чтобы создать приличный шум.

– До сих пор не пойму, – голос Габриэль звучал обиженно, – ополчение на стороне короля?

– Все мы на стороне короля, – отвечал ей муж. – Мы не выносим только его министров, слуг, братьев и жену. А наш Людовик молодец, старый нелепый болван.

– Но почему говорят, что Лафайет республиканец?

– В Америке он республиканец.

– А здесь они есть?

– Очень мало.

– Они могли бы убить короля?

– О господи, нет. Мы же не англичане.

– Или посадить его в тюрьму?

– Не знаю. Спроси мадам Робер, когда ее встретишь. Она сторонница крайних взглядов. Или Камиля.

– Если Национальная гвардия на стороне короля…

– На стороне короля, – перебил ее муж, – пока он не попытается вернуться к тому, что было до июля.

– Теперь я поняла. Национальная гвардия на стороне короля и против республиканцев. Но Камиль, Луиза и Франсуа республиканцы, разве нет? И если Лафайет велит тебе арестовать их, ты их арестуешь?

– Господи, да нет, конечно! Эта грязная работа не по мне.

Здесь мы сами себе закон, думал он. Может быть, я и не батальонный командир, но командир у меня под каблуком.

Задыхаясь от волнения, появился разгоряченный Камиль.

– Новости одна лучше другой, – заявил он. – В Тулузе мой памфлет был публично сожжен палачом. Исключительная любезность – теперь его наверняка переиздадут. На Олероне на книжную лавку, где его продавали, напали монахи, вытащили все экземпляры и подожгли, а книгопродавца зарезали.

– Мне не кажется, что это смешно, – сказала Габриэль.

– Напротив, это трагично.

Гончарная мастерская под Парижем малевала на толстой глиняной посуде портреты Камиля в ядовитых зеленых и синих тонах. Так бывает, когда становишься публичной фигурой – люди начинают кормиться за твой счет.

В воздухе не было ни ветерка, и когда подняли флаг, он повис, как высунутый трехцветный язык. Габриэль стояла между отцом и матерью. Ее соседи Жели были слева, маленькая Луиза в новой шляпке, которой она нестерпимо гордилась. Габриэль чувствовала, что люди ее разглядывают. Это жена д’Антона, шептались они. Она слышала, как кто-то спросил: «А она красивая, интересно, у них есть дети?» Она подняла глаза на мужа, который стоял на ступенях церкви, а его фигура ярмарочного бойца возвышалась над вытянутой в струнку фигурой Лафайета. Она испытывала к генералу презрение, потому что его презирал ее муж. Толпа приветствовала Лафайета, он принимал чествования со скромной улыбкой. Габриэль прикрыла глаза от солнечных лучей. Позади Камиль беседовал с Луизой Робер о политике, словно с мужчиной. Депутаты из Бретани, инициативы Национального собрания. Я хотел отправиться в Версаль, как только взяли Бастилию, – (мадам Робер тихо поддакнула), – но опоздал.

Он говорит о каких-то других волнениях, подумала Габриэль, о какой-то другой Бастилии. Затем позади раздался крик: «Да здравствует д’Антон!»

Она обернулась с изумлением и благодарностью. Крик подхватили.

– Это всего лишь несколько кордельеров, – сконфуженно сказал Камиль. – Но скоро так будет кричать весь город.

Несколько минут спустя церемония завершилась, впереди ждал обед. Жорж стоял посреди толпы, обнимая жену.

– Мне кажется, – заметил Камиль, – пришло время убрать апостроф из вашей фамилии. Теперь он лишний.

– Возможно, вы правы, – сказал ее муж. – Я буду делать это постепенно, нет нужды заявлять об этом во всеуслышание.

– Нет, сделайте сразу, – возразил Камиль. – Чтобы все знали, на чьей вы стороне.

– Задира, – нежно сказал Жорж-Жак. Он чувствовал, что им тоже овладевает дух противоречия. – Ты не против? – обратился он к Габриэль.

– Делай, как лучше тебе, – ответила она. – Как считаешь правильным.

– А если одно будет другому противоречить? – спросил Камиль. – Делать, как лучше и как он считает правильным?

– Не будет, – вспыхнула Габриэль. – Потому что он хороший человек.

– Мудрое замечание. Чего доброго, он решит, что в его отсутствие вы много думаете.

Вчерашний день Камиль провел в Версале, а вечером вместе с Робеспьером отправился на заседание бретонского клуба. Там собирались депутаты, выступавшие за народное дело и с подозрением относившиеся к королевскому двору. Присутствовали также дворяне; безумства Четвертого августа были просчитаны тут очень тщательно. В заседаниях могли участвовать и не-депутаты, если их патриотизм не подвергался сомнению.

А кто больший патриот, чем он? Робеспьер уговорил его выступить. Камиль волновался и с трудом удерживал внимание слушателей. Заикался он сильнее обычного. Слушатели не были настроены проявлять к нему снисхождение. В их глазах он оставался уличным оратором, анархистом. Во время его речи Робеспьер разглядывал пряжки на своих башмаках. Когда Камиль сошел с трибуны и сел рядом, он не поднял взгляда, продолжая смотреть куда-то вбок, в зеленых глазах застыла задумчивая улыбка. Стоит ли удивляться, что у него не нашлось для друга слов ободрения? Всякий раз, как Робеспьер пытался выступить на заседании Национального собрания, особо буйные дворяне начинали преувеличенно сопеть и пыхтеть, изображая, что задувают свечу, а порой объединялись, чтобы разыграть сценку с участием бешеного ягненка. К чему притворяться? «Ты был великолепен, Камиль». К чему утешительная ложь?

После завершения заседания на трибуну поднялся Мирабо и устроил для своих сторонников и подхалимов представление: он показывал, как мэр Байи пытается вычислить, понедельник сейчас или вторник, как рассматривает луны Юпитера, чтобы найти ответ, и в конце концов признает (в весьма грязных выражениях), что телескоп слишком мал. Камилю не доставлял удовольствия этот спектакль, он чуть не плакал. Сорвав аплодисменты, граф спустился с трибуны, хлопая депутатов по спине и пожимая руки. Робеспьер тронул Камиля за локоть:

– Не пора ли нам уходить?

Но было слишком поздно. Мирабо заметил Камиля и заключил его в объятия, рискуя сломать ребра.

– Это было грандиозно, – заявил граф. – Не обращайте внимания на здешнюю деревенщину. Вы не вписываетесь в их провинциальные стандарты. Никому из них не под силу свершить то, что сделали вы. Никому. На самом деле они вас просто боятся.

Робеспьер постарался затеряться в глубине комнаты, чтобы избежать встречи с Мирабо. Предположение, что он способен кого-то испугать, страшно польстило Камилю. Почему он не сказал другу таких же слов, которые сказал тому Мирабо? Ведь это же правда! А ведь он хотел Камилю только добра, хотел и дальше его опекать. Двадцать лет прошло с тех пор, как он пообещал за ним приглядывать, и Робеспьер не собирался отказываться от обещания. Но что толку сетовать? Он лишен дара говорить правильные слова. Желания и нужды Камиля – книга за семью печатями, написанная на языке, который ему не выучить никогда.

– Идемте ужинать, – раздался голос графа. – И берите с собой ягненка. Накормим его красным мясом, чтобы хорошенько разъярить.

За столом сидели четырнадцать человек. В тарелках кровоточила нежная телятина. Тонко нарезанная плоть палтуса источала аромат лаврового листа и тимьяна. Синевато-черная кожица баклажанов, сморщенная у плодоножки, скрывала нежную мякоть, которая растекалась под ножом.

Граф в эти дни благоденствовал. Никто не знал, продолжал он делать долги или внезапно разбогател, и если верно последнее, то как ему это удалось. Мирабо состоял в тайной переписке со множеством корреспондентов. Его публичные высказывания звучали одновременно высокопарно и таинственно, и он купил в кредит бриллиант для любовницы, жены издателя. Ах, как он обхаживал в тот вечер молодого Робеспьера. Вежливость ничего не стоит, рассуждал Мирабо. В последние недели граф следил за Робеспьером, подмечая сухость тона, равнодушие (мнимое) к мнению других, наблюдая в мозгу юриста проблеск идей, которые, несомненно, довлеют дневи.

Весь вечер он тихим доверительным тоном беседовал со Свечой Арраса. Если вдуматься, рассуждал граф, то между политикой и любовью разница невелика – в конечном счете это вопрос власти. Едва ли ему первому на свете пришла в голову эта мысль. Нужно уметь обольщать, действуя быстро и дешево; и если Камиль походил на бедную модисточку, соблазнить которую легче легкого, то Робеспьер был кармелиткой, решительно настроенной сделать карьеру игуменьи. Ее нельзя развратить, ты можешь сколько угодно махать своим удом у нее перед носом, она и ухом не поведет – с чего бы, она понятия не имеет, для чего нужна эта штука.

Они беседовали о короле, о том, должен ли он иметь право накладывать вето на законы, принятые Национальным собранием. Робеспьер считал, что не должен, Мирабо полагал, что вопрос в цене. Они обсудили, как эту проблему решают в Англии. Робеспьер торопливо и полунасмешливо поправил ошибку Мирабо. Граф согласился с уточнением, своей уступчивостью смягчив оппонента. И, будучи вознагражден строгой угловатой улыбкой, ощутил громадное облегчение.

Одиннадцать, бешеный ягненок извинился и выскользнул из столовой. Приятно было сознавать, что он обычный смертный, которому время от времени требуется посетить уборную. Мирабо ощущал себя странно, непривычно трезвым, непривычно рассудительным. Он посмотрел через стол на одного из женевцев.

– Этот молодой человек далеко пойдет, – заметил Мирабо. – Он верит всему, что говорит.

Брюлар де Силлери, граф де Жанлис, встал, зевнул, потянулся.

– Благодарю вас, Мирабо. А сейчас пора напиться. Камиль, вы с нами?

Приглашение относилось ко всем, кроме Свечи Арраса (вышедшей по нужде) и Светоча Прованса. Женевцы, которые в попойках не участвовали, встали, поклонились и пожелали всем доброй ночи. Они начали складывать салфетки, потянулись за шляпами, принялись поправлять шейные платки и подтягивать чулки. Внезапно Мирабо почувствовал к ним отвращение. Его раздражали их серые сюртуки, их аккуратность и раболепное желание угождать его прихотям. Ему захотелось натянуть шляпы им на глаза и пуститься во все тяжкие, одной рукой обняв свою модисточку, другой – знаменитого литератора. Странное желание, учитывая, что если он кого и не выносил, так это Лакло, а с кем не любил напиваться, так это с Камилем. Странные желания, решил граф, последствия чинного вечера, который он провел, добиваясь расположения Максимилиана Робеспьера.

К тому времени, как Робеспьер вернулся, столовая опустела. Им осталось обменяться суховатым английским рукопожатием. Берегите себя, Свеча. Смотрите под ноги, Светоч.

Разумеется, они достали карты – без этого де Силлери в постель не ложился. Удовлетворив потребность проигрываться, он откинулся на спинку кресла и рассмеялся.

– Как разозлились бы мистер Майлз и Эллиоты, узнай они, на что я трачу деньги английского короля!

– Думаю, они отлично знают, куда вы их тратите. – Лакло стасовал колоду. – Едва ли они полагают, что вы спускаете их на благотворительность.

– Кто такой мистер Майлз? – спросил Камиль.

Лакло и де Силлери обменялись взглядами.

– Мне кажется, стоит ему рассказать, – сказал Лакло. – Камиль не должен жить как беспечный правитель, не зная, откуда берутся деньги.

– Все очень запутано. – Де Силлери неохотно отложил карты на стол рубашкой кверху. – Вы знакомы с миссис Эллиот, очаровательной Грейс? Несомненно, вам доводилось видеть, как она порхает по городу, собирая политические сплетни. Она работает на английское правительство. Ее многочисленные связи этому способствуют. До того как Филипп перевез ее во Францию, она была любовницей герцога Уэльского. Разумеется, сейчас он спит с Агнес де Бюффон – этими делами заведует моя жена Фелисите, но герцог и Грейс до сих пор отлично ладят. – Он замолчал, устало потер лоб. – У миссис Эллиот два кузена, Гильберт и Хью. Есть и еще один англичанин, с которыми они связаны, – некий мистер Майлз. Все они агенты Форин-офис. Их задача – наблюдать за событиями, составлять отчеты и снабжать нас деньгами.

– Отлично, Шарль-Алексис, – сказал Лакло. – Предельно ясно. Еще кларету?

– Зачем это им? – спросил Камиль.

– Англичане заинтересованы в нашей революции, – сказал Де Силлери. – Не жалейте, Лакло, лейте все, что осталось. Вы можете думать, им важно, чтобы мы наслаждались благами, которые приносят парламент и конституция, скроенные по британскому образцу, но на самом деле они мечтают ослабить Людовика. А с ними Берлин, Вена. Англия возликует, если мы заменим короля Людовика королем Филиппом.

Депутат Петион медленно поднял глаза. На его крупном красивом лице читались сомнения.

– Вы пригласили нас, чтобы обременить этим знанием?

– Нет, – сказал Камиль. – Просто он слишком пьян.

– Тоже мне бремя, – заметил Шарль-Алексис. – Все об этом знают. Спросите хоть Бриссо.

– Я очень уважаю Бриссо, – возразил депутат Петион.

– Неужели? – пробормотал Лакло.

– И я не верю, что он замешан в бесчестных махинациях.

– Наш славный Бриссо так оторван от жизни, что думает, будто деньги самозарождаются в карманах, – сказал Лакло. – Разумеется, он знает, но никогда не признается. Подробностями он не интересуется. Если захотите испугать его, Камиль, подойдите поближе и шепните прямо в ухо: «Уильям Огастес Майлз».

– Позвольте заметить, – вмешался Петион, – Бриссо не производит впечатления человека, который берет взятки. Я всегда вижу его в одном и том же протертом на локтях сюртуке.

– О, мы его не балуем, – сказал Лакло. – Он понятия не имеет, что делать с деньгами. В отличие от присутствующих, знающих толк в утонченных удовольствиях. Вы до сих пор сомневаетесь, Петион? Спросите Камиля.

– Думаю, это правда, – сказал Камиль. – Он брал деньги у полиции. Заводил разговоры с друзьями и докладывал об их политических взглядах.

– Я потрясен. – Впрочем, судя по тону, Петион явно преувеличивал.

– А на что бы он жил? – спросил Лакло.

Шарль-Алексис рассмеялся:

– Все эти литераторы и прочие, они знают друг о друге столько, что могли бы жить шантажом. Разве не так, Камиль? Их останавливает только страх, что сами они так же уязвимы для шантажистов.

– Вы втянули меня во что-то такое… – На секунду Петион даже протрезвел. Он приложил ладонь ко лбу. – Если бы я мог рассуждать об этом, не кривя душой.

– Если нельзя мыслить прямолинейно, – сказал Камиль, – попробуйте другой способ.

Петион сказал:

– Как тяжело сохранять хоть какую-то… чистоту.

Лакло налил ему еще вина.

– Я хочу издавать газету, – сказал Камиль.

– И кого вы видите своим покровителем? – мягко просил Лакло. Ему нравилось, когда люди признавались, что им не обойтись без герцогских денег.

– Герцогу повезет, если я возьму его деньги, – сказал Камиль, – когда вокруг столько желающих. Возможно, мы нуждаемся в герцоге, вопрос в том, насколько сильнее герцог нуждается в нас?

– Если только во всех, вместе взятых, – ответил Лакло ему в тон. – Лично в вас – нет. Каждый из вас может хоть сейчас прыгнуть с Нового моста и утопиться. Мы любому найдем замену.

– Вы так считаете?

– Да, Камиль, я так считаю. А вы слишком много о себе воображаете.

Шарль-Алексис наклонился и положил руку на плечо Лакло.

– Полегче, старина. Может быть, сменим тему?

Лакло недовольно сглотнул и дальше сидел молча, оживившись, только когда де Силлери начал рассказывать истории о своей жене. Фелисите хранит под супружеским ложем стопки заметок. Иногда, говорил де Силлери, она начинает шарить рукой под кроватью, пока ты сверху и вовсю стараешься доставить ей наслаждение. Неужели это никогда не смущало герцога, как неизменно смущает его?

– Ваша жена всем наскучила, – сказал Лакло. – Мирабо утверждает, что он с ней спал.

– Весьма возможно, – ответил де Силлери. – С кем он только не спал. Впрочем, теперь она присмирела и с большим удовольствием устраивает чужие романы. Мой бог, мог ли я подумать… – Он на мгновение погрузился в раздумья. – Мог ли я вообразить, что женюсь на самой начитанной сводне в Европе?

– Кстати, Камиль, – заметил Лакло, – Агнес де Бюффон без ума от вашего последнего памфлета. Это литература. Она считает себя знатоком. Нужно будет вас свести.

– А еще с Грейс Эллиот, – сказал де Силлери, и они с Лакло рассмеялись.

– Они съедят его живьем, – заметил Лакло.

На рассвете Лакло открыл окно и навис над городом изящным торсом, ловя ртом королевский воздух.

– Во всем Версале нет таких пьяниц, как мы, – воскликнул он. – Позвольте заявить вам, мои пираты, будет и на нашей улице праздник, Филипп спляшет под нашу дудку, ничего, ничего, август, сентябрь, октябрь.

18 августа 1789 года

Амфитеатр Астли у Вестминстерского моста

(после выступления канатоходца сеньора Спинакуты),

новейшее и потрясающее представление

«Французская революция»

с воскресенья, 12 июля, – до среды, 15 июля (включительно),

именуемое

«Восстание в Париже»,

одно из грандиознейших

и удивительнейших зрелищ,

основанное на реальных событиях

Ложи – 3 шиллинга

Партер – 2 шиллинга

Балкон – 1 шиллинг

Балкон (боковой) – 6 пенсов

Двери будут открыты с пяти тридцати,

начало ровно в шесть тридцать

Новый памфлет Камиля вышел в сентябре. Он назывался: «Речь Фонаря к парижанам», эпиграф был взят из евангелиста Матфея: «Qui male agit odit Lucem»[15]. В вольном авторском переводе: «Негодяи ненавидят Фонарь». Железная виселица на Гревской площади заявляла, что готова принять новый груз. Намекала на известные имена. Имени автора не было, памфлет был подписан: «Прокурор Фонаря».

Антуанетте в Версале хватило первых двух страниц.

– В былые времена, – сказала она Людовику, – автор этого надолго угодил бы за решетку.

Король поднял глаза от учебника по географии.

– Думаю, нужно посоветоваться с Лафайетом.

– Вы в своем уме? – холодно спросила его жена. В чрезвычайных обстоятельствах супруги вернулись к привычной манере общения. – Маркиз – наш заклятый враг. Это он платит негодяям, которые нас порочат.

– Это дело рук герцога, – тихо промолвил король, которому было трудно даже произносить имя Филиппа. «Наш красный кузен», называла его королева. – Кто из них опаснее?

Они задумались. Королева полагала, что Лафайет.

Лафайет прочел памфлет, бормоча себе под нос. Передал памфлет мэру Байи.

– Это слишком опасно, – сказал мэр.

– Согласен.

– Я имею в виду, арестовать его слишком опасно. Кордельеры, вы понимаете. Он переезжает в их округ.

– При всем моем уважении, мсье Байи, это крамольное сочинение.

– Я только хочу напомнить вам, генерал, что в прошлом месяце положение было критическим. Маркиз Сент-Юрюж прислал мне открытое письмо, в котором призывал выступить против королевского вето, или со мной расправятся без суда. Когда его арестовали, кордельеры подняли такой шум, что я счел за лучшее его отпустить. Мне самому все это не по душе, но деваться некуда. Весь округ настроен воинственно. Вы знаете некоего Дантона, председателя кордельеров?

– Знаю, – сказал Лафайет. – Еще бы не знать.

Байи покачал головой.

– Мы должны вести себя осмотрительнее. Мы не справимся с новыми мятежами. Ни в коем случае нельзя создавать мучеников.

– Вынужден признать, – сказал Лафайет, – в ваших словах есть смысл. Если тех, кому угрожает Демулен, завтра утром вздернут на виселице, это не будет избиением младенцев. Посему мы бездействуем. Но скоро нам придется что-то решать, иначе нас обвинят в потакании толпе.

– И что вы предлагаете?

– О, мне хотелось бы… – Лафайет закрыл глаза. – Я послал бы за реку трех-четырех дюжих молодцов, велев им оставить от господина прокурора алое пятно на стене.

– Мой дорогой маркиз!

– Вы же знаете, я этого не одобряю, – с горечью промолвил Лафайет. – Однако порой мне хочется отбросить благородные манеры. И я спрашиваю себя, так ли хороши цивилизованные методы в обращении с такими людьми?

– Вы образец благородства, – твердо сказал мэр. – Это знают все. – Вся вселенная, сказал бы он, если бы не был астрономом.

– Почему с кордельерами столько хлопот? – спросил Лафайет. – Этот Дантон, этот недоносок Марат, а теперь еще этот… – Он показал на памфлет. – Кстати, в Версале он живет у Мирабо, и это кое-что говорит нам о самом Мирабо.

– Я это запомню, – мягко сказал мэр. – Кстати, с литературной точки зрения памфлет превосходен.

– Не говорите мне о литературе, – сказал Лафайет, думая о трупе Бертье и кишках, выпавших из распоротого живота. Он постучал пальцем по памфлету. – Вы знаете этого Камиля Демулена? Вы хоть раз его видели? Выпускник адвокатской школы. Никогда не держал в руках ничего опаснее перочинного ножа. – Он изумленно потряс головой. – Откуда они берутся, эти люди? Они же девственники. Они никогда не нюхали пороха. Никогда не охотились. Не убивали зверей, не говоря о людях. Но они жаждут крови.

– До тех пор, пока их не заставляют убивать собственными руками, – сказал мэр. Он не забыл разрезанное сердце на своем столе, дрожащий шмат мяса.

В Гизе.

– Как мне теперь ходить по улицам с поднятой головой? – риторически вопрошал Жан-Николя. – А хуже всего, что он убежден, будто я должен им гордиться. Пишет, что его имя у всех на устах и каждый вечер он обедает с аристократами.

– Хорошо хоть обедает, – заметила мадам Демулен, удивившись своим словам. Ей было несвойственно в открытую проявлять материнские чувства. Камиль никогда не отличался хорошим аппетитом.

– Я не знаю, как мне смотреть в глаза Годарам. Все уже знают. Хотя бы Роз-Флер не придется жалеть, что она ему отказала.

– Как мало ты смыслишь в женщинах! – сказала его жена.

Роз-Флер Годар держала памфлет на столике для шитья и цитировала по поводу и без, чтобы позлить своего нового жениха мсье Таррье де Тайлана.

Дантон прочел памфлет и протянул Габриэль.

– Прочти, – сказал он. – Скоро этот памфлет будет у всех на устах.

Габриэль осилила половину. Рассуждала она так: ей и без того приходится в некотором роде делить кров с Камилем, и лучше не задумываться о его взглядах. Она стала спокойней: жила день за днем, словно слепая в новом доме. Никогда не спрашивала Жоржа, что происходит на собраниях кордельеров. Когда за столом появлялось новое лицо, просто ставила тарелку и старалась поддержать разговор. Габриэль снова была беременна. Никто не требовал от нее многого. Никто не требовал, чтобы она забивала голову текущим положением нации.

Знаменитый литератор Мерсье ввел Камиля в салоны Парижа и Версаля.

– Пройдет двадцать лет, – предрекал Мерсье, – и он прославится как писатель.

Двадцать лет? Камиль не собирался ждать и двадцати минут.

Каждую минуту его настроение на этих собраниях менялось: от воодушевления до чувства, что он занимает не свое место. Хозяйки салонов, которые приложили столько усилий, чтобы его заполучить, зачастую делали вид, будто видят его впервые. Предполагалось, что сведения о нем должны медленно просачиваться среди гостей, чтобы тот, кто захочет уйти, мог сделать это, не устраивая сцен. И все-таки он был им нужен, хозяйки салонов ценили трепет и эпатаж. Гулять так с сердцем…

Головные боли вернулись, – вероятно, он слишком часто мотал головой, откидывая волосы со лба. Объединяло все эти собрания то, что самому Камилю обычно не давали раскрыть рта. Говорили другие. Говорили о нем.

Вечер пятницы, дом графини де Богарне: молодые поэты, которые без устали льстят хозяйке, представительные богатые креолы. Просторные комнаты сияли: серебро и бледно-синий. Фанни де Богарне жестом собственницы взяла его под руку – до сих пор никто не желал предъявлять на него права.

– Его зовут Артур Дийон, – прошептала она. – Вы не знакомы? Сын одиннадцатого виконта Дийона, депутат Национального собрания от Мартиники.

Касание, шепот, шелест шелков:

– Генерал Дийон, у меня для вас кое-что занятное.

Дийон обернулся. Сорокалетний обладатель на редкость утонченной и благородной внешности, он был почти карикатурой на аристократа: тонкий нос с горбинкой, узкие алые губы.

– Фонарный прокурор, – шепнула Фанни. – Только никому не говорите. Не всё сразу.

Дийон окинул его взглядом:

– Дьявол, никогда бы не подумал, что вы такой.

В облачке духов Фанни скользнула в сторону. Генерал не мог оторвать взгляда от Камиля.

– Времена меняются, и мы вместе с ними, – произнес он на латыни и положил руку на плечо Камилю, беря его под свое покровительство. – Идемте, представлю вас жене.

Лаура Дийон возлежала на кушетке. Белое муслиновое платье, шитое серебром, на голове серебристый тюрбан из тончайшего газа. Она предавалась любимому занятию – грызла огарок восковой свечи, который повсюду таскала с собой.

– Дорогая моя, – сказал Дийон, – это Фонарный прокурор.

Лаура слегка раздраженно шевельнулась:

– Кто?

– Тот самый, кто стал зачинщиком волнений перед падением Бастилии. Тот, благодаря кому режут головы и вздергивают на виселицу.

– А. – Лаура подняла глаза. Сверкнули кольца серебряных серег. Прекрасные глаза скользнули по Камилю. – Хорошенький, – сказала она.

Артур усмехнулся:

– Моя жена не увлекается политикой.

Лаура отлепила от нежной губы кусочек воска, вздохнула, рассеянно приласкала ленточку на шее:

– Приходите к нам ужинать.

Когда Дийон увлек его обратно в центр комнаты, Камиль увидел себя со стороны: свое бледное смуглое лицо с резкими чертами. Часы пробили одиннадцать.

– Скоро ужин. – Дийон повернулся к Камилю и увидел, что Фонарный прокурор пребывает в крайнем замешательстве. – Не стойте с таким видом. Это власть, и сегодня она принадлежит вам. Власть все меняет.

– Я понимаю, но не могу привыкнуть.

Везде, где он бывал, Камиль ощущал пристальные взгляды, слышал, как люди перешептываются, оглядываются через плечо. Кто? Этот? Не может быть!

Спустя несколько минут генерал наблюдал Камиля в центре женского кружка. Предполагалось, что его инкогнито не раскрыто. Щечки дам горели, губки были приоткрыты, пульс частил. Какое отвратительное зрелище, подумал генерал, но таковы женщины. Три месяца назад они бы и не взглянули на Камиля.

Генерал был добрым человеком. Он взял на себя заботу о Камиле и с того вечера – а равно, с перерывами, все следующие пять лет – об этом не забывал. При мысли о Камиле генералу, как ни глупо это может показаться, хотелось его защитить.

Должен ли король Людовик обладать властью накладывать вето на решения Национального собрания?

«Мадам Вето» зовут королеву на улицах.

Без вето, туманно заметил Мирабо, можно было бы с тем же успехом жить в Константинополе. Однако поскольку парижане выступали резко против (в большинстве своем они считали, что вето – какой-то новый налог), Мирабо на скорую руку сочинил речь, в которой постарался угодить всем. Это была не речь государственного деятеля, а выступление акробата на деревенской ярмарке. Компромисс был предложен в конце: король не может наложить вето, но может приостановить вступление решения в законную силу. Довольным не остался никто.

Смятение в обществе нарастало. Париж, уличный оратор: «Только на прошлой неделе аристократы приняли это приостановительное вето и уже использовали его, чтобы скупить всю пшеницу и вывезти ее из страны. Поэтому у нас не хватает хлеба».

Октябрь. Никто не знает, собирается ли король дать отпор или готов уступить. Однако в Версаль ввели новые войска, и когда прибывает полк из Фландрии, королевская охрана устраивает банкет.

Сомнительная и бестактная затея, хотя памфлетисты объявили бы вакханалией и скромную трапезу в саду.

Когда появляется король с женой и маленьким дофином, его встречает нестройный гул пьяных голосов. Ребенка ставят на столы, и он, смеясь, расхаживает по скатертям. Стаканы поднимают за победу над мятежниками. Трехцветная кокарда втоптана в землю.

Суббота, третье октября. Версаль устраивает банкет, пока Париж голодает.

Пять часов вечера того же дня. Председатель Дантон бушевал на собрании округа, гремя кулаком по столу. Кордельеры заклеят город призывами, вещал он, они отмстят за оскорбление патриотов и спасут Париж от королевской угрозы. Батальон созовет братьев по оружию из других округов и выступит во главе колонны. Они притащат короля в Париж. Нет сомнений, что при желании председатель Дантон способен справиться с этой задачей в одиночку. Король для меня больше не существует, заявил королевский советник.

Станислас Майяр, служивший в Шатле приставом, проповедовал рыночным торговкам, поминая без нужды их голодных детей. Собралась процессия. Высокий тощий Майяр выглядел как Смерть с книжной иллюстрации. Справа шла бродяжка-лудильщица, которую бедняки знали под именем Венгерской королевы. Слева – безумец, сбежавший из лечебницы и сжимавший в руке бутыль дешевого пойла. Пойло стекало по подбородку из обвисшего рта, а в глазах стального цвета была пустота. Воскресенье.

Утро понедельника.

– Куда это вы собираетесь? – спросил Дантон у своих секретарей.

Сказать по правде, они собирались провести день в Версале.

– Это адвокатская контора или поле битвы?

– У Дантона важное дело, связанное с экспедицией груза, – сказал зашедшему позже Камилю Паре. – Лучше его не трогать. Вы же, часом, не собираетесь в Версаль?

– Просто на собрании округа он говорил так, будто пойдет. И нет, лично я не собираюсь. Не то ли это дело, над которым он трудился, когда брали Бастилию?

– Апелляция, – ответил Дантон из-за закрытой двери.

Командир батальона Национальной гвардии Сантерр штурмует Отель-де-Виль; часть денег разворована, бумаги уничтожены. Рыночные торговки бегают по улицам, уговорами и угрозами заставляя встречных женщин присоединиться. На Гревской площади толпа собирает оружие. Люди хотят, чтобы гвардия отправилась с ними в Версаль во главе с Лафайетом. С девяти до одиннадцати утра маркиз пытается их переубедить. Молодой человек говорит ему: «Правительство нас обманывает – мы должны доставить короля в Париж. Если, как утверждают, он болван, королем станет его сын, вы – регентом, и все устроится как нельзя лучше».

В одиннадцать Лафайет отбывает переубеждать Полицейский комитет. До вечера он забаррикадирован, новости доходят урывками. К пяти вечера Лафайет на дороге в Версаль во главе полутора тысяч национальных гвардейцев. Размер толпы не поддается исчислению. Идет дождь.

Передовой отряд женщин захватывает Национальное собрание. Торговки рассаживаются на депутатских скамьях, подоткнув мокрые юбки и раздвинув ноги, толкают депутатов, обмениваются шутками и требуют Мирабо. Небольшая делегация женщин допущена к королю, который обещает им весь хлеб, какой удастся собрать. Хлеб или кровь? Снаружи Теруань беседует с солдатами. На ней алая амазонка, на боку сабля. Дождь испортил плюмаж на ее шляпе.

Посреди дороги Лафайета догоняет послание: король решил подписать Декларацию прав человека. Да что вы говорите? Для усталого и подавленного генерала, который сжимает поводья онемевшими от холода пальцами, а дождь капает с кончика его острого носа, это не самая радостная весть.

Париж. Фабр вещал в кафе, проталкивая свою точку зрения.

– Заслуга принадлежит тому, кто все начал. Вы же не станете отрицать, что инициативу проявил председатель Дантон и его округ? А что до женского марша, то никто не справился бы с этой задачей лучше парижанок. Солдаты не стали бы стрелять в женщин.

Фабра не смущало, а радовало, что все это время Дантон просидел дома. Он начал смутно понимать, к чему все клонится. Камиль был прав: на публике, среди преданных сторонников Дантон прослыл великим человеком. Отныне Фабр будет всегда убеждать его держаться от опасностей подальше.

Ночь, дождь не перестает. Слуга Лафайета ждет в темноте, покуда генерала допрашивает Национальное собрание. Что стало причиной этой недостойной демонстрации военной силы?

В кармане Лафайета лежит письмо председателя Национального собрания, в котором тот умоляет его отправить в Версаль своих людей и спасти короля. Он хочет нащупать письмо, убедиться, что все это не сон, но не осмеливается в присутствии депутатов – они решат, что он ведет себя неучтиво. Как поступил бы Вашингтон? Лафайет задает себе этот вопрос и не знает ответа. Поэтому он стоит, заляпанный грязью до ушей, и старательно отвечает на странные вопросы, а его голос звучит все глуше: нельзя ли ради всеобщего блага убедить короля произнести краткую речь в пользу новых национальных цветов?

Немного позже генерал, едва стоящий на ногах от усталости и все еще заляпанный грязью, обращается к его величеству, брату его величества графу Прованскому, архиепископу Бордо и мсье Неккеру.

– Полагаю, – говорит король, – вы сделали все, что могли.

Чувствуя, что ему не хватает слов, генерал бьет себя в грудь жестом, который до этого видел только на картинах, и клянется отдать жизнь за короля – к тому же он преданный слуга конституции, а кое-кто, кое-кто явно не жалеет денег.

Королева стояла в тени, с неприязнью поглядывая на генерала.

Лафайет вышел, расставил дозоры во дворце и по городу, посмотрел из окна на чадящие факелы, ночной ветер доносил пьяные песни. Вероятно, баллады о жизни при дворе. Его охватила меланхолия, своего рода ностальгия по героизму. Генерал проверил дозоры, еще раз посетил королевские покои. Его не впустили, их величества уже удалились почивать.

Перед рассветом он рухнул в кровать в чем был и смежил веки. Генерал Морфей, такое прозвище придумали ему потом.

Рассвет. Барабанный бой. Калитку оставили без охраны, по недосмотру или имела место измена. Слышны выстрелы, королевские стражники захвачены врасплох, и спустя несколько минут их головы торчат на пиках. Толпа врывается во дворец. Женщины, вооруженные ножами и дубинками, несутся вдоль галерей в поисках жертв.

Генерал просыпается. Бегом марш. До его прибытия мятежники успевают добежать до дверей Бычьего глаза, где им преграждают путь национальные гвардейцы.

– Отдайте мне печенку королевы! – вопит женщина. – Я сделаю из нее фрикасе.

Лафайет – на своих двоих, нет времени седлать коня, – посреди орущей толпы, которая успела накинуть веревки на шеи королевских стражников. Королевская семья в безопасности (пока в безопасности) в своей гостиной. Королевские дети плачут. Королева разута. Только толщина двери спасает ее от неминуемой смерти.

Появляется Лафайет. Он встречается глазами с босой женщиной – той, что отлучила его от двора, что вечно издевалась над его манерами и смеялась над тем, как он танцует. Теперь ей требуется от него нечто большее, чем придворная галантность. Толпа собирается под окнами. Лафайет показывает на балкон.

– Это необходимо, – говорит он.

На балкон выступает король. Люди кричат: «В Париж его!», размахивают пиками, вскидывают ружья. Они требуют королеву.

В гостиной генерал делает приглашающий жест.

– Разве вы не слышите их криков? – спрашивает она. – Не видите их жестов?

– Вижу. – Лафайет прикладывает ладонь к горлу. – Либо вы выйдете к ним, либо они придут за вами. Выходите, мадам.

С застывшим лицом она берет детей за руки и выходит на балкон.

– Уберите детей! – вопит толпа.

Королева выпускает руку дофина, и брата с сестрой оттаскивают вглубь комнаты.

Антуанетта одна стоит на балконе. Лафайет пытается оценить последствия – ад разверзся, к вечеру не миновать бойни. Он выходит на балкон и становится рядом с королевой, надеясь прикрыть ее своим телом, если потребуется… вопль толпы… а затем – о, безупречный придворный! – генерал берет руку королевы, поднимает, низко кланяется и целует ее пальцы.

Настроение мятежников враз меняется. «Да здравствует Лафайет!» Генерал содрогается, потрясенный непостоянством толпы. «Да здравствует король!» Десятилетиями никто не слышал этого возгласа. Кулачки королевы разжимаются, рот приоткрывается, Лафайет чувствует, как она приваливается к нему. Стражник подхватывает королеву, на шляпе – трехцветная кокарда. Толпа хлопает. Королеву уводят с балкона. Король объявляет, что готов отправиться в Париж.

Все это занимает целый день.

По пути в Париж Лафайет едет рядом с королевской каретой, храня молчание. Теперь только те, кого я поставлю, никаких больше королевских стражников, думает он. Я должен уберечь нацию от короля, а короля – от нации. Я спас королеве жизнь. Он видит перед собой ее побелевшее лицо, ее босые ступни, чувствует, как она виснет на нем, а толпа их приветствует. Она никогда ему этого не простит. Войска под моим командованием, размышляет Лафайет, теперь я неуязвим… но в сумерках вдоль дороги бредут безымянные люди, народ. «Попались! – кричат они. – Пекарь, женка пекаря и его подмастерье!» Национальные гвардейцы и королевская стража обмениваются шляпами, выглядят они при этом странно, но куда страннее окровавленные головы, что подпрыгивают на пиках, лига за лигой, перед королевской каретой.

На дворе октябрь.

Вслед за королем в Париж переехали депутаты, получив временное пристанище в архиепископском дворце. Бретонский клуб возобновил свои заседания в трапезной пустующего монастыря Святого Иакова на улице Сен-Жак. Бывших владельцев, доминиканских монахов, прозвали якобинцами – имя приклеилось к депутатам, журналистам и дельцам, которые устроили там второе Национальное собрание. Когда их число возросло, они перебрались в библиотеку и наконец в старую церковь с галереей для публики.

В ноябре Национальное собрание заседало уже в бывшем помещении крытой школы верховой езды. В ветхом, плохо освещенном манеже было неудобно выступать. Депутаты сидели вдоль прохода лицом к лицу: жесткие поборники королевской власти справа, патриоты, как они себя называли, слева.

От печки в середине исходило тепло, вентиляция оставляла желать лучшего. По предложению доктора Гильотена дважды в день помещение опрыскивали уксусом и травами. На таких же ветхих галереях для публики сидели три сотни зрителей, за которыми требовался пригляд – и необязательно силами полиции.

Отныне парижане будут именовать Национальное собрание Школой верховой езды, и никак иначе.

Улица Конде. К концу года Клод немного оттаял, и Аннетта устроила званый вечер. Ее дочери пригласили своих друзей, а те – своих.

Аннетта оглядела гостиную:

– Если внезапно вспыхнет пожар, – сказала она, – почти вся революция вместе с дымом вылетит в трубу.

До прихода гостей ей предстояло сразиться с Люсиль, теперь без этого не обходился ни один вечер.

– Позволь мне прибрать твои волосы, – взмолилась Аннетта, – как я делала всегда. И украсить их цветами.

На это Люсиль заявила, что лучше умрет. Она не нуждается в шпильках, лентах, цветах и прочих женских ухищрениях. Она хочет свободно трясти своей гривой, а если и согласится завить пару локонов, то лишь для придания ей большей естественности.

– Если тебе неймется изображать Камиля, – выпалила Аннетта сердито, – хотя бы изображай его правильно. Иначе ненароком вывихнешь шею.

Адель хихикнула, прикрывая рот рукой.

– Это делается так. – Аннетта продемонстрировала, как именно это делается. – Запрокидываешь голову и только потом отбрасываешь волосы с глаз. Это разные движения.

Ухмыльнувшись, Люсиль повторила ее жест.

– Теперь похоже. Адель, иди сюда. Встань, иначе не получится.

Три женщины столкнулись у зеркала, прыснули от смеха и скоро уже заливались истерическим хохотом.

– Есть еще один способ, – сказала Люсиль. – Прочь с дороги, льстецы, я покажу.

Стерев улыбку с лица, она уставилась в зеркало исполненным восторженного обожания взором и легким щелчком откинула воображаемую прядь.

– Тупица, – сказала ее мать. – Ты неправильно дергаешь запястьем. Где были твои глаза?

Люсиль широко распахнула глаза и посмотрела на нее взглядом Камиля.

– Я только вчера родилась на свет, – жалобно промолвила она.

Адель с матерью согнулись от смеха. Адель упала на кровать Аннетты и всхлипывала в подушку.

– Ну хватит, прекратите, – взмолилась Аннетта.

Ее прическа растрепалась, слезы прочертили дорожки сквозь румяна. Люсиль осела на пол и колотила по ковру кулачком.

– Я сейчас умру, – сказала она.

Это было таким облегчением! После того, как за несколько месяцев они едва ли перемолвились парой слов. Женщины встали с пола и постарались привести себя в порядок, но не успели взять со столика пудру и духи, как приступ безудержного хохота вновь сотряс их тела. Целый вечер они не могли успокоиться.

– Мэтр Дантон, вы знакомы с Максимилианом Робеспьером? – спросила Аннетта и была вынуждена отвести взгляд: на глаза навернулись слезы, губы задрожали, и она едва не расхохоталась гостю в лицо.

Мэтр Дантон имел обыкновение свирепо упирать руку в бок и хмуриться, рассуждая о погоде и других столь же банальных материях. Депутат Максимилиан Робеспьер обладал курьезными умениями не моргать и растекаться вдоль мебели. Интересно, подскочил бы он, увидев мышь? Про себя умирая от хохота, Аннетта оставила их важничать и надувать щеки.

– Где вы теперь живете? – спросил Дантон.

– На улице Сентонж в квартале Маре.

– Удобно устроились?

Робеспьер не ответил. Он понятия не имел, что значит «удобно» в представлении Дантона, поэтому любой ответ выглядел бессмысленным. Сомнения подобного рода всегда отравляли ему самый простой разговор. К счастью, Дантон в ответе не нуждался.

– Кажется, большинство депутатов не рады возвращению в Париж, – заметил он.

– Большинство из них и так бывают в Париже нечасто. А когда приезжают, то занимаются тем, что сидят и обсуждают тонкости осветления вина и откорма свиней.

– Мыслями они дома. Для них это досадное недоразумение, отравляющее им жизнь.

Робеспьер слегка улыбнулся. Это не было высокомерием, просто он находил странным такой взгляд на мир.

– Но другой жизни у них нет.

– Вы должны их понять. Они думают, что скоро сеять пшеницу, что дети растут, а жена готова запрыгнуть в постель с первым встречным. Они всего лишь люди.

Робеспьер вскинул голову:

– Полно, Дантон, нынешнее время требует большего от всех нас.

Аннетта двигалась среди гостей, пытаясь растянуть губы в любезную улыбку. Странно, но у нее больше не получалось воспринимать гостей-мужчин такими, какими им бы хотелось себя воображать. Депутат Петион (самодовольная ухмылка) был весьма мил, как и Бриссо (коллекция подергиваний и нервных тиков). Дантон смотрел ей вслед. Интересно, о чем он думает? Внезапно она догадалась. Аннетта ясно представила, как мэтр Дантон размышляет про себя: «Для своих лет недурна». Фрерон стоял в гордом одиночестве, не сводя глаз с Люсиль.

Камиль, как всегда в последнее время, был окружен слушателями.

– Осталось только придумать название, – говорил он. – И организовать подписку в провинции. Газета будет выходить по субботам или чаще, если потребуют события. Формат ин-октаво, серая бумажная обложка. Для нас будут писать Бриссо, Фрерон и Марат. Мы предложим читателям присылать свои статьи. Будем публиковать самые язвительные театральные рецензии. Вся вселенная с ее безумствами предстанет на страницах газеты, которая не намерена стесняться в выражениях.

– Издание будет приносить прибыль? – спросил Клод.

– Наоборот, – весело ответил Камиль. – Я даже не надеюсь окупить расходы. Идея в том, чтобы она была по средствам любому.

– А за счет чего вы намерены оплачивать типографские расходы?

Камиль напустил на себя таинственный вид.

– У нас есть источники, – ответил он. – Главное, чтобы люди платили вам за то, что вы и без того думали написать.

– Вы меня пугаете, – сказал Клод. – У вас как будто совсем нет нравственного чувства.

– Конечная цель будет благой. Несколько колонок, чтобы похвалить покровителей, остальное пространство я посвящу продвижению идей депутата Робеспьера.

Клод затравленно огляделся. Депутат Робеспьер беседовал с его дочерью Аделью. Кажется, они говорили о чем-то тайном, почти сокровенном. Впрочем – и Клоду пришлось это признать, – если отделить депутата Робеспьера от речей, которые он произносил в Школе верховой езды, сам он не вызывал нареканий. Напротив. Опрятный и сдержанный молодой человек, воплощенная уравновешенность, мягкость и надежность. Его имя не сходило с уст Адели, вероятно, она была по уши в него влюблена. Денег у Робеспьера не было, но нельзя же иметь все и сразу. В наше время приходится радоваться, если зять не проявляет склонности к насилию.

Адель нашла подход к Робеспьеру непринужденными беседами. О чем они беседовали? О Люсиль.

– Это ужасно, – сказала она. – Сегодня, нет, сегодня все было иначе, мы много смеялись. – Ему незачем знать, над чем именно, решила Адель. – Но обычно все гораздо хуже. Люсиль упряма и готова спорить с утра до ночи. И она не хочет слышать ни о ком, кроме него.

– Я думал, с тех пор ваш отец смягчился.

– Я тоже так думала, но взгляните на его лицо.

Они посмотрели на Клода, который стоял в другом конце комнаты, и обменялись кивками.

– И все же они своего добьются, – сказала Адель. – Такие, как они, всегда своего добиваются. Но только подумайте, что это будет за брак?

– Видите ли, – заметил Робеспьер, – все на свете считают Камиля возмутителем спокойствия, но только не я. Он мой единственный настоящий друг.

– Как мило, что вы так говорите. – И впрямь, разве он не мил, подумала Адель. В наши непростые времена подобное простодушие встречается редко. – Смотрите, смотрите, Камиль обсуждает нас с моей матерью.

Камиль и Аннетта склонились голова к голове, как в былые времена.

– Обычно сватовством занимаются старые девы, – сказала Адель.

– У вас нет никого на примете? Я люблю, когда все делается по правилам.

– Но он увезет ее в Артуа.

– Что с того? Туда можно съездить. Или вы думаете, что Париж окружен обрывами и в Шайо вы свалитесь в ад? А кроме того, едва ли он вернется домой.

– А что будет, когда конституцию примут, а Национальное собрание распустят?

– Вряд ли это случится.

Люсиль наблюдала за ними. Давай же, матушка, ближе. Повали его на ковер, и дело с концом. Ее благодушие испарилось. Она больше не желала находиться в одной комнате с этими людьми, занятыми пустой болтовней. Люсиль огляделась в поисках тихого уголка. Фрерон последовал за ней.

Люсиль села, вымученно улыбнулась. Фрерон по-хозяйски положил руку на спинку ее кресла и завел какой-то незначащий разговор, глядя мимо Люсиль, однако время от времени косясь вниз. Наконец он вкрадчиво промолвил:

– Все еще девственница, Люсиль?

Кровь бросилась ей в лицо. Она опустила голову. Гордая юная дева.

– Безусловно, – сказала она.

– Как это непохоже на Камиля.

– Он бережет меня до свадьбы.

– Что ж, похвально. Полагаю, у него есть… отдушина?

– Я не желаю об этом слушать.

– И впрямь лучше вам ничего не знать. Однако вы уже взрослая девочка. Вам не наскучили радости затянувшегося девичества?

– И что мне делать, Кролик? Что вы предлагаете?

– О, мне известно, что вы с ним видитесь. Скорее всего, у Дантонов. Они с Габриэль не слишком разборчивы в вопросах морали.

Пытаясь сохранить на лице безразличное выражение, Люсиль бросила на него косой взгляд. Она не стала бы поддерживать подобный разговор, но это было таким болезненным облегчением – открыто говорить о своих чувствах с кем угодно, пусть даже с врагом. Но почему он клевещет на Габриэль? У Кролика язык без костей. Фрерон осознал, что зашел слишком далеко – Люсиль увидела это по его лицу. Просто вообрази, подумала она. «Габриэль, мы не могли бы заскочить к вам завтра утром и воспользоваться вашей кроватью?» Да Габриэль скорее умрет.

При мысли о кровати Дантона она испытала странные чувства. Неописуемые чувства. Внезапно ей пришло в голову, что, когда настанет тот самый день, Камиль не сделает ей больно, а Дантон сделал бы. Сердце Люсиль подпрыгнуло, она снова вспыхнула, ярче прежнего. Она не знала, откуда взялись эти мысли, она их не хотела, не желала их знать.

– Вас что-то расстроило? – спросил Фрерон.

– Вам должно быть стыдно, – выпалила Люсиль.

И все же она не могла стереть из памяти эту картину: его воинственная энергия, большие грубые руки, его тяжесть. Женщина должна благодарить Бога за слабое воображение, подумала Люсиль.

Газета выходила под разными названиями. Началось с «Курьера Брабанта» – на границе тоже вспыхнула революция, и Камиль полагал, что она заслуживает упоминания. Затем были «Революции Франции и Брабанта», затем просто «Революции Франции». Так же поступал Марат, меняя названия под влиянием разных сомнительных причин. Сначала его газета звалась «Парижским публицистом», теперь – «Другом народа». В «Революциях» это название считали смехотворным – словно снадобье от гонореи.

Сегодня газеты издают все, кому не лень, даже те, кто не умеет читать и, как говорит Камиль, не умеет думать. «Революции» выделяются на общем фоне, они порождают всплеск, однако издание газеты – всегда рутина. Если сотрудников не хватает и они не слишком дисциплинированны, Камиль способен в одиночку подготовить целый выпуск. Что значат тридцать две страницы (в одну восьмую листа) для человека, которому так много нужно сказать себе самому?

По понедельникам и вторникам они трудились от зари от зари, делая новый выпуск. К среде большая часть материалов была готова к печати. Также в среду приносили повестки по искам, поданным из-за публикаций прошлой субботы, хотя некоторые обиженные вытаскивали своих адвокатов из-за города утром в воскресенье, чтобы повестки вручили уже во вторник. Вызовы на дуэли приходили время от времени в разные дни недели.

Четверг был днем печати. Они вносили последнюю правку, затем слуга мчался к издателю мсье Лаффре на набережную Августинцев. К обеду Лаффре и наборщик мсье Гарнери рвали на себе волосы. Вы хотите, чтобы печатные станки конфисковали, а нас бросили в темницу? Сядьте и выпейте чего-нибудь, говорил им Камиль. Он редко соглашался вносить изменения, почти никогда. Впрочем, даже они понимали, что чем выше риск, тем больше экземпляров они продадут.

В редакцию мог заглянуть Рене Эбер: розовощекий, нелюбезный. Он зло шутил о похождениях Камиля, и все его фразы были с двойным дном. Камиль поведал его историю своим помощникам: некогда Эбер был театральным кассиром, но его выгнали за мелкое воровство.

– Зачем с таким водиться? – спрашивали они. – Когда он явится в следующий раз, давайте его выставим?

Устав от сидячей работы, помощники рвались в бой.

– Нет-нет, не трогайте его, – говорил Камиль. – Он всегда был неприятным малым. Такая натура.

– Я хочу издавать собственную газету, – заявил Эбер. – Но она будет отличаться от вашей.

В тот день в редакцию заглянул Бриссо, он сидел на столе, заметно подергиваясь.

– Это несложно, – заметил Бриссо. – Газета Камиля пользуется постоянным успехом.

Бриссо и Эбер друг друга недолюбливали.

– Вы с Камилем пишете для образованных, – сказал Эбер. – Как и Марат. Я не собираюсь следовать по вашим стопам.

– Вы решили издавать газету для неграмотных? – мягко спросил Камиль. – Желаю успеха.

– Я буду писать для людей с улицы. На их языке.

– Тогда вам придется изъясняться одними непристойностями, – фыркнул Бриссо.

– Почему бы нет, – сказал Эбер, выходя из редакции.

Бриссо был редактором «Французского патриота» (скучной ежедневной газеты, ин-кварто). Он также щедрее и старательнее всех писал в чужие издания. Почти каждое утро Бриссо, не переставая подергиваться, появлялся в редакции, а его худощавое лицо сияло, когда он делился своей последней превосходной идеей. Я всю жизнь пресмыкался перед издателями, мог бы сказать Бриссо. Он мог бы поведать, как его обманывали, как похищали рукописи. Казалось, он не видел ничего общего между прошлым печальным опытом и тем, чем занимался сейчас, в половине двенадцатого дня, в кабинете другого издателя, вертя в руках пыльную квакерскую шляпу и изливая душу.

– Моя семья – вы меня понимаете, Камиль? – была очень бедной и необразованной. Меня хотели отдать в монахи, им казалось, это самая благополучная и сытая жизнь. Я утратил веру, и в конце концов мне пришлось в этом сознаться. Разумеется, родители меня не поняли. Где им было понять? Мы говорили на разных языках. Как если бы они были шведами, а я итальянцем – так далек я был от моей семьи. Потом они сказали: может быть, станешь адвокатом? Как-то я шел по улице, и кто-то из соседей сказал: «Смотрите, это мсье Жанвье возвращается домой из суда». И показал на адвоката, болвана с брюшком, который семенил с папкой под мышкой. Сосед сказал: «Если будете много работать, станете как он». У меня сердце упало. Это всего лишь фигура речи, но, клянусь, оно сжалось и рухнуло прямо в желудок. Я подумал тогда, что готов терпеть любые невзгоды – пусть хоть упрячут меня в тюрьму, – но я не желаю быть таким, как Жанвье. Сейчас он уже не выглядит таким болваном, у него появились деньги, его уважают, он не притесняет бедняков и совсем недавно женился во второй раз на очень милой молодой женщине… но почему меня не вдохновляет его пример? Я мог бы сказать: все вокруг так живут, в этом нет ничего зазорного, но стабильный доход и обеспеченная жизнь – это еще не все, не правда ли?

Один из временных помощников Камиля просунул голову в дверь:

– Камиль, к вам женщина. Проходила мимо, заглянула случайно.

В комнату вплыла Теруань. На ней было белое платье, подпоясанное трехцветным кушаком. На худые плечи был накинут расстегнутый мундир национального гвардейца. Растрепанные каштановые кудри водопадом спадали с плеч, уложенные дорогим куафером, умеющим создавать впечатление, будто волос никогда не касалась рука куафера.

– Привет, как дела?

Ее манеры никак не сочетались с демократическим приветствием – Теруань излучала энергию и почти сексуальное возбуждение.

Бриссо спрыгнул со стола, деликатно снял мундир с ее плеч, аккуратно сложил и повесил на спинку стула. Без мундира она стала – кем? Миловидной молодой женщиной в белом платье. Теруань рассердилась. Карман мундира что-то оттягивало.

– Вы носите с собой оружие? – удивился Бриссо.

– Я раздобыла пистолет, когда мы захватили Дом инвалидов, вы же помните, Камиль? – Она прошелестела по комнате. – В последние недели вас почти не видно на улицах.

– Фигурой не вышел, – пробормотал Камиль. – В отличие от вас.

Теруань взяла его руку и перевернула ладонью вверх. На ней еще виднелся порез не толще волоса, который он получил тринадцатого июля. Теруань задумчиво водила пальцем по шраму. У Бриссо медленно опустилась челюсть.

– Я мешаю?

– Ни в коей мере.

Меньше всего Камилю хотелось, чтобы до ушей Люсиль дошли слухи о Теруань. Насколько он знал, Анна вела жизнь чистую и непорочную, но странное дело – казалось, она нарочно создает прямо противоположное впечатление. Будь там что-то нечисто, скандальные роялистские листки не замедлили бы ее разоблачить; для них Теруань была даром Божьим.

– Могу я что-нибудь написать для вашей газеты, любовь моя?

– Можете попытаться. Наши требования весьма высоки.

– Вы меня отвергнете?

– Боюсь, что так. Видите ли, конкуренция велика.

– Главное, чтобы мы не отступали от своих позиций. – Она подхватила мундир с кресла, куда его положил Бриссо, и – вероятно, из ложно понимаемого милосердия – чмокнула его в запавшую щеку.

После ее ухода в комнате остался запах: женский пот, лавандовая вода.

– Калонн, – промолвил Бриссо. – Он пользуется лавандовой водой. Помните?

– Я никогда не вращался в таких кругах.

– Да, Калонн.

Бриссо было лучше знать. На самом деле он знал все на свете. Бриссо верил в людское братство. Верил, что все просвещенные европейцы должны объединиться, чтобы обсудить справедливое правление, а также процветание науки и искусств. Он знал Иеремию Бентама и Джозефа Пристли. Он возглавлял общество, выступающее за отмену рабства, писал на темы правоведения, английского парламентаризма и посланий апостола Павла. До того как поселиться в нынешних обшарпанных комнатах на улице Гретри, он жил в Швейцарии, Соединенных Штатах, в камере Бастилии и в квартире на Бромптон-роуд в Лондоне. Он утверждал, что дружит с Томом Пейном, а Джордж Вашингтон нередко обращался к нему за советом. Бриссо был оптимистом. Он верил, что здравый смысл и любовь к свободе восторжествуют. С Камилем он был добр, любезен и относился к нему слегка покровительственно. Бриссо любил рассуждать о минувших временах и поздравлять себя с тем, что лучшее впереди.

Визит Теруань – в особенности поцелуй – заставил его разразиться обычными сетованиями на тему: за что нам это все и разве жизнь не странная штука?

– Я пережил тяжелые времена, – промолвил Бриссо. – Мой отец умер, а мать вскоре после этого впала в тяжелое безумие.

Камиль уронил голову на стол и рассмеялся. Он смеялся так долго, что все испугались, как бы ему не стало плохо.

По пятницам в редакцию обычно заглядывал Фрерон. Камиль уходил обедать и отсутствовал несколько часов. После его возвращения они обсуждали судебные повестки и решали, стоит ли извиняться. Поскольку Камиль был нетрезв, они никогда не извинялись. Сотрудники «Революций» не знали покоя и отдыха. Им приходилось вскакивать ни свет ни заря, если в голову приходила очередная гениальная идея, их оплевывали на улицах. Каждую неделю после того, как номер был набран, Камиль говорил, это последний и больше никогда. Но к следующей субботе номер снова бывал сверстан, ибо Камилю была невыносима мысль, что враги подумают, будто запугали его своими угрозами, оскорблениями и вызовами, своими деньгами, рапирами и связями при дворе. Когда приходило время писать, он просто брал в руку перо, не задумываясь о последствиях – думал только о стиле. Неужели меня когда-то волновали утехи плоти, думал Камиль, в этом дышащем мире нет большего наслаждения, чем точка с запятой в нужном месте. Когда под рукой перо и бумага, бесполезно взывать к его лучшим чувствам, говорить ему, что он губит репутации и разрушает жизни. Сладкий яд растекался по его жилам мягче, чем лучший коньяк, кружа голову. И подобно тем, кто жаждет опиума, он жаждал упражняться в искусстве насмешки, оскорбления и площадной брани. Лауданум успокаивает, но от хорошей передовицы перехватывает горло и останавливается сердце. Когда вы пишете, вы словно несетесь вниз с горы и не можете остановиться, даже если захотите.

Еще несколько низких интриг, чтобы достойно завершить annus mirabilis[16]. Лафайет сообщает герцогу Филиппу, что ищет доказательства его участия в октябрьских волнениях и, если найдет, герцога ждет судебное преследование. Генерал хочет, чтобы Филипп убрался из страны. Мирабо, которому герцог нужен для его махинаций, хочет, чтобы тот остался в Париже.

– Скажите, кто вас преследует, – умоляет Мирабо; можно подумать, он не догадывается.

Герцог озадачен. По его подсчетам, он уже давно должен быть королем, но этого до сих пор не случилось.

– Вы забросили свои обязанности, – упрекает он де Силлери, – и другие люди перехватили инициативу.

Шарль-Алексис полон сочувствия.

– Превратности плавания в открытом море?

– Прекратите, – говорит герцог, – сегодня утром я не в настроении выслушивать ваши морские метафоры.

Герцог напуган – он боится Мирабо, боится Лафайета, последнего немного больше. Он боится даже депутата Робеспьера, который заседает в Национальном собрании, выступая против всех и вся, никогда не повышая голоса, никогда не выходя из себя, его мягкие глаза за стеклами очков кажутся непроницаемыми.

После октябрьских событий Мирабо замышляет план бегства для королевской семьи – приходится говорить уже о бегстве. Королева его ненавидит, но граф пытается манипулировать событиями, чтобы двор считал его незаменимым. Он ненавидит Лафайета, но с графом всегда можно договориться о цене. Генерал имеет доступ к деньгам тайной службы, а это немаловажно, если вам приходится давать обеды, содержать секретарей, оказывать помощь бедным молодым людям, которые поставили вам на службу свои таланты.

– Я беру деньги, – говорит граф, – но не продаюсь. Если бы мне доверяли, я бы не юлил.

– Да, господин, – с каменным лицом говорит Тейтш. – На вашем месте я не стал бы распространять эту эпиграмму.

Тем временем Лафайет размышлял.

– Мирабо шарлатан, – говорил он холодно. – Если бы я потрудился вскрыть его махинации, то обрушил бы небо ему на голову. О том, чтобы назначить его министром, не может идти речи. Он продажен до мозга костей. Удивительно, что он до сих пор пользуется популярностью. И она растет, да, растет. Я предложу ему пост, какое-нибудь посольство, чтобы вышвырнуть его из Франции…

Лафайет запустил пальцы в редеющую светлую шевелюру. Большая удача, что однажды на публике Мирабо заявил, что не хотел бы иметь Филиппа даже своим лакеем. Потому что, если бы они сговорились… нет, даже думать о таком не хочу. Герцог Орлеанский должен покинуть Францию, от Мирабо придется откупиться, короля будут охранять денно и нощно шестеро гвардейцев, равно как и королеву. Вечером я ужинаю с Мирабо и предложу ему… Он погрузился в молчаливые размышления. Не важно, где начинались и заканчивались его мысли, генерал беседовал сам с собой – кому еще он мог довериться? Лафайет поднял глаза и увидел в зеркале красивое тонкое лицо, лысеющий лоб, который памфлетисты кордельеров находили таким смешным, затем со вздохом вышел из пустой комнаты.

Граф де Мирабо – графу де Ламарку:

Вчера поздно вечером я видел Лафайета. Он говорил о должности и деньгах. Я отказался. Я предпочел бы письменное обещание серьезного посольства. Часть денег будет доставлена мне завтра. Лафайет очень тревожится насчет герцога Орлеанского… Если тысяча луидоров кажется вам нескромной суммой, не просите ее, но это именно та сумма, в которой я остро нуждаюсь…

Герцог Орлеанский отправился в Лондон, прихватив с собой угрюмое выражение лица и Лакло. Официально его отъезд носил название дипломатической миссии. Камиль был с Мирабо, когда пришли дурные вести. Граф потел и мерил комнату шагами, рассказывал Камиль.

Еще одно разочарование для Мирабо: в начале ноября Национальное собрание приняло решение отстранить от должности не только министров, но и депутатов.

– Они решили подвергнуть меня остракизму! – взвыл Мирабо. – Это происки Лафайета.

– Когда вы впадаете в такую ярость, – сказал раб Клавьер, – мы опасаемся за ваше здоровье.

– Правильно, презирайте, смейтесь, предавайте меня! – вопил граф. – Искатели теплых местечек! Вот она, ваша хваленая дружба! Льстивые свиньи.

– Это решение направлено против вас, в этом нет никаких сомнений.

– Я уничтожу этого ублюдка. Кем он себя возомнил? Кромвелем?

Третье декабря 1789 года: мэтр Жорж-Жак Дантон выплатил мэтру Юэ де Пези и мадемуазель Франсуазе Дюоттуар двенадцать тысяч ливров плюс полторы тысячи ливров процентов.

Он подумал, расскажу тестю, у него камень упадет с души.

– Но до конца срока осталось шестнадцать месяцев! – воскликнул Шарпантье. Он прикинул цифры в голове, подсчитал доходы и расходы. Затем улыбнулся, сглотнул. – Теперь у вас появится уверенность в завтрашнем дне.

Про себя Шарпантье подумал: нет, это невозможно. Бога ради, что затевает Жорж-Жак?

Глава 2

Свобода, веселье, королевская демократия

(1790)

«Наши характеры определяют нашу судьбу, – говорит Фелисите де Жанлис. – У обычных людей не бывает судьбы, они вверяются случаю. Красивая умная женщина должна вести жизнь, наполненную удивительными событиями».

На дворе тысяча семьсот девяностый год. В жизни Габриэль происходят события, некоторые из них заслуживают особого упоминания.

В мае этого года я подарила мужу сына. Мы назвали его Антуаном. Малыш кажется крепким, но таким был и мой первый ребенок. Мы никогда о нем не говорим. Впрочем, иногда я вижу, как Жорж о нем думает и слезы наворачиваются ему на глаза.

Расскажу, что случилось за это время в большом мире. В январе моего мужа выбрали в Коммуну вместе с Лежандром, нашим мясником. Я не стала ему говорить – я больше не высказываю вслух своих мыслей, – но я удивилась, что Жорж выдвинул свою кандидатуру, потому что он ругает Коммуну не переставая, и больше всех мэра Байи.

Перед тем как он приступил к исполнению должности, случилась история с доктором Маратом. Марат так часто оскорблял власти, что выписали ордер на его арест. Он жил в нашем округе, в Отель-де-ла-Фотриер. Арестовать его послали четверых, но Марата предупредила какая-то женщина, и он бежал.

Я не понимала, почему Жорж должен принимать его заботы близко к сердцу. Обычно, когда он приносит домой сочинения Марата, то посередине чтения вскрикивает: «Мерзавец, мерзавец, мерзавец!» – швыряет бумаги на пол или, если стоит рядом с камином, бросает в огонь. Однако Жорж утверждает, что это вопрос принципа. Он заявил на собрании округа, что в нашем районе никого не арестуют без его согласия. «Здесь действуют мои ордера», – сказал он.

Доктор Марат пустился в бега. Я думала, что газета временно перестанет выходить и мы получим передышку, но Камиль сказал: «Мы должны друг друга поддерживать, думаю, что сумею выпустить в срок следующий номер». В следующем номере чиновникам мэрии досталось еще сильнее.

Двадцать первого января к нам явился мсье Виллет, батальонный командир. Он сказал, что ему срочно нужен Жорж. Когда муж вышел из кабинета, Виллет помахал бумагой и сказал: «Ордер от Лафайета. Я должен срочно арестовать Марата. Что мне делать?»

Жорж ответил: «Окружите Отель-де-ла-Фотриер».

А затем явился полицейский чиновник с предписанием – а с ним тысяча человек.

Жорж был в ярости. Он заявил, что это иностранное вторжение. Весь округ взбунтовался. Жорж нашел командира, отвел в сторонку и сказал: «Какого черта тут делают эти войска? Я ударю в набат, выведу на улицы Сент-Антуанское предместье. Чтобы собрать двадцать тысяч вооруженных мужчин, мне достаточно сделать так». И прищелкнул пальцем у него перед носом.

– Высуньтесь из окна, – сказал Марат. – Может быть, удастся услышать, что говорит Дантон. Я бы сам высунулся, но боюсь, кто-нибудь отстрелит мне голову.

– Он спрашивает, где этот чертов батальонный командир.

– Я написал Мирабо и Барнаву. – Марат усталыми глазами смотрел на Камиля. – Решил, они должны знать.

– Подозреваю, что они не ответили.

– Да. – Он задумался. – Я отвергаю умеренность.

– Это умеренность вас отвергает.

– Вы правы.

– Дантон рискует ради вас собственной шеей.

– Что за вульгарное выражение, – сказал Марат.

– Сам не знаю, где я его подхватил.

– Почему никогда не пытались арестовать вас? Я в бегах с октября. – Марат бродил по комнате, что-то бормоча про себя и время от времени почесываясь. – Возможно, эта интрига – дело рук Дантона. У нас мало достойных людей. Можно взорвать Школу верховой езды, никто не заплачет. Среди депутатов лишь от полудюжины есть хоть какая-то польза. Бюзо мыслит в правильном направлении, но, черт подери, нельзя быть таким благородным. Петион дурак. Я возлагаю надежды на Робеспьера.

– Я тоже. Однако, если не ошибаюсь, ни одно его предложение не прошло. Если он поддерживает какое-нибудь предложение, большинство депутатов голосует против.

– Он настойчив, – резко бросил Марат, – а Школа верховой езды еще не вся Франция. Что до вас, то сердце у вас на месте, но вы безумны. Я отдаю должное Дантону. Он способен на большие свершения. Хотел бы я дожить, – Марат поправил грязный шейный платок, – до суда над королем, королевой, министрами, Байи, Лафайетом и Школой верховой езды – и увидеть страну, которой будут править Дантон и Робеспьер. А я буду за ними присматривать. – Он улыбнулся. – Должна же у человека быть мечта.

Габриэль: это продолжалось весь день, наши люди окружили здание, доктор Марат был внутри, а войска, которые прислал Лафайет, за кордоном. Жорж зашел домой, проведать нас. Он выглядел спокойным, но всякий раз, выходя на улицу, кипел гневом. Он выступил перед солдатами с речью: «Если хотите, можете стоять тут хоть до утра, но, черт подери, ничего у вас не выйдет».

В тот день было много бранных слов.

К обеду наши люди вступили в переговоры с солдатами. Там были и регулярные войска, и добровольцы, и наши говорили, они такие же, как мы, только из других округов, они не поднимут на нас оружие. А Камиль расхаживал вокруг и уверял всех, что Марата, Друга народа, не арестуют.

Затем Жорж отправился в Национальное собрание. Депутаты не позволили ему выступить с трибуны и проголосовали за то, чтобы кордельеры уважали закон. Выходишь замуж за адвоката – и однажды обнаруживаешь, что живешь на поле битвы.

– А вот и одежда, доктор Марат, – сказал Франсуа Робер. – Мсье Дантон надеется, она будет вам впору.

– Не знаю, – сказал Марат. – Я надеялся сбежать на воздушном шаре. Я давно мечтаю подняться в воздух на воздушном шаре.

– Мы не смогли достать шар. Времени было мало.

– Держу пари, вы даже не пытались, – сказал Марат.

После того как он помылся, побрился, облачился в сюртук и причесался, Франсуа Робер заметил:

– Глазам своим не верю.

– Когда я был вхож в высшее общество, я хорошо одевался, – сказал Марат.

– И что случилось?

Марат просиял:

– Я стал Другом народа.

– Но что мешает вам одеваться прилично? Вы же считаете депутата Робеспьера патриотом? А он всегда одет с иголочки.

– Возможно, это говорит о легкомыслии мсье Робеспьера, – сухо заметил Марат. – У меня нет времени на излишества. Я думаю о революции круглые сутки. И если хотите преуспеть, советую вести себя так же. Что ж, – промолвил он, – я собираюсь выйти на улицу, миновать кордоны и войска Лафайета. Я намерен улыбаться, что мне не очень свойственно, и с бодрым видом размахивать изящной тростью, которую мсье Дантон так предусмотрительно мне одолжил. Ну разве не сказка? А потом отплыву в Англию, пока не уляжется шум. Уверен, после моего отъезда вы все вздохнете спокойно.

Габриэль: когда в дверь постучали, я испугалась, но это оказалась малышка Луиза с верхнего этажа.

– Я иду на улицу, мадам Дантон.

– Ох, не стоит, Луиза.

– Я не боюсь. Все кончилось. Солдаты разошлись. Лафайет не выдержал характер. А еще, мадам Дантон, я открою вам секрет, который мне поведал мсье Демулен и велел рассказать вам. Марата здесь больше нет. Он ушел час назад, переодетый человеческим существом.

Спустя несколько минут вернулся Жорж. В тот вечер мы устроили званый ужин.

На следующий день мой муж занял скамью в мэрии. И снова вышла ссора. Кое-кто пытался его остановить, заявив, что он не имеет права быть членом Коммуны, поскольку не уважает закон и порядок. Говорили, что в своем округе он ведет себя как царек. Утверждали, что у англичан он берет деньги на революцию, а у двора – на то, чтобы ей вредить. А однажды пришел депутат Робеспьер, и они обсуждали тех, кто клевещет на Жоржа. Депутат Робеспьер сказал Жоржу, что он не одинок. Он принес письмо из Арраса, от своего брата Огюстена, и дал прочесть. В Аррасе уверены, будто депутат Робеспьер безбожник, который хочет убить короля, – что совершенно не соответствует истине, я никогда не встречала более кроткого человека. Я ему сочувствую. В «роялистских газетенках», как называет их Жорж, напечатали, что он якобы потомок Дамьена – человека, который пытался убить старого короля. Нарочно напечатали его фамилию с ошибкой, чтобы сильнее унизить. Когда его переизбрали председателем якобинского клуба, Лафайет в знак протеста вышел.

Когда родился Антуан, мать Жоржа приехала к нам погостить. Отчим Жоржа должен был сопровождать ее, но не смог, потому что слишком занят изобретением прядильного станка. По крайней мере, так говорят, но я уверена, что бедняга был рад провести какое-то время в блаженном одиночестве. Не могу вспоминать о ее визите без ужаса. Мне неприятно об этом говорить, но я в жизни не встречала женщины с таким дурным характером.

Первое, что она заявила: «Париж – грязная дыра, как вам пришло в голову здесь рожать? Неудивительно, что вы потеряли своего первенца. Советую вам отправить второго в Аррас, как только отнимете от груди».

Я подумала, прекрасная идея, и пусть его там затопчет бык, оставив ему шрамы на всю жизнь.

Оглядев стены, она заметила: «Эти обои явно обошлись в кругленькую сумму».

За столом она раскритиковала овощи и спросила, сколько я плачу кухарке. «Какое расточительство! – сказала она. – Откуда такие деньги?» Я попыталась объяснить, что Жорж очень много работает, но она фыркнула и заявила, что ей прекрасно известно, сколько зарабатывают адвокаты в его возрасте, и этого явно недостаточно, чтобы жить во дворце и содержать жену в роскоши.

Так вот что она обо мне думает.

Мы отправились за покупками, но местные цены казались ей оскорбительными. Ей пришлось признать, что мясо мы берем хорошее, но она назвала Лежандра грубияном и сказала, что не для того растила Жоржа, отдавая ему всю душу, чтобы он якшался с мясниками. Она изумила меня – сегодня Лежандр и близко не подойдет к окровавленным сверткам с говяжьими отрубами. Вы никогда не увидите его в мясницком фартуке. Он носит черный адвокатский сюртук и заседает вместе с Жоржем в мэрии.

Если утром мадам Рекорден скажет: «Нет, сегодня я не намерена выходить из дома», то вечером непременно воскликнет: «Проделать такой долгий пусть, чтобы торчать весь день в четырех стенах!»

Видя, как старательно мадам изображает даму высшего света, я решила нанести визит Луизе Робер, ведь она сама из знатной семьи. Луиза была на высоте. Ни словом не обмолвилась о республике, Лафайете или мэре Байи. Вместо этого показала мадам свою лавку, рассказала, откуда происходят специи, как выращиваются, заготавливаются и для чего предназначены, а также предложила набрать сверток всяких разностей, чтобы отвезти домой гостинцы. Но не прошло и десяти минут, а ее светлость уже метала громы и молнии, и мне пришлось извиниться перед Луизой и выбежать из лавки вслед за ней. На улице мадам заявила: «Женщине должно быть стыдно связывать судьбу с мужчиной, который стоит ниже ее! Это признак неразборчивости. И я не удивлюсь, если официально они не женаты».

Жорж сказал: «Приезд моей матери не повод отказываться от визитов друзей. Пригласи кого-нибудь на ужин. Кого-нибудь, кто ей понравится. Как насчет Жели? И малютки Луизы?»

Я понимала, что с его стороны это жертва – он не слишком жалует мадам Жели, и действительно, на лице мужа отражались сомнения.

Мне пришлось сказать: «Они уже знакомы. Твоя мать сочла ее нелепой, жеманной и одетой не по возрасту. А Луизу назвала переростком и заявила, что по ней плачет розга».

«Тьфу ты пропасть! – воскликнул Жорж, что для него достаточно мягко. – Неужели среди наших знакомых нет никого приличного?»

Я послала записку Аннетте Дюплесси, умоляя отпустить Люсиль к нам на ужин. У нас гостит мать Жоржа, это совершенно прилично, Люсиль ни на минуту не останется без присмотра, и так далее и тому подобное. И Люсиль отпустили. На ней было белое платье с синими лентами, и она вела себя как ангел, с умненьким видом расспрашивая мадам о жизни в Шампани. Камиль был очень вежлив – как всегда, сказать по правде, – грубым он бывает только в своей газете. Разумеется, я спрятала последние номера. Еще я пригласила Фабра, он очень искусный собеседник, и, нужно признать, с мадам он старался. Однако она его третировала; в конце концов он сдался и принялся разглядывать ее в лорнет, что я категорически запретила ему делать.

Мадам вышла, когда гости пили кофе, и я обнаружила ее в нашей спальне, где она водила пальцем под окном в поисках пыли. Я вежливо спросила: «Что-то не так?» На это она ответила самым кислым тоном, который только можно вообразить: «С тобой определенно что-то не так, если ты не приглядываешь за этой девчонкой и своим мужем».

Я даже не сразу поняла, что она имела в виду.

«И это еще не все, – продолжила мадам. – Ты бы приглядела еще за этим юнцом. Они с девчонкой хотят пожениться? Неудивительно, два сапога пара».

Однажды нам достались билеты на галерею Школы верховой езды, но дебаты были очень скучными. Жорж сказал, в любой момент они будут обсуждать передачу церковных земель народу, и если его мать это услышит, то устроит беспорядки и нас выставят вон. Так и вышло. Мадам обозвала депутатов злодеями и неблагодарными людьми и сказала, что их затея добром не кончится. Заметив нас, мсье Робеспьер подошел и был с ней весьма любезен. Он показал ей важных персон, включая Мирабо. Мадам заявила: «Когда этот человек умрет, то попадет прямиком в ад».

Мсье Робеспьер покосился на меня, улыбнулся и сказал ей: «Вы – молодая дама мне по душе». И до конца дня она ходила довольная.

Все лето над нами нависали последствия того случая с доктором Маратом. Мы знали, что ордер на арест Жоржа выписан и пылится в Отель-де-Виль. И каждое утро я задавала себе вопрос: что, если именно сегодня с него решат сдуть пыль? Мы договорились, что, если Жоржа арестуют, я соберу вещи и отправлюсь к матери, оставив ключи и все остальное Фабру. Не знаю, почему именно Фабру – возможно, потому что он всегда под рукой.

С самого приезда Жорж почти не занимался практикой. Полагаю, в его отсутствие Жюль Паре хорошо справляется, потому что денег меньше не стало.

В начале года случилось нечто, показавшее, по словам Жоржа, насколько власти его боятся. Наш округ, как и все остальные, упразднили, а город разделили на секции для голосования. Отныне граждане могли собираться в своем округе только для выборов. Нашему батальону уже запретили именоваться кордельерами – сказали, мы теперь просто батальон номер три.

Жорж заявил, что этим кордельеров не сломить. Он предложил создать клуб, как у якобинцев, только лучше. В клубе могут состоять горожане независимо от места проживания, чтобы нас не обвинили в нарушении закона. Он именовался «Клубом друзей прав человека», но с самого начала его называли не иначе, чем клуб кордельеров. Первые заседания проходили в бальной зале. Хотели собираться в старом монастыре кордельеров, но мэрия опечатала здание. А однажды – без всяких объяснений – печати сняли, и клуб перебрался на новое место. Луиза Робер сказала, что за это стоит благодарить герцога Орлеанского.

Стать членом якобинского клуба нелегко. Стоимость годовой подписки высока, нужны рекомендации нескольких уважаемых членов клуба, к тому же собрания проводятся крайне формально. Когда Жоржу случилось однажды там выступать, он вернулся домой рассерженным. Сказал, с ним обошлись как с грязью.

В клубе кордельеров может выступить каждый. Там много актеров, адвокатов и торговцев, но встречаются жуткие типы, словно только что из подворотни. Разумеется, я никогда не присутствовала на заседаниях, но я вижу, во что они превратили церковь. Внутри промозгло и голо. Если кто-нибудь выбьет окно, проходят недели, прежде чем его вставят. Мужчины такие странные: дома подавай им уют, а вне дома притворяются, будто им нет до этого дела. Столом председателю служит столярный верстак, который нашли внутри. О чем Жоржу говорить со столяром? Разве только о нынешних беспорядках. Трибуну сколотили из четырех грубых балок с доской посередине, а на стену прибили кусок ситца с лозунгом, намалеванным красной краской: «Свобода, Равенство, Братство».

После незабываемого визита матери Жоржа я очень расстроилась, когда он сказал, что хочет поехать в Аррас. К моему огромному облегчению, остановились мы у его сестры Анны-Мадлен, и нас везде принимали с особым почтением. Мы терялись в догадках. Подруги Анны-Мадлен только что не приседали передо мной в реверансе. Поначалу я решила, что они наслышаны об успехах Жоржа в качестве председателя округа, пока не поняла, что они не читают парижских газет и понятия не имеют, что происходит в столице. Мне задавали странные вопросы: какой цвет предпочитает королева? Что ей подают на обед? И однажды до меня дошло: «Жорж, – сказала я, – они решили, что если ты называешься королевским советником, то каждый день даешь советы королю».

Некоторое время он взирал на меня с изумлением, потом расхохотался. «Неужели? Храни их Господь. А мне приходится жить в Париже среди циников и умников! Дай мне четыре-пять лет, я вернусь сюда и стану возделывать землю. Мы навсегда покинем Париж. Тебе бы этого хотелось?»

Я не знала, что ответить. С одной стороны, хорошо жить там, где нет газет и грубых торговок рыбой, нет преступлений и дефицита. Затем я вспомнила о ежедневных визитах мадам Рекорден. Подозревая, что это не более чем причуда Жоржа, я промолчала. Неужели он готов отказаться от клуба кордельеров? От революции? Я видела, что его все больше охватывало беспокойство, и однажды вечером он сказал: «Завтра мы возвращаемся домой».

С самого приезда он проводил много времени с отчимом, осматривал имущество, обсуждал с местным нотариусом покупку земли. Мадам Рекорден спросила: «Все хорошо, сынок?» Жорж только улыбнулся в ответ.

Думаю, это лето навсегда останется в моей памяти. Мне было неспокойно, потому что в глубине души я уверена: при любых обстоятельствах мы должны хранить верность королю, королеве и Церкви. Однако, если некоторые добьются своего, скоро Школа верховой езды станет важнее короля, а церковь превратится в обычное министерство. Я считаю, что наш долг – подчиняться власти. Жорж часто над этим потешается. Такова его природа. Паре говорил мне, что во время учебы его называли «Грозой начальства». Но человек должен преодолевать худшие проявления своей природы, а впрочем, куда это меня занесло? – прежде всего мой долг подчиняться мужу, если он не побуждает меня грешить. Грех ли кухарке готовить ужин для людей, которые хотят отослать королеву обратно в Австрию? Когда я обратилась к духовнику, он велел мне сохранять покорность и пытаться вернуть заблудшего мужа в лоно католической церкви. Это не помогло. Поэтому внешне я разделяю все убеждения Жоржа, но внутри оставляю себе право для сомнений – и каждый день молюсь, чтобы Жорж их развеял.

И все же, кажется, дела наши идут неплохо. Нам всегда есть что праздновать. К годовщине взятия Бастилии все города Франции прислали в Париж делегации. На Марсовом поле соорудили громадный амфитеатр, а посередине воздвигли алтарь, который назвали Алтарем Отечества. Король принес на нем клятву хранить конституцию, а епископ Отена отслужил торжественную мессу (какая жалость, что он атеист). Мы туда не пошли – Жорж сказал, что не хочет смотреть, как люди будут лизать сапоги Лафайету. Там, где раньше стояла Бастилия, устроили танцы, а вечером мы праздновали в нашем квартале, ходили по гостям и гуляли до утра. Я немного перебрала, и все надо мной смеялись. Весь день лил дождь, и кто-то сочинил стишок о том, что Господь точно из аристократов. Никогда не забуду нелепые попытки устроить фейерверк под проливным дождем. И того, как Жорж тащил меня домой по влажным и скользким булыжникам мостовой, а над улицами вставало солнце. Наутро я обнаружила, что мои новые атласные туфельки совершенно испорчены водой.

Видели бы вы нас в этом году – вы бы нас не узнали. Самые большие модницы перестали пудрить волосы и вместо того, чтобы подкалывать их наверх, распускают по плечам. Многие господа следуют их примеру, а кружева почти перестали носить. Красить лица – дурной тон. Уж не знаю, как теперь принято при дворе, но из моих приятельниц только Луиза Робер продолжает румянить щеки. Впрочем, ничего не поделаешь, с ее-то цветом лица. Мы шьем платья из самых простых материй, а самые модные цвета – красный, белый и синий. Мадам Жели говорит, новая мода не идет женщинам в возрасте, и моя матушка с ней соглашается. «Но ты смело можешь забыть про кружева и корсеты», – говорит она, однако я с ней не согласна – после рождения Антуана моя фигура уже никогда не будет прежней.

Самым модным украшением сезона считаются камни из стен Бастилии. Из них делают броши или носят на цепочках. Как рассказал мне депутат Петион, Фелисите де Жанлис носит брошку, на которой бриллиантами выложено слово «свобода». Мы забросили наши изысканные веера, их теперь делают из дешевых палочек и гофрированной бумаги, расписывая патриотическими сценами. Мне приходится тщательно выбирать сюжет, чтобы не задеть чувства мужа. Я не могу позволить себе портрет мэра Байи, увенчанного лавровым венком, или Лафайета на белом коне. Мой выбор: герцог Филипп, взятие Бастилии или Камиль, выступающий в Пале-Рояле. Вот только зачем мне его портрет, когда я вижу его воочию чаще, чем мне бы хотелось?

Я вспоминаю Люсиль в нашем доме в день годовщины взятия Бастилии – ее смятые и грязные трехцветные ленты, промокший подол. Муслиновое платье липло к телу, а белья на ней почти не было. Только представьте, что сказала бы мать Жоржа! Я и сама на нее рассердилась – мне пришлось разжечь камин, раздеть ее и завернуть в самое теплое одеяло. К сожалению, в одеяле она выглядела обворожительно. Свернулась, поджав под себя ноги, словно кошка.

«Вы еще так молоды, – сказала ей я. – Странно, что ваша мать выпускает вас на улицу в таком платье».

«Она говорит, я должна учиться на собственных ошибках. – Люсиль выпростала белые руки из-под одеяла. – Дайте мне подержать ребенка».

Я протянула ей крошку Антуана. Некоторое время она ворковала над ним. «Вот уже год, как Камиль стал знаменитостью, – промолвила она уныло, – а про свадьбу ни слова. Я думала, что все устроится, если я понесу, что это ускорит события. Но видите ли, я никак не могу затащить его в постель. Вы не представляете, каким он бывает в припадке добродетели. Куда до него Джону Ноксу».

«Вы плохая девочка», – сказала я больше для проформы. Она мне нравилась, ничего тут не поделаешь. Я не круглая дура и вижу, как на нее смотрит Жорж, но чем он отличается от других мужчин? Теперь Камиль живет прямо за углом, в весьма недурных комнатах, а прислуживает ему некая Жанетта, особа свирепого вида. Понятия не имею, где он ее нашел, но кухарка она отличная и с удовольствием помогает мне, когда мы даем большие приемы. К нам теперь часто заходит Эро де Сешель, и, разумеется, ради него мне приходится расстараться. У него чрезвычайно изысканные манеры – никакого сравнения с приятелями Фабра из актерской братии. Приходят депутаты и журналисты, очень разные люди, но свое мнение о них я обычно держу при себе. Жорж говорит, главное, чтобы человек был патриотом, остальное не важно. Говорить-то он говорит, но я замечаю, что он не жалует Бийо-Варенна. Помните Бийо? Время от времени он работал на Жоржа. После революции Бийо оперился. Кажется, революция обеспечила его постоянной работой.

А в июле к нам на ужин пожаловал некто Колло д’Эрбуа. Надо думать, у этих людей, кроме фамилий, есть имена, но к нему все обращаются Колло. Он похож на Фабра, актер и драматург, когда-то был антрепренером, к тому же они примерно одних лет. Сейчас в театре Господина Принца дают его пьесу «Патриотическая семья». Из тех пьес, что становятся популярными за один вечер, и мы весь ужин тщательно обходили тему, что так и не удосужились ее посмотреть. Пьеса делает большие сборы, но Колло оттого не становится приятным человеком. Он настоял на том, чтобы поведать нам историю своей жизни. По его словам, только в последнее время дела у него наладились, но до сих пор это кажется ему подозрительным. В юности он дивился, почему все подряд так и норовят его провести, пока не понял, что они просто завидуют его таланту. Он думал, ему не везет, а это были происки недалеких людей. (В этом месте Фабр посмотрел на меня и покрутил пальцем у виска.) Любая тема за столом рождала у Колло тяжелые воспоминания, достаточно было малейшего повода, чтобы его охватила ярость и он начинал размахивать руками, словно выступал в Школе верховой езды. Я боялась, что он переколотит мою посуду.

Позднее я сказала Жоржу: «Мне не нравится Колло. Он хуже твоей матери. Уверена, что и пьеса у него дурная».

«Типично женское замечание, – ответил Жорж. – Ничего в нем нет особенного, обычный зануда. А его убеждения… – Он запнулся и улыбнулся. – Я хотел сказать, они правильные, но на самом деле имел в виду, что они совпадают с моими».

На следующий день Камиль сказал: «Этот Колло отвратителен. В жизни не встречал такого омерзительного субъекта. Думаю, и пьеса у него премерзкая».

«Ты прав», – кротко промолвил Жорж.

Ближе к концу года муж выступил в Национальном собрании. Спустя несколько дней министерство ушло в отставку. Говорили, что его сверг Жорж. Моя матушка сказала: ты вышла замуж за влиятельного человека.

Заседание Национального собрания: лорд Морнингтон, сентябрь 1790 года:

Там нет установленного порядка дебатов, кто-то говорит с места, кто-то с пола или стола, кто-то с трибуны или конторки… шум стоит такой, что трудно расслышать слова. У меня на глазах больше сотни депутатов пытались обратиться к собранию одновременно, а еще больше депутатов говорили с мест. Председатель зажал уши руками и заорал: «К порядку!» – словно звал кучера… затем принялся стучать по столу, по груди… постоянно заламывал руки и совершенно точно чертыхался… галереи выражали свое одобрение или неодобрение стенаниями и хлопками.

Утром я был при дворе в Тюильри, и настроение там самое мрачное… Король держится, но ведет себя гораздо скромнее, чем когда меня ему представляли. Теперь он кланяется любому, чего до революции Бурбоны не считали нужным делать.

Год Люсиль. Я веду два дневника. Один для чистых и возвышенных мыслей, другой для того, что происходит на самом деле.

Я привыкла жить, как Господь, в разных ипостасях, ибо жизнь так скучна. Я воображала себя Марией Стюарт и, сказать честно, по старой памяти воображаю до сих пор. Нелегко избавляться от привычек. Любому в моей жизни предназначена роль – обычно камеристки или кого-нибудь в этом роде, – и я очень сержусь, когда люди не справляются со своими ролями. Если мне надоедает роль Марии С., я играю в Юлию из «Новой Элоизы». В эти дни я думаю о своих отношениях с Максимилианом Робеспьером. Я живу в его любимом романе.

Чтобы смягчать суровость жизни, приходится привносить в нее немного фантазии. Год начался с того, что на Камиля подал в суд за клевету мсье Сансон, палач. Странно, что палач обращается к закону, как обычный человек, трудно представить, что у палачей бывают враги.

К счастью, закон медлителен, его процедуры громоздки, и когда штраф присудят, герцог просто его оплатит. Нет, я боюсь не судов. Каждое утро я просыпаюсь и спрашиваю себя: жив ли он?

На Камиля нападали на улице, ему угрожали в Национальном собрании. Его вызывали на дуэли, хотя патриоты решили между собой, что не станут принимать вызовы. По городу бродят безумцы, которые хвастают, что поджидают Камиля, дабы вонзить в него кинжал. Ему пишут письма – такие отвратительные, что сам он их не читает. Порой довольно бросить беглый взгляд, говорит он, чтобы понять, от кого письмо. А иногда хватает почерка. Все письма он складывает в коробку. Другие люди просматривают их на случай, если внутри содержится прямая угроза, что-нибудь вроде: я убью вас там-то и тогда-то.

Отец ведет себя странно. Пару раз в месяц он запрещает мне видеться с Камилем, но каждое утро хватается за газеты: новости, какие новости? Неужели он хочет прочесть, что Камиля нашли за рекой с перерезанным горлом? Вряд ли. Мне кажется, не будь Камиля, отцу было бы нечем себя занять. Мать дразнит его, хладнокровно замечая: «Признайся, Клод, он для тебя как сын, которого у тебя никогда не было».

Клод приглашает на ужин молодых людей. Надеется, что кто-нибудь из них мне понравится. Конторские крысы. Придет же такое в голову!

Порой они посвящают мне стихи, свои чиновничьи сонеты. Мы с Адель зачитываем их вслух с приличествующим случаю сентиментальным восторгом. Мы закатываем глаза, бьем себя в грудь и испускаем вздохи. Затем складываем из них дротики и швыряем друг в друга. Как видите, мы бодры и проводим дни, предаваясь нездоровому веселью. Либо так, либо увязнуть в слезах, страхах и дурных предчувствиях. Мы предпочитаем веселиться и отпускать зверские шутки.

Моя мать, напротив, пребывает в тревоге и печали, но я знаю, что в глубине души она страдает меньше, чем я. Возможно, потому что она старше и научилась держать чувства в узде. «Ничего с ним не случится, – говорит мне она. – Как думаешь, почему он вечно разгуливает в компании здоровяков?» Есть пистолеты, есть кинжалы, отвечаю я. «Кинжалы? Думаешь, кто-нибудь достанет его через мсье Дантона? Проткнет такую массу мышц?» Для этого Дантон должен заслонить Камиля собой, говорю я. «Разве Камилю не свойственно возбуждать в других желание отдать за него жизнь? Посмотри на меня. Да на себя посмотри».

Мы ждем скорой помолвки Адель. Макс бывает у нас и расхваливает аббата Терре. Многое из того, что сделал аббат, говорит он, не оценили по достоинству. Клод смирился с мыслью, что Макс прозябает на жалованье депутата и вынужден содержать брата и сестру.

Какой будет жизнь Адель? Робеспьер тоже получает письма, но они не похожи на те, что приходят Камилю. Письма приходят со всего города, это письма простых людей, которые разуверились в местных властях или угодили в неприятности. Они думают, что Макс разрешит все недоразумения. Он встает в пять утра, чтобы ответить всем. Иногда я думаю, что в быту он очень непритязателен. Его потребности в отдыхе и развлечениях ничтожны. А теперь спросите себя: понравится ли это Адель?

Робеспьер. На его попечении не только Париж. Письма приходят со всей страны. Провинциальные города завели свои якобинские клубы, комитет по переписке парижского клуба рассылает им новости и директивы. В ответ приходят послания, авторы которых хвалят и благодарят Робеспьера, выделяя его из прочей парижской братии. Теперь он может похвастаться не только поношениями от роялистов. Внутри тома «Общественного договора» Руссо он хранит письмо от одного молодого пикардийца по имени Антуан Сен-Жюст: «Я узнаю вас, Робеспьер, как узнаю Господа, по делам вашим». Когда он страдает, а он страдает все сильнее от пугающего стеснения в груди и одышки, когда глаза устают от печатного текста, он вспоминает письмо, и оно побуждает слабую плоть трудиться.

Каждый день Робеспьер на заседании Национального собрания, каждый вечер – в якобинском клубе. Иногда он бывает у Дюплесси, порой обедает с Петионом, за обедом не переставая обсуждать дела. В театр наведывается пару раз за сезон, не выражая ни радости, ни сожаления о потерянном времени. Люди поджидают его рядом со Школой верховой езды, клубом или его жилищем.

К вечеру он падает с ног и засыпает, стоит голове коснуться подушки. Снов не видит, просто проваливается во тьму, словно в колодец. Он чувствует, мир ночи реален, свет и воздух утра населен тенями и призраками. Чтобы побороть их, он встает до рассвета.

Уильям Огастес Майлз, анализируя ситуацию для правительства его (британского) величества:

Этот человек, о котором в Национальном собрании невысокого мнения… скоро себя покажет. Он решителен, строгих принципов, скромен, воспитан, одевается сдержанно, определенно не берет взяток, презирает богатство и совершенно лишен легкости и непостоянства, свойственного французам. Ничего из того, что мог бы дать ему король… не заставит его отказаться от своих целей. Я внимательно наблюдаю за ним каждый вечер. Он безусловно заслуживает внимания и с каждым часом набирает вес, однако, как ни странно, Национальное собрание его не ценит, считая пустым местом. Когда я сказал, что скоро он получит власть и будет править миллионами, меня подняли на смех.

В начале года Люсиль познакомили с Мирабо. Ей никогда не забыть этого человека, который с гордым видом стоял на дорогом персидском ковре посреди чудовищно безвкусной комнаты. Узкогубый, покрытый шрамами, массивный. Он пристально всматривался в Люсиль.

– Кажется, ваш отец государственный служащий, – промолвил граф. – Затем приблизил лицо и одарил ее плотоядным взглядом: – Вы пришли оба?

Казалось, Мирабо обладал способностью присваивать себе весь воздух в комнате. Хуже того, он присвоил способность Камиля связно соображать. Удивительно, что Камиль мог так обманываться. Конечно, Мирабо не состоит на содержании у двора. Это все клевета и наветы. Конечно, Мирабо истинный патриот. Когда Камиль не смог больше сохранять эти иллюзии, он чуть не наложил на себя руки. В ту неделю он почти забросил газету.

– Макс его предупреждал, – сказала Адель, – но он не слушал. Мирабо назвал эту необразованную австриячку «великой и благородной женщиной». Тем не менее для толпы он божество. Лишнее доказательство того, что толпу легко обвести вокруг пальца.

Клод закрыл руками лицо:

– Должны ли мы каждый день, каждый час выслушивать в собственном доме богохульства и крамолу из уст молодых женщин?

– Мне кажется, – заметила Люсиль, – у Мирабо могут быть свои причины договариваться со двором. Однако теперь он утратил доверие патриотов.

– Причины? Деньги – вот и причина, а еще жажда власти. Он хочет спасти монархию, чтобы король с королевой были его должниками.

– Спасти монархию? – спросил Клод. – От чего? От кого?

– Отец, Людовик попросил Национальное собрание выделить на содержание королевской семьи двадцать пять миллионов, и эти раболепствующие идиоты согласились. Тебе известно положение дел в стране. Они хотят высосать из народа последние соки. Сам подумай, сколько это продлится?

Клод всматривался в дочерей, пытаясь разглядеть девочек, которыми они были когда-то.

– Но если не король, не Лафайет, не Мирабо, не министры – которых вы тоже не одобряете, – кто будет управлять страной?

Сестры переглянулись.

– Наши друзья, – ответили они.

Камиль набросился на Мирабо в печати. Он не подозревал, что способен вызвать в себе такую ярость. Однако он вызвал ее: обида бурлит в крови, гнев слаще пищи. Некоторое время граф продолжал поддерживать Камиля, защищая от правых, которые пытались заткнуть ему рот. «Мой бедный Камиль», называл его Мирабо. Со временем граф перейдет в стан его врагов.

– Я истинный христианин, – говорил Камиль. – Я люблю своих врагов.

Разве не враги его сформировали? Он читает в их глазах свою цель.

Отдалившись от Мирабо, Камиль сблизился с Робеспьером. Жизнь изменилась – теперь вечерами бумаги шуршали по столу, молчание прерывалось тихим бормотанием, когда кому-нибудь требовалось что-то уточнить, скрипели перья, тикали часы. Чтобы общаться с Робеспьером, Камилю пришлось примерить степенность, словно зимний плащ.

– Он воплощает в себе все то, чем должен был быть я, – говорил он Люсиль. – Максу все равно: поражение или успех. Ему безразличны чужие суждения. Если он чувствует, что прав, больше ничего не надо. Он один из немногих, один из тех редких людей, кто доверяет только собственной совести.

Впрочем, днем раньше Дантон заметил ей:

– Молодой Максимилиан слишком хорош, чтобы быть настоящим. Я не могу его понять.

В любом случае он никогда не обольщался насчет Мирабо. Что бы вы ни думали о депутате Робеспьере, приходилось признать, он почти всегда оказывается прав.

В мае Теруань покинула Париж. Денег у нее не было, и ей надоело, что роялистские газеты называют ее проституткой. Один за другим на свет извлекали мутные слои ее прошлого. Жизнь в Лондоне с нищим милордом. Более выгодные отношения с маркизом де Персеном. Сожительство в Генуе с итальянским певцом. Первые глупые недели в Париже, когда она представлялась графиней де Кампинадо, знатной итальянкой, переживающей не лучшие времена. Ничего криминального, ничего чрезмерного: она совершала поступки, на которые способен каждый, если придет нужда. Однако прошлое делало ее уязвимой для насмешек и оскорблений. Чья жизнь, спрашивала она себя, собирая вещи, выдержит столь пристальное внимание? Анна думала вернуться через несколько месяцев, когда газеты найдут другие объекты для зубоскальства.

После нее осталась брешь. Все привыкли, что ее фигура мелькает в Школе верховой езды, где она разгуливала по галерее для публики в алом мундире и в окружении почитателей, или в Пале-Рояле с пистолетом за пазухой. Из Льежа сообщили, что Теруань исчезла. Ее брат думал, что она сбежала с любовником, но вскоре распространились слухи, что Анну похитили австрияки.

Одна надежда, сказала Люсиль, что они не отпустят ее скоро. Она ревновала к Теруань. По какому праву та изображала мужчину, являясь в клуб кордельеров и требуя предоставить ей трибуну? Ее поведение выводило Дантона из себя. Забавно было наблюдать за его яростью. Ему нравились женщины, которых он встречал за ужином у герцога: Агнес де Бюффон, которая одаривала его нелепыми томными взглядами, и белокурая англичанка Грейс Эллиот с ее таинственными политическими связями и механическим кокетством. Люсиль бывала у герцога и наблюдала за Дантоном. Она надеялась, Дантон понимает, что происходит, понимает, что Лакло его подставляет, подсовывая ему этих женщин. Саму сводню, Фелисите, Лакло оставлял Камилю. Камиль любил поддержать умную беседу с дамами. Одно из его извращений, говорил Дантон.

Этим летом школьный приятель Камиля Луи Сюло приехал в Париж. Он вышел из-под ареста в Пикардии, куда угодил за крамольные антиконституционные сочинения. В отличие от Камиля, Луи исповедовал иную разновидность крамолы – он был большим роялистом, чем сам король. Его оправдали. В ночь после встречи они с Камилем проспорили до рассвета. Это был славный спор: отточенные, высокоученые аргументы под святым покровительством Вольтера.

– Я должен держать Луи подальше от Робеспьера, – сказал Камиль Люсиль. – Луи – один из лучших людей на свете, но боюсь, Макс его не оценит.

Луи благороден, думала Люсиль. Он был напорист, осанист, энергичен. Скоро его талантам нашлось применение – Луи вошел в редакционную коллегию скандального роялистского листка, именуемого «Деяния апостолов». Депутаты, исповедующие левые убеждения, называли себя «апостолами свободы», и Луи решил, что такая напыщенность заслуживает наказания. Кто оплачивал листок? Шайка старых распутников и попов-расстриг, утверждали патриоты, которым утерли нос. Кому вообще могло прийти в голову такое писать? «Деяния» устраивали «евангелические обеды» в ресторане «Мэ» и у Бренвилье, где сплетничали и замышляли следующие выпуски. Они станут приглашать и опаивать противников, чтобы их разговорить. Камиль знал, как вести себя в таких обстоятельствах: уступить там, уступить тут, славное времечко, проведенное за счет дураков и зануд, которые пытаются занять золотую середину. Даже остроумие, в котором не было нужды в «Революциях», в «Деяниях» пришлось ко двору.

– Дорогой Камиль, – восклицал Луи, – если бы вы согласились попытать счастья в нашей газете! Однажды мы непременно сойдемся во взглядах. Выбросьте из головы вашу свободу, равенство и братство. Знаете, каков наш манифест? «Свобода, веселье, королевская демократия». Если вдуматься, мы хотим того же – сделать людей счастливыми. Какой смысл в революции, если от нее вытягиваются лица? Какой смысл в революции, которую совершают жалкие людишки в крохотных комнатках?

Свобода, веселье, королевская демократия. Дамы из семьи Дюплесси заказывают платья на осень тысяча семьсот девяностого года. Черные шелка с алыми кушаками, приталенные распашные курточки с трехцветным кантом, чтобы посещать премьеры, званые ужины и вечера. Чтобы знакомиться с новыми людьми…

Впрочем, лето еще не кончилось, когда в Париж прибыл Антуан Сен-Жюст. Люсиль жаждала с ним познакомиться. Она слышала рассказы, как он украл фамильное серебро и за две недели прокутил вырученные деньги. Она подозревала, что этот человек придется ей по вкусу.

Сен-Жюсту исполнилось двадцать два. Истории с украденным серебром было три года. Что, если Камиль ее выдумал? Не могут люди так меняться. Люсиль подняла глаза – Сен-Жюст был высокого роста – и отметила восхитительное равнодушие на его лице. Их представили друг другу, и, судя по взгляду Сен-Жюста, она не произвела на него ни малейшего впечатления. Пришел он вместе с Робеспьером, – вероятно, ранее они состояли в переписке. Как странно, подумала Люсиль, обычно мужчины сбивались с ног, чтобы заслужить ее благосклонность. Впрочем, это ее только раззадорило: хоть какая-то новизна.

Сен-Жюст был красив. Бархатные глаза, сонная улыбка и манера с аккуратностью перемещать свое тело в пространстве, свойственная крупным людям. Светлая кожа и темно-каштановые волосы – если и был в нем недостаток, то лишь слишком длинный подбородок. Это лишает его неуместной миловидности, подумала Люсиль, однако в некоторых ракурсах придает лицу странную тяжеловесность.

С ней, как всегда, был Камиль, который пребывал в опасном состоянии духа – он был насмешлив и рвался в драку.

– Все еще пишете стихи? – спросил он.

В прошлом году Сен-Жюст опубликовал эпическую поэму, которую прислал Камилю в надежде получить его одобрение: поэму бесконечную, яростную, слегка непристойную.

– А что? Вы станете их читать? – с живостью спросил Сен-Жюст.

Камиль медленно мотнул головой:

– Пытки запрещены.

Сен-Жюст скривил губы:

– Вижу, вас оскорбила моя поэма. Вы сочли ее порнографической.

– Увы, нет, а было бы неплохо, – рассмеялся Камиль.

Их глаза встретились.

Сен-Жюст сказал:

– Моя поэма посвящена важным темам. Думаете, стал бы я напрасно тратить время?

– Почем мне знать, – ответил Камиль, – стали бы или нет.

У Люси пересохло во рту. Она наблюдала, как двое мужчин смотрят друг на друга: вялый, покорный Сен-Жюст в ожидании чужого суждения, и нервный, напористый Камиль с горящим взором. Поэма тут ни при чем, подумала Люсиль. Робеспьер выглядел встревоженным.

– Ты слишком суров, Камиль, – заметил он. – Наверняка у его поэмы есть свои достоинства.

– Ни единого, – ответил Камиль. – Впрочем, если пожелаете, Антуан, я пришлю вам образцы моего раннего творчества, и вы сможете посмеяться над ними на досуге. Вероятно, вы пишете стихи лучше меня и определенно станете лучшим политиком. Вы умеете держать себя в руках. Вы могли бы ударить меня, но не стали.

Лицо Сен-Жюста потемнело – этого нельзя было не заметить.

– Я оскорбил вас? – В тоне Камиля прозвучало раскаяние.

– Глубоко, – улыбнулся Сен-Жюст. – Я оскорблен до глубины души. Ведь вы единственное живое существо на свете, одобрения которого я жажду. Вы, без кого не обходится ни один званый аристократический обед!

Сен-Жюст отвернулся и заговорил с Робеспьером.

– Почему ты был так недобр к нему? – прошептала Люсиль.

– Я всегда добр к друзьям. Но он обращался к редактору, не к другу. Хотел, чтобы я опубликовал похвалу его таланту. Спрашивал профессионального мнения, а не частного. Вот и получил по заслугам.

– Я думала, он тебе нравится.

– Я против него ничего не имею. Антуан изменился. Раньше он устраивал безумные авантюры и влипал в неприятности с женщинами. Но посмотри на этого юношу сейчас – как он важничает. Жаль, что его не видит Луи Сюло, вот прекрасный образчик убогого революционера. Называет себя республиканцем. Не хотел бы я жить в его республике.

– Возможно, он бы тебе не позволил.

Позднее Люсиль услышала, как Сен-Жюст заметил Робеспьеру:

– Он такой легкомысленный.

Люсиль задумалась над этим определением. Оно отзывалось в ней веселыми летними пикниками, праздными театральными вечеринками с шампанским: суматошные разгоряченные актрисы, еще не снявшие грим, вижу-вижу, вы влюблены, он такой красавчик, надеюсь, вы будете счастливы. Легкомысленный. Никогда раньше ей не доводилось слышать, чтобы это слово произносили с осуждением, презрением и угрозой.

В этом году Национальное собрание сделало епископов и священников государственными чиновниками, которые получают жалованье, избираются и должны присягнуть новой конституции. Некоторые считали ошибкой ставить священников перед суровым выбором – отказаться было опасно. Все соглашались (в крошечном салоне ее матери), что религиозный конфликт – худшее, что может случиться с нацией.

Время от времени мать сетовала на перемены.

– Вскоре жизнь станет такой прозаичной, – жаловалась она. – Конституция, надменность и квакерские шляпы.

– А чего бы вам хотелось, дорогая моя? – спрашивал Дантон. – Плюмажей и роковых страстей в Школе верховой езды? Хаоса вокруг мэрии? Любви и смерти?

– Ах, не смейтесь. Наши романтические представления растоптаны. Свершилась революция, дух Руссо обрел плоть, и мы думали…

– А оказалось, революция – это мсье Робеспьер с его слабым зрением и провинциальным акцентом.

– И люди, обсуждающие банковские счета.

– Кто насплетничал вам о моих делах?

– Стены и воротные столбы, мсье Дантон. – Аннетта замялась, коснулась его руки. – Расскажите мне что-нибудь. Вам не нравится Макс?

– Не нравится? – Он вроде бы удивился. – Ничего подобного. При нем мне порой бывает не по себе, не стану отрицать. Он требует от людей слишком многого. А вы, его будущая теща, способны соответствовать его высоким стандартам?

– Ах, ничего еще не определено.

– Адель не может решиться?

– Вопрос не был задан.

– Значит, это то, что называют взаимопониманием, – сказал Дантон.

– Не знаю, считает ли Макс, что сделал ей предложение. Впрочем, нет, мне лучше об этом не высказываться. Не поднимайте так брови. Откуда обыкновенной женщине знать, что на уме у депутата?

– Нет больше обыкновенных женщин. На прошлой неделе на меня налетели ваши потенциальные зятья. Мне было сказано, что женщины во всем равны мужчинам. Им не хватает только равных возможностей.

– Да, – сказала Аннетта. – Эти идеи проталкивает самоуверенная девчонка Луиза Робер, которая не сознает, что затеяла. Не понимаю, зачем мужчины доказывают, что женщины им равны? Это противоречит их интересам.

– Только не интересам Робеспьера. Камиль говорит, что мы предоставим женщинам избирательное право. Вскоре мы увидим их в Школе верховой езды в черных шляпах, с папками под мышкой, бубнящими о системе налогообложения.

– И жизнь станет еще прозаичнее.

– Не волнуйтесь, – сказал он. – Возможно, все наши грязные маленькие трагедии еще впереди.

Так есть ли у революции философия, размышляла Люсиль, есть ли у нее будущее?

Робеспьера она спросить не осмеливалась – иначе он весь вечер вещал бы про Общую волю. Камиль разразился бы содержательной и логически безупречной двухчасовой лекцией о Римской республике. Поэтому Люсиль спросила Дантона.

– Конечно, у нее есть философия, – серьезно ответил он. – Хватай, что можешь, и беги, пока не отняли.

Декабрь 1790 года. Клод изменил свое решение. Это случилось в зловещий декабрьский день, когда чугунные, набухшие снегом облака цеплялись за городские крыши и дымоходы.

– Я больше не в силах этого выносить, – заявил он. – Пусть женятся, пока не довели меня до могилы. Угрозы, слезы, обещания, ультиматумы… еще один такой год, да что там, еще одну такую неделю я просто не переживу. Мне следовало проявить твердость раньше, теперь уже поздно. Мы должны сохранить лицо, Аннетта.

И Аннетта пошла к дочери. Люсиль что-то писала. Она резко и виновато вскинула глаза и закрыла рукой написанное. На странице растекалось чернильное пятно.

Услышав новость, Люсиль уставилась на мать расширенными изумленными глазами.

– Так просто? – прошептала она. – Клод просто изменил свое решение, и теперь все пойдет хорошо? А я думала, этому не будет конца.

Она отвернулась, заплакала, положила голову на стол, позволив слезам размывать запретные слова в дневнике: пусть пропитают солью ее фразы, пусть увлажнят буквы.

– Какое облегчение, – промолвила Люсиль. – Какое облегчение.

Мать положила руки ей на плечи и мстительно ущипнула.

– Итак, ты получила то, что хотела, поэтому не смей больше заглядываться на мсье Дантона. Отныне ты должна вести себя прилично.

– Я буду совершенством. – Люсиль выпрямилась. – Скажи, пусть всё устроят. – Она вытерла щеки тыльной стороной ладони. – Я выхожу замуж немедленно.

– Сейчас? Подумай, что скажут люди. И, кроме того, сейчас пост. Нельзя жениться в пост.

– Мы получим разрешение. А люди пусть говорят что хотят, мне все равно. Я не могу повлиять на их мысли.

Люсиль вскочила. Казалось, она больше не в состоянии удерживать себя в рамках приличий. Она бросилась бегать по дому, смеясь и плача, хлопая дверями. Появился Камиль. Он выглядел растерянным.

– Почему у нее чернила на лбу? – спросил он.

– Можете считать это вторым крещением, – ответила Аннетта. – Или вашим республиканским миропомазанием. К тому же, дорогой мой, в вашей жизни и без того слишком много чернил.

Чернильное пятно было также на манжете Камиля. У него был вид человека, который написал передовицу и беспокоится, чтобы наборщик ее не испортил. Однажды он назвал Марата «апостолом свободы», а напечатали «супостатом». И Марат явился в редакцию, кипя от ярости…

– Постойте, мадам Дюплесси, вы уверены? – спросил Камиль. – Со мной никогда не случалось ничего хорошего. Это не может быть недоразумением? Вроде опечатки?

Перед мысленным взором Аннетты мелькали картины – она пыталась прогнать их, но ничего не могла с собой поделать. Как взлетела ее юбка, когда она бросилась к нему через комнату, сказать, чтобы он убирался из ее жизни. Как стучал дождь по стеклам. И поцелуй, который длился десять секунд, и, не войди в гостиную Люсиль, кончился бы запертой дверью и недостойным наслаждением на кушетке. Она смотрела на ту самую кушетку, обитую синим бархатом, который за эти годы успел потускнеть.

– Аннетта, – спросил Клод, – ты рассержена?

– Нет, дорогой мой, – ответила она. – Сегодня замечательный день.

– Правда? Ну, раз ты так считаешь. О женщины! – нежно промолвил он, взглянув на Камиля в поисках поддержки.

Тот одарил его холодным взглядом. Снова я сказал что-то не то, подумал Клод, снова забыл про его убеждения.

– Кажется, Люсиль совсем потеряла голову. Надеюсь… – Клод подошел к Камилю и вроде бы хотел потрепать его по плечу, но рука застыла в воздухе и упала. – Надеюсь, вы будете счастливы.

Аннетта сказала:

– Камиль, дорогой, у вас чудесные комнаты, но, полагаю, вы переберетесь в квартиру побольше? Вам потребуется мебель – не хотите взять эту кушетку? Я знаю, вы всегда ею восхищались.

Камиль опустил глаза:

– Восхищался? Аннетта, я мечтал о ней.

– Я попрошу ее перетянуть.

– Пожалуйста, не стоит, – сказал Камиль. – Оставьте как есть.

Клод выглядел слегка смущенным.

– Что ж, пожалуй, если хотите поговорить о мебели, я вас оставлю. – Он любезно улыбнулся. – Должен сказать, мой дорогой мальчик, вы не перестаете меня удивлять.

Герцог Орлеанский:

– Неужели? Разве это не чудесно? Лучшая новость за последнее время!

Несколько месяцев назад Люсиль предстала перед придирчивым герцогским взором и прошла проверку. В ней есть стиль, она похожа на англичанку, наверняка будет прелестно смотреться в седле. Этот поворот головы, этот гибкий стан, я сделаю молодоженам хороший подарок, решил герцог.

– Лакло, что там с этим запущенным домом на углу, тем, что с садом и двенадцатью спальнями?

– Отлично, – сказал Камиль. – Не дождусь, что скажет отец. Жить в этом прекрасном доме! А сколько там комнат для кушеток!

Аннетта схватилась за голову.

– Иногда я теряю надежду, – сказала она. – Что было бы с вами, если бы столько людей за вами не приглядывали? Камиль, как вы можете принять от герцога дом, если это самая явная, самая осязаемая взятка из всех, что вы когда-либо получали? Вам не кажется, что это вас скомпрометирует? Думаете, роялистская пресса будет молчать?

– Едва ли, – сказал Камиль.

Аннетта вздохнула:

– Лучше попросите у него наличные. А что касается домов и прочего, взгляните сюда. – Она развернула план имения в Бур-ла-Рен. – Я сделала наброски домика, который собираюсь для вас построить. Здесь, – она показала, – в конце липовой аллеи.

– Зачем?

– Затем что я ценю свой отдых и не намерена смотреть, как вы с Клодом пытаетесь уязвить друг друга или храните многозначи- тельное молчание. Все равно что проводить выходные в чистилище. – Она склонилась над набросками. – Мне всегда хотелось построить прелестный маленький домик. Возможно, в своем любительском рвении я что-то упустила, но не беспокойтесь, про спальню я не забыла. И не надейтесь, одних вас надолго не оставят. Я буду навещать вас, когда мне придет охота.

Она улыбнулась. Каким неуверенным в себе он выглядел. Камиль метался между страхом и радостью. Следующие несколько лет скучать нам не придется, подумала Аннетта. У Камиля были удивительные глаза: серые, почти черные, самого темного оттенка, какой можно вообразить, их радужка почти поглотила зрачок. Кажется, теперь они смотрели в будущее.

– В Сен-Сюльпис, – сказала Аннетта, – исповедуют в три.

– Знаю, – ответил Камиль. – Все условлено. Я послал записку отцу Пансемону. Решил, ему следует знать. Я написал, чтобы встречал меня ровно в три, я исповедуюсь не каждый день и не думаю, что меня заставят ждать. Пора?

– Прикажите подать карету.

У церкви Аннетта обратилась к кучеру:

– Мы вернемся… во сколько мы вернемся? У вас заготовлена длинная исповедь?

– Я не намерен ни в чем исповедоваться. Так, несколько мелких грешков. Хватит и получаса.

Во двор вошел мужчина в черном с папкой под мышкой. Раздался бой часов. Мужчина приблизился к ним:

– Уже три, мсье Демулен. Войдем?

– Это мой стряпчий, – сказал Камиль.

– Кто? – удивилась Аннетта.

– Стряпчий, нотариус. Он специализируется в каноническом праве. Его рекомендовал Мирабо.

Нотариус выглядел польщенным. Неужели, подумала она, ты до сих пор якшаешься с Мирабо. Однако само намерение Камиля смущало Аннетту.

– Камиль, вы берете на исповедь стряпчего?

– Это разумная предосторожность. Ни одному закоренелому грешнику не стоит ею пренебрегать.

Он протащил ее сквозь храм бодрым, нецерковным шагом.

– Я только преклоню колени, – сказала она, нырнув в боковой придел подальше от него. Здесь было тихо: старушки галдели и молились за возвращение минувших дней, сопела, свернувшись калачиком, собачка. Священник и не подумал понизить голос.

– Это вы? – спросил он.

– Записывайте, – велел Камиль нотариусу.

– Не думал, что вы придете. Когда я получил вашу записку, то решил, это шутка.

– Это совершенно точно не шутка. Я, подобно прочим, жажду обрести благодать.

– Вы католик?

Короткая пауза.

– Почему вы спрашиваете?

– Потому что, если вы не католик, я не могу приобщить вас к таинствам.

– Хорошо, я католик.

– Разве вы не писали в своей газете, – священник прочистил горло, – что религия Магомета ничем не хуже религии Иисуса Христа?

– Вы читаете мою газету? – Камиль выглядел польщенным. Молчание. – Стало быть, вы нас не обвенчаете?

– Только после того, как вы публично заявите, что исповедуете католическую веру.

– У вас нет права этого требовать. Достаточно моего слова. Мирабо говорит…

– С каких пор Мирабо сделался отцом церкви?

– Я ему передам, ему понравится. Прошу вас, святой отец, уступите, я влюблен до смерти и не в силах терпеть, как вы терпите, ибо лучше вступить в брак, нежели разжигаться.

– Раз уж речь зашла об апостоле Павле, – сказал священник, – могу я напомнить вам, что нет власти не от Бога, существующие же власти от Бога установлены? Посему противящийся власти противится Божиему установлению. А противящиеся сами навлекут на себя осуждение.

– Что ж, в этом смысле мне придется рискнуть. Как вам прекрасно известно – смотрите стих четырнадцатый, – неверующий муж освящается женой верующей. Если вы станете чинить мне препятствия, я обращусь в церковный комитет. Вы подаете брату случай к преткновению или соблазну. Вам незачем иметь тяжбы между собою, лучше оставаться обиженными. Смотрите шестую главу.

– Там говорится о суде неверующих. Вы же не назовете генерального викария Сансской епархии неверующим.

– Вы же знаете, что не правы. Вам известно, где я учился? Думаете, меня можно обвести вокруг пальца подобной нелепицей? Постойте, – обратился он к нотариусу, – этого записывать не надо.

Они вышли.

– Это вычеркните, – сказал Камиль, – я поторопился.

Нотариус глянул испуганно.

– Напишите сверху: «Дело о церемонии бракосочетания Л. К. Демулена, адвоката». Так, а теперь подчеркните. – Камиль подал руку Аннетте. – Помолились? – спросил он. – Немедленно подайте в церковный комитет, – бросил он нотариусу через плечо.

– Ни церкви, ни священника, – сказала Люсиль. – Превосходно.

– Генеральный викарий Сансской епархии утверждает, что благодаря мне годовой доход епархии упал в два раза, – сказал Камиль. – Что из-за меня его дворец сожгли дотла. Адель, хватит хихикать.

Они сидели в гостиной Аннетты.

– Что ж, Максимилиан, – сказал Камиль, – вы умеете улаживать чужие дела. Попробуйте уладить это.

Адель взяла себя в руки:

– А у вас нет священника посговорчивее? Какого-нибудь бывшего однокашника?

Робеспьер поднял глаза.

– Наверняка удастся уговорить отца Берардье. Это последний директор лицея Людовика Великого, – объяснил он, – а теперь он заседает в Национальном собрании. Вспомните, Камиль, он всегда вас любил.

– Когда он смотрит на меня сегодня, то улыбается, словно хочет сказать: «Я всегда подозревал, что вы этим кончите». Говорят, он откажется присягнуть конституции.

– Какая разница, – сказала Люсиль. – Если есть хоть малейшая надежда…

– Условия таковы, – сказал Берардье. – Вы публично, в вашей газете, заявляете об исповедании веры. Больше никаких издевок и насмешек над религией и полный отказ от всякого богохульства.

– В таком случае чем я буду зарабатывать на жизнь?

– Если вы решили вернуться в лоно церкви, вы должны были это предвидеть. Впрочем, вам несвойственно задумываться о том, что будет через десять минут.

– На оговоренных условиях, – сказал отец Пансемон, – я позволю отцу Берардье обвенчать вас в церкви Сен-Сюльпис. Но будь я проклят, если сделаю это сам. Думаю, отец Берардье совершает ошибку.

– Камиль действует под влиянием порыва, – сказал отец Берардье. – Когда-нибудь его порывистость выведет его на правильную дорогу. Я прав, Камиль?

– Видите ли, до конца года я не собирался выпускать газету.

Священники обменялись взглядами.

– В таком случае ваше заявление должно быть опубликовано в первом выпуске за новый, девяносто первый год.

Камиль кивнул.

– Обещаете? – спросил Берардье.

– Обещаю.

– Вы всегда лгали с редким изяществом.

– Он этого не сделает, – сказал отец Пансемон. – Нам следовало сказать, сначала публичное заявление, потом свадьба.

Берардье вздохнул:

– Какой в этом смысл? Это вопрос его совести.

– Депутат Робеспьер тоже ваш ученик?

– Он учился у меня совсем недолго.

Отец Пансемон посмотрел на него так, словно Берардье сказал, что провел в Лиссабоне год, когда случилось землетрясение.

– Вы оставили преподавание?

– Послушайте, есть люди и похуже.

– Не думаю, что их много, – сказал священник.

Свидетели на свадьбе: Робеспьер, Петион, литератор Луи-Себастьян Мерсье и друг герцога маркиз де Силлери. Дипломатически выверенный отбор: левое крыло Национального собрания, литературная знаменитость, орлеанист.

– Вы не обиделись? – спросил Дантона Камиль. – Я хотел Лафайета, Луи Сюло, Марата и палача.

– Конечно нет, – ответил Дантон. В конце концов, подумал он, я буду свидетелем всего остального. – Теперь вы богаты?

– Приданое составляет сто тысяч ливров. И ценное серебро. Не смотрите на меня так. Мне пришлось немало потрудиться.

– Вы будете ей верны?

– Разумеется. – Камиль выглядел изумленным. – Что за вопрос. Я люблю ее.

– Я просто спросил. Подумал, при заключении брака не помешала бы декларация о намерениях.

Они сняли первый этаж дома на улице Кордельеров, по соседству с Дантонами, и тридцатого декабря устроили свадебный завтрак на сто персон. Промозглый сумрачный день с враждебным любопытством льнул к освещенным окнам. В час пополудни они обнаружили, что наконец-то остались одни. Люсиль была в успевшем помяться розовом свадебном платье, липком в том месте, где несколько часов назад она опрокинула на себя бокал шампанского. Она упала на синюю кушетку и сбросила туфельки.

– Что за день! Такого события не знали анналы бракосочетаний! Бог мой, люди охали и сопели, мама плакала, отец плакал, а затем старик Берардье прочел тебе назидание, и ты тоже заплакал, а другая половина парижан, та, что не хлюпала носом на церковных скамьях, выкрикивала здравицы и непристойности на улице. А еще…

Люсиль запнулась, на нее накатывали волны болезненного напряжения этого дня. Я словно плыву по морю, подумала она. Голос Камиля доносился откуда-то издалека:

– …и я никогда не думал, что буду когда-нибудь так счастлив, два года назад у меня не было ничего, а теперь есть ты, и деньги, чтобы жить в свое удовольствие, и слава…

– Я слишком много выпила, – сказала Люсиль.

Когда она вспоминала церемонию, все плыло перед ней в мутной дымке, вероятно, она перебрала уже тогда. Внезапно Люсиль похолодела: что, если из-за того, что она выпила лишнего, свадьбу признают недействительной? Пребывала ли она в здравом рассудке? А на прошлой неделе, когда они осматривали комнаты? Была ли она достаточно трезва? И где находятся эти комнаты?

– Я думал, этого никогда не случится, – сказал Камиль.

Она посмотрела на него. Ей нужно было столько сказать ему, она репетировала эту сцену долгих четыре года, а как дошло до дела, и все, на что она способна, – это выдавить жалкую улыбку. Усилием воли Люсиль открыла глаза, чтобы комната перестала вращаться, и снова закрыла, пусть себе вращается. Затем повалилась на кушетку лицом вниз, удобно поджала колени под себя и довольно всхрапнула, как та собачка в церкви Сен-Сюльпис. Люсиль спала. Какой-то добрый человек сначала подсунул ладонь ей под щеку, затем выдернул ладонь, заменив ее подушкой.

– Послушайте, кем я стану, – сказал король, если не поддержу приведение к конституционной присяге несчастных епископов.

Он надел очки и прочел:

– «…врагом общественной свободы, коварным заговорщиком, самым трусливым из клятвопреступников, правителем, у которого нет ни стыда, ни совести, самым подлым из людей…»

Король отложил газету, энергично высморкался в носовой платок с королевскими гербами – последний из платков старого образца.

– И вас с Новым годом, доктор Марат, – сказал он.

Глава 3

Дамский угодник

(1791)

1791 год.

– Лафайет, – говорит Мирабо королеве, – зашел по стопам Кромвеля дальше, чем пристало его природной скромности.

Положение критическое, говорит Марат, банда Антуанетты в сговоре с австрияками, монархи предают нацию. Необходимо отрезать двадцать тысяч голов.

Во Францию вторгнутся со стороны Рейна. К июню королевский брат Артуа встанет во главе армии в Кобленце. Давний клиент мэтра Демулена принц де Конде возглавит войска в Вормсе. Войсками в Кольмаре будет командовать младший брат Мирабо, которого из-за склонностей и размеров зовут Бочкой.

Последние месяцы Бочка преследовал Фонарного прокурора на приемах. Теперь надеется гоняться за ним по улицам с помощью вооруженных солдат. Эмигранты желают возвращения старого режима в целом, их не устроят временные послабления и возврат нескольких титулов. А еще они требуют расстрелять Лафайета. Они считают, что вправе просить помощи у европейских правителей.

Те же, в свою очередь, имеют по этому вопросу собственное суждение. Вне всяких сомнений революционеры опасны, они представляют серьезнейшую угрозу. Однако Людовик жив и не в тюрьме, и, хотя убранство Тюильри не идет ни в какое сравнение с Версалем, нельзя сказать, что король в чем-то серьезно ущемлен. В лучшие времена, когда революция закончится, он, возможно, признает, что урок пошел впрок. А тем временем европейские монархи с тайным злорадством наблюдают, как богатый сосед не в силах собрать налоги, вышколенная армия переходит на сторону мятежников, а господа демократы выставляют себя на посмешище. Европейский порядок, заведенный от Бога, должен быть восстановлен, но сейчас не время золотить лилии Бурбонов.

Эмигранты советуют Людовику начать кампанию пассивного сопротивления. Проходят месяцы, но король безнадежен. Эмигранты вспоминают максиму Светоча Прованса: «Если вы можете удержать на ладони намасленные шары из слоновой кости, то сумеете вести дела с королем». Их бесит, что во всех публичных заявлениях Людовик поддерживает новый порядок, но он тут же тайно заверяет их в обратном. Они не верят, что некоторые чудовища, мерзавцы и варвары в Национальном собрании радеют за интересы короля. Не верит в это и королева: «Если я вижусь с ними или вступаю с ними в какие-то отношения, то потому лишь, что хочу их использовать. Они внушают мне такой ужас, что я не хочу иметь с ними ничего общего». Это вам на заметку, Мирабо. Вероятно, Лафайет лучше понимает, чего стоит королева. Говорят, он заявил ей в лицо, что намерен обвинить ее в супружеской измене и отослать назад в Австрию. Для этого он каждую ночь оставляет без охраны маленькую дверцу, чтобы впускать в ее покои предполагаемого любовника Акселя фон Ферзена. «Отныне примирение невозможно, – пишет Антуанетта, – только вооруженные силы исправят нанесенный ущерб».

Екатерина, царица: «Я делаю все от меня зависящее, чтобы дворы Вены и Берлина запутались во французских делах, и тогда у меня будут развязаны руки». Как всегда, руки Екатерины развязаны для того, чтобы душить Польшу. Она проведет свою контрреволюцию в Варшаве и, по ее словам, позволит немцам провернуть ее в Париже. В Австрии Леопольд занят польскими, бельгийскими и турецкими делами, Уильям Питт размышляет об Индии и финансовых реформах. Все ждут и наблюдают, как Франция (по их мнению) ослабляет себя внутренними раздорами и зашла в этом так далеко, что больше не угрожает их замыслам.

Фридрих Вильгельм Прусский думает иначе. Когда во Франции разразится война, которая, по его мнению, неизбежна, он воспользуется ситуацией. Его агенты в Париже возбуждают ненависть к Антуанетте и австриякам: убеждают действовать грубой силой, раскачивают лодку. Идею контрреволюции истово поддерживает король Швеции Густав, который намерен стереть Париж с лица земли. Густав, который при старом режиме получал полтора миллиона ливров в год, Густав и его воображаемая армия. Лихорадочные реакционные бредни из Мадрида, от глупого короля.

Эти революционеры, твердят все они, бич Божий. Я выступлю против них, если вы выступите.

Из Парижа будущее видится шатким. Марат подозревает заговорщиков во всех подряд, трехцветный флаг за королевским окном реет изменой на ветру. За этим фасадом, охраняемый национальными гвардейцами, король ест, пьет, тучнеет и не жалуется на дурное настроение. «Мой самый большой недостаток, – написал он однажды, – вялость ума, которая делает изнурительными и болезненными все мои умственные усилия».

Левая пресса отныне величает Лафайета не титулом, а по фамилии: Мотье. Людовик у них Луи Капет, королева – жена Капета.

Не забыты и религиозные разногласия. Около половины французских кюре согласились присягнуть конституции. Остальных мы зовем строптивыми священниками. Только семь епископов поддерживают новый порядок. В Париже торговки рыбой нападают на монахинь. В Сен-Сюльпис, где упрямится отец Пансемон, толпа врывается в неф, распевая песенку: «Ça ira, ça ira, les aristocrats á la Lanterne»[17]. Королевские тетки мадам Аделаида и мадам Виктория тайно отбывают в Рим. Патриоты должны удостовериться, что старые дамы не захватили дофина с собой в багаже. Папа провозглашает гражданскую конституцию еретической. В карету папского нунция бросают отрезанную голову полицейского.

В будке в Пале-Рояле «дикарские» мужчины и женщины выставляют напоказ свою наготу. Они едят камни, что-то бормочут на неизвестном языке и за небольшую сумму готовы прилюдно совокупиться.

Барнав, лето: «Следующая ступень к свободе должна разрушить монархию, следующая ступень к равенству разрушит частную собственность».

Демулен, осень: «Наша революция 1789 года была устроена британским правительством и малой частью дворянства. Одни желали изгнать версальскую аристократию и завладеть их замками, домами и должностями, другие – навязать нам нового господина, а все вместе – дать нам две палаты и конституцию на манер английской».

1791 год: восемнадцать месяцев с начала революции, тишина и покой под пятой новой тирании.

– Я называю лжецом того, – говорит Робеспьер, – кто утверждает, что я когда-либо призывал не подчиняться закону.

Январь в Бур-ла-Рен. Аннетта Дюплесси стояла у окна, разглядывая ветки ореха, затенявшие двор. Отсюда фундамент нового домика не был виден, что к лучшему, ибо пока он напоминал унылые руины. Она вздохнула, раздраженная молчанием, которое источала комната у нее за спиной. Остальные про себя умоляли ее обернуться и сказать хоть что-нибудь. Если бы Аннетта вышла, то, вернувшись, обнаружила бы все ту же скованность. Почему совместное утреннее питье шоколада вызывает такую натянутость?

Клод с несколько демонстративным видом читал «Вестник города и двора», скандальный правый листок. Камиль, как обычно, не сводил глаз с жены. (Через два дня после свадьбы она с изумлением обнаружила, что его вынимающие душу черные глаза близоруки. «А ты не пробовал носить очки? – «Нет, я слишком тщеславен».) Люсиль рассеянно читала перевод «Клариссы». Каждые несколько минут ее глаза обращались к лицу мужа.

Аннетта гадала, не это ли погружает Клода в такую меланхолию? Столь явно исходящее от Люсиль ликование плоти, горячечный утренний румянец у нее на щеках. Ты предпочел бы, думала Аннетта, чтобы она навсегда осталась девятилетней девочкой, занятой только своими куклами. Она изучала склоненную голову мужа, идеально зачесанные и припудренные седые пряди – даже в деревне Клод не позволял себе расслабиться. Камиль, сидевший в нескольких футах от него, походил на цыгана, который оставил свою скрипку в живой изгороди, после чего долго ее там искал; он сводил на нет все усилия дорогого портного, своей небрежностью подчеркивая крах общественного устройства.

Листок выпал из рук Клода. Пробудившись от мечтательности, Камиль повернул голову.

– Что на этот раз? Я вас предупреждал, если беретесь читать такое, пеняйте на себя.

Не найдя слов, Клод показал на страницу; Аннетте послышалось тихое хныканье. Камиль потянулся к листку, Клод прижал его к груди.

– Не глупи, Клод, – сказала Аннетта, словно обращалась к ребенку. – Отдай листок Камилю.

Камиль пробежал глазами страницу:

– О, вам понравится. Лолотта, не выйдешь на минутку?

– Нет.

Где она подхватила это кошачье имя? Аннетта подозревала, что его для Люсиль придумал Дантон. В нем было что-то чересчур сокровенное, а теперь и Камиль перенял эту манеру.

– Сделай, как он просит, – сказала Аннетта.

Люсиль не сдвинулась с места. Теперь я замужем, думала она, и не обязана идти на поводу у всех и каждого.

– Оставайся, – сказал Камиль. – Я надеялся пощадить твои чувства. Если верить тому, что тут написано, ты не дочь своего отца.

– Молчите, – попросил Клод. – Сожгите это.

– Вы же знаете, как сказал Руссо, – хмуро заметила Аннетта, – сожжение не ответ.

– А чья я теперь дочь? – спросила Люсиль. – Моей матери? Или теперь я подкидыш?

– Ты определенно дочь своей матери, а твой отец аббат Терре.

Люсиль хихикнула.

– Люсиль, я тебя отшлепаю, – сказала ее мать.

– А значит, – заметил Камиль, – ты получила приданое из денег, которые аббат нажил, спекулируя зерном в голодные годы.

– Аббат не спекулировал зерном. – Покрасневший Клод не сводил с Камиля враждебного взгляда.

– Я и не говорю, что спекулировал. Я цитирую вашу газету.

– Да, да. – Клод с несчастным видом отвел глаза.

– Вы когда-нибудь встречались с аббатом? – спросил Камиль тещу.

– Один раз, обменялись парой фраз.

– А вы знали, – обратился Камиль к Клоду, – что аббат был ценителем женских прелестей?

– Это не его вина, – снова вспыхнул Клод. – Он никогда не хотел быть священником. Семья его заставила.

– Успокойся, – сказала ему Аннетта.

Клод подался вперед, зажав ладони между коленями.

– Терре был нашей единственной надеждой. Он трудился, не жалея себя. В нем была внутренняя сила. Люди его боялись.

Клод замолчал, кажется осознав, что впервые за долгие годы добавил к своим рассуждениям об аббате что-то новое, своего рода коду.

– Вы его боялись? – полюбопытствовал Камиль без всякой задней мысли.

Клод задумался:

– Возможно.

– Я часто боюсь людей, – сказал Камиль. – Ужасное признание, не правда ли?

– Каких людей? – спросила Люсиль.

– В основном Фабра. Когда я заикаюсь, он встряхивает меня, хватает за волосы и начинает колотить головой об стену.

– Аннетта, там были и другие обвинения. В других газетах. – Клод украдкой взглянул на Камиля. – Я постарался выкинуть их из головы.

Аннетта промолчала. Камиль отшвырнул «Вестник города и двора».

– Я предъявлю им иск.

Клод поднял голову:

– Что вы сделаете?

– Я обвиню их в клевете.

Клод встал.

– Вы предъявите им иск, – промолвил он. – Вы. Обвините их в клевете.

Он вышел из комнаты, и они услышали на лестнице его глухой смех.

Февраль. Люсиль обставляла комнаты. Подушки заказали из розового шелка. Камиль гадал, во что они превратятся спустя несколько месяцев, помятые не отличающимися опрятностью кордельерами. Однако он ограничился немым проклятием при виде ее нового цикла гравюр «Жизнь и смерть Марии Стюарт». Камиль терпеть их не мог. Безжалостный, воинственный взгляд Босуэлла напоминал ему взгляд Сен-Жюста. Грузные вассалы в грубых пледах махали палашами, джентльмены в килтах, сверкая пухлыми коленками, помогали несчастной шотландской королеве сесть в лодку. Во время казни нарядная Мария выставляла напоказ свои прелести и выглядела года на двадцать три.

– Это невыносимо романтично, – сказала Люсиль, – не правда ли?

С тех пор как они переехали, над «Революциями» можно было трудиться из дома. Перепачканные чернилами люди, вспыльчивые и любящие крепкое словцо, сновали по лестнице туда-сюда с вопросами, на которые ждали от нее ответов. Неправленые корректуры валялись под ножками стола. Курьеры с повестками сидели на улице перед входной дверью, иногда перекидываясь в карты или кости, чтобы убить время. Их квартира стала напоминать квартиру Дантонов в том же здании за углом, незнакомцы вламывались к ним в любое время дня и ночи, в столовой строчили статьи, спальню превратили в переполненную гостиную и проходной двор.

– Нам следует заказать еще книжные шкафы, – сказала Люсиль. – Ты не можешь складывать все в стопки на полу, я спотыкаюсь о них каждое утро. Тебе действительно необходимы эти старые газеты, Камиль?

– Разумеется. Они содержат доказательства непоследовательности моих противников, и мне не составит труда уличить их в том, что они поменяли свои взгляды.

Люсиль вытащила газету из стопки.

– Эбер, – промолвила она. – Что за унылый хлам.

Ныне Рене Эбер проталкивал свои идеи под маской человека из народа, грубоватого печника с трубкой по имени Папаша Дюшен. Газетка была вульгарной во всех смыслах: простодушная проза, пересыпанная непристойностями.

– Папаша Дюшен – большой роялист. – Камиль отметил пассаж. – Я могу использовать это против тебя, Эбер.

– Он на самом деле похож на Папашу Дюшена? Курит трубку и сквернословит?

– Ни в коей мере. Изнеженный маленький человечек. У него странные руки, которые все время мельтешат. Они похожи на существ, которые живут под камнями. Скажи, Лолотта, ты счастлива?

– Абсолютно.

– Ты уверена? Тебе нравятся эти комнаты? Не хочешь ли их поменять?

– Нет, мне здесь нравится. Мне все нравится. И я очень счастлива. – Чувства, готовые перелиться через край, скреблись под нежной кожей, готовясь вылупиться. – Только я боюсь, как бы чего не случилось.

– Что может случиться? – Он знал, чего она боится.

– Придут австрияки и убьют тебя. Двор подошлет наемных убийц. Тебя похитят, чтобы держать в заточении, и я не буду знать, где ты.

Она прикрыла рот ладонью, словно хотела остановить льющийся поток страхов.

– Ты преувеличиваешь мою важность, – сказал он. – Им есть чем заняться вместо того, чтобы подсылать ко мне наемных убийц.

– Я видела письмо, в котором тебя угрожали убить.

– Вот что бывает, когда читаешь чужие письма. Узнаешь то, чего лучше не знать.

– Кто заставляет нас так жить? – Она уткнулась ему в плечо, голос звучал приглушенно. – Когда-нибудь мы поселимся в подвале, как Марат.

– Вытри слезы, у нас гости.

Робеспьер смущенно замер на пороге.

– Ваша экономка сказала, что я могу войти, – сказал он.

– Входите. – Люсиль обвела рукой комнату. – Не слишком похоже на любовное гнездышко. Садитесь на кровать, чувствуйте себя как дома. С утра, пока я пытаюсь одеться, здесь перебывала половина Парижа.

– После переезда я ничего не могу найти, – пожаловался Камиль. – Знали бы вы, сколько времени отнимает брак. Нужно задумываться над такими непостижимыми вещами, как покраска потолка. Я всегда считал, что краска прорастает на нем сама собой, а вы?

Робеспьер отказался присесть.

– Я ненадолго, зашел узнать, готова ли ваша статья о моем памфлете, посвященном Национальной гвардии. Я надеялся увидеть ее в последнем номере.

– Господи, – сказал Камиль, – ваш памфлет. Он может быть где угодно. Вы не захватили с собой копию? Послушайте, почему бы вам не написать самому? Так будет быстрее.

– Камиль, мне нравится мысль познакомить ваших читателей с кратким изложением моих идей, но я хочу большего: вы могли бы написать, насколько они обоснованы, насколько логичны и четко изложены. Я же не могу хвалить сам себя.

– Не вижу разницы.

– Не будьте так легкомысленны. Я не могу тратить на это время.

– Простите. – Камиль откинул волосы со лба и улыбнулся. – Но на вас основана наша редакционная политика. Вы наш герой. – Он пересек комнату и кончиком среднего пальца слегка коснулся плеча Робеспьера. – Мы восхищаемся вашими принципами в целом, поддерживаем ваши выступления и статьи в частности и никогда не отказываемся продвигать ваши идеи.

– Только не в этот раз. – Робеспьер возмущенно отпрянул. – Вы не должны пускать дело на самотек. Вы так беспечны, так ненадежны.

– Простите.

Люсиль ощутила укол раздражения:

– Макс, он не школьник.

– Я сегодня же закончу статью, – сказал Камиль.

– А вечером будете на собрании якобинцев.

– Разумеется.

– У вас замашки диктатора, – сказала она.

– Вы не правы, Люсиль. – Робеспьер серьезно посмотрел на нее, и неожиданно его голос смягчился. – Кто-то должен время от времени подталкивать Камиля, он такой расхлябанный. Будь я вашим мужем, – он опустил глаза, – я бы тоже не устоял перед искушением проводить с вами все время, забросив работу. А Камиль никогда не умел противиться искушениям. Но я не диктатор, не говорите так.

– Хорошо, – сказала она, – вас извиняет долгое знакомство. Но ваш тон, ваши манеры! Оставьте их для правых. Ступайте и заставьте их дрожать перед вами.

Его лицо застыло: досада, огорчение. Люсиль видела, почему Камиль всегда перед ним извиняется.

– Камиль любит, когда его подталкивают, – сказал Робеспьер. – Он такой от природы. И Дантон так говорит. Прощайте. Сегодня допишете? – мягко добавил он напоследок.

– Что ж, – промолвила Люсиль, обменявшись взглядами с мужем, – это было резко. Чего он хотел добиться?

– Ничего. Твоя критика его потрясла.

– Его нельзя критиковать?

– Нет. Он принимает все близко к сердцу, его легко обидеть. А кроме того, он прав. Мне не следовало забывать о памфлете. Не будь к нему так строга. Он резок от застенчивости.

– Пусть учится ее преодолевать. Никому другому такое с рук не сойдет. К тому же, ты говорил, у него нет слабостей.

– Мелкие, возможно, и есть, но в главном ему не в чем себя упрекнуть.

– Ты можешь бросить меня, – внезапно сказала она. – Ради другой.

– Что заставляет тебя так думать?

– Сегодня я весь день размышляю. Размышляю о том, что может случиться. Потому что я никогда не предполагала, что можно быть такой счастливой, что все будет благополучно.

– Ты считаешь свою жизнь несчастной?

И хотя все свидетельствовало о противоположном, Люсиль честно ответила:

– Да.

– Я тоже. Но только не теперь.

– Тебя могут убить в уличной стычке. Ты можешь умереть. Твоя сестра Генриетта умерла от чахотки. – Она вглядывалась в него, словно хотела проникнуть взглядом под кожу, уберечь от любой случайности.

Камиль отвернулся, не в силах этого вынести. Он всегда боялся, что счастье может быть привычкой, свойством характера. Что оно словно язык, труднее латыни или греческого, которым надо хорошо овладеть к семи годам. А если не овладел? Если ты глух и слеп к счастью? Есть люди, которые стыдятся неграмотности и старательно делают вид, будто умеют читать. Рано или поздно их обман раскроется, но всегда есть надежда, что, пока ты отважно притворяешься, тебя внезапно настигнет истинное понимание и ты будешь спасен. Возможно также, что, пока ты, несчастный, пытаешься освоить расхожие фразы из разговорников, грамматика и синтаксис забытого языка внезапно поднимутся из глубин твоей души. Все это чудесно, думал он, но может занять годы. Он понимал, что тревожит Люсиль: можно ведь и не дожить до поры, когда свободно заговоришь на этом языке.

«Друг народа» номер 497, Ж.-П. Марат, редактор:

…немедленно назначить военный трибунал, верховного диктатора… вы погибнете, если вы станете и дальше слушать нынешних вождей, которые будут льстить вам и убаюкивать вас, пока враги не окажутся у ваших стен… Время снести головы Мотье, Байи… всем предателям в Национальном собрании… еще несколько дней, и Людовик XVI выступит во главе оппозиционеров и австрийских легионов… Сотня яростных жерл будет угрожать разрушить ваш город калеными ядрами, если вы окажете малейшее сопротивление… все патриоты будут арестованы, журналистов бросят в застенки… еще несколько дней нерешительности, и будет поздно сбрасывать апатию, смерть настигнет вас во сне.

Дантон в доме Мирабо.

– Как поживаете? – спросил граф.

Дантон кивнул.

– Я действительно хочу знать. – Мирабо рассмеялся. – Вы законченный циник, Дантон, или втайне лелеете жалкие идеалы? Какова ваша позиция? Мне не терпится знать. Кого вы видите королем: Людовика или Филиппа?

Дантон промолчал.

– Возможно, ни того ни другого. Вы республиканец, Дантон?

– Робеспьер говорит, не важно, какой ярлык навесить на правительство, важна суть, важно, чем оно занимается, действует ли в интересах народа. Республика Кромвеля, к слову, не была народным правлением. Я согласен с Робеспьером. Для меня не имеет значения, называть это монархией или республикой.

– Вы говорите, что важна суть, но не признаетесь, какую суть выбираете вы.

– Я делаю это умышленно.

– Не сомневаюсь. За лозунгами может скрываться много всего. Свобода, равенство, братство.

– От этого лозунга я не отказываюсь.

– Я слышал, это вы его придумали. Однако свобода подразумевает… что?

– Вы хотите, чтобы я дал определение? Это то, что чувствуешь изнутри.

– Какая сентиментальность, – заметил Мирабо.

– Я знаю. Сентиментальность так же важна в политике, как в спальне.

Граф поднял глаза:

– Спальни мы обсудим позже. Что ж, перейдем к практической стороне? В Коммуне грядут перестановки, назначены выборы. Мэру будут подчиняться управляющие, числом шестнадцать. Вы утверждаете, что хотите стать одним из них. Могу я спросить ради чего, Дантон?

– Я хочу служить городу.

– Не сомневаюсь. Что до меня, то я уверен, что получу этот пост. Среди ваших коллег я назвал бы еще Сийеса и Талейрана. Судя по выражению вашего лица, вы полагаете, что в этой компании ренегатов вы будете на своем месте. Однако, если я поддержу вас, я хотел бы получить гарантии, что вы будете вести себя сдержанно.

– Считайте, что они у вас есть.

– Умеренность и сдержанность. Вы меня понимаете?

– Да.

– Уверены?

– Да.

– Дантон, я вас знаю. Вы похожи на меня. Иначе отчего бы вас называли «Мирабо для бедных»? В вас нет ни капли сдержанности.

– Думаю, наше сходство весьма поверхностное.

– Вы полагаете себя человеком умеренным?

– Не знаю. Может быть. Все может статься.

– Вы можете хотеть примирения, но оно противно вашей натуре. Вы не рядом с людьми, вы над ними.

Дантон кивнул, признавая его правоту.

– Я двигаю ими по своему усмотрению, – сказал он. – Могу сдвинуть в сторону умеренности, могу в сторону крайностей.

– Однако трудность состоит в том, что умеренность часто путают со слабостью, не так ли? Уж мне-то поверьте, я был здесь раньше вас, и мне пришлось ощутить это на собственной шкуре. Кстати, о крайностях, мне не по душе нападки в мой адрес со стороны журналистов-кордельеров.

– У нас свободная пресса. В моем округе я не вправе указывать журналистам, о чем писать.

– Даже тому, кто живет за соседней дверью? А я думаю, вы ему указываете.

– Камилю приходится опережать общественное мнение.

– Я помню времена, – сказал Мирабо, – когда никакого общественного мнения не было и в помине. Никто о такой штуке даже не слышал. – Он потер щеку, уйдя в раздумья. – Что ж, Дантон, допустим, вас изберут. Я буду рассчитывать на ваше обещание умеренности и вашу поддержку. А теперь давайте посплетничаем. Как молодожены?

Люсиль разглядывала ковер. Он был хороший, и в конечном счете она не жалела, что на него потратилась. Впрочем, сейчас ее меньше всего волновала красота узора, она просто не доверяла выражению своего лица.

– Каро, – сказала она, – я правда не понимаю, зачем вы мне об этом рассказываете.

Каролина Реми закинула ноги на синюю кушетку. Красивая молодая женщина, она служила актрисой в театральной компании Монтансье, где играла в двух пьесах: Фабра д’Эглантина и Эро де Сешеля.

– Чтобы об этом вам не рассказали люди черствые, которым доставит удовольствие ваше смущение и насмешит ваше простодушие. – Каролина склонила головку набок и намотала локон на палец. – Дайте-ка угадаю… сколько вам лет, Люсиль?

– Двадцать.

– О Боже, – сказала Каролина. – Двадцать!

Едва ли она намного меня старше, подумала Люсиль. Впрочем, вид у гостьи был предсказуемо потасканный.

– Боюсь, дорогая моя, вы ровно ничего не знаете об этом мире.

– В последнее время люди постоянно мне об этом твердят. Полагаю, они правы.

(Постыдная капитуляция. На прошлой неделе Камиль пытался ее вразумить: «Лолотта, от частого повторения слова не становятся правдой». Но как сохранять вежливость под таким давлением?)

– Я удивлена, что ваша мать не сочла нужным вас предупредить, – сказала Каро. – Уверена, она знает все, что следует знать о Камиле. Но если бы я набралась смелости – и, поверьте, я жалею, что не осмелилась, – прийти к вам до Рождества и рассказать, к примеру, о мэтре Перрене, что бы вы почувствовали?

Люсиль подняла глаза на гостью:

– Каро, я бы остолбенела.

Это был не тот ответ, которого ожидала гостья.

– Вы странная женщина, – промолвила она. На ее лице ясно читалось: странность не окупается. – Вы должны приготовиться к той лжи, что вас ожидает.

– Могу себе представить.

Люсиль хотелось, чтобы дверь внезапно распахнулась и в комнату влетел кто-нибудь из помощников Камиля и начал сыпать вопросами или рыться в бумагах. Но в кои-то веки дом был пуст и тих; раздавался только хорошо поставленный голос Каро с легким надрывом и намеком на хрипотцу.

– С неверностью вам придется смириться, – сказала она. – В тех кругах, где мы вращаемся, к этому относятся с пониманием. – Она развела изящные пальчики, словно отмеряя приемлемость, эстетическую и социальную, маленькой, хорошо просчитанной измены. – Можно найти modus vivendi[18]. Я не боюсь, что вы не сумеете себя развлечь. С другими женщинами можно мириться, при условии, что они не слишком близко к дому…

– Постойте, что вы имеете в виду?

Глаза Каро слегка округлились.

– Камиль – привлекательный мужчина, – сказала она. – Я знаю, о чем говорю.

– Не понимаю, – пробормотала Люсиль, – при чем здесь то, что вы с ним спали. Я обошлась бы без этих сведений.

– Пожалуйста, считайте меня своим другом, – предложила Каро и прикусила губу. По крайней мере, она выяснила, что Люсиль не беременна. Чем бы ни была вызвана поспешность этой женитьбы, причина в другом. В чем-то еще более занятном, знать бы, в чем именно. Каро поправила локоны и соскользнула с кушетки. – Мне пора. Репетиция.

Репетиции тебе ни к чему, пробормотала Люсиль про себя. Ты прекрасно обходишься без них.

После ухода Каро Люсиль откинулась на спинку кресла, глубоко вдохнула и постаралась успокоиться. Вошла экономка Жанетта, взглянула на нее и сказала:

– Попробуйте омлет.

– Оставьте меня, – сказала Люсиль. – С чего вы решили, будто еда помогает от всех бед.

– Я могу сбегать за вашей матерью.

– Думаю, в моем возрасте я сама могу справиться.

Однако она согласилась выпить воды со льдом. От холодной воды ладони стали ледяными, а саму Люсиль словно выморозило изнутри. Камиль вернулся в начале пятого и принялся бегать по комнате в поисках пера и чернил.

– Мне нужно на собрание якобинцев, – сказал он.

Значит, в шесть вечера. Она стояла над ним, наблюдая, как он марает страницу своим неряшливым почерком.

– Нет времени править. – Камиль стремительно покрывал страницу каракулями. – Что-то не так, Лолотта?

Она села и слабо рассмеялась: все так.

– Ты ужасный лжец.

Он вычеркнул фразу.

– Я хочу сказать, ты очень плохой человек.

– По мнению Каролины Реми.

– О. – (На его лице промелькнуло легкое презрение.) – Я хочу задать тебе вопрос. Непростой вопрос.

– Попробуй. – Он не поднимал глаз от бумаги.

– Ты был ее любовником?

Не поднимая глаз от бумаги, он нахмурился.

– Нет, так не пойдет. – Вздохнув, он дописал что-то на полях. – Мало ли чьим любовником я был.

– Я хочу знать.

– Зачем?

– Зачем?

– Зачем тебе это знать?

– Сама не понимаю.

Он разорвал листок и немедленно принялся за другой.

– Не самый разумный диалог. – Минуту он писал. – Она сказала, что был?

– Не так многословно.

– Тогда с чего ты решила, что это так? – В поисках синонима Камиль поднял глаза в потолок, тряхнув гривой, и алый зимний свет коснулся его волос.

– Она намекнула.

– Может быть, ты неправильно ее поняла.

– А ты не мог бы просто сказать «нет»?

– Весьма вероятно, что когда-то я провел с ней ночь, но успел об этом забыть. – Он нашел нужное слово и потянулся за следующим листком.

– Как это? Такое нельзя забыть.

– Почему нельзя? Не все, подобно тебе, считают эту сферу жизни венцом человеческой деятельности.

– Разве это не проявление высшего пренебрежения.

– Согласен. Ты не видела последнюю газету Бриссо?

– Она под листком, на котором ты пишешь.

– Ах да.

– Ты правда ничего не помнишь?

– Любой тебе скажет, что я очень рассеян. Это могла быть не целая ночь, а вечер или несколько минут, если такое вообще было. Или было, но не с ней. В тот момент я мог думать о другом.

Она рассмеялась.

– Думаю, веселиться тут не над чем, – должно быть, ты потрясена?

– Она назвала тебя привлекательным мужчиной.

– Надо же, какая новость. Я удивился бы, не упомяни она об этом. Страницы, которую я ищу, тут нет. Должно быть, я в ярости швырнул ее в огонь. Мирабо зовет Бриссо «литературным жокеем». Что бы это ни значило, полагаю, он считает это оскорблением.

– Она рассказала мне об одном адвокате, которого ты знал.

– Каком именно из пяти сотен?

Однако Камиль перешел к обороне. Люсиль не ответила. Камиль аккуратно вытер перо и положил на стол. Взглянул на нее искоса, из-под ресниц, слабо улыбнулся.

– Не смотри так на меня, – попросила Люсиль. – Можно подумать, ты хочешь сказать, как тебе было хорошо. Люди знают?

– Некоторые знают.

– А моя мать?

Ответа не последовало.

– Почему я не знаю?

– Понятия не имею. Возможно, потому, что тебе тогда было десять лет. Мы не были знакомы. Откуда мне знать, что говорят люди.

– Она не упомянула, что это было давно.

– Она преподнесла все так, как было выгодно ей. Лолотта, это так важно?

– Нет. Думаю, он был очень мил.

– Да. – О, какое облегчение произнести это вслух. – Он действительно был со мной очень мил. Видишь ли, тогда это не казалось таким важным.

Люсиль смотрела на него во все глаза. Он совершенно особенный.

– Зато теперь… – внезапно до нее дошло, что ради этого все и затевалось, – теперь ты публичная персона. Теперь это важно.

– Теперь я женат на тебе. И никто больше не смеет попрекнуть меня ни в чем, если только в том, что я безмерно обожаю жену и не даю повода для сплетен. – Камиль отодвинул кресло. – Якобинцы подождут. Я сегодня не настроен слушать речи. Лучше напишу театральную рецензию. Люблю наши вылазки в театр. Мне нравится бывать с тобой на публике. Мне завидуют. Знаешь, что мне действительно льстит? Когда люди разглядывают тебя и строят догадки: интересно, она замужем? Увы, да, – их лица мрачнеют, потом они говорят себе: ладно, интересно, за кем? За Фонарным прокурором. А, ясно, и отходят с остекленелым взглядом.

Люсиль бросилась переодеваться. Задним числом она невольно восхитилась тем, как ловко он сменил тему.

Маленькая женщина – жена Ролана – вышла из Школы верховой езды под руку с Петионом.

– С тех пор как я была здесь шесть лет назад, – сказала она, – Париж изменился. Тогда мы каждый вечер ходили в театр. Лучшее время в моей жизни.

– Мы постараемся сделать ваше пребывание таким же увлекательным, – учтиво заметил Петион. – Вы ведь парижанка, как поведал мне мой друг Бриссо?

Не переигрывай, Жером, подумал его друг Бриссо.

– Да, но дела так долго держали мужа вдали от столицы, что я больше не претендую на это звание. Как часто я мечтала вернуться – и вот я здесь благодаря Лионской мэрии.

Говорит как по писаному, подумал Бриссо.

– Уверен, ваш супруг достойнейшим образом представит Лион, – сказал Петион, – хотя позвольте нам лелеять тайную надежду, что он не скоро покончит с делами службы. Нам не хотелось бы лишиться ваших бесценных советов и вашего вдохновляющего присутствия.

Она взглянула на него и улыбнулась. Мадам Ролан принадлежала к тому типу женщин, к которым Петион питал слабость: маленькая, пухленькая, кареглазая, с золотисто-каштановыми кудряшками, обрамлявшими овал лица, – прическа, возможно, не совсем подходящая по возрасту. Интересно, сколько ей – лет тридцать пять? Он размышлял, что не отказался бы приклонить усталую голову на ее пышную грудь – не сейчас, а как представится возможность.

– Бриссо часто мне рассказывал, – заметил он, – о его лионской корреспондентке, его «римлянке», – и, разумеется, я прочел все ее статьи и восхитился сочетанием изящества стиля и благородного образа мыслей. Должен признаться, ни разу в жизни мне не доводилось видеть, чтобы ум и красота соединились так полно.

Легкая заученность ее улыбки намекала, что Петион немного перегнул. Бриссо закатил глаза.

– Итак, мадам, как вам Национальное собрание? – спросил он.

– Мне кажется, оно пережило свою полезность – и это еще мягко сказано. А какой гвалт! Сегодняшнее заседание похоже на остальные?

– Боюсь, что так.

– Они переводят время впустую – бранятся, как школяры. Я надеялась на бо́льшую сдержанность.

– Думаю, якобинцы придутся вам по вкусу. Они гораздо спокойнее.

– По крайней мере, депутаты озабочены текущим состоянием дел. Среди них, безусловно, есть патриоты, но меня поражает, что взрослых людей так легко обвести вокруг пальца. – Ее глаза потемнели от неприятного открытия. – Боюсь, некоторым из них нравится быть обманутыми. Некоторые продались двору. Иначе мы не топтались бы на месте. Неужели они не понимают, что Европе не обрести свободу, пока мы не покончим с последним из монархов?

Навстречу им по делам городского управления спешил Дантон. Он обернулся, поднял бровь, снял шляпу и миновал их, лаконично поприветствовав:

– Доброе утро, мадам революционерка, добрый день, господа.

– Боже мой, кто это?

– Это мэтр Дантон, – мягко ответил Петион. – Одна из столичных диковинок.

– И впрямь. – Она нехотя отвела взгляд от удаляющейся спины Дантона. – Откуда у него эти шрамы?

– Никто не осмеливается спросить, – ответил Бриссо.

– Какой, однако, дикарь!

Петион улыбнулся:

– Дантон образованный человек, по профессии юрист и стойкий патриот. Один из тех, кто заправляет в мэрии. Его внешность обманчива.

– Надеюсь, что так.

– Мадам встретила кого-нибудь из якобинцев? – спросил Бриссо. – Кого-нибудь из наших друзей?

– Мадам встретила маркиза де Кондорсе – о, прошу прощения, мне не следовало называть его маркизом, – и депутата Бюзо, а еще того коротышку у якобинцев, мадам, которого вы так невзлюбили.

Как грубо, подумал Бриссо, я и сам коротышка, но лучше быть коротышкой, чем, как ты, потихоньку раздаваться вширь.

– Того самовлюбленного и острого на язык хлыща, который лорнировал публику?

– Да. Это Фабр д’Эглантин, большой друг Дантона.

– Какая странная парочка. – Она обернулась. – А вот наконец и мой муж.

Она представила их. Петион и Бриссо разглядывали мсье Ролана с плохо скрываемым изумлением: его лысину, вытянутое лицо с желтой старческой кожей, костлявую долговязую фигуру. Он годится ей в отцы, подумали оба, переглянувшись.

– Что ж, дорогая моя, – сказал Ролан, – надеюсь, ты весело провела время?

– Как ты просил, я составила краткие выдержки. Все цифры проверила, сделала несколько набросков для твоего выступления в Национальном собрании. Тему выберешь сам, а я доведу текст до ума. Все как мы наметили.

– Мой маленький секретарь. – Он поцеловал запястье жены. – Господа, вы понимаете, как мне повезло? Без нее я как без рук.

– Кстати, мадам, – сказал Бриссо, – не хотите ли открыть небольшой салон? Нет, не краснейте, у вас получится! Когда мы беремся обсуждать животрепещущие вопросы современной политики, неплохо, если бы нас направляла мягкая женская рука. – (Что за надутый кретин, подумал Петион.) – А чтобы оживить беседу, пригласите кого-нибудь из артистического мира.

– Нет. – (Бриссо удивился твердости ее тона.) – Никаких художников, поэтов, актеров – во всяком случае, ради них самих. Мы должны заявить о серьезности наших намерений. Если среди артистической публики окажутся патриоты – милости просим.

– Ваше проникновение в самую суть поистине восхищает, – сказал Петион. (Ты сам не прочь проникнуть в ее суть, подумал Бриссо.) – Пригласите депутата Бюзо, ведь он вам понравился?

– Он показался мне молодым человеком редкой прямоты, одним из самых искренних патриотов, носителем истинного морального духа.

(А какое красивое печальное лицо, подумал Петион, вот и секрет его привлекательности. Храни Господь бедную простушку мадам Бюзо, если эта решительная штучка захочет запустить коготки в Франсуа-Леонара.)

– Могу я пригласить Луве?

– Насчет него я не уверена. Разве это не он написал ту непристойную книжку?

Петион взглянул на нее с сочувствием.

– Можете смеяться над моей провинциальностью, – сказала она, – но у меня есть свои правила.

– Разумеется. Однако «Фоблас» – книжка весьма безобидная. – Он непроизвольно улыбнулся, как все, кто пытался представить, как Жан-Батист, с его бледным лицом, сочиняет фривольную историю. Говорили, его роман автобиографичен.

– А Робеспьера? – не унимался Бриссо.

– Робеспьера приводите. Он меня занимает. Такая сдержанность. Хотелось бы его растормошить.

Кто знает, подумал Петион, возможно, вы именно та женщина, которой это удастся?

– Робеспьер вечно занят. У него нет времени на светскую жизнь.

– Мой салон не светский раут, – мягко поправила она. – Он станет местом дискуссий о том, что волнует патриотов и республиканцев.

Чем меньше вы говорите о республике, подумал Бриссо, тем лучше. К этому вопросу нужно подходить с осторожностью. Следует преподать ей урок, решил он.

– Если хотите республиканцев, я приведу к вам Камиля.

– Кто это?

– Камиль Демулен. Разве никто из якобинцев вам его не показывал?

– Смуглый хмурый молодой человек с длинными волосами, – пояснил Петион. – Заикается; впрочем, он, кажется, не выступал. – Он взглянул на Бриссо. – Сидел и шептался о чем-то с Фабром.

– Друзья не разлей вода, – сказал Бриссо. – Он видный патриот, однако его не назовешь образцом праведной жизни. Камиль женат всего неделю, а уже…

– Господа, – перебил их Ролан, – полагаю, эти подробности не для ушей моей жены.

Они успели забыть о его присутствии, насколько он терялся на фоне своей решительной и жизнерадостной супруги.

Ролан обернулся к ней:

– Мсье Демулен, моя дорогая, это тот талантливый и скандальный молодой журналист, которого называют Фонарным прокурором.

Легкий румянец снова окрасил нежную кожу; как быстро таяла ее улыбка, как резко застывала линия рта.

– Не вижу необходимости его приглашать.

– Однако он нынче в большой моде.

– Какая разница?

– Что ж, – заметил Петион, – у всех есть свои правила.

Бриссо хихикнул:

– Мадам не одобряет клику Дантона.

– Не она одна, – сказал Петион, чтобы ублажить Ролана. – Дантон – человек со способностями, но ему не хватает щепетильности в делах – он сумасброд, тратит деньги направо и налево, и неплохо бы разобраться, где он их берет. Прошлое Фабра вызывает большие сомнения. Камиль, что ж, он умен и пользуется популярностью, но он так непостоянен.

– Я полагаю, – продолжил Бриссо, – мадам распахнет двери своего салона для патриотов между четырьмя, когда обычно заканчиваются заседания Национального собрания, и шестью, когда собираются якобинцы. (Не мешало бы потом распахнуть ноги для патриотов, подумал Петион.) – Люди станут приходить и уходить, и это будет чудесно.

– И весьма полезно, – добавила она.

– Думаю, господа, – сказал Ролан, – вы можете смело поздравить себя с этой затеей. Как видите, моя супруга – женщина образованная и разумная. – Он довольно посмотрел на нее сверху вниз, словно на дочь, которая делала первые шаги.

Ее лицо просияло.

– Оказаться в Париже после стольких лет, – промолвила мадам Ролан. – Годами я наблюдала, училась, спорила, негодовала, – сама с собой. Я жаждала обрести веру, и все мои надежды были связаны с установлением республики. И теперь я здесь, и это вот-вот свершится. – Она улыбнулась мужчинам, сверкнув ровными белыми зубами, которыми так гордилась. – Ждать осталось недолго.

В конце марта Дантон встретил Мирабо в мэрии, около трех пополудни. Граф прислонился к стене, приоткрыв рот, словно задыхался от усилий. Дантон остановился. Он заметил – и не только он, в последнее время это заметили многие, – как изменился граф с их последней встречи.

– Мирабо…

Граф страдальчески улыбнулся:

– Вам не следует так меня называть. Теперь мое имя Рикетти. Национальное собрание отменило титулы. Декрет поддержал Мари Жозеф Поль Ив Рок Жильбер дю Мотье, бывший маркиз Лафайет, а сын сапожника аббат Мори выступил против…

– Вы здоровы?

– Да, – ответил Мирабо. – Нет. Нет, сказать по правде, Дантон, я болен. Я чувствую боль… здесь… и зрение садится…

– Вы были у доктора?

– И не у одного. Все твердят о холерическом темпераменте и советуют припарки. Знаете, Дантон, о чем я думаю в эти дни?

На лице графа застыло смятение.

– Вам следует отдохнуть, по крайней мере, сесть в кресло. – Дантон чувствовал, что невольно обращается к Мирабо словно к старику или ребенку.

– Не нужно кресла, просто выслушайте меня. – Он положил руку на плечо Дантона. – Я думаю о смерти старого короля. Мне говорили, что, когда он умер, – Мирабо провел другой рукой по лицу, – долго не могли найти никого, кто согласился бы завернуть труп в саван. Вонь была настолько ужасной, и выглядел труп так отвратительно, что никто из членов семьи не решился подойти, опасаясь заразы, а слуги отказывались. В конце концов нашли каких-то бедных работников – уж не знаю, сколько им заплатили, – и те засунули тело в гроб. Так завершилась жизнь короля. Говорят, один из работников впоследствии помер. Не знаю, правда ли это. Когда гроб несли в склеп, люди стояли вдоль дороги, плевались и выкрикивали оскорбления: «Вот идет дамский угодник!» – Он поднял к Дантону разгневанное лицо. – Боже милостивый, они считают, что неуязвимы! Они правят милостью Господней и на этом основании считают, будто Бог у них в кармане. Они не прислушиваются к моим советам, к моим взвешенным, честным, исполненным самых благих намерений советам! Я хочу спасти их, и только я на это способен. Они думают, что имеют право пренебрегать здравым смыслом и человечностью. – Мирабо выглядел стариком, его изрытое оспинами лицо пылало румянцем, но кожа под ним была землистого цвета. – А я так смертельно устал. Время вышло, Дантон, и если бы я верил в медленный яд, то решил бы, что меня отравили, я чувствую, что умираю по частям.

Граф моргнул. В глазах блеснули слезы. Он встряхнулся, словно большой пес.

– Передайте мои наилучшие пожелания вашей дорогой жене и бедняжке Камилю. Работать, – сказал он себе, – работать.

Двадцать седьмого марта бывший маркиз де Мирабо потерял сознание от внезапной острой боли, и его отнесли в дом на улице Шоссе-де-л’Антен. Умер он, не приходя в сознание, второго апреля, в половине девятого утра.

Позднее Камиль свернулся на синей кушетке, заставленной книгами, поджав под себя длинные ноги, словно отказывался попирать ногами ковер во вкусе Люсиль. Вечерело. Свет угасал, улицы почти обезлюдели. Сегодня из уважения к графу лавки не работали. Похороны должны были состояться ночью, при свете факелов.

Он был в доме Мирабо. Ему сказали, что граф испытывает сильную боль и не может его принять. Он умолял: прошу вас, всего на несколько минут. Оставьте ваше имя в книге у двери, посоветовали ему.

После, когда было уже слишком поздно, женевец мимоходом заметил: «Мирабо вас звал, в самом конце. Нам пришлось сказать, что вас нет».

Дважды в день двор посылал осведомиться о его здоровье – а было время, когда Мирабо рвался им помочь, но никто тогда за ним не послал. Все было забыто: подозрения, увертки, гордыня: цепкая рука эгоиста на будущем нации, перебирающая обстоятельства, словно засаленную стопку векселей. Незнакомцы останавливались на улицах, чтобы вместе погоревать и ужаснуться будущему.

На столе у Камиля лежал листок с почти нечитаемыми каракулями. Дантон поднял его.

– «Ступайте, глупцы, и падите ниц пред могилой этого божества…» Что там в конце?

– «Божества лжецов и воров».

Дантон в ужасе опустил листок на стол.

– Вы не можете это опубликовать. Газеты заполнены панегириками. Барнав, который был его вечным оппонентом, произнес хвалебную речь перед якобинцами. Сегодня ночью Коммуна и Национальное собрание в полном составе будут шагать в его похоронной процессии. Его восхваляют самые заклятые враги. Камиль, если вы это опубликуете, вас разорвут на части, как только вы появитесь на публике. В буквальном смысле.

– Я пишу, что хочу, – огрызнулся Камиль. – У нас свобода мнений. Если меня окружают лицемеры и наивные глупцы, из этого не следует… должен ли я поменять свое мнение, если человек умер?

– Господи Иисусе, – потрясенно промолвил Дантон и вышел.

Стемнело. Люсиль была на улице Конде. Прошло десять минут, Камиль сидел в темноте. Жанетта заглянула в дверь:

– Вы ни с кем не хотите говорить?

– Ни с кем.

– Просто пришел депутат Робеспьер.

– Да, с Робеспьером хочу.

Он слышал за дверью ее тихий голос – женщины из низов. Я всегда имел подход к матерям, подумал он; к матерям и друзьям.

Робеспьер выглядел осунувшимся и озабоченным, его бледная кожа отливала желтизной. Он нерешительно подтянул к себе стул и сел напротив Камиля.

– Вы плохо спите? – спросил Камиль.

– Особенно в последние дни. Мне снятся кошмары, а когда я просыпаюсь, мне трудно дышать. – Он осторожно приложил руку к грудной клетке, с ужасом думая о предстоящем лете, удушающем одеяле стен, улиц и общественных зданий. – Я хотел бы иметь здоровье покрепче. Мой распорядок испытывает меня на прочность.

– Может быть, откроем бутылочку и выпьем за славную кончину?

– Нет, спасибо. Я и так пью слишком много, – извиняющимся тоном промолвил Робеспьер. – Нужно перестать хотя бы после обеда.

– Я бы не назвал это послеобеденным временем, – сказал Камиль. – Макс, что с нами будет?

– Двор найдет нового советчика, а Национальное собрание – нового хозяина. Он был их хозяином, ибо по натуре они рабы – по крайней мере, так бы сказал Марат.

Робеспьер придвинул стул на пару дюймов ближе. Они понимали друг друга с полуслова, только они вдвоем.

– Барнав возвысится, хотя ему далеко до Мирабо.

– Вы ненавидели Мирабо, Макс.

– Нет. – Он быстро поднял глаза. – Это не ненависть, ненависть мешает судить здраво.

– Я никого не сужу.

– Не судите. Поэтому я и пытаюсь вас наставлять. Надо судить события, не людей. Вы слишком привязались к Мирабо. Для вас это было опасно.

– Да, но он мне нравился.

– Понимаю. Я признаю, он был щедр к вам, придал вам уверенности в себе. Я почти уверен, что он хотел стать вам отцом.

Господи, подумал Камиль, неужели ты воспринимал наши отношения в этом свете? Сомневаюсь, что я испытывал к Мирабо сыновние чувства.

– Среди отцов встречаются такие мошенники.

Мгновение Макс хранил молчание, затем сказал:

– В будущем нам придется заводить отношения с оглядкой. И если придется рвать связи… – Он замолчал, осознав, что случайно проговорился.

Некоторое время Камиль молча смотрел на него:

– Вижу, вы заглянули не ради того, чтобы поговорить со мной о Мирабо. Я могу ошибаться, но что-то подсказывает мне, вы пришли признаться, что не намерены жениться на Адель.

– Я не хочу никого обижать. Однако вы правы, я пришел ради этого.

Робеспьер отвел глаза. Какое-то время они сидели молча. Вошла Жанетта, улыбнулась и зажгла лампы. Когда она вышла, взбешенный Камиль вскочил:

– Вы поступили дурно.

– Это трудно объяснить. Минуту терпения.

– Я должен буду ей сказать?

– Я на это надеюсь. Я понятия не имею, как объяснить ей. Вы должны понять, мне кажется, я совсем не знаю Адель.

– Вы знали, что делали.

– Не орите на меня. Нет никаких договоренностей, ничего не решено. И это больше не может продолжаться. Чем дальше, тем хуже. На свете достаточно кандидатов в мужья куда лучше меня. Я даже не понимаю, как все началось. Как я могу жениться?

– Почему нет?

– Потому что… потому что я предан работе. Я работаю, потому что считаю это своим долгом. Я не могу позволить себе уделять время семье.

– Но вы должны есть, Макс, вы должны спать, должны где-то жить. Даже вам нужно иногда передохнуть. Адель отдает себе отчет, что ее ждет.

– Но это еще не все. Может статься, придется принести жертву революции. Я был бы счастлив, это то, о чем я…

– Какого рода жертву?

– Допустим, мне придется умереть.

– О чем вы толкуете?

– Мне не хотелось бы оставлять ее вдовой во второй раз.

– Вы, случайно, не беседовали об этом с Люсиль? Она уже все продумала. Что может вспыхнуть эпидемия бубонной чумы. Что на улице вас переедет экипаж. Застрелят австрияки, что представляется мне весьма вероятным. В любом случае однажды вы умрете. Но если каждый будет так думать, человеческий род прервется, потому что никто не осмелится завести детей.

– Я понимаю, – смущенно сказал Робеспьер, – для вас женитьба была правильным шагом, даже если вашей жизни угрожает опасность. Но не для меня.

– Теперь даже священники женятся. Вы сами ратуете за это в Национальном собрании. Ваши поступки противоречат духу времени.

– Нельзя сравнивать меня со священниками. Большинство из них не могли придерживаться целибата, мы покончили с этим злом.

– Думаете, воздерживаться легко?

– Дело не в легкости.

– Та девушка из Арраса, кажется, Анаис? Вы женились бы на ней, сложись все иначе?

– Нет.

– Значит, дело не в Адель?

– Нет.

– Вы просто не хотите жениться?

– Да.

– Но причина наверняка другая, не та, на которую вы ссылаетесь.

– Нечего меня стращать, мы не в суде. – Расстроенный Робеспьер встал. – Вы думаете, я бесчувственный холодный человек, но это не так. Я хочу того же, чего хотят остальные люди, просто это не для меня. Я не могу связать себя, зная, вернее, опасаясь того, что несет будущее.

– Вы боитесь женщин?

– Нет.

– Подумайте хорошенько и ответьте честно.

– Я всегда пытаюсь быть честным.

– Отныне вам придется несладко, – язвительно заметил Камиль. – Нравится вам это или нет, но женщины находят вас привлекательным. В обществе они так и норовят припереть вас грудью к стене. Во время ваших выступлений галереи для публики охвачены вожделением. Осознание того, что вы несвободны, держит их на расстоянии. Но только вообразите, что начнется теперь. Женщины станут преследовать вас на улице и срывать с вас одежду. Подумайте об этом.

Робеспьер снова сел, на лице застыли ужас и отвращение.

– Ну же, назовите настоящую причину.

– Я уже назвал. Мне больше нечего сказать. – В глубине души что-то шевельнулось, что-то невыносимое. Женщина с поджатыми губами, волосы заплетены в косу, треск дров, жужжание мух. Беспомощный, он поднял глаза. – Вы либо поймете меня, либо нет. Кажется, я хотел что-то сказать… но вам не следует на меня кричать, потому что я забыл, что именно. И мне нужна ваша помощь.

Камиль упал в кресло и некоторое время смотрел в потолок, свесив руки с подлокотников.

– Я понял, – промолвил он мягко. – Не волнуйтесь, я все улажу. Больше не думайте об этом. Вы боитесь, что если женитесь на Адель, то полюбите ее. Если у вас появятся дети, вы будете любить их больше всего на свете, больше патриотизма, больше демократии. А если, когда ваши дети вырастут, им случится предать народные интересы, сумеете ли вы потребовать их смерти, как истинный римлянин? Возможно, сумеете, а возможно, нет. Вы боитесь, что, если полюбите людей, это отвлечет вас от исполнения долга, но именно любовь к людям и заставляет вас нести его бремя. Это моя вина, моя и Аннетты. Нам хотелось вас поженить, и мы рьяно взялись за дело. А вы были слишком робки, чтобы расстроить наши планы. Вы даже ни разу ее не поцеловали. Разумеется, вы не стали бы этого делать. Я понимаю, причина в вашей работе. Никто, кроме вас, с ней не справится, и теперь вы приблизились, – так близко, как только возможно, – к тому, чтобы отказаться от человеческих нужд и слабостей. Хотел бы я вам помочь.

Робеспьер вглядывался в его лицо, ища следов злобы или веселости, но не находил ни того ни другого.

– Когда мы были детьми, – сказал он, – жизнь нас не баловала. Но мы всегда друг друга поддерживали. Годы, проведенные в Аррасе, были худшими в моей жизни, годы безвременья. Теперь я не одинок.

– М-м-м. – Камиль пытался найти формулу, чтобы выразить то, что отвергал его инстинкт. – Революция – ваша невеста. Как церковь – невеста Христова.

– Что ж, – сказала Адель. – У меня останется Жером Петион, который заглядывает мне за вырез платья и шепчет в уши жаркие признания. Видите ли, Камиль, я поняла уже несколько недель назад. Будет вам урок больше не затевать интриг.

Он был поражен тем, как легко Адель приняла эту новость.

– А сейчас вы убежите и дадите волю слезам?

– Нет, но мне придется кое-что переосмыслить.

– В мире хватает мужчин, Адель.

– Думаете, я не знаю?

– И вы сможете снова взглянуть ему в глаза?

– Конечно. Люди могут оставаться друзьями. Полагаю, его это устроит?

– Да, разумеется. Я очень рад. Для меня это было непростым испытанием.

Она ласково взглянула на него:

– Камиль, а ведь вы уверены, что мир вертится вокруг вас, мелкий вы проказник.

Дантон рассмеялся.

– Евнух, – сказал он. – Девушка должна только радоваться, что он не довел этот фарс до конца. О, мне следовало догадаться.

– Не вижу повода для вашего нечестивого ликования. – Камиль был мрачен. – Постарайтесь понять.

– Понять? Все я понимаю. Это несложно.

Дантон отправился в кафе «Дезар». Из проверенных источников ему стало известно, заявил он, что депутат Робеспьер импотент. Он поделился этой новостью с приятелями в мэрии и несколькими дюжинами знакомых депутатов. А также с актрисами за кулисами театра Монтансье и клубом кордельеров почти в полном составе.

В апреле 1791 года депутат Робеспьер выступал против имущественного ценза для будущих депутатов, отстаивал свободу слова. В мае поддерживал свободу прессы, протестовал против рабства и добивался гражданских прав для мулатов в колониях. Когда обсуждались изменения законодательной власти, он внес предложение, запрещающее баллотироваться нынешним депутатам – они должны были уступить дорогу новым людям. Два часа его слушали в почтительном молчании, и предложение было принято. На третьей неделе мая он слег с нервным истощением.

В конце мая Робеспьер безуспешно настаивал на отмене смертной казни.

Десятого июня он был избран прокурором. Главный судья предпочел подать в отставку, чтобы не работать с ним бок о бок. Вакантное место занял Петион. Как видите, мало-помалу наши герои обретают власть, которую всегда считали принадлежащей себе по праву.

Глава 4

Новые деяния апостолов

(1791)

Конец Великого поста. Король решает, что на Пасху не будет принимать святое причастие от «конституционного» священника. Впрочем, и гнева патриотов он вызывать не желает.

Посему он проведет Пасху в тишине Сен-Клу, вдали от придирчивого взора горожан.

О планах Людовика становится известно.

Вербное воскресенье. Мэрия.

– Лафайет.

Генерал знал: этот голос предвещает беду. Беседуя с Лафайетом, Дантон всегда стоял очень близко, заставляя собеседника смотреть прямо в изуродованное лицо.

– Лафайет, утром один из отказавшихся присягнуть священников, иезуит, отслужил мессу в Тюильри.

– Вы знаете больше, чем я, – сказал Лафайет, чувствуя, что во рту пересохло.

– Нельзя оставлять это безнаказанным, – заметил Дантон. – Король принял церковную реформу. Поставил свою подпись. Если он обманул нас, он заслуживает наказания.

– Когда королевская семья отправится в Сен-Клу, – сказал Лафайет, – национальные гвардейцы расчистят проезд, и, если потребуется, я выделю эскорт. Не становитесь у меня на пути, Дантон.

Дантон вытащил из кармана – Лафайет почти успел испугаться, что в руке у него блеснет сталь, – свернутый лист бумаги.

– Это воззвание, составленное батальоном кордельеров. Не хотите прочесть?

Лафайет протянул руку.

– Очередная обличительная речь мсье Демулена?

Лафайет пробежал глазами по бумаге.

– Вы настаиваете, чтобы Национальная гвардия не позволила королю покинуть Тюильри? – Теперь Лафайет пристально всматривался Дантону в лицо. – Я отдам другой приказ. А кроме того, это призыв к мятежу.

– Называйте как хотите.

Дантон сверлил Лафайета взглядом, ожидая, когда легкий румянец на скулах генерала выдаст его смятение. И дождался.

– Не думал, что среди ваших грехов, Дантон, есть религиозная нетерпимость. Какая вам разница, кто наставляет его в делах духовных? Король считает, что у него есть душа, которую нужно спасать. Вам-то что?

– А то, что король нарушает свои обещания и попирает закон. Из Парижа в Сен-Клу, из Сен-Клу за границу, где он станет во главе эмигрантов.

– Откуда вы знаете, что таковы его намерения?

– Нетрудно догадаться.

– Вы говорите, как Марат.

– Мне жаль, что вы так думаете.

– Я потребую срочного созыва Коммуны. Буду просить о введении военного положения.

– Поступайте как хотите, – с презрением промолвил Дантон. – Знаете, как называет вас Камиль Демулен? Дон Кихотом Капетов.

Экстренное заседание. Дантону удалось большинством голосов отклонить введение военного положения, опираясь на податливых и миролюбивых. Лафайет в сердцах заявляет мэру Байи о своей отставке. Мсье Дантон заметил, что мэр не вправе ее принять: если генерал хочет уйти в отставку, ему следует нанести визит в каждый из сорока восьми округов.

После чего мсье Дантон назвал генерала Лафайета трусом.

Тюильри, понедельник Святой недели, половина двенадцатого утра.

– Безумие, что здесь батальон кордельеров, – заметил мэр Байи.

– Вы хотите сказать, батальон номер три. – Лафайет закрыл глаза, ощущая за ними тупую боль.

Королевской семье разрешили сесть в карету и оставили сидеть там. Национальная гвардия отказалась выполнять приказы. Они не позволят открыть ворота. Толпа не даст карете проехать. Национальные гвардейцы не станут ее разгонять. Толпа затянула «Ça ira». На первого камердинера королевской опочивальни напали. Дофин расплакался. В прошлом или позапрошлом году толпа раскаялась бы. С другой стороны, если родители не хотят подвергать ребенка испытаниям, пусть отведут его во дворец.

Лафайет кричал на своих людей. Его трясло от ярости, и белый конь под ним норовисто вздрагивал и перебирал копытами.

Мэр воззвал к порядку. Его освистали. В карете королевская семья молча разглядывала друг друга.

– Ты свинья! – проорал кто-то королю. – Мы платим тебе двадцать пять миллионов в год, поэтому делай, что тебе велено.

– Объявляйте военное положение, – сказал Лафайет Байи.

Мэр отвел глаза.

– Сделайте это.

– Не могу.

Оставалось только терпеть. Прошел час и сорок пять минут – королю с королевой хватило. Когда они вернулись в Тюильри, королева обернулась к Лафайету и сказала, перекрывая свист толпы:

– По крайней мере, признайте, что больше мы не свободны.

На часах было пятнадцать минут второго.

От Эфраима, агента на службе Фридриха Вильгельма Прусского, – Лакло, состоящему при герцоге Орлеанском:

Несколько часов наша позиция была превосходной. Я даже решил, что ваш бесценный хозяин скоро сменит кузена на троне, но мои надежды не оправдались. Единственное, что меня во всем этом радует, это что мы обесчестили Лафайета, и это огромное достижение. Наши пятьсот тысяч ливров были потрачены более или менее впустую, что я нахожу весьма прискорбным. Такими суммами не разбрасываются, рано или поздно прусский король устанет платить.

Чудесным июньским днем Филипп катал Агнес де Бюффон по Венсенской дороге на своей английской двуколке. На приличной скорости на них надвигался очень большой, новехонький, крытый четырехколесный экипаж, именуемый «берлиной».

Герцог взмахнул хлыстом, призывая карету остановиться.

– Добрый день, Ферзен. Решили сломать шею, дружище?

Любовник королевы, учтивый и узколицый шведский граф:

– Выгуливаю мой новый экипаж, милорд.

– Неужели? – Герцог отметил про себя изящные колеса лимонного цвета, темно-зеленый корпус и красновато-коричневую отделку. – Путешествуете? Не многовато ли места? Захватили с собой всех хористок из Оперы?

– Нет, милорд. – Ферзен покорно склонил голову. – Я оставил их вам.

Герцог смотрел вслед экипажу, набиравшему скорость.

– Интересно, – заметил герцог Агнес, – не эту ли колымагу выбрал Людовик для бегства к границе?

С натянутой улыбкой Агнес отвернулась – ее пугало, что Филипп может вскоре стать королем.

– И сотри с лица это умильное выражение, Ферзен, – обратился герцог к дорожной пыли. – Всем известно, как ты проводишь время за пределами Тюильри. Вообрази, его последняя любовница – цирковая акробатка. И то сказать, найдите мужчину, которому придется по нраву эта худосочная австриячка. – И Филипп взялся за вожжи.

Малыш Антуан проснулся в шесть утра, он лежал и смотрел, как солнечные лучи проникают сквозь ставни. Когда ему надоело, он заплакал, призывая мать.

Габриэль была тут как тут. Ее лицо было мягким от сна.

– Маленький тиран, – прошептала она.

Малыш протянул к ней ручонки. Приложив палец к его губам, Габриэль отнесла ребенка к себе. Две кровати в алькове были отгорожены занавесками от остальной спальни, служившей местом сбора патриотов. Люсиль жалуется, что у нее те же затруднения. Возможно, стоит поискать более просторную квартиру? Вряд ли, все привыкли к дому Дантона, он не захочет переезжать. К тому же переезд – это столько хлопот.

Она устроилась на своей кровати, прижимая к себе теплое тельце. На соседней спал муж, зарывшись головой в подушку.

В семь утра задребезжал дверной звонок. Ее сердце тревожно заколотилось. Кого это принесло в такую рань? Она слышала недовольный ропот Катрин, затем дверь спальни распахнулась.

– Фабр! – воскликнула Габриэль. – Господи, что стряслось? На нас напали австрияки?

Фабр принялся тормошить ее мужа:

– Дантон, они сбежали. Король, его жена, сестра, дофин, вся чертова семейка.

Дантон подскочил и сел на кровати. Сна не было ни в одном глазу – возможно, он не спал вовсе?

– Лафайет должен был за ними следить. Либо он продался двору и предал нас, либо он болван, которому нельзя ничего доверить. – Он стукнул Фабра по плечу. – Теперь он в моих руках. Собери мне одежду, милая.

– Куда ты?

– Сначала к кордельерам – найду Лежандра, пусть собирает людей. Затем в мэрию, а после в Школу верховой езды.

– Что, если их не поймают? – спросил Фабр.

Дантон провел рукой по щеке:

– Какая разница? Достаточно того, что люди узнают об их побеге.

Его ответы казались очень продуманными, как будто он готовился заранее.

– Вы знали, что затевается побег? Вы хотели, чтобы они сбежали? – спросил Фабр.

– В любом случае их схватят. Не пройдет и недели, как их приволокут обратно. Людовик сам виноват. Бедняга, – задумчиво промолвил он. – Порой мне его даже жалко.

Грейс Эллиот: «Не сомневаюсь, Лафайет был посвящен в замысел побега, а после, испугавшись, предал их».

Жорж-Жак Дантон в клубе кордельеров: «Поддерживая наследственную монархию, Национальное собрание превращает Францию в страну рабов. Давайте раз и навсегда упраздним само имя и назначение монархии, превратим королевство в республику».

Александр де Богарне, председатель Национального собрания: «Господа, ночью король бежал. А теперь обратимся к повестке дня».

Когда Дантон в сопровождении небольшого вооруженного эскорта прибыл в Школу верховой езды, его приветствовала плотная, раздираемая слухами толпа.

– Да здравствует наш отец Дантон! – крикнул кто-то.

У него перехватило дух.

Позднее на улице Кордельеров появился мсье Лакло. Он пристально всмотрелся в Габриэль, не с вожделением, а словно оценивал ее вероятную полезность. От его взгляда она слегка покраснела и поежилась. В последнее время, подумала она, все замечают, как сильно я располнела. У Лакло вырвался легкий вздох.

– Прекрасная погода, мадам Дантон. – Лакло стоял в гостиной, медленно, палец за пальцем, стягивая перчатки, затем поднял глаза на Дантонов. – Нам следует кое-что обсудить, – весело промолвил он.

Три часа спустя, натянув перчатки тем же способом, он удалился.

Париж без короля. Какой-то остряк повесил на решетке Тюильри объявление: «Сдается внаем». Дантон повсюду вещал о республике. На собрании якобинцев, ежеминутно поправляя сюртук изящными пальцами с обгрызенными ногтями, встал Робеспьер.

– Что есть республика? – спросил он.

Пусть Дантон уточнит. Максимилиан Робеспьер ничего не принимает на веру.

Герцог обрушил кулак на хрупкий столик, инкрустированный узором из роз, лент и фиалок.

– Не говори со мной так, словно я трехлетний ребенок, – прорычал он.

Фелисите де Жанлис была женщиной терпеливой. Она одарила его легкой улыбкой. Если потребуется, она готова была спорить до вечера.

– Национальное собрание попросило тебя занять освободившийся трон, – сказала она.

– В этом вся ты, – проревел герцог. – Все уже решено. Нельзя быть такой назойливой.

– Не шуми, дорогой. Прежде всего, трон вряд ли освободится. Я слышала, твой кузен завершил свое путешествие и возвращается в Париж.

– Вот именно. – Герцог наслаждался собой. – Болван. Позволил себя схватить. За ним послали Барнава и Петиона. Надеюсь, депутат Петион на обратном пути не станет с ним церемониться.

В этом Фелисите не сомневалась.

– Известно ли тебе, – продолжила она, – что Национальное собрание подготовило новую конституцию, которая ожидает подписи короля. Они – я разумею депутатов – хотят стабильности. Дела зашли так далеко, что люди возжелали возврата к старым добрым порядкам. Возможно, не пройдет и месяца, и Людовика снова посадят на трон. И все пойдет по-прежнему, словно ничего и не было.

– Но, черт подери, он сбежал! Хочет править этой страной, а сам удирает!

– Им необязательно вменять ему это в вину.

– А что тогда вменять? Извини, я человек простой…

– А они – нет. Они люди искушенные. В большинстве своем адвокаты.

– Никогда не доверял этому племени, – заметил герцог.

– Только подумай, дорогой, если Людовик вновь сядет на трон, подумай, как разозлит его, если он узнает, что тебе не терпится занять его место?

– Но мне не терпится!

Филипп смотрел на Фелисите с удивлением. Чего она добивается? Последние три года, и даже больше, все было подчинено этой цели. Разве не для того, чтобы занять трон, ему приходилось терпеть компанию людей незнатных, которые не охотились и не отличали, где у скаковой лошади перед, где зад? Разве не ради трона он позволил помыкать собой этому Лакло с его рыбьими глазами? Разве не ради короны терпел за своим столом головореза Дантона, который без стеснения строил глазки его нынешней любовнице Агнес и бывшей пассии Грейс? И разве не ради этого он платил, платил, платил без конца?

Фелисите закрыла глаза. Осторожнее, подумала она. Выбирай слова, но продолжай говорить: ради спасения нации, ради спасения детей этого человека, которых я вырастила. Ради спасения нашей жизни.

– Подумай сам, – сказала она.

– Подумай! – взорвался герцог. – Хорошо, ты не доверяешь моим сторонникам. Я и сам доверяю им не больше. Поверь, я знаю им цену.

– Сомневаюсь.

– Думаешь, я позволю этим мерзавцам подмять под себя герцога Орлеанского?

– Филипп, ты не тот человек, которому под силу обуздать их амбиции. Они проглотят тебя целиком, тебя, и твоих детей, и все, что тебе дорого. Ты же не думаешь, что люди, свергнувшие одного короля, остановятся перед тем, чтобы свергнуть другого? Если ты в точности не исполнишь то, что тебе велят, полагаешь, тебя пощадят? В лучшем случае станешь затычкой, пока они не поймут, что больше в тебе не нуждаются, что больше не нуждаются в королях… – Она перевела дыхание. – Вспомни, Филипп, как было до падения Бастилии. Людовик приказывал тебе: поди сюда, поди туда, вернись в Версаль, убирайся вон из Версаля. Ты привык говорить, что твоя жизнь тебе не принадлежит. Ты не знал, что такое свобода. Но стоит тебе сказать, что ты хочешь быть королем, и ты снова ее утратишь. С этого самого дня ты окажешься в темнице. Не в той темнице, где гремят цепи и решетки, – мсье Дантон соорудит для тебя удобную темницу. Темницу с цивильным листом, протоколом и прецедентом, а еще светской жизнью, балетами, маскарадами и даже скачками.

– Никогда не любил балет, – сказал герцог. – Такая скука.

Фелисите расправила юбку и принялась разглядывать свои руки. Руки женщины выдают ее возраст, подумала она. Они выдают все. Когда-то у нее была надежда. Обещание более справедливого, более честного мира. И никто не трудился ради этого мира усерднее, чем трудилась она.

– Тюрьма, – промолвила она. – Тебя обставят и обчистят, а сами тем временем раздерут страну на части. Вот их цель.

Он поднял глаза, ее великовозрастное дитя.

– Думаешь, они умнее меня?

– Намного, дорогой, намного умнее.

Теперь герцог отвел глаза.

– Я никогда не обольщался относительно своих способностей.

– И это делает тебя мудрее прочих. Мудрее, чем полагают эти манипуляторы.

Мысль доставила ему удовольствие. Возможно, он еще сумеет их перехитрить? Фелисите говорила так вкрадчиво, словно излагала его собственные соображения.

– И что же мне делать? Скажи, Фелисите, умоляю.

– Ты должен отмежеваться от них. Очистить свое имя. Не позволять им себя одурачить.

– Ты хочешь, чтобы я… – он замялся, – чтобы я пошел в Национальное собрание и сказал, нет, я не хочу садиться на трон, вы могли решить, что хочу, но вы меня неправильно поняли?

– Бери бумагу. Садись и пиши, что я тебе продиктую.

Она откинулась на спинку кресла. Нужные слова давно были наготове у нее в голове. А я рискую, думала она. Все висит на волоске. Если бы я сумела огородить его от иных мнений, иных влияний, но как это устроить? Мне повезло, что удалось заманить его хотя бы на часок.

А теперь нельзя медлить, пока он не передумал.

– Подпиши. Всё, готово.

Филипп отбросил перо, заляпав чернилами розы, ленты, фиалки. Схватился за голову.

– Лакло меня убьет, – взвыл он.

Фелисите заворковала над ним, словно утешала ребенка, у которого болит живот, и забрала у Филиппа листок, чтобы расставить знаки препинания.

Когда герцог сообщил Лакло о своем решении, тот еле заметно пожал плечами.

– Как пожелаете, милорд, – промолвил он и удалился.

Впоследствии он никогда не мог понять, почему назвал герцога на английский манер милордом. В своей комнате он сел лицом к стене и с задумчивым, но кровожадным выражением на лице осушил бутылку коньяка.

У Дантона Лакло походил по комнате в поисках удобного кресла, хватаясь за предметы мебели, словно на море в качку.

– Терпение, – сказал он. – Сейчас вы услышите нечто очень глубокое.

– Я ухожу, – объявил Камиль.

Он не хотел выслушивать откровения Лакло. Камиль предпочитал не задумываться об условиях тайных договоренностей между Лакло и Дантоном и хотя знал, что Филиппа приберегали на крайний случай, смириться с таким поворотом нелегко, если человек был так к тебе добр. Всякий раз, когда болваны из кордельеров расхаживали по его квартире, оглашая ее криками, он вспоминал о свадебном подарке с двенадцатью спальнями. Камиль чуть не плакал.

– Сядьте, Камиль, – велел Дантон.

– Можете остаться, – сказал Лакло, – но держите язык за зубами, иначе я вас убью.

– Разумеется, он будет молчать, – ответил Дантон. – Говорите.

– Мои рассуждения состоят из трех частей. Первое, Филипп – трусливый болван, у которого мозг размером с горошину. Второе, Фелисите – ничтожная злобная шлюха, от которой тянет блевать.

– Допустим, – сказал Дантон. – А третья часть ваших рассуждений?

– Государственный переворот, – промолвил Лакло, взглянув на Дантона исподлобья.

– Продолжайте. Но не слишком увлекайтесь.

– Принудить Филиппа. Пусть осознает, в чем состоит его долг. Поставить его в положение… – Правой рукой он вяло рубанул по воздуху.

Дантон стоял над ним.

– Что именно вы задумали?

– Национальное собрание восстановит Людовика в правах. Он нужен им, чтобы их любимая конституция обрела силу. Потому что они люди короля, Дантон, потому что Барнава, продажного пса, подкупили. Аллитерация. – Он икнул. – А если не подкупили, то соблазняют сейчас, когда он едет в одной карете с австрийской шлюхой. Уверяю вас, даже сегодня они пытаются измыслить самые смехотворные причины побега. Вы видели, какое воззвание выпустил Лафайет: «Враги революции схватили короля»? Они называют это насильственным похищением… – Лакло что было силы стукнул ребром ладони по подлокотнику, – утверждают, что жирного дурня увезли к границе против его воли! Они придумают все, что угодно, лишь бы сохранить лицо. А теперь скажите мне, Дантон, если людям морочат голову подобной ложью, не пора ли пролить немного крови?

Теперь Лакло смотрел на свои ноги, был трезв и логичен.

– Национальное собрание пойдет на поводу, должно пойти на поводу у народа. Люди никогда не простят Людовику, что он их бросил. Поэтому dignum et justum est, aequum et salutare[19], если Школе верховой езды придется поступить по-нашему. Мы составим петицию. Какой-нибудь писака вроде Бриссо набросает призыв к свержению Людовика. Инициаторами выступят кордельеры. Вероятно, якобинцев придется долго уговаривать подписать петицию. Семнадцатого июля весь город придет на Марсово поле праздновать годовщину взятия Бастилии. Мы соберем под петицией тысячи и тысячи подписей и вручим ее Национальному собранию. Если они откажутся действовать в соответствии с нашими требованиями, мы захватим Национальное собрание – как велит нам священный долг, и так далее и тому подобное. Теоретически все обоснуем, когда будет время.

– Вы хотите выступить против Национального собрания с оружием в руках?

– Да.

– Против наших представителей?

– Которые ничего из себя не представляют.

– Устроим резню?

– Черт вас подери, – сказал Лакло, и кровь бросилась ему в лицо. – Неужели мы проделали весь этот путь ради того, чтобы в конце отступиться, повести себя как хнычущие гуманисты – сейчас, когда все в наших руках? – Он раскинул руки ладонями вверх. – Вы верите в бескровные революции?

– Я никогда такого не утверждал.

– Даже Робеспьер в них не верит.

– Я просто хотел, чтобы вы прояснили вашу позицию.

– Понимаю.

– А что потом, когда мы свергнем Людовика?

– Тогда, Дантон, мы с вами разделим добычу.

– А с Филиппом поделимся?

– Он уже отказался от трона. Но Филипп вспомнит о долге, если я задушу Фелисите собственными руками, и уверяю вас, это будет упоительно. Только вообразите, Дантон, мы станем править страной. Сделаем Робеспьера министром финансов, говорят, он малый честный. Вернем Марата на родину и пусть задаст перцу швейцарцам. Мы…

– Лакло, это несерьезно.

– Понимаю. – Шатаясь, Лакло поднялся на ноги. – Я знаю, чего вы хотите. Филипп Легковерный взойдет на престол, а через месяц господина Лакло найдут мертвым в канаве. На него случайно наедет карета. А еще два месяца спустя в канаве найдут короля Филиппа – неудивительно, это очень опасный участок дороги! Наследники и правопреемники Филиппа долго не проживут, конец монархии, правление мсье Дантона.

– Как далеко вас заносит воображение.

– Говорят, когда пьешь без продыху, начинаешь видеть змей, – сказал Лакло. – Огромных питонов, драконов и прочее. Вы готовы, Дантон? Готовы рискнуть вместе со мной?

Дантон не ответил.

– Готовы, готовы. – Лакло встал, немного пошатываясь, и распахнул руки. – Триумф и слава. – Руки упали вдоль тела. – А затем, вероятно, вы меня убьете. Ничего, я готов рискнуть. Ради примечания в учебнике истории. Видите ли, я страшусь безвестности. Нищая, всеми забытая старость, ничтожный конец посредственности, без всего, как говорит тот английский поэт. «Вот идет старина Лакло, когда-то он написал книгу, не припомню названия». Я ухожу, – промолвил он с достоинством. – Прошу только, чтобы вы подумали еще.

Он качнулся к двери, навстречу входившей Габриэль.

– Милая маленькая женщина, – пробормотал Лакло себе под нос.

Они слышали, как он с грохотом спускается по лестнице.

– Думаю, вы должны знать, – сказала она. – Их вернули.

– Семью Капетов? – спросил Камиль.

– Королевскую семью.

Она вышла, мягко закрыв за собой дверь. Они прислушались. Над городом нависли зной и тишина.

– Люблю, когда наступает перелом, – сказал Камиль. Короткая пауза. Дантон смотрел сквозь него. – Я буду поддерживать в вас дух ваших последних республиканских речей. Пока Лакло разглагольствовал, я размышлял – сожалею, но Филиппу придется уйти. Вы используете его, а после избавитесь от него.

– Вы хладнокровны, как… – Дантон замолчал. Он не мог найти, с чем сравнить хладнокровие Камиля, когда тот откидывал волосы со лба изящным движением запястья, говоря: «Вы используете его, а после избавитесь от него». – Этот жест у вас от рождения или вы подхватили его от какой-нибудь шлюхи?

– Сначала отделаемся от Людовика, потом развяжем бой.

– Мы можем все потерять, – сказал Дантон.

Впрочем, он уже все обдумал: всегда, когда казалось, будто он охвачен приступом безрассудной и насмешливой враждебности, его разум продолжал спокойно анализировать ситуацию. Он уже все для себя решил. Он был готов.

Короля и его семью перехватили в Варенне; они преодолели сто шестьдесят пять миль от нелепого начала до неловкого конца пути. Шестьсот человек окружали карету в начале их обратного путешествия. День спустя к семье присоединились три депутата Национального собрания. Барнав и Петион сидели вместе с ними в карете-берлине. Дофин проникся симпатией к Петиону. Он болтал с ним, крутил пуговицы на его сюртуке и пытался разобрать выгравированный на них девиз: «Живи свободно или умри».

– Мы должны держаться с достоинством, – снова и снова повторяла королева.

К концу путешествия будущее депутата Барнава определилось. Мирабо мертв, и Барнаву придется его заменить, став тайным советником двора. Петион вообразил, что пухленькая младшая сестра короля мадам Елизавета от него без ума, – и действительно, на долгой обратной дороге она часто засыпала, преклонив головку ему на плечо. По возвращении в Париж Петион месяц-другой трещал об этом без умолку.

В знойный летний день король вернулся в Париж. По обочинам стояли молчаливые толпы. В берлине было нечем дышать от дорожной пыли, в окне виднелось измученное морщинистое лицо седой женщины – Антуанетты. Они прибыли в Тюильри, а когда разошлись по комнатам, Лафайет расставил караул и поспешил к королю:

– Каковы будут приказы вашего величества на сегодня?

– Кажется, теперь вы вправе мне приказывать, а не я вам.

Когда они ехали по городу, солдаты вдоль дороги выставляли ружья с перевернутыми прикладами, словно на похоронах, что в известном смысле соответствовало действительности.

Камиль Демулен, «Революции Франции», номер 83:

Когда Людовик XVI вернулся в свои апартаменты в Тюильри, он бросился в кресло, заявив: «Чертовски жарко», затем: «Что за… путешествие! Впрочем, я давно лелеял мысли о нем». После, взглянув на стоявшего в карауле национального гвардейца, он сказал: «Признаюсь, я совершил глупость. Но чем моя глупость хуже глупостей остальных? Ступайте принесите мне курицу». Вошел слуга. «А вот и вы, – сказал король, – а вот и я». Ему принесли курицу, и Людовик XVI принялся есть и пить с аппетитом, которому мог позавидовать правитель Кокани.

Эбер изменил своим роялистским взглядам:

Мы засунем тебя в Шарантон, а твою шлюху в желтый дом. Когда вас наконец запрут, вас обоих, и когда на твое содержание перестанут выделять деньги, воткни в меня топор, если выйдешь сухим из воды.

«Папаша Дюшен», номер 61

Отсюда, раскинувшись в кресле, Дантон видел Луизу Робер, которая возмущалась и еле удерживала слезы. Ее мужа схватили и посадили в тюрьму.

– Потребуйте, чтобы его освободили, – говорила она. – Заставьте их.

Он обратился к ней через комнату:

– Вы больше не сильная бесстрашная республиканка?

Она бросила на него взгляд, который удивил его глубиной неприязни.

– Дайте мне подумать, – сказал он. – Просто дайте мне подумать.

Он разглядывал комнату из-под полуприкрытых век. Люсиль сидела, теребя обручальное кольцо, на ее детском личике застыло напряжение. В эти дни она не шла у него из головы; входя в комнату, он первым делом искал ее лицо. Дантон клял себя, считая свое поведение вопиющим вероломством по отношению к матери своих детей.

(Фрерон. Я люблю ее много лет.

Дантон. Чушь.

Фрерон. Говорите что хотите. Вы-то откуда знаете?

Дантон. Я знаю вас.

Фрерон. Кажется, вы сами не прочь за ней приударить. Это бросается в глаза.

Дантон. Я не собираюсь признаваться ей в любви. Мои намерения намного грубее. Я куда честнее вас.

Фрерон. Если бы вы могли, вы бы?..

Дантон. Разумеется.

Фрерон. Но Камиль…

Дантон. Я могу заставить Камиля молчать. Надо пользоваться случаем получить то, что хочешь.

Фрерон. Знаю.)

Теперь Фрерон смотрел на Дантона, пытаясь прочесть выражение его лица и предугадать его действия. Все пошло не так. Их планы стали известны в мэрии; Фелисите, от которой ничего не ускользало, вероятно, что-то шепнула Лафайету, и тот стянул войска к Тюильри. В распоряжении светловолосого праведного болвана по-прежнему были солдаты, ружья, власть. Он окружил Школу верховой езды, чтобы не допустить нападения на депутатов, приказал бить в набат, ввел комендантский час. Якобинцы, выставив напоказ свою сдержанность, свою скромность, отказали им в поддержке. Фрерону хотелось, чтобы все это поскорее закончилось, поэтому он постоянно твердил:

– Дантон, я не думаю, что нам есть куда отступать.

– Так трудно убедить себя в этом, Кролик? Обязательно настаивать? – На звук его голоса все в комнате обернулись и замерли. – Камиль, возвращайтесь к якобинцам.

– Они не станут меня слушать, – возразил Камиль. – Скажут, что закон запрещает им поддержать подобную петицию, а низложение короля – прерогатива Национального собрания. Так за чем дело стало? Робеспьер – их глава, но вокруг него сторонники Лафайета, – и что он может сделать? Даже если бы он захотел нас поддержать, что стало бы… – Его голос прервался. – Робеспьер хочет действовать в рамках закона.

– Я тоже не испытываю удовольствия, когда приходится его нарушать, – заметил Дантон.

Два дня жарких споров ни к чему не привели. Петиция перемещалась между Национальным собранием, якобинцами и кордельерами, ее печатали, исправляли (порой тайно), снова печатали. Они ждали: три женщины, Фрерон, Фабр, Лежандр, Камиль. Он вспомнил Мирабо в мэрии: вы не с людьми, вы над ними. Но откуда ему было знать, спрашивал он себя, что люди с такой готовностью подчиняются приказам? Раньше он об этом не подозревал.

– На сей раз мы отправим вас не в одиночку, – сказал он Камилю. – Фрерон, возьмите с собой сотню. Они должны быть вооружены.

– Граждане в этом округе никогда не расстаются с пиками.

Дантон бросил недовольный взгляд на перебившего его Фрерона. Камилю было стыдно за Кролика, за его показное дружелюбие и сомнительную искренность.

– Пики, – пробормотал Фабр. – Надеюсь, это была фигура речи. Моя пика далеко. У меня и нет никакой пики.

– Кролик, ты же не думаешь, что мы собираемся пригвождать якобинцев к скамьям? – спросил Камиль.

– Назовем это демонстрацией решимости, – сказал Дантон, – но не демонстрацией силы. Мы не хотим расстраивать Робеспьера. Вот только, Кролик… – голос Дантона вернул его от двери, – дайте Камилю пятнадцать минут, чтобы убедить их, ну, вы понимаете, какое-то время, чтобы он их убедил.

Комната вокруг ожила. Женщины встали, расправили юбки; губы у них были сжаты, глаза несчастны. Габриэль попыталась перехватить его взгляд. От тревоги и беспокойства ее кожа приобрела желтоватый оттенок. Однажды он заметил – как замечаешь дождевые облака или время на циферблате, – что больше ее не любит.

Вечер, национальные гвардейцы очистили улицы от толпы. Дежурили батальоны добровольцев, но попадались и регулярные войска Лафайета.

– Удивительно, – заметил Дантон. – Среди солдат есть патриоты, но старую привычку к слепому повиновению трудно искоренить.

Нам придется это учитывать, размышлял он, если против нас ополчится остальная Европа. Сейчас он старался об этом не думать, пусть думают другие. Следующие двадцать четыре часа предстояло сосредоточиться на другом.

Габриэль легла после полуночи. Заснуть не получалось. Она слышала стук лошадиных копыт, колокольчик у ворот Кур-дю-Коммерс, голоса входивших и выходивших. Вероятно, на часах было два или половина третьего, когда она сдалась, признав поражение. Габриэль села, зажгла свечу, посмотрела на пустую застеленную кровать Жоржа. Жара не отступала даже ночью, сорочка липла к телу. Она соскользнула с кровати, сняла сорочку, вымылась успевшей согреться водой, нашла чистую сорочку. Затем присела у туалетного столика, промокнула виски и шею одеколоном. Грудь ныла. Она расплела косу, распустила длинные черные волосы, снова заплела. В пламени свечи лицо казалось осунувшимся и грустным. Габриэль подошла к окну. Никого: улица Кордельеров пуста. Надев домашние туфли, она оставила спальню ради темной столовой, где отворила ставни. Солнце вставало за Кур-дю-Коммерс. За ее спиной двигались тени, комната представляла собой восьмиугольник, усеянный бумагами, которые шевелил милосердный ночной ветерок. Она высунулась наружу, чтобы ощутить его на лице. Никого, лишь раздавался приглушенный стук и лязганье. Это печатный станок Гийома Брюна, подумала она, или Марата. Чем они заняты в такой час? Они живут словами и не нуждаются в сне.

Закрыв ставни, Габриэль проделала обратный путь в темноте. За дверью она услышала голос мужа:

– Да, я понимаю, о чем вы. Мы испытываем нашу силу, Лафайет – свою. Только у него есть оружие.

Ему ответил незнакомый голос:

– Это всего лишь предупреждение. Из лучших побуждений.

– Уже три, – сказал Жорж. – Я не собираюсь сбегать, словно должник в квартальный день. Встретимся на рассвете. Тогда и решим.

Три часа. Франсуа Робер впал в летаргию. Ему досталась не худшая камера – без крыс, и, по крайней мере, тут не пекло, как снаружи, – впрочем, он все равно предпочел бы оказаться отсюда подальше. Он никогда бы не поверил, что угодит в тюрьму из-за петиции. Они с Луизой публиковали газету «Национальный Меркурий», которую следовало доставить на улицы во что бы то ни стало. Возможно, Камиль поймет, что ей нужна помощь. Сама она ни за что не попросит.

Господи милостивый, что это? Кто-то колотил в дверь башмаками, подкованными железом. Другие башмаки грохотали по коридору. Раздался громкий вопль:

– У мерзавцев есть ножи!

Снова загремели башмаки, пьяный голос фальшиво затянул одну из песенок Фабра, сбился, затянул снова. Башмаки колотили в дверь, секундное молчание, выкрик:

– На фонарь!

Франсуа Робер вздрогнул. Фонарный прокурор, здесь должен быть ты, а не я, подумал он.

– Смерть австрийской сучке, – сказал нетрезвый певец. – На виселицу шлюху Людовика Капета. Повесить Вавилонскую блудницу, отрезать ей сиськи.

В коридоре раздалось мерзкое хихиканье. Пронзительный молодой голос истерически расхохотался:

– Да здравствует Друг народа!

Другой голос он не разобрал, затем кто-то сказал совсем рядом:

– Говорит, получил семнадцать заключенных и не знает, куда их девать.

– Обхохочешься, – ответил молодой голос.

Мгновение спустя камеру залил оранжевый свет факела. Робер поднялся на ноги. В проеме двери возникли головы, к его облегчению пока еще соединенные с телами.

– Выходи.

– Я могу идти?

– Иди, иди. – Голос был трезвый, раздраженный. – Мне нужно где-то разместить больше сотни тех, кто был на улице без законного оправдания. А тебя снова посадим через несколько дней.

– А кто ты вообще такой? – спросил молодой человек с пронзительным голосом.

– Профессор права, – ответил тот, что в подбитых железом башмаках. Он тоже был пьян. – Верно, профессор? Мой старый друг. – Он обнял Робера за плечи, обдав его перегаром. – Как поживает Дантон? Вот кто герой!

– Вам виднее, – сказал Робер.

– Я его знаю, – объявил коллегам тот, что в башмаках. – Дантон мне сказал – мне, который знает о тюрьмах все, – вот как стану заправлять в городе, велю тебе согнать сюда всех аристократов и отрезать им головы. А за это будешь получать хорошее жалованье на государственной службе.

– Не заливай, – сказал молодой. – Ничего тебе Дантон не говорил. Ты, старый пьяница. Палачом у нас мсье Сансон, а до него был его отец, а до отца дед. Хочешь лишить его работы? Ничего тебе Дантон не говорил.

Франсуа Робер был дома. Кофейная чашка плясала у него в руках, непрестанно звякая о блюдце.

– Кто бы мог подумать, что это будет так тяжело? – Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривая. – Что арест, что освобождение. Луиза, мы забыли, с кем имеем дело. Забыли про невежество этих людей, их жестокость, способность делать дикие выводы!

Она вспоминала Камиля два года назад. Герои Бастилии на улицах, кофе стынет рядом с кроватью, следы паники в его ужасных, широко расставленных глазах.

– Якобинцы раскололись, – сказала Луиза. – Правые вышли из клуба и собираются создавать свой. Все друзья Лафайета, все, кто поддерживал Мирабо. Остались Петион, Бюзо, Робеспьер – кучка.

– Что говорит Робеспьер?

– Он рад, что разделение совершилось. Теперь он может начать с чистого листа, на сей раз вместе с патриотами. – Она забрала у него из рук чашку и притянула голову мужа к своему животу, гладя его по волосам. – Робеспьер выйдет на Марсово поле. Не сомневайся, он покажет свое лицо. В отличие от тех, кто с Дантоном.

– Но кто подаст петицию? Кто представит кордельеров?

Нет, только не это, подумал он.

Рассвет, Дантон хлопает его по спине.

– Вы молодец. Не сомневайтесь, мы не оставим вашу жену. И, Франсуа, кордельеры никогда вам этого не забудут.

На рассвете они сошлись в кабинете Дантона с красными стенами. Слуги еще спали на антресолях. Слуги видят свои сны, предназначенные для слуг, подумала Габриэль. Она принесла мужчинам кофе, избегая их взглядов. Дантон передал Фабру экземпляр «Друга народа», тыча в страницу пальцем:

– Здесь сказано – не понимаю, откуда это взялось, – что Лафайет намерен стрелять в толпу. «Поэтому, – говорит Марат, – я намерен стрелять в генерала». Теперь, когда это случилось, а ночью нас предупредили…

– Нельзя ли это остановить? – спросила Габриэль. – Нельзя ли все отменить?

– Отослать толпу домой? Поздно. Люди собрались праздновать. Петиция – только часть праздника. И я не отвечаю за действия Лафайета.

– Наверное, мы должны бежать, Жорж? Я не возражаю, только скажи, что мне делать. Объясни, что происходит.

Дантон колебался. Инстинкт говорил ему, сегодняшний день кончится плохо, бросай все и беги. Он оглядел комнату, ища того, кто выскажет его мысль вслух. Фабр открыл было рот, но Камиль не дал ему заговорить:

– Два года назад, Дантон, вы могли позволить себе закрыть дверь и работать над делом, связанным с экспедицией груза. Сегодня все иначе.

Дантон смотрел на него, обдумывая, кивая. Они ждали. Солнце взошло, начинался новый день грозовой, удушающей, невыносимой жары.

Марсово поле, праздник, толпа в нарядной одежде. Женщины с парасольками, собачки на поводках. Малыши липкими ручонками цепляются за материнские юбки. Люди купили кокосы и не понимают, какой в них прок. Штыки вспыхивают на солнце, люди берутся за руки, подхватывают детей с земли, толкаются и зовут отошедших в сторону родных. Ошибка, должно быть, вышла ошибка. Взвивается красный флаг военного положения. Какой флаг? Сегодня же праздник! Ужасы первого залпа. Назад, спотыкаясь, кровь распускается лужами на траве, пальцы хрустят под ногами, копыта крошат кости. Спустя несколько минут все кончено. Будет им урок. Солдаты свешиваются с седел и блюют.

В середине дня приходят новости: от силы пятьдесят трупов. Но сколько бы их ни было, осознать такое непросто. Комната с красными стенами уменьшается в размерах, становится тесной. На двери тот же засов, что запирал ее два года назад, когда женщины шли маршем на Версаль.

– Откровенно говоря, – сказал Дантон, – нам давно пора убраться отсюда подобру-поздорову. Когда Национальная гвардия поймет, что натворила, начнут искать виновных. Проще всего обвинить авторов петиции, – он тяжело вздохнул, – а это не кто иные, как мы с вами. – Может быть, кто-то выстрелил из толпы? Что это было? Паника?

– Нет, – сказал Камиль. – Я верю Марату. Я верю вашим предупреждениям, все было подстроено.

Дантон покачал головой. Принять это было нелегко. Поиск нужных слов, бесконечная переделка предложений, редактирование и опять редактирование, перемещения петиции между якобинцами и Национальным собранием… а закончилось все быстро, глупо, кроваво. Он думал, что адвокатская тактика пригодится, что насилие можно использовать только в крайнем случае. Он играл по правилам – почти всегда. Еще недавно он не переходил границ закона. И он ожидал, что Лафайет и Байи поступят так же. Нет ничего плохого в правилах, если нужно сдержать толпу, но мы движемся навстречу миру, в котором правила придется переписать, и то ли еще будет.

Камиль сказал:

– Патриоты увидели в петиции новую возможность. Кажется, Лафайет тоже. Только для него это была возможность бойни.

Все понимали, Камиль говорит как журналист. В жизни никогда не бывает такой кристальной ясности, но теперь то, что случилось, обрело имя на годы вперед: «Бойня на Марсовом поле».

Дантона захлестнул гнев. В следующий раз он применит тактику быка, тактику льва, но сейчас ему оставалась только тактика бегущей крысы.

Ближе к вечеру. Анжелика Шарпантье в своем саду в Фонтене-су-Буа, на руке корзинка с цветами. Она пыталась держаться с достоинством, но больше всего ей хотелось упасть на колени посреди салатной грядки и задать слизням трепку. Жара, грозовые раскаты в воздухе: так трудно держать себя в руках.

– Анжелика?

Солнце заслонила черная узкая тень.

– Камиль? Что вы здесь делаете?

– Мы можем войти в дом? В течение часа появятся другие. Не обижайтесь на Жоржа, но он решил, что здесь самое надежное место. В Париже бойня. Лафайет расстрелял толпу, которая праздновала годовщину взятия Бастилии.

– Как Жорж, не ранен?

– Разумеется, нет. Вы же его знаете. Но нас ищут национальные гвардейцы.

– Они сюда не придут?

– У нас в запасе несколько часов. В городе беспорядки.

Анжелика оперлась на его руку. Это не та жизнь, о которой я мечтала, думала она. Не та жизнь, о которой я мечтала для Габриэль.

Пока они шли к дому, она стянула льняную косынку, которой прикрывала от солнца шею, пригладила волосы. Сколько человек мы ждем на обед? Людей нужно накормить. Казалось, город отсюда в тысячах миль. В это время дня смолкли даже птицы, и тяжелый неподвижный аромат висел над садами.

Навстречу с искаженным тревогой лицом спешил ее муж Франсуа. Несмотря на жару, он был, как всегда, собран и опрятен. Без сюртука, но при галстуке, в аккуратном каштановом парике, не хватало только перекинутой через руку салфетки.

– Камиль?

На миг Камилю показалось, что пяти лет как не бывало. Ах, если бы снова оказаться в прохладном и гулком кафе «Эколь»: крепкий кофе, стройная Анжелика, мэтр Вино, рассуждающий о жизненном плане.

– Черт, – пробормотал он, – знать бы, куда мы движемся.

Весь вечер они подтягивались один за другим. У Камиля было преимущество: когда явился Дантон, он уже сидел на террасе, читал Новый Завет и попивал лимонад.

Фабр принес весть, что Франсуа Робера видели живым. Лежандр рассказывал о снующих по округу кордельеров патрулях, разбитых печатных станках, тушах, унесенных из его лавки стервятниками, налетевшими вслед за патрулями.

– Бывают дни, – рассуждал мясник, – когда моя любовь к суверенному народу меркнет.

Он видел, как молодого журналиста Прюдома, избитого национальными гвардейцами, унесли, и выглядел он при этом неважно.

– Я хотел было пойти за ними, но вы велели нам не рисковать, верно?

Он по-собачьи заглянул в глаза Дантону, ожидая одобрения.

Дантон сухо кивнул.

– Чего они хотели от Прюдома?

– В спешке они думали, что схватили Камиля, – сказал Фабр.

– Камиля я бы не бросил, – заметил Лежандр.

Камиль поднял глаза от Евангелия от Матфея.

– Черта с два.

Бледная испуганная Габриэль прибыла с багажом, достаточным, чтобы выдержать осаду.

– Ступай на кухню, – велела дочери Анжелика, выхватывая поклажу у нее из рук. – Займись овощами. Даю тебе пять минут, чтобы умыться, и за дело.

Жалеть – только хуже будет, пробормотала она про себя, надо занять ее делом, отвлекать разговорами.

Но Габриэль была не в состоянии даже лущить фасоль. Она присела за кухонный стол, держа Антуана на коленях, и залилась слезами.

– Послушай, он жив, – сказала ее мать. – Жив и строит планы. Худшее позади.

Слезы продолжали катиться из глаз Габриэль.

– Ты снова ждешь ребенка, да? – спросила Анжелика.

Она прижала к себе дочь, которая всхлипывала и икала, она гладила ее по волосам и горячечным, словно в лихорадке, щекам. Как не вовремя, думала она. Малыш Антуан заплакал. С террасы доносился мужской смех.

Юмор висельников, подумала Анжелика. Кроме Жоржа, на которого всегда можно было положиться, никто из гостей не выказал особого аппетита. Утку не доели, соус загустел, овощи стыли на тарелках. Фрерон прибыл последним, покрытый синяками, дрожащий, утративший способность связно изъясняться. Чтобы развязать ему язык, пришлось его напоить. Его схватили на Новом мосту и начали избивать. Мимо проходил кто-то из батальона кордельеров. Его узнали, вмешались, отвлекли внимание на себя, и ему удалось сбежать. Иначе меня забили бы до смерти, сказал Фрерон.

– А кто-нибудь видел Робеспьера? – спросил Камиль.

Все замотали головой. Камиль взял со стола нож и принялся задумчиво водить пальцем по острию. Вероятно, Люсиль на улице Конде, она умница и не останется одна в квартире. Два дня назад она спросила: что мы решили с обоями, и да, нужен ли нам новый трельяж? Он ответил: Люсиль, задай мне серьезный вопрос. Теперь он чувствовал, что это и был серьезный вопрос.

– Я возвращаюсь в Париж, – сказал Камиль, встав из-за стола.

Последовало короткое молчание.

– Почему бы вам просто не пройти на кухню и не перерезать себе горло? – спросил Фабр. – Мы закопаем вас в саду.

– Бросьте, Камиль. – Анжелика, перегнувшись через стол, положила руку ему на запястье.

– Одна речь, – сказал он. – Перед якобинцами – тем, что от них осталось. Просто подтвердить наши намерения. Не утратить контроль над ситуацией. И потом я должен найти жену, найти Робеспьера. Я вернусь быстро, ничего со мной не случится. Я знаю тайные тропы Марата.

Все смотрели на него онемело, открыв рот. Сейчас, в мирное время, эти люди успели забыть, как он усмирял полицейских в Пале-Рояле, как размахивал пистолетом с риском выстрелить в себя. Ему и самому в это не верилось – сейчас, в мирное время. Но отступать было поздно. Теперь он Фонарный прокурор. Ему не выйти из этой роли, он в списке персонажей и не будет заикаться, раз это не положено по сценарию.

– На пару слов, наедине. – Дантон кивнул в сторону двери, которая вела в сад.

– Какие тайны между братьями? – лукаво спросил Фрерон.

Никто не ответил. Молча, сохраняя уважение к всеобщему унынию, Анжелика начала собирать со стола тарелки. Габриэль что-то пробормотала и выскользнула из комнаты.

– Куда вы? – спросил Камиль.

– В Арси.

– За вами туда придут.

– Придут.

– А что потом?

– Англия. Как только… – Дантон тихо выругался. – Давайте смотреть правде в глаза, возможно, никуда. Не возвращайтесь в Париж. Останьтесь на ночь – придется рискнуть, но нам нужно выспаться. Напишите тестю, пусть приведет ваши дела в порядок. Вы составили завещание?

– Нет.

– Так составьте, и Люсиль напишите. Завтра на рассвете мы отправимся в Арси. Отсидимся там неделю-другую, потом рванем к побережью.

– Я не силен в географии, – сказал Камиль, – но не лучше ли рвануть к побережью прямо отсюда?

– Мне нужно кое за чем присмотреть, подписать бумаги.

– Только попробуйте оттуда не вернуться.

– Не тратьте время на споры. Женщины присоединятся к нам, как только это станет возможным. Вы даже можете переправить через море вашу тещу, если вам без нее не обойтись.

– Думаете, англичане нам обрадуются? Встретят нас в Дувре банкетом и военным оркестром?

– У нас есть связи.

– Есть-то есть, – сказал Камиль с горькой усмешкой, – но где Грейс Эллиот, когда она вам нужна?

– Мы будем передвигаться под вымышленными именами. У меня готовы документы, осталось сделать такие же для вас. Будем представляться торговцами – то, чего я не знаю о прядении хлопка, и знать не стоит. А когда доберемся до Англии, разыщем сторонников, место, где жить, – деньги найдутся… В чем дело?

– Когда вы все это придумали?

– На пути сюда.

– Но как гладко вы излагаете… Бога ради, это и было вашей конечной целью? Получать выгоды, когда все идет гладко, а как только запахнет жареным, улизнуть? Хотите жить в Хэмпшире как джентльмен, вести хозяйство? Это самая дерзкая ваша мечта.

– А что вы предлагаете?

У Дантона болела голова, и от разговора с Камилем боль только усиливалась. Я тебя знаю, хотелось сказать ему, я помню, как ты трясся от страха.

– Не могу поверить, – теперь голос Камиля дрожал, – что вы решили бежать.

– Но в Англии мы можем начать все сначала. Составить планы.

Камиль смотрел на него с печалью. В его лице была не только печаль, но Дантону было недосуг об этом размышлять – мысль о том, чтобы начать все сначала, изнуряла его.

– Уезжайте, – сказал Камиль, – а я останусь. Буду прятаться, сколько придется. Когда решу, что это безопасно, я вам напишу. Надеюсь, вы вернетесь. Меня гнетут сомнения, но, если вы пообещаете, я поверю. Раз нет другого способа. Если не вернетесь, я приеду в Англию за вами. Без вас мне тут не справиться.

– У меня жена, ребенок, и я…

– Знаю. А скоро будет еще один.

– Это она вам сказала?

– Нет. Мы с Габриэль не так близки.

– Хорошо. Потому что мне она не говорила.

Камиль показал на дом.

– Я вернусь, поговорю с честной компанией и заставлю их устыдиться. Можете не сомневаться, они сегодня же наперегонки ринутся в Париж. Они отвлекут внимание, и это позволит вам скрыться, поскольку вы важны для нас. Мне не следовало говорить того, что я сказал раньше. Я попрошу Фабра отвезти Люсиль в Бур-ла-Рен, и там мы спрячемся на пару недель.

– Я не стал бы доверять Фабру свою жену.

– Тогда кому? Кролику? Нашему бравому мяснику?

Они усмехнулись. Поглядели в глаза друг другу.

– Знаете, Мирабо любил говорить: «Мы живем во времена великих дел и маленьких людей», – заметил Камиль.

– Будьте осторожнее, – сказал Дантон. – И все-таки составьте завещание. Мне отпишите жену.

Камиль расхохотался. Дантон отвернулся. Он не хотел смотреть, как Камиль уходит.

Когда начали стрелять, толпа придавила Робеспьера к парапету. Потрясение было сильней боли. Он видел мертвые тела; после того как войска отступили, смотрел, как уносят раненых, отметил, какие странные предметы остаются на поле боя после того, как расстреливают гражданских: шляпки, украшенные цветами, непарные туфли, куклы и волчки.

Робеспьер принялся ходить по улицам. Возможно, он ходил несколько часов подряд. Шел куда глаза глядят, но все время хотел вернуться на улицу Сент-Оноре, к якобинцам, чтобы почувствовать почву под ногами. И ему почти удалось, но тут кто-то преградил дорогу.

Он поднял глаза. Перед ним стоял человек в разорванной на шее сорочке, пыльной шляпе и остатках мундира национального гвардейца.

И что самое странное – гвардеец смеялся, скаля зубы, словно пес.

В руке он держал саблю, рукоять была обвязана трехцветной лентой.

За ним стояли еще трое, у двоих были штыки.

Робеспьер спокойно стоял перед ними. Он никогда не брал с собой оружия, несмотря на постоянные уговоры Камиля. «Я все равно не смогу им воспользоваться, Камиль, – говорил он. – Я не способен никого застрелить».

Это была правда. К тому же теперь было слишком поздно.

Умрет он быстро или медленно? Не ему решать, он все равно не в состоянии на это повлиять. Он обессилел.

Мелькнула мысль: хотя бы отдохну. Посплю хоть немного.

Собакомордый медленно приблизился, схватил его за грудки.

– На колени, – сказал он.

Его подтолкнули сзади. Он рухнул на землю.

Закрыл глаза.

Значит, это случится так.

На улице.

Затем он услышал, как кто-то зовет его по имени: не сквозь вечность, а прямо в ухо, его телесное, бренное ухо.

Две пары рук поставили его на ноги.

Он слышал, как рвется ткань. Проклятия, вопли, кулак врезается в хрупкую человеческую плоть. Но когда он открыл глаза, то увидел, что из носа собакомордого течет кровь, а рядом с ним стоит женщина, ростом не ниже противника, и кровь течет у нее изо рта.

– На женщин нападать? Иди-ка сюда, сынок, я тебе кое-что отрежу. – Она извлекла из складок юбки портняжные ножницы. Другая женщина у нее за спиной держала маленький топорик из тех, которым раскалывают щепки для растопки.

Не успел он перевести дыхание, как на улицу высыпала еще дюжина женщин. У одной в руках был лом, у другой – древко пики, и все без исключения сжимали ножи. Они кричали: «Это Робеспьер!» – а люди из домов и лавок сбегались на него посмотреть.

Тех, что со штыками, отогнали. Собакомордый сплюнул кровью в лицо предводительнице.

– Плюйся, аристократ! – взвыла она. – Приведи ко мне Лафайета. Я распорю ему брюхо и набью каштанами. Робеспьер! Если нам нужен король, то у нас есть Робеспьер!

– Король Робеспьер! – взвизгнула другая женщина. – Король Робеспьер!

Мужчина был лыс и высок, в чистом ситцевом фартуке и с молотком в руке. Другой рукой он расталкивал толпу, пробиваясь к нему.

– Я пришел за вами, – проревел он. – Мой дом рядом.

Женщины отступили.

– Это плотник Дюпле, – объяснила одна, – истинный патриот, отличный мастер.

Дюпле замахнулся молотком на гвардейцев, женщины разразились одобрительными возгласами.

– Мерзавцы, – сказал Дюпле гвардейцам. – Назад, мерзавцы.

Он взял Робеспьера за руку.

– Мой дом рядом, – повторил он, – идем, добрый гражданин, нам сюда.

Женщины расступились, пытаясь коснуться Робеспьера, когда он проходил мимо. Он последовал за Дюпле, пригнувшись под низкой дверцей в высоких крепких воротах. Засовы за ними с грохотом задвинулись.

Во дворе толпились работники. Еще минута, и они присоединились бы к хозяину на улице.

– Ступайте работать, мои славные ребята, – сказал Дюпле. – И наденьте рубахи. Неприлично разгуливать перед гостем в таком виде.

– Нет, не стоит беспокоиться.

Он попытался поймать взгляд Дюпле. Они не должны под него подстраиваться. Из кустов у ворот донеслась трель дрозда. Сладко пахло древесиной. Над ним возвышался дом. Он знал, что найдет за этой дверью. Плотник Дюпле протянул руку, сжал его плечо.

– Здесь ты в безопасности, малый, – промолвил он.

Робеспьер не отвел его руки.

Высокая некрасивая женщина вышла из боковой двери.

– Отец, что случилось? – спросила она. – Мы слышали на улице шум.

– Элеонора, – сказал Дюпле, – ступай в дом и скажи матери, что к нам наконец-то пришел гражданин Робеспьер.

Восемнадцатого июля полицейские появились на улице Кордельеров с предписанием закрыть «Революции Франции». Редактора не нашли, обнаружили только его помощника, который вытащил оружие. Стороны обменялись выстрелами. Помощника скрутили, избили и отвели в тюрьму.

Когда полиция пришла в дом Шарпантье в Фонтене-су-Буа, там оставался единственный жилец, который по возрасту вполне мог оказаться Жорж-Жаком Дантоном. Это был Виктор Шарпантье, брат Габриэль. К тому времени как полиция обнаружила свою ошибку, он лежал, раненый, в луже крови, но в те дни было не до церемоний. Ордера были выписаны на арест Дантона, адвоката, Демулена, журналиста, Фрерона, журналиста, Лежандра, хозяина мясной лавки.

Камиль Демулен скрывался неподалеку от Версаля. В Арси Дантон улаживал свои дела. Он дал шурину доверенность, поручив ему, помимо прочего, продать мебель и расторгнуть договор аренды на парижскую квартиру, если тот сочтет нужным. Он подписал дарственную на дом у реки на мать, установив ей также пожизненную ренту. В начале августа он отплыл в Англию.

Лорд Гоуэр, британский посол, в депеше:

Дантон сбежал; мсье Робеспьер, великий разоблачитель и прокурор по должности, скоро разоблачит себя сам.

«Революции Парижа», газета:

Что стало со свободой? Некоторые утверждают, что ей пришел конец…

Часть 4

Камиль Демулен. Король поднес пистолет к голове народа; он промахнулся – теперь очередь народа.

Люсиль Демулен. Мы хотим свободы, но, Боже мой, какова цена.

Глава 1

Легкая рука

(1791)

Манон Ролан сидела у окна, подставив щеку убывающему теплу конца октября. Медленно, с усилием, она воткнула иглу в ветхую ткань. Даже в нынешних стесненных обстоятельствах это была работа для слуг. Но если хочешь сделать что-то хорошо – сделай сама. К тому же – она склонила головку над шитьем – в этом беспокойном мире нет лучше утешения, чем штопать льняную простыню. Кто знает, может быть, скоро придется штопать еще больше, а еще накладывать заплаты, чинить и донашивать, сейчас, когда, как говорит ее муж, «удар нанесен».

К чему эти метафоры домашней работы? Она пытается им противостоять или это они ей сопротивляются? Центр прохудился, нити протерлись, подверни края к середине. «Ça ira». Манон улыбнулась. Ей нравилось думать, что чувством юмора она не обделена.

Ее шестидесятилетний муж – язва, больная печень – не превратился в инвалида только ее заботами и силой воли. Он был инспектором мануфактур, но в результате реформ в сентябре тысяча семьсот девяносто первого его должность сократили. Они аплодировали смерти старого режима, не думая о себе. Но трудно аплодировать, если пенсии ты не заслужил, а впереди не ждет ничего, кроме честной бедности.

Ты болел, думала она, знойное парижское лето иссушило тебя, отравило кровью Марсова поля. «Для тебя это было слишком, дорогой, смотри, каким легковозбудимым ты стал. Мы должны бросить все и вернуться домой, ибо нет ничего важнее твоего здоровья, и в Ле-Кло мы снова обретем былую безмятежность». Безмятежность? С восемьдесят девятого года о безмятежности пришлось забыть.

Они вернулись в захудалое поместье в холмах Божоле, к грядкам, линялым портьерам и бедным женщинам, приходящим к задней двери за советом и травяными припарками. Здесь (она много читала Руссо) можно жить в гармонии с природой и временами года. Но нация задыхается, и ей хотелось… хотелось…

Манон резко отодвинула кресло от окна. Всю жизнь она была зрительницей, наблюдательницей – роль, которая не дала ей ничего, даже философской отстраненности. Не дали ни ученые штудии, ни самокопание, ни – тут она лукаво улыбнулась – садоводство. Кто-то решит, что этого вполне довольно для женщины тридцати шести лет, жены и матери. Спокойствие, внутренняя тишина – ну уж нет. Даже после рождения ребенка в твоих жилах течет кровь, а не молоко. Я не могу пассивно принимать то, что дает жизнь, никогда не смогу, а в свете последних событий, должна ли?

Возьмем последнюю неудачу – она ни за что с ней не смирится. Они только что приехали из Парижа – что ж, пора собираться обратно. Добиваться пенсии либо новой должности.

Ролан не горел желанием возвращаться. Манон думала иначе: Париж зовет меня. Я здесь родилась.

Ее отец держал лавку на Часовой набережной, что у Нового моста. Он был гравером – почтенное ремесло, почтенные покупатели – и характер имел соответствующий: напористый, но в меру подобострастный, художник и мастеровой: и то и се, ни то и ни другое.

Ее крестили Мари-Жанной, но всегда звали Манон. Все ее братья и сестры умерли. Вероятно, существовала причина (размышляла она в возрасте восьми или девяти лет), почему Боженька оставил в живых меня одну: некая особая причина? Она пристально всматривалась в родителей, отмечая безразличным детским взглядом их ограниченность, их старательные потуги на утонченность. Они души в ней не чаяли, почти благоговели перед ней. Она брала очень много уроков музыки.

Когда ей исполнилось десять, отец купил дочери несколько трактатов о просвещении юношества, рассудив, что любая книга, у которой в названии упомянуто «просвещение», пригодится.

Умненькая девочка, хорошенькая девочка, дитя, которому не знали, чем угодить, – по чьему недосмотру вышло, что однажды ее на целый день оставили одну в мастерской? Хотя подмастерье (пятнадцати лет, слишком высокий для своего возраста, веснушчатый, с грубыми руками) выглядел таким безобидным, таким воспитанным. Был вечер, он работал при свете лампы, она стояла рядом и наблюдала. Она не испугалась, когда он взял ее руку, подержал, играя с ее пальчиками, улыбаясь и склонив голову набок. Затем сунул ее руку под верстак.

Там ее рука коснулась странной плоти, разбухшей, влажной, выступающей плоти, которая подрагивала и трепетала, живя собственной жизнью. Он сжал ее запястье, затем повернулся к ней лицом. Она увидела, что сжимала ее ладонь. «Молчи», – прошептал он. Она отдернула руку. Ее брови взлетели вверх, к подпрыгивающим кудряшкам на лбу, и она выскочила из мастерской, хлопнув дверью.

На лестнице она услышала, что ее зовет мать. Ей хотели дать какое-то мелкое поручение – потом она никак не могла вспомнить, какое именно. Она с изумленным лицом исполнила просьбу матери, желудок скрутило. Ничего никому не сказала. Просто не знала, что говорить.

Тем не менее в следующие недели – и это изумляло ее во взрослом возрасте, ибо она не верила, что была порочным ребенком, – она снова и снова заходила в мастерскую. Да, она искала предлога. Она изобрела себе оправдание: это было желанием почти на ощупь исследовать собственную природу. Простым любопытством, рассуждала она с позиции возраста; любопытством избалованного ребенка. Однако с тех же позиций она могла бы сказать себе: ты искала оправдания тогда, ищешь его теперь.

Каждый вечер подмастерье садился с ними за ужин. Он был так молод и так далеко от родных, что ее матушка считала нужным его опекать. В его присутствии Манон не могла позволить себе измениться в лице: старшие бы заметили, пошли бы расспросы. Но даже если так, ей скрывать нечего, она не совершила ничего предосудительного. Впрочем, в душе зарождались сомнения: возможно, жизнь не всегда справедлива? Слишком часто невиновных людей обвиняли почем зря. В детстве так заведено: каждый день незаслуженные шлепки и мелкие обиды. Взрослая жизнь, рассуждала Манон, будет иной, более разумной, – а она стояла на пороге взрослой жизни. Но чем ближе, тем более рискованной казалась ей эта новая жизнь, а люди вовсе не выглядели разумными. Ворчливый внутренний голос твердил: ты не виновата, но вину могут свалить на тебя.

Однажды подмастерье шепнул ей: «Я не показал тебе ничего такого, чего не видела бы твоя мать». Она вскинула подбородок, готовясь дать отпор наглецу, но тут вошла матушка с хлебной тарелкой и миской салата, и им ничего не оставалось, как усесться бок о бок, хорошие детки, робкие детки, глаза смотрят в скатерть, Господи, благослови этот хлеб, и сыр, и салат.

В мастерской, когда она туда заглядывала, между ними возникало напряжение, словно натягивалась невидимая нить. Вероятно, ей нравилось дразнить его, резво носясь туда-сюда и чувствуя себя в безопасности в присутствии других людей. Она не забыла ту странную плоть, слепую, белую и дрожащую, словно только что родившуюся на свет.

И вот настал день, когда они остались одни. Она держалась на расстоянии, больше ему не удастся ее провести. На сей раз он подошел сзади, когда она высунулась из окна. Просунул руки ей под мышки, притянул к себе на колени, опускаясь в загодя придвинутое кресло. Приподнял юбку и всего один раз коснулся ее между ног. Затем его веснушчатая, худощавая, сильная рука обхватила ее, сжалась в кулак. Она в изумлении взирала на этот кулак, он держал ее, словно куклу с хорошеньким приоткрытым ротиком, пока сопел, двигаясь к неминуемой разрядке. Не то чтобы она понимала, что случилось, только то, что его движения чем-то разрешились, потому что он разжал руку, смущенно бормоча нежные слова, и никогда с тех пор (по крайней мере, так Манон считала потом) она не смотрела ему в лицо; он умышленно прижался к ней сзади, чтобы не думать, довольна она или напугана, смеется или так ошеломлена, что не может даже закричать.

Она убежала, и вскоре – на первый же простой вопрос, что случилось? – выплеснула матери все. Она захлебывалась словами, слезы градом катились из глаз, ноги подгибались, поэтому она кое-как доковыляла до кресла. Казалось, от ужаса лицо матери расколется на части. Подойдя к дочери, она подняла ее на ноги и с силой вцепилась ей в запястья. Затем встряхнула – свою бесценную доченьку, не переставая верещать: что он делал, где тебя трогал, повтори каждое слово, не бойся, скажи мамочке (и все время искаженное лицо матери было в дюйме от ее лица), он заставлял тебя трогать себя, у тебя идет кровь? Манон, говори, говори, говори же.

Когда ее тащили по улице, она ревела, словно трехлетка. В церкви мать дернула за колокольчик, который призывал священника в случае, если вы совершили убийство или были при смерти и требовалось срочное отпущение грехов. Священник явился… Мать толкнула ее в спину и оставила одну в темноте, где раздавалось только астматическое дыхание старика. Единственным здоровым ухом святой отец прислушивался к судорожным рыданиям девочки, которую, насколько он понял, изнасиловали.

Самое любопытное, что мальчишку не выгнали. Боялись скандала. Боялись, что, если история выйдет наружу, во всем обвинят их дочь. Манон по-прежнему виделась с ним каждый день, вот только за хозяйский стол его больше не пускали. Она знала, что проклята, и это не имело ничего общего с тем, что скажут или подумают люди. Это было ее внутреннее убеждение, и ничего нельзя было изменить. Могло бы быть хуже, говорила мать, а так она осталась нетронутой, что бы это ни значило. Не думай об этом, однажды ты вырастешь и выйдешь замуж, и все образуется. Но она не могла перестать об этом думать, как ни старалась, – а может быть, старания как раз и заставляли все вспомнить. Тогда Манон краснела, начинала дрожать, и у нее непроизвольно подергивалась голова.

Когда ей исполнилось двадцать два, умерла ее мать. По утрам Манон занималась домашними делами, после обеда изучала итальянский и ботанику, отвергала систему Гельвеция, делала успехи в математике. По вечерам читала античную историю, а после сидела над книгой с закрытыми глазами, грезя о свободе. Она перечитывала – заставляла себя перечитывать – страницы, которые повествовали о величии человека, прогрессе и благородстве духа, братстве и самопожертвовании – обо всех бестелесных добродетелях.

Она читала также «Естественную историю» Бюффона. Некоторые пассажи ей хотелось пропустить, а страницы перелистнуть, потому что она была несогласна с их содержанием.

Через семь или восемь лет после того, как подмастерье ушел от ее отца, она встретила его снова. Заурядный молодой человек, недавно сыгравший свадьбу. Свидание оказалось коротким, у них не было времени поговорить по душам (не то чтобы Манон этого хотелось), но он успел шепнуть ей: «Надеюсь, ты больше на меня не в обиде. Я не сделал тебе ничего дурного».

В 1776 году ее жизнь изменилась. В тот год американцы провозгласили независимость, а она обрела объект, достойный своей любви. В основном ее руки добивались молодые торговцы двадцати-тридцати лет. Она была с ними вежлива, но совершенно холодна. Манон избегала мыслей о замужестве. Родственники начали отчаиваться.

Однако в январе того же года на сцене возник Жан-Мари Ролан. Высокий, хорошо образованный, он много путешествовал, был добр, как отец, и серьезен, как учитель. Он принадлежал к захудалому аристократическому роду, был младшим из пяти сыновей, и, кроме клочка земли и жалованья, у него не было ничего. Ролан управлял имением, в котором родился. В качестве инспектора путешествовал по Европе. Он разбирался в отбеливании и окрашивании, кружевоплетении и использовании торфа для отопления, а также производстве пороха, солении свинины и полировке линз, в физике, беспошлинной торговле и Древней Греции. Он сразу почувствовал ее тягу к знаниям – по крайней мере, к знаниям определенного рода. Поначалу она не замечала его странных, пыльных сюртуков, ветхих сорочек, туфель, украшенных не модными пряжками, а старыми лентами. А когда заметила, то подумала, как живительно повстречать человека, лишенного тщеславия. Они вели серьезные беседы, полные уклончивой, осторожной учтивости.

Он целовал ее пальчики, но это было всего лишь проявлением вежливости. Всегда сидел в дальнем углу комнаты и не делал попыток ее коснуться. Скорее статуя апостола Павла согнулась бы и пощекотала вас под подбородком.

Они обменивались письмами, длинными, обстоятельными, что писались целый день, а читались в течение целого часа. Поначалу письма касались отвлеченных материй; так, спустя несколько месяцев после начала переписки они обсуждали брак: его священное значение и общественную полезность.

Он уехал на год в Италию и издал свои путевые заметки в шести томах.

В тысяча семьсот восьмидесятом, спустя четыре года сомнений и робости, они поженились.

В ночь после свадьбы их общение вышло за пределы эпистолярного. Манон не знала, чего ожидать, не позволяла себе думать о подмастерье и его ерзанье или строить догадки, чем же он занимался за ее спиной, поэтому оказалась не готова к телу Жана-Мари, его впалой груди, поросшей редкими седыми волосами. Не готова к поспешности, с которой он прижал ее к себе, к боли от его проникновения. Его дыхание изменилось, и, подняв голову над его плечом, она спросила: «Так это и есть?..» Но он уже откатился на спину и погрузился в сон, дыша в темноте открытым ртом.

Наутро он заботливо склонился над ней и извинился: «Ты действительно ни о чем не подозревала? Моя бедная дорогая Манон, если бы я знал…»

Один ребенок (считали оба) достойно венчает брак: Юдора, родившаяся 4 октября 1781 года.

Манон обладала способностью – которой гордилась – на лету схватывать и обдумывать сложные вопросы. Задайте ей тему – к примеру, Пунические войны или производство сальных свечей, – не пройдет и дня, как она выдаст вам полный отчет. Спустя неделю будет готова открыть собственную фабрику или нарисовать план сражения для Сципиона Африканского. Ей нравилось помогать мужу в работе, это доставляло ей удовольствие. Начинала она скромно, переписывая пассажи, которые он хотел изучить. Затем попробовала себя в составлении указателей, проявив старательность и осведомленность. Потом стала помогать ему в исследованиях; здесь пригодились ее цепкая память и ненасытное любопытство. Наконец – поскольку всегда писала с изяществом и простотой – начала помогать ему с составлением писем и отчетов. Позволь мне навести глянец, обычно говорила она, пока ты бубнишь над первым абзацем. Моя дорогая умная девочка, говорил муж, что бы я без тебя делал?

Но я хочу большего, чем похвала, думала она. Я, конечно, хочу тихой жизни, но мне нужно более широкое поле деятельности. Я сознаю место женщины и ценю его, однако я хочу уважения мужчин. Я хочу их одобрения и восхищения, ибо я тоже строю планы и рассуждаю, и у меня есть идеи относительно политического устройства Франции. Хорошо бы незаметно внедрять свои проекты в головы законодателей, как она внедряла их в голову мужа.

Манон вспомнила жаркий июльский день: жужжание мух под окнами, желтушное лицо мужа на белых простынях, свекровь, деспотичная восьмидесятипятилетняя старуха, клюет носом в углу – ее свистящее дыхание разносится по всей комнате. Манон видела себя в сером платье; все вокруг казалось ей серым из-за старости, болезни и жары, пока она шла по комнатам с травяным отваром, а за окнами солнце упрямо ползло по небу.

– Мадам?

– Тише. Что случилось?

– Мадам, новости из Парижа.

– Кто-то заболел?

– Мадам, Бастилия пала.

Она уронила чашку себе под ноги, а позднее подумала: я разбила ее нарочно. Очнувшись от забытья, Ролан поднял голову с подушки: «Манон, случилось что-то ужасное?»

Старый режим в углу проснулся, возмущенно кудахча оттого, что его потревожили, и злобно взирая на неподобающую радость невестки.

Она начала писать в газеты: сначала для «Лионского курьера», затем для издаваемой Бриссо газеты «Французский патриот». (Ее муж и Бриссо все эти два года состояли в переписке.) Она подписывалась «Дама из Лиона» или «Римлянка». В июне тысяча семьсот девяностого она получила очаровательное, хотя и не слишком разборчивое письмо, – автор просил разрешения опубликовать ее статью в «Революциях Франции». Она тотчас же согласилась, не подозревая, что за чудовище редактор газеты.

В Париже ей представилась возможность себя проявить, и она ее не упустила. Она доказала патриотам свою полезность. Всегда, во сне и наяву, Манон грезила о такой жизни в часы одиноких ученых штудий, нося под сердцем Юдору, наблюдая за работой могильщиков на Амьенском кладбище. «Салон мадам Ролан». Осуществившись, мечта отчасти стала разочарованием: мужчины оказались поверхностными, ветреными и исповедовали неправильные убеждения. Ей приходилось бить себя по губам, чтобы всякий раз не ставить их на место. Впрочем, лиха беда начало, скоро они снова будут в Париже.

За последние месяцы она не отставала от столичных новостей. В запертом шкафчике Манон хранила письма от Бриссо, Робеспьера и молодого депутата Франсуа-Леонара Бюзо, такого серьезного и предупредительного. Из писем она узнавала о последствиях событий на Марсовом поле. О том (она предпочла бы больше подробностей, но события развивались слишком стремительно), как Людовик, восстановленный на троне, поклялся хранить верность конституции, как Лафайета, отстраненного от командования Национальной гвардией, сослали в действующую армию. Созвали новое Учредительное собрание, бывших депутатов отстранили, Бюзо вернулся домой в Эвре. Что ж, они могли по-прежнему обмениваться письмами, а час встречи был не за горами.

Их приятель Бриссо стал депутатом: дорогой Бриссо, такой усердный труженик. Робеспьер домой не вернулся, он остался в Париже, где воссоздавал якобинский клуб, принимал в него новых депутатов, разъяснял им правила и процедуры дебатов, которые повторяли дебаты в Национальном собрании. Робеспьер усерден и прилежен, и все равно ему чего-то не хватает.

В день бойни на Марсовом поле Манон написала ему, предлагая укрыться в ее квартире. Ответа она не дождалась, а впоследствии ей рассказали, что Робеспьера приютила семья какого-то ремесленника, и теперь он живет у них. Когда критический момент так и не наступил, Манон почувствовала себя разочарованной и опустошенной. Мысленным взором она видела, как стоит перед войсками, видела, как обращается к национальным гвардейцам.

В провинции Манон с некоторым интересом следила за карьерой мсье Дантона и его друзей. С облегчением она узнала, что Дантон в Англии, и надеялась, что там он и останется. Однако до нее дошли новости, что, как только пошли разговоры об амнистии, Дантон прискакал обратно. Ему хватило смелости выдвинуть свою кандидатуру в Учредительное собрание, но во время одного из заседаний (так ей рассказывали) явился чиновник с ордером на его арест. Толпа, которая была готова поддержать адвоката в любом его начинании, засыпала чиновника оскорблениями и тумаками, а затем его отволокли в тюрьму Аббатства, где заперли на три дня в камере, предназначенной для Дантона.

Амнистия была принята, но избиратели раскусили Дантона. Потерпев поражение, тот вернулся в провинцию, вынашивать новые планы – теперь он решил, что хочет стать прокурором. Если повезет, его планам не суждено будет сбыться – не пришло еще время (Манон на это надеялась), когда Францией будут править головорезы.

Что касается будущего… ее раздражало, что безмозглые парижане снова встречают короля с королевой ликующими криками просто потому, что те поставили свои имена под конституцией. Как будто забыли годы жадности, тирании и предательское бегство в Варенн. Манон не сомневалась, что Людовик связан с заграницей, что война неизбежна. Так почему бы не нанести удар первыми? (Манон перевернула ткань, подхватила петлю, сделала узелок.) И мы должны сражаться как республиканцы, как Афины и Спарта. (Манон потянулась за ножницами). Людовика следует низложить. А затем казнить.

И тогда с господством аристократов будет покончено навсегда.

И каким было это господство…

Однажды, нанося визит знакомой аристократке в Маре, бабушка взяла ее с собой. Лакей представил их возлежавшей на диване разодетой старухе с глупым нарумяненным лицом. Из складок ее платья выскочил маленький песик и, подскакивая на кривых лапках, принялся их облаивать. Аристократка небрежно отмахнулась от собачонки и показала бабушке на низкий табурет. Почему-то в этом доме бабушку называли девичьей фамилией.

Сама Манон осталась стоять, взвинченная и молчаливая. Кожа на голове до сих пор горела от пыток, которым бабушка с утра подвергла ее волосы. Старуха заерзала на подушках и что-то проскрежетала повелительным, на удивление грубым голосом. Подталкиваемая сзади, Манон присела внутри жесткого выходного платья. Тридцать лет спустя она не могла простить себе этого реверанса.

Водянистые глазки оценивающе смотрели на нее.

– Набожная? – спросила старуха.

Песик затих, засопев у хозяйки под боком. Диванные подлокотники покрывал старый гобелен. Манон опустила глаза.

– Я стараюсь исполнять свой долг.

Бабушка беспокойно заерзала на табурете. Старуха, словно сидела перед зеркалом, расправила кружева на чепце и подвергла Манон допросу, задавая вопросы из школьного учебника. Когда та с деланой вежливостью удовлетворила ее любопытство, старуха осклабилась.

– Любишь сидеть за книжками? Думаешь, мужчинам нужна твоя ученость?

После того как с катехизисом было покончено, все еще стоя на ногах и ощущая головокружение от духоты, Манон была вынуждена выслушать перечисление собственных достоинств и недостатков. Фигурка уже сформировалась, заметила старуха, словно намекала, что когда она вырастет, то непременно растолстеет. Кожа желтоватая; впрочем, со временем может стать лучше.

– Скажи мне, милое дитя, – спросила старуха, – ты когда-нибудь покупала лотерейный билет?

– Нет, мадам, я не люблю азартные игры.

– Ишь ты, – протянула старуха, сжав ее запястье костяными тисками своих ладоней. – Пусть купит мне лотерейный билет. Пусть сама выберет номер и принесет сюда. Я думаю, у нее легкая рука.

На улице она жадно глотнула свежий Господний воздух.

– Я же не обязана к ней возвращаться? – Ей хотелось опрометью бежать к своим книжкам и разумным людям, которых она в них встречала.

Даже теперь, когда при ней кто-нибудь произносил слово «аристократка» или «титулованная особа», она вспоминала ту злобную старуху. И дело было не в кружевном чепце, не в тяжелом взгляде или грубых словах, а в пропитавшем все вокруг мускусном духе, отвратительном тяжелом аромате, который был бессилен заглушить (она это знала) сладкую вонь телесного разложения.

Лотерейный билет, как бы не так. В республике не будет места азартным играм, подумала она, их запретят.

Париж.

– Да хоть бы они наняли защитником Иоанна Крестителя, – сказал судья, обращаясь к судебному секретарю. – Они нарушили закон об азартных играх, и я присужу им шесть месяцев тюрьмы. Кстати, как вы думаете, почему Демулен вернулся к адвокатской практике?

– Деньги, – сказал секретарь.

– Я думал, герцог Орлеанский платит хорошо.

– С герцогом покончено, – весело промолвил секретарь. – Мадам де Жанлис в Англии, Лакло вернулся в свой полк, герцогские любовницы отошли к Дантону. Им платят англичане.

– Вы думаете, людей Дантона подкупили англичане?

– Думаю, они им платят, а это разные вещи. У людей Дантона нет совести. Раньше, дав взятку, вы хотя бы были уверены в честности того, кого подкупили.

Судья беспокойно заерзал в кресле. Когда секретарь начинал говорить афоризмами, они возвращались домой за полночь.

– Ближе к делу.

– Что сказать о мэтре Демулене? Он последовал совету тестя и вложился в облигации города Парижа. А всем известно, чем это кончилось.

– Да уж, – с чувством согласился судья.

– И теперь, когда его газету закрыли, он нуждается в ином источнике дохода.

– Он не похож на бедняка.

– У него есть деньги, только ему все мало. Хотя бы в этом он похож на всех нас. Наверняка играет на фондовой бирже. Но пока вложения не окупятся, думает поправить дела адвокатскими гонорарами.

– Я слыхал, он ненавидел практику.

– Времена изменились, не так ли? Теперь, когда он начнет заикаться, мы должны сидеть и ждать, когда он закончит фразу. Нас немного пугает…

– Только не меня, – твердо сказал судья.

– К тому же он не лишен способностей.

– С этим я не спорю.

– А когда у господ возникают неприятности с полицией, как удобно иметь адвокатом своего человека. Артур Дийон, де Силлери, вся эта братия, это они его сюда втянули.

– Он не скрывает своих знакомств – думаете, патриоты…

– Простят ему все, что угодно. В некотором смысле он и есть революция. О нем ходят разные слухи, но, в конце концов, у нас Париж, а не Женева.

– Похоже, вы и сами игрок?

– Так, между делом, – весело ответил секретарь. – Возможно, как и мэтр Демулен, я озабочен вмешательством государства в личную жизнь частных лиц.

– Вы разделяете его взгляды? – спросил судья. – Того и гляди, влезете с ногами на стол в домотканых санкюлотских штанах и красном колпаке на почтенной лысине, а пику оставите у стены.

– Все может быть, – сказал секретарь. – Такие времена.

– Я многое готов стерпеть, но курить трубку, как Папаша Дюшен, я вам не позволю.

Камиль легким движением руки извинился перед клиентами и с улыбкой повернулся к судье. Женщина с мужчиной переглянулись, их плечи поникли. «Наказания все равно не избежать, – сказал им раньше адвокат, – поэтому используем ваш случай, чтобы поднять вопросы, касающиеся всех».

– Я прошу суд…

– Встаньте.

Адвокат замешкался, встал, подошел к судье, заглянул ему в глаза.

– Я хотел бы просить у суда дозволения высказать свою позицию.

Судья понизил голос:

– Вы намерены затеять публичную дискуссию?

– Да.

– Для этого вам не требуется моего разрешения.

– Это формальность, не правда ли? Я хочу проявить вежливость.

– У вас есть возражения против вердикта по существу?

– Нет.

– По процедуре?

– Нет.

– Что же тогда?

– Я возражаю против использования суда как инструмента навязчивого морализаторства.

– Неужели? – Судья, любитель поговорить на отвлеченные материи, подался вперед. – Раз уж вы отвергаете в этом качестве Церковь, кто скажет человеку, каким он должен быть, если не закон?

– Почему кто-то должен говорить ему, каким ему быть?

– Если люди, как нынче заведено, сами выбирают себе законодателей – разве не на них возлагают они эту задачу?

– Но, если и люди, и их представители сформированы безнравственным обществом, способны ли они принимать правильные решения? Способны ли они создать нравственное общество, если никогда в нем не жили?

– Нам действительно придется задержаться, – сказал судья. – Месяцев на шесть, если мы хотим пролить свет на этот вопрос. Другими словами, как нам стать хорошими, если мы плохие?

– Раньше этот вопрос решался Божьей милостью, однако новая конституция такого не предусматривает.

– До какой же степени вы можете ошибаться? – спросил судья. – Я полагал, все ваши товарищи ратовали за моральное возрождение человечества. Вас не смущает, что вы идете с ними не в ногу?

– Разве революция не дала каждому возможность высказывать свое несогласие?

Он как будто ждал ответа. Судья был смущен.

Глава 2

Портрет Дантона

(1791)

Жорж-Жак Дантон: «Репутация – шлюха, а люди, которые говорят о грядущих поколениях, лицемеры и дураки».

Тут у нас затруднение. Его участие в рассказе изначально не предусматривалось. Но время поджимает: спорные вопросы множатся, а спустя два с небольшим года его не будет в живых.

Дантон не поверял свои мысли бумаге. Возможно, он шел в суд с ворохом заметок; мы рассказывали о таких случаях – вымышленных, но вполне вероятных. Записи его процессов утрачены. Он не вел дневников и редко писал письма, или, возможно, они были такого рода, что их рвали при получении. Он не любил излагать свои взгляды письменно, ловить в силки свои изменчивые суждения. Он гнул свою линию в комитетах, за столом, застеленным трехцветным флагом, но протоколы вели другие. Если он в чем-то убеждал якобинцев или изливал патриотический гнев в клубе кордельеров, публике приходилось ждать субботы, когда его инвективы, литературно обработанные, появятся в газете Камиля Демулена. Когда события ускорялись (что случалось нередко), газета выходила дважды в неделю, а порой ежедневно. Для Дантона самое удивительное в Камиле – непреодолимое желание марать своей писаниной любой клочок бумаги: он видит простодушную бумажку, девственную и безвредную, и терзает ее до тех пор, пока она не почернеет от буковок, а затем принимается чернить ее сестру, и так далее, пока не изведет всю стопку.

После бойни на Марсовом поле газета больше не выходит. Камиль говорит, что устал от вечной спешки, от печатников с их истериками и ошибками; отныне он в свободном плавании.

Это не отступление, покуда каждую неделю он пишет не меньше слов, чем Дантон говорит. С этих пор и до конца карьеры Дантон произнесет десятки речей, в том числе многочасовых. Он составляет их в голове на ходу. Возможно, вы сумеете расслышать его голос.

Я вернулся из Англии в сентябре. Амнистия была последним актом старого Национального собрания. Считалось, что мы вступаем в новую эру примирения, или как как там еще выражаются лицемерные болтуны. Увидите, что из этого выйдет.

Летние события ранили патриотов – во многих случаях буквально, – и я вернулся в роялистский Париж. Король с королевой снова появлялись на публике, их приветствовали радостными криками. Лично я не в обиде, я сама любезность. Однако нет надобности говорить, что мои принципиальные друзья в клубе кордельеров думают иначе. С восемьдесят восьмого года, когда республиканцами были только Бийо-Варенн и мой дорогой неугомонный Камиль, мы проделали большой путь.

Отъезд Лафайета из столицы вызвал преждевременное ликование. (Простите, никак не привыкну именовать его Мотье.) Если бы он эмигрировал, я бы первый устроил трехдневные фейерверки и свободную любовь на обоих берегах реки, но теперь он в армии, и когда разразится война – по моим подсчетам, месяцев через шесть-девять, – его снова придется возводить в ранг национального героя.

В октябре нашего ультрапатриота Жерома Петиона избрали мэром Парижа. Другим кандидатом был Лафайет. Жена короля так ненавидит генерала, что свернула горы ради того, чтобы выбрали Петиона – Петион, заметьте, республиканец. Вот лучший пример того, что женщины непригодны к политике.

Возможно, конечно, что Петион состоит на жалованье у роялистов. В наши дни разве за всем уследишь? Он выставляет себя на посмешище, до сих пор уверяя, будто сестра короля влюбилась в него на обратном пути из Варенна. Странно, что Робеспьер, который не выносит кривляний, его не урезонит. Кстати, новый популярный лозунг таков: «Петион или смерть!» Камиль заслужил неприязненные взгляды, довольно громко заметив в якобинском клубе: «Одно другого не слаще».

Внезапное возвышение вскружило Жерому голову, и он напрасно пригласил Робеспьера на парадный банкет. На днях Камиль сказал Робеспьеру: «Приходите на ужин, у нас превосходное шампанское», на что тот ответил: «Шампанское – яд для свободы». Разве так отвечают старому другу?

Неудача на выборах в новое Национальное собрание меня разозлила. Это произошло – простите, если говорю, как Робеспьер, – потому что многие выступили против меня, а еще потому, что нам не удалось отменить избирательный ценз. Если бы я просил мандат у человека с улицы, то стал бы королем, если бы захотел.

А я никогда не обещаю того, чего не могу сделать.

Еще я огорчен из-за друзей. Они трудились ради меня в поте лица – Камиль и особенно Фабр, – теперь я единственное приложение для его гения, который наш век оценить не способен. Бедный Фабр, однако он полезен и в своем роде искусен. А главное, предан карьере Дантона, каковую его черту я ценю больше прочих.

Я хотел, в свою очередь, обрести положение, которое позволило бы мне быть полезным моим друзьям. Я имею в виду, что с радостью помог бы им осуществить свои политические амбиции и прирастить доходы. Не притворяйтесь возмущенными, достаточно нахмуриться для приличия. Поверьте, как говорят наши жены, так в мире заведено. Никто не стал бы стремиться к высоким постам, если бы не рассчитывал на должное вознаграждение.

После выборов я ненадолго уехал в Арси. Габриэль в феврале рожать, и ей нужен покой. В Арси нечем заняться, если вы не любите копаться в земле, а этим Габриэль не соблазнишь. Да и время для отъезда было самое подходящее. Робеспьер был в Аррасе (совершенствовал провинциальный акцент, надо полагать), и уж если он оставил котел без присмотра, то я и подавно могу себе это позволить. Париж сейчас не самое приятное место. Бриссо, у которого много друзей в новом Национальном собрании, ищет поддержки для политики войны с европейскими государствами – политики, столь стратегически опасной и несвоевременной, что я даже вышел из себя, пытаясь с ним спорить.

В Арси под моей крышей живут мать, отчим, незамужняя сестра Пьеретта, старая нянька, двоюродная бабка и моя сестра Анна-Мадлен с мужем Пьером и пятью детьми. Очень шумно, но мне приятно думать, что я могу обеспечить моих родных. Я оформил сделки на пять земельных участков, теперь у меня есть даже свой лес, сдаю одну из ферм и прикупил скот. Живя в Арси, я никогда не хочу в Париж.

Вскоре мои друзья в городе решили, что мне следует занять государственную должность, а именно товарища прокурора. Не самый влиятельный пост, но мое выдвижение – всего лишь способ заявить: Дантон вернулся…

Чтобы изложить мне свой план, Камиль с женой приехали в Арси с ворохом сплетен, мешками газетных вырезок, писем и памфлетов за несколько недель. Габриэль не слишком обрадовалась приезду Люсиль. Она на седьмом месяце, стала неуклюжей и легко устает. Разумеется, визит Люсиль в провинцию потребовал смены гардероба в духе тщательно продуманной простоты. Она стала еще краше, но, как восклицает Анна-Мадлен, какая же она худышка.

Моя семья, для которой парижане все равно что краснокожие, приняла их с настороженной любезностью. Впрочем, через день-другой Анна-Мадлен просто добавила их к числу своих пятерых детей, которых надо кормить с утра до вечера и гонять по сельской местности бодрым маршем, чтобы у них не оставалось сил на проказы. Однажды после обеда Люсиль сообщила, что, вероятно, ждет ребенка. Матушка, покосившись на Камиля, сказала, что это маловероятно. Я решил, пришло время вернуться в Париж.

– Когда ты вернешься домой? – спросила брата Анна-Мадлен.

– Через несколько месяцев – покажу вам ребенка.

– Я имела в виду, насовсем.

– Видишь ли, государственные дела требуют…

– Какое отношение это имеет к нам?

– Видишь ли, в Париже я занимаю определенное положение.

– Жорж-Жак, ты говорил нам только, что ты адвокат.

– Так и есть.

– Мы думали, гонорары адвокатов в Париже очень высоки. Думали, ты лучший адвокат в стране.

– Не совсем так.

– Но ты человек влиятельный. Мы не понимаем, чем ты занимаешься.

– Чем я занимаюсь? Что бы ни сказал тебе Камиль, он преувеличивает.

– Ты не боишься?

– Чего я должен бояться?

– Однажды тебе уже пришлось бежать. А что, если ситуация снова изменится? У таких, как мы, бывают хорошие дни, нам случается на год или два взобраться на самый верх, но это ненадолго, потому что противоречит природе вещей.

– Как видишь, мы пытаемся изменить природу вещей.

– Почему бы тебе не вернуться сейчас? Ты обзавелся землей, получил, что хотел. Возвращайся вместе с женой, и пусть твои дети растут вместе с моими, как и должно быть. Можешь взять с собой эту худышку с ее ребенком – он от тебя, Жорж?

– Господи, нет! С чего ты взяла?

– Просто ты так на нее смотришь. Откуда мне знать, как там у вас принято, в этом вашем Париже?

Итак, я выставил свою кандидатуру и потерпел поражение от некоего де Гервиля. Вскоре этот Гервиль стал министром внутренних дел, освободив мне дорогу. На сей раз моим соперником был Колло д’Эрбуа, не слишком успешный драматург, которого я, видимо, должен считать своим коллегой-революционером. Относительно меня у избирателей могли возникнуть сомнения, но у Колло репутация бешеного пса. Я победил с большим перевесом.

Думайте об этом что хотите. Мои враги изо всех сил старались меня опорочить. Они утверждали, что к моему избранию «приложил руку двор». Поскольку министров по-прежнему назначает Луи Капет, странно, если бы это было иначе.

Объясняю: говорят, будто я «на жалованье у двора». Это голословное обвинение, пустышка, и, покуда мне не предъявят имена, даты, суммы, я не считаю нужным оправдываться. Но если вы спросите Робеспьера, он поручится за мою честность. Теперь его слово решающее – он так боится денег, что его называют «Неподкупным».

Если вы ко мне расположены, можете считать устранение де Гервиля удачным стечением обстоятельств. Если нет, утешьтесь тем, что моему другу Лежандру недавно предложили солидную сумму, чтобы он перерезал мне горло. Однако Лежандр обо всем мне рассказал, – очевидно, он предпочитает долгосрочные вложения.

Новое жалованье оказалось нелишним, да и статус важного чиновника мне не повредил. Я решил, что мы можем потратить немного денег, не рискуя вызвать толки (разумеется, я ошибался), поэтому в последние утомительные недели решил развлечь Габриэль выбором ковров, фарфора и серебра для нашей квартиры, которую мы только что заново отделали.

Полагаю, впрочем, что описание нашего нового обеденного стола вас вряд ли заинтересует – вы хотите знать, кто заседает в новом Национальном собрании. Разумеется, адвокаты. Обеспеченные люди вроде меня. Справа – сторонники Лафайета. В центре – великое множество неприсоединившихся. Слева – а вот это важно. Мой дорогой друг Эро де Сешель, несколько членов клуба кордельеров. Бриссо среди депутатов от Парижа, и множество его друзей, кажется, претендуют на место в политике.

Мне следует объяснить, кого я именую «друзьями Бриссо». Название не слишком удачное – большинство из них терпеть его не могут. Но именоваться «друзьями Бриссо» своего рода метка, которую некоторые считают полезной. Бывало, в старом Национальном собрании Мирабо поворачивался налево и кричал: «Эй, тише там, тридцать голосов!» Робеспьер как-то сказал мне, что хорошо бы все «люди Бриссо» сидели в якобинском клубе рядом, чтобы мы могли поступить так же.

Выгодно ли нам, чтобы они молчали? Не знаю. Если мы договоримся относительно вопросов войны и мира – а договариваться придется долго, – у нас не останется принципиальных разногласий. Просто они, как бы сказать, люди не нашего круга – и они без стеснения дают нам это понять! Несколько видных людей из Жиронды, среди них ведущие адвокаты коллегии Бордо. Пьер Верньо – выдающийся оратор, лучший в палате, если вам по душе риторика в античном стиле, несколько отличная от той драчливой манеры, которую предпочитаем мы на нашем берегу реки.

Разумеется, «люди Бриссо» есть как вне Национального собрания, так и внутри его. А еще Петион – я уже говорил, теперь он мэр, – и Жан-Батист Луве, литератор, который нынче пишет для газет. И разумеется, вы помните Франсуа-Леонара Бюзо, молодого человека без чувства юмора, занимавшего вместе с Робеспьером крайне левую позицию в старом Национальном собрании. У «людей Бриссо» есть несколько газет и разная степень влияния в Коммуне и якобинском клубе. Никогда не мог понять, что заставило их объединиться вокруг Бриссо, разве что их вдохновляет его нервическая энергия. Он то здесь, то там, всегда готов выступить, не сходя с места подвергнуть что бы то ни было критическому разбору, составить передовицу, не успеешь глазом моргнуть. Я видел, как спокойный толстяк Верньо смотрел на него из-под густых бровей. Слушая болтовню Бриссо, он тихо вздохнул, и на лице появилось выражение болезненной усталости. Я понимаю, Камиль порой вызывает у меня такие же чувства. Но вам следует знать о Камиле одно: всегда, в самых критических обстоятельствах, он заставляет вас смеяться. Он способен рассмешить даже Неподкупного. Да, я видел собственными глазами, и то же самое утверждает Фрерон, – как недостойные слезы веселья катились по лицу Неподкупного.

Я отказываюсь считать людей Бриссо партией. Хотя они много общаются, салонная жизнь, вы понимаете. Прошлым летом они собирались на квартире у старого ничтожества по имени Ролан, провинциала, женатого на женщине гораздо моложе себя. Она была бы довольно привлекательной, если бы не ее неуместное рвение. Мадам Ролан из тех женщин, что любят окружать себя молодыми людьми и стравливать их между собой. Думаю, она наставляет мужу рога, но не это ею движет, не удовлетворение телесных желаний. Так мне показалось. По счастью, я плохо ее знаю.

Робеспьер ходит туда ужинать, так что, полагаю, это высокоинтеллектуальное общество. Я спросил его, участвует ли он в разговоре? На что он ответил: «Никогда, просто сижу в углу и грызу ногти». Порой и Максимилиан умеет быть остроумным.

Он зашел к нам в начале декабря, после возвращения из Арраса.

– Я вас отвлек? – спросил он, нервный, напряженно разглядывающий гостиную, чтобы случайно не наткнуться на кого-нибудь неприятного.

Я махнул ему рукой, заходите, мол.

– А вы не возражаете против собаки? – продолжал он.

Я поспешно убрал руку, которую положил было ему на плечо.

– Не люблю таскать пса за собой, но он увязался.

Пес размером с небольшого ослика расположился у его ног, пристроив морду на лапы и не сводя глаз с хозяина. Он был большой, пятнистый и откликался на кличку Брун.

– Он жил в моем родном доме, – объяснил Максимилиан. – И я решил, что должен перевезти его сюда. Видите ли, Морис Дюпле считает, мне нужен телохранитель, а мысль, что за мной будет таскаться чужой человек, меня совсем не радует. Думаю, что собака…

– Конечно, вы правы.

– Пес очень хорошо воспитан. Вы согласны, что это отличная мысль?

– Что ж, у меня у самого есть Лежандр.

– Да. – Он нервно поежился – пес тут же напрягся. Мою остроту Максимилиан пропустил мимо ушей. – Это правда, что вас пытались убить?

– И не раз.

– Но вы не позволяете себя запугать. Дантон, я питаю к вам глубокое уважение.

Я был смущен, я совершенно не ждал комплиментов. Мы немного поговорили о его поездке в Аррас. Он рассказал о своей сестре Шарлотте, которая на публике всегда горячо его поддерживает, но дома становится невыносимой. Впервые он делился со мной подробностями своей личной жизни. Все, что я знал о нем, рассказал мне Камиль. Полагаю, вернувшись из Арраса и обнаружив, что Париж кишит новыми людьми, жаждущими власти, Робеспьер увидел во мне старого товарища по оружию. Я утешался мыслью, что он простил мне шутки, которые я отпускал по его поводу, когда он разорвал помолвку с Адель.

– Итак, как вы находите новое Национальное собрание? – спросил я.

– По сравнению со старым новый состав заслуживает похвалы, – холодно ответил он.

– Но?

– Эти люди из Бордо слишком много о себе мнят. Я гадаю, что у них на уме.

Затем он рассказал мне о Лазаре Карно, военном, которого знал много лет и который стал депутатом. Впервые я слышал от него похвалы военному и вряд ли услышу когда-нибудь еще.

– А еще Кутон, – добавил он. – Вы о нем слышали?

Разумеется, слышал. Кутон – калека, слуга возит его в особом кресле. Когда на пути попадается лестница, слуга взваливает его на спину и несет, а иссохшие ноги паралитика болтаются в воздухе. Какой-нибудь сердобольный прохожий поднимает кресло по лестнице, и беднягу снова туда усаживают. Хоть и калека, он, как и Робеспьер, сделал блестящую карьеру защитника бедняков. У Кутона поврежден позвоночник, он постоянно испытывает боль. Робеспьер говорит, что мучения его не озлобили. Только Робеспьер способен в это поверить.

Он сказал, что его тревожат разжигатели войны – другими словами, «люди Бриссо».

– Вы только что из Англии, Дантон. Англичане действительно намерены с нами воевать?

Пришлось уверить его, что расшевелить англичан способен лишь очень серьезный повод.

– Дантон, война станет настоящим бедствием, не так ли?

– Вне всяких сомнений. У нас нет денег. Во главе армии стоят аристократы, которые тут же переметнутся на сторону врага. Наш флот – это позор, а не флот. Внутри страны разлад.

– Половина офицеров, возможно больше, эмигрировала. Если придется воевать, мы выставим крестьян с вилами. Или пиками, если найдем деньги на пики.

– Некоторым война выгодна, – заметил я.

– Прежде всего королевскому двору. Они полагают, что хаос войны заставит нас снова обратиться к монархии, и тогда нашу революцию поставят на колени, а мы приползем к ним, умоляя помочь нам забыть, что когда-то мы были свободными. И пусть тогда прусские солдаты жгут наши дома и убивают наших детей. Их хлебом не корми, дай дожить до этого дня.

– Робеспьер…

Но его было невозможно остановить.

– Двор поддержит войну, даже если придется воевать против земляков Антуанетты. А в Национальном собрании есть депутаты, называющие себя патриотами, которые ухватятся за любой предлог, чтобы отвлечь народ от революционной борьбы.

– Вы о людях Бриссо?

– Да.

– Почему вы думаете, что они, как вы выражаетесь, хотят отвлечь народ?

– Потому что они его боятся. Хотят ограничить революцию, потому что боятся осуществления народных чаяний. Революция нужна им ради достижения личных целей. Хотят набить карманы, только и всего. Я скажу вам, почему люди так стремятся к войне – ради наживы.

Меня поразили его мрачные умозаключения. Не то чтобы я самостоятельно не пришел к тем же выводам, но удивительно, что Робеспьер, с его-то честностью и благородными намерениями, думал так же!

– Говорят о крестовом походе, который принесет Европе свободу, – сказал я. – О том, что наш долг нести благую весть о равенстве.

– Нести благую весть? Спросите себя: кому понравятся миссионеры с оружием?

– И впрямь, кому?

– Говорят так, будто думают о народе, а закончится все военной диктатурой.

Я кивнул. Я чувствовал, что он прав, но мне не нравилась его манера. Он словно говорил, следуй за мной, как будто тут нечего обсуждать.

– А вы не думаете, что Бриссо и его друзьями движут благие намерения? – спросил я. – Возможно, они полагают, что война сплотит страну и спасет революцию, и тогда остальная Европа от нас отвяжется?

– Вы так считаете?

– Лично я – нет.

– Вы же не дурак? И я не дурак.

– Да.

– Разве это не ясно? Нынешняя Франция, бедная и невооруженная, неизбежно проиграет войну. Поражение означает либо военную диктатуру, которая спасет то, что можно спасти, и установит новую тиранию, либо полный разгром и затем реставрацию абсолютной монархии. Либо и то и другое, по очереди. Спустя десять лет от наших достижений не останется и следа, и для вашего сына свобода будет старческой фантазией. Так и будет, Дантон. Я не верю, что можно искренне отстаивать иную позицию. А если они ее отстаивают, значит они неискренни, они не патриоты, а их политика войны – заговор против народа.

– Вас послушать, так они предатели.

– Так и есть. Потенциальные. Поэтому нам следует сплотиться против них.

– А если мы выиграем войну, вас это обрадует?

– Я ненавижу любые войны. – Натужная улыбка. – Я ненавижу любое неоправданное насилие. Ненавижу ссоры, распри между людьми, но обречен с этим жить. – Он провел рукой по воздуху, словно завершая дискуссию. – Жорж-Жак, неужели мои рассуждения не кажутся вам разумными?

– Нет, они логичны… просто… – Я не мог придумать, как закончить фразу.

– Правые усердно стараются выставить меня нетерпимым. Кажется, скоро они и впрямь воспитают фанатика.

Он встал, пес подскочил и злобно на меня глянул, когда я пожал руку его хозяину.

– Я хотел бы побеседовать с вами в дружеской обстановке, – сказал я. – Сколько можно вести дискуссии на публике, не имея возможности узнать друг друга поближе. Заглянете сегодня на ужин?

Он мотнул головой:

– Спасибо, но нет, слишком много работы. Лучше сами приходите ко мне, в дом Мориса Дюпле.

И он пошел вниз по лестнице, разумный человек с большим псом, который следовал за ним по пятам и рычал на тени.

Я расстроился. Когда Робеспьер говорит, что ненавидит саму идею войны, это идет от сердца – и я могу его понять. Я разделяю его недоверие к военным – никто не презирает их и не завидует им больше, чем мы, конторские крысы. День за днем движение к войне набирает обороты. Мы должны упредить врага и ударить первыми, говорят они. Если люди начинают бить в большой барабан войны, спорить с ними бесполезно. Но если мне предстоит встать поперек потока, я предпочту стоять рядом с Робеспьером. Я могу смеяться над ним – не просто могу, а смеюсь, – но знаю его энергичность и честность.

И все же… он чувствует сердцем, затем садится и обдумывает головой. Хотя сам утверждает, что изначально все идет от головы, и мы ему верим.

Я посетил Дюпле, но сначала послал Камиля провести разведку. Плотник спрятал Робеспьера, когда его жизни угрожала опасность, и мы думали, что как только все уляжется… но Робеспьер остался жить у плотника.

Когда вы закрываете за собой ворота с улицы Сент-Оноре, то словно попадаете в тихий деревенский уголок. Двор полон работников, но никто не шумит, и воздух чистый. Комната у Робеспьера простая, но довольно приятная. Я не рассмотрел мебель, полагаю, ничего особенного. Когда я вошел, он махнул рукой на книжный шкаф, новый, прекрасно отделанный, почти изящный.

– Его сделал для меня Морис. – Он явно был доволен. Казалось, его радует, что кто-то о нем заботится.

Я принялся разглядывать его книги. Много Руссо, несколько других современных авторов. Традиционные Цицерон и Тацит, изрядно зачитанные. Интересно, если мы вступим в войну с Англией, придется ли мне прятать моего Шекспира, моего Адама Смита? Думаю, Робеспьер не читает на других современных языках, кроме родного, а жаль. Кстати, Камиль тоже пренебрегает современными наречиями: он изучает древнееврейский и ищет кого-нибудь, кто бы научил его санскриту.

Камиль предупредил меня, чего ждать от семейства Дюпле.

– Это… это ужасные… ужасные люди, – сказал он.

Однако в тот день он старательно изображал из себя Эро де Сешеля, поэтому я не придал значения его словам.

– Прежде всего, отец семейства, Морис. Ему лет пятьдесят – пятьдесят пять, он лыс и очень, очень честен. Морис способен пробудить в нашем дорогом Робеспьере лишь наихудшие качества. Мадам само простодушие, и даже в лучшие времена никто не назвал бы ее красавицей. Есть еще сын, тоже Морис, и племянник Симон – оба молоды и, вероятно, глуповаты.

– Лучше расскажите мне о трех дочерях, – попросил я. – Стоит заглянуть туда ради них?

Камиль издал аристократический стон.

– Одну зовут Виктуар, и ее трудно отличить от мебели. Она ни разу не раскрыла рта.

– Неудивительно, учитывая твой настрой, – заметила Люсиль. (На самом деле она веселилась от души.)

– Меньшая, Элизабет, – в семье ее зовут Бабеттой – небезнадежна, если вам по душе простушки. Есть еще старшая, но тут я не нахожу слов.

Слова он, разумеется, нашел. Элеонора – невзрачная и пресная, но с претензиями. Она изучает живопись у Давида и предпочитает своему имени, которое подходит ей как нельзя лучше, классическое именование – Корнелия. Признаюсь, эта подробность особенно меня повеселила.

Чтобы окончательно развеять иллюзии, Камиль предположил, что балдахин над кроватью в комнате Робеспьера пошит из старого платья мадам, расцветка вполне в ее вкусе. Камиль способен разглагольствовать в таком духе целыми днями, и от него невозможно добиться чего-нибудь путного.

Полагаю, они хорошие люди и добились нынешнего благосостояния упорным трудом. Дюпле стойкий патриот и честно высказывается в клубе якобинцев, но с нами держится скромно. Кажется, Максимилиан обрел там дом. Если задуматься, ему, вероятно, финансово удобнее жить в семье. Он оставил пост прокурора, как только позволили приличия, сказав, что хочет посвятить себя «более важным делам». У него нет должности, нет жалованья, и ему приходится жить на сбережения. Насколько мне известно, богатые и бескорыстные патриоты иногда присылают ему чеки. И что же он с ними делает? Разумеется, отсылает назад с вежливыми записками.

Дочери: первой нечего поставить в вину, кроме излишней застенчивости, Бабетта не лишена подросткового очарования. Что до Элеоноры, то должен признать…

Дюпле изо всех сил стараются ему угодить – Бог знает, когда в последний раз кто-нибудь брал на себя труд о нем позаботиться. Условия там довольно спартанские, на наш избалованный вкус. Боюсь, когда мы хихикаем над тем, что Камиль называет «простой хорошей едой и простыми хорошими дочерями», мы демонстрируем не лучшие свои качества.

Впрочем, скоро что-то в атмосфере этого дома начало меня смущать. Некоторые из нас насторожились, когда семья бросилась собирать портреты новообретенного сына и развешивать их по стенам. Фрерон спросил, не кажется ли мне, что позволять им такое – признак чрезмерного тщеславия? Полагаю, у нас у всех есть портреты, даже у меня, от которого художники должны бы шарахаться. Но с ним было иначе: вы сидели с Робеспьером в маленькой гостиной, где он иногда принимал посетителей, и чувствовали, что он смотрит на вас не только во плоти, но еще и в масле, угле и терракоте. Всякий раз, когда я навещал его – что случалось нечасто, – я замечал новый портрет. Они пугали меня – не только портреты и бюсты, но и то, как смотрело на Робеспьера все семейство. Они были благодарны, что он переступил их порог, однако теперь им этого мало. Они с него глаз не сводят: отец, мать, юный Морис, Симон, Виктуар, Элеонора, Бабетта. И здесь я бы себя спросил: чего в действительности хотят эти люди? Чего я лишусь, если дам им это?

Если к концу девяносто первого года мы и приуныли, всякое уныние развеяла нескончаемая комедия – возвращение Камиля к адвокатской деятельности.

Они умудряются тратить уйму денег, он и Люсиль, хотя, как большинство патриотов, отказались от слуг и кареты, чтобы избежать публичного осуждения. (А вот у меня карета есть, – боюсь, я ценю удобства выше рукоплесканий толпы.) Но куда утекают их деньги? Они живут в свое удовольствие, Камиль играет, Лолотта расточительна, как любая женщина. Но в целом Камиль затеял эту авантюру скорее для развлечения, чем из-за нехватки средств.

В былые дни он заявлял, что заикание – непреодолимое препятствие для его адвокатской карьеры. Конечно, пока не привыкнешь, его манера может вызвать раздражение, неловкость или смущение. Однако Эро утверждает, что Камилю удавалось выжимать из потерявших голову судей небывалые вердикты. Определенно, его заикание то пропадает, то снова возвращается. Пропадает, когда он рассержен или хочет любой ценой добиться своего. Появляется, когда он чувствует, что его третируют, или когда хочет показать себя хорошим, но чуточку беспомощным человеком. То, что спустя восемь лет знакомства он иногда пытается проделать этот трюк со мной, свидетельствует о его неистощимом природном оптимизме. И у него получается – бывают дни, когда я настолько верю в беспомощность Камиля, что готов ходить за ним по пятам и открывать перед ним двери.

До Нового года все шло гладко. Затем он взялся защищать парочку, содержавшую игорный дом в пассаже Радзивилла. Камиль осуждает вмешательство государства в то, что полагает вопросом личной морали. Он не только выразил свое мнение публично, но и заклеил плакатами весь Париж. И теперь Бриссо, который обнаруживает прискорбную назойливость как в политике, так и в частной жизни, разъярен. Он нападает на Камиля сам и подрядил одного из своих писак обличать его в прессе. В результате Камиль заявил, что «уничтожит Бриссо».

– Я просто напишу его биографию, – сказал он. – Мне не придется ничего выдумывать. Он плагиатор и шпион, и если я до сих пор не обнародовал эти факты, то лишь из сентиментальных соображений, в угоду нашему давнему знакомству.

– Ерунда, – заметил я, – скорее в угоду страху перед тем, что он в отместку способен поведать о вас.

– Когда я с ним покончу… – начал Камиль, но тут мне пришлось вмешаться. Пусть мы не сходимся во мнениях по вопросу войны, но, если мы претендуем на некую формальную власть, Бриссо и его друзья из Жиронды – наши естественные союзники.

Я хотел бы пролить немного света на личную жизнь Камиля. Давно обещанная супружеская верность продлилась, о, целых три месяца – хотя из его бессвязных замечаний в разное время я заключаю, что ему не нужен никто, кроме Люсиль, и он, не задумываясь, снова прошел бы через все испытания, чтобы ее заполучить. В манере их общения нет ничего от иронического холодка людей, которые давно друг другу наскучили, они производят впечатление богатой и беззаботной пары, живущей в свое удовольствие. Люсиль нравится испытывать свои чары на привлекательных мужчинах и даже на тех, кого, подобно мне, трудно называть привлекательными. Она держала на коротком поводке Фрерона, теперь к нему добавился Эро. Помните генерала Дийона, романтического ирландца, который так предан Камилю? Тот приводит его домой отовсюду, где им случается провести вечер за карточным столом – ибо генерал разделяет страсть Камиля к игре, – и преподносит Люсиль, словно изысканный дар. Неудивительно, ибо Дийон, наряду с Эро, считается самым красивым мужчиной в Париже, к тому же прекрасно воспитан, галантен и прочая, прочая, прочая. Даже не принимая во внимание того удовольствия, которое Люсиль получает от флирта, подозреваю, что кто-то, вероятно эта распутница Реми, намекнула ей, что удержать мужа легче, если возбуждать его ревность. Однако тут она просчиталась. Вот послушайте их недавний разговор:

Люсиль. Эро пытался меня поцеловать.

Камиль. Значит, ты его поощрила. И ты ему позволила?

Люсиль. Нет.

Камиль. Почему?

Люсиль. У него двойной подбородок.

Так кто они: холодная и аморальная парочка, которая решила не усложнять себе жизнь? Если бы вы жили на нашей улице, если бы вы жили с ними дверь в дверь, вы бы так не думали. По-моему, они играют по-крупному, и каждый внимательно следит за другим, дожидаясь, когда тот утратит хладнокровие и выдаст себя. Чем больше Люсиль запутывается в отношениях с этими щеголями, тем больше это нравится Камилю. Почему так происходит? Боюсь, у меня не хватает воображения, и я оставляю ответ вам. К тому же вы теперь многое о них знаете.

А что сказать про меня? Полагаю, вам нравится моя жена, она всем нравится. Наши актриски – Реми и ее подруги – так уступчивы, так милы, и моей Габриэль так просто их не замечать. Они никогда не переступают порог нашего дома – интересно, что бы она им сказала? Эти девушки вовсе не шлюхи, они оскорбятся, если вы предложите им деньги. Им нравятся пикники, угощения, подарки и чтобы их видели под ручку с людьми, чьи имена не сходят с газетных страниц. Как говорит моя сестра Анна-Мадлен, у нас бывают хорошие дни, но, когда эти дни закончатся и нас забудут, эти милые пташки с легкостью перепорхнут к другим. Люблю я этих красоток. Мне по душе те, у кого нет иллюзий.

В ближайшее время я намереваюсь навестить Реми, хотя бы в знак дружеского расположения к Фабру, Эро и Камилю.

В свою защиту должен сказать, что я был верен Габриэль довольно долгое время, но верность сейчас не в почете. Я помню, что было, помню то сильное и искреннее чувство, которое я к ней испытывал и питаю до сих пор. Помню о доброте ее родителей, о ребенке, которого мы потеряли. Но я также помню ее холодные неодобрительные взгляды, ее непроницаемое молчание. У мужчины должно быть свое дело, которое он делает так, как считает нужным, и, подобно актрискам, он вынужден приспосабливаться ко времени, в котором живет. Габриэль этого не понимает. Больше всего меня раздражает ее униженный вид. Видит Бог, я никогда ее не унижал.

Я провожу время то с одной девушкой, то с другой и время от времени с женщинами герцога. Да ладно, скажете вы, этот малый хватил через край. Вынужден признаться, что с миссис Эллиот у нас деловые отношения. Мы обсуждаем политику, английскую политику – английскую политику применительно к французским делам. Однако в последнее время я замечаю, что взгляд Грейс и ее тон заметно потеплели. Впрочем, она ловкая притворщица, на самом деле, думаю, она находит мою внешность отталкивающей.

Другое дело Агнес. Я наношу ей визиты, когда герцога нет в городе. Иными словами, когда герцог думает, что у меня может возникнуть желание посетить Агнес, он уезжает из города. Все происходит так ловко, что я счел бы это делом рук Лакло, если бы несчастный горемыка не запятнал себя поражением и не канул в омут провинциального забвения. Но зачем любовнице принца крови – которая могла бы стать героиней романа, не правда ли? – добиваться адвоката с испорченной репутацией, грузного и уродливого, как смертный грех?

Потому что герцог предвидит будущее, в котором ему могут понадобиться друзья, и я тот, кто ему нужен.

Однако, должен признаться, мне трудно не думать о Люсиль. Столько в ней страсти, столько остроумия и вкуса. И она сама создает себе репутацию. Все считают, что она моя любовница, и вскоре, возможно, так и будет. Я не чета ее ухажерам, и дразнить меня не советую.

Через несколько недель Габриэль родит мне еще сына. Мы отпразднуем это событие и помиримся, – иными словами, она смирится со своим положением. После рождения ребенка Люсиль – кстати, это дитя действительно от него – мы с Камилем без труда договоримся. Думаю, тысяча семьсот девяносто второй год будет моим годом.

В январе я занял пост товарища прокурора.

Не сомневайтесь, этот разговор не последний.

Глава 3

Три лезвия, два про запас

(1791–1792)

Людовик XVI – Фридриху Вильгельму Прусскому: «Господин мой брат… я написал императору, российской императрице, королям Испании и Швеции, предложив им объединить главные европейские силы при поддержке армий и обуздать мятежников, восстановить порядок вещей и не дать злу, от которого страдаем мы, укорениться в других странах Европы… Надеюсь, что ваше величество… сохранит мое предложение в строжайшей тайне…»

Ж.-П. Бриссо в якобинском клубе, 16 декабря 1791 года: «Народу, обретшему свободу после двенадцати веков рабства, война нужна, чтобы объединиться».

Мария-Антуанетта Акселю фон Ферзену: «Болваны. Они не понимают своих собственных интересов».

Схватки у Габриэль начались ночью, на неделю раньше срока. Он слышал, как она сползла с кровати, а когда открыл глаза, жена стояла над ним.

– Началось, – сказала она. – Позови Катрин. Думаю, на этот раз будет недолго.

Он сел, обхватил руками ее грузное тело. Отблески свечей влажно мерцали в ее черных волосах. Она прижала к себе его голову.

– Прошу, когда это закончится, пусть все будет как прежде.

Он не понимал, как до такого дошло.

– Ты замерзла, – сказал он, – ты вся дрожишь.

Он уложил ее в кровать, подоткнул одеяло. Затем пошел в гостиную подбросить дров в потухший камин.

Сейчас ему было здесь не место – спальня принадлежала доктору, повитухе, Анжелике и мадам Жели, соседке сверху. Стоя на пороге, он еще раз поговорил с Габриэль. Луиза Жели сидела на кровати, заплетая его жене тугую косу. Он тихо спросил ее мать: разве девочке пристало тут находиться? Но Луиза услышала и взглянула прямо на него.

– Пристало, мсье Дантон, – ответила она. – А даже если нет, мы все должны через это пройти, к тому же мне уже четырнадцать.

– Когда тебе исполнится сорок, – сказала ее мать, – тогда и будешь огрызаться. А сейчас ступай в кровать.

Он наклонился над Габриэль, поцеловал, сжал ее руку, затем посторонился, пропуская Луизу, но та, проходя мимо, слегка коснулась его и снова взглянула ему в лицо.

Рассвет выдался поздний, холодный, и, вступая в этот мир, его сын жалобно плакал. Окна заиндевели, и ледяные ветра битвы прочесывали пустые улицы.

Девятого марта умер император Леопольд. День-два, пока взгляды нового императора не стали достоянием общественности, мир еще казался возможным.

– Ценные бумаги растут, – сказал Фабр.

– Вы играете на бирже?

– Балуюсь, когда при деньгах.

– Бога ради, – сказала королева. – В карете дочери Неккера? Укрыться в лагере Лафайета? Смешно.

– Мадам, – сказал король, – говорят, это наш последний шанс. Министры советуют…

– Ваши министры безумны.

– Дальше будет хуже. Пока мы имеем дело с благородными людьми.

– Хуже быть не может, – заявила королева, искренне в этом уверенная.

Король печально смотрел на нее.

– Если падет это правительство…

Правительство пало.

Двадцать первое марта.

– Итак, Дюмурье, – сказал король, – вы уверены, что сумеете сплотить правительство?

Навязчивая мысль не давала ему покоя – этот человек два года сидел в Бастилии. Шарль Дюмурье поклонился.

– Не стоит, – поспешно сказал король. – Я знаю, вы якобинец, я все знаю.

(Но где взять другого, мадам, где?)

– Сир, я солдат, – сказал Дюмурье. – Мне пятьдесят три, и я всегда честно служил вашему величеству. Я самый преданный ваш подданный, и я…

– Да-да, – согласился король.

– …и я возглавлю Министерство иностранных дел. К тому же я неплохо знаю Европу. Я служил агентом вашего величества…

– Я не сомневаюсь в ваших способностях, генерал.

Дюмурье позволил себе легкий вздох. Были времена, когда король выслушивал своих министров. Со временем Людовик проявлял все меньше аппетита к делам государства, не желая слушать неприятных подробностей. Это был день необязательных заявлений и необдуманных решений. Если королю с королевой суждено спастись, чем меньше они будут знать, тем лучше. К тому же они могут отвергнуть его помощь, как отвергли протянутую руку Лафайета.

– Министром финансов – Клавьер, – сказал он.

– Закадычный дружок Мирабо. – На лице короля ничего не выражалось. Дюмурье терялся в догадках, хорошо это или плохо? – А министром внутренних дел?

– Сложный вопрос. Все достойные люди заседают в Национальном собрании, а депутаты не могут быть министрами. Дайте мне день на раздумья.

Король кивнул. Дюмурье поклонился.

– Генерал… – Нецарственный голос раздался за его спиной. Щеголеватый коротышка развернулся на каблуках. – Вы же не против меня, вы же не?..

– Против вашего величества? Потому что я якобинец? – Генерал пытался заглянуть королю в глаза, но тот смотрел куда-то влево от его головы. – Фракции возвышаются и теряют влияние, преданность остается.

– Да-да, – рассеянно сказал король. – Я не назвал бы якобинцев фракцией, скорее властью… раньше у нас была церковь, теперь якобинский клуб. Этот человек, Робеспьер, откуда он взялся?

– Насколько я знаю, из Арраса.

– Да, но… откуда он взялся… в некоем глубинном смысле? – Людовик грузным телом неловко заерзал в кресле. Из них двоих он выглядел гораздо старше. – Вот вы, вас я понимаю. Вы, как принято выражаться, авантюрист. Мсье Бриссо чудак – он, не задумываясь, разделяет все убеждения нашего века. Я могу понять даже мсье Дантона – он один из самых жестоких демагогов, каких знавала история. Но мсье Робеспьер… Если бы я знал, чего хочет этот человек. Я дал бы ему это, и тогда все закончилось бы. – Он тяжело осел в кресле. – Есть в этом какая-то загадка, не правда ли?

Генерал Дюмурье снова поклонился. Людовик не заметил, как он вышел.

В коридоре Бриссо ждал своего ставленника.

– Теперь у вас есть правительство, – сказал ему генерал.

– Вы чем-то расстроены, – резко заметил Бриссо. – Что-то пошло не так?

– Нет, за исключением эпитетов, которыми наградил меня его величество.

– Он оскорбил вас? На его месте я не стал бы этого делать.

– Я не говорил, что оскорбил.

Мгновение они смотрели друг на друга. Между ними не было ни малейшего доверия. Затем Дюмурье в шутку толкнул Бриссо в плечо:

– Якобинское министерство, мой дорогой друг. Еще недавно о подобном нельзя было мечтать.

– А что с войной?

– Я не стал на него давить. Но полагаю, могу гарантировать, что война начнется в течение месяца.

– Война необходима. Мир стал бы для нас величайшим из возможных несчастий. Вы согласны?

Дюмурье повертел трость между пальцами.

– Как я могу быть против? Я солдат и должен думать о карьере. Война – это новые возможности.

– А давайте попробуем, – сказал Верньо. – Напугаем двор до смерти. Мне не терпится.

– Робеспьер, – позвал Бриссо.

Робеспьер остановился.

– Верньо, – сказал он. – Петион. Бриссо. – Называя их по именам, он выглядел довольным.

– У нас есть предложение.

– Знаю я ваше предложение. Вы предлагаете снова сделать из нас рабов.

Петион умиротворяющим жестом поднял руку. За время их с Робеспьером знакомства Петион раздался вширь; на лице сиял глянец успеха.

– Полагаю, не стоит выносить этот вопрос на всеобщее обсуждение, – заметил Верньо. – Мы могли бы договориться приватно.

– Я не собираюсь ничего обсуждать приватно.

– Послушайте, Робеспьер, – сказал Бриссо, – нам хотелось бы, чтобы вы поддержали нас в вопросе войны. Недопустимое промедление в международных…

– Почему вы хотите воевать с Австрией и Англией, когда наш враг у нас под носом?

– Там? – Движением головы Верньо указал в сторону королевских апартаментов Тюильри.

– Там и со всех сторон.

– С нашими друзьями в министерстве нам нечего их опасаться, – сказал Петион.

– Дайте мне пройти. – И Робеспьер протиснулся мимо.

– Он становится патологически подозрительным, – заметил Петион. – Когда-то мы были друзьями. Говоря без обиняков, я опасаюсь за его вменяемость.

– У него есть сторонники, – заметил Верньо.

Бриссо последовал за Робеспьером, на ходу беря его под руку. Верньо смотрел им вслед.

– Вцепился, как пес, – заметил он.

– Что? – не расслышал Петион.

Бриссо не отставал:

– Робеспьер, речь идет о министерстве – мы предлагаем вам пост.

Робеспьер отпрянул, выдернул рукав.

– Мне не нужен пост, – произнес он хмуро. – Нет такого поста, который мне подошел бы.

– Четвертый этаж? – спросил Дюмурье. – Он так бедствует, этот Ролан, что живет на четвертом?

– Жить в Париже недешево, – ответил Бриссо, защищаясь. Он тяжело дышал.

– А знаете что, – сказал Дюмурье раздраженно, – вам не обязательно бежать, раз уж вы за мной не поспеваете. Лучше я вас подожду, не имею желания заходить один. Так вы уверены?

– Он опытный администратор… – Бриссо перевел дух, – отличный послужной список, превосходный здравый смысл, и жена – женщина незаурядных талантов, безусловно разделяющая наши цели.

– Кажется, я понял, – сказал Дюмурье. Он сомневался, что их цели совпадают.

Манон сама открыла дверь. Она выглядела слегка растрепанной и очень, очень усталой.

Генерал Дюмурье с преувеличенной старорежимной галантностью поцеловал ей руку.

– Мсье дома? – спросил он.

– Он только что заснул.

– Полагаю, вы можете изложить ваше предложение мадам, – сказал Бриссо.

– А я полагаю, что нет, – пробурчал Дюмурье и обернулся к хозяйке. – Будьте добры разбудить его. У нас есть предложение, которое может его заинтересовать. – Он оглядел прихожую. – И оно означает, что вы переезжаете. Возможно, дорогая, вам пора заняться упаковкой фарфора?

– Не может быть, – сказала Манон. Она выглядела очень молодой и тщетно пыталась сдержать слезы. – Ты меня дразнишь. Разве такое возможно?

На сероватом лице ее мужа отразилось легкое недоумение.

– Едва ли мсье Бриссо станет шутить, когда речь идет о формировании правительства, дорогая. Король предлагает Министерство внутренних дел. Мы… я… принял предложение.

Верньо спал в доме номер пять на Вандомской площади, в апартаментах мадам Доден, но кто-то же должен был покинуть постель ради Дантона. То, что Верньо знал о Дантоне, заставляло его против воли проникнуться к нему восхищением, однако у Дантона был серьезный недостаток – он слишком много работал.

– Почему Ролан? – спросил Дантон.

– Потому что больше никого не нашлось, – вяло ответил Верньо. Он устал от бесконечных расспросов о Ролане. – Потому что он покладист и благоразумен. А кого бы вы хотели? Марата?

– Роланы называют себя республиканцами. Полагаю, вы такой же.

Верньо невозмутимо кивнул. Дантон изучал его. Почти сорок, роста и ширины плеч для внушительности маловато. На бледном массивном лице виднелись мелкие оспинки, крупный нос более или менее сочетался с маленькими, глубоко посаженными глазками, в то время как остальные черты лица как будто принадлежали другому человеку. Верньо был совершенно незаметен в толпе, но на трибуне Национального собрания или в якобинском клубе, когда все замирали, а зрители на галереях вытягивали шею, он преображался. На трибуне Верньо становился неотразим, а его мягкий голос изящно сочетался с ладной фигурой. Горделивая осанка наводила на мысль об аристократическом происхождении, в карих глазах горел огонь. «Обратите внимание, – говорил Камиль, – это огонь себялюбия».

– Хотелось бы видеть на этом месте человека, который смыслит в том, чем намерен заняться, – мягко заметил Дантон.

Из друзей Бриссо этот самый приятный, подумал он. Вы мне нравитесь, Верньо, но вы ленивы.

– Республиканец в министерстве… – начал он.

– …необязательно республиканский министр, – закончил Верньо. – Впрочем, посмотрим.

Он небрежно листал газеты на столе. Дантон полагал, что таким способом он демонстрирует легкое презрение к собеседнику.

– Вам следует посетить их, Дантон, если вы намерены преуспеть в жизни. Выразить восхищение мадам. – Заметив выражение на лице Дантона, он прыснул. – Начинаете понимать, в какой переплет угодили за компанию с Робеспьером? Ему стоило бы смириться с войной. Его популярность никогда не была такой низкой.

– Дело не в популярности.

– Не для Робеспьера, согласен. Но вы, Дантон, куда стремитесь вы?

– Вверх. Верньо, не хотите рискнуть вместе с нами?

– С нами?

Дантон начал говорить, запнулся, впервые осознав, что едва ли знакомством с его друзьями стоит гордиться.

– Эро де Сешель, – промолвил он после паузы.

Верньо поднял тяжелую бровь.

– Вас всего двое? А куда подевались мсье Камиль и Фабр д’Эглантин? А мсье Лежандр? Забивает скот? Смею заметить, все эти люди полезны вам, но я не стремлюсь оказаться в их числе. Я выступаю за войну, поэтому сижу с теми, кто придерживается таких же взглядов. Однако я не называю себя бриссотинцем, что бы это ни значило. Я сам по себе.

– Хотелось бы мне, чтобы все мы могли сказать о себе так же, – ответил Дантон. – Но отныне это невозможно.

Однажды в конце марта Камиль проснулся, одержимый одной мыслью. Он беседовал с военными – среди которых был генерал Дийон, – и они рассуждали, что, если войны не избежать, стоит ли противопоставлять себя веяниям времени и общественному мнению? Чем стоять на пути у неизбежного, не лучше ли встать во главе?

Он разбудил жену и изложил ей свои мысли.

– Меня тошнит, – сказала Люсиль.

В половине седьмого Камиль мерил шагами гостиную в доме Дантона. Дантон обозвал его болваном.

– Но почему я должен вечно с вами соглашаться? Мне не дозволено мыслить самостоятельно? Или мне дано мыслить только в тех пределах, которые установите вы?

– Ступайте прочь, – сказал Дантон. – Я вам не отец.

– Что это значит?

– Это значит, что вы ведете себя как пятнадцатилетний, нарываетесь на ссору, так почему бы вам не навестить домашних и не поссориться с отцом? Иначе неизбежны политические последствия.

– Я напишу…

– Ничего вы не напишете. Вы испытываете мое терпение. Ступайте прочь, пока я не сделал из вас первого в истории мученика-бриссотинца. Или идите к Робеспьеру, может быть, там вы встретите более теплый прием.

Робеспьер хворал. Весенняя сырость не шла на пользу его легким, а желудок отказывался принимать пищу.

– Значит, вы отрекаетесь от ваших друзей, – промолвил он с присвистом.

– Какое отношение это имеет к нашей дружбе? – высокомерно спросил Камиль.

Робеспьер отвел глаза.

– Вы напоминаете мне… как там звали того английского короля?

– Георг, – огрызнулся Робеспьер.

– Нет, Канут.

– Вам лучше уйти, – сказал Робеспьер. – Сегодня утром я не в состоянии с вами спорить. Мне нужно беречь силы для более важных дел. Но если вы изложите ваши мысли публично, я перестану вам доверять.

Камиль попятился из комнаты.

За дверью стояла Элеонора Дюпле. По тому, как вспыхнули ее тусклые глаза, Камиль понял, что она подслушивала.

– Надо же, Корнелия, – промолвил он. Камиль никогда не позволял себе обращаться к женщине в таком тоне, но эта женщина была способна разъярить даже мышонка.

– Мы не позволили бы вам войти, если бы знали, что вы его расстроите. Не приходите. В любом случае он вас больше не увидит.

Ее глаза не отрывались от Камиля. Надеюсь, вы поссорились, читалось в них.

– Вы и ваша гнусная семейка, Элеонора, вы и вправду возомнили, будто теперь он принадлежит вам? Оттого что он снизошел до того, чтобы жить с вами под одной крышей, вы решили, что отныне будете решать, кому входить, а кому выходить? Что у вас есть право не допускать к нему лучшего друга?

– Вы так в себе уверены, не правда ли?

– У меня есть для этого основания, – сказал Камиль. – О Корнелия, я вижу вас насквозь. Мне ведомы ваши планы, я знаю, на что вы надеетесь. Думаете, он на вас женится? Забудьте, моя дорогая, этому не бывать.

Тот разговор с Элеонорой оказался единственной радостью за весь день. Люсиль сидела с печальным видом, обняв руками выпирающий живот. Жизнь ее больше не радовала. Она достигла той поры, когда все женщины разглядывали ее с живым сочувствием, а мужчины обращали на нее внимания не больше, чем на старый диван.

– Тут записка от Максимилиана, – сказала она. – Я вскрыла ее. Он расстроен тем, что произошло между вами утром, что был резок, и просит его простить. И Жорж заходил, передавал, что сожалеет.

– А я на славу поскандалил с Элеонорой. Эти люди хищники. Интересно, что со мной будет, если Дантон и Робеспьер разойдутся в суждениях?

– У тебя есть собственное мнение.

– Да, но увидишь, в конечном счете это окажется неважным.

Двадцать шестого марта королева передала врагам французские военные планы. Двадцатого апреля Франция объявила войну Австрии.

Двадцать пятого апреля 1792 года: научная и демократическая казнь Николя-Жака Пеллетье, грабителя с большой дороги.

Толпа собралась немалая, не сравнить с обычной казнью. Люди охвачены предвкушением. Разумеется, палачи практиковались на чучелах и сейчас держатся уверенно, подбадривая товарищей. Впрочем, чего им бояться – все сделает механизм. Его водрузили на эшафот – большую раму с тяжелым лезвием. Преступник вместе со стражниками всходит на эшафот. Он не будет страдать, ибо во Франции на смену варварству пришло новое устройство, одобренное комитетом.

Палачи окружают приговоренного, привязывают его к доске и подталкивают доску вперед; стремительно падает лезвие, раздается мягкий стук, крови неожиданно много. Толпа вздыхает, люди недоверчиво переглядываются. Все кончилось слишком быстро, никакого зрелища. Они не видят, мертв ли преступник. Один из подмастерьев Сансона поднимает глаза на мастера – тот кивает. Юноша берет кожаный мешок, в который упала голова казненного, и вытаскивает капающее кровью содержимое. Предъявляет голову ликующей толпе, медленно поворачивая ее на все четыре стороны, чтобы показать пустое, лишенное выражения лицо. Неплохо. Толпа удовлетворена. Женщины поднимают детишек, чтобы тем было виднее. Туловище казненного свалили в большую плетеную корзину, отрезанную голову поместили между ног.

Все вместе, включая демонстрацию отрубленной головы (что вовсе необязательно), занимает пять минут. Главный палач прикидывает, что при необходимости время можно уменьшить почти вдвое. Он, его помощники и ученики расходятся в мнениях относительно нового устройства. В пользу механизма говорит удобство, точность и гуманность. Невозможно поверить, что приговоренный успевает испытать боль. Однако устройство выглядит таким незамысловатым – люди решат, что любой способен им управлять и для этого не нужно быть палачом. Уважаемая профессия обесценивается. Только в прошлом году Национальное собрание обсуждало смертную казнь, и популярный депутат Робеспьер буквально молил о ее отмене. Говорят, он не смирился с поражением и надеется снова поднять этот вопрос. Но такой умудренный жизнью человек, как мсье Сансон, чувствует, что в этом вопросе общественное мнение не на стороне мсье Робеспьера.

Смета, представленная мсье Гердоном, бывшим старшиной плотников, Парижскому парламенту:

Ступеньки – 1700 ливров

Три лезвия (два про запас) – 600 ливров

Шкив и медные пазы – 300 ливров

Железные направляющие (для лезвия) – 300 ливров

Веревки и канаты – 60 ливров

Сборка устройства, проверка и время, потраченное на обсуждение – 1200 ливров

Уменьшенная модель для демонстрации в целях   предотвращения несчастных случаев – 1200 ливров

ИТОГО: 5360 ливров

Горячо рекомендуя новое изобретение Национальной ассамблее, специалист в области медицины доктор Гильотен заявил: «Это приспособление позволит отсечь вам голову в мгновение ока, а вы ничего не почувствуете». (Смех.)

Дантон. Робеспьер заходил к Камилю поздно вечером. Я был там с Люсиль. Не подумайте ничего плохого. Служанка Жанетта глаз с нас не сводит. Хотя чем, по их мнению, я собираюсь заниматься с женщиной на седьмом месяце? Но где же Камиль? Вы должны быть на месте, если Робеспьеру придет охота вас навестить. Молодой Максимилиан был слегка раздражен. Люсиль поймала мой взгляд – она понятия не имела, где пропадает Камиль.

– Могу предложить вам на выбор несколько мест, – сказал я. – Но самому вам ходить туда не советую, Макс.

Он вспыхнул. Дурные мысли. На самом деле Камиль наверняка за рекой, выступает перед одним из тех нелепых женских объединений, которые они с Маратом всячески поддерживают. Общество юных дам за членовредительство маркизов, клуб «Торговки рыбой за демократию», ну, в таком роде. У Неподкупного столько поклонниц, что, если он войдет во время выступления обожаемого ими Камиля, дамы окончательно утратят благоразумие и начнут набрасываться на прохожих.

Он спросил, может ли подождать. Дело не терпит отлагательства.

– Даже до утра?

– Я тружусь, не зная ни дня ни ночи, – объяснил он. – Впрочем, как и Камиль. Обычно, когда он мне нужен, он всегда на месте.

– Но не сегодня, – заметил я. Люсиль обратила ко мне умоляющий взор.

Мы просидели больше часа, но до чего же тяжело ему дается пустая болтовня! Именно в тот вечер Лолотта попросила его стать крестным их ребенка. Максимилиан был польщен. Она напомнила ему, что выбор имени – привилегия крестного. Он сказал, что у них непременно родится сын, и мы должны дать ему вдохновляющее имя – имя великого человека, прославленного республиканскими добродетелями. Ибо отныне республика для нас не политическое устройство, а состояние умов. Максимилиан размышлял над греческим и римским именами, пока не объявил, что мальчика назовут Горацием, в честь поэта.

– А если родится девочка? – спросил я.

Люсиль мягко ответила, что имя кажется ей подходящим, но я видел, она прикидывала в уме, как избегнуть неловкости, обращаясь к ребенку в обычной жизни. Возможно, сказала она, вторым именем станет Камиль?

– Тоже славное имя, – улыбнулся Робеспьер.

Затем мы сидели и смотрели друг на друга. Все-таки я заставил его подозревать, что носитель славного имени проводит время у шлюх.

Камиль объявился около двух и спросил, кто из нас пришел первым. Услышав ответ, понимающе кивнул, но не расстроился. Люсиль не стала спрашивать, где он был. Ах, вот это жена! Я пожелал всем доброй ночи, а Робеспьер с Камилем пустились в обсуждение каких-то дел Коммуны, как будто сейчас два часа дня, а грубых слов попросту не существует.

Робеспьер: такие, как Люсиль, бывали и раньше. Об этом пишет Руссо. Робеспьер отложил книгу, но пометил абзац.

Одним из доказательств превосходного характера этой милой женщины было то, что все, кто любил ее, любили и друг друга. Ревность, даже соперничество уступали преобладающему чувству, которое она внушала, и я никогда не видал, чтобы окружавшие ее желали друг другу зла. Пусть те, кто будет читать мою исповедь, прервут на минуту свое чтение при этой похвале, и, если, поразмыслив, они найдут другую подобную женщину, – пусть соединятся с ней для спокойствия своей жизни[20].

Должно быть, такое случается. В доме Демуленов было на удивление спокойно. Разумеется, они с ним не откровенничали. Люди вообще испытывали склонность ограждать его от многого.

Они просили его стать крестным их ребенка – или не крестным, поскольку вряд ли младенца будут крестить по католическому обряду. Люсиль обмолвилась об этом, когда он заглянул к ним (поздно, почти среди ночи) и обнаружил ее наедине с Дантоном. Он надеялся, что все это пустые слухи. Надеялся, что способен в это поверить.

При его появлении служанка удалилась, а Дантон отчего-то расхохотался.

Им с Дантоном было что обсудить, и он мог свободно говорить при Люсиль – она была в курсе событий и могла высказаться очень здраво. Однако Дантон пребывал в странном настроении: полувоинственном, полунасмешливом. Робеспьер не мог подобрать ключ к собеседнику, и разговор не клеился. Внезапно он ощутил почти физическое давление Дантоновой воли. Ему хотелось, чтобы Дантон ушел. Впоследствии он недоумевал, почему, чтобы успокоиться, ему пришлось сжать ладонями подлокотники кресла. Как раз в эту минуту Люсиль заговорила о ребенке.

Он был польщен. Это объяснимо: он самый старый друг Камиля. К тому же едва ли у него будут собственные дети.

Некоторое время они обсуждали имя. Может быть, это выглядело сентиментально, но он до сих пор помнил наизусть все стихи Камиля. Пишет ли он теперь? Нет, ответила Люсиль и нервно рассмеялась. А если находит старые стихи, то восклицает: «Это хуже, чем у Сен-Жюста!» – и швыряет их в камин. На миг Робеспьер ощутил себя глубоко оскорбленным – будто его мнение оспорили.

Люсиль извинилась и вышла поговорить с Жанеттой.

– Гораций-Камиль, – промолвил Дантон. – Думаете, это имя принесет ему удачу?

Робеспьер улыбнулся, рассчитано тонко. Если потомкам суждено его помнить, пусть в веках останется холодная сдержанность его улыбки, как останется мощь Дантона, его энергия, лицо со шрамами. Возможно, улыбка выглядела саркастической, покровительственной или неодобрительной – другой у него не было.

– Я думаю, Гораций… – сказал он. – Великий поэт, истинный республиканец. Если не брать во внимание поздние стихи, в которых его, вероятно, заставили льстить Августу.

– Да, – сказал Дантон. – Стихи Камиля вам льстят; впрочем, зря я сказал «льстят», я не смог подобрать нужного слова.

Ему пришлось стиснуть зубы. Чтобы стиснуть зубы, достаточно об этом подумать.

– Как я сказал, это славное имя.

Дантон откинулся в кресле, вытянул длинные ноги и проговорил, намеренно растягивая слова (по-другому этого не описать):

– Хотел бы я знать, где сейчас пребывает носитель славного имени.

– Не знаю.

– Не знаете.

– А что вы думаете?

– Вероятно, занимается каким-нибудь непотребством в публичном доме.

– Не понимаю, какое право вы имеете так думать. Не понимаю, о чем вы говорите.

– Мой дорогой Робеспьер, я и не жду, что вы поймете, о чем я говорю. Я был бы потрясен, если бы вы меня поняли. Вы разрушили бы мои иллюзии.

– Тогда к чему этот разговор?

– Я полагаю, вы не в состоянии вообразить и половины того, на что способен Камиль, не так ли? – заинтересованно спросил он.

– Это его личное дело.

– Вы меня удивляете. Разве он не публичная персона?

– Публичная.

– А значит, по вашему мнению, ему положено быть добродетельным. Однако Камиль не таков.

– Я не желаю знать…

– А я требую, чтобы вы знали. Ради общественного блага. Камиль…

Вернулась Люсиль. Дантон рассмеялся:

– В следующий раз, Максимилиан, обещаю посвятить вас во все подробности. Поразмыслите об этом.

(Заседание якобинского клуба. Выступление мсье Робеспьера.)

Из зала. Деспот!

Мсье Дантон (председатель). Тишина. Порядок. Мсье Робеспьеру несвойственно проявлять деспотизм, если речь не идет о деспотизме чистого разума.

Из зала. Демагог проснулся!

Мсье Дантон. Я не демагог, и я давно уже борюсь с искушением высказаться. Я разоблачу тех, кто бахвалится служением народу. Пришло время дать отпор тем, кто последние три месяца подвергает сомнению храбрость человека, свидетельством бесстрашия которого служит сама революция…

Робеспьер – якобинцам, десятого мая 1792 года: «Чем сильнее вы меня отталкиваете, чем яростнее рвете человеческие связи, тем больше оправданий я нахожу в собственной совести и тем более убеждаюсь, что я прав».

Эпизоды из жизни бриссотинского министерства:

Генерал Дюмурье прибыл в якобинский клуб, в котором состоял. У него была выправка настоящего солдата, на обычно бесстрастном лице отражалась работа ума. На некогда припудренных волосах красовался алый колпак, так называемый фригийский. Он пришел, чтобы припасть к святыне патриотизма (можете использовать любую неуклюжую метафору) и получить отцовский совет и наставление.

Никогда еще министры так себя не вели.

Патриоты с беспокойством поглядывали на Робеспьера – на его лице отражалось презрение.

Мсье Ролан, министр внутренних дел, ожидал в Тюильри представления королю. Придворные в ужасе разбежались. Он не понимал, в чем дело: его чулки являли следы свежей штопки. Церемониймейстер отвел Дюмурье в сторону и прошипел:

– Как его представлять? У него на башмаках нет пряжек!

– Нет пряжек? – развеселился генерал. – Увы, мсье, тогда все потеряно.

– Моя дорогая мадам Дантон, – сказал Эро де Сешель, – какой превосходный обед. Я не прощу себе, если теперь мы начнем говорить о политике.

– Моя жена реалистка, – заметил Дантон. – Она знает, что политика оплачивает обеды.

– Я привыкла, – ответила Габриэль.

– Вы интересуетесь государственными делами, дорогая моя? Или они вас, скорее, утомляют?

Она не успела подумать над ответом, но улыбнулась, чтобы исключить любую двусмысленность того единственного ответа, который она могла дать:

– Я к ним привыкла.

– И мы должны последовать вашему примеру. – Эро повернулся к Дантону. – Если Робеспьер не намерен с ними мириться, его дело. Эти люди: бриссотинцы, роландисты, жирондисты, называйте как хотите, – теперь они у власти. Между ними нет согласья, у них нет стратегии, за исключением военной, а положение все хуже, и они должны это признать.

– У них есть рвение, – заметил Дантон. – Они искусные спорщики. Им не хватает догматизма. А еще эта ужасная женщина.

– И как только этой малышке удалось так прославиться?

Дантон раздраженно фыркнул:

– Мы у них обедали. Лучше не напоминайте.

Вчера вечером они с Фабром провели два невыносимых часа за столом министра внутренних дел. Еда была ужасной. Дюмурье время от времени бормотал: «Мне нужно перекинуться с вами парой слов наедине, Дантон». Однако возможности так и не представилось. За столом царила жена министра. Самого министра усадили в кресло во главе стола. Он подал несколько реплик, и у Дантона сложилось впечатление, что настоящий министр сидит где-то за письменным столом, а здесь усадили его восковую копию, наряженную в ветхий черный сюртук. Дантон испытывал искушение ткнуть министра вилкой, проверить, вскрикнет ли тот, однако он устоял и хмуро уставился в тарелку. В ней был суп без названия, водянистый и мучнистый одновременно. Еще подали крошечную порцию жесткой дичи и репу, хоть и мелкую, но явно не молодую.

Манон Ролан спустилась по большой мраморной лестнице, ловя свое прелестное отражение в венецианском зеркале на стене. Однако платью, которое она надела в этот понедельник, было три года, а плечи скрывала объемная кружевная косынка. Не сдаваться.

Пусть знают, что она не собирается отказываться от обыкновений, свойственных частной персоне. Ей глубоко чужд аристократический лоск. Она никого не будет брать под свое покровительство, а гостям (которые должны являться только по приглашению) придется соблюдать ее правила. Время роскошных салонов прошло, она не намерена заводить двор – ей хватит скромного аккуратного кабинета рядом с мужним. Там, за письменным столом, она станет проводить все время, помогая министру в ежедневных трудах. А если кто-то захочет увидеться с министром наедине, вдали от толпы навязчивых служащих и просителей, она просто черкнет ему записку, и министр примет гостя в ее крохотном убежище, покуда она посидит в сторонке, внимательно вслушиваясь и скромно сложив руки на коленях.

Манон установила свои правила, по которым предстояло работать министерству. Обеды давались дважды в неделю, непритязательная еда, никакой выпивки. Гостям надлежало откланяться около девяти вечера – я готов возглавить исход, прошептал Фабр. Никаких женщин – их болтовня, хвастовство своими нарядами крайне неуместны и не сообразуются с целями, которые преследовали собрания у мадам Ролан.

Этот понедельник выдался непростым. Робеспьер отверг ее приглашение. Пьер Верньо его принял. Ей он не нравился, а с ее предпочтениями в те дни приходилось считаться. У них не было политических расхождений, но Верньо был ленив и приберегал свой ораторский талант для более торжественных тем и случаев. Вот и сегодня его глаза остекленели от скуки. Дюмурье, напротив, был оживлен, но такой живости мадам Ролан не одобряла. Он рассказал по крайней мере один неприличный анекдот, после чего попросил у нее прощения. Она ответила еле заметным кивком, и генерал понял, что завтра в министерстве не миновать таинственных проволочек. Мадам Ролан с легкостью и быстротой усваивала властные привычки.

Фабр д’Эглантин попытался перевести разговор на театр, но она твердой рукой вернула его в правильное русло – маневры, военные и политические, бывший маркиз де Лафайет. Она заметила, как Фабр поймал взгляд Дантона и перевел глаза на голых богинь, резвящихся на потолке. Ей нравился Жан-Батист Луве, сидевший подле нее. Поначалу она сомневалась в нем из-за романа, который он некогда написал, однако нельзя отрицать, что при старом режиме патриотам приходилось несладко, к тому же столь многообещающему журналисту можно простить многое. Редеющие светлые волосы падали Луве на глаза, когда он наклонялся, чтобы поймать каждое ее слово. Ее ярый почитатель. Преданный друг мадам Ролан.

Она беседовала с Луве, но глаза невольно обращались к Дантону. Это Дюмурье настоял, чтобы она его пригласила.

– Мы должны его приручить. У него есть сторонники на улицах.

– Толпа, – заметила она презрительно.

– Думаете, нам не придется иметь дело с толпой? – спросил он.

И теперь этот человек сидел за ее столом, заставляя ее поминутно вздрагивать. Его веселость, показное добродушие и прямота скрывали – но не до конца – непомерные амбиции. Добрый малый, простак, чье сердце осталось на ферме в провинции – таков ли он? Она опустила глаза на его руки с оттопыренными толстыми пальцами, спокойно лежавшие на скатерти. Такими впору убивать, сворачивать женщинам шею, выжимать последний вздох из мужских глоток.

А этот выцветший до смертельной белизны шрам поперек рта – где он его заполучил? Шрам исказил его губы, и улыбка больше походила на гримасу. Интересно, какой шрам на ощупь? Он женат, и, говорят, у него целая орава любовниц. Женские пальчики наверняка часто исследуют шрам, ощупывают его края.

Дантон перехватил ее взгляд. Она тут же отвела глаза. Однако это было сильнее ее, и Манон снова и снова всматривалась в его лицо, а остаток ночи гадала, что он о ней подумал. Она опять осторожно покосилась на Дантона. Смотри внимательно, было написано на его лице, когда еще в твоей тихой и осмотрительной жизни тебе доведется увидеть такого мужчину.

Утром во вторник все, на что хватило Дантона, это устало спросить:

– Ну, кто готов переспать с этой сучкой? Ничего другого ей не требуется.

– Вы еще спрашиваете? – удивился Фабр. – Она битых два часа глаз с вас не сводила.

– Женщины такие странные, – заметил Дантон.

– Если говорить о странных женщинах, то в Париж вернулась Теруань. Австрияки ее отпустили. Зачем, не понимаю, разве что хотели, чтобы она окончательно скомпрометировала революцию.

– Все гораздо проще, – сказал Дантон. – Они боялись, что она отрежет им яйца.

– Не отклоняйтесь от темы, Жорж-Жак. Если мадам положила на вас глаз, вам придется идти до конца. Незачем больше рассыпаться в комплиментах – ах, дорогая мадам Ролан, мы отдаем должное вашим талантам, – почему бы не представить ей действительно убедительное доказательство? Тогда она приведет своих приятелей в наши ряды. Не отступайтесь, Жорж-Жак, вам это не составит труда. Не думаю, что старый муж ее удовлетворяет. Судя по виду, он давно дышит на ладан.

– Думаю, он умер много лет назад, – сказал Камиль. – Она забальзамировала его и сделала чучело, ибо по натуре сентиментальна. К тому же, я полагаю, все бриссотинское министерство на содержании у двора.

– Робеспьер, – многозначительно кивнул Фабр.

– Робеспьер так не думает, – сказал Камиль.

– Не кипятитесь.

– Он думает, что они болваны, простофили и неумышленные предатели. Что еще хуже. Полагаю, нам ни в коем случае не следует с ними связываться.

– Уверен, они полагают так же. Дюмурье спросил: «А где ваш малыш Камиль? Почему вы оставили его дома, не позволив разделить с нами удовольствие?» Видели бы вы, как возмущенно вздымалась грудь мадам.

– Мне кажется, вы ошибаетесь, – сказал Дантон очень серьезно. – Не скажу за Дюмурье и остальных, но эту женщину купить не удастся. Она ненавидит Людовика и его жену, словно они лично нанесли ей жестокую рану. – Он невесело рассмеялся. – Марат решил, что монополия на ненависть принадлежит ему?

– Так вы им доверяете?

– Я этого не говорил. Не думаю, что они плохие люди. Это все, что я готов сказать.

– А что нужно от вас Дюмурье?

Казалось, вопрос позабавил Дантона.

– Очевидно, что-то нужно, и он беспокоится о цене.

Глава 4

Тактика быка

(1792)

Габриэль:

Поймите, я говорю только то, что слышала, что сказали мне люди. Я могу доверять только тем, кого знаю, однако я не слишком им доверяю. Оглядываясь на это лето, могу ли я сказать хоть что-нибудь, что не покажется вам смехотворно наивным?

Даже если вас нельзя назвать человеком железной убежденности, вы можете думать, что есть что-то неизменное, что вы всегда будете верить в то же, во что верили раньше, а события, происходящие с вами, будут происходить и дальше, что мир останется привычным. Не обманывайтесь.

Я должна вернуться к тому времени, когда родился наш младшенький. Третьи роды прошли легче, чем первые, по крайней мере быстрее. И снова мальчик: крепкий, здоровый, голосистый и с такими же жесткими черными волосиками, как у Антуана и первенца, которого я потеряла. Мы назвали его Франсуа-Жорж. Муж продолжал покупать мне подарки: цветы, фарфор, драгоценности, кружева, духи и книги, которые я никогда не прочту. Однажды это заставило меня расплакаться. Я накричала на него, я не сделала ничего особенного, рожать может любая, хватит от меня откупаться. Я разрыдалась, а когда слезы иссякли, у меня щипало глаза, грудь вздымалась, а горло саднило. Я ничего не помнила, и, если бы наша служанка Катрин не повторила мне мои слова, я никогда бы не поверила, что произнесла их.

Назавтра пришел доктор Субербьель.

– Ваш муж сказал, вы нездоровы.

Это просто усталость, рождение ребенка – суровое испытание, скоро вам непременно полегчает. Нет, доктор, ответила я очень вежливо, я не думаю, что мне полегчает.

Стоило мне поднести ребенка к груди и почувствовать прилив молока, как мои глаза увлажнялись. Затем явилась моя мать и с деловитой серьезностью заявила, что ребенка следует отдать кормилице, потому что мы делаем друг друга несчастными. Детям лучше расти вдали от Парижа, незачем им будить отцов среди ночи своим плачем.

Конечно, сказала она, когда ты выходишь замуж по любви, первые года два ты живешь в другом мире. Если тебе достался хороший человек, мужчина, которого ты любишь, тебя переполняет самодовольство. Первое время все спорится – и ты начинаешь думать, будто общие правила не для тебя.

– Какие еще правила? – спросила я тоном Люсиль.

Почему мы должны следовать правилам, всегда спрашивала она.

– И у нее скоро родится ребенок. И что тогда? – добавила я.

Моя мать не нуждалась в уточнениях, кого я имею в виду. Она просто похлопала меня по плечу и сказала, что я не из тех женщин, которые устраивают сцены. В те дни мне часто приходилось об этом напоминать, и, возможно, я разок забыла и вновь устроила сцену? Мать снова похлопала меня – на сей раз по руке – и сказала, что все нынешние молодые женщины одинаковы. Они неисправимо романтичны и находятся в плену странной иллюзии, будто мужчина, поклявшийся хранить верность, и впрямь намерен соблюдать клятву. В ее время женщины понимали, что к чему. Нужно просто отыскать практичное решение.

Она сама нашла кормилицу, милую заботливую женщину из Лиль-Адана. Но какой бы милой и заботливой та ни была, мне не хотелось отдавать ей ребенка. Люсиль увязалась за мной, посмотреть, не подойдет ли кормилица ее будущему малышу. Не правда ли, очень удобно? Как практично! Люсиль оставалось несколько недель до родов. Как же с ней носились, никогда не видела такой суеты! Они и мысли не допускали, что она сама будет кормить малютку. Ее муж и мать категорически возражали. У нее были другие важные обязанности, званые ужины, в конце концов. К тому же генерал Дийон предпочтет любоваться ее грудью допустимого в обществе размера.

На самом деле я не обвиняю Люсиль, хотя звучит именно так. Неправда, что она любовница Фрерона, хотя он давно и безнадежно ею одержим, отчего плохо и ему самому, и всем вокруг. С Эро, насколько я вижу, она просто кокетничает, то поощряя его, то отталкивая. Порой Эро выглядит слегка утомленным, как будто пресытился такими играми, – думаю, он поднаторел в этом при дворе. Отчасти Люсиль позволяет ему за собой ухаживать в отместку Каролине Реми, которой удалось подловить ее в самом начале брака, когда Люсиль мало что смыслила. Узнав, что она беременна, я порадовалась, думая, что это отсрочит неизбежное. Впрочем, речь может идти только об отсрочке. Я наблюдаю за Жоржем. Вижу, как он не сводит с нее глаз. Никто не способен ему отказать. Если вас удивляет мое отношение, вы просто мало его знаете. Возможно, всего лишь слышали его речь или прошли мимо него на улице.

Лишь однажды я высказалась об этом прямо, в разговоре с матерью Люсиль – мне хотелось смягчить ситуацию, которая, как мне казалось, в этом нуждается.

– Ей с Камилем… – я не знала, что именно собираюсь сказать, – должно быть, ей с Камилем приходится нелегко?

Мадам Дюплесси подняла брови – она полагает, что так выглядит глубокомысленнее.

– Люсиль сама создает себе трудности.

Затем, когда я отвернулась, досадуя и предчувствуя собственное незавидное будущее, мадам Дюплесси протянула маленькую ручку, унизанную кольцами, взяла меня за рукав – словно ущипнула, только не кожу, а ткань – и произнесла одну из немногих искренних фраз, которые я слышала от этой манерной женщины:

– Надеюсь, вы понимаете, что я никак не могу на это повлиять?

Мне хотелось сказать, мадам, вы вырастили чудовище, но это было бы нечестно. Вместо этого я промолвила:

– Хорошо, что она ждет ребенка.

На это мадам Дюплесси пробормотала:

– Reculer pour mieux sauter[21].

Как и каждый год, начиная с восемьдесят восьмого, все лето наша квартира кишела гостями. Люди приходили и уходили, странные имена, странные лица. С некоторыми я успевала свыкнуться, другие, говоря откровенно, с течением временем казались мне все страннее. Жоржа до поздней ночи не было дома, он давал обеды в ресторанах Пале-Рояля не реже, чем у нас. Мы принимали так называемых бриссотинцев, хотя сам Бриссо бывал редко. За столом нещадно бранили жену министра внутренних дел, которую с легкой руки Фабра именовали «королевой Коко». Некоторые гости приходили поздно, после заседаний в клубах якобинцев или кордельеров. Бывал Рене Эбер – к нему обращались «Папаша Дюшен» по названию его мерзкой газетенки. «Приходится иметь дело с такими людьми», – говорил Жорж. Заходил еще некто Шометт, неряшливый, с резкими чертами лица. Он ненавидел аристократов и проституток, и эти два сословия причудливым образом смешались у него в голове. Он хотел вооружить весь город, чтобы противостоять австриякам и роялистам. «Всему свое время», – успокаивал его Жорж.

Я думала, он говорит как человек, которого обстоятельства держат за горло, но он действительно делал подсчеты, тщательно взвешивал за и против. Лишь однажды Жорж совершил ошибку – прошлым летом, когда нам пришлось бежать. Вы можете спросить: и что здесь такого? Провести вдали от Парижа несколько недель, затем амнистия, и все вернулось на круги своя. Но вообразите, что я пережила той ночью в Фонтене, прощаясь с ним, пытаясь сохранить лицо и не разреветься, зная, что, возможно, вижу его в последний раз. Не правда ли, порой, когда нам кажется, что мы достигли дна, жизнь преподносит нам неприятные сюрпризы? Жизнь сложнее, чем мы воображаем. Есть множество способов лишиться мужа. В прямом и переносном смысле. Кажется, мне грозит и то и другое.

Лица сменяют друг друга… Бийо-Варенн, который некогда служил секретарем у Жоржа, сошелся с актером Колло, которого Камиль зовет «худшим субъектом в мире». (Теперь он отзывается так о многих.) Они с их одинаково унылыми физиономиями – будто у обоих несварение желудка – составляют отличную парочку. Робеспьер избегает Эбера, холоден с Петионом, вежлив с Верньо. Бриссо щебечет: «Мы не должны переходить на личности». Шометт ни за что не заговорит с Эро, а тому и дела нет. Фабр разглядывает всех в лорнет. Фрерон говорит о Люсиль. Лежандр, наш мясник, заявляет, что от этих бриссотинцев никакого толку: «Я человек необразованный, а патриот ничуть не хуже прочих». Франсуа Робер пытается угодить всем, желая сделать карьеру, – вся спесь сошла с него после того, как прошлым летом он угодил в тюрьму.

Мсье Ролан у нас не бывает, как и Марат.

На второй неделе июля в правительстве разразился кризис. Король отказался сотрудничать с министрами, и жена Ролана написала ему вопиюще дерзкое письмо, в котором осмелилась поучать монарха. Не смею судить, кто прав, кто виноват, – мое ли это дело? – но бывают оскорбления, которых король не может стерпеть, оставаясь королем. Вероятно, Людовик думал так же, поэтому распустил кабинет.

Друзья моего мужа заговорили о правительстве патриотов. Они считали, случилась национальная катастрофа. И они знают способ обратить ее к своей пользе.

Генерала Дюмурье в отставку не отправили. Мы понимали, у него особые отношения с двором. Однако его угораздило зайти к нам. Я была пристыжена. Жорж расхаживал по комнате и орал на генерала. Он кричал, что задаст двору страха, что король должен развестись с королевой и отправить ее в Австрию. Когда генерал уходил, губы у него были белыми. На следующий день Дюмурье подал в отставку и вернулся в армию. Жорж порой страшнее австрияков, заметил Камиль.

Затем пришло письмо Лафайета, адресованное Национальному собранию, в котором тот требовал закрыть клубы якобинцев и кордельеров, или… что или? Он вступит в Париж во главе армии?

– Пусть только явится, – сказал Жорж. – Я раздеру его на мелкие клочки и брошу в спальне королевы.

Национальное собрание не стало бы связываться с клубами, а если бы и стало, патриоты сумели бы отомстить. Кризисы развивались как будто по одному и тому же плану. Луиза Жели спросила моего мужа:

– Так будет «тот самый день», мсье Дантон?

– А вы как полагаете? – весело спросил он. – Думаете, нам стоит устроить вторую революцию?

Она обернулась ко мне и шутливо поежилась:

– Ваш муж хочет стать королем?

Мне приходилось следить, чтобы одни гости не пересекались с другими: Шометт не наткнулся на Верньо, Эбер на Лежандра. Это тяжкое испытание и для меня, и для слуг. Я чувствовала напряжение в воздухе, означавшее: завтра или послезавтра… Приходил Робеспьер, участвовал в общем разговоре. Выглядел он словно манекен из коробки – такой правильный, идеально выбритый, предельно вежливый. Над его полосатым буро-зеленым сюртуком играла вечная улыбочка. В ней было что-то тревожащее, это его способ (говорит Камиль) не обрушиваться на людей. Он спросил, как поживает мой малыш, начал рассказывать Антуану сказку и пообещал, что закончит ее через день-два. Не все так плохо, подумала я, не все еще потеряно… Удивительно, что такой опрятный и педантичный человек любит детей, котов и собак, в то время как остальные вызывают у него эту беспокойную усмешку.

Было поздно. Из гостей оставался только Петион. Мне не хотелось мешать им. Открылась дверь кабинета, муж хлопнул Петиона по плечу:

– Не забывайте о времени.

– Не бойтесь, что я что-нибудь задушу в зародыше, – сказал мэр. – Я покажу власть, но не сразу. События успеют развиться.

Все ушли, он остался один, подумала я, но, подойдя к двери кабинета, услышала голос Камиля:

– Я думал, вы хотите применить тактику быка. Тактику льва. Так вы сказали.

– Да, но только когда буду готов.

– Нечасто быки говорят: когда будем готовы.

– Эй, я лучше вашего разбираюсь в быках. Они ничего не скажут – и в этом секрет их успеха.

– Даже не проревут?

– Те, кого ждет успех, не проревут.

Повисла пауза. Затем Камиль сказал:

– Нельзя пускать дело на самотек. Если хотите кого-то убить, нельзя медлить.

– Чего ради мне убивать короля? Если Сент-Антуанское предместье этого хочет, пусть убивает. Завтра или в будущем.

– Или никогда. Откуда этот внезапный фатализм? Событиями можно управлять. – Голос Камиля звучал спокойно и устало.

– Я предпочитают не торопить события, – сказал Жорж. – Я хотел бы договориться с Лафайетом. Трудно вести войну по всем фронтам.

– Но мы не можем упустить такую возможность!

Жорж зевнул.

– Если его убьют, – сказал он, – значит так тому и быть.

Я отошла от двери. Мне стало страшно. Я больше не хотела ничего слышать. Открыла окно. Слишком жарко для начала лета. С улицы доносились обычные ночные звуки. Патруль национальных гвардейцев замедлил шаг, проходя мимо нашего дома. Один из гвардейцев сказал другому:

– Здесь живет Дантон.

Вероятно, второй гвардеец был новичком. Отойдя от окна, я слушала, как они удаляются.

Затем вернулась к кабинету и распахнула дверь. Они сидели по сторонам потухшего камина и молча смотрели друг на друга.

– Я вам не помешала?

– Нет, – ответил Камиль. – Мы просто смотрим друг на друга. Надеюсь, вас не слишком расстроило то, что вы услышали, когда стояли под дверью?

Жорж рассмеялся:

– Она стояла под дверью? Я не знал.

– Люсиль такая же. Вскрывает мои письма, злится. Сейчас она озабочена моей бедной кузиной Роз-Флер Годар, которая переживает не лучшие времена. Кузина пишет мне из Гиза каждую неделю. Ее брак распался, и теперь она жалеет, что не вышла за меня.

– Я бы посоветовала ей смириться со своим жребием, – сказала я.

Они рассмеялись; удивительно, они могли смеяться. Напряжение спало. Я смотрела на Жоржа. В отличие от других людей его лицо никогда меня не пугало – я видела в нем только доброту. Камиль выглядел тем же мальчишкой, которого шесть лет назад Жорж привел к нам из кафе. Муж встал, быстро наклонился и поцеловал меня в щеку. Должно быть, я ослышалась или чего-то недопоняла. Есть разница между политиком и убийцей.

– Только подумайте об этих бедных дураках, – сказал Жорж ему на прощание.

– Да, – ответил Камиль. – Сидят дожидаются, когда их убьют.

В день, когда случились волнения, ни я, ни Жорж не выходили из дома. Да и никто не выходил до самого вечера. О том, что случилось, я узнала потом.

Жители предместий Сент-Антуан и Сен-Марсель, ведомые агитаторами из якобинцев и кордельеров, вошли в Тюильри. Они были вооружены, и их были тысячи. В числе вожаков был Лежандр, он оскорбил короля в лицо и вернулся в мою гостиную, чтобы похваляться. Возможно, королю с королевой лучше было бы умереть от их пик и дубин, однако этого не случилось. Мне рассказали, что они стояли в оконном проеме с маленьким дофином, его сестрой и сестрой короля мадам Елизаветой. Толпа текла мимо, хохоча над ними, словно над ярмарочными уродцами. Короля принудили натянуть фригийский колпак. Эти люди, что вылезли из канавы, передавали королю дешевое вино и заставляли пить прямо из бутылки за здоровье народа. И так продолжалось часами.

И все же они остались живы. Милостивый Господь хранил их, а что до того, кто должен был их защищать, – я говорю о Петионе, мэре Парижа, – то до вечера он не показывал носа. Когда увиливать дольше стало невозможно, он явился в Тюильри во главе группы депутатов и вывел толпу из дворца.

– А знаете, что было потом? – спросил Верньо, принимая от меня бокал холодного белого вина. На часах было десять вечера. – Когда они ушли, король сорвал с головы колпак, швырнул его на пол и принялся топтать. – Он поблагодарил меня вежливым кивком. – Самое удивительное, что его жена вела себя с редким достоинством. Печально, но люди уже не так настроены против нее, как раньше.

Жорж был в гневе. На это стоило посмотреть. Он сорвал галстук с шеи и принялся расхаживать по комнате, грудь блестела от пота, оконные стекла дрожали от раскатов его голоса.

– Черт подери эту так называемую революцию! Бесполезная трата времени. Что получили от нее патриоты? Ничего.

Он обвел гостиную яростным взглядом, словно искал того, кто осмелится ему возразить. Снаружи от реки доносился неясный шум.

– Если это правда, – сказал Камиль и запнулся – слова не шли с губ. – Если это сделано ради… и всегда делалось ради…

Он закрыл лицо руками, недовольный собой.

– Хватит, Камиль, – сказал Жорж, – у меня нет времени с вами нянчиться. Фабр, постучите его головой об стену.

– Именно об этом я и говорю, Жорж-Жак. У нас нет времени.

Не знаю, то ли угроза возымела действие, то ли Камиль внезапно увидел будущее, но неожиданно он овладел голосом – теперь он говорил короткими, рублеными фразами:

– Мы начнем снова. Устроим государственный переворот. Низложим Людовика. Возьмем власть в свои руки. Провозгласим республику. Мы должны успеть до конца лета.

На лице Верньо застыла тревога, он нервно поглаживал подлокотники кресла и переводил глаза с одного на другого.

Камиль сказал:

– Жорж-Жак, вы уверяли меня, что еще не готовы, но теперь вам придется подготовиться.

Манон осталась не у дел. Фраза, сказанная Дантоном, не выходила у нее из головы: «Естественные границы Франции». Она часами сидела над картой Нидерландов и Рейна. И впрямь, разве не она была одной из самый ярых сторонниц войны? Легче определить натуральные границы человеческого существа…

Разумеется, эти тупоголовые патриоты во всем винили ее, говорили, что из-за ее письма король распустил кабинет. Какая чушь – Людовику нужен был предлог, только и всего. Ей пришлось отвечать на обвинения в том, что она сует нос не в свое дело, что она диктует Ролану, какую политику проводить. Какая ложь! Они всегда трудились вместе, она и ее муж, соединяя свою энергию и таланты. Она знала все его мысли. «Мои слова, – говорила она, – все равно что слова Ролана». А они многозначительно переглядывались. Так было всегда. Ей хотелось отхлестать их прямо по грубым самодовольным физиономиям.

Только Бюзо ее понимал. Он сжал ее руку и прошептал: «Не обращайте внимания, Манон. Истинные патриоты знают вам цену».

Она была уверена: они вернут себе власть. Однако придется побороться. Двадцатое июня, так называемое «вторжение» в Тюильри, обернулось фиаско, шуткой. Все было дурно организовано от начала до конца, и кажется, эта неспособность к действию становилась правилом.

Теперь Манон проводила вечера на галерее для публики Школы верховой езды, где, скрипя зубами, слушала дебаты. Однажды на галерею влетела женщина в алом мундире с пистолетом за поясом. Манон тревожно огляделась, ища глазами привратника, но никого, кроме нее, появление красотки не смутило. Молодая женщина смеялась, ее окружала толпа почитателей. С хозяйским видом усевшись на скамью, она провела рукой по остриженным на мужской манер рыжевато-каштановым волосам. Ее поклонники аплодировали Верньо, выкрикивали его имя и имена других депутатов. Затем они начали передавать друг другу яблоки, которыми принялись дружно хрустеть, пока не сгрызли их до сердцевины.

Верньо поднялся к ней на галерею, и она сдержанно поздравила его с отличной речью – у него и без Манон хватало поклонников. Странной рыжей бестии Верньо едва кивнул.

– Это Теруань, – пояснил он. – Удивительно, что вы ни разу не встречались. Она выступала в клубе якобинцев весной, рассказывала о своих злоключениях в австрийском плену. Ей уступили трибуну. Немногие женщины могут таким похвастаться.

Он запнулся с видом человека, который сам загнал себя в угол. Затравленное, слегка мятежное выражение появилось на его лице.

– Не смущайтесь, – пробормотала Манон. – Я не стану просить у вас трибуну для себя. Я не отношу себя к женщинам-воительницам.

– Да что о них говорить, – сказал Верньо. – Уличные девки.

Она могла бы двинуть его в челюсть, но в словах Верньо содержалось сладостное обещание – ее снова брали в компанию. Манон улыбнулась.

– Уличные девки, – повторила она.

Ребенок энергично толкался у нее в животе. Люсиль едва удавалось сидеть более или менее прямо, не говоря о том, чтобы развлекать гостью.

– Черт, неужто вам не жарко в этой алой хламиде? – спросила она, разглядывая мундир Теруань. – Не пора ли снова одеться в цивильное?

Она заметила, что обшлага мундира обтрепались, а ткань впитала уличную пыль и вылиняла.

– Камиль меня избегает, – пожаловалась Теруань, меряя комнату шагами. – С тех пор как я вернулась в Париж, он обменялся со мной едва ли парой слов.

– Он занят, – сказала Люсиль.

– Ну разумеется. Играет в карты в Пале-Рояле, обедает с аристократами. Как уделить время старому другу, когда на свете столько шампанского, которое нужно выхлестать, и столько пустоголовых сучек, которых нужно отодрать?

– Включая вас, – пробормотала Люсиль.

– Нет, я не из таких. – Теруань остановилась. – И никогда такой не была. Я не спала ни с Камилем, ни с Петионом, ни с одним из двух десятков мужчин, о которых пишут газеты.

– Газеты чего только не напишут, – заметила Люсиль. – Сядьте, пожалуйста, меня раздражает это алое мельтешение.

Теруань и не подумала ее послушаться.

– К примеру, Луи Сюло. Эти грязные «Деяния апостолов»! Почему Луи Сюло до сих пор на свободе, хотелось бы знать? Почему он до сих пор коптит небо?

Может, притвориться, что у меня начались схватки, подумала Люсиль. Она тихо застонала, но на Теруань это не произвело никакого впечатления.

– Почему Камиль вечно выходит сухим из воды? – спросила она. – Когда Сюло надо мной смеется, Камиль смеется вместе с ним, они только и знают, что выдумывать против меня новые пасквили, приписывать мне новых любовников, выставляя меня на посмешище. Но почему никто не скажет Камилю: как ты можешь водиться с Сюло и называть себя патриотом? Скажите, Люсиль, почему так происходит?

– Не знаю. – Люсиль покачала головой. – Это тайна. Возможно, это как в семье – одному из детей всегда позволяется больше, чем прочим? Наверное, так и с революциями.

– Но я страдала, Люсиль. Я сидела в тюрьме. Почему никто не хочет войти в мое положение?

Господи, подумала Люсиль, вот зарядила, теперь до вечера не уймется. Шатаясь, она встала. Теруань была готова расплакаться. Заквохтав, как наседка, Люсиль положила руку на плечо гостьи, мягко направив ее к синей кушетке.

– Жанетта, – позвала она, – принесите мне лед. Чего-нибудь холодного, чего-нибудь сладкого.

Под алой тканью рука гостьи была суха и горяча.

– Вы больны? – спросила Люсиль. – Анна, детка, что с вами сделали?

Прижимая сложенный носовой платок к вискам Теруань, она видела себя со стороны, словно глазами залетного ангела, и думала, все-таки я святая, забочусь об этой лгунье.

Теруань сказала:

– Вчера я пыталась поговорить с Петионом, а он притворился, что меня не узнал. Я хочу поддержать людей Бриссо, а они делают вид, будто меня не существует. А я существую!

– Конечно существуете.

Теруань опустила голову. Слезы полились из ее глаз.

– Когда родится ребенок?

– Доктор сказал, на следующей неделе.

– У меня был ребенок.

– Что? Правда? Когда?

– Она умерла.

– Простите.

– Ей было бы… даже не знаю. Прошло много лет. Теряешь счет времени. Она умерла весной, до взятия Бастилии. Хотя нет, в восемьдесят восьмом, я почти ее не видела. Она жила у приемной матери, и каждый месяц я отсылала ей деньги, отовсюду, где бы ни была, из Италии, Англии. Но это не значит, что я бессердечная, Люсиль, это не значит, что я ее не любила. Она была моей доченькой.

Люсиль снова опустилась в кресло, прикрыв руками свое извивающееся дитя, и нахмурилась. Что-то в тоне Теруань – что-то, чему было трудно подобрать название – заставляло сомневаться в правдивости ее слов.

– Как звали вашу дочь? – спросила она.

– Франсуаза-Луиза. – Теруань разглядывала свои руки. – Однажды мы снова будем вместе.

– Непременно, – сказала Люсиль. Наступило молчание. – Хотите рассказать мне об австрияках?

– Да, австрияки. Они очень странные. – Теруань запрокинула голову, рассмеялась двусмысленным, деланым смехом. Пугало, как она резко меняет тему разговора, переходя от слез к смеху. – Они хотели, чтобы я рассказала им всю свою жизнь с самого рождения. Где вы были такого-то числа, месяца, года? Я отвечала, что не помню. Позвольте освежить вашу память, мадемуазель, говорили они и вынимали долговые расписки, квитанции, счета из прачечной. Меня пугали эти клочки бумаги. Выходило, что с тех пор, как я научилась писать, проклятые австрияки за мной следили.

Люсиль подумала: если хотя бы половина из этого правда, то что им известно о Камиле? О Жорж-Жаке?

– Вы же понимаете, что это невозможно, – сказала она.

– Откуда вы знаете? У них был контракт, который я подписала в Англии с итальянским учителем пения, моим антрепренером. И мне пришлось признать, что это мой почерк – я помню, как я его подписывала. Итальянец должен был улучшить мою технику, а я расплатилась бы будущими гонорарами. Я подписала этот контракт, Люсиль, одним туманным вечером в Лондоне, в Сохо, в доме моего учителя на Дин-стрит. А теперь скажите, если сможете, как этот клочок бумаги перенесся из Лондона на стол коменданта тюрьмы в Куфштайне? Если они не следили за мной все это время, как они сумели его раздобыть? – Внезапно она снова рассмеялась, глупым, тревожным смехом. – Я подписала эту бумагу, а ниже добавила: «Анна Теруань, девица». И они давай меня спрашивать, кто такой этот англичанин мистер Девиц? Вы вступили с ним в тайный брак?

– Вот видите, – сказала Люсиль. – Выходит, они не знали про вас всего. А Куфштайн, на что он похож?

– Он стоит прямо на скале, – сказала Теруань. И снова ее настроение изменилось, теперь она напоминала добрую старую няньку, которая мирно повествует о минувших годах. – Из окна моей камеры я видела горы. У меня был белый стол и белый стул. – Она нахмурилась, словно пытаясь вспомнить. – Когда меня заперли, я все время пела. Я исполнила все арии, которые знала, все уличные песенки. Когда я допевала до конца, то начинала сначала.

– Вас били?

– Нет, что вы. Они были вежливы, они были… нежны. Каждый день мне приносили еду и спрашивали, что я желаю на обед.

– Чего же они от вас добивались, Анна? – спросила Люсиль. Ей хотелось добавить: ведь вы ничто.

– Они сказали, что это я организовала октябрьские волнения, и хотели знать, кто мне заплатил. Утверждали, что я въехала в Версаль верхом на пушке и что это я привела туда женщин, а в руке у меня была шпага. Но вы же знаете, что все было иначе. Я тогда жила в Версале, снимала там комнату, чтобы каждый день слушать дебаты в Национальном собрании. Да, я разговаривала с женщинами, разговаривала с гвардейцами, но, когда они ворвались во дворец, я мирно спала в своей постели.

– Надеюсь, кто-нибудь сможет это подтвердить, – сказала Люсиль.

Теруань уставилась на нее непонимающе.

– Не важно, я пошутила, – продолжила Люсиль. – Видите ли, Анна, после падения Бастилии уже не важно, где вы были на самом деле, – важно, что говорят об этом люди. Вам не переписать прошлого, даже не пытайтесь. Как только вы становитесь публичной фигурой, люди начинают приписывать вам слова и поступки, и вам придется с этим жить. Если они считают, что вы въехали в Версаль верхом на пушке, боюсь, так оно и было.

Теруань подняла на нее глаза.

– Правда? Да, так оно и было.

– Я вовсе не имела в виду… – Господи, подумала Люсиль, кажется, она не в себе. – Никакой пушки не было, но… ну, вы же понимаете?

Теруань мотнула головой:

– Меня расспрашивали о якобинском клубе. Интересовались, кто платит за речи? А я ничего не знаю про якобинцев. Австриякам не понравились мои ответы.

– Некоторые думали, мы вас больше не увидим.

– Говорят, я должна написать книгу. Но у меня нет образования, Люсиль, для меня написать книгу все равно что слетать на Луну. Как думаете, Камиль согласится написать ее за меня?

– Почему австрияки вас отпустили, Анна?

– Они отвезли меня в Вену. Я видела канцлера, главного министра императора, в его частных покоях.

– Вы не ответили на мой вопрос.

– Затем меня вернули в Льеж, откуда я родом. Я думала, что привыкла к путешествиям, но это был сущий ад – о, со мной хорошо обходились, но мне хотелось лечь на дорогу и умереть. В Льеже мне дали денег и сказали, что я могу идти, куда захочу. Я спросила: даже в Париж? Они ответили: да, куда хотите.

– Мы об этом слышали, – сказала Люсиль. – Про вас писали в «Мониторе» в прошлом декабре. У меня сохранился тот номер – где же он? Мы сказали тогда: значит скоро она будет дома. И очень удивились. Ходили слухи, что австрияки вас повесили. А вместо этого они отпустили вас и дали денег. И вы еще спрашиваете, почему Камиль отказывается с вами разговаривать?

Хороший адвокат, она выиграла дело. И все же ей трудно было поверить – так думали все, но вслух никто не высказывался – в то, что Анна согласилась стать австрийской шпионкой. Отберите у нее оружие, снимите алый мундир – и перед вами предстанет безобидная, беспомощная и не вполне нормальная женщина.

– Анна, вам стоит подумать о переезде. Найдите местечко потише. Пока ваше здоровье не поправится.

Теруань быстро взглянула на нее:

– Вы забываете, Люсиль, что однажды я уже позволила журналистам вышвырнуть меня из Парижа. Я позволила это Луи Сюло. И что из этого вышло? Я сняла комнату в таверне за несколько миль отсюда, там пели птицы, – что еще нужно, чтобы поправиться? Я ела с аппетитом, я крепко спала, но однажды ночью проснулась, а в моей комнате были незнакомые мужчины, которые выволокли меня во тьму.

– Думаю, вам пора уходить, – сказала Люсиль. Страх перехватил ей горло, желудок свело, страх протянул холодные пальцы к ее ребенку.

– Лафайет в Париже, – сказал Фабр.

– Я слышу.

– Вы знали, Дантон?

– Я все знаю, Фабр.

– И когда вы намерены разодрать его на мелкие клочки?

– Возьмите себя в руки, Фабр.

– Но вы утверждали…

– Немного бравады никогда не помешает. Это вдохновляет людей. Я намерен на пару дней съездить к родным в Фонтене.

– Понимаю.

– У генерала есть план. В отместку за события двадцатого июля он хочет запретить якобинцев. Надеется, Национальная гвардия его поддержит. Кстати, никто не сможет доказать, что я имею отношение к тем событиям.

– М-м-м, – промычал Камиль.

– …но лучше избежать лишнего беспокойства. Впрочем, ничего у них не выйдет.

– Но это очень опасно.

Дантон был спокоен.

– Ничего опасного, если мы знаем его планы.

– Откуда?

– Мне сказал Петион.

– Кто сказал Петиону?

– Антуанетта.

– Господи.

– Глупо, не правда ли? Лафайет единственный человек на свете, до сих пор желающий их спасти. Поневоле подумаешь, стоит ли вообще иметь с ними со всеми дело?

Камиль поднял глаза:

– Иметь с ними дело?

– Да, дитя. Хватать, что сумеешь.

– Вы говорите про что-то другое. Вы же не имеете с ними дела?

– Фабр, я говорю про другое?

– Нет, про это.

– Это беспокоит вас, Фабр?

– Если вы об угрызениях совести, то нет. Скорее меня это пугает. Я предвижу затруднения.

– Если вы об угрызениях совести, то нет, – повторил Дантон. – Пугает его. Совесть. Чудная концепция. Расскажете об этом разговоре Робеспьеру, Камиль, и я вас больше знать не хочу. Господи. – Он отошел, энергично тряся головой.

– Расскажу о чем? – спросил Камиль.

План Лафайета: грандиозный смотр Национальной гвардии, во время которого генерал проинспектирует войска. Король будет присутствовать, войска ему отсалютуют. После отбытия его величества Лафайет обратится к солдатам с прочувствованной речью. Разве он не первый и не самый прославленный их командир? Разве его авторитета недостаточно, чтобы они пошли за ним? Затем во имя конституции, во имя монархии и общественного спокойствия генерал Лафайет восстановит порядок в столице. Нельзя сказать, что этот план встретил горячее одобрение короля – Людовик боялся неудачи, боялся последствий, а королева холодно заявила, что лучше умрет, чем станет плясать под дудку Лафайета.

Когда требовалось, Петион умел действовать быстро. За час до смотра он просто отменил его, предоставив неизбежной сумятице довершить остальное. Генералу оставалось пройти по улицам вместе со своими адъютантами под приветственные крики патриотов старого образца, после чего он почел за лучшее вернуться к войскам на границе. В клубе якобинцев депутата Кутона вкатили на трибуну, и он назвал Лафайета «величайшим из подлецов». Максимилиан Робеспьер провозгласил Лафайета «врагом Отечества», а мсье Бриссо и Демулен соревновались в придумывании герою оскорбительных прозвищ. Кордельеры, вернувшись из коротких поездок, в которые многие из них сочли нужным отправиться, сожгли чучело генерала, сочиняя лозунги на будущее над потрескивающей и плюющейся искрами бесформенной куклой.

Аннетта спросила:

– Если она это переживет, вы исправитесь?

Июльское утро, солнечное сияние, легкий ветерок. Камиль глядел в окно на улицу Кордельеров, на соседей, спешащих по делам, на мучительную обыденность жизни, слушая стук печатных станков в Кур-дю-Коммерс, наблюдая за женщинами, которые болтали на углу, и изо всех сил пытаясь вообразить иную жизнь и иную смерть.

– Я больше не заключаю сделок с Богом, – ответил он. – Поэтому не пытайтесь заключить сделку со мной, Аннетта.

Он выглядит совершенно изможденным, подумала Аннетта: бледный, трясущийся, неспособный смириться с тем, что его жена вот-вот родит и ей будет очень больно. Удивительно, сколько на свете такого, с чем не в силах смириться Камиль. Я воткну нож неглубоко, рассуждала Аннетта, на дюйм-другой, – нечасто удается застать его таким беззащитным.

– Для вас обоих брак – игрушка, – сказала она. – А это вовсе не так.

Она ждала.

– Если с ней что-нибудь случится, – ответил Камиль, – я умру.

– Ладно. – Аннетта устало встала с кресла. Она легла в полночь, но уже в два ее подняли с постели. – Я почти вам верю.

Пора было возвращаться к дочери. Люсиль держалась молодцом, потому что еще не понимала, насколько ужасно ей будет. Могла бы я уберечь ее от этого, спросила себя Аннетта. Конечно, могла бы. Пойди она на поводу у собственных желаний семь лет назад, сейчас бы Камиль о ней не вспомнил, подумаешь, еще одна женщина из его прошлого, ради обладания которой, впрочем, пришлось изрядно потрудиться. Он не стал бы частью ее жизни, а оставался бы для нее персонажем газетных статей. Вместо этого она вцепилась в свою бесценную добродетель, ее дочь стала женой Фонарного прокурора и сейчас рожает, а она, ежедневно перемещаясь между улицами Конде и Кордельеров, наблюдает болезненную страсть, которую встретишь только в романах. Конечно, люди назвали бы это иначе, но для себя Аннетта называла это страстью. А она прожила на свете немало лет и понимала, что к чему.

– Лучше уходите, – сказала она Камилю. – Прогуляйтесь, подышите свежим воздухом. Почему бы вам не навестить Макса? Он исполнен здравого смысла и простодушной мудрости.

– Мм… – От волнения вид у Камиля был больной. – У холостяков всегда полно здравого смысла. Вы прогоняете меня прямо сейчас? Сию минуту?

– Аннетта сказала, что мне лучше уйти, потому что я сею панику. Надеюсь, вы не возражаете, что я заявился к вам в такой час.

– Я этого ждал, – ответил Робеспьер. – Мы должны быть вместе. Мне нужно уйти по делам, но я вернусь часа через два. Семья Дюпле не даст вам пропасть. Не хотите спуститься и побеседовать с кем-нибудь из дочерей?

– Нет, – сказал Камиль. – Я зарекся беседовать с девушками. Видите, к чему это приводит.

Улыбка далась Робеспьеру с трудом. Он подался вперед и сжал Камилю руку. Обычно он избегал прикасаться к людям, и Камиль гадал, что за психический недуг за этим стоит.

– Макс, – сказал он, – вы еще хуже меня. Если я сею панику, то вы на короткой ноге с несчастьем.

– Все будет хорошо, – проговорил Робеспьер крайне неуверенным тоном. – Да-да, верьте мне. У нее достаточно и сил, и здоровья, и нет никаких причин сомневаться в благополучном исходе.

– Ужасно, не правда ли? – спросил Камиль. – Я даже не могу за нее помолиться.

– Почему?

– Я не верю, что Господь прислушивается к своекорыстным молитвам.

– Бог не отвергает ничьих молитв.

Они посмотрели друг на друга, слегка обеспокоенные.

– Все мы ходим под Богом, – сказал Робеспьер. – Я в этом уверен.

– Не могу сказать такого о себе, но мысль кажется мне весьма утешительной.

– Если нас не ведет Божественное Провидение, для чего тогда все это? – Теперь Робеспьер выглядел крайне встревоженным. – Для чего тогда революция?

Для Жорж-Жака это способ разбогатеть, подумал Камиль. Робеспьер ответил сам себе:

– Разве не для того, чтобы привести нас к тому обществу, которое задумал Господь? К справедливости, равенству и гуманизму?

Святые небеса, подумал Камиль, Макс верит каждому своему слову.

– Я не претендую на знание того, какое именно общество задумал Господь. Вы словно просите портного сшить вам Господа по мерке. Или связать из ниток.

– Связать Господа из ниток. – Робеспьер удивленно покачал головой. – Камиль, вы кладезь оригинальных идей.

Он взял Камиля за плечи, они неловко обнялись.

– Ходя под Богом, мы так никогда и не поумнеем, – сказал Робеспьер. – Я вернусь через два часа, и, чтобы скоротать время, поговорим о теологии или о чем захотите. Если что-нибудь случится, пришлите мне записку.

Камиль остался в одиночестве. Странный поворот принял разговор, подумал он. Оглядел комнату Робеспьера. Простая, довольно маленькая, с жесткой постелью бессонного страдальца и идеально прибранным светлым деревянным столом. На столе лежала всего одна книга – небольшое издание «Об общественном договоре» Руссо, которое Робеспьер вечно таскал в кармане сюртука. Сегодня он забыл книгу дома. Его распорядок нарушили.

Камиль взял книгу со стола и поднес к глазам. В книге содержалась особая магия, связанная с Робеспьером, – именно в ней и ни в какой другой. Внезапно ему пришла в голову мысль. Камиль потряс томиком перед воображаемой аудиторией и заговорил, копируя провинциальный акцент Робеспьера:

– Этот том «Об общественном договоре» Руссо спас меня от пули убийцы, приняв на себя удар. Заметьте, друзья-патриоты, что смертельную пулю отклонил бессмертный дешевый тканевый переплет, внутри которого содержатся бессмертные слова бессмертного Жан-Жака. Божественное Провидение…

Он хотел продолжить разглагольствования о заговорах, которые угрожают нации, заговорах, заговорах, заговорах, заговорах, заговорах, но внезапно тревога и усталость навалились на него, и Камиль почувствовал, что ему необходимо присесть. Он придвинул к столу стул с плетеным сиденьем – с такого он обращался к толпе в Пале-Рояле. Я ни за что не стал бы жить в одной комнате с этим стулом, подумал он. Я слишком его боюсь.

Ему нужно было написать речь. Это какое требуется самообладание, чтобы сейчас взяться за перо, подумал Камиль, встал и подошел к окну. Работники Мориса Дюпле сновали по двору. Заметив его, они приветливо замахали руками. Он мог бы спуститься и поболтать с ними, но боялся встретить Элеонору. Или мадам Дюпле, которая потащила бы его на свою половину, заставила есть и поддерживать беседу. Он испытывал страх перед хозяйкиной гостиной с ее огромными предметами – иначе и не назовешь – из красного дерева, ее темно-красными шторами утрехтского бархата, старомодными гобеленами и эмалевой печкой, испускавшей зловонный жар. В этой комнате умирала надежда. Камиль воображал, как подхватывает бордовую подушку и решительно прижимает к лицу Элеоноры.

Он написал абзац, зачеркнул, начал снова. Вероятно, прошло какое-то время. Затем в дверь тихонько поскреблись.

– Камиль, можно войти?

– Можно.

Тише, не так резко.

Элизабет Дюпле:

– Вы заняты?

Он положил перо на стол:

– Я хотел написать речь, но не могу сосредоточиться. Моя жена…

– Я слышала.

Она мягко прикрыла за собой дверь. Простушка Бабетта.

– Хотите я останусь и поговорю с вами?

– Это будет мило, – сказал Камиль.

Она рассмеялась:

– О Камиль, зачем же так кисло? Вы ведь не думаете, что это будет мило, скорее тоскливо.

– Если бы думал, так бы и сказал.

– У вас репутация обольстителя, но у нас в доме вы никогда не пускаете в ход свои чары. Никогда не любезничаете с моей сестрой Элеонорой. Должна признаться, мне самой иногда хочется ей нагрубить, но я младшая, а у нас принято почитать старших.

– Хорошо, – ответил Камиль серьезно, не понимая, почему она продолжает улыбаться. Внезапно он понял. Улыбка шла ей. Впрочем, она и без того была хорошенькой. Улучшенная копия своих сестер.

Бабетта присела на край кровати.

– Макс много о вас рассказывает, – заметила она. – Мне хотелось бы узнать вас ближе. Из всех людей на свете Макс больше всего беспокоится о вас. Вы разные, и тем не менее это так, как думаете, почему?

– Все дело в моих чарах, – сказал Камиль. – Разве не очевидно?

– Он очень добр к нам. Макс нам как брат. Он всегда защищает нас от отца. Наш отец настоящий тиран.

– Все дети так думают.

Внезапно Камиля поразила эта мысль. Станет ли он притеснять сына, когда тот отрастит собственную волю? Когда его сыну исполнится десять, он будет мужчиной в летах – это не умещалось в голове. Интересно, подумал Камиль, чем занимался отец, когда моя мать рожала? Наверняка работал над «Энциклопедией права». Держу пари, он составлял указатель, пока жена кричала от боли.

– О чем вы задумались? – спросила Бабетта.

Он с трудом подавил улыбку. Насколько близко она надеется его узнать? Обычно женщины задают этот вопрос после соития, но они наверняка репетируют еще школьницами.

– Ни о чем, – ответил он. Пусть привыкает к ответу. Камиль почувствовал беспокойство. – Элизабет, ваша матушка знает, что вы здесь?

– Зовите меня Бабеттой. Так меня называют домашние.

– Так знает или нет?

– Понятия не имею. Думаю, она пошла за хлебом. – Бабетта провела ладонью по юбке и удобнее устроилась на кровати. – Это важно?

– Вас могут хватиться.

– Крикнут, если понадоблюсь.

Пауза. Она пристально смотрела на него.

– Ваша жена такая красивая.

– Да.

– Ей нравится быть в положении?

– Поначалу нравилось, потом стало докучать.

Он закрыл глаза. Он был почти уверен, что не ошибся. Открыл глаза. Хотел удостовериться, что она не сдвинулась с места.

– Думаю, мне пора, – сказал он.

– Но, Камиль, – она округлила глаза, – вдруг вы уйдете, ребенок родится, вам принесут записку, а вас не будет. Вы же хотите узнать сразу?

– Да-да. Поэтому нам нельзя здесь оставаться.

– Но почему?

Потому что ты задумала меня соблазнить. Яснее можно было бы намекнуть, только скинув платье. И может быть, через минуту ты его скинешь.

– Вам чертовски хорошо известно почему.

– Люди ведут разговоры в спальнях. Люди устраивают в спальнях званые вечера. Целые сборища.

– Разумеется, вы правы. – Пора убираться отсюда подобру-поздорову.

– Вы боитесь сделать что-то не так? По-вашему, я хороша собой?

Нельзя ответить нет. Чего доброго, она расплачется, затаит обиду, умрет старой девой. Хорошо, так отвечать нельзя, но ты можешь сказать ей что-нибудь похуже.

– Элизабет, вы часто такое проделываете?

– Нечасто, я захожу сюда нечасто. Макс все время занят.

Остра на язык, ничего не скажешь. В армии круглолицых дев из среднего класса есть знаменосцы, с которыми можно вляпаться в серьезные неприятности, когда тебе шестнадцать. И после.

– Я вас не хочу, – сказал он мягко.

– Какая разница.

– Что вы сказали?

– Я сказала, какая разница. – Бабетта спрыгнула с кровати и подошла к нему. Стоя над ним, положила руку ему на плечо. – Здесь только вы и я. – Она подняла руку и выдернула шпильки из пучка. Распущенные волосы мышиного цвета, алый румянец… – Все еще хотите уйти?

И тогда она рванется за тобой вниз по лестнице, а там будут стоять (видал он и такое) Элеонора и Морис Дюпле с племянником. Камиль перехватил свое отражение в зеркале – вид у него был сердитый, виноватый, смущенный. Бабетта отступила назад, прислонилась к двери спиной и рассмеялась ему в лицо – сейчас она не была самой забитой и унижаемой в семействе Дюпле.

– Это нелепо, – сказал он. – Это неслыханно.

Она сузила глаза. У нее было лицо браконьера, который с утра обходит капканы.

– И никакой романтической интерлюдии, – сказал Камиль. – Вам подавай кровь.

– Разве у нас мало общего?

Она была ребенком, но ребенком крепким, и собиралась стоять насмерть. Когда он попытался оттащить Бабетту от двери, ее кружевная косынка соскользнула и упала на пол. Интересно, портной мадам Дюпле догадывался, для чего ей косынка? Какая белая и пышная девичья грудь.

– Смотрите, как я дрожу.

Она схватила его руку и приложила к своему обнаженному горлу – он ощутил биение пульса под кожей.

– Вы до меня дотронулись, – сказала она, а лицо молило о насилии.

Камилю захотелось ее ударить, но тогда она станет кричать. Господи, надо предупредить других. Он мысленно составил список тех, кто должен знать.

– Не останавливайтесь, – сказала она. – Нам никто не помешает. Дверь я заперла. Продолжайте.

Он поднял косынку с пола, набросил ей на плечи и крепко – так, что пальцы впились в кожу, – схватил ее за руку выше локтя.

– Я позову ваших сестер, – сказал он. – Думаю, вы нездоровы.

Она с изумлением смотрела на него.

– Вы делаете мне больно, – пробормотала она.

– Не придумывайте. И волосы приберите.

Странно, но на ее лице отразились не гнев или растерянность, а досада. Она отбросила его руку и кинулась к окну. Ее лицо пылало, она тяжело дышала. Он подошел сзади и слегка встряхнул ее.

– Прекратите, вы только хуже себе сделаете, еще в обморок упадете.

– А вам придется объясняться. А еще я могу позвать на помощь. Никто вам не поверит.

Внизу во дворе работники перестали пилить и посмотрели вверх. Сверху Камиль не видел их лиц, но представлял, как они хмурят брови. Морис Дюпле медленно приближался к дому, мгновением позже раздался тонкий женский крик, Дюпле ответил неразборчиво, но резко, и снова пронзительный женский вскрик, и топот ног по лестнице.

Камиль похолодел. Она скажет все, что захочет, и ей поверят. Под окнами тем временем собралась небольшая толпа. Работники задирали голову, на лицах застыло ожидание.

Дверь распахнулась. Проем заполнил Морис Дюпле, крупный и энергичный, в рубахе с закатанными рукавами. Он раскинул руки, славный якобинец Дюпле, и произнес фразу, которая впервые прозвучала в истории человечества:

– Камиль, у вас сын, ваша жена чувствует себя хорошо и ждет не дождется вас дома.

Море улыбок в дверях. Камиль стоял, пытаясь побороть страх. Отвечать незачем, подсказал ему внутренний голос, все решат, что ты слишком взволнован и вне себя от счастья. Элизабет отвернулась и незаметно оправила одежду.

– Поздравляю, – промолвила она весело. – Для вас это большое достижение.

– У Максимилиана теперь есть крестный сын, – сияя, сказала мадам Дюпле. – Дай-то Бог, когда-нибудь заведет своего.

Морис Дюпле заключил Камиля в объятия. Это было сильное, резкое, патриотическое объятие, якобинец обнимал якобинца. Лицо Камиля вжалось в мясистое плечо плотника. Он представил, как обращается к потной белой коже, слегка прикрытой грубым льном: ваша младшая дочь – насильница. Нет, решил он, лучше всего молчать, иначе его поднимут на смех. А сейчас ему нужно домой, к Люсиль, отныне он будет вести себя крайне благоразумно и добродетельно.

Первое утешение этого дня – роды заняли меньше времени, чем все опасались. Всего-то двенадцать часов. Вторым утешением стал крошечный черноволосый младенец, лежавший подле ее руки. Люсиль ощущала такой подъем, такую чистую силу любви, что не могла говорить. О чем только тебя не предупреждают до родов, но никто не предупредил ее об этом. Впрочем, говорить она все равно не смогла бы – на нее навалилась такая смертельная усталость, что Люсиль с трудом удерживала голову.

Но сколько разного пришлось ей услышать! Во время схваток мать держала ее за руки, морщась, когда она сжимала их слишком сильно, и повторяя: ты храбрая девочка, Люсиль, будь храброй. Повитуха сказала, ори, деточка, ори так сильно, как хочется, уверена, твой муж может позволить себе новую штукатурку. Нельзя угодить всем. Всякий раз, когда она пыталась заорать, сокрушительный приступ боли вышибал дыхание у нее из груди. Над ней склонялась Габриэль Дантон, без сомнения советуя что-то весьма разумное, а однажды Люсиль показалось, что она видит Анжелику, которая бормотала молитвы на итальянском. Но были минуты – по крайней мере, ряд бесконечных секунд, – когда она не знала, кто с ней рядом. Она словно жила в другом мире – беспощадном мире с багровыми стенами.

Камиль с трудом заставил себя не думать о других событиях этого утра. Прижимая к плечу хрупкий осколочек бытия, он выдыхал обещания: я буду к тебе снисходителен; какие бы глупые и странные вещи ни взбрели тебе в голову, я не скажу ни слова поперек. Клод смотрел на младенца, надеясь, что Камиль не предложит его подержать.

– Интересно, на кого он похож, – заметил он.

– На это делаются большие ставки, – сказал Камиль.

Клод, который намеревался искренне поздравить зятя с рождением сына, закрыл рот.

– Почему бы нам не свергнуть Людовика четырнадцатого июля? – спросил бывший герцог Орлеанский.

– Ох, – вздохнул бывший граф де Жанлис. – вы так любите сентиментальные жесты. Я поговорю с Камилем, он постарается это устроить.

Как водится, герцог сарказма не заметил. Он простонал:

– Всякий раз, как вы говорите с Камилем, это обходится мне в небольшое состояние.

– Жадность вам неведома. Сколько вы заплатили Дантону за последние три года?

– Почем мне знать. Но если на сей раз мы потерпим поражение, мне станет не по карману даже маленький мятеж. Когда Людовик падет, вы не боитесь, что меня снова обведут вокруг пальца с троном?

Де Силлери хотелось заметить, что однажды герцог уже упустил свой шанс (прислушавшись к этой сводне, моей жене Фелисите), но Фелисите с дочерью Памелой прошлой осенью отбыли в Англию, где их видел в добром здравии услужливый Жером Петион.

– Дайте подумать, – сказал он. – Вы ведь купили бриссотинцев, роландистов и жирондистов?

– Кто это? – Филипп встревожился. – Я думал, они все одинаковые.

– Вы уверены, что сумеете предложить Жоржу Дантону больше, чем двор? Больше, чем он намерен выжать из республики?

– Неужели дошло до республики? – раздраженно спросил герцог, совершенно забыв, что сам приложил к этому руку.

– Не хотелось бы сгущать краски. Впрочем, я понимаю, почему Дантон хочет дождаться добровольцев из Марселя.

Марсельцы – отборные, испытанные патриоты, направлялись в столицу на празднование взятия Бастилии. Они маршировали, распевая свою новую патриотическую песню, челюсти сжаты, настрой самый боевой. Они станут во главе округов, когда придет день.

– Марсельцы… кому мне придется платить на этот раз?

– Молодому провинциальному политику по имени Шарль Барбару.

– Сколько он хочет? Мы можем ему доверять?

– О черт. – Де Силлери устало закрыл глаза. – С одиннадцатого февраля он в Париже. Встречался с роландистами двадцать четвертого марта.

Лакло собрал бы на входящего в силу Барбару небольшое досье, поместив его в графу «распутники» и дополнительно выделив звездочкой.

– Вы когда-нибудь задумывались, стоит ли оно того?

Над этим Филипп точно никогда не задумывался. Можно пойти на все, потворствовать любой мерзости, стерпеть стыд, устроить резню, если в конце тебя ждет трон. Затем явилась Фелисите и запудрила ему мозги – и была права, ибо стоило ли становиться королем, чтобы отправиться на тот свет? Годами герцогом руководили его приближенные, вольно или невольно подстегивая его и направляя. Не время менять курс, к тому же он почти банкрот.

– Чертов Дантон, – сказал герцог, – я даже поделился с ним Агнес.

– Никто с ним не делился, – заметил Шарль-Алексис. – Дантон сам берет все, что хочет.

– Но когда-нибудь ему придется отдавать, – сказал Филипп. – Когда люди потребуют отдать долг. И что он им даст?

– Он даст им право голоса. Такого у них еще не было.

– Полагаю, им понравится. И ради этого они выйдут на улицы. – Герцог вздохнул. – И это было бы весьма уместно четырнадцатого июля.

Оглядываясь на восемьдесят девятый год, герцог думал, эх, где вы, мои безмятежные дни. Он высказал свою мысль вслух.

– Дни, когда вы были зелены, – сказал Шарль-Алексис.

Десятого июля объявили чрезвычайное положение. По всему городу бродили вооруженные отряды и стояли вербовочные будки, обтянутые трехцветной материей. Сквозь окно спальни Люсиль слышала, как Дантон проводит свою вербовочную кампанию, самую шумную в округе. Первым выражением, которое она различила на лице младенца, было раздражение. Оправившись после родов, Люсиль удалилась в Бур-ла-Рен. Камиль приезжал на выходные писать длинные речи.

Генеральный совет Коммуны собрался двадцать четвертого июля, чтобы их выслушать. То был манифест Дантона – всеобщее избирательное право и всеобщая ответственность. Каждый гражданин в любой секции может быть поднят по тревоге и должен быть готов с оружием в руках отразить врага. Когда Камиль заявил, что монархия падет через несколько дней, Дантон воздел руки, переглянулся с сидящими рядом коллегами и изобразил удивление.

– Спасибо, – сказал Пьер Шометт. – Именно это мы и хотели услышать.

Рене Эбер кивнул и потер пухлые белые руки, выражая удовлетворение тем, как развиваются события.

Перед мэрией собралась громадная толпа. Когда Камиль вышел, его приветствовали оглушительными криками. Дантон положил тяжелую руку ему на плечо, полагая, что не вредно разделить такой успех.

– А ведь год назад мы были в бегах, – заметил Камиль.

Он помахал своим сторонникам и послал им воздушный поцелуй. Толпа расхохоталась, люди давились, пытаясь прикоснуться к нему, словно он был талисманом на удачу. Они срывали алые колпаки и распевали «Ça ira» в самой кровожадной версии, а после затянули новую песню под названием «Марсельеза».

– Что за странные создания, – мягко заметил Дантон. – Будем надеяться, через неделю-другую они не подведут.

Герцог Брауншвейгский, главнокомандующий альянса, выпустил манифест, или заявление о намерениях. Он призывал народ Франции сложить оружие и не оказывать никакого сопротивления войскам, которые пришли, чтобы восстановить законный порядок. От городов, которые не захотят подчиниться, не оставят камня на камне. Каждый депутат, национальный гвардеец и чиновник в Париже несет персональную ответственность за безопасность короля и королевы. Если королевская семья подвергнется насилию, все причастные к этому предстанут перед трибуналом, как только войска вступят в столицу, и пусть не ждут милости. Если июньское нападение на Тюильри повторится, Париж будет снесен с лица земли, а его жителей ждет расстрел.

Дантон стоял рядом с Каролиной Реми у окна верхнего этажа Пале-Рояля. Внизу под ними Камиль зачитывал толпе манифест альянса.

– Разве он не хорош? – спросила Каролина. – Надо отдать Фабру должное.

– Герцог Брауншвейгский оказал нам большую услугу, – сказал Дантон. – Скажите людям, что их ждут массовые расстрелы, скажите им, что немцы зароют их в общих могилах – и им станет нечего терять.

Он притянул к себе Каролину за талию, а она провела пальчиками по его ладони. Внизу люди выкрикивали, что они думают о Европе; волны веселья, ярости и презрения вздымались одна за другой.

(Кафе «Дзоппи» на улице Фоссе-Сен-Жермен, один день в долгой истории кофейных заговоров.)

Дантон. Думаю, все друг друга знают.

Лежандр. Не затягивайте. Скоро обед.

Дантон. Если кто-то еще сомневался, это Лежандр. А этого представительного господина зовут Вестерманн, он прибыл из Эльзаса, и мы давно с ним знакомы. Он бывший армейский офицер.

Фабр (Камилю). Давненько он служил в армии. Какой-то мелкий жулик из Пале-Рояля.

Камиль. Как и все мы.

Дантон. А это Антуан Фукье-Тенвиль.

Лежандр. Вы мне кого-то напоминаете.

Дантон. Фукье-Тенвиль – кузен Камиля.

Лежандр. Сходство почти незаметное.

Фабр. А я не вижу никакого.

Эро. Может быть, они дальние родственники.

Фабр. Вы не похожи на родственников.

Эро. Может быть, дадим ему возможность высказаться самому?

Фабр. Вам есть что сказать, кузен Камиля?

Фукье. Фукье.

Эро. Господи, вы же не думаете, что нам охота запоминать ваше имя? Мы будем звать вас «кузеном Камиля». Нам так проще, а вам унизительней.

Фрерон (Фукье). Ваш кузен очень странный.

Фабр. У него на совести множество убийств.

Фрерон. Он сатанист.

Фабр. Изучает яды.

Эро. Иудей.

Фрерон. Распутничает.

Эро. Стыд и позор.

(Пауза.)

Фабр. Видите? Никаких проявлений родственных чувств.

Фрерон. Где ваша фамильная гордость?

Фукье (равнодушно). Почем мне знать, может быть, все это правда. Я давно не видел Камиля.

Фрерон. Кое-что из этого истинная правда. Распутник, иудей.

Фабр. А еще сатанист. Я видел, как однажды он беседовал с де Садом.

Эро. Де Сад не сатанист.

Фабр. Был сатанистом.

Эро. Зачем вы учите древнееврейский, Камиль?

Камиль. Он помогает мне работать над трудами Отцов Церкви.

Дантон. О господи.

Камиль (Эро, шепотом). Смотрите, какие у него близко посаженные глаза. Его первая жена умерла при весьма загадочных обстоятельствах.

Эро (шепотом). Это правда?

Камиль. Я никогда ничего не придумываю.

Дантон. Мсье Фукье выражает желание действовать.

Эро. Он определенно родня Камилю.

Лежандр. Мы когда-нибудь перейдем к делу? (Фукье.) Со мной обращаются как с болваном. Все потому, что я не получил образования. Ваш кузен отпускает ехидные замечания на мой счет на иностранных языках.

Фукье. На которых вы не говорите?

Лежандр. Нет.

Фукье. Откуда тогда вы знаете?

Лежандр. Вы юрист?

Фукье. Да.

Дантон. Я бы сказал, примерно через неделю.

Муссо, резиденция герцога Орлеанского. За столом герцога было невесело, если не сказать уныло. Шарль-Алексис выглядел смущенным – хозяин не знал, то ли из-за лысины, то ли опасался роялистов. Грустный взгляд герцога скользил по голубиным грудкам, фаршированным спаржей и сморчками, по лицам гостей, пока не наткнулся на Робеспьера. Он все такой же, как в восемьдесят девятом, подумал герцог, такой же безукоризненно скроенный сюртук (на самом деле сюртук был тот же самый), те же аккуратно припудренные волосы. Интересно, как он ведет себя за столом у плотника? Сидит прямо, ест мало и мысленно делает заметки? Рядом с бокалом вина стоит бокал воды. Герцог почти с робостью подался вперед и коснулся его руки.

Филипп. Я чувствую… возможно, дела наши плохи… роялисты очень сильны… нам угрожает неминуемая опасность. Я собираюсь отправиться в Англию и умоляю вас последовать со мной.

Дантон. Я перережу глотку любому мерзавцу, который попробует сбежать. Это заговор, но мы с ним разберемся.

Петион. Мой дорогой Дантон, возникли некоторые трудности.

Дантон. И вы одна из них. Ваши люди хотят, чтобы король вернул их министров, и тогда они будут счастливы. Это все, что им нужно.

Петион. Не знаю, что вы имеете в виду, говоря о «моих людях». Я не принадлежу ни к какой фракции. Фракции и партии вредят демократии.

Дантон. Скажите это Бриссо. Мне не надо.

Петион. Организована охрана дворца. Три сотни кавалеров готовы его защищать.

Дантон. Кавалеров? Не пугайте меня.

Петион. Я просто вам сообщаю.

Дантон. Чем дальше, тем смешнее. Они повалят друг друга на пол, когда от страха грохнутся в обморок.

Петион. У нас не хватает патронов.

Дантон. Я добуду вам немного в полиции.

Петион. Официально?

Дантон. Я первый товарищ прокурора. Бога ради, уж насчет патронов я сумею договориться.

Петион. Во дворце девятьсот швейцарских гвардейцев, мне сказали, они отличные стрелки, лояльны Капету и сдаваться не намерены.

Дантон. Проследите, чтобы у них не было в запасе патронов. Не волнуйтесь, Петион, это все частности.

Петион. А еще национальные гвардейцы. Мы знаем, что многие поддерживают нас, но они не могут просто покинуть строй, они должны действовать по приказу, иначе ситуация станет непредсказуемой. Мы допустили ошибку, позволив маркизу де Мандату принять командование. Он отъявленный роялист.

(Когда стану королем, запрещу использовать это слово в уничижительном смысле, думает Филипп.)

Петион. Придется убрать Мандата.

Дантон. Что значит убрать? Пристрелите его, и дело с концом. От мертвых никаких хлопот.

(Молчание.)

Дантон. Это все частности.

Камиль Демулен. Для установления свободы и спокойствия нации один день анархии будет значить больше, чем десять лет заседаний в Национальных собраниях.

Мадам Елизавета. Беспокоиться не о чем. Мсье Дантон о нас позаботится.

Глава 5

Жгут тела

(1792)

Седьмое августа.

– Уехал? – спросил Фабр. – Дантон уехал?

Катрин Мотэн округлила глаза.

– Повторяю, мсье, мадам Дантон в Фонтене с родителями, а мсье Дантон в Арси. А не верите, можете зайти за угол и спросить мсье Демулена. Я уже спрашивала.

Фабр рванул на себя дверь и через Кур-дю-Коммерс выскочил на улицу Кордельеров, затем вошел в то же здание с другой стороны и поднялся по лестнице. Почему бы Жорж-Жаку с Камилем не прорыть нору сквозь стену, подумал Фабр, будет гораздо удобнее, учитывая, что они и так живут под одной крышей.

Люсиль сидела, подобрав под себя ноги, читала книгу и ела апельсин.

– Держите. – Она протянула ему дольку.

– Где он? – резко спросил Фабр.

– Жорж-Жак? Уехал в Арси.

– Но зачем? Зачем? Матерь Божья! Где Камиль?

– Лежит на кровати. По-моему, плачет.

Фабр рванулся в спальню, на ходу сунув в рот дольку, и навалился на Камиля сверху.

– Нет, прошу вас, не надо, – взмолился тот, закрывая голову руками. – Не бейте меня, Фабр, я болен, я этого не вынесу.

– Что задумал Дантон? Выкладывайте, вы должны знать.

– Он уехал повидать мать. Свою мать. До сегодняшнего утра я не знал. Ни записки, ни письма, ничего. Я этого не переживу.

– Жирный ублюдок, – сказал Фабр. – Держу пари, так и было задумано.

– Я покончу с собой, – простонал Камиль.

Фабр скатился от кровати и вернулся в гостиную.

– Я ничего от него не добился. Говорит, хочет покончить с собой. Что нам делать?

Люсиль убрала закладку между страниц и отложила роман. Было видно, что она сыта этим по горло.

– Жорж сказал мне, что вернется, и у меня нет оснований ему не верить – но вы можете сесть и написать ему. Напишите, что сами не справитесь, тем более что это правда. Скажите, Робеспьер говорит, что без него не справится. А как закончите, можете сходить к Робеспьеру и попросить, чтобы зашел к нам. Когда Камиль решает покончить с собой, он всегда его успокаивает.

Разумеется, девятого августа в девять утра Дантон вернулся.

– И нечего на меня кричать. Я должен был устроить дела. Я занимаюсь опасным предприятием.

– Не могу сосчитать, сколько раз на моей памяти вы устраивали дела, – заметил Фабр.

– Видите ли, я богатею.

Дантон поцеловал жену в макушку.

– Ты разберешь мои вещи, Габриэль?

– Разберешь? вы не ошиблись? – переспросил Фабр. – Или соберешь?

– Мы решили, вы снова уезжаете, – сказал Камиль.

– Что значит «снова»?

Он схватил Камиля за рукав и протащил за собой по комнате, другой рукой сгреб в охапку своего сына Антуана.

– Я скучал по тебе, любовь моя, – сказал он. – Все два дня. Почему ты здесь? – спросил он у малыша. – Ты должен быть за городом.

– Он плакал, – объяснила Габриэль. – Вчера я не могла успокоить его до поздней ночи, пока не пообещала, что завтра он тебя увидит. Моя мать заберет его после обеда.

– Превосходная женщина, превосходная! Заботится о детях под пушечным жерлом.

– Хватит кривляться, – сказал Камиль. – Не то меня стошнит.

– Это все деревенский воздух, – сказал Дантон. – Бодрит. Вам следует почаще выбираться из Парижа, Камиль. – Дантон притянул голову Камиля к плечу и погладил его по волосам. – Бедняжка перепугался.

Полдень.

– Осталось только двенадцать часов, – сказал Дантон. – Даю слово.

Два часа пополудни.

Пришел Марат. Он выглядел грязнее обычного. Словно из солидарности с его трудами, кожа приобрела оттенок плохо напечатанной газетной страницы.

– Мы могли бы увидеться в другом месте, – сказал ему Дантон. – Я вас сюда не звал. Не хочу, чтобы моей жене и детям потом снились кошмары.

– Когда-нибудь вы еще сочтете за честь меня пригласить. К тому же при республике я могу и отмыться. Что ж, – резко добавил он (Марат никогда не забывал уязвить собеседника), – подозреваю, бриссотинцы заключили сделку с двором. Они общались с Антуанеттой, и я могу это доказать. Пока нам нечего бояться, но впоследствии мы им это припомним.

Впоследствии. Это слово не сходило у него с уст.

Дантон покачал головой:

– Я вам не верю. Жена Ролана на такое не способна. Помните, она вышвырнула их из кабинета? Не могу представить, чтобы она сговаривалась с Антуанеттой.

– Выходит, я лгу? – спросил Марат.

– Я признаю, некоторые из них захотят вступить в переговоры, чтобы вернуть свои посты. Это просто лишний раз доказывает, что нет никаких бриссотинцев.

– Только если это выгодно нам, – сказал Марат.

Четыре часа пополудни, улица Кордельеров.

– Но вы не можете просто так уйти.

Камиль был потрясен. Нельзя явиться солнечным днем и сказать, двадцать лет я был счастлив считать вас своим другом, а теперь я ухожу на смерть.

– Можно, – неуверенно ответил Луи Сюло. – Вполне.

Ему, летописцу «Деяний апостолов», везло. И в восемьдесят девятом, и в девяностом толпа могла разорвать его – толпа, которую науськивал Фонарный прокурор. «Проходя мимо фонарного столба, я вижу, с какой жадностью он ко мне тянется», – писал Сюло.

Потрясенный Камиль молча смотрел на друга, хотя ему следовало знать, следовало ждать такого исхода. Луи был за границей, в лагерях эмигрантов. Зачем он вернулся в Париж? Разве только решил свести счеты с жизнью.

– Вы сами рискуете, – сказал Сюло. – Мне незачем вам рассказывать, как это бывает. Я оставил надежды сделать из вас роялиста. По крайней мере, это в нас общее – мы верны нашим принципам. Я готов умереть, защищая дворец, но кто знает, вдруг королю повезет. Мы еще можем победить.

– Ваша победа станет моей погибелью.

– Я этого не хочу, – сказал Сюло.

– Лицемер. Вы должны этого хотеть. Нельзя выбирать путь и отказываться от последствий того, куда он вас заведет.

– Я не выбирал путь. Я сохраняю веру.

– Веру в этого грустного толстого болвана? Если хотите, чтобы вас принимали всерьез, нельзя жертвовать жизнью ради Капета. Это просто нелепо.

Луи отвел взгляд:

– Не знаю… возможно, я в чем-то с вами согласен. Но медлить больше нельзя.

Камиль раздраженно махнул рукой:

– Разумеется, медлить нельзя. Ступайте к себе и сожгите все, что вам могут вменить. Тщательно переберите бумаги – сами знаете, с революцией появляются новые преступления. Соберите только самое необходимое – пусть никто не догадается, что вы бежите. Потом передадите мне ключи, и я обо всем позабочусь впоследствии… в смысле, на будущей неделе. Сюда не возвращайтесь: у нас ужинают марсельцы. Ступайте к Аннетте Дюплесси и затаитесь, пока я за вами не приду. Подготовьте мне очень подробную записку о том, как следует уладить ваши финансовые дела. Но собственноручно не пишите, попросите моего тестя вам помочь и не пренебрегайте его советами. Бумагу не подписывайте и не оставляйте на виду. Тем временем я раздобуду вам паспорт и другие документы. Вы говорите по-английски?

– А вы умеете распоряжаться. Можно подумать, вам не впервой переправлять людей из страны.

– Бога ради, Луи.

– Спасибо, но нет.

– В таком случае возвращайтесь сюда к девяти, – взмолился Камиль. – Завтра я отвлеку их, вас никто не заметит. У вас появится шанс спастись.

– Но, Камиль, вы сильно рискуете. Вы можете навлечь на себя большие неприятности.

– Так вы не придете?

– Нет.

– В таком случае что толку продолжать этот разговор?

– Потому что я боюсь за вас. Вы ничем мне не обязаны. Мы оказались… нет, мы выбрали… мы выбрали разные стороны. Учитывая обстоятельства, я и вообразить не мог, что наша дружба продлится так долго.

– Когда-то вы так не думали – вы смеялись, заявляя, что человек выше политики.

– Я помню. Свобода, веселье, королевская демократия. Когда-то я в это верил, но не сейчас. Королевской власти придет конец; лично мне свобода по душе, к тому же впереди сражения, не говоря о гражданской войне, нам будет не до веселья. Вы должны понять, что после того, что случится завтра, верность друзьям будет значить очень мало.

– Вы требуете от меня признать, что ради революции – такой, какой вы ее воображаете, – я позволю человеку, которого я люблю, сгинуть из-за собственной глупости.

– Я не хочу, чтобы вы пожалели об этом впоследствии.

– Я вам не позволю. Сегодня же вечером вас арестуют. Я не позволю вам покончить с собой.

– Едва ли этим вы окажете мне услугу. Я так долго насмехался над Фонарем и теперь не хочу, чтобы меня выволокли из камеры и на нем вздернули. Никто не заслуживает такой смерти. Я знаю, вы можете отправить меня в тюрьму, но это будет предательством.

– Чего?

– Принципов.

– Что вам до моих принципов, а мне до ваших?

– Спросите Робеспьера, – устало ответил Луи. – Спросите совестливого человека, что важнее: друг или страна? Спросите его, какова нынче цена человеческой жизни? Старинные приятели или новые принципы? Спросите Робеспьера, Камиль. – Он встал. – Зачем я вообще к вам пришел, от меня одни неприятности.

– Никто не способен создать мне неприятности. Нет такой власти, которой это под силу.

– Однако, полагаю, к этому все идет. Простите, я так и не повидал вашего сына.

Луи протянул руку. Камиль отвернулся.

Луи сказал:

– Отец Берардье в тюрьме, дорогой мой. Вы не могли бы посодействовать его освобождению?

Пряча лицо, Камиль сказал:

– Марсельцы разойдутся после ужина в половине девятого, если не затянут песню. Потом я буду с Дантоном, где бы он ни находился. Можете заходить в любое время. Ни он, ни его жена вас не выдадут.

– Я не знаю Дантона. Конечно, я его видел, но ни разу с ним не беседовал.

– Вам незачем вступать с ним в беседу. Просто скажете, что я прошу его спрятать вас, такая у меня причуда.

– Вы не посмотрите на меня напоследок?

– Нет.

– Воображаете себя женой Лота?

Камиль улыбнулся, повернул голову. Дверь за Луи закрылась.

– Думаю, мне незачем возвращаться в Фонтене, – сказала Анжелика. – Виктор приютит меня. Хочешь повидаться с дядей?

– Нет, – ответил Антуан.

Дантон рассмеялся:

– Каков боец, хочет остаться.

– Надеюсь, у Виктора будет поспокойнее? – От переживаний лицо Габриэль выглядело болезненным, желтоватым.

– Да, да, да. Иначе я бы его не отпустил. А, Лолотта, и ты здесь.

Люсиль пронеслась по комнате и положила руки на плечи Дантону.

– Хватит хмуриться, – сказала она. – Я знаю, нас ждет победа!

– Вы перебрали с шампанским.

– Все вокруг меня балуют.

Он понизил голос, прошептав ей в волосы:

– Будь вы моей, и я бы вас баловал.

Люсиль со смехом отстранилась.

– Как вы можете? – резко спросила Габриэль. – Как вы можете смеяться?

– Почему нет, Габриэль? Все равно скоро заплачем. Возможно, уже вечером.

– Что будем брать с собой? – возвысила голос Анжелика, обращаясь к внуку. – Хочешь, возьмем волчок? Думаю, хочешь.

– Держи его в тепле, – машинально промолвила Габриэль.

– Моя дорогая девочка, стоит такая жара, что проще задохнуться, чем замерзнуть.

– Хорошо, мама.

– Проводи ее, – сказал Дантон. – Пока светло.

– Я не хочу.

– Идемте. – Люсиль рывком встала с кресла.

Анжелика ощущала легкое раздражение. За все эти годы ее дочь так и не научилась понимать, когда мужчинам необходимо побыть без женщин. Она не понимает или и впрямь не в силах сдержать недовольства всем происходящим? У двери Анжелика обернулась:

– Думаю, Жорж, мне незачем напоминать вам об осторожности?

Кивнув Камилю, она вывела молодых женщин из комнаты.

– Надо же, как он это делает, – заметил Дантон, глядя из окна, как сын большими прыжками пересекает Кур-дю-Коммерс, поддерживаемый с обеих сторон матерью и бабушкой. – Хочет перейти двор, не касаясь земли.

– Отличная идея, – сказал Камиль.

– У вас несчастный вид, Камиль.

– Приходил Луи Сюло.

– Понятно.

– Он намерен защищать дворец.

– Ну и глупо.

– Я сказал ему, чтобы приходил к вам, если передумает. Я поступил правильно?

– Рискованно, но морально не подкопаешься.

– Вы против?

– Не особенно. Видели Робеспьера?

– Нет.

– Если увидите, скажите, чтобы не болтался у меня под ногами. Сегодня вечером я не хочу, чтобы он был рядом. Я могу совершить что-нибудь оскорбляющее его деликатные представления о морали. – Он помолчал. – Теперь можно считать часы.

В Тюильри придворные готовились к церемонии королевского отхода ко сну. Они приветствовали друг друга заученными жестами, освященными веками. Только обладатели голубой крови могли принять королевские чулки, еще теплые от королевских икр. Только самым знатным вельможам дозволялось откинуть с кровати королевское покрывало. Чистокровные аристократы подавали – как делали до этого их отцы и деды – королевскую ночную сорочку и помогали Луи Капету облачить в нее белое до синевы дородное тело.

Они следовали за опущенными плечами короля, готовясь войти в спальню в порядке, который не менялся веками, но внезапно король обратил к ним бледное, встревоженное лицо и захлопнул дверь у них перед носом.

Аристократы стояли, переглядываясь, только теперь осознав чудовищность происходящего.

– Неслыханно, – шептали они.

Люсиль ободряюще коснулась руки Габриэль. В квартире было не меньше дюжины людей, на полу лежало оружие.

– Принеси еще свечей, – велел Дантон служанке Катрин, и та принесла, бледная, отводя глаза. На стенах и потолке заплясали новые тени.

– Могу я остаться, Габриэль? – спросила Луиза Робер, запахнувшись в шаль, словно мерзла.

Габриэль кивнула:

– Обязательно хранить оружие здесь?

– Обязательно. Только не трогайте его, женщины.

Люсиль пробралась к мужу в другой угол комнаты. Они о чем-то тихо заговорили. Затем она обернулась и позвала: Жорж, Жорж. В голове у нее шумело, как бывает после шампанского, когда кажется, что легко смахнешь небольшую ноющую боль, но в горле стоял комок. Не глядя на Люсиль, Дантон прервал разговор с Фрероном, обнял ее и крепко прижал к себе.

– Понимаю, я все понимаю, – сказал он, – но ты должна быть сильной, Лолотта, ты же умная девочка, и тебе придется присмотреть за остальными.

Его мысли были заняты другим, а ей весь день хотелось, чтобы он наконец-то обратил на нее внимание, озаботился ее нуждами, ее тревогами. Но сейчас он мысленно был на улицах, в Тюильри, в мэрии и машинально бормотал слова утешения.

– Прошу вас, позаботьтесь о Камиле, – сказала она. – Вы же не допустите, чтобы с ним что-нибудь случилось?

Дантон хмуро смотрел на нее сверху вниз, обдумывая просьбу. Ему хотелось ответить честно.

– Не отпускайте его от себя, умоляю, Жорж.

Фрерон осторожно положил ладонь ей на плечо, но Люсиль отдернула руку.

– Лолотта, мы будем присматривать друг за другом, – сказал он. – Что еще нам остается.

– Я у вас ничего не просила, Кролик, – сказала Люсиль. – Присматривайте лучше за собой.

– Послушайте. – Голубые глаза Дантона смотрели прямо на нее, и Люсиль показалось, что сейчас она услышит расхожее: я буду говорить с вами, как со взрослой женщиной, – но она ошиблась. – Послушайте, когда вы выходили за Камиля, вы знали, на что идете. Вы должны были выбрать: спокойная жизнь или революция. Но неужели вы думаете, я стану подвергать его неоправданному риску?

Его глаза обратились к часам, и она последовала его примеру. По этим часам мы станем измерять наше выживание, подумала Люсиль. Часы подарили Габриэль на свадьбу. Заостренные стрелки, изысканные геральдические лилии – восемьдесят шестой, восемьдесят седьмой годы. Жорж тогда был королевским советником, Камиль был влюблен в ее мать, а ей только что исполнилось шестнадцать. Дантон коснулся изуродованными губами ее лба.

– У победы был бы вкус пепла, – сказал он. Сейчас он мог бы заключить с ней сделку, но не такой он был человек.

Фрерон подхватил с пола оружие.

– Что до меня, – сказал он, – то я не расстроюсь, если сегодня все закончится. – Он посмотрел на Люсиль. – Моя жизнь утратила смысл.

Притворно участливый голос Камиля долетел из другого конца комнаты:

– Кролик, я понятия не имел о ваших чувствах. Я могу вам чем-то помочь?

Кто-то хихикнул. Я не виновата, что ты в меня влюбился, подумала Люсиль, тебе следовало быть умнее. Надо же, моя жизнь утратила смысл. Ты не услышишь из уст Эро таких слов, не услышишь их от Артура Дийона. Они понимают: игра – это игра. Но игры кончились, для любви больше нет места. Она подняла руку, чувствуя, что должна помахать Камилю. Затем развернулась и вошла в спальню, оставив дверь полуоткрытой: сквозь щель пробивался свет, слышались приглушенные разговоры. Люсиль села на кушетку, откинулась назад и погрузилась в дрему, состоящую из обрывков снов.

– Комната большого совета, мсье. – Петион шел по королевским покоям, на массивной груди красовался шарф, подтверждающий его полномочия. Аристократы расступались перед ним.

Он достиг внешних галерей.

– Могу я спросить, господа, зачем вы тут стоите?

Судя по тону, ответа ему не требовалось, словно он обращался к дрессированным обезьянам.

Первой обезьяне, преградившей ему путь, было по меньшей мере лет восемьдесят. Дрожащая, с кожей как папиросная бумага, с рыцарскими орденами, в которых Петион не разбирался, обезьяна отвесила ему изящный поклон.

– Господин мэр, никому не дозволено сидеть внутри или рядом с королевскими апартаментами. Если на то не поступило особых указаний. А вы разве не знали?

Обезьяна бросила страдальческий взгляд на товарищей. Церемониальная шпага болталась вдоль иссохшей старческой голени. Все дрессированные обезьяны носили такие шпаги. Петион фыркнул и продолжил путь.

Король выглядел осоловелым, он привык спать долго и в строго определенные часы. Антуанетта сидела с прямой спиной, сжав габсбургскую челюсть – она выглядела в точности так, как представлял Петион. Пьер-Луи Редерер, больший чин из департамента Сены, стоял рядом с креслом королевы. Он держал три массивных переплетенных тома и беседовал с маркизом де Мандатом, командиром Национальной гвардии.

Петион поклонился, но не слишком низко и ничуть не подобострастно.

Петион. Что это у вас, Редерер? Сегодня нам не понадобятся своды законов.

Редерер. Я размышлял, правомочен ли департамент ввести военное положение в границах города, буде возникнет надобность.

Мадам Елизавета. И что?

Редерер. Думаю, что нет, мадам.

Петион. Я правомочен.

Редерер. Да, но я решил проверить, в случае если вы… замешкаетесь.

Король (мрачно). Как было двадцатого июня.

Петион. Забудьте вы про ваши своды законов. Выбросите их. Сожгите. Съешьте. Или оставьте, будете стучать ими по головам. Все лучше, чем теми зубочистками, которые они носят.

Мандат. Петион, вы понимаете, что с юридической точки зрения именно вы отвечаете за охрану дворца?

Петион. Охрану от кого?

Королева. Мятежники орудуют у вас под носом.

Мандат. У нас нет оружия.

Петион. Совсем?

Мандат. Его недостаточно.

Петион. Какая недальновидность.

Габриэль села, зашуршали юбки. Люсиль вскрикнула со сна.

– Это всего лишь я, – сказала Габриэль. – Они ушли.

Луиза Робер осела на пол и сжала ладони.

– Они будут звонить в набат? – спросила Люсиль.

– Да, уже скоро.

Затылок заломило от предвкушения, она закрыла лицо руками, и слезы заструились у нее между пальцами.

В полночь Дантон вернулся. При звуке его шагов Габриэль подпрыгнула, и женщины бросились в гостиную.

– Почему так рано?

– Я же говорил, что вернусь. Если все пройдет гладко, я обещал вернуться к полуночи. Почему ты никогда мне не веришь?

– А все прошло гладко? – потребовала ответа Люсиль.

Он раздраженно смотрел на женщин, сейчас они ему мешали.

– Разумеется, иначе бы меня здесь не было.

– Где Франсуа? Куда вы его отослали?

– Какое мне дело до того, где Франсуа? Если там, где я его оставил, то в мэрии. Пожара там нет, как нет и стрельбы.

– Но чем тогда вы были заняты?

Дантон сдался:

– В мэрии собираются патриоты. Они хотят принять власть у нынешней Коммуны и объявить себя Повстанческой коммуной. Затем патриоты de facto установят контроль над городом.

Габриэль:

– Что значит de facto?

– Это значит: то, что они сделают сейчас, потом обретет силу закона, – сказала Люсиль.

Дантон рассмеялся:

– Как изящно вы выражаетесь, мадам! Замужество определенно пошло вам на пользу.

– Мы не нуждаемся в вашем снисхождении, Дантон, – сказала Луиза Робер. – Мы знаем, в чем заключался ваш план, и спрашиваем, удалось ли его осуществить.

– Я собираюсь поспать, – сказал Дантон и шагнул в спальню, откуда они только что вышли, захлопнув за собой дверь. Не раздеваясь, он повалился на кровать: глядя в потолок в ожидании набата, в ожидании сигнала, который заставит людей высыпать на улицы. Пробили часы, наступило десятое августа.

Часа через два они услышали шум. Люсиль последовала за Габриэль.

За дверью стояла кучка незнакомцев, на лестнице было тихо.

Один из незнакомцев представился:

– Антуан Фукье-Тенвиль, к вашим услугам. Нам нужен Дантон. – Его учтивость выглядела заученной и резковатой – обходительность зала суда.

Габриэль отступила от двери:

– Я должна его разбудить?

– Да, он нужен нам, моя дорогая. Время пришло.

Она показала в сторону спальни. Фукье-Тенвиль склонил голову, приветствуя Люсиль:

– Доброе утро, кузина.

Она скованно кивнула. У Фукье были густые черные волосы и смуглая кожа, но волосы прямые, черты лица резкие, а губы сжаты, словно он готовился к худшему. Возможно, между ним и Камилем существовало семейное сходство, но Камиля всегда хотелось коснуться, а при виде его кузена такая мысль просто не приходила вам в голову.

Габриэль последовала за мужчинами в спальню. Люсиль обернулась к Луизе Робер, открыла рот, хотела что-то сказать – и поразилась злобе, написанной на ее лице.

– Если что-нибудь случится с Франсуа, я сама прирежу эту свинью.

Люсиль распахнула глаза. Короля? Нет, свиньей Луиза называла Дантона. Люсиль не нашлась с ответом.

– Видели этого человека? Фукье-Тенвиля? Камиль говорит, все его родственники такие.

Голос Дантона пробивался между другими голосами:

– Фукье… с утра первым делом… не спешите… добраться до Тюильри в нужное время, Петион должен знать… пушки на мостах… скажите им, пусть поторопятся.

Он вышел, поправил галстук, провел пальцами по синеватым щекам.

– Жорж-Жак, – сказала Люсиль, – у вас неуместно грозный вид. Настоящий человек из народа.

Дантон усмехнулся, положил руку ей на плечо, сжал его с такой силой, что она едва удержалась от крика.

– Я ухожу. В мэрию. Иначе за мной придут сюда. – У двери он остановился. Он не стал целовать жену на прощание, чтобы не вызвать новый поток слез. – Лолотта, я оставляю дом на вас. Постарайтесь не слишком волноваться.

Они услышали, как он спускается по ступеням.

– Как ваши дела, маленький человечек?

– Я неуязвим для пуль и вашего остроумия, – ответил Жан-Поль Марат.

– С утра вы выглядите еще хуже.

– Моя ценность для революции определяется не моими декоративными качествами, Дантон. Впрочем, как и ваша. Мы люди действия, не правда ли? – Как всегда, Марат как будто развивал некую понятную лишь ему одному шутку. – Приведите сюда Мандата.

– Он все еще во дворце? Пошлите за Мандатом, – бросил Дантон через плечо. – Передайте ему мои наилучшие пожелания и требование Коммуны немедленно явиться в мэрию.

С Гревской площади доносился рев толпы. Дантон плеснул себе коньяка и стоял, нянча бокал в ладони. Затем распустил галстук, который незадолго до этого тщательно затянул в Кур-дю-Коммерс. Щека дергалась, во рту пересохло. Его замутило, он сделал глоток – тошнота прошла.

Королева протянула руку, Мандат ее поцеловал.

– Обратно я не вернусь, – произнес он фразу, приличествующую случаю. – Приказ командиру дежурного батальона на Гревской площади. Атаковать с тыла и рассеять толпу, направляющуюся к дворцу.

Он чиркнул подпись. Его конь ждал. Командир батальона получит приказ через несколько минут. В мэрии Мандат направился в свой кабинет. Ему было велено явиться с докладом, но вскоре он понял, что докладывать некому. Он прикинул, не лучше ли запереть дверь, но это было недостойно солдата.

– Россиньоль, благодарю вас, – сказал Дантон. Он разглядывал приказ Мандата, который полицейский комиссар округа передал ему в руки. – Давайте дойдем до его кабинета и попросим Мандата объяснить новой Коммуне, почему он приказал войскам выступить против народа.

– Я отказываюсь отвечать, – сказал Мандат.

– Вы отказываетесь.

– Эти люди – не городская власть. Не Коммуна. Они повстанцы, преступники.

– Я усугублю их преступления. – Дантон потянулся вперед, схватил Мандата за лацканы и приподнял над полом. Россиньоль ловко конфисковал рапиру Мандата, перехватил рукоять и ухмыльнулся.

За дверью Мандат оказался в кольце враждебных лиц. На него накатил ужас.

– Не сейчас, – сказал Дантон. – Еще рано, друзья. Положитесь на меня, я справлюсь. – Он сильнее сжал лацканы. – Продолжайте отказываться, Мандат, – сказал он и со смехом потащил врага в тронный зал, где собралась новая Коммуна. Все стало как в детстве – просто, понятно и никто не упрекнет тебя в жестокости.

Пять часов дня. Антуанетта: «Надежды нет».

Пять часов дня. Габриэль начала вздрагивать.

– Меня тошнит, – сказала она.

Луиза Робер принесла таз, пока Люсиль подбирала волосы Габриэль с плеч и лба. Когда приступ миновал, они положили Габриэль на диван, отставили таз в сторонку, подложили подушки ей под спину и промокнули виски платком с лавандовой водой.

– Вероятно, вы догадались, – сказала Габриэль. – Я снова беременна.

– О Габриэль!

– Обычно в таких случаях поздравляют, – мягко промолвила она.

– Но так скоро! – простонала Люсиль.

– А чего вы хотели? – пожала плечами Луиза Робер. – Ты либо рожаешь, либо используешь английский плащ, выбирай.

– Что такое английский плащ? – спросила Габриэль, обводя обеих стеклянным взглядом.

– Хватит вам! – воскликнула Луиза с презрением. – Что такое de facto? Что такое английский плащ? Ох уж эти мне благородные дикарки!

– Простите, – сказала Габриэль, – но я не в состоянии поддерживать этот разговор.

– И не надо, – сказала Люсиль. – Реми знает все об английских плащах, но у женатых они не в ходу. Предположу, что в особенности у Жорж-Жака.

– Мы не горим желанием слушать ваши предположения, мадам Демулен, – сказала Луиза. – Особенно в этом вопросе.

Слезинка задрожала на ресницах Габриэль.

– Вообще-то, я не против быть беременной. Он всегда радуется. И к этому привыкаешь.

– Если так пойдет, вы родите восьмерых, девятерых, десятерых, – сказала Луиза. – Когда срок?

– Думаю, в феврале. Еще не скоро.

– Идите домой, поспите пару часов.

Мятущееся пламя факелов в три часа ночи, ругательства бойцов, скрип и грохот орудийных лафетов.

– Поспать? – переспросил Камиль. – Приятное разнообразие. Вы будете во дворце?

Дантон дохнул перегаром ему в лицо.

– Что мне там делать? Национальные гвардейцы подчиняются Сантерру, у нас есть Вестерманн, предоставим действовать профессионалам. Когда-нибудь я сумею внушить вам, что не стоит идти на неоправданный риск?

Камиль прислонился к стене и закрыл лицо ладонями.

– Толстые адвокаты сидят в конторах, – сказал он. – Как это возбуждает.

– Это возбуждает любого нормального человека, – сказал Дантон. Ему хотелось взмолиться, только бы все закончилось хорошо, только бы у нас получилось, только бы дожить до рассвета. – Господи, Камиль, да ступайте вы домой. И я решительно возражаю против того, чтобы вы перевязывали волосы этой тряпкой.

Маркиз де Мандат был допрошен новой Коммуной и заперт в мэрии. На рассвете Дантон решил, что узника следует перевести в тюрьму Аббатства. Он стоял у окна и смотрел, как дюжий гвардеец ведет его вниз по ступеням.

Он кивнул Россиньолю. Тот высунулся из окна и застрелил маркиза.

– С меня довольно, – сказала Люсиль, – сменим декорации.

Три женщины, захватив кое-какие пожитки, заперли двери и спустились в Кур-дю-Коммерс, направляясь в комнаты Люсиль, где им снова предстояло стать узницами, только на новом месте, Улицы были пусты, воздух свеж и почти прохладен. Жара начнется через час. Я никогда не чувствовала себя такой живой, думала Люсиль. Бедная, обманутая корова привалилась к моему правому плечу, ведьма с птичьими костями – к левому. Одна чересчур тяжелая, другая невесомая – на ступенях Люсиль пришлось направлять их шаги.

При виде женщин служанка Жанетта старательно изобразила изумление.

– Постели мадам Дантон, – распорядилась Люсиль.

Жанетта, уложив Габриэль на диван в гостиной, подоткнула ей одеяло. Габриэль, которой хотелось, чтобы в кои-то веки с ней нянчились, откинула голову на подушки, пока Луиза Робер вынимала шпильки из волос, и они теплой тяжелой волной падали на подлокотник и ковер. Люсиль принесла гребень и, преклонив колени, словно грешница, принялась расчесывать длинные пряди наэлектризованной гривы. Габриэль лежала, закрыв глаза, воин, выбывший из строя по ранению. Луиза Робер устроилась на синей кушетке и подобрала ноги. Жанетта принесла ей одеяло.

– Ваша мать очень ценит этот предмет мебели, – заметила Луиза, обращаясь к Люсиль. – Она всегда говорила: никогда не знаешь, когда он пригодится.

– Если что-нибудь понадобится, зовите меня.

Люсиль направилась в спальню. По пути она сделала крюк, чтобы прихватить бутылку, в которой оставалось дюйма на три выдохшегося шампанского, и уже собралась глотнуть, но сообразила, какое оно гадкое. Казалось, бутылки откупоривали неделю назад.

От одной мысли ее замутило. Сзади возникла Жанетта, и от неожиданности Люсиль подпрыгнула.

– Прилягте, милая, – сказала служанка. – Незачем стоять столбом.

Суровая складка вокруг ее губ говорила: вы же знаете, я тоже люблю вашего мужа.

В шесть часов вечера король решил устроить смотр Национальной гвардии. Он спустился во внутренний двор дворца. На короле был темно-лиловый сюртук, шляпу он держал под мышкой. Затея оказалась неудачной. Дворяне перед входом в его покои падали на колени, когда он проходил мимо, и бормотали клятвы верности, но гвардейцы оскорбляли его, а канонир потряс кулаком прямо перед королевским лицом.

Улица Сент-Оноре.

– Позавтракаете? – спросила Элеонора Дюпле.

– Вряд ли, Элеонора.

– Макс, почему вы не едите?

– Я никогда не ем в это время дня, – сказал Робеспьер. – Обычно с утра я отвечаю на письма.

В дверях возникла Бабетта. Круглое заспанное лицо.

– Отец прислал вам это. Дантон подписывает прокламации в мэрии.

Робеспьер позволил бумаге лечь на стол. Он не взял ее в руки, просто прочел подпись глазами: «От имени народа – Дантон».

– Значит, Дантон теперь говорит от имени народа? – спросила Элеонора, заглянув ему в лицо.

– Дантон – настоящий патриот. Только не понимаю, почему он до сих пор за мной не послал.

– Они не смеют рисковать вашей жизнью.

Робеспьер поднял глаза:

– Нет, дело не в этом. Думаю, Дантон не хочет… как бы сказать?.. не хочет, чтобы я изучал его методы.

– Все может быть, – согласилась Элеонора. Какая разница? Она скажет все, что угодно: все, что удержит в стенах дома Дюпле, все, что позволит его сердцу биться завтра, послезавтра и в другие дни.

Вероятно, на часах было семь утра, когда патриоты подтащили ко дворцу большие орудия. Кроме пушек, там были все виды вооружения, которыми располагала повстанческая Коммуна: ружья, шпаги, сабли и ряды священных пик. Тысячи повстанцев затянули «Марсельезу».

Людовик: Чего они хотят?

Камиль проспал час, преклонив голову к плечу жены.

– Дантон. – Редерер поднял глаза на фигуру, загородившую дверной проем. – Дантон, вы пьяны.

– Я пью, чтобы не спать.

– Чего вы хотите? – От меня, хотел сказать Редерер. На его лице явственно читался страх. – Дантон, я не роялист, что бы вы ни думали. Я был в Тюильри, потому что это мой долг. Надеюсь, вы и ваши командиры знаете, что делаете. Вы должны понимать, начнется резня. Швейцарцы будут сражаться до последнего солдата.

– Мне говорили, – сказал Дантон. – Я хочу, чтобы вы вернулись.

– Вернулся? – Редерер изумленно взирал на него.

– Я хочу, чтобы вы вывели оттуда короля.

– Вывел?

– Хватит повторять за мной, болван. Я хочу, чтобы вы вывели короля и убедили его сдаться. Я хочу, чтобы вы вернулись и сказали Людовику и Антуанетте, что если они не покинут дворец, то погибнут в течение ближайших часов. Они должны прекратить сопротивление и сдаться на милость Национального собрания.

– Вы хотите их спасти? Я вас правильно понял?

– Кажется, я выразился достаточно ясно.

– Но как мне их убедить? Они не станут меня слушать.

– Вы должны сказать им, что, если толпа ворвется во дворец, я буду не в силах ей помешать. Сам дьявол их не спасет.

– Но вы действительно хотите их спасти?

– Как же вы мне надоели. Мы любой ценой сохраним жизнь королю и дофину. Остальные не так важны, хотя мне не по душе, когда обижают женщин.

– Любой ценой, – повторил адвокат, очевидно придя к какому-то заключению. – Дело в цене, Дантон. Теперь я понимаю.

Дантон стремительно прошел через комнату, дернул Редерера за лацкан и обхватил за шею.

– Вы выведете короля из дворца или ответите передо мной. Я буду следить за вами, Редерер.

Задыхаясь, Редерер вцепился в руку Дантону. Комната плыла у него перед глазами. Я умру, успел он подумать, силясь вдохнуть, и кровь шумела у него в ушах. Дантон швырнул его на пол.

– Это был первый пушечный выстрел. Они атакуют дворец.

Приподнявшись на одной руке, Редерер разглядывал массивную фигуру Дантона и его взбешенное лицо.

– Немедленно выведите их из дворца.

– Щетку для одежды, – сказал Камиль. – Мы должны выделяться из толпы. Так считает Дантон. – Он перекинул трехцветную ленту через плечо. – Я выгляжу представительно?

– Можешь отправляться пить утренний шоколад с герцогинями, если они еще остались. Что там?

Уже долгое время Люсиль не могла стереть с лица выражение страха.

Луиза и Габриэль ждали новостей. Когда Камиль вернулся, он был не слишком разговорчив.

– Жорж-Жак намерен оставаться в мэрии, хочет управлять событиями оттуда. Франсуа тоже там, в соседнем кабинете.

Луиза:

– Ему ничто не угрожает?

– Что ж, если не считать великого землетрясения, и солнца, мрачного, как власяница, и луны, как кровь, и неба, как свиток, и семи ангелов, вострубивших семь казней, – к чему, согласитесь, нам не привыкать, – то ему совершенно точно ничего не угрожает. Мы вздохнем свободно, как только одержим победу.

– А что во дворце? – спросила Габриэль.

– А во дворце сейчас убивают.

Антуанетта. Здесь мы под защитой.

Редерер. Мадам, на вас движется весь Париж. Вы хотите быть виновной в собственной гибели, гибели короля и ваших детей?

Антуанетта. Упаси Бог.

Редерер. Время не ждет, сир.

Людовик. Господа, я прошу вас прекратить любое сопротивление и отступить. Ни вы, ни я больше не властны над событиями. Идемте.

Показания Томаса Блейки, шотландского садовника на службе при дворе Людовика XVI:

Кажется, все готовились к ужасной катастрофе десятого августа, многие хотели перемен и говорили о людях из Марселя, которые собирались напасть на Тюильри. Мы были начеку, Тюильри охраняли швейцарцы, и ожидалось еще больше людей в швейцарском платье, которые встанут на защиту короля. За день до этого мы не подозревали, как все обернется, хотя понимали, к чему идет дело. Вечером девятого мне на ногу со стены упала бутылка, вследствие чего я охромел и вынужден был сесть на террасе, выходящей на Елисейские Поля и Тюильри, откуда около девяти вечера услышал первый пушечный залп, а затем стрельбу и крики. Я наблюдал, как люди бежали туда и обратно по Елисейским Полям, и резня казалась неизбежной, а когда король оставил охрану и отбыл в Национальное собрание, этих несчастных, которые прибыли, чтобы защитить его, и которых он бросил, разорвала толпа. Если бы король остался во дворце, большая часть секций встала бы на его сторону, но когда они обнаружили, что короля нет, их гнев обратился на защитников дворца… Многие из этих антропофагов демонстрировали на улицах части тел швейцарцев, некоторых я знал лично… все как будто гордились тем, что совершили, и обрушивали ярость даже на мертвые тела, кромсая их и срывая с них одежду в честь своего триумфа, так что казалось, будто всех обуяло некое безумие… Я не в силах описать тех зверств, что творились в тот день…

– Камиль, – сказал национальный гвардеец, которого он видел впервые. Глаза у мальчишки были вытаращены от страха: как будто он ждет разноса. – Мы захватили патруль роялистов, одетых в нашу форму, и заперли их в Кур-де-Фельян. Кто-то пытается их отбить. Наш командир запросил подмогу, чтобы очистить двор, но никто не откликнулся. Мы больше не в состоянии удерживать толпу, – может, вы обратитесь к ней, попробуете ее вразумить?

– Чего ради? – спросил Фрерон.

– Людей нельзя убивать, как собак, мсье, – ответил мальчишка. Его губы тряслись.

– Я иду, – сказал Камиль.

Когда они дошли до двора, Фрерон поднял руку:

– Смотрите, Теруань.

– Да, – спокойно ответил Камиль. – Ее убьют.

Теруань возглавляла нападающих, это была ее личная маленькая Бастилия. Разрозненная толпа обрела вожака, и уже было поздно спасать узников, потому что, перекрывая крики, перекрывая ее голос, трещало дерево и стекло. Она вела нападавших, когда они бились в дверь, словно звери в загоне, и разгибали прутья на окнах. Вот только рвались они внутрь, а не наружу. Остановленные штыками в узком проходе, нападающие на время отступили, но потом принялись снова ломать здание, словно пожиратели камней, не помышляя об осаде. У них были кирки, и они пустили их в ход. Позади толпы раздавались крики тех, кто ее подбадривал, потрясая кулаками и оружием.

Заметив гвардейскую форму и трехцветные ленты, часть толпы расступилась, давая им проход. Но не успели они достичь переднего края, юный гвардеец остановил Камиля, положив ему руку на плечо.

– Вы уже ничего не сделаете, – сказал он.

Теруань была в черном, пистолет за поясом, сабля в руке, лицо пылало. Раздался крик:

– Узников выводят!

Она встала напротив двери и, как только появился первый узник, подала сигнал тем, кто толпился вокруг с саблями и топорами.

– Неужели ее никто не остановит? – воскликнул Камиль.

Сбросив с плеча руку мальчишки, он устремился вперед, крича, чтобы ему дали дорогу. Фрерон кинулся за ним, схватил его за локоть, пытаясь удержать, но Камиль вырвался. Толпа расступилась, давая проход двум патриотическим официальным лицам.

Но затишье продлилось лишь несколько секунд: из первых рядов донесся животный вой, Теруань уронила руку, словно палач, и сабли с топорами взялись за работу – узников одного за другим выволакивали во двор навстречу смерти.

Камиль пробивался вперед, национальный гвардеец за ним. Луи Сюло был четвертым в колонне узников. От вопля Теруань толпа отпрянула, давя тех, кто стоял сзади, обездвижив Камиля, прижав его руки к бокам. Он успел заметить, как Теруань приблизилась к Луи и что-то сказала ему на ухо. Луи поднял руку, словно вопрошая, теперь-то не все ли равно? Этот жест, отпечатавшийся в мозгу Камиля, был последним жестом Луи. Он видел, как Теруань подняла пистолет, но выстрела не услышал. Спустя несколько секунд их окружали умирающие, а тело Луи Сюло – возможно, он еще дышал – оттащили в толпу, где над ним взвились руки и клинки. Фрерон что-то проорал в лицо национальному гвардейцу, и юноша с красным от изумления и ярости лицом вытащил саблю и крикнул, что пора выбираться. Их ноги оскальзывались в крови.

– Вы ничем не могли помочь, – повторял юноша. – Прошу вас, Камиль, я пришел слишком поздно, и вообще они были роялисты, вы правда ничем не могли помочь.

Люсиль пришлось выйти из дома, чтобы купить хлеба на завтрак. Просить Жанетту не было смысла – с наступлением дня ее нервы не выдержали, и теперь она носилась по комнате кругами, словно безголовая курица.

Люсиль прижала корзину к себе. Поверх платья она натянула жакет, хотя стояла жара, но ей больше некуда было спрятать нож. Никто не знал, что он у нее есть, она и сама старалась думать об этом пореже, и все равно на всякий случай держала нож при себе. Подумать только, мысленно рассуждала она, я могла бы жить на правом берегу, выйти замуж за чиновника из казначейства. Сидела бы, подобрав под себя ноги, и вышивала носовой платок орнаментом из вьющихся роз. Вместо этого я на улице Кордельеров, иду за багетом с трехдюймовым ножом.

Она заглядывала в глаза соседям. Кто бы мог подумать, что в нашей секции столько роялистов?

– Ты шлюха убийцы, – сказал ей кто-то.

Она продолжала улыбаться, почти безумной улыбкой, которой научилась у Камиля, дразнящей улыбкой, которая подначивала, только попробуй. В воображении Люсиль выхватывала нож и вонзала его в пружинящее тело. На обратном пути прямо рядом с дверью какой-то мужчина, узнав ее, плюнул ей в лицо.

Она остановилась, стерла плевок, взлетела по ступеням и села, держа хлеб на коленях.

– Вы будете есть этот хлеб? – спросила Жанетта, скручивая и раскручивая подол фартука.

– Разумеется, он достался мне слишком дорого. Соберись, Жанетта, и свари нам кофе.

Из гостиной раздался голос Луизы:

– Габриэль сейчас потеряет сознание.

Вероятно, в тот день Люсиль так и не позавтракала – эта деталь совершенно ускользнула из ее памяти. Они уложили Габриэль, ослабили корсаж и принялись ее обмахивать. Открыли окно, но шум с улицы нервировал Габриэль, поэтому окно снова закрыли и теперь умирали от духоты. Когда Габриэль задремала, они с Луизой по очереди читали друг другу вслух, сплетничали, немного бранились, рассказывали истории из своей жизни. Прошли часы, прежде чем появились Камиль и Фрерон.

Фрерон шлепнулся в кресло.

– Тел там вот столько. – Он показал рукой от пола. – Простите, Люсиль, но Луи Сюло мертв. Да, мы видели своими глазами, его убили у нас на глазах.

Ему хотелось, чтобы Камиль сказал: Фрерон спас мне жизнь или по крайней мере уберег от чего-то очень-очень глупого. Но Камиль промолвил:

– Бога ради, Кролик, сохрани это для своих мемуаров. Если ты скажешь еще хоть слово о том, что было утром, я тебя ударю, и сильно.

Увидев Камиля живым, Жанетта взяла себя в руки и наконец-то сварила кофе. Габриэль, спотыкаясь, выползла из спальни, на ходу затягивая корсаж.

– Я не видел Франсуа с утра, – сказал Камиль Луизе на удивление ровным голосом, словно и не было никакого заикания. – Жорж-Жака я тоже не видел, но он подписывает декреты в мэрии, соответственно, жив и здоров. Луи Капет с семьей оставили дворец и сейчас в Школе верховой езды. Национальное собрание заседает с утра до вечера. Не уверен, что швейцарцы знают о том, что король покинул дворец, не говоря об атакующих. Не уверен, что мы с самого начала собирались их предупредить. – Он встал, сжал Люсиль в объятиях. – Я должен переодеться, у меня на одежде кровь, а потом я снова уйду.

Фрерон хмуро посмотрел на него.

– Боюсь, позже на него накатит, – сказал он. – Я Камиля знаю. Все это не для него.

– Почему? – спросила Люсиль. – По-моему, он наслаждается происходящим.

Ей хотелось спросить, как умер Луи Сюло, как и почему. Но сейчас не время. Как заметил Дантон, она умная девочка, воплощенный здравый смысл. Мария Стюарт на стене, палач подходит к ней, она хороша собой и стройна, и на лице ее играет слабая улыбка мученицы. Розовые шелковые подушки окончательно утратили лоск, Камиль мог бы предупредить ее, но не стал. У синей кушетки знающий вид, словно она многое повидала на своем веку. Люсиль Демулен двадцать два года, она жена, мать, хозяйка дома. В эту августовскую жару – муха бьется в стекло, на улице кто-то насвистывает, ребенок плачет этажом выше – она чувствует, что ее душа встала на место, ее маленькая, грешная, смертная душа. Раньше она помолилась бы за погибших. Сейчас она думает, какого черта, есть живые, о которых я должна позаботиться.

Когда Габриэль достаточно оправилась, она заторопилась домой. Улицы кишели народом. Привратник испугался и запер ворота Кур-дю-Коммерс; Габриэль пришлось барабанить в дверь, дергать звонок и кричать, чтобы ее впустили в собственный дом.

– Мы можем пройти через булочную, если нам позволят, – сказала она. – Войти в переднюю дверь и выйти через заднюю на кухне.

Но булочник даже не впустил их в лавку, он накричал на них, толкнул Габриэль в грудь, ушибив ее и опрокинув на землю. Волоча Габриэль за собой, они вернулись к большим воротам. Когда вокруг начала собираться толпа, Люсиль опустила руку в карман и кончиками пальцев погладила нож.

– Я вас знаю, я узнаю ваши лица, и, если вы подойдете еще на шаг, к полуночи ваши головы будут торчать на пиках, и я сама их с радостью туда насажу.

Затем ворота открылись, их втянули внутрь, заскрипели засовы, и вот они уже у двери, на лестнице, в квартире Дантонов, и Люсиль грозно произнесла:

– Теперь отсюда ни ногой.

Габриэль трясла головой – растерянная, обессиленная. От реки доносился неумолчный треск выстрелов.

– Матерь Божья, я выгляжу так, словно провела три дня в могиле, – сказала Луиза, поймав свое отражение в зеркале после того, как они снова взбили подушки и уложили Габриэль.

– Как вы думаете, почему у Дантонов отдельные кровати? – прошептала Луиза на ухо Люсиль, когда ей показалось, что Габриэль ее не слышит.

Люсиль пожала плечами.

– Потому что он раскидывает руки во сне, с кем-то дерется, не знаю с кем, – сонно пробормотала Габриэль.

– С врагами? Кредиторами? Собственными наклонностями? – спросила Люсиль.

Луиза Робер обследовала туалетный столик Габриэль, обнаружила румяна и нанесла их на щеки маленькими кружочками, как делали при дворе. Затем предложила румяна Люсиль, на что та ответила:

– Прочь, распутница, вы же знаете, мне с моей красотой эти уловки ни к чему.

День клонился к вечеру. Улицы опустели. Последние часы, думала Люсиль, последние часы этого мира, а мы сидим и ждем, когда солнце погаснет. Но солнце и не думало гаснуть, оно жгло сияющий триколор, головы марсельцев, поющие колонны победителей и верных кордельеров, которым хватило здравого смысла просидеть по домам весь день, зато теперь они высыпали на улицы, восхваляя республику, призывая смерть на головы тиранов, славя своего предводителя Дантона.

В дверь заколотили. Люсиль открыла – теперь ей было все нипочем. Незнакомый здоровяк, слегка пошатываясь, прислонился к дверному косяку.

– Простите, мсье, – рассмеялась Луиза Робер. – Кажется, мы незнакомы.

– Во дворце крушат зеркала, – заявил он. – Кордельеры теперь короли.

Он протянул что-то Габриэль, та неловко приняла дар. Это был тяжелый серебряный гребень.

– С туалетного столика королевы, – пояснил незнакомец.

Указательным пальцем Габриэль провела по выпуклой монограмме: «А», Антуанетта. Мужчина качнулся вперед, подхватил Люсиль, оторвав ее от пола. От него разило вином, табаком, кровью. Незнакомец впился в горло Люсиль жадным пролетарским поцелуем, затем опустил ее на пол и загрохотал вниз по ступеням.

– Боже мой, – сказала Луиза. – Да у вас легион обожателей, Люсиль. Вероятно, ему пришлось годами ждать своего шанса.

Люсиль вытащила носовой платок и протерла шею. Те, кого я встретила утром, не были моими обожателями, подумала она. Она погрозила пальцем и проговорила, умело изображая Реми:

– Я просто говорю им: мальчики, незачем из-за меня ссориться – у нас же свобода, равенство, братство, разве забыли?

Гребень королевы валялся там, где его уронила Габриэль, на ковре в гостиной.

Дантон вернулся домой ближе к вечеру. Его голос донесся до них с улицы. Он пришел с Фабром, гением нашей эпохи, Лежандром, мясником, Колло д’Эрбуа, самым омерзительным из людей, с Франсуа Робером и Вестерманном. С обеих сторон его поддерживали Лежандр и Вестерманн, Дантон плохо стоял на ногах, был небрит, обессилен и от него разило коньяком.

– Мы победили! – орали они.

Простая песня, зато удачный лозунг. Дантон подхватил Габриэль и с такой яростью прижал к себе, что у нее снова подогнулись колени.

Дантон усадил ее в кресло.

– Она и так еле стоит на ногах, – сказала Луиза Робер, ее кожа сияла под румянами, ее Франсуа вернулся.

– Убирайтесь отсюда! – сказал Дантон. – Разве вам негде спать?

Он вломился в собственную спальню и бросился лицом на кровать. Люсиль последовала за ним. Она коснулась его затылка, взяла его за плечи. Дантон застонал:

– Дай мне время, я не готов. – Затем, ухмыляясь, перевернулся и рухнул на спину. – О Жорж-Жак, Жорж-Жак, – обратился он к себе, – жизнь есть череда невероятных возможностей. Ну и что бы сказал о тебе мэтр Вино?

– Скажите, где мой муж.

– Камиль? – Его улыбка стала еще шире. – Камиль в Школе верховой езды, трудится над очередным пунктом жизненного плана. Нет, Камиль нам не чета, он не нуждается в сне.

– Когда я видела его в последний раз, – сказала Люсиль, – он был сам не свой.

– Да. – Улыбка сошла с лица Дантона, веки опустились, затем снова поднялись. – Эта сучка Теруань прикончила Сюло в двадцати ярдах от него. И вот еще что, за весь день мы ни разу не видели Робеспьера. Небось прячется в погребе у Дюпле. – Он запнулся. – Сюло учился вместе с Камилем. Какой маленький мир, и Макс, кстати, тоже. Камиль – мальчик прилежный, далеко пойдет. Завтра мы узнаем… – Его глаза закрылись. – Так-то.

Национальное собрание начало очередное заседание в два часа ночи. Дебаты сопровождались некоторыми неудобствами, то периодически заглушаемые стрельбой, то прерванные прибытием королевской семьи в половине девятого утра. Только вчера собрание проголосовало за то, чтобы прекратить обсуждать будущее монархии, а сегодня в разоренном и разрушенном дворце от нее почти ничего не осталось. Правые считали, что перерыв в обсуждении стал сигналом к началу мятежа. Левые говорили, что, отказавшись обсуждать этот вопрос, депутаты утратили право именоваться выразителями народных чаяний.

Королевское семейство с несколькими приближенными втиснули в каморку для газетчиков за председательским помостом. С вечера толпы просителей и делегатов теснились в коридорах и комнате для дебатов. Снаружи доходили невероятные и пугающие слухи. Все валики и перины во дворце порубили саблями, и в воздухе вихрем кружился пух. Проститутки занимались своим ремеслом в постели королевы, хотя зачем ради этого надо было рубить перины, никто не мог объяснить. Кто-то играл на скрипке над трупом с перерезанным горлом. Сто человек закололи и забили насмерть дубинками на улице Эшель. Повара сварили. Слуг вытащили из-под кроватей, из дымоходов и сбросили из окон прямо на пики. Начались пожары, и, как всегда, поползли сомнительные слухи о людоедстве.

Верньо, нынешний председатель, давно бросил попытки отличить правду от вымысла. Внизу под ним собралось больше чужаков, чем депутатов. Каждые несколько минут дверь распахивалась, впуская закопченных усталых людей, шатающихся под весом того, что, если не предъявить это Национальному собранию, будет разграблено. Скоро дойдет до того, думал Верньо, что к ногам нации начнут складывать инкрустированные стульчаки и собрания сочинений Мольера. Школа верховой езды стала напоминать аукцион подержанных вещей. Верньо нервно теребил галстук.

Запертые в душной каморке для газетчиков, королевские дети уснули. Король, дабы поддержать силы, грыз ножку каплуна, время от времени вытирая пальцы о темно-лиловый сюртук. На скамье под ним депутат уронил голову на руки.

– Всего и вышел по нужде, – твердил он. – И тут на меня налетел Камиль Демулен. Прижал к стене и заставил признать Дантона папой римским. Или кем-то еще. Может быть, самим Господом, они еще не решили, но если я не проголосую за него, то вскоре проснусь с перерезанной глоткой.

В нескольких скамьях от него Бриссо совещался с бывшим министром Роланом. Мсье Ролан был желтее обычного, он прижимал к груди пыльную шляпу, словно держал последнюю линию обороны.

– Национальное собрание следует распустить, – сказал Бриссо, – и провести новые выборы. До окончания этой сессии мы должны назначить новый кабинет, новый совет министров. Да, именно сейчас – страна нуждается в управлении. Вы можете вернуться на пост министра внутренних дел.

– Правда? А как же Сервен? Клавьер?

– И они вернутся. – Я был рожден для этого, подумал Бриссо, – формировать правительства. – Все вернется к тому положению, что было в июне, за исключением королевского вето. И Дантона, который станет одним из ваших коллег.

Ролан вздохнул:

– Манон это не понравится.

– Ей придется смириться.

– Какое министерство мы доверим Дантону?

– Какая разница, – кисло промолвил Бриссо, – раз уж он теперь у власти.

– Неужели до этого дошло?

– Если бы вы побывали сегодня на улице, вы бы в этом не сомневались.

– А вы побывали сегодня на улице? – В чем в чем, а в этом Ролан сомневался.

– Мне рассказывали, – ответил Бриссо. – Весьма подробно. Он их вождь. Они готовы порвать за него глотки. Что вы об этом думаете?

– Неужели так должна начинаться республика? – промолвил Ролан. – Поддадимся ли мы давлению толпы?

– Куда это собрался Верньо? – спросил Бриссо.

Председатель подал знак своему заместителю.

– Прошу, дайте мне пройти, – вежливо попросил он.

Бриссо следил глазами за Верньо. Вполне возможно, что альянсы, фракции, пакты будут предложены, созданы, распущены, и, если не быть везде, не участвовать в каждом разговоре, он может утратить свой статус самого информированного человека во Франции.

– Дантон – прожженный плут, – сказал Ролан. – Возможно, ему подойдет пост министра юстиции?

У двери, лицом к лицу с Камилем, Верньо был неспособен в полной мере проявить свое ораторское мастерство. Мы всё видим, всё понимаем и полностью разделяем, говорил он. После трехминутной тирады Камиль впервые запнулся.

– Скажите, Верньо, я повторяюсь?

Верньо выдохнул:

– Немного. Но то, что вы должны сказать, так свежо и занятно. Вы говорите, завершить то, что начали. Но каким образом?

Камиль обвел рукой Школу верховой езды и орущие улицы:

– Я не понимаю, почему король еще жив. Люди куда лучше его мертвы. А многочисленные депутаты? Роялисты, которых затолкали в тюрьмы?

– Но вы не можете убить всех. – Голос оратора дрогнул.

– Почему не можем?

– Я сказал «не можете», но имел в виду «вам не следует этого делать». Дантону ни к чему лишние трупы.

– Вы уверены? Не знаю. Я не видел его несколько часов. Думаю, это он устроил Капетам побег из дворца.

– Похоже на то, – сказал Верньо. – Почему он так поступил?

– Не знаю. Возможно, из человеколюбия.

– Но вы в этом не уверены.

– Я не уверен в том, что не сплю.

– Думаю, вам пора домой, Камиль. Вы говорите невпопад.

– Правда? Как вы добры. Если бы вы говорили невпопад, я бы мысленно делал зарубки на память.

– Нет, не делали бы, – примиряюще сказал Верньо.

– Делал бы, – настаивал Камиль. – Мы вам не доверяем.

– Вижу, но я сомневаюсь, что вам надо и дальше тратить энергию, запугивая людей. Вы не думаете, что Дантон нужен нам в любом случае? Не из-за того, что он может натворить, если его отстранят от власти, – я убежден, это будет именно так ужасно, как вы говорите, – но потому, что верим: он единственный способен спасти нацию.

– Нет, – ответил Камиль. – Такое мне в голову не приходило.

– Вы не разделяете нашей веры?

– Разделяю, но я привык верить в одиночку. Уже много лет. И главным препятствием моей вере всегда был сам Дантон.

– На что он рассчитывает?

– Ни на что, он спит.

– Послушайте, я намерен обратиться к Национальному собранию. Будет лучше, если этот сброд разойдется.

– Они были суверенным народом, пока сегодня вечером не привели вас к власти. А теперь они сброд.

– Здесь некоторые настаивают на отстранении короля. Национальное собрание издаст соответствующий декрет. И созовет Национальный конвент, чтобы выработать конституцию для республики. Думаю, вам следует пойти домой и выспаться.

– Нет, пока я не услышу это собственными ушами. Если я уйду, все может пойти прахом.

– Безумие разлито в воздухе, – пробормотал Верньо. – Давайте оставаться разумными.

– Это неразумно.

– Это очень разумно, – мягко промолвил Верньо. – Мои коллеги не намерены полагаться на случай и предрассудки, они хотят руководствоваться здравым смыслом.

Камиль мотнул головой.

– Поверьте… – Верньо запнулся. – Что за ужасный запах?

– Думаю, – Камиль запнулся, – сжигают тела.

– Да здравствует республика, – промолвил Верньо и начал пробираться к председательскому помосту.

Часть 5

Террор есть не что иное, как быстрая, строгая, непреклонная справедливость… Он не столько частный принцип, как частное следствие общего принципа демократии, используемого при наиболее неотложных нуждах отечества… Революционное правление – это деспотизм свободы против тирании.

Максимилиан Робеспьер (Перевод Ф. Б. Шуваевой)

Одним словом, во времена этих правлений естественная смерть известного человека была так редка, что подавалась как событие и сохранялась историками для грядущих поколений. За время одного консульства, повествует хронист, понтифик по имени Пизоний умер в собственной постели, и это сочли чудом.

Камиль Демулен

Глава 1

Заговорщики

(1792)

– Тесть! – радостно восклицает Камиль и указывает на Клода. – Вот видите, – взывает он к слушателям, – никогда нельзя ничего выбрасывать. Любой предмет, сколь угодно потрепанный и вышедший из моды, может пригодиться. Итак, гражданин Дюплесси, поведайте мне кратко, можно в стихах или комических куплетах, как управлять министерством.

– Такое мне не снилось и в кошмарах, – говорит Клод.

– Нет, мне не доверили министерство – пока нет. На страну должно обрушиться еще некоторое количество бедствий, прежде чем это случится. А новость такая: Дантон теперь министр юстиции и хранитель печатей, а Фабр и я – его секретари.

– Актер, – говорит Клод. – А еще и вы. Я не люблю Дантона, но я ему сочувствую.

– Дантон – вождь Временного правительства, поэтому вести дела министерства придется мне, Фабр может не беспокоиться. О, я должен написать отцу, дайте мне поскорее бумагу. Нет, лучше напишу ему прямо из министерства, за моим большим столом, и пошлю опечатанным.

– Клод, – говорит Аннетта, – где твои манеры? Поздравь его.

Клод вздрагивает:

– Один вопрос, технический. Министр юстиции также является хранителем печатей, но это один человек, и у него всегда был один секретарь. Всегда.

– Какая скаредность! – возмущается Камиль. – Жорж-Жак выше этого. Мы перебираемся на Вандомскую площадь и будем жить во дворце!

– Дорогой отец, не воспринимай это так мрачно, – взывает Люсиль.

– Нет, ты не понимаешь, – говорит Клод. – Он добился, чего хотел, теперь он власть. Любой, кто устроит новую революцию, будет целить в него.

Ощущение, что происходит нечто несусветное, какое-то недоразумение, мучает Клода еще сильнее, чем в дни падения Бастилии. То же самое думает и Камиль, когда размышляет над словами тестя.

– Нет, все не так! Впереди у нас много славных сражений. Сначала разберемся с бриссотинцами.

– Вы ведь любитель сражений, не так ли? – спрашивает Клод.

На миг перед ним предстает альтернативный мир, где в кофейнях он небрежно роняет в разговоре: «мой зять, секретарь министра». На самом же деле его жизнь прошла зря – за тридцать лет усердных трудов ему не довелось сблизиться с секретарем министра, а теперь его вынудили к близости к секретарю безумные женщины и то, как они устроили свою жизнь. Только гляньте, как они набросились с поцелуями на новоиспеченного секретаря. Клод мог бы пересечь комнату и погладить его по макушке. Разве он не видел однажды, как новый министр, рассуждая на патриотическую тему, рассеянно запустил пальцы душителя в кудри нового секретаря, который сидел, склонив голову? Позволит ли министр себе такие вольности перед подчиненными? Клод решает воздержаться от проявления нежных чувств. Он смотрит на зятя. Только поглядите – так бы и набросился на него с кулаками. Сидит, ресницы опущены, взгляд уперся в ковер. О чем он думает? Точно не о том, о чем надлежит думать секретарю министра.

Камиль смотрит в пол, но перед мысленным взором видит Гиз. Письмо, которое он только намерен написать, уже написано в голове. Он невидимкой плывет над Плас-д’Арм, просачивается в закрытую дверь узкого белого дома, проникает в отцовский кабинет. На столе лежит «Энциклопедия права» – определенно, мы уже добрались до низовьев алфавита.

Действительно, перед нами том шестой. Сверху лежит письмо из Парижа. Чей почерк? Его собственный. Почерк, на который жалуются все издатели, его неповторимый почерк! Открывается дверь, входит отец. Как он выглядит? Ничуть не изменился с последней встречи: худощавый, седой, суровый, отчужденный.

Замечает письмо. Стоп, как сюда попало письмо? Почему оно лежит на «Энциклопедии права»? Придется нарисовать сцену, как письмо доставляют, как матушка или Клеман относят его наверх, усилием воли стараясь не запустить в него пальцы и взгляд.

Начнем сначала.

Жан-Николя поднимается по ступеням. Камиль (в призрачной форме) следует за ним. Жан-Николя берет письмо, смотрит – перед ним знакомый неразборчивый почерк старшего сына.

Хочет ли он прочесть письмо? Не особенно. Но домочадцы уже торопятся вверх по лестнице, чтобы узнать последние парижские новости.

Жан-Николя разворачивает лист, читает, с некоторым усилием разбирая почерк, но он не пожалеет о затраченных усилиях, когда дойдет до новостей.

Восхищение, триумф! Лучший друг моего сына (вернее, один из двух его лучших друзей) стал министром! Мой сын будет его секретарем! Он будет жить во дворце!

Жан-Николя прижимает письмо к переду рубашки – на дюйм выше жилета, сдвигает влево, к сердцу. Мы недооценивали нашего мальчика! А ведь он без преувеличения гений! Нужно немедленно бежать в город, рассказать новость всем и каждому – пусть позеленеют, захворают от злобы, пусть их стошнит от неприкрытой зависти. Отец Роз-Флер сляжет, подумать только, его дочь могла бы стать женой министерского секретаря!

А впрочем, это вряд ли, думает Камиль: все будет иначе. Схватит ли Жан-Николя перо, чтобы тут же написать сыну поздравления? Нахлобучит ли шляпу на жесткие седые локоны и бросится в город подкарауливать родственников? Черта с два. Он будет изумленно таращиться на письмо, нет, нет, такого не может быть. Будет гадать, что такого непристойного совершил мой сын ради того, чтобы получить чин? А как же гордость? Жан-Николя ее не испытывает. Только обиду и подозрительность. В боку возникает тянущая боль, и Жан-Николя отправляется в постель.

– Камиль, о чем ты задумался? – спрашивает Люсиль.

Он поднимает глаза.

– Я размышлял о том, что некоторым людям ничем не угодишь.

Женщины одаривают Клода ядовитыми взглядами и, сбившись в кучку, продолжают ворковать над Камилем.

– Если я потерплю поражение, – сказал Дантон, – меня объявят преступником.

Прошло двенадцать часов с тех пор, как Камиль и Фабр разбудили его и сказали, что надо приступать к управлению нацией. Вытащенный из обрывочных снов про комнаты и снова комнаты, двери и опять двери, которые открывались в комнаты, Дантон порывисто прижал Камиля к себе, – наверное, это было лишним. Ему следовало держаться как священнику, который, по обычаю, должен трижды отказаться от епископского сана. Nolo episcopari[22]. Немного смирения пред ликом судьбы? Нет, он слишком устал, чтобы изображать нежелание. Теперь он управлял Францией, такова реальность.

Нужно было решать, что делать с телами швейцарских гвардейцев за рекой – живыми и мертвыми. Дым пожарищ до сих пор курился над разграбленным дворцом.

– Камилю? Хранить печати? – удивилась Габриэль. – Ты не отдаешь себе отчета в своих действиях. Он двух белых кроликов в клетке не сохранит.

В гостиной был Робеспьер, новехонький, невозмутимый, словно только что вытащенный из коробки и усаженный в бархатное кресло. Дантон велел никого не пускать – «за исключением моих государственных секретарей» – и приготовился внимать суждениям важного гостя.

– Надеюсь, вы мне поможете, – сказал он.

– Конечно, я вам помогу, Жорж-Жак.

Робеспьер был очень серьезен, очень внимателен и всецело владел собой в это утро, когда все остальные ощущали себя не в своей тарелке.

– Хорошо, – сказал Дантон. – Значит, вы примете министерский пост?

– Простите, не могу.

– Что значит не можете? Вы нужны мне. Понимаю, вы должны управлять якобинцами, вы заседаете в новой Коммуне, но сейчас мы вместе… – Новый министр запнулся и сжал кулачищи жестом, который изображал единение.

– Если вам нужен глава аппарата, подойдет Франсуа Робер.

– Не сомневаюсь.

Неужели ты вообразил, подумал Дантон, что нужен мне в качестве чиновника? Ничего подобного. Я намерен дать тебе высокооплачиваемую, но неофициальную роль. Стать моим политическим советником, моим третьим глазом, третьим ухом. Так в чем загвоздка? Ты создан, чтобы быть вечным оппозиционером, а труд правления не для тебя? В этом все дело? Или ты не желаешь быть у меня на посылках?

Робеспьер поднял взгляд – его светлые глаза мимолетно скользнули по несостоявшемуся хозяину.

– Вы же не станете настаивать?

– Как пожелаете.

В эти дни Дантон часто ловил себя на том, что различает один свой голос – псевдорафинированный, адвокатский, медлительный, требующий изысканности выражений, и другой – тоже объект тщательного культивирования – свой голос для улиц. У Робеспьера был один голос на все случаи жизни – ровный, лишенный чувства. Робеспьер не видел смысла притворяться.

– Надеюсь, в Коммуне вы станете действовать решительнее? – Дантон постарался говорить мягче. – Фабр коммунар, можете им командовать.

Кажется, это предложение позабавило Робеспьера.

– Не уверен, что обладаю вашей склонностью раздавать команды.

– Ваша главная проблема – семейство Капетов. Где вы намерены их содержать?

Робеспьер разглядывал свои ногти:

– Некоторые полагают, что их следует содержать под охраной во дворце министра юстиции.

– Неужели? Надеюсь, мне выделят чердак или кладовку, чтобы вершить оттуда дела государства?

– Я сказал, что вам это не понравится. – Казалось, Робеспьер хотел подтвердить свои подозрения.

– Их нужно запереть в старой башне Тампля.

– Так считает Коммуна. Это будет жестоко по отношению к детям, учитывая условия, к которым они привыкли.

«Максимилиан, ты когда-нибудь был ребенком?» – подумал Дантон.

– Мне сказали, их разместят с удобством, они смогут гулять в садах. Возможно, дети захотят завести собачку, которую будут выводить.

– Не спрашивайте меня об их желаниях, – сказал Дантон. – Черт подери, откуда я знаю? Кроме того, есть дела поважнее Капетов. Мы должны мобилизовать город. Нам нужны соответствующие полномочия для обысков и конфискации оружия. Нужно устроить облаву на роялистов. Тюрьмы переполнены.

– Это неизбежно. Те, кто выступил против нас на прошлой неделе, – полагаю, теперь мы называем их преступниками? Нужно определить их статус. Если они обвиняемые, мы должны обеспечить им суд, что затруднительно, поскольку я не совсем понимаю, за какое преступление их судить.

– Их преступление в том, что они отстали от событий, – ответил Дантон. – И я не профан в юриспруденции, я понимаю, обычные суды не годятся. Я поддерживаю идею особого трибунала. Вы готовы стать судьей? Завтра мы это решим. Также следует известить провинцию о том, что происходит в столице. Что думаете?

– Якобинцы хотят изложить согласованную…

– Версию?

– Забавный выбор слова. Разумеется… Люди должны знать, что случилось. Камиль напишет. Клуб опубликует ее и доведет до сведения народа.

– Камиль поднаторел в изложении версий, – заметил Дантон.

– А затем нам предстоит подумать о новых выборах. Судя по нынешнему раскладу, не представляю, как нам удастся не допустить возвращения людей Бриссо.

Его тон заставил Дантона поднять глаза.

– Думаете, с ними нельзя договориться?

– Думаю, даже попытка будет преступлением. Дантон, вы же понимаете, к чему они клонят. Они хотят противопоставить провинцию Парижу – они федералисты. Хотят расколоть нацию. Если это случится, если они своего добьются, думаете, французы устоят перед Европой?

– Едва ли. Точно нет.

– Их политика ведет к распаду нации. Они изменники. Выступают на стороне врага. Возможно, кто знает, действуют по его наущению?

Дантон поднял палец:

– Постойте. Сначала вы утверждали, что они хотят развязать войну, теперь, что хотят ее проиграть. Если желаете, чтобы я поверил, будто Петион, Бриссо и Верньо – австрийские агенты, вам придется представить доказательства, законные доказательства.

И даже тогда, подумал Дантон, я тебе не поверю.

– Я постараюсь, – сказал Робеспьер, вылитый школьник, дающий обещание учителю. – А кстати, как вы намерены поступить с герцогом?

– Бедный старина Филипп, – промолвил Дантон. – За свои труды он заслуживает поощрения. Думаю, мы должны посодействовать тому, чтобы парижане избрали его в новое Национальное собрание.

– Национальный конвент, – поправил Робеспьер. – Да, если придется.

– Остается еще Марат.

– А чего он хочет?

– О, Марат ничего не просит, по крайней мере для себя. Я просто хотел сказать, что нам следует с ним договориться. У него громадное число сторонников из народа.

– Это так, – согласился Робеспьер.

– Вы могли бы взять его к себе в Коммуну.

– А в Конвент? Люди скажут, Марат бескомпромиссный, слишком радикален, да и Камиль тоже, но они нам нужны.

– Бескомпромиссный? – спросил Дантон. – Времена бескомпромиссные. Войска бескомпромиссные. Мы переживаем переломный момент.

– Не сомневаюсь. Но с нами Бог, и это нас поддерживает.

Дантон пытался переварить странный аргумент.

– К сожалению, – заметил он наконец, – Бог не вооружит нас пиками.

Робеспьер отвернулся. Все равно что играть с ежом, подумал Дантон. Дотронешься до его носа – и вот перед тобой торчат одни иголки.

– Я не хотел войны, – сказал Робеспьер.

– К несчастью, война уже идет, и мы не может делать вид, будто она нас не касается.

– Вы доверяете генералу Дюмурье?

– Он не давал нам повода в себе усомниться.

Губы Робеспьера скривились в мрачной улыбке.

– Но ведь этого мало, не так ли? Что он сделал, чтобы убедить нас в своем патриотизме?

– Он солдат и должен быть верен действующему правительству.

– Ложность такого допущения обнаружилась в восемьдесят девятом, когда французские гвардейцы перешли на сторону народа. Они защищали свои собственные интересы. Дюмурье и прочие лихие вояки из аристократов вскоре начнут защищать свои. Я сомневаюсь также в друге Камиля генерале Дийоне.

– Я не утверждаю, что нам гарантирована верность военных, только что правительство рассчитывает на нее, пока военные не поведут себя иначе. В противном случае невозможно было бы иметь армию.

– Могу я дать вам совет? – Робеспьер пристально посмотрел на Дантона, и тот подумал, что едва ли совет придется ему по душе. – Вы слишком много говорите о правительстве, а ведь вы революционер, вас создала революция, а ей несвойственно держаться за старые правила. Во времена мира и стабильности государство может позволить себе не замечать врагов, но во времена, подобные нынешним, мы должны знать каждого в лицо и не спускать с них глаз.

Не спускать глаз? Интересно, что бы это значило? Убеждать? Обращать в свою веру? Убивать? Но вы же не станете убивать, Макс? Эта работенка не для вас. Вслух он сказал:

– Дипломатия способна положить конец войне. Пока я на этом посту, я буду стараться сдерживать Англию. Но когда я сложу полномочия…

– Знаете, что сказал бы Марат? Зачем вам вообще слагать полномочия?

– Но я намерен заседать в Конвенте. Это мое поприще, именно там я сумею себя проявить, и вы не сможете привязать меня к письменному столу. И как вам известно, депутат не может быть министром.

– Послушайте. – Робеспьер извлек из кармана томик «Об общественном договоре».

– Самое время для чтения, – заметил Дантон.

Робеспьер открыл книгу на заложенной странице.

– Послушайте. «Негибкость законов, препятствующая им применяться к событиям, может в некоторых случаях сделать их вредными и привести через них к гибели государства, когда оно переживает кризис… если же опасность такова, что соблюдение закона становится препятствием к ее предупреждению, то назначают диктатора, который заставляет умолкнуть все законы…»[23]

Он закрыл книгу и вопрошающе посмотрел на Дантона.

– Это констатация факта или обычай? – спросил Дантон.

Робеспьер не ответил.

– Боюсь, то, что это пропечатано в книге, меня не убедило. Даже из уст Жан-Жака.

– Я хочу подготовить вас к ответам на обвинения, которые вам предъявят.

– Вижу, вы пометили этот абзац. В будущем не пытайтесь расставлять мне ловушки. Вы всегда можете спросить напрямик.

– Я пришел не для того, чтобы вас искушать. Я пометил этот абзац, потому что много о нем думал.

Дантон взглянул ему прямо в лицо:

– И что вы надумали?

– Мне хочется… – Робеспьер помедлил, – мне хочется предвидеть все возможные обстоятельства. Нельзя быть доктринерами. Однако зачастую прагматизм ведет к беспринципности.

– Диктаторов убивают, – сказал Дантон. – В конце концов.

– Какая разница, если до этого вы спасете страну? Что значит смерть одного человека в сравнении с благом народа?

– Забудьте. Я не желаю становиться мучеником. А вы?

– Все это лишь предположения. Вы и я, Дантон… вы и я, – задумчиво промолвил Робеспьер, – все-таки мы очень разные.

– Интересно, что на самом деле думает обо мне Робеспьер? – спросил Дантон Камиля.

– О, он думает, вы великолепны. – Камиль попытался выдавить растерянную улыбку. – Он не мог бы оценить вас выше.

– Хотелось бы мне знать, кем меня считает Дантон, – сказал Робеспьер.

– О, он не мог бы оценить вас выше. – Улыбка Камиля вышла слегка натянутой. – Он думает, вы великолепны.

Жизнь изменится. Вы думали, она уже изменилась? Погодите, это было только начало.

Отныне все, что вы не одобряете, вы именуете «аристократическим». Еду, книги и пьесы, обороты речи, прически и такие освященные веками институты, как проституция и Римская католическая церковь.

«Свобода» – пароль для первой революции, «равенство» – для второй. «Братство» не так убедительно, поэтому проскальзывает изредка.

Отныне все – простые «граждане» и «гражданки». Площадь Людовика XV станет площадью Революции, и научную машину для обезглавливания установят именно там – ее назовут «гильотиной» в честь доктора Гильотена, видного специалиста в области медицины. Улицу Господина Принца переименуют в улицу Свободы, площадь Алого креста – в площадь Алого колпака, собор Парижской Богоматери станет Храмом разума, Бур-ла-Рен – Бур-ла-Републик. А когда пробьет час, улицу Кордельеров переименуют в улицу Марата.

Развод станет простым делом.

Первое время Аннетта Дюплесси еще будет прогуливаться в Люксембургском саду, но скоро там построят фабрику по производству пушек. Патриотический грохот и вонь не поддаются описанию, а патриотические отходы будут сбрасывать в Сену.

Люксембургская секция станет секцией Муция Сцеволы. Римляне в моде, а равно и спартанцы; куда меньше ценят афинян.

По крайней мере в одном провинциальном городе запретят «Женитьбу Фигаро» Бомарше, как некогда ее запретил король. Она изображает жизнь, которую мы отринули, к тому же требует аристократических костюмов.

Рабочий люд именует себя «санкюлотами», ибо носит длинные штаны, а не короткие кюлоты. А еще ситцевые жилеты с широкими трехцветными полосками и куртки из грубой шерсти, именуемые карманьолами. На голове санкюлота алый колпак, «колпак свободы». Зачем свободе головной убор? Сие есть тайна.

Чтобы не напяливать дурацкую одежду, богатые и влиятельные всячески стараются прослыть санкюлотами в душе. И лишь на Робеспьера и некоторых других вынуждены уповать куаферы Франции, в одночасье лишившиеся работы. Большинство членов Конвента будет выстригать челки, копируя прически античных статуй. Сапоги для верховой езды теперь носят везде, даже на концерты арфисток. Глядя на мужчин, можно подумать, что в любой день недели они готовы, отобедав, обрушиться на прусские колонны.

Галстуки повязывают все выше, словно хотят защитить шею. Самый широкий галстук повяжет гражданин Антуан Сен-Жюст, член Национального конвента и Комитета общественного спасения. В мрачные горестные дни девяносто четвертого года дамы придумают кощунственный аксессуар – тонкую багровую ленту на голой белой шейке.

Государство будет контролировать производство, установит предельные цены. Грядут кофейные и сахарные бунты. В один месяц пропадут дрова, в другой – мыло, в третий – свечи. Черный рынок расцветет, но станет делом смертельно опасным, ибо спекулянтам грозит смертная казнь.

Все будут судачить о бывших господах и госпожах и вернувшихся на родину эмигрантах. Кто-то видел маркиза, который пробавлялся чисткой сапог, а его жена – шитьем. Герцог поступил на службу лакеем в собственный дом, ныне принадлежащий еврейскому банкиру. Некоторым нравится думать, что это правда.

В национальном собрании были несколько прискорбных случаев, когда перевозбужденные господа хватались за шпаги. В Конвенте и якобинском клубе в ход регулярно идут кулаки и ножи. Место дуэлей заняли убийства.

Богатые – новые богатые – могут позволить себе жить так, как не мечталось при старом порядке. Камиль Демулен в частном разговоре в якобинском клубе однажды вечером в девяносто третьем году: «Не понимаю, почему люди жалуются, что в наши дни трудно нажить деньги? У меня с этим никаких трудностей».

Церкви будут разграблены, статуи обезображены. Каменноглазые святые поднимают обрубки пальцев в усеченном благословении. Если хотите спасти статую Святой Девы, напяльте на нее алый колпак и назовите богиней свободы. Девственницы изобрели новый способ избавиться от домогательств – кто станет испытывать влечение к свирепым, помешанным на политике дамам?

Из-за того что улицы поменяли названия, невозможно объяснить, как передвигаться по городу. Календарь тоже изменят: января больше нет, прощай, аристократический июнь. Какое сегодня число по-старому, спрашивают люди друг друга.

Девяносто второй, девяносто третий, девяносто четвертый. Свобода, равенство, братство или смерть.

Вступив в должность, Дантон первым делом созвал старших чиновников министерства и пристально их оглядел. Усмешка прорезала его изуродованное лицо.

– Господа, я советую вам подумать о досрочном выходе на пенсию.

– Мне будет ужасно вас не хватать, – сказала Луиза Жели Габриэль. – Могу я навещать вас на Вандомской площади?

– На площади Пик, – с чуть заметной улыбкой поправила Габриэль. – Конечно, обязательно приходи. К тому же скоро мы вернемся, потому что Жорж принял должность в чрезвычайных обстоятельствах, а как только все наладится…

Она проглотила слова, которые хотела произнести. Искушать судьбу, вот как это называется.

– Вам нельзя бояться, – сказала Луиза, легонько ее обнимая. – В вашем взгляде должно читаться: пока мой муж в городе, враг не прорвется.

– Какая ты храбрая, Луиза.

– Дантон в это верит.

– Но способен ли один человек сделать так много?

– Он не один. – Луиза отодвинулась; порой так трудно не злиться на Габриэль. – Людей много, и у них лучший на свете предводитель.

– Не думала, что тебе нравится мой муж.

Луиза подняла бровь:

– А когда я такое говорила? И все же спасибо ему, что помог моему отцу.

Мсье Жели получил новый пост в морском ведомстве.

– Не стоит благодарности, – сказала Габриэль. – Он пристроил всех своих бывших секретарей и… да всех. Даже Колло д’Эрбуа, которого терпеть не может.

– Они ему благодарны? – Едва ли, подумала Луиза. – Люди, которые ему нравятся, те, кого он терпеть не может, и даже совершенные ничтожества – будь его воля, он дал бы работу всему городу. А почему он отослал гражданина Фрерона в Мец?

Габриэль смутилась:

– Это связано с местным Исполнительным комитетом. Им… им нужна какая-то помощь с революцией, наверное.

– Мец на границе.

– Да.

– Возможно, он сделал это ради гражданки Демулен? Фрерон ее преследует, правда? Глаз с нее не сводит, осыпает комплиментами. Дантону это не нравится. Теперь, когда Фрерон далеко, ему будет легче.

Габриэль предпочла бы избежать этого разговора. Даже такое дитя, думает она, даже четырнадцатилетняя девочка все знает.

Когда новости о государственном перевороте десятого августа достигли штаб-квартиры, генерал Лафайет попытался двинуть армию на Париж, чтобы сокрушить Временное правительство. Только горстка офицеров была готова его поддержать. Девятнадцатого августа он перешел границу возле Седана и был немедленно взят в плен австрияками.

Министерство юстиции обсуждало текущие планы за завтраком. Дантон приветствовал всех, за исключением жены, ведь, в конце концов, с утра они уже виделись. Давно пора спать порознь, думали оба, но никто не решался первым завести разговор. Поэтому супруги Дантон, как примерная супружеская чета, просыпались в общей постели под короной и балдахином, задыхаясь под бархатными занавесками толще турецких ковров.

Сегодня утром Люсиль была в сером. Сизо-сером: обворожительно-пуританском, думал Дантон. Перегнуться бы через стол и впиться ей в губы.

Ничто не могло испортить ему аппетит: ни внезапный приступ похоти, ни грозящая Отечеству опасность, ни историческая пыль королевских занавесок. Люсиль ничего не ела. Она морила себя голодом, пытаясь вернуться к прежним формам.

– Ты скоро испаришься, девочка, – сказал ей Дантон.

– Люсиль хочет выглядеть как ее муж, – объяснил Фабр. – Конечно, она ни за что не признается, но именно это ею движет.

Камиль потягивал черный кофе. Жена исподтишка наблюдала, как он распечатывает письма – опасный разрез ножиком для бумаг, длинные изящные пальцы.

– А где Франсуа и Луиза? – спросил Фабр. – Интересно, что их задержало? Как это старомодно – каждое утро просыпаться в одной постели.

– Хватит! – сказал Дантон. – Заведем правило: никаких непристойных сплетен до завтрака.

Камиль отставил чашку:

– Для вас, возможно, и рановато, но некоторые уже рвутся паскудничать и злословить.

– Будем надеяться, со временем благостная атмосфера этого места окажет на нас свое влияние. Даже на Фабра. – Дантон обернулся. – Это вам не то, что жизнь среди кордельеров, когда каждый твой безнравственный поступок встречают аплодисментами.

– Я не безнравственный, – обиделся Фабр. – Безнравственный у нас Камиль. Кстати, а почему бы Каролине Реми сюда не переехать?

– Нет, – сказал Дантон. – Ни в коем случае.

– Почему? Эро не против, будет чаще заглядывать.

– Какое мне дело до желаний Эро? Вы решили превратить это место в бордель?

– Вы это всерьез? – Фабр посмотрел на Камиля в поисках поддержки, но тот углубился в письма.

– Разведитесь с Николь, женитесь на Каролине, и мы будем с радостью ее принимать.

– Жениться на ней? Нет, вы точно шутите.

– Если это настолько немыслимо, то ей нечего делать в компании наших жен.

– А, понятно. – Фабр был настроен воинственно. Он не верил своим ушам. И сам министр, и коллега Фабра, второй секретарь, этим летом частенько пользовались услугами Каро. – Я гляжу, для вас закон не писан.

– Не понимаю, о чем вы. Я должен содержать любовницу в доме?

– Да, – пробормотал Фабр.

Камиль громко расхохотался.

– Если вы перевезете сюда Каро, министры и Национальное собрание узнают об этом через час, – сказал Дантон, – и нас – точнее, меня – подвергнут самой суровой и заслуженной критике.

– Отлично, – с горечью сказал Фабр. – Сменим тему. Желаете знать, что в сегодняшней газете говорит о вашем возвышении министр Кондорсе?

– Надеюсь, вы не намерены каждое утро потчевать нас домыслами бриссотинцев? – спросила Люсиль. – А впрочем, читайте.

Фабр развернул газету:

– «Первый министр должен пользоваться доверием агитаторов, коим мы обязаны недавним свержением монархии. Он должен обладать достаточным авторитетом, чтобы контролировать эти полезные, блестящие и наиболее презираемые орудия революции». Это мы с вами, Камиль. «Также он должен обладать красноречием, волей, характером, которые не унизят ни пост, который он занимает, ни тех депутатов Национального собрания, которым придется иметь с ним дело. Всеми этими качествами обладает только Дантон. Я голосовал за него и не раскаиваюсь в своем выборе». – Фабр наклонился к Габриэль. – Впечатляет, не правда ли?

– В середине чувствуется неприязнь, – заметил Камиль.

– Снисходительность. – Люсиль потянулась за газетой. – «Придется иметь с ним дело». Как будто вас посадят в клетку, а они будут тыкать в вас палками сквозь прутья. И стучать зубами от страха.

– Можно подумать, – сказал Камиль, – кого-то волнует, раскаивается ли Кондорсе в своем выборе. Можно подумать, у него был выбор. Как будто мнение бриссотинца что-то значит.

– Оно будет иметь значение на выборах в Национальный конвент, – заметил Дантон.

– Мне понравилось замечание о вашем характере, – сказал Фабр. – Видел бы он, как вы тащили Мандата по мэрии.

– Чем меньше об этом упоминается, тем лучше, – сказал Дантон.

– Почему? Это один из ваших великих моментов, Жорж-Жак.

Камиль разложил письма по стопкам:

– Из Гиза ничего.

– Возможно, новый адрес внушает им благоговейный страх.

– Думаю, они мне просто не поверили. Сочли это очередной моей искусной ложью.

– Они не читают газет?

– Читают, но, прости, Господи, не хватало еще им верить! Особенно с тех пор, как там начали публиковать мои статьи. Отец уверен, что я закончу на виселице.

– Может, и так, – шутливо отозвался Дантон.

– А вот это вам понравится. Письмо от моего дорогого кузена Фукье-Тенвиля. – Камиль разглядывал превосходный почерк родственника. – Юлит, подхалимствует, унижается, «дражайший, бесценный Камиль», юлит, юлит, юлит… «выборы министров-патриотов… мне известна их репутация, но едва ли моя репутация известна им…».

– Мне, например, она известна, – сказал Дантон. – Полезный малый. Делает, как велят.

– «Льщу себя надеждой, что вы замолвите словечко перед министром юстиции и найдете для меня подходящую должность… как вам известно, я не слишком богат и вынужден содержать большую семью…» Так-то. – Он бросил письмо перед Дантоном. – Ходатайствую за моего покорного слугу Антуана Фукье-Тенвиля. В семье его считают превосходным адвокатом. Возьмите его на службу, если пожелаете.

Дантон поднял письмо и рассмеялся:

– Какое подобострастие, Камиль! Только подумайте, три года назад он не ответил бы вам, который час!

– Вы правы. До падения Бастилии он знать меня не желал.

– Тем не менее, – заметил Дантон, читая письмо, – ваш кузен может сгодиться для трибунала, который мы учреждаем для устранения проигравших. Я подыщу ему местечко.

– А это что? – спросила Люсиль, показав на другую стопку.

– Эти льстивые. – Камиль махнул рукой. – Эти непристойные. – Он задержал взгляд на своей ладони – она казалась почти прозрачной. – А знаете, мне случалось передавать Мирабо такие письма. Он держал их в особой папке.

– Можно взглянуть? – спросил Фабр.

– После, – сказал Дантон. – Интересно, Робеспьер такие получает?

– Иногда. Морис Дюпле их отсеивает. Разумеется, его семейство – отличная мишень, есть где разыграться воображению. Дочери, двое молодых людей. Морис очень сердится. Кажется, часто пишут обо мне. Дюпле жалуется. Как будто я в силах на это повлиять.

– Робеспьеру следует жениться, – заметил Фабр.

– Не очень-то такое помогает. – Дантон с наигранным обожанием повернулся к жене. – Чем займешься сегодня, любовь моя?

Габриэль не ответила.

– Твое жизнелюбие безгранично, не так ли?

– Я скучаю по дому, – сказала Габриэль, глядя в скатерть. Ей не нравилось, что ее жизнь проходит на публике.

– Почему бы тебе не потратить немного денег? – предложил муж. – Отвлекись, сходи к портному или куда-нибудь еще.

– Я на четвертом месяце. Платья меня не волнуют.

– Не мучай ее, Жорж-Жак, – мягко сказала Люсиль.

Габриэль вздернула подбородок и одарила ее гневным взглядом.

– Я не нуждаюсь в твоей защите, мелкая шлюшка. – Она встала из-за стола. – Прошу прощения.

Все смотрели, как она выходит из столовой.

– Не обращай внимания, Лолотта, – сказал Дантон. – Она не в себе.

– У Габриэль темперамент сочинителей этих писем, – заметил Фабр. – Она видит все в мрачном свете.

Дантон придвинул письма Фабру:

– Удовлетворите ваше любопытство. Только унесите письма отсюда.

Отвесив Люсиль экстравагантный поклон, Фабр проворно покинул столовую.

– Ему не понравится, – сказал Дантон. – Даже для Фабра это слишком.

– Максу шлют брачные предложения, – неожиданно объявил Камиль. – По два-три в неделю. Он держит их в спальне, перевязанные ленточкой. Вы же знаете, он ничего не выбрасывает.

– Очередная ваша фантазия, – заметил Дантон.

– Нет, это правда! Он хранит их под матрацем.

– А вы откуда знаете? – подозрительно спросил Дантон.

Все расхохотались.

– Никому ни слова, – сказал Камиль, – иначе Макс поймет, что это пошло от меня.

В дверях возникла мрачная и напряженная Габриэль.

– Если вы закончили, я хотела бы срочно переговорить с мужем. Вы его отпустите?

Дантон встал.

– Сегодня можете считать министром юстиции себя, – сказал он Камилю, – пока я не разберусь с тем, что Габриэль именует «внешними сношениями». Иду, любовь моя, чего ты хочешь?

– Черт, – выругалась Люсиль, когда они вышли. – Шлюшка? Я?

– Она не хотела тебя обидеть. Она очень несчастна, очень растеряна.

– Можем ли мы ей помочь?

– Что ты предлагаешь?

Их руки соприкоснулись. Оба были намерены продолжать эту игру.

Союзники ступили на землю Франции.

– Парижу ничто не угрожает, – уверял Дантон Национальное собрание. – Настолько, что я перевез в свои комнаты на площади Пик малолетних сыновей и престарелую мать.

В саду Тюильри он встретился с гражданином Роланом, они прогулялись между деревьями. Зеленый пятнистый свет размывал лицо коллеги Дантона. Голос гражданина Ролана дрогнул:

– Думаю, пора уезжать. Правительство должно держаться вместе любой ценой. Если мы переберемся за Луару, то, когда Париж падет…

Дантон яростно обернулся к нему:

– Осторожнее, когда признаетесь, что решили бежать, Ролан, вас могут услышать. Ступайте прочь, старик. Если у вас не хватает духу сражаться, убирайтесь. Лично я с места не сдвинусь, Ролан, я остаюсь править. Париж падет, говорите? Никогда. Раньше мы его сожжем.

Знаете ли вы, как распространяются страхи? Дантон полагает, есть некий механизм, процесс, который запускается в головах или душах. Он надеется, что тот же механизм способен распространять храбрость. Он встанет в центре, и храбрость будет исходить от него.

Мадам Рекорден сидела в кресле с подголовником и обозревала великолепие дворца министра юстиции. Она фыркнула.

Вокруг городских стен начали копать траншеи.

В первые недели в министерство часто захаживал доктор Марат. Он не считал нужным принимать ванну перед визитом, равно как и приходить в приемные часы. Ковыляя по галереям своей нервической походкой, он мог с презрением провозгласить: «Тоже мне! Министр, секретари!» – и оттолкнуть тех, кто пытался его остановить.

Этим утром два чиновника с перекошенными лицами возмущенно обсуждали что-то под дверью секретаря Демулена. Они и не подумали задерживать Марата. На лицах ясно читалось: «Так тебе и надо».

Самой невзрачной фигурой в огромном великолепном кабинете был его хозяин. Со стен смотрели потемневшие от жира и копоти портреты, мрачные лица министров под напудренными париками были почти неразличимы. Они равнодушно взирали на человека за столом, за которым некогда восседали сами: мы умерли, нам все равно. Казалось, не замечать Камиля не составляет им ровно никакого труда.

– Лонгви пал, – сказал Марат.

– Мне говорили. Принесли карту, потому что я понятия не имею, где что находится.

– На очереди Верден, – продолжил Марат. – Это случится в течение недели. – Он уселся напротив Камиля. – Что с вашими служащими? Стоят за дверью и что-то бормочут.

– Меня душит это место. Лучше бы я издавал газету.

В то время Марат издавал газету весьма необычным способом – высказывая свои мысли на плакатах, которые расклеивал по городу. Подобный стиль не требовал утонченности и неоспоримых доводов, заставляя, как говорил Марат, скупее выражать свои чувства. Он внимательно посмотрел на Камиля.

– Скоро нас пристрелят, дорогуша.

– Мне это приходило в голову.

– И что вы сделаете? Упадете убийцам в ноги и будете молить о пощаде?

– Полагаю, что да, – благоразумно ответил Камиль.

– Но ваша жизнь имеет цену. Моя тоже, хотя сомневаюсь, что многие с этим согласятся. У нас есть обязательства перед революцией. Герцог Брауншвейгский наступает. Что говорит Дантон? Наше положение отчаянное, но не безнадежное. Дантон не дурак, и у него есть основания надеяться. Но мне страшно, Камиль. Враги заявляют, что разорят город. Народ будет страдать, как не страдал ни разу в истории. Вы можете себе представить, какой будет месть роялистов?

Камиль потряс головой – мол, я стараюсь об этом не думать.

– Нам придется отдать Прованс и Артуа. Антуанетта восстановит свой статус. Попы вернутся. Младенцы в колыбелях ответят за деяния отцов и матерей. – Марат наклонился над столом, сгорбился, сощурил глаза, как когда выступал с трибуны в якобинском клубе. – Это будет бойня, избиение нации.

Камиль, положив локти на стол, смотрел на Марата, не понимая, к чему тот клонит.

– Я не знаю, как остановить продвижение врага, – сказал Марат. – Оставляю это Дантону и военным. Меня беспокоит город, предатели в его стенах, те, кто действует исподтишка, роялисты в заточении. Тюрьмы ненадежны – вы прекрасно знаете, мы разместили роялистов в монастырях и больницах, у нас нет ни места, где их запереть, ни способа их удержать.

– Жаль, что мы разрушили Бастилию, – заметил Камиль.

– А если они вырвутся на свободу? Нет, я не фантазирую – тюремное заключение по своей сути требует от узника некоего смирения, некоего согласия. А если они взбунтуются? Пока наши солдаты будут биться с врагами, оставив город на женщин, детей и политиков, аристократы, оказавшись на свободе, вскроют тайники с оружием…

– Тайники? Не говорите глупостей. Зачем, как вы думаете, Коммуна обыскивала дом за домом?

– Вы можете поклясться, что они ничего не упустили?

Камиль мотнул головой:

– Чего вы от нас хотите? Чтобы мы поубивали их в тюрьмах?

– Наконец-то, – сказал Марат. – Я думал, мы никогда к этому не придем.

– Вот так, хладнокровно?

– Как вам будет угодно.

– И вы сами это устроите, не так ли, Марат?

– Нет, это должно случиться стихийно. Страх рождает в людях ярость против врагов…

– Стихийно? – переспросил Камиль. – Что ж, весьма вероятно.

А ведь и впрямь, подумал он, есть город, над которым нависла неминуемая опасность, обозленное население, целое море бесполезной, ненависти, которое плещется в двери государственных учреждений и обрушивает на площади волну за волной – и есть жертвы, которые могут стать средоточием этой ненависти, изменники. С каждой минутой он все больше проникался словами Марата.

– Бросьте, – сказал Марат. – Мы оба знаем, как делаются такие дела.

– Мы уже начали готовить суды над роялистами, – сказал Камиль.

– Думаете, у нас есть в запасе два года? Месяц? Неделя?

– Нет. Я понимаю, о чем вы. Но, Марат, мы… мы на такое не подписывались. Это убийство, как ни крути.

– Уберите руки от лица. Лицемер. А чем, по-вашему, мы занимались в восемьдесят девятом? Убийство вас создало. Убийство вознесло вас туда, где вы сидите теперь. Убийство! Что такое убийство? Всего лишь слово.

– Я передам Дантону ваш совет.

– Да. И последуйте ему.

– Но Дантон его не одобрит.

– Пусть Дантон поступит, как знает. Это в любом случае произойдет. Либо мы будем, насколько возможно, управлять стихией, либо она вырвется из-под нашего контроля. Дантон может стать хозяином или слугой – что он выберет?

– Но он потеряет доброе имя. Честь.

– О Камиль, – мягко промолвил Марат. – Честь Дантона! – Он покачал головой. – Мой бедный Камиль.

Камиль откинулся в кресле, глянул на потолок, на лица, смотрящие со стен. Глаза министров потускнели под слоем патины, белки пожелтели от времени. Были ли у них жены, дети? Испытывали ли они хоть какие-то чувства? Вздымались ли их ребра, билось ли сердце под вышитыми жилетами? Портреты смотрели на него, но не подавали никакого знака. Служащие отошли от двери. Он слушал тиканье часов, слушал, как утекают минуты.

– У людей нет чести, – сказал Марат. – Слишком дорогое удовольствие. Честь – это роскошь.

– А что, если другие министры его остановят?

– Другие? Помилуйте, какие другие? Эти евнухи?

– Дантону это не понравится.

– А ему и не должно нравиться, – вспылил Марат, – он просто должен понимать, что без этого не обойтись. Уверяю вас, Дантон справится – ситуация ясна даже ребенку. Понравится? По-вашему, мне это нравится?

Камиль не ответил.

Марат задумался:

– Ладно, я не прочь. Совсем не прочь.

Началась подготовка к выборам в Конвент. Кажется, что жизнь идет вперед. Пекут хлеб на завтрашний день, репетируют пьесы.

Люсиль забрала ребенка у кормилицы – вопли младенца оглашают роскошные комнаты под расписными потолками, среди бумаг и переплетенных в кожу законодательных актов, не знавших детского крика.

Верден пал первого сентября. От него до Парижа два дня пути.

Робеспьер думает о Мирабо, как тот говорил о себе, взмахивая рукой: «Мирабо сделает» или «граф Мирабо ответит вам», словно о герое пьесы, которую сам же и ставит. Теперь и он ощущает, как следят за ним чужие глаза: Робеспьер делает то-то. Или не делает. Робеспьер тихо сидит и наблюдает за тем, как наблюдают за ним.

Он отказался заседать в особом трибунале и заметил раздражение на лице Дантона: «Вы до сих пор выступаете против смертной казни, друг мой?» И все же сам Дантон был не чужд милосердия. Гражданина Сансона не нагружали работой. Казнили офицера Национальной гвардии – с применением нового механизма, а еще чиновника, ведавшего содержанием королевской семьи, зато пощадили некоего журналиста из аристократов. Камиль положил руки на усталые плечи Дантона и вкрадчиво заметил, что казнить журналистов – дурной прецедент. Дантон рассмеялся: «Как пожелаете. Отменить вердикт нельзя, поэтому откладывайте исполнение приговора. Мы легко потеряем человека в недрах судебной системы. Делайте, как считаете нужным, у вас на руках моя печать».

Другими словами, творился чистый произвол. Как заметил Фабр, человеческая жизнь зависела от хорошей памяти Камиля, который не забыл, как в восемьдесят девятом победил того самого журналиста в остроумии, и теперь желал проявить великодушие. Поэтому он пустил в ход свои уловки дешевой шлюхи и поднял настроение Дантону в конце трудного дня. (Этот секрет, сказал Фабр, Камиль мог бы с выгодой продать жене Дантона.) Тот случай разозлил Фабра. Не потому, что он ратовал за правосудие, думал Робеспьер, а потому, что не имел таких способов добиться своего. Почему только он, Робеспьер, понимает, что нельзя вертеть законом, как заблагорассудится? Эта история вызвала у него приступ гадливости, интеллектуальное содрогание, однако то были чувства из старой жизни, жизни до революции. Отныне правосудие прислуживает политике, иначе им не выжить. Однако его возмутило бы, призывай Дантон рубить головы, как этот дьявол Марат. Впрочем, Дантону скорее не хватало решительности – он легко сдавался на уговоры, и не только из уст Камиля.

Бриссо. Верньо. Бюзо. Кондорсе. Ролан. Снова Ролан и Бриссо. В снах Робеспьера они посмеивались, ждали, когда он угодит в ловушку. А Дантон не вмешивался…

Повсюду заговорщики. Почему, спрашивал себя Робеспьер, ибо был человеком разумным, почему он один их боится?

И отвечал себе: я боюсь того, чего боялся всегда. Есть внутренние заговорщики: сердце трепещет, голова трещит, желудок отказывается принимать пищу, а глаза не хотят воспринимать солнечный свет. За ними прячется главный заговорщик, сокровенная часть разума. Кошмары будят его в половине четвертого, и остается только лежать в безнадежной пародии на сон, пока не забрезжит рассвет.

Что замышляет этот внутренний заговорщик? Забыть про дела и почитать роман? Завести новых друзей, завоевать людские сердца? Но люди говорят, вы видели, что Робеспьер стал носить темные очки? Они определенно придают ему зловещий вид.

На Дантоне был алый сюртук. Он стоял перед Национальным собранием. Народ ликовал, некоторые плакали. Шум с галерей был слышен за рекой.

Он прекрасно владел своим раскатистым голосом: дышал, как учил Фабр. В голове независимо друг от друга текли два мысленных потока: планы развертывались, войска передислоцировались, осуществлялись дипломатические маневры. Мои генералы удержат их недели две, а потом (рассуждал Дантон сам с собой) я что-нибудь придумаю, продам им королеву, если они захотят купить ее, или мою матушку. Или сдамся. Или перережу себе глотку.

Второй поток мыслей: дела происходят из слов. Как могут слова спасти страну? Слова создают мифы, и ради этих мифов люди сражаются. Луиза Жели: «Вы должны направлять их. Им проще, когда им объясняют, как думать и действовать». А ведь она права, хоть и малое дитя… в этом нет ничего сложного. Даже четырнадцатилетняя девочка все понимает. Нужны простые слова. Короткие, и их не должно быть много. Он выпрямляется и простирает руку над слушателями.

– Не бойтесь рисковать, – говорит он. – Всегда бросайте вызов. Только так вы спасете Францию.

И в это мгновение, записал кто-то, этот уродливый человек был прекрасен.

Он ощущал себя римским императором на церемонии собственного обожествления. По улицам расхаживают живые божества: олицетворения заряжают пушки, кумиры наливают свинцом игральные кости.

Лежандр: «Враг стоял у ворот Парижа. Пришел Дантон и спас страну».

Очень поздно. Лицо Марата в пламени свечи кажется синеватым, словно лицо утопленника. Фабр нашел, над чем смеяться. На столе рядом с ним бутылка коньяка. В комнате человек десять. Они не приветствовали друг друга по имени и старались не смотреть в глаза. Через год они не смогут присягнуть, кто был тут, а кого не было. Нарочито плебейский вождь одной из секций сидит у окна, поскольку собранию не по душе вонь его трубки.

– Произвола не будет, – говорит представитель Коммуны. – Мы найдем проверенных патриотов, людей из округов, и составим для них полные списки. Они смогут допросить каждого заклю- ченного, освободить невинных, которых мы не успели отпустить, и вынести приговор остальным. Вы согласны?

– Думаю, это правильно, – говорит Марат. – При условии, что приговор может быть только один.

– Разве это не пародия на справедливость? – спрашивает Камиль представителя Коммуны. – С тем же успехом можно перебить всех без разбору.

Марат говорит:

– В конце концов дойдет и до этого. Достаточно соблюсти подобие закона. Главное, граждане, нельзя медлить. Народ изголодался по справедливости.

– Марат, довольно, мы сыты по горло вашими лозунгами, – говорит Камиль.

Санкюлот с трубкой вынимает ее изо рта:

– Вам все это не по душе, Камиль, не правда ли? Не пойти ли вам домой?

Палец Камиля упирается в бумаги на столе.

– Это мое дело, это дело министерства.

– Если вам так проще, – говорит санкюлот, – считайте это продолжением десятого августа. Тогда мы начали, сегодня завершаем. Какой был смысл учреждать республику, если мы не можем ее отстоять?

– Я твержу ему об этом постоянно, – спокойно говорит Марат. – Твержу и твержу. Глупый мальчишка.

В центре стола, словно приз, лежит печать министра юстиции. Ее довольно, чтобы освободить из тюрьмы любого мужчину или женщину. Да, гражданин Ролан как министр внутренних дел имеет право высказаться по вопросу того, что творится в тюрьмах. Однако такое чувство, что Ролан ничего не знает и знать не желает. Желает, но не знает. Знает, но не желает. Желает, но не смеет ничего предпринять. Да и кому какое дело до Ролана? Еще одно такое решение, и у министра случится сердечный приступ.

– Вернемся к спискам, – говорит гражданин Эбер.

Списки длинные. В заключении содержится около двух тысяч человек, точнее никто не знает, много неучтенных узников. Тех, кого вычеркивают из списков, сегодня же освободят. Остальные предстанут перед импровизированными судами.

Доходят до некоего Берардье, священника.

– Отпустить, – говорит Камиль.

– Непокорный священник, отказавшийся присягнуть конституции…

– Отпустить, – с яростью повторяет Камиль.

Они пожимают плечами и ставят штамп. Камиль непредсказуем, и лучше его не злить. Кроме того, всегда есть вероятность, что конкретный человек – тайный агент правительства. Дантон написал собственный список тех, кого следует освободить, и отдал Фабру. Камиль просит показать список – Фабр отказывается. Камиль предполагает, что Фабр внес в список свои поправки. Ответа нет. Фабр намекает, что пожилой адвокат, освобождения которого добился Камиль, в начале восьмидесятых, когда Камиль был пригож, но беден, состоял его любовником. А хоть бы и так, огрызается Камиль, все лучше, чем спасать людей за жирный куш, чем, вероятно, и занимается Фабр.

– Очаровательно, – замечает Эбер. – Переходим к следующей странице?

За дверью ждут курьеры, готовые доставить срочные приказы об освобождении. Когда перо вычеркивает имя, трудно представить, что завтра или послезавтра его носитель мог бы стать трупом. Никакой зловещей атмосферы, в комнате ощущается лишь усталость и послевкусие мелких дрязг. Камиль выпивает немало коньяка из бутылки Фабра. Ближе к рассвету всех охватывает гнетущее чувство товарищества.

Разумеется, следовало определить, кто будет исполнять приговоры, и это, очевидно, были не люди со списками и даже не санкюлот с трубкой. Решили, что целесообразно нанять мясников, пообещав заплатить им по ставке. Саму мысль сочли не отвратительной и издевательской, но здравой и человечной.

К несчастью, когда слухи о заговоре аристократов посеяли панику в городе, нашлись энтузиасты-любители, предложившие свои услуги. Им не хватало умения, и мясники насмешливо отзывались об их анатомических познаниях. Если, конечно, желание пытать и калечить не было присуще им по натуре и они не делали этого намеренно.

К полудню все выбились из сил.

– Мы могли бы не корпеть над этими списками всю ночь, – замечает Фабр. – Все равно наверняка убивают не тех.

Камиль думает над словами Марата: либо мы будем, насколько возможно, управлять стихией, либо она вырвется из-под нашего контроля. Когда страшные вести приходят каждый час, кажется, что мы получили худшее от обоих вариантов. Мы никогда не избавимся от чувства вины, не вернем себе какую-никакую репутацию, хотя мы не задумывали и не желали такого ни целиком, ни наполовину. Мы просто отвернулись, умыли руки, составили списки и отправились по домам спать, пока народ творил худшее, из героев (думает Камиль) превращаясь в падальщиков, дикарей, каннибалов.

Поначалу, по крайней мере, делались попытки, пусть смехотворные, соблюсти видимость законности. Вооруженные санкюлоты в красных колпаках за самым большим столом, который удалось найти, и подозреваемые перед ними: снаружи, во дворе, ждут палачи с саблями, топорами и пиками. Половину подозреваемых отпустят: по причине их невиновности, из сентиментальности или благодаря вовремя выявленной ошибке. Со временем установить личность становится все труднее, люди утверждают, что потеряли бумаги, что их бумаги похитили. Однако они ведь не зря угодили в тюрьму, должна быть причина, связанная с угрозой общественному благу. И как сказал один человек: для меня все аристократы на одно лицо.

Некоторые сознают, что им вынесен смертный приговор, некоторые успевают помолиться, другие умирают, вырываясь, вопя от страха, сражаясь за последний вздох. Разгневанный убийца топочет ногами на трибунал:

– Придумайте что-нибудь, не лишайте нас надежды свершить кровавую месть. Мы не можем остановиться!

И судьи легкомысленно машут узникам рукой:

– Ступайте, вы свободны.

А за дверью поджидает хладнокровный человек, который валит их с ног. Долгожданная свобода – последнее, о чем узники успели подумать.

Полдень. Журналист Прюдом ждал, когда Дантон закончит совещание. Он не знал, что Дантон высмеял инспектора тюрем и накричал на личного секретаря Ролана. С того дня в девяносто первом, когда национальные гвардейцы едва не убили его, приняв за Камиля, Прюдом чувствовал, что имеет право интересоваться Дантоном и его друзьями.

Во взгляде Дантона было странное безучастие.

– В тюрьмах убивают заключенных, – сказал ему Прюдом.

– Черт с ними. Пусть сами за собой присмотрят, – ответил Дантон и отошел.

Камиль пристально всматривался в лицо Прюдома, в который раз безуспешно пытаясь примерить на себя его шрамы.

– Все хорошо, – сказал Камиль, чувствуя себя виноватым больше от присутствия Прюдома, чем от его слов. Он коснулся сжатых кулаков журналиста. – Все продумано. Ни один невинный не пострадает. Если за человека поручится его секция, он выйдет на свободу. Это…

– Камиль! – развернулся и рявкнул Дантон. – Бога ради, идите сюда, да поскорее.

Ему хотелось ударить Камиля. Или Прюдома. Официально считалось, что он ничего не знает.

Принцессу де Ламбаль растерзали в тюрьме Ла Форс. Вероятно, до того, как убить, ее изнасиловали. После того как ей вырвали внутренности и насадили их на пики, принцессе отрезали голову. Приставив нож к горлу, толпа заставила давящегося рвотой куафера завить и причесать ее красивые светлые волосы. Затем они направились в Тампль, где содержалось семейство Капетов. Они размахивали пикой с насаженной на нее головой перед высокими окнами и кричали запертой внутри женщине:

– Спускайся, поздоровайся с подругой.

Вольтер: «Прежде всего разум должен укорениться в умах государей, затем постепенно он спускается ниже и начинает управлять людьми, которым доселе был неведом, но которые, видя умеренность правителей, начинают им подражать».

Девять способов разделить вину за чужой грех: совет, приказ, согласие, подстрекательство, похвала (или лесть), сокрытие, соучастие, молчание, защита преступного деяния.

Во время выступлений Робеспьера члены наблюдательного комитета Коммуны откладывали перья и не сводили с него глаз. Не шуршали бумагами, не сморкались, не глазели по сторонам. Они кашляли в кулак, расправляли плечи и напускали на себя серьезный вид. Робеспьер требовал внимания и получал его.

Существует заговор, говорил Робеспьер, цель которого – посадить на французский трон герцога Брауншвейгского. Может показаться невероятным (он оглядел комнату, однако никто не посмел изобразить на лице недоверие), но главнокомандующий союзников действительно лелеет такие планы, а французы его поддерживают. Он назвал Бриссо.

Первым в его поддержку высказался Бийо-Варенн, бывший секретарь Дантона. Точнее сказать, проскулил, подумал Макс, он не любил Бийо, который утверждал, будто обладает редким качеством – способен вычислить заговорщика, заглянув ему в глаза.

Должностные лица Коммуны выписали ордера на немедленный арест Бриссо и Ролана. Робеспьер отправился домой.

Элеонора Дюпле перехватила его, когда он пересекал двор.

– Это правда, что всех, кто сидит в тюрьме, убивают?

– Не знаю, – ответил он.

В ужасе:

– Но вы должны знать! Они не стали бы ничего делать, не спросив у вас!

Он притянул ее к себе, не от нежных чувств, просто хотел изменить выражение ее лица.

– Допустим, это так, моя дорогая Элеонора, моя дорогая Корнелия. Стали бы вы плакать? Подумайте о тех, кого австрияки убивают, выгоняют из домов, чей кров сожгли. Над кем вы будете проливать слезы?

– Я никогда в вас не сомневалась, – сказала она. – Вы не можете ошибаться.

– Так над кем бы вы будете проливать слезы? – Он ответил сам себе: – Думаю, над всеми.

Дантон без стеснения рылся в бумагах на столе прокурора. Какая разница, все равно ему одному со всем разбираться.

Найдя два ордера, Дантон поднял их и снова уронил на стол. Он стоял и смотрел на бумаги, и, когда разум медленно осознал увиденное, его затрясло от макушки до пят, как в то утро, когда ему сказали о смерти первенца. Кто был в Коммуне весь день? Робеспьер. Чье слово для них закон? Его и Робеспьера. Кому мы обязаны этими ордерами? Робеспьеру. Можно, конечно, затребовать протокол, прочесть и понять, какие именно слова стали причиной, определить степень вины. Но без Робеспьера Коммуна никогда бы на такое не решилась. Это так же очевидно, как и то, что, если Ролана и Бриссо арестуют, они не переживут эту ночь. Нужно что-то делать, я должен что-то предпринять, сказал он себе.

Луве, хрупкий романист, преданный друг Манон Ролан, коснулся его локтя.

– Дантон, – промолвил он, – Робеспьер обвинил Бриссо…

– Вижу. – Он поднял ордера, ткнул их Луве под нос, и его голос взвился от ярости: – Иисусе, как вы могли быть такими глупцами? Как я мог?

Свернув ордера, Дантон сунул их во внутренний карман сюртука.

– Этому коротышке придется свалить меня с ног, чтобы их забрать.

Кровь бросилась в лицо Луве.

– Это объявление войны, – сказал он. – Либо мы убьем Робеспьера, либо он нас.

– Не просите меня вас спасать. – Дантон толкнул Луве так, что тот отлетел на другой конец комнаты. – Мне пора думать о собственной шкуре и о чертовых немцах.

Петион поднял ордера и, как раньше Дантон, уронил их на стол.

– Это затея Робеспьера?

Так, повторил он, так-так.

– Дантон, он знает? Он может знать? Что их убьют?

– Конечно знает. – Дантон сел и закрыл лицо руками. – К завтрашнему утру у нас не было бы правительства. Только Господу ведомо, какую выгоду он надеялся из этого извлечь. Сошел ли он с ума после того, как я видел его вчера, или все было просчитано – и в этом случае он дает нам понять, что представляет собой власть, а значит, с восемьдесят девятого года он лгал, не прямо, но косвенно… Петион, что из этого правда?

Казалось, Петион говорит сам с собой, со своим растущим страхом:

– Я думаю… он лучше большинства из нас, да, определенно, но под давлением обстоятельств…

Он запнулся. Его самого называли другом Бриссо, несмотря на давнюю антипатию. С десятого августа бриссотинцев в правительстве терпели. Подразумевалось, что именно они пригласили Дантона – на самом деле именно он вернул им посты, и он проводил свою волю на каждом заседании, развалившись в огромном кресле, которое некогда занимала рыхлая фигура Капета.

– Дантон, – спросил Петион, – требует ли Робеспьер и моей смерти?

Дантон пожал плечами – откуда ему было знать. Петион отвел глаза, как будто стыдясь собственных мыслей:

– Сегодня утром Манон сказала: «Робеспьер и Дантон занесли над нами большой нож».

– И что вы ответили этой милой даме?

– Мы сказали: гражданка, да кто такой этот Робеспьер, какой-то мелкий чиновник.

Дантон встал:

– Я вам не угрожаю. Передайте ей это. Но это не значит, что ножа нет. И я не собираюсь подставлять под него свою шею.

– Не понимаю, чем мы это заслужили, – сказал Петион.

– А я понимаю. С точки зрения Робеспьера. Вы так долго думали только о собственной политической выгоде, что забыли, для чего вам дана власть. Я не стану вас защищать – на публике. Камиль уже несколько месяцев твердит мне о Бриссо. И Марат, в своем духе. И Робеспьер… он тоже говорил. Мы считали, он только на разговоры и способен.

– Робеспьер наверняка узнает, что вы отменили его решение.

– Робеспьер не диктатор.

Приятное лицо Петиона перекосилось от страха.

– Будет ли он благодарен вам, если вы спасете его от последствий необдуманного поступка? Вспышки гнева?

– Гнева? У него не бывает вспышек гнева. Я напрасно сказал, что он повредился рассудком. Можете на полвека запереть его в подземелье, и он выйдет оттуда с ясным разумом. Все, что ему нужно, у него в голове. – Дантон протянул руку и похлопал Петиона по плечу. – Держу пари, он проживет дольше нас с вами.

Когда Дантон пришел домой, грузный в своем алом сюртуке, жена обратила к нему затравленный взгляд. Увернувшись от его объятий, она обхватила живот, словно пытаясь прикрыть ребенка, которого носила.

– Габриэль, – сказал он, – если бы ты знала. Знала бы ты, скольких я спас.

– Убирайся, – ответила она. – Мне противно находиться с тобой в одной комнате.

Он позвонил служанке.

– Позаботьтесь о ней, – велел он.

Дантон в ярости зашагал к Демуленам и застал там одну Люсиль, которая сидела, держа на коленях кошку. На площадь Пик переехали все: младенец, кошка, фортепьяно.

– Я искал Камиля, – начал он. – Хотя теперь это не важно.

Он упал на колени рядом с ее креслом. Одним ловким прыжком кошка перескочила на подлокотник. Я сам видел, как эта кошка, мурлыча, приближалась к Робеспьеру, подумал Дантон: животные ничего не смыслят в людях.

Люсиль протянула изящную руку, коснулась его щеки, погладила лоб, так нежно, что Дантон почти не почувствовал ее прикосновения.

– Люсиль, – сказал он, – я хочу разделить с вами постель.

Бог свидетель, не с этого он собирался начать разговор.

Она покачала головой:

– Я вас боюсь, Жорж. И потом, чью постель? Здешние постели меня пугают. На вашей есть корона, на нашей золотые херувимы. Мы вечно врезаемся в их позолоченные пятки и кулачки.

– Люсиль, умоляю, вы мне нужны.

– Сомневаюсь, что вы хотите нарушить заведенный порядок. Вы вежливо спросили, я ответила отказом – так и должно быть. Не сегодня. Потом вы станете вспоминать об этом в связи с Робеспьером и возненавидите меня, а этого я точно не перенесу.

– Нет, ни за что. – Его тон резко изменился. – Кто вам сказал про Робеспьера?

– Удивительно, сколько можно узнать, если сидеть тихо и не открывать рта.

– Выходит, Камиль знал, знал, он должен был знать, что задумал Робеспьер?

И снова она коснулась его лица, и мягкость этого прикосновения была почти благоговейной.

– Не спрашивайте, Жорж. Лучше не спрашивайте.

– И вы не возражаете? Вы одобряете наши действия?

– Я бы возразила, но я – часть всего этого. Габриэль не в силах это стерпеть – она думает, ваша душа проклята, а заодно и ее. Что до меня, я встретила Камиля, когда мне было лет двенадцать-тринадцать, и подумала, вот она, преисподняя. С чего бы мне хлопотать теперь? Габриэль вышла замуж за приятного молодого адвоката. Чего нельзя сказать обо мне.

– Не пытайтесь убедить меня, будто знали, что вас ждет.

– Можно знать. И не знать.

Он взял ее руку, запястье, крепко сжал:

– Лолотта, пора положить этому конец. Я не Фрерон, не Дийон, я не из тех мужчин, с которыми вы флиртуете. Я не позволю себя дурачить.

– И как вы поступите?

– Я намерен овладеть вами.

– Жорж, вы мне угрожаете?

Он кивнул.

– Кажется, да, – задумчиво ответил он. – Кажется, я должен.

Он встал.

– Что ж, такое со мной впервые, – промолвила Люсиль, глядя на него снизу вверх с нежной самоуверенной улыбкой. – Но вы умудрились пренебречь всеми условностями, Жорж. Это все, на что вы способны, если хотите соблазнить женщину? Не сводить с меня глаз и иногда ненароком ко мне прижиматься? Почему вы не изнываете от любовной тоски? Почему не вздыхаете? Почему ни разу не написали мне любовный сонет?

– Потому что видел, чего этим добились другие ваши воздыхатели, – ответил он. – Черт подери, дерзкая девчонка, это просто смешно.

Он подумал: а ведь она меня хочет, сучка. Она подумала: это отвлекает его от других мыслей.

Подхватив бумаги, он направился в свой кабинет. Кошка прыгнула на колени Люсиль и свернулась калачиком. Люсиль сидела и смотрела в очаг, словно старая дева.

Около тысячи четырехсот человек были убиты. Мелочь в сравнении с обычным сражением. Но давайте рассуждать (как рассуждала Люсиль): у каждого человека только одна жизнь, другой не будет.

Выборы в Национальный конвент проводились по обычной двухуровневой системе, и девятьсот выборщиков шагали на собрание к якобинцам мимо свежих трупов, сваленных кучами на улицах.

Были случаи, когда голосование повторяли, пока кандидат не набирал абсолютного большинства. Кандидат мог баллотироваться в нескольких частях страны. Ему не требовалось обязательно быть гражданином Франции. Разнообразие кандидатов могло сбить выборщиков с толку, но Робеспьер неизменно приходил на помощь. Он неуверенно обнял Дантона, когда тот получил девяносто один процент голосов – хорошо, пусть не обнял, а слегка похлопал по рукаву. Он сорвал аплодисменты, когда сам победил Петиона в открытом соперничестве, заставив того искать место депутата от провинции. Робеспьер хотел, чтобы депутаты от Парижа создали антибриссотинский блок. Он был польщен и одновременно обеспокоен, когда в Париже его младший брат Огюстен взял верх над соперником – не повлияла ли его фамилия на исход голосования? Однако как-никак Огюстен усердно трудился ради дела революции в Аррасе, пришло ему время завоевывать столицу. Будет мне помощник, подумал Робеспьер, ослепительно улыбнувшись, и на пару минут даже помолодел.

Журналист Эбер нигде не получил больше шести голосов. И снова чело Робеспьера разгладилось, а челюсть разжалась. У Эбера были сторонники среди санкюлотов, хотя сам он ездил в карете. Эбер in propria persona[24] был менее важен, чем образ, за которым он прятался. По счастью, печник Папаша Дюшен не станет дымить своей демократической трубкой на скамье Конвента…

Однако не все шло гладко… Английский ученый Пристли вроде бы набрал довольно сторонников, чтобы победить Марата.

– Ныне мы нуждаемся не в исключительных личностях и не в иностранных знаменитостях, а в тех, кто во имя революции прятался по подвалам. И даже, – добавил Робеспьер, – в мясниках.

В словах Робеспьера не было никакой иронии. На следующий день Лежандр получит свой мандат. А равно и Марат.

Протеже Робеспьера Антуан Сен-Жюст вскоре явится в Париж, и герцог Орлеанский будет сидеть рядом с тем, кому некогда платил и оказывал покровительство. Задумавшись над новой фамилией, герцог выбрал старую полунасмешливую кличку – теперь он Филипп Эгалите.

Тень беспокойства восьмого сентября.

– Какой-то нахальный умник из бриссотинцев, – сказал Лежандр, – некий Керсен, набрал довольно голосов, чтобы не допустить Камиля до второго тура. Что нам делать?

– Не расстраивайтесь, – утешил его Дантон. – Уж лучше пусть будет нахальный умник.

Его не удивило, что выборщики не торопились доверить Камилю бразды правления. Впрочем, соперник Камиля под определение умника не подходил – он был морским офицером из Бретани и заседал в первом составе Национального собрания.

– Гражданин Лежандр, – промолвил Робеспьер, – если против Камиля злоумышляют, я подавлю этот заговор.

– Постойте… – начал Лежандр. Он не стал договаривать, но явно занервничал. Ни о каком заговоре он не упоминал, но гражданину Робеспьеру было достаточно намека. – И что вы намерены сделать?

– Я внесу предложение, чтобы до завершения выборов один час в день выделялся для дискуссии о достоинствах кандидатов.

– А, дискуссия, – облегченно вздохнул Лежандр.

На мгновение ему подумалось, что Робеспьер намерен выписать ордер на арест Керсена. Еще на прошлой неделе вы понимали, с кем имеете дело, на этой все изменилось, что в некотором смысле придавало Робеспьеру вес.

Дантон усмехнулся:

– Советую вам составить список достоинств Камиля. Нам не хватает вашей находчивости. Даже не знаю, как вы его аттестуете, разве что «исключительно одаренным».

– Вы хотите, чтобы он прошел? – сурово вопросил Робеспьер.

– Разумеется. Мне нужен кто-то, с кем можно перекинуться парой слов во время скучных дискуссий.

– Тогда хватит сидеть и смеяться.

– Мне не нравится, – вступил в разговор Камиль, – что вы обсуждаете меня так, словно меня здесь нет.

В следующем туре гражданин Керсен, до этого получивший двести тридцать голосов, сумел собрать только тридцать шесть.

Робеспьер пожал плечами:

– Кто-то должен был взять на себя труд убедить этих людей. Вот и все объяснение. Поздравляю, дорогой мой.

Неожиданно он вспомнил, каким был Камиль в двенадцать-тринадцать лет: вспыльчивый, капризный ребенок, склонный по любому поводу заливаться слезами.

Тем временем тысячи добровольцев с песнями на устах маршируют к границе. На остриях штыков наколоты хлеба и колбасы. Женщины раздают солдатам поцелуи и букеты цветов. Помните, как бывало, когда в деревню вступал сержант, чтобы набрать рекрутов? Теперь никто не прячется. Люди соскребают со стен своих подвалов селитру для изготовления пороха. Женщины сдают в казну свадебные кольца на переплавку. Еще бы, ведь многие выиграли от нового закона о разводах.

– За пики? – спросил Камиль.

– За пики, – уныло подтвердил Фабр.

– Мне не хотелось бы прослыть крючкотвором, но разве дело Министерства юстиции покупать пики? Жорж-Жак знает, что нам прислали счет за пики?

– Да бросьте, стану я тревожить министра по пустякам?

– Если сложить все, – Камиль откинул волосы со лба, – за последние недели мы потратили изрядную сумму. Меня тревожит, что, поскольку теперь мы депутаты, скоро появятся новые министры и они захотят узнать, куда ушли деньги. Потому что я понятия не имею куда. Полагаю, вы тоже?

– Все, что трудно объяснить, – сказал Фабр, – можно списать на тайный фонд. И никто не станет задавать вопросов – просто не осмелятся, потому что это секретные дела. Не тревожьтесь без толку. Нам нечего бояться, пока в руках у нас большая печать. Вы же ее не потеряли?

– Нет, по крайней мере утром я ее где-то видел.

– Вот и хорошо. Кстати, не пора ли возместить себе хлопоты? Как насчет денег, которые Манон Ролан должна получить для своего министерства, чтобы издавать новостной листок?

– О да. Жорж сказал, что ей следует пригласить меня редактором.

– Я слышал собственными ушами. Она ответила, что попросит мужа встретиться с вами и решить, подойдете ли вы ему. И тут наш министр зарычал и стал рыть землю когтями.

Они расхохотались.

– Кстати… Казначейские ордера… – Камиль принялся шарить по столу. – Клод научил меня… вопросов не возникнет, если там будет стоять подпись Дантона.

– Понимаю, – сказал Фабр.

– Куда я задевал штамп с подписью? Кажется, одолжил Марату. Надеюсь, он его вернет.

– А что касается королевы Коко, – сказал Фабр, – вы не заметили, как в последнее время изменились ее повадки?

– Откуда? Меня там не принимают.

– Ах да, так знайте… В походке появилась легкость, на щеках горит румянец. Что бы это значило?

– Она влюбилась.

Сейчас Фабру лет сорок. Опрятный, бледный, ничего лишнего: актерские глаза, руки актера. Фрагменты его автобиографии всплывают поздней ночью в произвольном хронологическом порядке. Неудивительно, что его ничем не проймешь. Однажды в Намюре с помощью друзей-офицеров он похитил некую Катиш, пятнадцати лет от роду, заявив в свое оправдание, что спасал ее девственность от родного отца. Уж лучше пусть достанется ему… Их схватили, Катиш второпях выдали замуж, а Фабра приговорили к повешению. Как вышло, что он выжил и смог поведать эту историю? Столько лет прошло, столько всего случилось, он успел все забыть. Камиль говорит:

– Оказывается, Жорж-Жак, мы с вами провели жизнь в тишине и спокойствии.

– Мы жили как монахи, – соглашается министр.

– Ах, даже не знаю, – скромно говорит Фабр.

Фабр следует за министром, когда тот меряет шагами присутственные места, хлопает ручищами по спинам и столам, сворачивает шею всем компромиссам, всем проверенным методам, всем привычным способам решать дела. Власть идет ему, она ему впору, словно привычный сюртук, его маленькие глазки сверкают, если кто-нибудь пытается с ним спорить. Фабр питает свое эго теми грубыми способами, к которым лежит его душа. Им нравится за выпивкой обсуждать допоздна тайные министерские склоки. А когда рассветает, Дантон обнаруживает себя в одиночестве над картой Европы.

Фабр звезд с неба не хватает, жалуется Дантон, из-за него я трачу время впустую. Но все же Фабр умеет держаться незаметно, министр привык к нему, и он всегда под рукой.

В это утро министр задумчиво оперся подбородком на руку:

– Фабр, вы когда-нибудь задумывали ограбление?

Фабр бросил на него тревожный взгляд.

– Очевидно, что нет, – добродушно продолжил Дантон, – вы пробавляетесь мелкими преступлениями, но об этом потом. Мне нужна ваша помощь – я задумал украсть драгоценности короны. Да, лучше сядьте.

– Может быть, объяснитесь, Дантон?

– Вы имеете право знать, только чтобы никаких вопросов и возражений. Употребите воображение, как это делаю я. Итак, возьмем герцога Брауншвейгского…

– Брауншвейг…

– Избавьте меня от ваших якобинских диатриб, я их уже слышал. Дело в том, что как человек герцог Брауншвейгский нам не враг. Он не сам писал июльский манифест – австрияки и пруссаки заставили его подписать бумагу. Подумайте об этом. Он умен, смотрит в будущее и не станет проливать слезы по Бурбонам. К тому же он очень богат. И достойный солдат. Но для своих союзников он всего лишь наемник.

– А кем он мнит себя сам?

– Брауншвейг, как и я, понимает, что Франция не готова к республиканскому правлению. Допустим, народ не хочет Людовика или его брата, но ему нужен король, потому что никого другого он не знает, и рано или поздно народ падет к ногам короля или диктатора, который объявит себя таковым. Спросите Робеспьера, если не верите мне. Обстоятельства могли бы сложиться так, что, приняв конституцию, мы бы прочесывали Европу в поисках какого-нибудь здравомыслящего старого хрыча королевских кровей, чтобы он пришел и владел нами. Полагаю, Брауншвейг выражается иначе, но он наверняка не отказался бы сыграть эту роль.

– Так утверждал Робеспьер. – А ты, подумал Фабр, делал вид, будто ему не веришь. – Но тем июльским манифестом…

– …Брауншвейг себя погубил. Теперь его имя у нас вместо ругательства. Почему союзники заставили его подписать манифест? Потому что нуждались в нем. Хотели, чтобы его возненавидели, хотели разрушить его личные амбиции и сохранить его для себя.

– В этом они преуспели. И что теперь?

– Я не назвал бы ситуацию необратимой. Я рассудил, что Брауншвейга можно купить. И попросил генерала Дюмурье начать торговлю.

Фабр задохнулся:

– Вы поставили на кон нашу жизнь. Теперь все мы в руках Дюмурье.

– Возможно, но какая разница? Интересы Франции важнее нашей незавершенной сделки. Ибо… оказалось, что Брауншвейга можно купить.

– Он ведь обычный человек, не правда ли? Не Робеспьер, не добродетельный Ролан, как называют в газетах министра внутренних дел.

– Довольно шуток, – сказал Дантон и неожиданно усмехнулся. – Я вас понимаю. В наших рядах есть святые. Когда они почиют в мире, французы понесут с собой на поля сражений для защиты их мощи. Вместо пушек, которых у нас мало.

– Чего хочет Брауншвейг? И сколько?

– У него своеобразные вкусы. Он хочет бриллиантов. Вы слышали, что герцог их коллекционирует? Мы знаем, не правда ли, какую страсть могут вызывать эти камушки. Достаточно посмотреть на женщину Капета, столь дорогую нашему сердцу.

– Но я не могу поверить…

Дантон жестом заставил его замолчать.

– Мы крадем драгоценности короны. Передаем Брауншвейгу те, которые он особенно вожделеет, остальные возвращаем обратно. На случай будущих оказий.

– Такое возможно?

Дантон оскалился:

– Думаете, я зашел бы так далеко, не будь такое возможно? Для профессионалов ограбление не составит труда, особенно если мы им поможем. Промахи охраны. Просчеты в расследовании.

– Однако все это – охрана драгоценностей, расследование кражи – в ведении Ролана.

– Добродетельный Ролан нас поддержит. После того как его посвятят в наш замысел, он будет вовлечен и не сможет выдать нас, не выдав себя. Я позабочусь, чтобы он узнал то, чего знать не желает, – тут можете на меня положиться. Однако на деле он будет знать всего ничего – мы провернем дело так, что ему останется только гадать, кто замешан, а кто нет. Если сорвется, переложим вину на него. Как вы справедливо заметили, за все отвечает его министерство.

– А он просто скажет, это придумал Дантон…

– Если проживет достаточно долго.

Фабр смотрел на него во все глаза:

– Вы великий человек, Дантон.

– Нет, Фабр, я такой же подлый патриот, каким был всегда. Я покупаю у Брауншвейга единственную битву. Единственное сражение для наших босых, недоедающих солдат. Разве это заслуживает порицания?

– Но средства…

– Рассуждать о средствах я оставляю вам, у меня нет времени на пустую болтовню. Я не ищу оправданий. Оправдание – спасение Франции.

– Ради чего? – Фабр выглядел ошеломленным. – Спасение ради чего?

Дантон потемнел лицом:

– Если через две недели австрийский солдат возьмет вас за горло и спросит, хотите ли вы жить, вы тоже спросите, ради чего?

Фабр отвел глаза.

– Да, я все понимаю, – пробормотал он. – На кону выживание любой ценой. Так Брауншвейг готов проиграть сражение, погубив свою репутацию?

– Он придумает, как сохранить лицо. Брауншвейг знает, что делает. Как и я. А теперь о профессионалах. Мне нашли людей, с которыми вам нужно будет связаться. Они не должны знать, на кого работают. Воры – расходный материал. Мы позволим Ролану довести полицейское расследование до какого-то предела. Разумеется, к делу отнесутся очень серьезно. Смертная казнь.

– Но что заставит их промолчать в суде? Мы же должны позволить полиции кого-то поймать.

– Постарайтесь, чтобы им не о чем было рассказывать. Мы скроем общий план заговора и самих заговорщиков друг от друга. Займитесь этим. Напустите туману. Если кто-то заподозрит участие правительства, нить должна вести к Ролану. Запомните, есть двое, которые не должны узнать о заговоре ни при каких обстоятельствах. Первая – жена Ролана. Эта женщина ничего не смыслит в практической политике и болтлива сверх меры. Беда в том, что муж не в состоянии ничего от нее утаить.

– Второй – Камиль, – сказал Фабр. – Потому что он расскажет Робеспьеру, а тот объявит нас предателями только за то, что мы вели переговоры с Брауншвейгом.

Дантон кивнул:

– Не надо испытывать верность Камиля, он может сделать неправильный выбор.

– Однако оба они и сами способны узнать многое.

– Придется рискнуть. Я собираюсь купить одну битву в надежде переломить ход войны. Но после этого я должен буду уйти с поста. Меня сможет шантажировать и Брауншвейг, и, что еще вероятнее…

– Генерал Дюмурье.

– Вот именно. О, я знаю, Фабр, вам не по душе такой риск, но посмотрите на себя. Я не подсчитывал, сколько министерских денег вы присвоили за последние недели, но полагаю, немало. Я – скажем так, пока ваши аппетиты остаются в разумных пределах – не потребую их вернуть. Вы рассуждаете: какая польза мне от Дантона, если он потеряет свой пост? Но, Фабр, война – дело прибыльное. Теперь вы при власти. Вы обладаете ценными сведениями… только вообразите. Я знаю, как вы для меня ценны.

Фабр сглотнул, отвел глаза. Взгляд стал рассеянным.

– Вы когда-нибудь задумывались… вас когда-нибудь тревожило… что все вокруг основано на лжи?

– Это опасное утверждение. Мне оно не по нраву.

– Я говорил не о вас, я говорил о себе… что до меня, то… просто хотел поделиться…

Он вяло улыбнулся, и впервые за все эти годы Дантон увидел потерянного, сбитого с толку человека, который уже не управляет собственной жизнью. Фабр поднял глаза.

– Ничего, – сказал он бодро, – все это пустяки, Дантон.

– Следите за своими словами. Никто не должен узнать всей правды, даже через тысячу лет. Франция выиграет сражение, этого довольно. Ваше молчание – моя цена, и ни один из нас его не нарушит, даже ради спасения собственной жизни.

Глава 2

Робеспьерицид

(1792)

– Я влюбился в вас с первого взгляда.

О, подумала Манон, а не раньше? Ей казалось, что ее письма, ее сочинения должны были пробудить чувство в мужчине, который – теперь она это знала – единственный способен сделать ее счастливой.

Их отношения развивались неспешно. Реки чернил текли между ними, когда они были далеко друг от друга, однако, когда они были вместе – вернее сказать, в одном городе, – то редко оставались наедине. Их уделом были многочасовые салонные разговоры, и, прежде чем заговорить на языке любви, они говорили на языке юристов. Но даже теперь Бюзо был скуп на слова. Он выглядел смущенным, потерянным и измученным. Бюзо был младше Манон и менее искушен в чувствах. А еще у него была жена – некрасивая женщина старше его.

Он сидел, обхватив голову руками, и Манон отважилась прикоснуться кончиками пальцев к его плечу. Ей хотелось его утешить, к тому же так ее пальцы меньше дрожали.

Им приходилось быть осмотрительными. Газеты строили предположения насчет ее любовников – чаще других называли Луве. До сих пор Манон отвечала на домыслы презрением; у сплетников нет доказательств, но они могли хотя бы проявить чуть менее низкопробное остроумие. (Впрочем, наедине с собой она часто была готова расплакаться – почему с ней обходятся как с этой безумной Теруань, как – если подумать – обходились с женой Капета.) И если газетчиков она бы еще стерпела – с трудом, – гораздо сложнее было смириться с рассадником сплетен, в который превратилось Министерство юстиции.

Ей передавали слова Дантона: якобы она годами наставляла мужу рога – если не в физическом смысле, то во всех прочих. Разве способен он вообразить, разве способен оценить тихие радости возвышенных отношений между добродетельной женщиной и благородным мужчиной? О нем самом можно было думать лишь в грубом физическом контексте. Манон видела его жену – став министром, Дантон однажды привел ее в Школу верховой езды посидеть на галерее для публики и послушать, как он распекает депутатов. Типаж вечно беременной простушки, не способной думать ни о чем, кроме детской кашицы. Тем не менее она тоже женщина: как она терпит, заметила Манон вслух, когда этот жирный негодяй наваливается на нее сверху?

Замечание вышло неосторожное, оно выдало глубину отвращения, которое она питала к этому человеку. Назавтра ее фразу повторял весь город. При мысли об этом Манон бросало в краску.

Пришел гражданин Фабр д’Эглантин. Он сидел, скрестив ноги и сцепив пальцы.

– Итак, дорогуша, – промолвил он.

Манон возмутила его отвратительная фамильярность. Этот легкомысленный человечишко, якшавшийся с женщинами, которых приличные люди не пустят на порог, этот манерный тип, привыкший злословить за глаза, – его прислали за ней наблюдать.

– По словам гражданина Камиля, – сообщил ей Фабр, – ваше ставшее знаменитым высказывание свидетельствует, что вы сами неравнодушны к министру, о чем он всегда подозревал.

– Не представляю, как он может судить о моих чувствах, если мы ни разу не встречались.

– А кстати, почему вы отказываетесь с ним познакомиться?

– Нам нечего друг другу сказать.

Она видела в Школе верховой езды жену Камиля Демулена, которая сидела на галерее среди якобинцев. Дама выглядела уступчивой и, говорят, не раз уступала Дантону. Ходили слухи, что Камиль им потворствует или и того хуже… Фабр заметил, как Манон дернула головой, словно прогоняя некое знание. Ум женщины все равно что выгребная яма, подумал он, даже мы никогда не обсуждаем на публике постельные обыкновения коллег.

Манон спрашивала себя: чего ради я терплю этого человека? Если Дантону нужно что-то мне передать, неужели нельзя было выбрать другого посредника? Очевидно, нет. Несмотря на кажущуюся открытость, Дантон мало кому доверяет.

Фабр смотрел на нее с насмешкой.

– Вам же хуже, – сказал он. – У вас создалось о нем неверное впечатление. Камиль понравился бы вам куда больше меня. Кстати, он полагает, что женщинам следует дать право голоса.

Она покачала головой:

– С этим я никак не могу согласиться. Большинство женщин ничего не смыслят в политике. Они не рассуждают… – она вспомнила жену Дантона, – и неспособны созидательно мыслить. Они пойдут на поводу у мужей.

– Или любовников.

– Возможно, в тех кругах, где вращаетесь вы, это и так.

– Я передам Камилю ваши слова.

– Незачем. Я не испытываю желания вступать с ним в спор ни лично, ни через посредника.

– Он придет в отчаяние, узнав, что пал в ваших глазах еще ниже.

– Вы надо мной смеетесь? – резко спросила Манон.

Фабр поднял бровь, как делал всегда, провоцируя ее гнев. День за днем он наблюдал за ней, коллекционируя ее прихоти и ужимки.

Итак, осмотрительность. А еще честность, и в этом вопросе Франсуа-Леонар разделял ее взгляды.

– Мы оба несвободны, и я понимаю, что это невозможно… для вас, во всяком случае… преступить принесенные клятвы…

Но что делать, если это так правильно, вскричала она. Инстинкт подсказывает мне, что это не может быть дурно.

– Инстинкт? – Бюзо поднял глаза. – Манон, это звучит подозрительно. Вы же понимаете, у нас нет права на счастье… или нам следует хорошенько поразмыслить о его природе… У нас нет права наслаждаться за счет других. – (Ее пальцы медлили на его плече, но на лице было написано недоверие, была написана… алчность.) – Манон, вы читали Цицерона? Его рассуждение о долге?

Читала ли она Цицерона? Помнит ли она о долге?

– О да, – простонала Манон, – конечно читала. И я ценю наши обязательства и понимаю, что нельзя быть счастливой за счет других. Вы же не думаете, что эта мысль не приходила мне в голову?

Бюзо выглядел смущенным:

– Я вас недооценил.

– Если в чем-то меня и можно обвинить, – она помедлила, чтобы дать ему возможность вежливо возразить, – так это в прямоте. Я ненавижу лицемерие, не выношу обходительности в ущерб честности. Я должна поговорить с Роланом.

– Поговорить? О чем?

Хороший вопрос. Между ними ничего не было – в том смысле, который только и волнует Дантона и его дружков. (Она представила маленькие грудки Люсиль Демулен, расплющенные под пальцами Дантона.) Только его опрометчивое признание, только ее опрометчивый ответ, однако с тех пор он не смел дотронуться до нее, не смел коснуться ее руки.

– Дорогой мой, – ее голос упал, – я говорю о том, что лежит за пределами мира физического. Вы правы, в физическом смысле мы не можем идти на поводу у наших чувств. И разумеется, я должна поддерживать Ролана во времена кризиса, я его жена и не могу его бросить. И все же нельзя оставлять его в неведении. Таков мой характер, вы должны понять.

Он поднял глаза, нахмурился:

– Но, Манон, вам не в чем признаваться мужу. Ничего же не было. Мы просто поговорили о наших чувствах…

– Вот именно, о чувствах! Ролан никогда не заговаривал со мной о чувствах, но я уважаю его и верю, они у него есть, должны быть, чувства есть у каждого. Я обязана сказать ему правду. Я встретила человека, мы созданы друг для друга, наши обстоятельства такие-то и такие-то. Я не назову его имени, между нами ничего не было и не будет, я сохраню вам верность. Он поймет меня, поймет, что мое сердце принадлежит другому.

Бюзо опустил глаза:

– Вы непреклонны, Манон. Есть ли на свете женщина, подобная вам?

Вряд ли, подумала она.

– Я не предам Ролана. Я его не оставлю. Вам может показаться, что мое тело создано для наслаждений, но что такое наслаждения?

Она все еще думала о руках Бюзо – довольно сильных для такого изящно сложенного мужчины. Ее груди – не чета маленьким грудкам жены Демулена; они выкормили дитя, они достойны уважения.

– Вы полагаете, разумно будет ему рассказать? Рассказать вашему мужу? – спросил Бюзо, думая про себя: Господи, спаси. – Полагаете, в этом есть какой-то смысл?

Бюзо чувствовал, что совершил ошибку. Впрочем, что поделать, ему не хватило опыта. В подобных делах Бюзо был девственником, а его супруга, на которой он женился ради денег, была стара и некрасива.

– Да, да, да! – сказал Фабр. – Определенно у нее кто-то есть. Как приятно, что другие ничуть не лучше тебя.

– Не Луве?

– Нет. Может быть, Барбару?

– Нет. У него плохая репутация. А еще он писаный красавец. Пожалуй, – Камиль вздохнул, – для мадам слишком броский.

– Интересно, как это примет добродетельный Ролан?

– Надо же, в ее-то годы, – с отвращением промолвил Камиль. – К тому же она так дурна собой.

– Тебе плохо? – спросила Манон мужа, с усилием смягчив голос.

Ролан сгорбился в кресле, а когда перевел глаза на жену, в них плескалась боль.

– Мне очень жаль. – Ей было жаль мужа. За себя она не чувствовала нужды извиняться – Манон просто обрисовала положение, и теперь не нужно было притворяться, унижаться, делать что-то, что может быть истолковано как обман.

Она ждала ответа. Не дождавшись, продолжила:

– Ты понимаешь, почему я не называю его имени.

Он кивнул.

– Потому что это может помешать нашим трудам. Создать препоны. Даже несмотря на то, что мы с тобой люди разумные. – Она подождала. – Я не из тех, кто способен обуздывать свои чувства. Впрочем, у тебя не будет повода усомниться в моем поведении.

Наконец он прервал молчание.

– Манон, а как же Юдора, наша дочь?

При чем здесь это? Манон разозлила неуместность вопроса.

– Ты же знаешь, у нее все хорошо. О ней заботятся.

– Да, но почему она не с нами?

– Потому что министерство не место для ребенка.

– Дети Дантона живут на площади Пик.

– Они младенцы, и за ними могут присматривать няньки. Юдора – другое дело, она нуждалась бы в моем внимании, а мне сейчас не до нее. Ты же знаешь: наша дочь непривлекательна и лишена талантов – что мне с ней делать?

– Ей всего двенадцать, Манон.

Она посмотрела на него сверху вниз. Его жилистые кулаки сжимались и разжимались, затем по лицу потекли слезы. Должно быть, ему неприятно, что я вижу его плачущим, подумала она. С лицом озадаченным и печальным Манон вышла из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь, как делала, когда он болел, когда он был ее пациентом, а она его сиделкой.

Он подождал, когда затихнут ее шаги, и наконец позволил себе издать звук, который был для него естественен, как речь, – придушенный животный вой. Жалобное блеяние донеслось из стесненной груди. Звук повторился, повторился опять. Однако, в отличие от человеческой речи, этот звук никуда не шел, не имел завершения. То был плач по себе, плач по Юдоре, по всем, кто когда-нибудь вставал на пути Манон.

Элеонора. Она думала, после всего, что было, Макс на ней женится. Намекнула об этом матери. Ты права, ответила мадам Дюпле.

Спустя несколько дней отец отвел ее в сторону, задумчивым и смущенным жестом пригладил редеющую макушку.

– Он великий патриот, – сказал плотник с встревоженным видом. – Думаю, он тебя любит. Он очень сдержан в частной жизни, разве не так? Иного от него и не ждут. Великий патриот.

– Да. – Элеонора злилась. Неужели отец считает, что она недостаточно гордится Максом?

– Он оказал нам великую честь, живя с нами под одной крышей, и мы должны делать все от нас зависящее… Для меня ты все равно что замужняя.

– Да, – сказала она, – я поняла.

– Я тебе доверяю… Если ты можешь сделать его жизнь в нашем доме удобнее…

– Отец, ты не расслышал? Я же сказала, я тебя поняла.

Наконец она распустила волосы, и они упали на ее широкие плечи и спину. Отведя их от маленьких грудей, она склонилась над зеркалом, чтобы хорошенько себя рассмотреть. Какое безрассудство воображать, будто с таким простеньким личиком… Вчера Люсиль Демулен приносила своего ребенка. Все суетились вокруг гостьи, щебетали над малышом, затем Люсиль передала ребенка Виктуар и уселась в кресло, свесив с подлокотника руку, словно зимний, прихваченный морозцем цветок. Затем пришел Макс, она с улыбкой обернулась к нему – и внезапно его лицо расцвело. Вероятно, его чувства к Люсиль можно было назвать братскими, но если вы спросите меня, подумала Элеонора, там явно было что-то большее.

Элеонора погладила плоский живот и бедра. Она начала испытывать удовольствие от нежности своей кожи, трогая то, что вскоре будут трогать его руки. Но, отворачиваясь от зеркала, она на миг поймала отражение угловатых, жестких изгибов своего тела и, опуская голову на подушку, ощущала только разочарование. Она лежала и ждала, а ее тело от макушки до пят застыло в предвкушении.

Она услышала, как он поднимается по ступеням, и решительно развернулась к двери. Какое-то ужасное мгновение Элеонора думала – Господи, неужели это случится? – что сейчас в спальню влетит пес и запрыгнет на нее, скалясь и тяжело дыша, поскуливая и причмокивая, хватая пастью (его любимая привычка) ее тщательно промытые и расчесанные волосы.

Дверная ручка повернулась, однако никто не вошел. Он медлил на пороге, размышляя о путях отступления, затем, решившись, сделал шаг вперед. Их глаза встретились, а как иначе. В руках он держал разрозненные листки, а когда потянулся, чтобы их положить, глаза продолжали смотреть на нее, и несколько листков упало на пол.

– Закройте дверь, – сказала Элеонора. Она надеялась, что больше ей говорить не придется, что дальше все случится само собой, но в ее непослушных устах слова прозвучали так, словно ей дуло от двери.

– Элеонора, вы уверены?

Нетерпеливое, самоироничное выражение промелькнуло на его лице; судя по всему, она и впрямь решилась. Он взял руку Элеоноры, поцеловал ее пальцы. Ему хотелось четко произнести: мы не должны этим заниматься, но, когда он наклонился, чтобы поднять листки с пола, краска бросилась ему в лицо, и он понял, что не готов попросить ее встать и уйти.

Когда он снова взглянул на нее, Элеонора сидела на кровати.

– Никто не станет нам мешать, – сказала она. – Родители всё понимают. Мы не дети. Они не будут усложнять нам жизнь.

Неужели, подумал он. Присев на кровать, он провел рукой по ее груди, чувствуя, как соски твердеют под его ладонью. На его лице было написано сочувствие.

– Все хорошо, – сказала она. – Правда, хорошо.

Это был ее первый поцелуй. Он целовал очень нежно, и все же она как будто удивилась. Он подумал, наверное, следует раздеться, иначе через минуту она посоветует ему это сделать, добавив, что все хорошо. Он касался чужой плоти, мягкой, странной. В его первый приезд в Версаль была у него одна девушка, но она была плохой девушкой, плохой во всех смыслах, и расстаться с ней не составило труда; с тех пор он предпочитал воздерживаться, ибо полный целибат не так страшен, как временный, женщины не умеют хранить секреты, а газеты охочи до сплетен… Кажется, задержка не понравилась Элеоноре. Она прильнула к нему, но ее тело было сковано в ожидании боли. Ей рассказали про техническую сторону, решил он, но она понятия не имеет об искусстве. Она хоть знает, что будет кровь? Он ощутил резкий укол стыда.

– Элеонора, закрой глаза, – прошептал он. – Ты должна расслабиться, на минуту, пока не почувствуешь себя…

Лучше, едва не сказал он, словно сидел у постели больного. Затем коснулся ее волос, снова поцеловал. Она лежала неподвижно, ей не приходило в голову к нему прикоснуться. Он слегка раздвинул ей ноги.

– Не надо бояться, – сказал он.

– Все хорошо, – ответила она.

Ничего хорошего. Он не мог втиснуть себя в ее жесткое безответное тело, не применяя силу, чего ему не хотелось. Минуты через две он оперся на локоть и посмотрел на нее сверху вниз.

– Не торопись, – сказал он, подсовывая руку ей под ягодицы.

Элеонора, хотелось сказать ему, я не слишком искушенный любовник, да и ты не внушаешь больших надежд. Она изогнулась под ним. Ее учили сражаться за то, чего ей хотелось в жизни, сжать зубы и не сдаваться… бедная Элеонора, бедные женщины. Неожиданно и под довольно необычным углом он вошел в нее. Элеонора не издала ни звука. Она прижимала голову к его плечу, поэтому он не видел ее лица и не мог сказать, испытывает ли она боль. Он немного сдвинулся – не сказать, что это было легко, – в более привычную позицию. И снова подумал: чего ты тянешь, занимайся этим чаще или не занимайся вообще. Разумеется, все случилось слишком быстро. Он со слабым стоном зарылся ей в шею. Затем он отпустил ее, и голова Элеоноры откинулась на подушку.

– Я сделал тебе больно?

– Все хорошо.

Он перекатился на свою сторону кровати и закрыл глаза. Должно быть, сейчас она думает: и что, это все? И ради этого столько шума? Она должна так думать. Всему виной его собственное разочарование, горечь, перехватившая горло. Это хороший урок для меня, думал он. Когда радость, в которой ты себе долго отказываешь, осуществившись, не приносит удовлетворения, ты страдаешь вдвойне – и оттого, что утратил иллюзии, а еще от ощущения бессмысленности происходящего. С той девушкой из Версаля все прошло гораздо лучше, но нельзя преодолеть нравственное отвращение перед случайными связями. Должен ли он сказать Элеоноре: прости, что все так быстро кончилось и ты не испытала удовольствия? Но какой в этом прок, ей не с чем сравнивать, и все, что она может ответить: все хорошо.

– Я встану, – сказала она.

Он обнял ее.

– Останься. – Он поцеловал ее грудки.

– Хорошо. Если хотите.

Он осторожно осмотрелся. Крови не было, – по крайней мере, ему так показалось. Вероятно, со временем она научится видеть в этом нечто большее, понимание придет с опытом, ведь для некоторых это важная часть жизни.

Наконец и она немного расслабилась, улыбнулась, вероятно от мысли, что все позади. Кто знает, о чем она думает?

– Эта кровать узковата, – сказала она.

– Да, но…

Если так пойдет и дальше, лучше сказать ей сразу. Он скажет ей, Элеонора, Корнелия, как бы высоко я ни ценил ту щедрость и добрую волю, с которой ты подарила мне свое тело, я не стану проводить с тобой ночи, даже если все твое семейство поможет нам двигать мебель. Он снова закрыл глаза, размышляя, что скажет Морису, покидая его дом, что ответит на вопросы мадам, на ее слезы. Затем подумал, что обвинения могут пасть на безгрешную и смятенную голову Элеоноры, вспомнил о женской злобе. Ему совершенно не хотелось переселяться в необжитые одинокие комнаты в другом районе, встречать Мориса Дюпле у якобинцев, кивать ему, воздерживаясь от расспросов о семействе. К тому же он был уверен, что это повторится. Когда Элеонора решит, что пришло время, она поднимется по лестнице и будет ждать у его двери, и он снова, как в первый раз, не сможет ее прогнать. Интересно, кому она доверится, ведь ей нужен совет, как часто следует к нему приходить. Когда он попытался представить себе круг ее знакомых дам, перед ним замаячили чудовищные перспективы. Какая удача, что Элеонора знает мадам Дантон лишь понаслышке.

Вероятно, он заснул, потому что, когда проснулся, она ушла. На часах было девять вечера. Завтра утром, подумал он, Элеонора вприпрыжку понесется по улице, улыбаясь прохожим и нанося неожиданные визиты старым знакомым.

Следующие дни его одолевало чувство вины. Во второй раз она была поспокойнее, не так напряжена, но, казалось, снова не испытала никакого удовольствия. Он понимал: если Элеонора забеременеет, им придется немедля сыграть свадьбу. Может быть, размышлял он на собраниях Конвента, в дом станут захаживать новые люди, кому-нибудь она наверняка придется по нраву, и тогда я проявлю щедрость и с легким сердцем ее отпущу.

Однако в глубине души он в это не верил. Никому она не понравится. Семья ей этого не позволит. Отныне у нас разрешены разводы, но нас друг от друга, думал он, освободит лишь моя или ее смерть.

Камиль сидел за столом в министерстве, и в его голове бродили странные, неуместные мысли. Он вспоминал ночь на квартире своего кузена де Вьефвиля перед визитом к Мирабо. Того человека звали Барнав. Он говорил с ним так, словно суждения Камиля имели ценность. Камилю понравился Барнав. Сейчас он сидел в тюрьме по обвинению в заговоре двора, в чем, несомненно, был виновен. Камиль вздохнул. Он рисовал кораблики на полях ободряющего письма, которое писал марсельским якобинцам.

Члены Конвента собрались в Париже. Огюстен Робеспьер: Камиль, ты ничуть не изменился. Антуан Сен-Жюст… надо быть терпеливее с Сен-Жюстом, пора прекратить эту пагубную, необъяснимую вражду…

– Меня преследует мысль, что он замышляет что-то недоброе, – пожаловался он Дантону.

Дантон, преисполненный солидарности:

– Лучше помиритесь, – промолвил он усталым адвокатским голосом, – сколько можно расстраивать Максимилиана? Ты удружишь ему, загладив свою опрометчивость.

– Полагаю, Сен-Жюст не станет вести себя опрометчиво.

– Судя по всему, не станет.

– Это позволит ему завоевать всеобщую любовь.

– Всеобщую любовь, – рассмеялся Дантон. – Этот юноша меня пугает. Какая холодная, решительная ухмылка!

– Может быть, он пытается угодить обществу.

– Эро будет ревновать. Женщины переметнутся к новому объекту обожания.

– Эро не о чем волноваться. Сен-Жюст женщинами не интересуется.

– То же самое ты говорил о святом Максимилиане, а теперь у него есть очаровательная Корнелия.

– Я ничего об этом не знаю.

– Зато я знаю.

Значит, теперь это общеизвестно, как и предполагаемая измена жены Ролана и свальный грех на площади Пик. Можно подумать, людям больше нечем занять голову.

Вероятно, скоро Дантон оставит свой пост, чему будет только рад. Однако сторонники Ролана пытаются задержать его в министерстве, несмотря на то что он уже избран в Конвент. Даже после скандала с драгоценностями короны старый пыльный бюрократ остался на коне. А если Ролан сохранил свой пост, почему бы не усидеть Дантону, человеку, куда более полезному для нации?

Я больше не хочу здесь оставаться, думал Камиль. Я потихоньку превращаюсь в Клода. В Конвенте я тоже не особенно хочу выступать, никто меня не поймет. Впрочем, при чем тут мои желания?

Еще тягостнее было думать, что Дантон сам хочет оставить службу. Даже теперь он сохранял свои мечты – свои иллюзии – навсегда покинуть Париж. Порой под утро Камиль заставал его в одиночестве в желтоватом свете свечей – он корпел над аррасскими бумагами, не упуская из виду ни межевого камня, ни ручья, ни общественной тропки. Когда он поднимал голову, Камиль видел в его глазах славные домики, поля, рощицы и струящиеся потоки.

– А я думал, наконец-то меня пришли убивать. – Дантон прикрыл бумаги рукой. – Решил, что это пруссаки.

Да и Фабр в последнее время стал каким-то скрытным. Не то чтобы раньше он был склонен к откровенности… Если Фабр решил сделать выбор между деньгами и славой революционера… Нет, он слишком нуждается и в том и в другом.

– Как мы объясним пропажу драгоценностей короны? – спросил Камиль у Дантона.

Что мы об этом думаем? Или что говорим вслух? Он смотрел, как Дантон переваривает двусмысленность.

– Думаю, мы должны заявить, что во всем виновата беспечность Ролана.

– Да, ему следовало охранять их тщательнее, не правда ли? Фабр был у гражданки Ролан на следующий день. Ушел в половине одиннадцатого, а вернулся в час. Думаете, он ее допрашивал?

– Откуда мне знать?

Камиль искоса глянул на него:

– Оставив гражданку Ролан, Фабр направился прямиком к ее мужу с сообщением, что человек, укравший драгоценности, только что во всем признался.

– Откуда вам это известно?

– Возможно, я это выдумал. Можете в такое поверить?

– Могу, – с несчастным видом промолвил Дантон.

– Не доверяйте Дюмурье.

– Так говорит Робеспьер. Меня от этого тошнит.

– Робеспьер никогда не ошибается.

– Возможно, мне следует самому отправиться на фронт. Повидать некоторых людей. Кое-что прояснить.

И все же, возможно, этот пасторальный стих был разновидностью страха. Господь свидетель, Дантон довольно уязвим, хотя, глядя на него, в это трудно поверить. Уязвим перед Дюмурье, перед сторонниками Бурбонов, которые ждут исполнения данных некогда обещаний… «Беспокоиться не о чем. Мсье Дантон о нас позаботится».

Камиль отбросил эту мысль, нервическим жестом убрав со лба прядь, словно в кабинете был кто-то еще. Ему казалось, он слышит голос Робеспьера холодным весенним днем тысяча семьсот девяностого года: «Когда вы к кому-то привязываетесь, рассудок вылетает в трубу. Посмотрите на графа Мирабо – объективно, хотя бы на мгновение. То, как он живет, его слова и поступки – все это должно тут же меня насторожить. Неужели не ясно, что этот человек занят исключительно самовозвеличиванием? Почему вы не замечали этого раньше? Вы не всегда поддаетесь эмоциям, если они противоречат более важным целям. К примеру, вы боитесь выступать на публике, но это вас не останавливает. Так и здесь – пора перестать церемониться с вашими чувствами».

Что, если однажды он услышит этот настойчивый беспощадный голос, утверждающий, что Дантон бесчестен и не заслуживает доверия? У него был готов ответ, нелогичный, но достаточно грозный, чтобы заставить логику ретироваться. Сомневаться в патриотизме Дантона все равно что сомневаться в революции. Дерево узнается по плодам, а Дантон – творец того, что случилось десятого августа. Сначала он создал республику кордельеров, затем – Французскую республику. Если Дантон не патриот, значит мы виновны в преступном небрежении делами нации. Если Дантон не патриот, то мы и подавно. Если Дантон не патриот, то все, что было сделано с мая восемьдесят девятого, следует переделать.

Мысль об этом способна устрашить даже Робеспьера.

Когда новости о победе у Вальми достигли Парижа, город сошел с ума от радости, и лишь позже некоторые начали задаваться вопросом, почему французы не развили успех, не преследовали герцога Брауншвейгского и не разбили его в пух и прах. На первом собрании Национальный конвент провозгласил Французскую республику, то было лучшее предзнаменование. В скором времени на французской земле не останется и следа врагов – по крайней мере, иностранцев. Генералы двинутся на Майнц, Вормс, Франкфурт, займут Бельгию; Англия, Испания и Голландия вступят в войну. Со временем будут поражения; предательство, заговоры и просто недостаток рвения постигнет страшное наказание, и когда Конвент поредеет, каждый день на пустых скамьях можно будет наблюдать Смерть, улыбающуюся, знакомую, проворную.

В те дни в Конвенте больше всего поражал голос Дантона, который раздавался каждый день, по любому поводу, однако его дерзкая мощь не переставала изумлять. Он избегал министерских скамей и сидел на левой стороне верхнего яруса вместе с парижскими депутатами и радикалами из провинции. Эти скамьи и тех, кто на них восседал, окрестят Горой. Жирондисты, бриссотинцы – как их ни назови – передвинулись вправо, а между ними лежала Равнина, или Болото, – название, отражавшее трусливую натуру сидевших там депутатов. Раскол был явным, видимым, поэтому больше не нужно было осторожничать и сдерживаться. День за днем Бюзо изливал в пропахшей потом душной палате чувства, которые Манон Ролан питала к Парижу – городу-деспоту, городу-некрополю и кровопийце. Иногда она слушала его с галереи для публики, скупо хлопая, словно чужому. На публике они вели себя как вежливые незнакомцы, наедине – менее скованно, но не менее вежливо. Луве таскал в кармане речь, сберегаемую на удобный случай, которую он озаглавил: «Робеспьерицид».

Ибо на повестке стояла – в сентябре, октябре, ноябре – попытка бриссотинцев захватить власть. Их шестнадцатитысячная армия провинциалов горланила песни на парижских улицах, требуя крови потенциальных диктаторов: Марата, Дантона и Робеспьера, которых они называли Триумвиратом. Военный министр переместил войска на фронт, пока битвы не разгорелись на улицах, но он был не властен над боевыми порядками Конвента.

Марат в одиночестве замышлял кровавые дела. Во время его выступлений бриссотинцы спешили уйти, а если оставались, то разглядывали его с отвращением и перешептывались. Со временем они оставались все чаще, ибо его речи касались их напрямую. Марат говорил, опираясь согнутой рукой о трибуну, откинув голову на короткой мощной шее, предваряя свои замечания демоническим хихиканьем, которое так любил. Он был болен, но никто не знал, чем именно.

Робеспьер встретился с ним – мимоходом, разумеется, он давно знал Марата, но близкого общения избегал. Любой разговор с Маратом был чреват обвинениями, что вы диктуете ему статьи и разжигаете его честолюбие. Однако выбирать не приходилось, по нынешним временам сторонниками не разбрасываются. Возможно, в этом смысле встреча оказалась не слишком удачной, лишний раз доказав разобщенность патриотов. Молодое ладное тело Робеспьера было по-кошачьему сжато под идеально сидящим сюртуком, его чувства – по крайней мере, те, которым он позволял отражаться на лице, – были похоронены вместе с жертвами сентябрьских событий. Марат, сидевший через стол от Робеспьера, подергивался, покашливал, его голова была повязана грязным платком. Говорил он страстно и бессвязно, сжимая кулаки, от досады кожа у него шла пятнами.

– Робеспьер, вы меня не понимаете.

Робеспьер хладнокровно посмотрел на Марата, склонив голову набок.

– Возможно.

Десятое октября. Два месяца после переворота. Под надзором Робеспьера (он выступал каждый вечер) якобинский клуб «очистился». Бриссо и его сторонников изгнали, их вытолкнули из тела патриотизма, как омерзительные экскременты. Двадцать девятое октября. Конвент, встает Ролан. Сторонники встретили его аплодисментами и приветственными криками, но старик выглядел бескровной марионеткой, грязной, привыкшей, чтобы ее дергали за веревочку. Робеспьер, заявил он, хотел бы повторить сентябрьскую резню. При имени Робеспьера Жиронда разразилась воплями и стенаниями.

Робеспьер, сидевший среди депутатов Горы, встал со скамьи и направился к трибуне, воинственно пригнув изящную голову. Жирондист Годе, председатель Конвента, попытался его остановить. Над прочими голосами возвышался голос Дантона:

– Дайте ему сказать. Я тоже требую слова, когда он закончит. Пришло время прояснить некоторые обстоятельства.

Верньо (следя глазами за Дантоном). Я опасаюсь этого… их альянса уже некоторое время.

Годе (рядом с ним). Любой может договориться с Дантоном.

Верньо. До определенного предела.

Годе. Вопрос денег.

Верньо. Всё куда сложнее. Храни вас Господь, если вы не видите, что всё гораздо сложнее.

Годе. Робеспьер занял трибуну.

Верньо. Как всегда. (Он закрывает глаза, складки на бледном мясистом лице складываются в гримасу внимания.) Говорить он не умеет.

Годе. В том смысле, в каком вы понимаете умение говорить.

Верньо. Он не умеет произвести впечатление.

Годе. Народ все равно его любит. Его манеру.

Верньо. Народ, да. Народ.

Робеспьер был непривычно зол. Ролан нанес ему оскорбление, этот старый дурень со своей потаскухой-женой и непрестанными, навязчивыми толками о денежных делах министерства Дантона. Вдобавок к тому комариные укусы их намеков, шепотки из-под руки, словечко «сентябрь», которое бросали ему вслед на улицах. Впрочем, как и Дантону. Иногда это было видно по его лицу.

Над тихим гулом, заполнившим зал, голос Робеспьера сочился презрением:

– Никто из вас не посмеет обвинить меня в лицо.

Возникла пауза, молчание, позволившее Жиронде оценить свое малодушие.

– Я вас обвиняю.

Луве вышел вперед, нащупывая в кармане страницы «Робеспьерицида».

– А, порнограф, – заметил Филипп Эгалите.

Голос герцога покатился вниз с Горы. Раздалось хихиканье. Затем снова стало тихо.

Робеспьер отступил назад, уступая трибуну Луве. На его лице застыла терпеливая улыбка. Бросив взгляд в сторону депутатов от Парижа, Робеспьер сел так, чтобы Луве его видел, и приготовился слушать.

– Я обвиняю вас в том, что вы без устали клевещете на преданных патриотов. Вы распространяли ваши измышления в начале сентября, когда слухи несли смертельную опасность. Я обвиняю вас в том, что вы унижали и изгоняли народных избранников.

Он сделал паузу. Гора разразилась воплями и лаем – продолжать было нелегко, – но Робеспьер развернулся, посмотрел на депутатов, и шум мало-помалу затих.

В наступившей тишине Луве продолжил. Однако он уже настроился перекрикивать противников, и теперь его повышенный голос звучал неправильно, а когда он понял, что так не годится, голос дрогнул. Луве обеими руками уперся в трибуну, но обнаружил, что потные ладони соскальзывают.

Робеспьер смотрел на трибуну, но свет падал ему в лицо, так что за темными стеклами очков лицо казалось лишенным всякого выражения. Луве подался вперед, словно для прыжка:

– Я обвиняю вас в том, что вы позволили окружающим сотворить из себя идола, позволили людям говорить в вашем присутствии, что вы единственный можете спасти нацию – и сами так говорили. Я обвиняю вас в том, что вы хотите захватить верховную власть.

Была ли это пауза или окончание речи, осталось неизвестным, ибо Гора разразилась криками, на сей раз удвоив их мощь. Дантон бросился вперед, словно собирался пустить в ход кулаки, его друзья вскочили, Фабр театральным жестом удерживал своего патрона. Луве сошел с трибуны, болезненно ссутулившись. Робеспьер живо вернулся на трибуну, всем своим видом показывая, что не задержит собрание надолго. Холодным, ровным голосом он попросил дать ему время, чтобы подготовить свою защиту. Дантон бы рванулся к трибуне, задал депутатам страху, уничтожил обвинения в пух и прах, но это не его метод. Робеспьер кивнул Дантону – легкий наклон головы, полупоклон – и покинул помещение. За ним увязалась стайка монтаньяров, брат Огюстен схватил его за руку и заявил, что Жиронда его погубит.

– Нехорошо вышло, – заметил Лежандр. – Кто мог такого ожидать? Точно не я.

Дантон был очень бледен. Уродливый шрам выступил на лице.

– Они травят меня, – сказал он.

– Вас, Дантон?

– Да, меня. Когда нападают на Робеспьера, нападают на меня. Когда бросают вызов ему, имеют в виду меня. Передайте им это. Передайте Бриссо.

Позднее об этом рассказали Верньо.

– Я не Бриссо, – заявил тот. – И не бриссотинец. По крайней мере, я себя таковым не считаю. Они бросаются словами, словно швыряют подношения беднякам. Мы всегда недолюбливали Дантона. Негодовали, когда его назначили министром, грубили его друзьям. Некоторые из нас позволяли женам отпускать ехидные замечания. Мы потребовали предъявить его счета, что не могло его не задеть. В своем рвении только что лбы об пол не расшибли. Однако я не думал, что он затаил обиду. Какая опасная наивность. – Верньо развел руками. – Но ведь точно они с Робеспьером тайно питают друг к другу неприязнь? Важно ли это? О да, в конце концов это сыграет свою роль.

Что до Луве, то момент своего торжества он встретил потный от страха, провожаемый аплодисментами герцога, как дурной славой. Он был всего лишь романистом, мелким и ничтожным, приманкой для тигра. Теперь его друзья, ненавистники Робеспьера, будут гадать, зачем позволили ему это сделать. Болото видело только, как Робеспьер отступил в сторону, сел и подал сигнал к молчанию: какой из него тиран. И только я, думал Луве, понимаю, что закончил речь, не успев начать, завороженный убийственным взглядом над милой, ободряющей улыбкой Иуды.

– Для нас он все равно что родной сын, – сказала мадам Дюпле.

– Однако на самом деле он мой брат, – ответила Шарлотта Робеспьер. – Посему, боюсь, мои притязания на него имеют приоритет над тем, что вы с вашими дочерями себе вообразили.

Мадам Дюпле, многодетная мать, могла с полным правом утверждать, что разбирается в девицах. Она понимала до смерти застенчивую Виктуар, неуклюжую глубокомысленную Элеонору, хорошенькую ребячливую Бабетту. И даже Шарлотту Робеспьер она понимала, но ничего не могла с ней поделать.

Когда Максимилиан сказал, что его брат Огюстен переезжает в Париж, он спросил у нее совета относительно сестры. Во всяком случае так ей показалось. Было видно, что ему с трудом дается этот разговор.

– Какая она? – Мадам Дюпле сгорала от любопытства – обычно он не имел привычки рассказывать о своем семействе. – Такая же тихая, как вы? Чего мне ждать?

– Немного, – нервно ответил он.

Морис Дюпле настаивал, что места в его доме хватит всем. И у него действительно были две свободные комнаты без мебели.

– Можем ли мы позволить вашим брату и сестре жить у чужих? – сказал Морис. – Нет, мы должны держаться вместе, одной семьей.

И вот долгожданный день настал. Они вошли в ворота. Огюстен произвел хорошее впечатление – приятный, дельный юноша, подумала мадам, и ему явно не терпится повидаться с братом. Она раскинула руки, чтобы обнять гибкую миловидную особу, которая, очевидно, была сестрой Макса. В холодном взоре Шарлотты не было и следа уважения к старшим. Руки мадам упали.

– Наверное, мы сразу пройдем к себе, – сказала Шарлотта. – Мы устали.

Щеки пожилой женщины пылали, когда она провожала гостью в комнату. Мадам Дюпле не отличалась ни чрезмерной требовательностью, ни болезненной гордостью, но она привыкла к почтительному отношению дочерей и работников мужа. Шарлотта обошлась с ней как с младшей прислугой.

На пороге комнаты хозяйка дома обернулась:

– Здесь все очень просто. У нас простой дом.

– Вижу, – сказала Шарлотта.

Пол был натерт до блеска, на окнах висели новые занавески, малышка Бабетта поставила на стол вазу с цветами. Мадам Дюпле посторонилась, впуская Шарлотту.

– Если я чем-нибудь могу вам помочь, только скажите.

Вы можете мне помочь, если уберетесь отсюда подобру-поздорову, было написало на лице Шарлотты.

Морис Дюпле набил трубку и втянул аромат табака. Когда гражданин Робеспьер был дома или по дороге домой, Дюпле никогда не курил из уважения к его патриотическим легким. Огюстен, однако, против трубки не возражал.

– Конечно, – промолвил Дюпле после паузы, – она ваша сестра, и я не вправе ее критиковать.

– Критикуйте, если хотите, – сказал Огюстен. – Полагаю, мне следует объяснить вам, что она за человек. Макс не сможет. Он слишком правильный и старается ни о ком не думать дурно.

– Неужели? – Дюпле немного удивился, но приписал такое суждение братской слепоте. Гражданин Робеспьер был открыт, справедлив и беспристрастен, но что до милосердия… оно никогда не было его сильной стороной.

– Я не помню матери, – сказал Огюстен. – Макс помнит, но никогда о ней не говорит.

– Ваша мать умерла? Я понятия не имел.

Огюстен удивился:

– Разве он никогда вам не рассказывал? – (Дюпле покачал головой.) – Странно.

– Мы думали, они в ссоре. Не хотели совать нос в чужие дела.

– Она умерла, когда я был в колыбели. Наш отец ушел из дома. Мы не знаем, жив он или мертв. Иногда я спрашиваю себя: если жив, слышал ли он о Максе?

– Думаю, да, если живет в цивилизованном мире. И если умеет читать.

– Конечно умеет, – ответил Огюстен, поняв слова Дюпле буквально. – Меня интересует, что он об этом думает? Нас вырастил дед, девочек забрали тетушки. Потом мы с Максом уехали в Париж. Шарлотта, разумеется, осталась. Потом умерла Генриетта – у нас была еще одна сестра, они с Максом были очень близки, и, думаю, Шарлотта к ней ревновала. Она была ребенком, когда ей пришлось взять на себя заботу о доме. Полагаю, это прибавило ей годов. На самом деле Шарлотте нет тридцати. Она еще может выйти замуж.

Дюпле вынул трубку изо рта:

– А почему до сих пор не вышла?

– Был один человек, который не оправдал ее надежд. Вы его знаете, он живет неподалеку, депутат Фуше. Помните такого? У него нет ресниц и зеленоватое лицо.

– Она очень огорчилась?

– Не думаю, что она сильно его любила, но ей хотелось в это верить… Знаете, как бывает, люди с рождения мрачны и неуживчивы, а собственные неудачи служат им оправданием. Вот я, например, трижды был помолвлен. Ни одна из девушек не смогла смириться с мыслью, что им придется жить с такой золовкой. Мы для Шарлотты – вся ее жизнь. Она не потерпит рядом других женщин. Никто не смеет заботиться о нас, кроме нее.

– М-м-м, думаете, поэтому ваш брат до сих пор не женат?

– Не знаю. У него было столько возможностей. Он нравится женщинам. Но всякий раз… может быть, он не из тех, кто женится?

– Не скажите такого в городе, – предупредил Дюпле. – Что он не из тех, кто женится.

– Может быть, он боится, что в итоге большинство семей приходит к тому, к чему пришла наша. Не внешне, а в каком-то более глубоком смысле… Такие семьи, как наша, следует запретить по закону.

– Не стоит гадать, что он думает. Захочет, сам скажет. Многие дети теряют родителей. Надеюсь, мы станем вам семьей.

– Согласен, многие дети теряют родителей, но мы не знаем, потеряли отца или нет. Странно думать, что он живет где-то, возможно даже в Париже, и читает про Макса в газетах. Представьте, что однажды он объявится? А он вполне на такое способен. Придет в Конвент, сядет на галерее и будет глазеть на нас… Если я встречу его на улице, то не узнаю. Ребенком я надеялся, что он вернется… и в то же время боялся, как все пройдет. Дед часто его поминал, когда бывал не в духе: «Надеюсь, ваш отец сведет себя выпивкой в могилу». И люди все время всматривались в нас, искали признаки дурной наследственности. В Аррасе те, кому не по душе карьера Макса, говорят: «Отец был пьяницей и бабником, да и мать не отличалась добродетелью». Само собой, они выражаются грубее.

– Огюстен, вы должны оставить все это позади. Теперь вы в Париже, у вас есть возможность начать все сначала. Надеюсь, ваш брат женится на моей старшей дочери. Она родит ему детей.

Огюстен молчаливо возразил.

– У него есть друзья, – продолжал Дюпле.

– Вы думаете? Я здесь недавно, но я бы назвал их скорее сторонниками. Да, у него уйма почитателей, но нет круга друзей, как у Дантона.

– Разумеется, они с Дантоном очень разные. Зато у него есть Демулен. Макс – крестный его ребенка.

– Если это ребенок Камиля. Видите ли… мне жалко брата. Все, что у него есть, не то, чем кажется.

– Во мне говорит чувство долга, – заявила Шарлотта. – Видимо, здесь оно не в чести.

– Я понимаю тебя, Шарлотта. – Старший брат всегда старался быть с ней мягким. – Чего я не делаю из того, что, по-твоему, должен?

– Ты не должен здесь жить.

– Почему? – Он знал только одну причину, – вероятно, она тоже ее знала.

– Ты важная персона. Ты великий человек. И должен вести себя соответственно. Нельзя пренебрегать внешним. Вот Дантон это понимает. Он из всего устраивает представление. Люди это любят. Я здесь недолго, но я многое успела понять. Дантон…

– Шарлотта, Дантон тратит деньги без счета. И никто не знает, откуда они взялись. – Он явно давал ей понять, что неплохо бы сменить тему.

– Дантон знает, как себя подать, – гнула свое Шарлотта. – Говорят, он не стеснялся сидеть в королевском кресле во время заседаний министерства в Тюильри.

– И заполнял его до последнего дюйма, – сухо промолвил Робеспьер. – А если бы существовал королевский стол, Дантон поставил бы на него ноги. У некоторых людей такое в крови, Шарлотта. И это прекрасный способ нажить врагов.

– С каких это пор ты боишься нажить врагов? Раньше ты был другим. Думаешь, люди будут думать о тебе лучше, если ты поселишься на чердаке?

– Ты преувеличиваешь. Мне здесь очень удобно. Я ни в чем не нуждаюсь.

– Было бы лучше, если бы я сама о тебе заботилась.

– Шарлотта, дорогая, ты всегда о нас заботилась – не пора ли немного отдохнуть?

– В доме чужой женщины?

– Все дома кому-то принадлежат, и в большинстве из них живут женщины.

– Нам нужно уединение. Собственные уютные комнаты.

Это решит сразу несколько проблем, рассуждала Шарлотта. Ее лицо темнело, пока она смотрела на брата, ожидая возражений. Он открыл было рот.

– Есть и еще причина, – сказала она.

Он запнулся:

– Какая?

– Эти несносные девчонки. Максимилиан, я уже наблюдала, как Огюстен губил свою жизнь из-за женщин.

Итак, она знает. Или нет?

– И как он ее губил?

– Погубил бы, не будь рядом меня. А у этой мерзкой старухи нет иной цели в жизни, чем подложить тебе в постель одну из дочек. Преуспела ли она в этом? Оставляю ответ на твоей совести. Эта ужасная Элизабет смотрит на мужчин, как будто… у меня нет для этого слов. Если она угодит в переплет, я не стану осуждать виновника.

– Шарлотта, о чем ты? Бабетта – невинное дитя. Никто никогда не сказал о ней дурного слова.

– Я сказала. Так что? Я начну подыскивать нам квартиру?

– Нет. Мы останемся здесь. Я не смогу с тобой жить. Ты так же невыносима, как и прежде.

И такая же сумасшедшая, подумал он.

Пятое ноября. Люди стояли в очереди целую ночь, чтобы добыть места на галерее для публики. Если они ожидают увидеть на лице Робеспьера признаки внутреннего кризиса, то будут разочарованы. Он привык к этим улицам, привык к клевете. Кажется, что от Арраса его отделяют лет двадцать, и даже в Генеральных штатах он всегда был объектом злословия. Такой характер, думает Робеспьер.

Он отрицает, что виноват в сентябрьских событиях, но заметьте, не осуждает убийства. Он также воздерживается от убийственных речей, щадя Ролана и Бюзо, словно они недостойны его внимания. События десятого августа незаконны, утверждают они, но то же самое можно сказать о взятии Бастилии. Могли ли мы этого избежать? Нарушать закон – в природе любой революции. Мы не судии мирных времен, мы законодатели нового мира.

– М-м-м, – подает голос с Горы Камиль. – Это не этическая позиция, это оправдание.

Робеспьер говорит тихо, словно сам себе, удивленный тем, с каким жаром на него набросились коллеги.

– Он политик, он практик, – замечает Дантон. – Какое ему дело до этической позиции?

– Мне не по душе идея отделять политические преступления от обычных. Наши противники могут под этим предлогом убить нас, равно как и мы их. Мысль не сулит ничего хорошего. Мы должны признать, что все преступления одинаковы.

– Нет, – возразил Сен-Жюст.

– И это говорит Фонарный прокурор.

– Когда я был Фонарным прокурором, я говорил, ладно, немного насилия не повредит, сейчас наша очередь. Но я никогда не оправдывал себя тем, что я законодатель нового мира.

– Он не ищет оправданий, – сказал Сен-Жюст. – Необходимость не нуждается в извинениях и оправданиях.

Камиль обернулся к нему:

– Где вы это вычитали, болван? Вы, политики, словно басни с моралью, которые пересказывают для детей. Что это за мораль? Вы понятия не имеете. Почему вы это сказали? Нужно же было хоть что-то сказать!

Бледная кожа Сен-Жюста побагровела от гнева.

– На чьей вы стороне? – прошипел Фабр в ухо Камилю.

Остановись, подумал он. Иначе ты всех настроишь против себя.

– На чьей стороне? То же самое мы говорим о бриссотинцах – якобы интересы фракции не позволяют им выражать собственное мнение, разве нет?

– Господи, от вас одна морока, – резко бросил Сен-Жюст.

Камиль вскочил, испуганный больше собственными словами, чем словами оппонентов, желая поскорее оказаться среди черных ветвей и равнодушных лиц в саду Тюильри. Его задержал герцог Орлеанский.

– Вам обязательно уходить сейчас? – спросил он с легкой улыбкой, словно речь шла о светском рауте. – Останьтесь. Нехорошо вскакивать посреди речи Робеспьера.

Действия герцога не сочетались с его светскими манерами – он притянул Камиля к себе и усадил на скамью.

– Сидите тихо, – сказал герцог Орлеанский. – Если уйдете сейчас, решат, что вы сделали это намеренно.

– Сен-Жюст меня ненавидит, – промолвил Камиль.

– Сен-Жюст определенно не самый приятный молодой человек, но вы такой не один. Полагаю, я тоже есть в его списке.

– В каком списке?

– Он заведет список, помяните мое слово. Только посмотрите на него.

– У Лакло были списки, – сказал Камиль. – Господи, порой мне хочется, чтобы восемьдесят девятый вернулся. Мне не хватает Лакло.

– И мне. Мне тоже.

В кресле председателя сидел Эро де Сешель. Он обменялся взглядами с коллегами-монтаньярами и поднял бровь, прося объяснений. У них как будто происходила собственная парламентская сессия; Камиль о чем-то спорил с Эгалите. Робеспьер приступил к заключительной части речи – его противникам было нечего сказать и некуда бежать. Камиль намеревался пропустить финал, не дожидаясь аплодисментов. Когда герцог ослабил хватку, он встал и направился к двери. Эро вспомнил, как много лет назад – они еще не были знакомы – Камиль убегал из суда: подбородок вздернут, на лице смесь презрения и ликования. Зима тысяча семьсот девяносто второго года, он снова убегает, на лице смесь презрения и страха.

Аннетты дома не оказалось, и он хотел ретироваться, но Клод услышал его голос и вышел из кабинета.

– Камиль? У вас расстроенный вид. Не убегайте, я хочу с вами поговорить.

Он и сам выглядел расстроенным – осмотрительное, полуофициальное возбуждение. По комнате были разбросаны жирондистские газеты.

– Во что превратилась общественная жизнь! – воскликнул Клод. – Какое падение нравов! Дантону обязательно было такое говорить? Юный депутат Филиппо просит Конвент оставить Дантона в министерстве – логично. Дантон отказывается – тоже логично. После чего считает нужным добавить, что, если Конвент захочет оставить Ролана, лучше спросить его жену. Заявлять такое на публике! Натурально, тут же следует атака на его личную жизнь. И теперь они заняты обсуждением Дантона и Люсиль.

– Ничего нового.

– Почему вы позволяете им такое говорить? Это правда?

– Я думал, вы перестали верить газетам после той истории с Аннеттой и аббатом Терре.

– Это была нелепейшая выдумка – люди на такое падки. Однако неужели вам нравится, что болтают про вас?

– Что именно?

– Якобы Дантон творит что душе угодно и вы не в силах ему помешать.

– Я не в силах ему помешать, – пробормотал Камиль.

– Упоминают и других мужчин. Я не желаю, чтобы так говорили о Люсиль. Вы должны заставить ее…

– Люсиль по душе ее репутация, хотя она ее не вполне заслуживает.

– Но почему? Если это неправда, почему она дает повод к подобным слухам? Очевидно, вы ею пренебрегаете.

– Нет, это не так. Мы живем душа в душу. Но, Клод, не кричите на меня. У меня был ужасный день. Во время речи Робеспьера…

В дверь просунулась голова, в те дни слуги не особенно церемонились с хозяевами.

– Господа, пришел гражданин Робеспьер.

После несостоявшейся помолвки с Адель Робеспьер заглядывал редко. Но от дома его не отлучили – ему удалось сохранить репутацию. Клод поспешил приветствовать гостя. Слуга, запутавшись с обращениями, юркнул за дверь и захлопнул ее за собой.

– Робеспьер, – сказал Клод, – рад вас видеть. Вы не поможете нам разобраться?

– Мой тесть одержим страхом скандала.

– А вы, – просто сказал Клод, – одержимы дьяволом.

– Позвольте мне посмотреть, – сказал Робеспьер. Он пребывал в приподнятом состоянии духа, чего с ним не случалось уже давно, и еле удерживался от смеха. – Асмодей?

– Асмодей начинал серафимом, – сказал Камиль.

– Как и вы. Итак, что заставило вас сбежать во время моей речи?

– Ничего. То есть я кое-чего не понял, позволил себе высказать сомнения, и на меня набросились.

– Да, я знаю. Они об этом сожалеют.

– Только не Сен-Жюст.

– Нет, Сен-Жюст весьма решителен в своих суждениях и не позволяет колебаний.

– Не позволяет? Бога ради, я не нуждаюсь в его позволении. Он сказал, что от меня одна морока. Имеет ли право тот, кто вступил в наши ряды, когда революция уже совершилась, на такие слова?

– Не кричите на меня, Камиль. У него есть право высказывать собственное мнение.

– А у меня, значит, нет?

– Никто вас не обвиняет – они всего лишь возмутились, когда вы его высказали. Камиль болезненно чувствителен, – добавил Робеспьер добродушно, обращаясь к Дюплесси.

– Хотел бы я, чтобы он был более чувствителен в других вопросах. – Клод кивнул в сторону газет.

Робеспьер вроде бы смутился, снял очки, глаза под ними были красными. Клод гадал, откуда у него столько терпения, сколько самообладания, как его хватает на все.

– Разумеется, подобные слухи следует пресекать, – заявил Робеспьер. – Нет, не пресекать, иначе может показаться, что за ними что-то есть. Следует вести себя крайне осмотрительно.

– Чтобы не привлекать внимания к нашим грехам, – сказал Камиль.

– Я должен забрать Камиля с собой, – обратился Робеспьер к Клоду. – Не позволяйте газетам нарушать ваше душевное спокойствие.

– Думаете, у меня его много осталось? – Клод встал их проводить. – Вы будете в Бур-ла-Рен в выходные?

– Бур-ла-Републик, – поправил Камиль. – У хороших патриотов не бывает выходных.

– Вы можете позволить себе выходной, если хотите, – заметил Робеспьер.

– Я был бы рад, если бы вы к нам присоединились, – сказал Клод. – Впрочем, едва ли.

– Сейчас я очень занят. Спор с Луве отнял у меня много времени.

Да вас и не отпустят, подумал Камиль, если только с Элеонорой и мамашей в качестве дуэньи для Элеоноры, Шарлоттой в качестве компаньонки для мамаши, а еще Бабеттой, которая закатит скандал, если не дать ей сладкого, и Виктуар, потому что нечестно оставлять ее дома одну.

– Можно я приеду? – спросил он тестя.

– Да, Люсиль нуждается в свежем воздухе, а вам, я полагаю, не помешает отвлечься от дрязг.

– Вы правы, будем ссориться в семейном кругу.

На лице Клода проступила слабая улыбка.

– Чем мы намерены заняться? – спросил Камиль.

– Мы намерены прогуляться и посмотреть, узнают ли нас на улицах. А знаете, мне показалось, ваш тесть вас почти любит.

– Неужели?

– Кажется, он начинает к вам привыкать. В его возрасте любимое занятие жаловаться и перемывать другим кости. И тем не менее…

– К чему вам это? Какая разница, узнают ли нас на улицах?

– У меня есть одна идея. Я слышал, люди говорили, что я пустышка. Вы с этим согласны?

– Нет, это определение вам совершенно не подходит.

– Сам я называю себя темной лошадкой.

– Темной лошадкой? – Это прелюдия, подумал Камиль, к чудовищному взрыву робости. Робеспьер не выносил свою славу, и его скромность, если ее не унять, принимала самые чудовищные формы. – Простите, если помешал вам сосредоточиться во время вашей речи.

– Ничего страшного, зато Луве окончательно раздавлен. Теперь они дважды подумают, прежде чем снова на меня напасть. Конвент теперь у меня вот здесь. – Робеспьер сложил ладони чашечкой.

– Вы выглядите очень усталым Макс.

– Я устаю, стоит мне об этом подумать. Не важно. Кое-чего я добился. А вот вы выглядите отлично. Так, словно еще не насытились революцией.

– По мнению бриссотинцев, это все распутная жизнь, которую я веду. Пусть думают, меня это устраивает.

Прохожий замедлил шаг, заглянул им в лица и нахмурился.

– Не знаю, – заметил Камиль. – Вы правда хотите, чтобы люди вас узнавали?

– Нет. Я хочу покоя. Никуда нельзя пойти, чтобы тебя не подслушивали.

Радостное возбуждение ушло; теперь у Робеспьера часто бывал затравленный взгляд, а губы растягивались в тонкую тревожную линию.

– Вы действительно так думаете? Что люди прислушиваются к вашим разговорам?

– Я это знаю. – (Пожил бы ты с моей сестрой Шарлоттой, подумал он, ты бы в этом не сомневался.) – Камиль, мне кажется, вам следует серьезнее отнестись к тому, что пишут газеты бриссотинцев. Понятно, что ими движет злоба, но им не приходится ничего придумывать. Это выглядит очень дурно, особенно сейчас, когда гражданка Дантон нездорова, ее мужа не застать дома, зато вас двоих часто видят в городе с женщинами.

– Макс, я провожу почти все вечера в якобинском комитете по переписке. А Габриэль вовсе не больна, она ждет ребенка.

– Да, но, когда я разговаривал с ней в начале недели, мне показалось, что она нездорова. Они с Жоржем почти не выходят и нигде не бывают вместе.

– Они в ссоре.

– И какова причина?

– Политика.

– Выходит, я ошибался насчет Габриэль.

– Это не абстрактный спор. Это то, как мы проживаем нашу жизнь.

– Я не хочу читать вам нотаций, Камиль.

– Нет, хотите.

– Что ж, тогда послушайте. Прекратите играть и отговаривайте Дантона. Чаще бывайте дома. Заставьте вашу жену вспомнить о приличиях. Если хотите завести любовницу, делайте все скрытно, не выставляйте ее напоказ.

– Но я не хочу заводить любовницу.

– Нет – и не надо. Ваш образ жизни в некоторой степени бесчестит наши идеалы.

– Прекратите. Я никогда не ратовал за эти идеалы.

– Послушайте…

– Нет, Макс, это вы послушайте. С тех пор как мы знаем друг друга, вы всегда пытались оградить меня от неприятностей. Но я думаю, вам следует оставить этот напыщенный тон. Еще несколько месяцев назад вы даже не заикались о том, что я «бесчещу идеалы». Вы были заняты другим. Вы преспокойно закрывали глаза на то, что вам не по нраву. А теперь вы раздуваете из этого целую историю. И даже не вы, а Сен-Жюст.

– Дался вам этот Сен-Жюст.

– Я должен сразиться с ним сейчас, пока это мне на пользу. Он сказал, от меня одна морока. Из этого я делаю вывод, что он хочет от меня избавиться.

– Избавиться?

– Вот именно, избавиться, принизить, вышвырнуть обратно в Гиз. Туда, где мое яростное возмущение не будет разрывать ему сердце звуками моего дурацкого заикания.

На какое-то мгновение они замедлили шаг и взглянули друг другу в лицо.

– Я мало чем могу помочь в ваших личных разногласиях.

– По крайней мере, не занимайте его сторону.

– Я не хочу занимать ничьих сторон. Мне это ни к чему. Я высоко ценю вас обоих как людей, как политиков… вам не кажется, что мы далеко забрались?

– Да. Куда мы идем?

– Не хотите проведать мою сестру?

– А Элеонора дома?

– Она берет уроки рисования. Я знаю, она вас не жалует.

– Вы собираетесь на ней жениться?

– Не знаю. Могу ли я? Она ревнует меня к моим друзьям, к моей работе.

– Вы женитесь на ней?

– Когда-нибудь, возможно.

– А еще… нет, ничего.

Камиль часто бывал близок к тому, чтобы рассказать ему, что случилось между ним и Бабеттой в то утро, когда родился его сын. Но Макс так трепетно относился к Бабетте, общался с ней с такой непринужденностью (не то что с прочими людьми), что казалось жестокостью разрушать доверие, которое он к ней питал. И потом, Камиль опасался, что ему не поверят. Он бы этому не удивился. Да и как рассказать, не привнося собственных толкований, не представляя случившееся на чужой суд? Невозможно. Поэтому в доме Дюпле он вел себя очень осторожно и предельно вежливо – со всеми, за исключением Элеоноры. Однако забыть о том, что случилось, не мог. Однажды он попытался рассказать Дантону, но передумал – тот наверняка скажет, что это очередная его выдумка, что он живет в мире фантазий.

Рядом с ним раздавался голос Робеспьера:

– …порой я думаю, что надо желать именно постепенного стирания индивидуальности, а вовсе не статуса героя, – другими словами, куда лучше вычеркнуть себя из истории. История человеческой расы насквозь фальшива – она писалась дурными правителями, чтобы оправдать свое правление, королями и тиранами в стремлении себя обелить. Мысль, что историю создают великие люди, довольно абсурдна, если посмотреть на нее с точки зрения народа. Настоящие герои – те, кто противостоит тиранам, а в природе тирании не только уничтожить тех, кто ей сопротивляется, но и стереть их имена, предать их забвению, чтобы любое сопротивление выглядело бесполезным.

Прохожий замедлил шаг, всматриваясь в их лица.

– Простите, – сказал он. – Добрый гражданин, вы, случаем, не Робеспьер?

Робеспьер даже на него не взглянул.

– Вы поняли, что я сказал о героях? Для героев нет места. Сопротивление тирании означает забвение. Я упаду в объятия забвения. Мое имя будет стерто со страниц истории.

– Добрый гражданин, простите, – не отставал прохожий патриот.

На миг Робеспьер перевел на него глаза.

– Да, я Робеспьер, – сказал он и положил руку на плечо Демулена. – Камиль, история – это выдумка.

Робеспьер…Поймите, вы не в состоянии представить, что это для меня значило. Первые два года в школе я не то чтобы страдал, я даже был по-своему доволен, но я был отрезан от людей, замкнулся в своей келье – и тогда появился Камиль… думаете, во мне говорит сентиментальность?

Сен-Жюст. Думаю, так.

Робеспьер. Вам не понять.

Сен-Жюст. К чему эта одержимость прошлым? Почему бы не взглянуть в будущее?

Робеспьер. Многие из нас хотели бы забыть прошлое, но это невозможно, вы не в силах полностью выбросить прошлое из головы. Вы моложе меня – естественно, все ваши думы о будущем. У вас нет прошлого.

Сен-Жюст. Сколько-то есть.

Робеспьер. До революции вы были студентом, вы только готовились жить. У вас никогда не было иной профессии. Вы профессиональный революционер. Вы человек другой породы.

Сен-Жюст. Я думал об этом.

Робеспьер. Если бы я мог объяснить… когда появился Камиль… я… порой мне было непросто сходиться с людьми, а им было трудно со мной. Я не понимал, что он во мне нашел, но я обрадовался. Он притягивал людей, словно магнит. С тех пор все осталось по-прежнему. В десять лет он уже излучал это сумрачное сияние.

Сен-Жюст. У вас разыгралось воображение.

Робеспьер. Для меня все стало проще. Камиль вечно жаловался, что семье нет до него дела. Признаться, я этого не замечал. Да и какое это имело значение, если все вокруг были от него без ума?

Сен-Жюст. Вы хотите сказать, что в силу некоторых ассоциаций, связанных с вашим прошлым, все, что он делает, заслуживает одобрения?

Робеспьер. Нет, я просто пытаюсь объяснить вам, что он совсем не прост, и, что бы он ни сделал, мы всегда останемся близкими друзьями. Камиль очень умен, вы знаете. И он очень хороший журналист.

Сен-Жюст. Я сомневаюсь в ценности журналистов.

Робеспьер. Вы просто его не любите, не правда ли?

Глава 3

Осязаемое воплощение власти

(1792–1793)

Дантон думал: от послов у меня головная боль. Какую-то часть дня, каждого дня, он молча сидел над картами, перекраивая континент, Турция, Швеция, Англия, Венеция… Нельзя допустить, чтобы Англия вступила в войну. Умолять о нейтралитете… Держать английский флот подальше от… а между тем английские шпионы везде, ходят слухи о диверсиях и фальшивомонетчиках… Да, прав Робеспьер: Англия – наш извечный враг. Но если мы ввяжемся в такую войну, хватит ли нам жизни, чтобы ее закончить? Не то чтобы мы надеялись прожить долго.

С тех пор как Дантон оставил пост, это уже не его забота. Но остаются дела, которые не дают спокойно спать: требование суда над королем, глупость и неуживчивость бриссотинцев. Даже после «Робеспьерицида» он убеждает себя, что их намерения честны. Он не хотел ввязываться в эту борьбу, но его втянули.

Вскоре, возможно на следующий год, Дантон намерен покинуть Париж. Возможно, он себя обманывает, но его не оставляет надежда передать дела в руки других. Теперь, когда пруссаков выдворили, его сельским имениям ничто не угрожает. И у него дети: Антуан уверенно подрастает, Франсуа-Жорж – крепенький довольный малыш, не умрет. А будет еще один. В Арси Габриэль научится его понимать. Что бы он ни сделал, как бы ни различались их суждения, он ей предан. В деревне они снова заживут как обычные люди.

Это простое будущее он воображает, лишь когда чересчур много выпьет. Жаль, обычно рядом бывает Камиль, который развеивает его иллюзии, оставляя Дантона в слезах или в гневе на то, что ему не выпутаться из силков власти. Верит ли он в это будущее, когда трезв… Он едва ли понимает, зачем добивается Люсиль, учитывая, сколько от этого хлопот. Однако останавливаться не намерен…

– Я не люблю дворцы. Мне и дома хорошо.

Так говорит Габриэль. Кажется, это настроение овладевает всеми. Камиль старается держаться подальше от своих подчиненных – подчиненные отвечают ему тем же. Как говорит Дантон, у нас теперь хватает иных забот. И только Люсиль не до конца разделяет всеобщий настрой. Ей нравится спускаться по громадным дворцовым лестницам, осязаемому воплощению власти.

Впрочем, дома она хотя бы избавлена от общества Габриэль и Луизы Робер. В последние недели Луиза обратила свое неуемное воображение на их домашний уклад – и подумать только, что творится в голове у литераторов!

– Смотрите, – говорит Луиза, – какое заинтересованное и довольное выражение на лице у Камиля, когда Дантон лапает Люсиль в его присутствии! Почему бы вам троим не поселиться вместе, когда вы съедете из дворца? Разве не к этому все идет?

– А я, – сказал Фабр, – буду приходить к вам на завтрак.

– Меня тошнит, – сказала Люсиль, – от драмы, которую вы тут разыгрываете, герой влюблен в жену лучшего друга, какая трагедия, как страшно быть человеком. Трагедия, говорите? Лучше бы стерли с лица эти гнусные ухмылки.

Да-да, все до единого, не исключая Дантона. К счастью, при этих излияниях одаренной романистки не присутствовала Габриэль. В прошлом Габриэль была добра к Люсиль, сейчас с ее лица не сходит угрюмая гримаса. С последней беременностью она сильно раздалась, двигается медленно, говорит, что ей трудно дышать, что город ее душит. К счастью, родители Габриэль продали дом в Фонтене и переехали в Севр, прикупив два участка в лесистой местности. Они поселились в одном доме, другой предназначен для дочери и зятя. Шарпантье никогда не нуждались в деньгах, но, возможно, участки куплены на средства Жорж-Жака, который не хотел афишировать свои вложения.

Теперь, думает Люсиль, у Габриэль есть куда сбежать, но она продолжает сидеть в квартире на улице Кордельеров, спокойно и молчаливо, в сосредоточенной позе женщины на сносях. Иногда плачет, и тогда девчонка Луиза Жели прибегает похлюпать носом вместе с ней. Габриэль оплакивает свой брак, свою душу и своего короля. Луиза, очевидно, оплакивает сломанную куклу или сбежавшего котенка. Я этого не вынесу, думает Люсиль, уж лучше водиться с мужчинами.

Фрерон вернулся из Меца. По его нынешним статьям никто не заподозрит, что когда-то Кролик был приличным человеком. Писал он всегда неплохо – это у него в крови, но со временем его суждения стали жестче, словно журналистика – своего рода состязание и ему непременно нужно стать первым. Порой его статьи было трудно отличить от статей Марата. Несмотря на эту новую свирепость, прочие обожатели Люсиль ничуть Фрерона не опасались. Хотя однажды Люсиль совершенно серьезно спросила его: «Вы останетесь? На случай, если когда-нибудь мне понадобитесь?» Фрерон ответил, что готов ждать вечно, что-то в таком духе. Увы, с каждой неделей он все увереннее приобретал статус старого друга семьи. В выходные гостил в Бур-ла-Републик, ходил за Люсиль по пятам, пытался застать ее в одиночестве. Бедный Кролик. Шансов у него не было.

Иногда было трудно поверить, что где-то на свете живут мадам Фрерон и мадам Эро де Сешель.

Эро заходил по вечерам, когда заседали якобинцы. Он называл их занудами. На самом деле Эро обожал политику, но сомневался, что политика по душе Люсиль, и хотел к ней подольститься.

– Они обсуждают экономический контроль и как утихомирить этих нелепых агитаторов-санкюлотов с их бесконечным нытьем про подорожание хлеба и свечей. Эбер не знает, высмеивать их или сажать в тюрьму.

– Эбер стал заметной фигурой, – любезно замечала Люсиль, и он говорил:

– Да, в Коммуне Эбер и Шометт сила, – и осекался, чувствуя, что его снова занесло не туда.

Эро был другом Дантона, сидел вместе с Горой, при этом оставаясь аристократом до мозга костей.

– Дело не в речи, не в манере, вы мыслите, как законченный аристократ, – говорила ему Люсиль.

– Нет, нет и еще раз нет. Ничего подобного. Я мыслю современно и в истинно республиканском духе.

– Возьмем ваши чувства ко мне. Вы никак не выбросите из головы, что до революции, стоило бы вам только глянуть в мою сторону, я бы тут же с притворным обожанием упала на спину? А если нет, то моя семья живо сбила бы меня с ног самым что ни на есть непритворным пинком. И так тогда рассуждали все женщины.

– Если это правда, а это несомненно правда, то как это влияет на нашу нынешнюю ситуацию? – (Он думает, женщины не меняются.) – Я не утверждаю, что имею на вас исключительные права, я просто хочу привнести в вашу жизнь немного удовольствий.

Она приложила руки к груди:

– Какой альтруизм!

– Дорогая Люсиль, худшее, что сотворил с вами ваш муж, это научил вас сарказму.

– Я всегда была склонна к сарказму.

– Верится с трудом. Камиль манипулирует людьми.

– Я тоже.

– Он делает вид, что безвреден, что его можно сбить с ног легким тычком. Сен-Жюст, которого я, по правде сказать, недолюбливаю…

– О, смените тему. Я не люблю Сен-Жюста.

– Интересно, почему?

– Мне не нравится его политика. И он меня пугает.

– Но он проводит политику Робеспьера, а значит, и вашего мужа, и Дантона.

– Давайте рассуждать. Главная цель Сен-Жюста – улучшить человеческий род в соответствии с планом, который есть у него в голове и который, позвольте заметить, он едва ли способен выразить словами. Вы не можете обвинить Камиля и Жорж-Жака в том, что они пытаются улучшить людей. На деле они действуют в противоположном направлении.

Эро задумался:

– А ведь вы не глупы, не правда ли, Люсиль?

– Была когда-то. Но видите ли, с годами ум стирается.

– Проблема в том, что Камиль решил бросить Сен-Жюсту вызов.

– Разумеется, вызов по всем фронтам. Возможно, мы испорчены прагматизмом, но стоит нам с кем-то схлестнуться – и мы вспоминаем о наших принципах.

– Господи, – сказал Эро, – а ведь сегодня вечером я собирался вас соблазнить. Кажется, нас занесло не туда.

– Могли бы с тем же успехом пойти на собрание якобинцев.

Она одарила его милой улыбкой. Вид у Эро был огорченным.

Генерал Дийон заглядывал к ней всякий раз, как оказывался в Париже. Нельзя было не восхищаться его ростом, каштановой шевелюрой и умением с каждым годом выглядеть все моложе. Успех при Вальми, без сомнения, пошел ему на пользу – ничего так не бодрит мужчину, как победа. Дийон никогда не заговаривал о войне. Появлялся он после обеда, когда заседал Конвент. Его подход был так своеобразен, что вполне заслуживал именоваться стратегией. Люсиль не удержалась и рассказала о нем Камилю, и тот согласился, что выбранный генералом окольный путь весьма необычен. Пока Кролик угрюмо намекал на неверность Камиля, а Эро негодовал, что она несчастна, и рвался это исправить, генерал рассказывал ей истории о жизни на Мартинике или великолепной глупости дореволюционного двора, о том, как его дочери, ровеснице Люсиль, посоветовали не стоять на свету, чтобы сияние ее юной кожи не злило увядающую королеву. Он вспоминал историю своей безумной и прославленной франко-итальянской семьи, причуды своей второй жены Лауры, своих многочисленных пустеньких любовниц. Описывал фауну Вест-Индии, жару, морскую голубизну, густую зелень сбегающих к морю холмов, гнилостное благоухание цветов. Идиотские церемонии, которые посещал губернатор Тобаго, то есть он сам. В целом генерал повествовал о том, как сладка была жизнь отпрыска старой благородной фамилии, который никогда не нуждался в деньгах, обладая при этом редкой внешней привлекательностью и утонченностью, а еще умением приспосабливаться.

Затем генерал переходил к достоинствам молодого человека, за которого ей посчастливилось выйти замуж. Он мог цитировать огромные куски из статей Камиля, и цитировать точно. Дийон объяснял ей – да, именно ей, – что чувствительным людям вроде Камиля нельзя ничего запрещать, пусть делают что хотят, если это не выходит за рамки закона или выходит, но не слишком сильно.

Затем, не теряя времени, он клал руку ей на талию и попытался поцеловать, приговаривая: малышка Люсиль, давайте уже займемся любовью как положено. И когда она говорила «нет», глядел скептически и спрашивал: почему она отказывается от радостей жизни? Она же не думает, что Камиль будет против?

О чем совершенно не догадывались эти господа, чего решительно не понимали, так это ее чувств. Они понятия не имели об изысканной пытке, которую она изобрела для себя, о дыбе, на которой были растянуты ее дни и недели. Люсиль холодно спрашивает себя: что будет, если с Камилем что-нибудь случится? Если – назовем вещи своими именами – его убьют? (Бог свидетель, будь она убийцей, она бы не устояла.) Разумеется, Люсиль изводила себя этим вопросом с восемьдесят девятого года, но сейчас она одержима Камилем еще сильнее, чем раньше. Ничто не готовило ее к такому повороту; ей говорили, что после исступления первого года чувства супругов остывают. Никто даже не намекнул ей, что можно влюбляться все сильнее и сильнее, пока не почувствуешь, что сыта этим по горло, пока не истощишь свою душу, день за днем растворяя в любви свою суть. Если бы Камиля не было – если бы его не стало, – ей осталось бы из чувства долга влачить полужизнь, тащиться в тоске и холоде навстречу смерти, в то время как важнейшая часть ее души попросту отмерла бы. Если с ним что-нибудь случится, думала Люсиль, я покончу с собой. Заявлю об этом официально – по крайней мере, меня смогут похоронить. О моем малютке позаботится моя мать.

Разумеется, она никогда не заикалась об этой пытке, иначе ее сочли бы безумицей. Ныне Камиль почти сумел обратить свои слабости в силу. Лежандр журил его за то, что он больше не выступает в Конвенте.

– Мой дорогой Лежандр, – ответил ему Камиль, – не у всех же луженая глотка, как у вас.

Ты неуклюж, туп и скоро лопнешь от собственной значимости, говорила его улыбка. Его коллеги по Горе надеялись, что Камиль объяснит им, чем вызвано неистовство Марата, отношения с которым поддерживали только он и Фрерон. (У Марата появился новый оппонент, бывший священник и громогласный санкюлот, Жак Ру.)

– Вы опередили свое время на два века, – говорил Марату Камиль.

Марат, смертельно бледный, с каждым днем все больше походивший на рептилию, только моргал. Вероятно, это могло сойти за согласие.

Камиль хотел Конвента без бриссотинцев, а еще суда над королем и королевой. Он вступил в зиму девяносто второго года с горящими глазами. Когда он бывал дома, Люсиль была счастлива и могла развлекаться, примеряя чужие роли, в чем (и это признавали ее мать и сестра) достигла совершенства. Когда его не было, она ждала у окна, скучающим тоном заговаривая о Камиле со всеми подряд.

Уже год, как иностранное вторжение никого не страшит, кроме разве что интендантов, ведающих запасами плесневелого хлеба и сапогами с картонными подметками. Интендантов, видевших, как крестьяне плюют на правительственные банкноты и тянут лапы к золоту. Республика была младше ее сына. Ребенок, изучавший этот мир по большей части лежа на спине, смотрел круглыми обсидиановыми глазами и улыбался всем без разбору. Робеспьер заходил проведать крестника, старые приятельницы ее матери давали малышу подержаться за свой пальчик и бесконечно рассказывали о собственных детях, когда те были в колыбели. Камиль носил его по комнате и шептал, что его путь в жизни будет прямым, что любой его каприз будет исполнен и что, учитывая отцовский опыт, его никогда не отдадут ни в какую ужасную школу. Ее мать суетилась над малышом, показывала ему кошку, небо, деревья. Однако сама Люсиль со стыдом сознавала, что ее не тянет развивать его ум; она была постоялицей, снявшей жилье ненадолго.

Чтобы добраться до дома, где живет Марат, нужно пройти по узкому переулку между двумя лавками и пересечь внутренний дворик с колодцем в углу. Справа каменная лестница с железными перилами. По ней на второй этаж.

После того как вы постучались, вас подвергнет инспекции какая-нибудь из женщин Марата – возможно, обе. Это займет время. Альбертина, сестра из его невообразимого детства, являет собой свирепый и иссохший женский остов. У Симоны Эврар спокойное овальное лицо, каштановые волосы, крупный рот. Этот гость не вызвал у них подозрений. Путь свободен. Друг народа сидит у себя в кабинете.

– Мне нравится, как вы бежите ко мне вприпрыжку, – говорит он, имея в виду, что ему это, напротив, сильно не по душе.

– Я не бегу, – возразил Камиль, – а крадусь, вжав голову в плечи.

Марат дома. Симона, его гражданская жена, поставила перед ним кофейник с черным горьким кофе.

– Если вы намерены обсуждать преступления бриссотинцев, – сказала она, – это займет некоторое время. Дайте мне знать, когда вам понадобится свеча.

– Вы пришли сами, – спросил Марат, – или вас прислали?

– Можно подумать, у вас никогда не бывает посетителей.

– Я хочу знать, прислал ли вас Дантон, Робеспьер или кто-то еще.

– Думаю, они оба не станут возражать, если вы поможете им расквитаться с Бриссо.

– Меня тошнит от Бриссо. – Его любимая фразочка, Марата всегда от кого-нибудь тошнит. И это действительно так. – Делает вид, будто старается ради революции, будто от его действий что-то зависит, – возомнил себя экспертом в иностранных делах только потому, что много раз сбегал из страны, спасаясь от полиции. Если дело в этом, чем я не эксперт?

– Мы должны атаковать Бриссо со всех сторон, – сказал Камиль. – Его жизнь до революции, его философия, его сторонники, его поведение во время революционных кризисов, начиная с мая восемьдесят девятого года до событий прошлого сентября…

– Он обманул меня с английским изданием моих «Цепей рабства». Сговорился с издателем украсть мою книгу, и я не получил за нее ни пенни.

Камиль поднял глаза:

– Боже мой, вы же не хотите, чтобы мы выдвинули против него это обвинение?

– С самой поездки в Соединенные Штаты…

– Я понимаю, как человек Бриссо невыносим, но разве дело в этом?

– Для меня в этом. Я и так довольно страдаю.

– До революции он был полицейским осведомителем.

– Знаю, – сказал Марат.

– Давайте напишем совместный памфлет.

– Нет.

– Объединимся хотя бы раз в жизни.

– Это гусям свойственно сбиваться в стаи, – жестко заметил Марат.

– Хорошо, тогда я сам. Я просто хотел узнать, есть ли у него что-нибудь на вас, что-нибудь компрометирующее.

– Я веду высокоморальный образ жизни.

– Хотите сказать, никому про вас ничего не известно.

– Не пытайтесь меня оскорблять, – сказал Марат. Это был совет, простой и полезный.

– Так давайте начнем, – предложил Камиль. – Вытащим на свет Божий его поведение до революции, которое можно считать прямым предательством будущих товарищей, его монархические заявления в газетах, которые я сохранил, его колебания в июле восемьдесят девятого…

– А конкретнее?

– Он нервничал, кто-нибудь непременно вспомнит, что он колебался. Затем его дела с Лафайетом, участие в побеге семейства Капетов, а после тайные переговоры с женой Капета и императором.

– Так, так, – сказал Марат. – Пока все правильно.

– Его попытки саботировать революцию десятого августа и фальшивые обвинения патриотов, которые якобы участвовали в убийствах заключенных. Его защита деструктивной федералистской позиции. Все помнят, что давным-давно он был тесно связан с некоторыми аристократами – Мирабо, к примеру, или герцогом Орлеанским.

– Ваша вера в то, что людская память коротка, умиляет. Должен признать, она вполне оправданна. Впрочем, хотя Мирабо умер, герцог Орлеанский заседает с нами в Конвенте.

– Я думаю наперед, о следующей весне. Робеспьер чувствует, что позиция у Филиппа шаткая. Он признает, что тот был полезен народу, но Бурбонам не место во Франции. Филиппу следует вместе с семьей перебраться в Англию. Робеспьер говорит, мы будем выплачивать ему пенсион.

– Мы будем платить Филиппу? Оригинально. Впрочем, насчет весны вы правы. Позволим бриссотинцам следующие полгода растягивать трос, а потом хрясь! – Марат выглядел довольным.

– Надеюсь, мы сумеем обвинить всех сразу – Бриссо, Ролана, Верньо – в создании препятствий и затягивании процесса над королем. Даже в голосовании против смертной казни. Я снова рассуждаю на будущее.

– Найдутся и другие, кто начнет чинить препоны в деле Луи Капета.

– Думаю, мы преодолеем ужас Робеспьера перед смертной казнью.

– Да, но я говорил не о нем. Думаю, в этом деле вы едва ли можете рассчитывать на Дантона. Весьма вероятно, он займется подвигами генерала Дюмурье в Бельгии.

– Какими именно?

– В Бельгии грядет кризис. Освободили ее наши войска или захватили? Или и то и другое? Во имя чего старается генерал Дюмурье? Ради республики? Почившей монархии? Или ради себя самого? Кому-то придется решать вопрос на месте, и это должен быть человек с непререкаемым авторитетом. Не думаю, что Робеспьер оторвется от бумажек, чтобы барахтаться в грязи вместе с армией. Это работенка для Дантона: мошенничество высшего уровня, грабеж, вооруженные банды и все женщины на оккупированной территории.

Сиплая протяжная речь Марата пугала сама по себе.

– Я передам ему, – сказал Камиль.

– Передайте. А что касается Бриссо, то в некотором смысле он всегда злоумышлял против революции. Он и его подпевалы неплохо окопались, и потребуется немалое мужество, чтобы отстранить их от общественной жизни.

Только теперь Камиль, привыкнув к манере Марата, осмелился поднять глаза.

– Вы говорите только об отстранении? Вы же не имеете в виду чего похуже?

– А мне-то показалось, что вы начинаете избавляться от иллюзий! – сказал Марат. – Или вы сейчас высказываете надежды этих двух белоручек, ваших хозяев? В сентябре Робеспьер знал, как поступать в момент кризиса, но с тех пор подобрел.

Камиль сидел, подперев рукой голову и накручивая на палец прядь волос.

– Я знаю Бриссо много лет.

– Мы знакомы со злом с момента появления на свет, – сказал Марат, – но это не делает нас терпимее.

– Это всего лишь слова.

– Да. Дешевое глубокомыслие.

– Это печально. Испокон веку короли убивали своих врагов, но мы-то всегда пытались действовать убеждением.

– На фронте солдаты гибнут, расплачиваясь за свои ошибки. Почему политики должны рассчитывать на снисхождение? Они развязали войну. Они заслужили по десять смертей, каждый из них. За что их судить, если не за измену, и какое наказание они должны понести, если не смерть?

– Да, понимаю. – Камиль принялся рисовать узоры на пыльном столе, но, опомнившись, перестал.

Марат улыбнулся:

– Были времена, Камиль, когда аристократы стекались ко мне толпами, желая излечиться от чахотки. Порой кареты перегораживали улицу. У меня тоже был прелестный экипаж. Я был опрятен и славился спокойным изяществом манер.

– Не сомневаюсь, – сказал Камиль.

– Что вы можете знать, вы тогда были школьником.

– Вы излечивали от чахотки?

– Случалось. Когда хватало веры. Скажите, вы, первые кордельеры, бываете в клубе?

– Редко. Там теперь верховодят другие.

– Власть перешла к санкюлотам.

– Реальная власть, да.

– А вы теперь вращаетесь в высших сферах.

– Я понимаю, о чем вы. Но мы еще способны вывести людей на улицы. Мы не диванные революционеры. Необязательно жить в трущобах…

– Довольно, – сказал Марат, – просто меня беспокоят санкюлоты.

– Некто Жак Ру, священник, это ведь не настоящее имя?

– Нет. А вас не интересует, настоящее ли имя Марат?

– Какая разница, не правда ли?

– Никакой. Но идиоты вроде Ру сбивают народ с толку. Вместо того чтобы думать об очищении революции, он подстрекает их грабить бакалейные лавки.

– Всегда находятся люди, которые строят из себя защитников угнетенных, – сказал Камиль. – Не понимаю, какой в этом смысл. Бедняки остаются бедняками. Однако тех, кто думает, будто в силах это изменить, почитают потомки.

– Вы правы. Чего они не понимают, чего не хотят принять, так это что и в нынешнюю революцию, и во все последующие бедняков будут гнать перед собой, словно стадо. Где бы мы оказались в восемьдесят девятом, если бы ждали санкюлотов? Мы сделали революцию в кафе и вывели ее на улицы. А теперь Ру хочет столкнуть ее в канаву. И все они – Ру и ему подобные – агенты врага.

– Хотите сказать, они действуют умышленно?

– Какая разница, служат ли они интересам врага из злого умысла или потому что глупы? Но это так. Они разрушают революцию изнутри.

– Даже Эбер выступает против них. Люди называют их «бешеными». Ультрареволюционерами.

Марат сплюнул на пол. Камиль подпрыгнул.

– Они не ультрареволюционеры, они вообще не революционеры. Они атавизм. Их идеал улучшения общества – божество с небес, которое каждый день сбрасывает оттуда хлеб. Однако дураки вроде Эбера этого не понимают. Я не больше вашего расположен к Папаше Дюшену.

– Возможно, Эбер – тайный бриссотинец?

Марат кисло рассмеялся:

– Вы делаете успехи, Камиль. Полагаю, Эбер задел вашу честь – придет время, и вы получите его голову. Но пока до него дойдет очередь, падут многие. Давайте переживем Рождество, как говорят женщины, и тогда посмотрим, что можно сделать, дабы вернуть революцию на правильный путь. Понимают ли ваши хозяева, какими сокровищами мы обладаем? Вашей обворожительной улыбкой, моим острым кинжалом.

Эбер, или Папаша Дюшен, о Ролане:

Несколько дней назад делегация из полудюжины санкюлотов пришла к дому старого плута Ролана. И надо же такому случиться, только что подали обед… Наши санкюлоты идут по коридору и оказываются в вестибюле добродетельного Ролана. И не могут протиснуться сквозь толпу лакеев. Двадцать поваров несут нежнейшее фрикасе, покрикивая: «Прочь с дороги, дорогу главному блюду добродетельного Ролана». Другие несут закуски добродетельного Ролана, третьи – жаркое добродетельного Ролана, четвертые – гарнир добродетельного Ролана. «Чего вы хотите?» – спрашивает лакей добродетельного Ролана у депутации. «Мы хотим поговорить с добродетельным Роланом».

Лакей передает их просьбу, и добродетельный Ролан выходит к ним надутый, с полным ртом и салфеткой в руке.

«Вероятно, республика в опасности, – говорит он, – если я должен прервать свой обед в такой спешке»… Луве с его лицом из папье-маше и пустыми глазами бросает похотливые взгляды на жену добродетельного Ролана. Санкюлот пытается пройти через неосвещенную буфетную и переворачивает десерт добродетельного Ролана. При известии об этом жена добродетельного Ролана принимается рвать на себе парик.

– Эбер все глупеет, – заметила Люсиль. – Когда я вспоминаю пресловутую репу, которую подали Жорж-Жаку! – Она передала газету Камилю. – И санкюлоты этому поверят?

– Они верят каждому его слову. Они понятия не имеют, что Эбер держит карету. Они думают, что он и есть Папаша Дюшен, что он курит трубку и складывает печи.

– И некому их просветить?

– Мы с Эбером вроде как союзники. Коллеги. – Камиль качает головой. Он не рассказывает ей о своем разговоре с Маратом. Она не должна знать, что происходит у него в голове.

– Все-таки съезжаете? – спросил Морис Дюпле.

– А что мне остается? Она моя сестра, она считает, мы должны жить в собственном доме.

– Но этот дом ваш.

– Шарлотте этого не понять.

– Помяните мое слово, он вернется, – говорит мадам Дюпле.

Жирондист Кондорсе о Робеспьере:

Кого-то удивляет, почему столько женщин следуют за Робеспьером. Потому что французская революция – это религия, а Робеспьер – ее жрец. Очевидно, что вся его власть – на женской половине. Робеспьер проповедует, Робеспьер порицает… Он ничего на себя не тратит, у него нет телесных нужд. У Робеспьера одна миссия – говорить, и он говорит, не останавливаясь. Он разглагольствует у якобинцев, когда может привлечь там апостолов, и хранит молчание в тех случаях, когда может повредить своему авторитету… Он создал себе репутацию аскета, почти святого. За ним идут женщины и слабовольные, и он как должное принимает их поклонение.

Робеспьер. Мы прошли через две революции. В восемьдесят девятом году и в прошлом августе. Однако жизнь народа не изменилась.

Дантон. Ролан, Бриссо и Верньо – аристократы.

Робеспьер. Ну, если честно…

Дантон. Аристократы в нынешнем понимании. Революция – поле словесной битвы.

Робеспьер. Возможно, нам нужна другая революция.

Дантон. Хватит ходить вокруг да около.

Робеспьер. Согласен.

Дантон. А как быть с вашими терзаниями по поводу ценности человеческой жизни?

Робеспьер (без особенной надежды). Настоящие перемены невозможны без крови?

Дантон. Я не вижу другого способа.

Робеспьер. Пострадают невинные. Впрочем, возможно, невинных людей нет, это просто избитая фраза, которая сама слетает с языка.

Дантон. Что будем делать с заговорщиками?

Робеспьер. Им как раз придется пострадать.

Дантон. Но как признать их заговорщиками?

Робеспьер. Отдадим их под суд.

Дантон. Как поступить, если вы убеждены в их виновности, но у вас нет серьезных доказательств? Будучи патриотом, вы просто это знаете.

Робеспьер. Вам придется убедить в этом суд.

Дантон. А если не получится? Допустим, вы не сумеете предъявить свое главное доказательство, ибо оно составляет государственную тайну?

Робеспьер. Тогда, к несчастью, придется их отпустить.

Дантон. Да? А если бы австрияки были на пороге? И вы бы сдали им город из уважения к юридической процедуре?

Робеспьер. Значит… значит, придется изменить правила, доказать их вину иным способом. Или расширить толкование понятия «заговор».

Дантон. И вы на это пойдете?

Робеспьер. Разве это не малое зло, которое позволит не допустить большего? Обычно я не разделяю этой простой, очень удобной и такой ребяческой точки зрения, но я понимаю, что, если заговорщики победят, Франция будет уничтожена.

Дантон. Извращение правосудия большой грех. Оно не оставляет надежды на исправление судебной ошибки.

Робеспьер. Вы же знаете, Дантон, я не теоретик.

Дантон. Знаю. Вы практик. И я знаю о подлых убийствах, которые вы замышляете у меня за спиной.

Робеспьер. Почему вы миритесь с убийством тысячи, но жалеете двух политиканов?

Дантон. Потому что я их знаю. Ролана и Бриссо. Никаких тысяч я не знаю. Назовите это недостатком воображения.

Робеспьер. Если вы не сумеете доказать обвинения в суде, вы можете задержать подозреваемых без суда.

Дантон. Да что вы говорите! Именно из вас, идеалистов, выходят лучшие тираны.

Робеспьер. По-моему, поздновато вы затеяли этот разговор. Я уже смирился с насилием, как и со многим другим. Нам следовало обсудить это в прошлом году.

Спустя несколько дней Робеспьер вернулся к Дюпле: голова гудела от трех бессонных ночей, кишки словно скрутила огромная рука. Трясущийся и белый как мел, он сидел с мадам Дюпле в комнатке, завешенной его портретами. Теперь он не походил ни на один из них – Робеспьер сомневался, что когда-нибудь снова обретет здоровый вид.

– Все осталось, как было при вас, – сказала она. – За доктором Субербьелем уже послали. Вы живете на износ, и любое изменение в образе жизни пагубно для вашего здоровья. – Она прикрыла ладонью его ладонь. – Мы словно потеряли близкого родственника. Элеонора почти не ела, и я не могла выжать из нее и двух слов. Вы не должны больше покидать наш дом.

Пришла Шарлотта, но ей сказали, что Максимилиану дали снотворное и пусть она говорит тише. Ей дадут знать, когда он настолько оправится, что сможет принимать посетителей.

Севр, последний день ноября. Габриэль зажгла лампы. Они были одни; дети у бабушки, а весь балаган остался на улице Кордельеров.

– Ты едешь в Бельгию? – спросила она.

Он прибыл вечером, чтобы сообщить ей эту новость и тут же уехать.

– Помнишь Вестерманна? Генерала?

– Помню. Фабр еще называл его жуликом. Ты приводил его к нам десятого августа.

– Не знаю, почему Фабр так сказал. В любом случае теперь он важная шишка и сейчас вернулся с фронта с посланием от Дюмурье. Отсюда такая срочность.

– Разве правительственный курьер не доехал бы быстрее? Или он возвысился настолько, что у него на ногах выросли крылья?

– Он приехал, чтобы донести до нас серьезность ситуации. Думаю, если бы смог, Дюмурье явился бы сам.

– Это говорит о многом. Выходит, без Вестерманна можно обойтись.

– Говорить с тобой все равно что с Камилем, – прорычал Дантон.

– Неужели? А тебе известно, что ты перенял его манерность? Когда мы познакомились, у тебя не было привычки размахивать руками. Говорят, если заводишь собаку, со временем становишься на нее похож. Вероятно, тут действует то же правило.

Она встала, подошла к окну, посмотрела на заиндевелую лужайку. Маленькая ноябрьская луна, ползя по небу, обратила к ней грустное лицо.

– Август, сентябрь, октябрь, ноябрь, – сказала она. – Целая жизнь.

– Тебе нравится дом? Тебе здесь удобно?

– Да, но я не думала, что буду все время одна.

– Предпочитаешь вернуться в Париж? В квартире будет теплее. Могу забрать тебя с собой.

Габриэль мотнула головой:

– Мне хорошо здесь, рядом с родителями. – Она посмотрела на него. – Впрочем, мне тебя будет не хватать, Жорж.

– Прости, от меня это не зависит.

В углах комнаты собиралась тьма. Горел камин, тени плясали на его смуглом лице со шрамом. Чтобы руки не дрожали, он правой ладонью сжал левый кулак, подался вперед, к теплу, поставил локти на колени.

– Мы давно знали, что у Дюмурье затруднения. Он не может получить провиант, а еще англичане наводнили страну поддельными деньгами. Дюмурье ссорится с военным министерством – ему не по душе те, кто уютно устроился в Париже и задают вопросы, как обстоят дела на бивуаках. Да и Конвенту мало, чтобы он поддерживал существующий порядок, – они хотят распространения революции. Ситуация непростая, Габриэль.

Дантон подбросил в камин полено.

– Буковые лучше горят, – заметил он. Из рощицы донесся крик совы. Под окном зарычал сторожевой пес. – Брун не такой. Он просто наблюдает, не издавая не звука.

– Так в чем срочность? Дюмурье хочет, чтобы кто-нибудь изучил условия на месте?

– Две комиссии уже там. Мы с депутатом Лакруа отправляемся утром.

– Кто такой Лакруа?

– Он… адвокат.

– Как его имя?

– Жан-Франсуа.

– Сколько ему лет?

– Не знаю. Лет сорок.

– Женат?

– Понятия не имею.

– А как он выглядит?

Дантон задумался:

– Обычный человек. Наверняка он расскажет мне что-нибудь во время путешествия, и тогда по приезде я поделюсь этим с тобой.

Габриэль села, подвинув кресло так, чтобы от камина не припекало щеку. Сидя в полутени, она спросила:

– Когда ты вернешься?

– Трудно сказать. Возможно, через неделю. Я не стану тратить время впустую, когда впереди суд над Людовиком.

– Тебе обязательно присутствовать при убийстве, Жорж?

– Так вот как ты обо мне думаешь?

– Я не знаю, что мне думать, – устало ответила она. – Уверена, что все это – и Бельгия, и генерал Дюмурье – требуют твоего присутствия. Но я также знаю, что, если кто-нибудь вроде тебя не вмешается, все закончится смертью короля. Ты говоришь, его будет судить весь Конвент, а у тебя есть влияние на Конвент. Я знаю твою силу.

– Но ты не понимаешь, к чему может привести мое вмешательство. Давай оставим этот разговор. У меня в запасе всего час.

– Робеспьер поправился?

– Да, по крайней мере, сегодня выступал в Конвенте.

– Он снова живет у Дюпле?

– Да. – Дантон откинулся на спинку кресла. – Шарлотту к нему не подпускают. Я слышал, она прислала служанку с вареньем, но мадам Дюпле ее не пустила и написала Шарлотте, что не позволит его отравить.

– Бедняжка Шарлотта. – Габриэль улыбнулась, лицо немного разгладилось. Она была в своей домашней стихии – где он и хотел ее видеть.

– Осталось два месяца и, возможно, еще неделя. – Габриэль говорила о ребенке. Она встала с кресла, пересекла комнату, задернула на ночь тяжелые шторы. – По крайней мере, ты вернешься, чтобы провести со мной Новый год?

– Сделаю все от меня зависящее.

Когда он ушел, она снова откинула голову на подушку и задремала. Часы тикали, угли потрескивали в камине. Снаружи совиные крылья били холодный воздух, маленькие зверьки пищали в подлеске. Ей снилось, что она снова девочка, утро, сияет солнце. Затем в сон врывались звуки погони, и она поочередно превращалась в охотника и дичь.

Робеспьер в Конвенте, январь:

Нет никаких оснований для оправдания. Людовик не подсудимый, а вы не судьи. Если Людовика можно осудить, значит его можно оправдать. Он может оказаться невиновным. Но Людовика нельзя оправдать. Если признать его невиновным, что станет с революцией?.. Мы говорим не о вердикте за или против, а о мере, которую необходимо принять ради общественного спасения, об акте Провидения… Людовик должен умереть, чтобы народ жил.

Глава 4

Шантаж

(1793)

Улица Кордельеров, 13 января.

– Как вы думаете, – спросил Фабр, – пришлет ли нам мистер Питт денег? На Новый год.

– Мистер Питт всегда присылает только поздравления, – ответил Камиль.

– Великие дни Уильяма Огастеса Майлза позади.

– Думаю, скоро мы будем воевать с Англией.

– У вас неправильный настрой, Камиль. Вам надлежит пылать патриотическим жаром.

– Я не вижу, как мы можем победить. Допустим, британцы не восстанут, что тогда? Возможно, им милее родные угнетатели, чем освобождение от рабства руками французов. Кажется, теперь… – Камиль вспомнил последние решения Конвента, – мы избрали политику захвата территорий. Дантон ее поддерживает, во всяком случае, одобряет захват Бельгии, а по-моему, в Европе всегда было так. Вообразите, что мы напали на Англию. Тех, кто наскучил Конвенту, сошлют особыми уполномоченными в Ньюкасл-апон-Тайн.

– Вы никогда им не наскучите, дорогой мой. Я потратил годы на ваше обучение, а вы в последнее время рта не открываете.

– Я выступал в дебатах о нападении на Савойю. Сказал, что республике негоже вести себя как король, захватывая территории. Никто не стал меня слушать. Фабр, как вы думаете, мистера Питта заботит судьба Людовика?

– Его лично? Думаю, ему все равно. Однако англичане считают казнь монарха дурным прецедентом.

– Англичане первые начали.

– Они пытаются об этом забыть. И объявят нам войну, если мы их не опередим.

– Думаете, Жорж-Жак просчитался? Он хотел заключить с англичанами сделку на жизнь Людовика, не казнить его, пока Англия сохраняет нейтралитет.

– Не думаю, что Уайтхоллу есть дело до человеческой жизни. Англичане думают о торговле. Морских перевозках. Деньгах.

– Завтра Дантон возвращается, – сказал Камиль.

– Должно быть, он обиделся, что Конвент за ним послал. Спустя неделю процесс над Капетом будет завершен, и ему не пришлось бы в этом участвовать. К тому же он неплохо провел там время. Жалко, что слухи дошли до ушей его жены. Лучше бы оставалась в Севре, подальше от сплетен.

– Надеюсь, вы не приложили к этому руку?

– Какой мне интерес добавлять ей огорчений?

– Достаточно желания каждый день творить зло.

– Я не причиняю вреда. Вот он вред, вот. – Фабр поднял бумаги со стола Камиля. – Я плохо разбираю ваш почерк, но основная мысль этих писаний такова: Бриссо лучше удавиться.

– Зато ваша совесть чиста.

– Абсолютно. Смотрите, я нагуливаю брюшко. Доказательство, насколько я спокоен.

– Ничего подобного. У вас потеют ладони, бегают глаза. Вы похожи на фальшивомонетчика, который собирается сбыть свою первую поддельную золотую монету.

Фабр пристально посмотрел на Камиля:

– Что вы хотите этим сказать?

Камиль пожал плечами.

– Говорите. – Фабр навис над ним. – Что вы имели в виду?

Молчание.

– Ладно, – сказал Фабр. – Полагаю, у вас нет ничего конкретного.

– Болтаете? – спросила Люсиль, входя с письмами в руках.

– Фабр испугался.

– Это старая история. У Камиля накопилось раздражение. Он считает, я недостоин быть собакой Дантона, не то что его советником.

– Нет, дело в другом. Фабр что-то скрывает.

– Он много чего скрывает, – сказала Люсиль. – Однако его тайнам лучше оставаться тайнами. Вот письмо от твоего отца, я его не вскрывала.

– Надеюсь, что нет, – сказал Фабр.

– А это от твоей кузины Роз-Флер. Его я вскрыла.

– Люсиль ревнует меня к кузине. Когда-то мы были помолвлены.

– Странно ревновать вас к одной женщине, – заметил Фабр, – причем к той, которой здесь нет.

– Догадайтесь, о чем пишет мой отец, – сказал Камиль.

– Давайте я, – предложила Люсиль. – Не голосуй за смерть Людовика – воздержись. Ты и без того часто выступал против короля в печати. Ты уже его осудил, а что простительно в полемическом запале, то недопустимо в суде. Откажись участвовать в процессе. Этим ты себя обезопасишь.

– На случай контрреволюции. Именно так. Чтобы меня не обвинили в цареубийстве.

– Какой капризный старик, – заметил Фабр. – Вся ваша семейка со странностями.

– Вы находите Фукье-Тенвиля странным?

– Нет, про него я не думал. А он становится важной шишкой. Умеет быть полезным. Наверняка скоро займет высокий пост.

– Только пусть не забывает, кому всем обязан, – нервно заметила Люсиль. – Твоя семейка не может стерпеть, что приходится благодарить такого шалопая, как ты.

– Роз-Флер меня терпит, а ее мать всегда была на моей стороне. Правда, отец…

– История повторяется, – заметил Фабр.

– Твоему отцу невдомек, что мы смеемся над его терзаниями, – сказала Люсиль. – Завтра Дантон вернется из Бельгии и проголосует за немедленную казнь Людовика, не выслушав и единого свидетеля. Что скажет твой отец?

– Он будет потрясен, – ответил Камиль, впервые взглянув на это с иной точки зрения. – Впрочем, я тоже. Но вы же помните, что сказал Робеспьер. Это не суд в привычном понимании слова, а необходимая мера.

– Ради общественного спасения, – сказала Люсиль. Выражение входило в обиход и последние недели было у всех на устах. – Общественное спасение. Впрочем, какие бы меры ни принимались, никто больше не чувствует себя в безопасности. Интересно, почему?

Кур-дю-Коммерс, 14 января. Габриэль тихо сидела, наблюдая, как Жорж просматривает стопку писем, которые доставили за время его отъезда. Он застал ее врасплох, внезапно заполнив массивным телом дверной проем.

Его крупное лицо смертельно побледнело.

– Когда это пришло? – спросил он, протягивая ей письмо.

Антуан, игравший на ковре, поднял голову.

– Он волнуется, – сообщил малыш матери.

– Не знаю, – ответила Габриэль, отводя глаза от жилки, которая билась у Жоржа на лбу. Мгновение она смотрела на него как на чужого, со страхом чувствуя силу в его большом теле.

– Постарайся вспомнить. – Он сунул письмо ей под нос. Хотел, чтобы она прочла?

– Одиннадцатого декабря. Больше месяца назад, Жорж.

– Когда его принесли?

– Прости, не знаю. На меня кто-то клевещет, – сказала она. – Что там, в чем меня обвиняют?

Раздраженно фыркнув, он скомкал письмо в кулаке:

– Ты здесь ни при чем. О Боже, Боже, Боже мой!

Она с тревогой посмотрела на него, указывая на Антуана. Малыш вцепился в ее юбку и спросил шепотом:

– Он злится?

Габриэль приложила палец к губам.

– Кто сейчас председатель Конвента?

Она задумалась – председатель менялся каждые две недели.

– Не знаю. Прости, Жорж.

– Где мои друзья? Куда они подевались, когда я в них так нуждаюсь? Я должен сообщить Робеспьеру, ему достаточно щелкнуть пальцами, чтобы получить все, что захочет.

– Не смешите меня. – Они не слышали, как вошел Камиль. – Я знаю, что должен быть в Школе верховой езды, – сказал он, – но я не выношу этих речей про Людовика. Мы вернемся туда вместе. Что вы здесь…

Антуан с плаксивой гримасой вскочил с пола, роняя солдатиков, и подбежал к Камилю. Тот подхватил его на руки.

– Что случилось, Жорж? Час назад ты был в прекрасном настроении.

Габриэль разжала губы, переводя взгляд с одного на другого:

– Значит, сначала ты зашел туда. К Люсиль, а не ко мне.

– Довольно, – рявкнул Дантон.

Малыш заревел. Его отец крикнул служанке, и та явилась, всплескивая руками. Катрин кудахтала, пытаясь отцепить пальчики Антуана от волос Камиля.

– Вот так и возвращайся домой. Тебя не было месяц, а твой ребенок бросается на шею другому.

Катрин унесла ребенка. Габриэль хотелось закрыть уши руками, чтобы не слышать его панических воплей, но она боялась сдвинуться с места и привлечь внимание мужа. Казалось, гнев сочится из пор Жоржа. Он схватил Камиля и толкнул на диван рядом с ней.

– Сядьте. – Он бросил письмо на колени Габриэль. – От Бертрана де Моллевиля, бывшего министра, который нашел теплое местечко в Лондоне. Прочтите вы оба и посочувствуйте мне.

Габриэль разгладила письмо на колене и подвинула близорукому Камилю, однако тот уловил суть еще до того, как она дочитала первое предложение. Он отвел глаза, тонкие изящные пальцы взлетели ко лбу. Камиль обхватил голову руками, словно в ожидании неминуемой катастрофы.

– Вы очень помогли мне, Камиль, – сказал ее муж.

Габриэль отвела взгляд от испуганного лица Камиля и прочла:

Должен поставить вас в известность, что среди бумаг, оставленных на мое попечение покойным мсье Монмореном в июне прошлого года, – бумаг, которые я увез с собой за границу, – обнаружилась записка с указанием сумм, выплаченных вам британским министерством иностранных дел с датами платежей, а также с указанием обстоятельств и посредников, через которых…

– Да, – промолвил Дантон, – я именно тот, кем в эту минуту вы называете меня про себя.

Габриэль скользнула глазами в низ страницы: «У меня есть ваша собственноручная расписка… Сим извещаю, что оба документа приложены к письму, которое я написал председателю Национального конвента…»

– Жорж, чего он хочет? – прошептала она.

– Читай, – сказал он. – Письмо с приложенными документами отослано его другу в Париже, чтобы тот переслал их председателю Конвента, если я не спасу короля…

Ее глаза скользили по угрозам и обещаниям: «…если в деле с королем вы не проявите себя, как приличествует человеку, которому король платил столь щедро… если вы посодействуете в этом вопросе, что для вас, безусловно, не составит труда, не сомневайтесь, ваши усилия будут вознаграждены».

– Это шантаж, Габриэль, – решительно промолвил Камиль. – Монморен был министром иностранных дел, после бегства короля мы отправили его в отставку, однако он оставался в ближайшем окружении Людовика. Его убили в тюрьме в сентябре. А де Моллевиль был у Людовика морским министром.

– Что нам делать? – Габриэль протянула мужу руку, словно хотела утешить, но на ее лице было написано смятение.

Дантон отпрянул от нее.

– Надо было мне убить их всех, – сказал он. – Зарезать, пока была возможность.

В соседней комнате Антуан заливался плачем.

– Я всегда верила, – сказала Габриэль, – что в душе ты не революционер, что ты человек короля.

Он обернулся и рассмеялся ей в лицо.

– Сохраняй ему верность. Если ты брал его деньги, жил на них, покупал землю, – прошу тебя, сохраняй ему верность сейчас. Ты знаешь, как поступить, а если ты этого не сделаешь… – Габриэль не знала, чем закончить фразу. У нее не укладывалось в голове, какие могут быть последствия. Публичный позор? Или того хуже? Суд? – Ты должен спасти его, у тебя нет выбора.

– И ты считаешь, дорогая моя, что меня вознаградят за труды? Ты действительно так считаешь? Ты словно малое дитя. Если я спасу Людовика – они правы, мне это не составит труда, – они припрячут доказательства до лучших времен, сделав меня своей марионеткой. А когда я утрачу влияние и перестану быть им полезен, вытащат их наружу. Назло мне, для того чтобы посеять смятение.

– Почему бы вам не потребовать документы? – спросил Камиль. – Сделать их частью сделки? Вместе с деньгами. Если вы уверены, что вам удастся это провернуть. Если вы возьмете их деньги.

Дантон повернулся к нему:

– Объяснитесь, что вы имеете в виду.

– Если есть способ выйти сухим из воды, спасти Людовика, не утратить доверия патриотов и вытянуть еще денег из англичан, сделайте это.

Еще недавно Дантон мягко ответил бы: буду дураком, если не сделаю. Камиль улыбнулся бы и подумал: вот вечно он пытается казаться хуже, чем есть. Однако сегодня он с растерянностью видел: у Дантона нет ответа, Дантон не знает, что делать, не управляет собой. Он встал. Габриэль резко вскочила. Дантон ударил ее по лицу с такой силой, что она отлетела к дивану.

– Господи, – сказал Камиль, – да вы просто герой.

Дантон закрыл руками лицо, тяжело дыша, глотая слезы унижения и ярости. В последний раз он плакал, когда его забодал бык, в том возрасте, когда ребенок способен с легкостью пустить слезу или обкакаться. Спустя мгновение он отнял руки от лица. Жена смотрела на него, не проронив ни слезинки. Дантон рухнул к ее ногам.

– Я никогда себе этого не прощу.

Габриэль осторожно коснулась губы.

– Лучше бы ты крушил посуду, – сказала она, – а не налетал на людей. Особенно на тех, кто ни в чем не провинился и попал тебе под руку. – Она сжала кулаки, чтобы не тянуть руки к лицу, – пусть видит, что натворил.

– Я тебя не заслуживаю, – сказал он. – Прости меня. Это относилось не к тебе.

– Я не стала бы думать о тебе лучше, если бы ты ударом отбросил Камиля на другую половину комнаты.

Дантон встал.

– Камиль, однажды я вас убью, – просто сказал он. – Подойдите. Нет, не бойтесь, вас защищает беременная женщина. В сентябре, когда убивали заключенных, вы вываляли меня в дерьме. Все продумано, сказали вы Прюдому и всем, кто мог слышать. Все продумано – а я-то старательно делал вид, будто знать ничего не знаю. Убийства были необходимы, но мне по крайней мере хватило совести изображать, будто я к ним непричастен. Это вы, хлопая крыльями, спешили приписать себе заслугу в избиении младенцев. Поэтому нечего смотреть на меня сверху вниз с моральных высот, на которых вы угнездились сегодня. Вы знали. Вы все знали, знали с самого начала.

– Да, – сказал Камиль, – но я не думал, что вы так влипнете.

Он с улыбкой отступил назад. Габриэль смотрела на него во все глаза.

– Камиль, – проговорила она, – будьте серьезнее.

– Умой лицо, Габриэль, – сказал ее муж. – Да, потому что, если эти документы вытащат на свет, моя жизнь не будет стоить и двух су, как и ваша.

– Думаю, он блефует, – ответил Камиль. – Откуда у него ваша собственноручная расписка?

– Такая расписка существует.

– Так вы сглупили? Но посудите сами, возможно, де Моллевиль и видел документы раз или два, но ради чего Монморену с ними расставаться? Чтобы сберечь их, утверждает де Моллевиль, но тогда зачем подвергать их опасности, переправляя на корабле через Ла-Манш в эмигрантском багаже? Зачем Монморену отсылать их в Лондон? Там они бесполезны. Их можно только отправить назад. Он же не знал, что его убьют.

– Скорее всего, вы правы, но даже голословные обвинения де Моллевиля способны меня погубить. Если будут достаточно детальными и подробными. Давно шли разговоры, что я работаю на Питта. И даже идут прямо сейчас. Меня ждут в Конвенте сию минуту.

– Паниковать бесполезно, не так ли? Если это блеф и нет никаких документов, словам де Моллевиля грош цена. Остается надеяться, что это так. А кстати, о каком председателе он говорит? Сейчас председателем Верньо.

Дантон отвернулся.

– О Господи, – выдохнул он.

– Да, понимаю, его не удастся ни подкупить, ни запугать. Как вы могли быть так беспечны?

– Тебе следует немедленно выступить в защиту короля, – сказала Габриэль.

– Поддаться им? – спросил Дантон. – Я лучше умру. Если я вмешаюсь в ход дела сейчас, скажут, что меня подкупили. Это все равно что обнародовать документы. А после, стоит мне отвернуться, патриоты вонзят мне кинжал в спину. Да хоть его спроси. Он первый и вонзит.

Габриэль изумленно обернулась к Камилю.

– Не сомневаюсь, меня попросят о содействии. Я не хочу разделить вашу судьбу, – сказал тот.

– Почему бы вам не отправиться прямиком к Робеспьеру? – спросил Дантон.

– Нет, я останусь с вами, Жорж-Жак. Хочу увидеть, как вы себя поведете.

– Ступайте и расскажите ему все! Вам нечего страшиться, Робеспьер вас прикроет. Или вы боитесь, что он променял вас на кого-нибудь другого? Не волнуйтесь. Вы всегда найдете, к кому переметнуться. С вашими склонностями.

Габриэль встала.

– Так-то ты ценишь своих друзей? – Впервые в жизни она позволила себе обратиться к мужу в таком тоне. – Ты жалуешься, что друзья оставили тебя, а когда они приходят, ты их оскорбляешь. Ты сам себя губишь. Ты сговорился с этим де Моллевилем.

– Постойте, – сказал Камиль, – выслушайте меня, Габриэль, вы оба, пока не дошло до смертоубийства. Выступать в качестве холодного голоса разума я не привык, поэтому не сбивайте меня. – Он повернулся к Дантону. – Если ваши документы у Верньо, спасения нет, но почему он ждал так долго? Сегодня последний день, когда вы можете вмешаться в ход дебатов. Осталось несколько часов. Он председатель уже три дня – почему он молчит? Мы должны задаться вопросом: а у него ли бумаги, или они у прежнего председателя? От какого числа письмо?

– От одиннадцатого декабря.

– Председателем был Дефермон.

– Этот…

– Червяк.

– Умеренный, Габриэль, – сказал Дантон. – И хотя он мне не друг, но прошло целых четыре недели… Должен он был что-то сказать, что-то сделать?..

– Не знаю, Жорж-Жак. Вы не отдаете себе отчета, какое устрашающее впечатление производите порой на людей. Почему бы вам не пойти к нему и не напугать его еще сильнее? Если бумаги у него, вы их добудете. Если нет, вы ничего не теряете.

– Но если бумаги у Дефермона…

– Тогда ничто не мешает вам его припугнуть. У вас развязаны руки. Просто не задумывайтесь. И не медлите. Что, если Дефермона мучает совесть? То, что он молчал до сих пор, не значит, что он никогда не заговорит. Может быть, он ждет начала голосования.

Вошел Фабр. Последнюю фразу он не услышал.

– Вы вернулись, Дантон. Что здесь происходит?

В первое мгновение он решил, что ссора – неизбежная ссора – наконец-то разразилась. Фабр уже прослышал, что Дантон вернулся и сразу направился к Демуленам. Как события сместились сюда, за угол, ему еще предстояло выяснить, но воздух в гостиной Дантонов был пропитан насилием. Письма де Моллевиля Фабр не видел – на нем сидела Габриэль.

– Моя дорогая, что у вас с лицом? – спросил он.

– Попала под горячую руку.

– Как всегда, – сказал Фабр себе под нос. – Не бойтесь, Дантон, никто вас не заподозрит. Напротив, судя по вашему лицу, обидели именно вас.

– О чем вы, Фабр? – спросил Дантон.

– Заподозрит? – переспросил Камиль. – Его? Никогда. Он выше подозрений.

– Рад это слышать, – сказал Фабр.

– Пришло письмо… – начала Габриэль.

– Молчите, – сказал ей Камиль. – Иначе он снова вас ударит. На сей раз сознательно.

– Какое письмо? – спросил Фабр.

– Никакого, – сказал Камиль. – Никакого письма не было – по крайней мере, надеюсь. А знаете, Жорж-Жак, многое зависит от того, умен ли курьер. Большинство людей неумны, вы не находите?

– Пытаетесь сбить меня с толку, – посетовал Фабр.

Дантон наклонился поцеловать жену:

– Я еще могу спастись.

– Точно? – Она отвернулась. – Ты все еще занят саморазрушением.

Мгновение он пристально всматривался в нее, затем выпрямился. Схватил Камиля за волосы и запрокинул его голову назад.

– Извинений вы от меня не дождетесь, – сказал он. – Фабр, вы знаете депутата Дефермона, такой тихоня? Сможете его найти? Скажете, что через час Дантон нанесет ему визит. Никаких отговорок. Он должен быть дома. Раз сам Дантон желает его видеть. Подчеркните это. А теперь ступайте да поживее.

– Только это? Никакого послания?

– Ступайте.

У двери Фабр обернулся и мотнул головой в сторону Камиля. Думают, будто могут меня одурачить, говорил он себе на ходу, удаляясь по улице, ничего, скоро я выясню, в чем там дело.

Дантон ушел в кабинет, захлопнул за собой дверь, и вскоре они услышали, как он ходит.

– Как он поступит? – спросила Габриэль.

– Видите ли, сложная проблема требует сложного решения, но решения Жорж-Жака обычно оказываются простыми и быстрыми. Его действительно боятся. Люди помнят, как в августе он волок Мандата по мэрии. Они не знают, чего от него ждать. Все это правда, Габриэль. Деньги двора, британские деньги.

– Я все слышала. Я не такая простушка, какой он меня считает. Когда мы поженились, у него была любовница, которая обходилась ему очень дорого, а еще ребенок. Он думает, я не знаю. Поэтому поначалу мы были так бедны. Он купил практику у ее нового любовника. Вы знали об этом? Конечно знали, не понимаю, зачем я вам рассказываю.

Габриэль подняла руки, поправляя прическу, – движение машинальное, но опухшие пальцы плохо слушались. Лицо тоже опухло, не только от удара, а в потухших глазах не было жизни.

– Все эти годы я его раздражала, требуя быть со мной хоть сколько-нибудь честным. И вы, кстати, тоже. Именно поэтому он на нас злится, именно поэтому и решил примерно нас наказать. Мы оба знали все, но не желали признавать. О, я не святая, Камиль, я понимала, откуда берутся деньги, и я брала их, чтобы сделать удобнее нашу жизнь. Стоит женщине понести, и она забывает обо всем, кроме детей.

– Выходит, судьба короля вам безразлична?

– Нет, не безразлична, но весь год я пыталась приспособиться к Жоржу, я терпела и уступала ему. Иначе бы он со мной развелся.

– Нет, он никогда бы с вами не развелся. Он человек старой закалки.

– Пусть так, но мы уже устали наблюдать, как страсти неизменно берут верх над его характером. Неизвестно, как бы все сложилось, будь Люсиль такой уступчивой, какой хочет казаться. Но она никогда вас не оставит. – Габриэль отвернулась, чтобы позвонить служанке. – Когда он обнаружил письмо и впал в ярость, я решила, что дело во мне. Подумала, что пришло анонимное письмо, что кто-то меня порочит.

– Клевещет на вас, – машинально добавил Камиль.

Из кухни появилась расстроенная Мари в большом льняном фартуке.

– Катрин унесла ребенка наверх, к мадам Жели, – сказала она, не дожидаясь вопроса.

– Мари, принесите мне чего-нибудь из погреба. Я не знаю… чего бы вам хотелось, Камиль?.. все равно, Мари. – Она вздохнула. – Слуги стали много себе позволять. Жалею, что не поговорила с вами раньше.

– Думаю, вы боялись признать, что у нас с вами общие затруднения.

– О том, что вы влюблены в моего мужа, я знаю много лет. Не делайте удивленное лицо – будьте честны, но как иначе описать ваши чувства? А я нет, я больше не влюблена. Сегодня я наконец-то увидела человека, которого давно ожидала увидеть. Я думала, я не настолько слабая, чтобы мне потребовалось выходить за такого мужчину. Но не все ли теперь равно?

Перед ними стоял Дантон. В руке он держал шляпу, на сгибе локтя висел плащ. Он был выбрит, в черном сюртуке и простом галстуке белого муслина.

– Могу я пойти с вами? – спросил Камиль.

– Господи, только этого не хватало. Ждите меня здесь.

Он вышел.

– Как он поступит? – прошептала Габриэль.

Они ощущали себя заговорщиками. Она пила вино большими глотками, сжимая в ладони бокал, с задумчивым выражением на лице. Прошло пять минут, Габриэль взяла руки Камиля в свои.

Он сказал:

– Мы должны надеяться, что письмо у Дефермона. Должны верить, что он целый месяц трясся, ожидая начала процесса над Людовиком. Наверняка он рассуждал так: «Если я поверю тому, что написано в письме, если зачитаю его на заседании Конвента, на меня обрушится Гора. К тому же за время, проведенное в Бельгии, депутат Лакруа сдружился с Дантоном, а Лакруа имеет вес среди депутатов Болота». Дефермон поймет, что ситуация на руку только Бриссо, Ролану и их подпевалам. Он решит, Дантон не побоялся прийти, те, у кого рыльце в пушку, так себя не ведут, к тому же Дантон скажет, это подлог, махинация, и Дефермон поверит. Репутация у нас отчаянная, и, если он не поладит с Дантоном, ему придется до конца жизни дрожать за свою шкуру. Вы слышали, какое послание велено передать Фабру: «Сам Дантон желает его видеть». Дефермон будет ждать, гадая, что предпринять. Он будет считать себя виноватым просто потому, что оказался адресатом злосчастного письма. Жорж-Жак не оставит от него камня на камне.

Стемнело. Они тихо сидели, сплетя пальцы. Она думала о муже, который не оставляет от людей камня на камне. Каждый день, начиная с восемьдесят девятого года, он закрывал своим грузным телом все бреши. Она пробежала кончиками пальцев по аккуратным ногтям Камиля, ощущая, как колотится его пульс, словно у маленького зверька.

– Жорж больше не боится.

– Да, но я человек кроткий.

– Кроткий? Хватит притворяться, Камиль. Вы кротки, как змий.

Он с улыбкой отвернулся.

– Я привык думать, что он не такой уж сложный человек. Но на самом деле он сложен и тонок. Просты только его желания. Власть, деньги, земли.

– Женщины, – добавила Габриэль.

– Почему вы сказали, что он занимается саморазрушением?

– Не уверена, что сумею объяснить, но порой – когда он зол, желчен, бранится – я вижу это очень ясно. То, как он себя видит, – пусть говорят, что я продался, а я просто играю с системой, я сам себе хозяин, и ко мне ничего не прилипает, – неправда. Он забыл, ради чего все задумывалось. Средства превратились в цели. Жорж-Жак предпочитает этого не замечать, но он продал все. – Она вздрогнула, повертела бокал, подняв со дна липкий красный осадок. – Жизнь, свободу, стремление к счастью.

Дантон вернулся. Катрин шла перед ним, касаясь лучиной высоких восковых свечей в ветвистых канделябрах. Комнату затопили лужицы теплого желтого света. Громадные тени отползли к стенам. Он упал на колено у очага и вытащил из кармана бумагу.

– Видите? – спросил он. – Блеф. Вы были правы. Какая банальная развязка.

– После сцены, которую вы тут закатили, – сказал Камиль, – мне теперь даже Страшный суд покажется банальной развязкой.

– Я пришел вовремя. Письмо было у Дефермона, как вы и говорили. Никаких бумаг с моим почерком, никаких расписок. Только это. – Он сунул письмо в камин. – Только голословные обвинения де Моллевиля. Все должно было выглядеть как можно более зловеще. Он уверял, что существуют доказательства, но их нет и в помине. Я налетел на Дефермона: «Как, вы состоите в переписке с эмигрантами? Смотрите, как они на меня клевещут». Дефермон ответил: «Вы правы, гражданин. О Господи, Господи!»

Камиль смотрел, как пламя пожирает бумагу. Он не позволил мне прочесть письмо, знать бы, о чем еще написал де Моллевиль? Габриэль думает, что знает все, но попробуй угнаться за Жорж-Жаком.

– Кто доставил письмо?

– Червяк понятия не имеет. Консьерж его не признал.

– Едва ли с Верньо все прошло бы так гладко. Скорее всего, у вас ничего бы не получилось. И эти документы, ведь где-то они есть. Возможно, все еще в Париже.

– Что ж, – сказал Дантон, – повлиять на это я не в силах. Но одно скажу: подписав это душераздирающее письмо, де Моллевиль подписал смертный приговор Людовику. Теперь я и пальцем не пошевелю ради Капета.

Габриэль поникла головой.

– Ты устала, – сказал муж, мягко коснувшись ее затылка. – Ступай отдохни. Тебе нужно полежать. А мы с Камилем разопьем еще бутылочку. Этот день совершенно меня измотал.

Завтра все будут вести себя так, словно ничего не случилось. Но Дантон беспокойно расхаживал по комнате. Смертельная бледность, проступившая на его лице, когда он вскрыл письмо, не сошла до конца. И только умение владеть собой вроде бы возвращалось в мышцы и нервы, однако могло изменить ему в любой миг. Отныне его путь лежал вниз. И он это знал.

Глава 5

Мученик, король, дитя

(1793)

Суд над королем завершен. Городские ворота заперты. Никто не может править, оставаясь невиновным, решил Конвент. Король обречен на смерть за то, что родился? «Такова логика ситуации», – спокойно замечает Сен-Жюст.

Пять вечера. Дом на Вандомской площади, все огни зажжены. Послали за хирургами, лучшими в республике. Послали также за художником Давидом, чтобы он мог видеть лицо мученика, наблюдал, как смерть с каждым мгновением стирает его черты, отливая их в более совершенную форму. Это первый мученик республики, который слышит сейчас лепет голосов, близких и полузнакомых, дальних и замирающих вдали. С каждым мгновением чувства затухают, пока в соседней комнате занимаются устройством его похорон. Это Мишель Лепелетье, бывший аристократ, в последнее время депутат. Ничего нельзя сделать – по крайней мере, в этом мире.

Давид достает карандаши. Лепелетье некрасив, с этим ничего не поделать. Впрочем, его черты уже смягчились, обнаженная рука безвольно свисает, словно рука Христа, которого несут в гроб. Срезанная с тела заскорузлая от крови одежда почернела. Давид трогает рубашку, мысленно переодевая умирающего.

Несколько часов назад Лепелетье обедал в ресторане Флерье в садах Равенства (так мы теперь называем Пале-Рояль). К нему подошел человек – странный, но на вид дружелюбный: вероятно, хотел похвалить его за республиканскую твердость при голосовании за смерть Людовика. Приветливо, но устало – сказывались ночные бдения – депутат откинулся в кресле, незнакомец извлек мясницкий нож и полоснул депутата справа под ребрами.

Лепелетье перенесли в дом его брата, кишки наружу, кровь хлещет на помощников, в рану можно засунуть кулак.

– Мне холодно, – шепчет он. Его накрывают одеялами. – Мне холодно, – шепчет он снова.

Пять утра. Робеспьер спит в своей комнате на улице Сент-Оноре. Дверь заперта на двойной засов. Брун охраняет снаружи, пасть чуть приоткрыта, во сне массивные лапы дергаются, преследуя лучшие дни.

Пять утра. Камиль Демулен вскакивает с кровати, сна ни в одном глазу, как за годы до поступления в лицей Людовика Великого. Дантон требует речь, нужно продавить отставку Ролана. Лолотта поворачивается, что-то бормочет, тянется к нему рукой.

– Поспи еще, – шепчет он, подтыкая ей одеяло.

Дантон не станет читать его речь; сжимая бумагу в руке, он будет импровизировать на ходу. И все же Камиль ее напишет, не потому что должен, а чтобы потренироваться и протянуть время до рассвета.

Холод, словно ножи на его тонкой смуглой коже. Он на ощупь пробирается по комнате, плескает в лицо ледяной водой. Если он издаст хоть звук, Жанетта тут же вскочит, разожжет огонь, начнет говорить, что у него слабая грудь – это неправда, – и станет пичкать его едой, на которую он смотреть не может. Первым делом он пишет письмо домой… «Твой сын, цареубийца». Камиль тянется за чистыми листами для речи. Кошка Лолотты осторожно трогает лапкой перо, в глазах подозрительность. Камиль проводит ладонью по выгнутой кошачьей спине, наблюдая, как восход с неохотой расползается над восточными пригородами. Свеча гаснет от сквозняка, он резко поворачивает голову, одолеваемый дурными предчувствиями. Никого, вокруг только темные очертания мебели и гравюры на стенах. Мягко, словно кошачьи лапы, его холодные пальцы касаются маленького пистолета в ящике стола. Ледяной дождь шуршит по уличной грязи.

Половина восьмого утра. У печки в маленькой комнате сгорбились священник и Людовик Последний. «На небе есть неподкупный судия… слышите, собираются национальные гвардейцы… Что я сделал моему кузену Орлеанскому, что он так меня преследует?.. Я все вынесу… этим людям повсюду мерещатся кинжалы и яд, боятся, что я лишу себя жизни… я занят, подождите несколько минут… благословите меня и помолитесь, чтобы Господь укрепил меня в самом конце… Клери, моему слуге, отдайте мои часы и одежду…»

Половина одиннадцатого. Сюртук вырвали у подручных Сансона и порвали на лоскутки. На площади Революции продают горячие пирожки и имбирные пряники. Люди сгрудились вокруг эшафота, пропитывают тряпки свежей кровью.

Лепелетье, мученик, лежит в открытом гробу.

Людовик, король, засыпан негашеной известью.

К концу первой недели февраля Франция находится в состоянии войны с Англией, Голландией и Испанией. Национальный конвент пообещал вооруженную поддержку любому, кто выступит против тирании: мир хижинам, война дворцам. Камбон из финансового комитета: «Чем дальше мы вторгаемся на вражескую территорию, тем дороже нам обходится война».

Во Франции не хватает еды, инфляция взмывает вверх. В Париже Коммуна сражается с жирондистскими министрами и пытается унять горячие головы в секциях; установленная цена на хлеб составляет три су, и министр Ролан не устает сетовать на неразумное расходование государственных средств. В Конвенте Гора остается горластым меньшинством.

Жак Ру, санкюлот, на заседании Конвента: «Хлеб – вот главное, там, где нет хлеба, нет закона, свободы и республики».

Волнения в Лионе, Орлеане, Версале, Рамбуйе, Этампе, Вандоме, Курвиле и здесь, в столице.

Дютар, чиновник Министерства внутренних дел, о жирондистах: «Они хотят создать аристократию богатых, торговцев и крупных собственников… Будь у меня выбор, я предпочел бы старый режим; дворяне и священники обладали некоторыми добродетелями, эти же начисто их лишены. Что говорят якобинцы? Следует сдержать этих жадных испорченных людей. При старом режиме дворяне и священники не давали им ходу, но сейчас их амбициям не осталось преград; они готовы уморить людей голодом. Необходимо их остановить, и единственный способ – вывести толпу на улицы».

Камиль Демулен о министре Ролане: «Народ для вас всего лишь необходимое орудие революции, а после он может возвращаться в грязь и забвение. Народ годится только на то, чтобы им правили те, кто умнее его, те, кто согласен возложить на себя бремя правления. Все ваши поступки основаны на этих преступных принципах».

Робеспьер о жирондистах: «Они считают себя благородными господами, истинными бенефициариями революции. А мы для них сброд».

Десятое февраля, Луиза Жели рано утром отвела Антуана в дом его дяди Виктора. Младенцев – сына Демуленов и Франсуа-Жоржа, которому только что исполнился год, – забрала кормилица, которая среди волнений этого дня проследит, чтобы они не слишком оголодали.

Луиза бегом вернулась в Кур-дю-Коммерс и обнаружила, что всем в доме заправляет Анжелика.

– Имей в виду, барышня, – сказала ей мать, – если это произойдет сегодня, ты не должна болтаться у нас под ногами.

Анжелика:

– Не дуйся, дитя, тебя это не красит.

Затем явилась Люсиль Демулен. Эту все красит, со злобой подумала Луиза. На Люсиль была черная шерстяная юбка и изящная жилетка, волосы стягивала трехцветная лента.

– О Боже, – сказала она, падая в кресло и вытягивая ноги, чтобы полюбоваться сапожками для верховой езды. – Ненавижу эти акушерские драмы.

– Будь ваша воля, моя милая, вы бы заплатили, чтобы кто-нибудь за вас родил, – заметила Анжелика.

– Несомненно, – ответила Люсиль. – Уверена, должен быть способ устроить все иначе.

Женщины словно нарочно искали Луизе занятия, чтобы она не подслушивала взрослые разговоры. Габриэль сказала о ней: «Очень милая, всегда готова помочь». Щеки Луизы вспыхнули. Зачем они ее обсуждают?

Уходя, Люсиль обернулась к мадам Жели:

– Если я правда понадоблюсь, я буду здесь через полминуты. – Темные глаза Люсиль казались огромными. – Габриэль сама не своя. Сказала, что боится. Жалеет, что Жорж-Жака нет.

– Ничего не попишешь, – резко ответила мадам Жели. – Кажется, его дела в Бельгии не терпят отлагательства.

– И все же пошлите за мной, – сказала Люсиль.

Мадам Жели коротко кивнула. Габриэль в ее глазах была доброй набожной женщиной, которую обманывали самым бессовестным образом, а Люсиль – немногим лучше проститутки.

Габриэль сказала, что хочет отдохнуть. Луиза поплелась наверх, в тесную убогость родительской квартиры. Как рано темнеет. Она села и принялась думать о Клоде Дюпене. Знала бы Люсиль, какие серьезные у него намерения – как скоро она может стать женой, – она не посмела бы относиться к ней как к малолетней дурочке.

Ее мать снисходительно посмеивалась, но втайне ликовала. Какая партия! После дня рождения займемся этим всерьез, сказала она Луизе. Пятнадцать лет слишком рано. Только аристократки выходят замуж в пятнадцать.

Клоду Дюпену самому было только двадцать четыре, но он (уже, как выражался ее отец) занимал пост генерального секретаря департамента Сены. Луиза не понимала, чем тут восхищаться. Впрочем, он был очень хорош собой.

Две недели назад Луиза привела его, чтобы показать Габриэль. Он вел себя весьма учтиво и ничуть не смущался. Впрочем, нельзя сказать, чтобы Габриэль могла кого-нибудь устрашить. В ее глазах Луиза прочла одобрение и ерзала от удовольствия при мысли, как утром будет сидеть с ней и запросто беседовать о Клоде Дюпене. Клод то, Клод се. Если он и впрямь пришелся Габриэль по душе, может быть, она замолвит словечко перед ее родителями, и они скажут: ты всегда выглядела старше своих лет, возможно, пятнадцать не так уж мало? Чего тянуть? Жизнь так коротка.

Все шло хорошо и гладко, пока не ввалился Дантон с компанией. Состоялось знакомство.

– А, юное дарование, – заметил Фабр. – Наш знаменитый дитя-администратор, чудо из колыбели. Так-так, посмотрим.

И посмотрел на Клода Дюпена сквозь лорнет.

Гражданин Эро одарил Клода Дюпена стеклянным взглядом, словно не мог понять, кто или что перед ним.

– Габриэль, дорогая.

Он поцеловал хозяйку, сел, налил себе лучшего коньяка гражданина Дантона и, растягивая слова в своей всегдашней манере, принялся увеселять публику анекдотами о Луи Капете, которого, несомненно, близко знал. Это было плохо, но хуже всех оказался гражданин Камиль.

– Клод Дюпен, я мечтал с вами познакомиться, – заявил он, – жил ради этого мига.

Камиль свернулся в углу дивана, обнял Габриэль за плечи и уставился на Клода не отрываясь, лишь время от времени испуская вздох.

Гражданин Дантон подверг Клода Дюпена суровому допросу о делах его департамента. Луиза не винила Дантона – это была его всегдашняя манера. Клод Дюпен был в своей стихии, и ей показалось, что он отвечал умно и точно. Однако всякий раз, как он говорил что-нибудь особенно дельное, гражданин Камиль закрывал глаза и вздрагивал, словно не в силах снести восхищения.

– Такой молодой и такой прекрасный чиновник, – бормотал Фабр.

Луиза думала, что, будь Габриэль к ней хоть сколько-то расположена, она заставила бы гражданина Камиля убрать голову со своего плеча и перестать кривляться. Однако Габриэль была поглощена весельем. Она обнимала гражданина Камиля предательскими руками и выглядела при этим отвратительно томной.

Стоило им войти в комнату – отрицать это было невозможно, – и Клод Дюпен словно съежился, сразу став мельче. Когда гражданин Дантон получил ответы на все вопросы, он, казалось, начисто утратил интерес к собеседнику. После этого Клоду Дюпену лишь изредка удавалось вставить слово в разговор. Луиза решила, что пора уходить. Она встала, вслед за ней встал Клод Дюпен.

– Не уходите! – взмолился Фабр. – Вы разобьете сердечко Камиля!

Гражданин Дантон поймал ее взгляд, заставив посмотреть себе прямо в лицо. Это лицо всегда приводило Луизу в замешательство. На его губах не было и тени улыбки.

Ей хватило глупости пожаловаться матери на свои беды.

– Не знаю, тот ли он… тот ли он, кто мне нужен, понимаешь?

– Нет, не понимаю, – ответила мать. – На прошлой неделе ты на коленях умоляла меня заказать свадебный завтрак, а сейчас говоришь, что по сравнению с этой ужасной компанией снизу он ничтожество. Нам следовало запереть тебя и запретить с ними общаться.

Очень мягко ее отец напомнил матери, что своим постом он обязан Дантону.

А теперь внизу (она носилась вверх-вниз каждую минуту) Габриэль осматривал доктор Субербьель. Подоспела и акушерка. Анжелика Шарпантье перехватила Луизу у двери и отчитала.

– Ты, вероятно, решила, дорогая моя, что тебе здесь самое место, но ты ошибаешься. Послушай, что я тебе скажу. – Держалась мадам Шарпантье еще бодро. – Все идет, как должно быть, все в свое время. А теперь марш в кровать. К утру у нас появится хорошенький ребеночек, будешь с ним играть.

И снова наверх. Луизу переполняло негодование. Она доверяет мне, думала она, я ее лучшая, ее настоящая подруга. И пусть мне всего пятнадцать, я должна быть рядом с ней, у ее кровати. Интересно, где сейчас гражданин Дантон? И с кем? Пусть не думают, будто я наивная дурочка.

Десять часов вечера. Ее мать заглянула в дверь.

– Луиза, ты не могла бы спуститься? Мадам Дантон зовет тебя. – Судя по ее лицу, она этого не одобряла.

Ну наконец-то! Она так спешила, что чуть не споткнулась.

– Что случилось?

– Не знаю, – ответила мать. – Ты готова?

– Конечно готова.

– Предупреждаю, ей нехорошо. Схваток нет. У нее – хотя я не уверена – какие-то судороги. Что-то идет не так.

Луиза бросилась вниз, не дожидаясь матери. Навстречу им из комнаты вышла акушерка.

– Вы же не пустите туда девочку? – спросила акушерка. – Мадам, я не отвечаю…

– Я обещала ей на прошлой неделе, – зарыдала Луиза. – Сказала, что буду рядом. И если с ней что-то случится, присмотрю за детьми.

– Неужели? Тогда ты просто глупа. Даешь обещания, которые не способна исполнить.

Мать подняла руку и залепила дочери крепкую пощечину.

В полночь по просьбе самой Габриэль Луиза снова ушла наверх. Полуодетая Габриэль растянулась на кровати. Сосредоточенные и мрачные женские лица маячили перед ее закрытыми веками. Люсиль тоже была там, но больше не шутила. Она сидела на полу, все еще в сапожках для верховой езды, сжимая в ладонях обмякшую руку Габриэль.

Луиза спала. Господь меня простит, думала она позже, но я уснула, и все сразу стерлось из памяти, и я сладко спала, несмотря ни на что, и мне нечего обо всем этом рассказать. Разбудили ее первые уличные шумы. Сегодня было одиннадцатое февраля. Казалось, дом вымер. Луиза встала, кое-как умылась, натянула одежду. Затем приоткрыла дверь родительской спальни и заглянула внутрь: отец сопел, материнская половина кровати стояла неразобранная. Она выпила полстакана затхлой несвежей воды, быстро переплела косу и бросилась вниз. На лестничной площадке Луиза встретила мадам Шарпантье.

– Мадам… – начала Луиза.

Сгорбленная Анжелика куталась в плащ, глаза смотрели в пол. Она прошла мимо Луизы, словно ее не заметив, а лицо было заплаканное и злое. У лестницы она обернулась, ничего не сказала, затем, вероятно почувствовав, что в состоянии говорить, промолвила:

– Ушла моя голубка. Моя девочка.

И вышла под дождь.

В доме огня не зажигали. На скамейке в углу кормилица держала у груди присосавшегося ребенка Люсиль Демулен. Завидев Луизу, она прикрыла рукой детское личико.

– А ну кыш отсюда, – сказала кормилица Луизе.

– Расскажите мне, что случилось.

Только сейчас кормилица поняла, что уже видела Луизу раньше.

– Ты сверху? – спросила она. – А ты разве не знаешь? Это случилось в пять утра. Бедная женщина, она всегда была добра ко мне. Господь упокой ее душу.

– А ребенок? – спросила Луиза, похолодев. – Я должна о нем позаботиться…

– Мальчик. Нельзя сказать наверняка, но, похоже, и он не жилец. Его должна была забрать моя подруга, которая живет неподалеку. Мадам Шарпантье сказала, так будет лучше.

– Не важно, – сказала Луиза, – раз все уже устроилось. А где Франсуа-Жорж?

– С мадам Демулен.

– Я пойду к ней и заберу его.

– Часа два он потерпит, пришлось оставить его на время…

Господи, подумала Луиза. А я еще раздавала обещания. Внезапно она поняла, что дети не моральные обязательства, а создания из плоти и крови с непонятными, раздражающими потребностями, которые она не в состоянии удовлетворить.

– Вот вернется муж мадам Дантон, – сказала кормилица, – и решит, что кому делать и куда кому идти. Не забивай этим свою маленькую головку.

– Нет, вы не поняли, – сказала Луиза. – Мадам велела мне присмотреть за ними. Обещания нужно выполнять.

Потребовалось время, чтобы вести долетели до Жорж-Жака. Шестнадцатого февраля, пять дней спустя, он вернулся домой. Его жену уже похоронили, но времени, чтобы разобрать ее вещи, не хватило. К тому же никто не хотел распоряжаться без него, никто не посмел бы его упредить, словно предчувствуя силу его гнева, вины и скорби.

Ее платья болтались в шкафу, словно замученные жертвы. При старом режиме женщин сжигали заживо, а мужчин колесовали. Были ли их страдания сильнее, чем ее? Он не знал, и никто не мог ему ответить. Никто не желал сообщать подробностей. В этом доме смерти ящики и сундуки источали легкий цветочный аромат. В буфетах был идеальный порядок. Он обнаружил, что Габриэль вела опись фарфора. За два дня до смерти она разбила чашку. Как раз сейчас севрские мастера трудились над новым рисунком для кофейных чашек. Попивая мокко, вы сможете любоваться кровоточащей головой Капета – золотыми брызгами крови и золотой рукой палача Сансона.

Служанка нашла под кроватью, на которой Габриэль умерла, ее носовой платок. Кольцо, которое считали утраченным, обнаружилось на его письменном столе. Торговец прибыл с материей, которую она заказала три недели назад. Каждый день приносил новую незавершенную задумку, неоконченный замысел. Он открыл роман, и в нем лежала ее закладка.

Вот так-то.

Глава 6

Тайная история

(1793)

Ребенок был еще жив, но Дантон не желал его видеть. Не сказал, что думает о сделанных распоряжениях. Письма с соболезнованиями грудой валялись на столе. Распечатывая их, Дантон рассуждал так: каждый из тех, кто их писал, изрядный лицемер – все до единого знают, как я с ней обходился. А по письмам и не скажешь. Они пишут, чтобы привлечь мое внимание, чтобы я запомнил их имена.

Письмо Робеспьера было длинным и прочувствованным. Оно то и дело перескакивало от личного к политике – это в духе Макса. Затем, и это тоже в его духе, обратно. Я больше, чем ваш друг, я буду вашим другом до гроба. «Отныне мы с вами единое целое…» Даже в нынешнем состоянии Дантон находил выражения преувеличенными. Он дивился безумному тону письма.

Камиль не писал писем. Он просто молча сидел рядом, склонив голову, и слушал, как Дантон вспоминает прошлое, плачет, ругает его за то или иное упущение. Камиль не знал, отчего попал под горячую руку, отчего вся его карьера и характер внезапно оказались под прицелом. Вероятно, Дантону было легче, когда он бушевал. Наконец он утомился и уснул, хотя сомневался, что когда-нибудь вновь сможет уснуть. Казалось, Габриэль незримо присутствует в кабинете с красными стенами, в восьмиугольной столовой, где когда-то трудились его секретари, в алькове, где стояли две кровати, и расстояние между ними с каждым месяцем расширялось.

Дантон случайно наткнулся на дневник, который твердой рукой периодически вела Габриэль. Он прочел все от корки до корки, и механика его прошлого воочию предстала перед ним. Не желая, чтобы дневник прочли, он сжег его по листку, глядя, как они съеживаются и чернеют в огне. Луиза сидела в углу с опухшими глазами и заострившимся лицом. Он не прогонял ее – едва ли он ее замечал. Третьего марта Дантон снова отбыл в Бельгию.

В марте положение обострилось. Истощенные республиканские войска в Голландии терпели поражение. Мятеж в Вандее превратился в гражданскую войну. В Париже толпы грабили лавки и крушили печатные станки жирондистов. Эбер требовал головы всех министров, всех генералов.

Восьмого марта Дантон взошел на трибуну Конвента. Патриотам никогда не забыть ни шока от его внезапного появления, ни его лица, заострившегося от бессонных ночей и тягот путешествия, мертвенно-бледного от переутомления и свалившихся бед. Порой скорбь прорывалась в его голосе, когда он говорил об измене и унижении, а один раз он замолчал, смутившись, посмотрел на слушателей и коснулся шрама на щеке. В армии он видел злость, некомпетентность и халатность. Войска нуждаются в немедленном и солидном подкреплении. Богатые люди Франции должны заплатить за освобождение Европы. Новые налоги следует ввести сегодня же, а собрать уже завтра. Чтобы судить заговорщиков, злоумышляющих против республики, нужен особый суд – революционный трибунал, решения которого не подлежат пересмотру.

Из зала крикнули:

– Кто убил заключенных?

И Конвент взорвался: от песен септембризеров задрожали стены. Депутаты Горы все как один вскочили. Председатель криком пытался призвать собрание к порядку, бренчал колокольчик. Дантон стоял, обратив лицо к галерее для публики и сжав кулаки. Когда шум достиг апогея, он возвысил голос:

– Если бы такой трибунал существовал в сентябре, люди, которых без устали обвиняют в тех событиях, не запятнали бы репутации ни единой каплей крови. Впрочем, моя репутация и мое доброе имя меня не волнуют. Можете называть меня кровопийцей. Я готов выпить кровь врагов человечества, если это сделает Европу свободной.

Голос из стана жирондистов:

– Ты говоришь как король.

Дантон вздернул подбородок:

– А ты как трус.

Он выступал почти четыре часа. Снаружи толпа выкрикивала его имя. Депутаты аплодировали стоя. Даже Ролан, даже Бриссо были на ногах – им хотелось поскорее оказаться подальше отсюда. Фабра, который стоял рядом с Дантоном, захлестывал восторг:

– Лучшее ваше представление, лучшее!

Депутаты Горы ринулись к нему, сторонники сдавили его со всех сторон, в ушах гремели аплодисменты. Ввинтившись между плотно прижатыми телами, словно кладбищенский червь на брачном пиру, к нему пробился и дернул его за рукав доктор Марат. Дантон взглянул в налитые кровью глаза.

– Пришло ваше время, Дантон.

– Для чего? – хладнокровно спросил он.

– Для того, чтобы объявить себя диктатором. В ваших руках вся власть.

Он отвернулся, и тут магнетическая волна почтения смела депутатов прочь. К Дантону направлялся Робеспьер. Всякий раз, вернувшись, я застаю тебя еще более великим, подумал Дантон. Лицо Робеспьера было напряжено, он выглядел старше своих лет, на щеках проступили желваки. Однако, когда он заговорил, его голос был тих и робок:

– Я хотел с вами повидаться, но боялся быть навязчивым. Я не люблю заученных слов, а мы никогда не были настолько близки, чтобы понимать друг друга без слов. Полагаю, это моя вина. И я о ней сожалею.

Дантон положил руку ему на плечо:

– Спасибо, добрый друг.

– Я писал… думаю, вы понимаете, от писем мало проку. Просто хотел сказать, что вы можете на меня рассчитывать.

– Хорошо.

– Между нами нет соперничества. Мы проводим единую политику.

– Взгляните на них, – сказал Дантон. – Послушайте, как меня чествуют. И недели не прошло, как мне плевали в лицо, потому что я не представил им министерские счета.

Фабр локтями пробивал дорогу в толпе, на ходу прикидывая, что будет дальше:

– По вопросу трибунала Жиронда расколется. Бриссо и Верньо вас поддержат. Ролан с приятелями выступят против.

– Республиканские принципы для них ничто, – сказал Дантон. – Вся их энергия уходит на то, чтобы свалить меня.

Вокруг теснились депутаты. Фабр отвешивал поклоны направо и налево, словно набирал кредиты. Колло, актер, прокричал: «Браво, Дантон, браво!» Его желтушное лицо кривилось от сильных чувств. Робеспьер удалился. Аплодисменты не стихали. Снаружи толпа встретила Дантона приветственными криками. Он тихо встал, провел рукой по лицу. К нему пробился Камиль. Дантон обнял его за плечи.

– Камиль, идем домой, – сказал он.

Теперь Луиза держала ухо востро. Прослышав, что Дантон вернулся в Париж, она послала Мари и Катрин вниз и приставила их к работе. Дети оставались в доме Виктора Шарпантье – вероятно, отец был не готов их увидеть. Ужин будет ждать его на столе, когда бы он ни явился, негоже мужчине возвращаться в пустой дом, где одни только слуги. Ее мать пять раз спускалась, пытаясь ее урезонить:

– Что у тебя общего с этим грубым животным? Ты ему ничем не обязана!

– Может быть, он и грубое животное, но я знаю, чего хотела бы Габриэль. Чтобы ради его удобства было сделано все.

Она заняла кресло Габриэль, словно пыталась прогнать ее дух. Отсюда, думала Луиза, Габриэль наблюдала за падением правительств, за тем, как затрясся и рухнул трон. Ее манеры были просты и естественны, ее привычки – привычками скромной домохозяйки. Она жила среди мужчин, которые жаждали крови.

Пробило полночь.

– Он не вернется, – сказала Катрин. – Мы идем спать, а вы как знаете. Мы думаем, он за углом. Ночевать не придет.

В шесть утра гражданин Дантон тихо вошел к себе, чтобы переодеться. Он совершенно не ожидал увидеть Луизу – бледное дитя, неуклюже свернувшееся в кресле Габриэль. Он поднял ее, отнес на диван, накрыл покрывалом. Она не проснулась. Он взял то, что ему было нужно, и покинул дом.

За углом Люсиль уже встала, оделась и варила кофе. Камиль составлял набросок речи, которую Дантону уже сегодня предстояло произнести перед Конвентом.

– Все заняты делом, – сказал Дантон. – Это я одобряю.

Он обнял Люсиль за талию и поцеловал в затылок.

– Рад, что вы вернулись к старым привычкам, – заметил Камиль.

– Представьте, дома меня ждала та девчонка, дочка Жели. Заснула прямо в кресле.

– Неужели?

Люсиль с мужем переглянулись, сверкнув черными глазами. Чтобы понимать друг друга, им не требовалось лишних слов – они превосходно обходились другими способами.

Десятое марта. Лютый холод, в такую погоду даже дышится с трудом. Клод Дюпен явился к ним в дом, чтобы сделать Луизе официальное предложение. Ее отец сказал, что, хотя Луиза еще очень молода, они не станут препятствовать свадьбе, которую сыграют в течение года. Ей пришлось несладко, заметил отец Луизы, к тому же (доверительно сообщил он будущему зятю) мы хотим, чтобы она сменила обстановку. В последнее время она насмотрелась и наслушалась разного, потеряла подругу, пережила потрясение. Свадебные хлопоты ее отвлекут.

Луиза сказала Клоду Дюпену:

– Мне очень, очень жаль, но я не могу за вас выйти. По крайней мере, сейчас. Вы готовы ждать год? Я обещала моей умершей подруге, что присмотрю за ее детьми. Если я стану вашей женой, у меня будут другие обязанности и мне придется переехать. Думаю, гражданину Дантону не составит труда найти новую жену. Когда у детей появится мачеха, я буду счастлива оставить этот дом, но не раньше.

Клод Дюпен оторопел. Он был уверен, что все устроено.

– Это выше моего понимания, – сказал он. – Габриэль Дантон казалась мне разумной женщиной. Как она позволила вам дать такое обещание?

– Не знаю, как все вышло, – ответила Луиза. – Но это так.

Дюпен кивнул.

– Хорошо, – сказал он, – не стану утверждать, что вы меня убедили или что ваши слова пришлись мне по душе, но, если вы велите мне ждать, я готов ждать. Обещание есть обещание, каким бы неразумным оно ни было. Но, дорогая моя, прошу вас об одном: держитесь подальше от Жоржа Дантона.

Луиза приготовилась к скандалу. После ухода Клода Дюпена мать ударилась в слезы, а отец сидел с важным видом, словно сочувствовал всем, кого это касалось. Мать назвала ее дурой, схватила за плечи и принялась трясти, говоря, при чем тут твое обещание, признайся, в кого из них ты влюблена? Не молчи, в кого, в журналиста? Ты знаешь его имя, сказала Луиза, можешь спокойно произнести его вслух – дьявол не явится сюда по твою душу. Внезапно она с мучительной ясностью увидела перед собой довольную Габриэль, которая сидела на диване, посмеиваясь над Клодом Дюпеном, теплая, живая, а ее отекшая рука лежала на плече Камиля. Обжигающие слезы хлынули из глаз Луизы. Ты просто маленькая шлюшка, заявила мать и влепила дочери пощечину.

Второй раз за месяц. Здесь, наверху, становится как внизу, подумала Луиза.

– Снова в Бельгию? – спросила она Дантона.

– Надеюсь, в последний раз. Я нужен в Конвенте.

– А дети? Вернутся домой?

– Да, слуги о них позаботятся.

– Я не брошу их на слуг.

– Ты и так сделала много. Незачем быть для них нянькой. Тебе надо развлекаться.

Интересно, спросил он себя, как развлекается приличная девушка пятнадцати лет от роду?

– Они ко мне привыкли, – сказала она. – Мне нравится о них заботиться. Вы можете объяснить, чем займетесь в Бельгии?

– Мне нужно увидеться с генералом Дюмурье.

– Вам обязательно ехать?

– Трудно сказать. Нельзя не признать, что некоторые его поступки не способствуют делу революции. Скажем, мы учредили якобинские клубы на территории Бельгии, а он их закрыл. Конвент хочет знать почему. Если он не патриот, его следует арестовать.

– Не патриот? А кто тогда? Он за австрияков? Или за короля?

– Нет никакого короля.

– Нет, есть. Он сидит в тюрьме. Теперь королем стал дофин.

– Ничего подобного, дофин – обычный мальчик.

– Если это так, зачем держать его в тюрьме?

– Какая же ты спорщица! Следишь за событиями? Любишь читать газеты?

– Да.

– Тогда ты знаешь, что французы решили впредь обходиться без короля.

– Нет, не французы, это Париж так решил. Поэтому у нас гражданская война.

– Но, дитя, депутаты со всех концов Франции проголосовали за упразднение монархии!

– Но они не стали проводить референдум. Не осмелились.

Дантону эти слова определенно не понравились.

– Так считают твои родители?

– Моя мать. И я. У отца нет своей точки зрения. Он был не прочь ее иметь, но не может себе позволить.

– Веди себя осторожнее, твои родители явные роялисты, а в наши времена это опасно. Следи за своими словами.

– Разве людям запрещено выражать свои мысли? Я думала, об этом написано в Декларации прав человека. Свобода слова.

– Можно выражать свое мнение, но мы на войне, так что твое мнение не должно быть предательским или крамольным. Ты понимаешь эти слова?

Она кивнула.

– Не забывай, кто я.

– Вы никому не позволяете об этом забыть, гражданин Дантон.

– Иди сюда, – сказал он, – я попробую объяснить.

– Нет.

– Почему?

– Родители запретили мне оставаться с вами наедине.

– Но ты и так со мной наедине. Они боятся, я сделаю из тебя маленькую якобинку?

– Нет, мои политические взгляды их не тревожат. Они заботятся о моей девственности.

Он усмехнулся:

– Так вот как они обо мне думают.

– Они думают, вы берете все, что захотите.

– Считают, что меня нельзя оставить наедине с ребенком?

– Да.

– Будь добра, передай им, что я ни разу в жизни не принуждал женщину. За исключением одной маленькой грязной провокаторши за углом – скажи это своей матери, она поймет. Твои родители выделяют меня среди других мужчин? А насчет Камиля они тебя не предупреждали? Ибо, уверяю тебя, если бы ты осталась в пустом доме наедине с Камилем, он решил бы, что его долг – тебя дефлорировать. Его патриотический долг.

– Дефлорировать? Что за выражения! – воскликнула она. – А я думала, у Камиля роман с тещей.

– Откуда вы берете все эти истории?

Внезапно она ощутила его гнев, который тлел под самой поверхностью.

– По правде сказать, мне отвратительно, что твои родители так дурно обо мне думают. Моя жена умерла только месяц назад – они считают меня законченным негодяем?

Именно так, подумала она про себя.

– Вы отказались от женщин?

– Возможно, не навсегда. Но сейчас – да.

– Вы считаете это очень моральным?

– Я считаю, что этим выказываю уважение моей умершей жене.

– Вы бы выказали ей большее уважение, если бы вели себя так при ее жизни.

– Нам не стоит продолжать этот разговор.

– А я думаю, стоит. Когда вы вернетесь из Бельгии.

Он уехал из Парижа семнадцатого марта вместе с депутатом Лакруа. К тому времени они неплохо знали друг друга; Дантон мог бы рассказать Габриэль все, что ей хотелось знать о Лакруа.

Девятнадцатого марта он был в Брюсселе, но к тому времени, как они добрались до генерала, Дюмурье успел проиграть сражение у Неервиндена и вел арьергардные бои.

– Встретимся в Левене, – сказал ему Дюмурье.

– Что такое ваш Конвент? – сердито спрашивал он у Дантона тем же вечером. – Три сотни идиотов, возглавляемые двумя сотнями мерзавцев.

– По крайней мере, вы соблюдете приличия, – предложил Дантон.

Генерал удивленно воззрился на него. На миг он вообразил, как протыкает себя шпагой – впрочем, без тоги это смотрелось бы не так эффектно.

– Я имею в виду, – сказал Дантон, – что вы должны написать Конвенту письмо, в котором объясните свое поведение, почему закрывали якобинские клубы, почему отказывались сотрудничать с его представителями. И разумеется, почему проиграли сражение.

– Черт подери, – сказал Дюмурье, – мне обещали подкрепление в тридцать тысяч солдат. Пусть Конвент напишет мне, почему они застряли в пути.

– Вам известно, что вас хотят арестовать? В Комитете общей безопасности есть горячие головы. Против вас выступает депутат Леба – боюсь, этого юношу весьма ценит Робеспьер. И Давид.

– Комитеты? – переспросил генерал. – Пусть попробуют. В окружении моих солдат. На что способен Давид, уколоть меня своей кистью?

– Напрасно вы так беспечны, генерал. Вспомните о Революционном трибунале. Не думаю, что он станет разбираться, было ваше поражение неудачей или изменой, – для него вы человек, который проиграл Франции сражение. Разговаривая со мною, выбирайте слова, ибо меня прислали оценить вашу позицию и представить отчет Конвенту и Комитету общественного спасения.

Дюмурье отпрянул:

– Дантон, мы же добрые друзья! Мы же трудились вместе – Бога ради, я вас не узнаю. Что происходит?

– Не знаю. Возможно, последствия длительного полового воздержания.

Генерал взглянул в лицо Дантону, ничего на нем не прочел, отвернулся и пробормотал:

– Подумать только, какие-то комитеты!

– Комитеты весьма полезны, генерал. Если их члены трудятся вместе, не жалея сил, удивительно, сколь многого они способны достичь! А скоро комитеты будут управлять революцией – министры уже работают под их надзором. Отныне министры утратили прежнее влияние.

– А правда, что министрам запрещено входить в Конвент?

– Временно. Толпа забаррикадировала их в Министерстве иностранных дел, чтобы они не вмешались в дебаты. Вас обрадует, что военный министр, проявив истинную воинскую доблесть, сбежал, перебравшись через стену.

– Это не шутки, – сказал генерал. – Это анархия.

– Я хотел быть уверен, что мои предложения пройдут, – сказал Дантон.

Генерал позволил себе опуститься на стул, поднес ко лбу сжатый кулак.

– Господи, с меня хватит. В мои годы пора задуматься об отставке. Скажите, Дантон, как там в Париже? Как поживают мои преданные друзья? К примеру, Марат.

– Доктор Марат нисколько не изменился. Стал чуть желтее и еще сильнее сморщился. Он принимает особые ванны, чтобы утишить боль.

– Любая ванна пойдет ему на пользу, – пробормотал генерал. – Даже обычная.

– Из-за ванн ему приходится чаще оставаться дома. Боюсь, это не улучшает его характер.

– Камиль по-прежнему с ним беседует?

– Да, нам полезно знать его мнение. Никто не может соперничать с Маратом по части влияния на людские умы. Эбер мечтает о таком, но люди не дураки.

– А как поживает молодой гражданин Робеспьер?

– Постарел. Много трудится.

– Еще не женился на этой неуклюжей девице?

– Нет, но теперь он с ней спит.

– Неужели? – Генерал поднял бровь. – Уже кое-что. Но когда я думаю о том, что он мог бы получить все, что пожелает… это трагедия, Дантон, трагедия. Надеюсь, он не заседает в комитетах?

– Нет. Его продолжают выбирать, но он неизменно отказывается.

– Странно, не правда ли? Политика не для него. Я не знаю никого, кто так боялся бы власти.

– Он обладает огромной властью, но предпочитает действовать неофициально.

– Он меня озадачивает. Как и вас, полагаю. Впрочем, хватит о нем – как поживает прекрасная Манон?

– Говорят, по-прежнему влюблена. Разве любовь не должна смягчать женщин, делать их покладистее? Слышали бы вы речи, которые она пишет для своих друзей в Конвенте.

– Ваш ребенок выжил?

– Нет.

– Соболезную. – Генерал поднял глаза. – Послушайте, Дантон, мне нужно кое-что вам сказать. Но услуга за услугу.

– Я тоже вас люблю.

– Возможно, именно вы проявляете беспечность. Слушайте внимательно. Ролан написал мне письмо. Он просит развернуть армию и выступить на Париж. Чтобы восстановить порядок. А также сокрушить некую фракцию, а именно якобинцев. Сокрушить Робеспьера. И вас.

– Понимаю. Письмо при вас?

– Да, но я вам его не отдам. Я сказал это не для того, чтобы вы притащили Ролана в ваш трибунал. Просто хочу, чтобы вы помнили, сколь многим мне обязаны.

– А вам не терпится выступить на Париж?

– А кстати, гражданин, как поживают ваши британские приятели?

– Не понимаю, о чем вы.

– Хватит, Дантон, вы слишком умны, чтобы тратить на такое время. Вы поддерживаете связь с эмигрантами в Англии. На случай, если их ждет успех. У вас есть друзья на скамьях Жиронды и в палате общин. Вы накоротке с генералами и министрами и получаете деньги от всех европейских дворов. – Он поднял глаза, подпер рукой подбородок. – Вы приложили руку ко всему, что творилось в Европе в последние три года. Сколько вам лет, Дантон?

– Тридцать три.

– Господи. Я-то думал, революция – дело молодых.

– К чему вы клоните, генерал?

– Возвращайтесь в Париж и подготовьте город к вступлению армии. Подготовьте парижан к восстановлению монархии, которая, безусловно, будет основана на конституции. Маленький дофин на троне, герцог Орлеанский – регент. Это лучший выход для Франции, для меня и для вас.

– Нет.

– И что вы намерены предпринять?

– Я вернусь в Париж и предъявлю официальное обвинение Ролану и Бриссо, что еще важнее. Я вышвырну их из Конвента. Мы с Робеспьером объединим наши усилия и наше влияние и добьемся мирного соглашения. Но если Европа не захочет мира, можете не сомневаться, я призову к оружию целую нацию.

– И вы в это верите? Что сумеете вышвырнуть жирондистов из Конвента?

– Конечно верю. Возможно, это займет месяцы, а не недели. Но у меня есть средства, почва подготовлена.

– Вы когда-нибудь устаете?

– Я привык. Я с самого начала пытался выпутаться из этой чертовой авантюры.

– Я вам не верю, – сказал Дюмурье.

– Как вам угодно.

– Республике полгода, а она уже разваливается. Сплотить нацию способна только монархия. Неужели вы этого не видите? Монархия необходима, чтобы объединить страну, – и тогда мы выиграем войну.

Дантон мотнул головой.

– Победителям достается все, – сказал Дюмурье. – Полагаю, вы уже присмотрели самые жирные куски?

– Я буду защищать республику, – сказал Дантон.

– Почему?

– Потому что не знаю ничего более достойного.

– Достойного? С такими защитниками?

– Возможно, ее отдельные составляющие продажны и не заслуживают доверия, но на свете нет ничего достойнее республики. Да, ей служат такие, как я, как Фабр, как Эбер, но и такие, как Камиль. В восемьдесят девятом он готов был умереть за республику.

– В восемьдесят девятом Камилю было нечего терять. Но посмотрите на него сейчас – он богат, знаменит. Спросите, готов ли он умереть?

– Ей служат такие, как Робеспьер.

– Не сомневаюсь, чтобы избавиться от дочки плотника, Робеспьер готов умереть.

– Вы законченный циник, генерал. И я ничего не могу с этим поделать. Вот увидите, мы создадим новую конституцию, какой не знал мир. И каждый будет иметь право на образование и право на труд.

– Вам никогда не осуществить ваших идей на практике.

– Нет, но даже надеяться на их осуществление – добродетель. К тому же это прославит наши имена.

– Вот мы и добрались до сути, Дантон. Вы идеалист.

– Я должен поспать, генерал. Меня ждет дорога.

– Вы вернетесь в Париж и первым делом направитесь в Конвент, чтобы объявить меня предателем. Или в ваши комитеты.

– Я думал, вы знаете меня лучше. Я не доносчик. Впрочем, не обольщайтесь, найдутся другие.

– Но Конвент ждет вашего доклада.

– Ему придется подождать, пока я не буду готов.

Внезапно Дюмурье встал, собранный и подтянутый в неверном вечернем свете.

– Спокойной ночи, гражданин Дантон.

– Спокойной ночи, генерал.

– Не передумаете?

– Спокойной ночи.

Париж, двадцать третье марта.

– Ш-ш-ш, – сказал Дантон.

– Вы вернулись, – сказала Луиза, – наконец-то.

– Да, только тише. Что ты делаешь?

– Смотрю в окно.

– Зачем?

– Я почувствовала, что вы можете вернуться.

– Твои родители меня видели?

– Нет.

– Это вы, мсье. – Мари закрыла рот ладонью. – Мы не думали, что вы вернетесь.

– Что все это значит? – шепотом спросила Луиза.

– Это тайна. Ты любишь тайны? Дети спят?

– Конечно спят. Уже десятый час. Вы хотите сказать, что вернулись тайно?

– Да, и ты поможешь мне эту тайну сохранить.

Ему доставило удовольствие наблюдать, как изумленно распахнулся ее хорошенький ротик.

– Что-то случилось?

– Нет, но, если узнают, что я вернулся, меня захотят немедленно увидеть в Конвенте, а я собираюсь проспать двадцать четыре часа – никаких Школ верховой езды, никаких комитетов, никакой политики.

– Вам это необходимо. А как же генерал Дюмурье – они захотят узнать, что он вам сказал?

– Скоро узнают. Так ты поможешь мне спрятаться?

– Не понимаю, как можно спрятать такого большого человека.

– Давай попробуем.

– Хорошо. Вы голодны?

– Мы скатываемся в мелочные домашние хлопоты, – сказал Дантон. Внезапно он отвернулся и рухнул в кресло, закрыв глаза ладонями. – Я не знаю, как мне дальше быть… как жить дальше. Единственный способ почтить ее память – не отступать от идеалов, которых она не разделяла… сказать себе, мы смотрели в разные стороны, но она знала, в чем правда. Однако, преследуя эту правду, я отдаляюсь от того, во что она верила, что могла бы одобрить…

Луиза увидела, что он плачет.

– Прости меня, – сказал он.

Она подошла к его креслу и встала сзади, положив руку на спинку.

– Думаю, вы любили ее, – сказала Луиза, – по-своему. Как умели.

– Я любил ее, – сказал он. – Как ни посмотри, я ее любил. Бывали времена, когда я в этом сомневался, но теперь вижу, что ошибался.

– Если вы любили ее, гражданин Дантон, почему проводили ночи с другими женщинами?

Мгновение он смотрел на нее.

– Почему? Похоть. Политика. Преувеличенное самомнение. Ты считаешь меня бесчувственным животным? Думаешь, мне по душе этот допрос?

– Я не хочу вас обидеть и говорю это только ради того, чтобы вы не сожалели о том, чего не было. Вы давно умерли друг для друга…

– Нет.

– Да. Вы не отдаете себе отчета в том, какой вы человек. Не забывайте, она сама мне сказала. Она чувствовала одиночество, угрозу, думала, что вы намерены с ней развестись.

Он был ошеломлен.

– Это не укладывается в голове! Зачем мне с ней разводиться?

– Действительно, зачем? У вас были все преимущества, которые дает брак, и ни одного обязательства.

– Я никогда бы с ней не развелся. Если бы я знал о ее мыслях… я попытался бы ее разубедить.

– Вы не чувствовали ее страха?

– Но как? Она ничего мне не говорила.

– Вас никогда не было дома.

– Я никогда не понимал женщин.

– Черт вас подери, – сказала она. – Похоже, вы этим гордитесь? Послушайте, я знаю вас, великих людей, как облупленных, и поверьте, нет таких слов, которые могли бы в полной мере выразить мое отвращение. Иногда я сидела с вашей женой, покуда вы спасали страну.

– Мы должны исполнять наш долг.

– Особенно если понимать под ним пьянство с девяти утра и неустанные размышления о том, как бы вонзить кинжал в спину товарищу или закрутить роман с чужой женой.

– Даже среди таких, как я, случаются исключения, – улыбнулся он. – Его имя Робеспьер. Вряд ли он придется тебе по душе. Надо же, мне никогда не приходило в голову, какими мы выглядим в твоих глазах: кучка пьяных немолодых распутников. Итак, Луиза, скажи, что мне делать?

– Если хотите остаться человеком, уходите из политики.

– Человеком? – мягко переспросил он. – А есть другие варианты?

– Думаю, вы меня поняли. В последние годы вы жили недостойно человека. Вы должны снова стать тем, кем были когда-то, до того, как… – Она махнула рукой.

– Понимаю. До того, как стал вести себя безрассудно. Как стал богохульником.

– Только не надо смеяться.

– Я не смеюсь. Однако твои суждения довольно резки. Не думаю, что у меня еще осталась надежда. Даже захоти я оставить карьеру политика, я не знаю, с чего начать.

– Мы справимся, если вы измените ваш образ мыслей.

– Справимся? Ты уверена?

Он надо мной смеется, подумала Луиза.

– Если бы я читала про вас в газетах, то решила бы, что вы исчадие ада. Я боялась бы дышать с вами одним воздухом. Но я вас знаю.

– Вижу, ты не отступишься. Вознамерилась спасти меня от себя самого, не так ли?

– Меня просили. Я обещала.

Сейчас, когда Луиза задумывалась над этим, она уже не помнила точно, что именно обещала. Габриэль завещала ей своих детей, но завещала ли она ей мужа?

На следующий день Луиза строго наказала слугам не говорить никому, что мсье дома. Она спустилась к нему еще до семи. Он уже встал, оделся и читал письма.

– Все-таки решили выйти из дома, гражданин Дантон?

Он поднял глаза и увидел, что она разочарована.

– Нет, я остаюсь. Но мне не спится… слишком много мыслей.

– Если спросят, вернулись ли вы, что мне отвечать?

– Солги.

– Вы уверены?

– Да. Мне нужно время, чтобы все обдумать.

– Думаю, в этом не будет большого греха.

– Я гляжу, со вчерашнего вечера ты стала смелей.

– Хватит надо мной смеяться. Если кто-то придет, я его не впущу, а если встречу кого-нибудь на пути в лавку…

– Отправь в лавку Мари.

– Я не разрешаю ей выходить. Она может проговориться. Я скажу, что не видела вас и что вашего возвращения не ждут.

– Вот это мне нравится.

Дантон вернулся к письмам. Его тон был добродушным, но в нем проскальзывали усталость и скука. Я не умею с ним разговаривать, подумала Луиза. Ах, почему я не Люсиль Демулен.

Вернулась она в девять, запыхавшись. Он с закрытыми глазами сидел перед чистым листом бумаги.

– Не пишется, – сказал он, открыв глаза. – Слова есть, но они никого не зажгут. Хорошо, что у меня есть свой журналист.

– Когда вы намерены выйти?

– Думаю, завтра. А что?

– Вам не удастся скрываться дольше. Я видела вашего журналиста. Он знает, что вы дома.

– Откуда?

– Он подозревает. Разумеется, я все отрицала. Я едва спаслась. Он не поверил ни единому моему слову.

– Тогда сходи к нему, извинись и признайся, что он был прав. Попроси защитить меня от мародеров из комитета – скажи, я еще не решил, что должен сказать по поводу Дюмурье. И пусть бросает все дела и вечером приходит со мной выпить.

– Не уверена, что мне следует передавать такие послания. Это неприлично.

– Если ты думаешь, что это и есть разгул, – сказал он, – тебе многому предстоит научиться.

На следующее утро Луиза встала даже раньше прежнего. Ее мать, спотыкаясь и застегиваясь на ходу, вышла из спальни.

– В такой час! – Она прекрасно знала, что слуги Дантона спят не в квартире, а на антресолях. – Ты застанешь его одного. Да и как ты туда войдешь?

Луиза показала зажатый в ладони ключ.

Она тихо открыла дверь в кабинет, где должен был сидеть Дантон, если он уже встал, в чем Луиза сомневалась. Камиль стоял у окна: рубашка, кюлоты, сапоги, всклокоченные волосы. Стол усеивали бумаги Дантона, исписанные поверху другим почерком.

– Доброе утро, – сказала Луиза. – Вы пьяны?

Ему потребовалось мгновение, чтобы вспылить.

– А что, разве похоже?

– Нет. Где гражданин Дантон?

– Я его прикончил, а последние три часа расчленял труп. Ты поможешь мне вынести его останки? Бога ради, Луиза, он спит в своей постели, где еще ему быть?

– Он пьян?

– И сильно. Вот зарядила. К чему все эти расспросы о пьянстве?

– Он признался мне, чем вы намерены заняться. Напиться.

– Ясно. Ты потрясена?

– Весьма. Что вы писали?

Он сел за письменный стол, откуда мог хорошенько разглядеть ее лицо.

– Полемическую статью.

– Читала я ваши статьи.

– Они прекрасны, не правда ли?

– Я думаю, они возмутительно жестоки и крайне вредны.

– Хорош бы я был в своем ремесле, если бы нежная юная дева вроде тебя их похвалила.

– Не думаю, что вы так уж хороши, – сказала она. – И вряд ли вы были сильно пьяны, если успели столько понаписать.

– Я могу писать в любом состоянии.

– Теперь многое становится ясно.

Она перевернула страницу, чувствуя на лице тяжелый взгляд его черных глаз. На шее у Камиля висела серебряная цепочка, но кулон был скрыт под рубашкой. Может быть, там распятие? Может быть, все не так плохо, как кажется? Луизе мучительно захотелось дотронуться до него, и это чувство было сильнее набожного желания узнать, что на цепочке, – ее духовник назвал бы это соблазном. Камиль поймал ее взгляд и вытащил из-за ворота рубашки диск с гравировкой, медальон. Внутри – он молча открыл медальон – лежала прядь светлых волос.

– Это волосы Люсиль?

Он кивнул. Она сжала медальон в левой руке, а правой провела по его коже у основания горла. Мгновение – и назад пути не было. Лучше бы я отрезала себе руку, подумала Луиза.

– Не волнуйся, ты перерастешь эту привязанность.

– Вы возмутительно тщеславны.

– Согласен. Не вижу смысла умерять свое тщеславие, а вот вам, гражданка, советую не распускать руки.

Он произнес это таким едким тоном, что Луиза чуть не расплакалась.

– Чем я вас так разозлила?

– Тем, что начала разговор, спросив, не пьян ли я, что не слишком вежливо, даже по нынешним меркам. И потом, если ты выстраиваешь свои войска на рассвете, будь готова, что придется вступить в сражение. Постарайся усвоить, Луиза: если ты вообразила, что влюблена в меня, тебе лучше передумать и поскорее меня разлюбить. Я не хочу никаких недомолвок. То, что Дантону позволено с моей женой, и то, что мне позволено с его, – разные вещи.

Молчание.

– Не трудись делать удивленное лицо, – сказал Камиль. – Все остальное ты уже сделала.

Луизу затрясло.

– Что он вам сказал? Что именно?

– Что он от тебя без ума.

– Так и сказал? В каких выражениях?

– Почему я должен удовлетворять твое любопытство?

– Когда он это сказал? Вечером?

– Утром.

– В каких словах?

– Не помню.

– Слова – ваша профессия, разве нет? – крикнула она на него. – Все-то вы помните.

– Он сказал: «Я без ума от Луизы».

Она не верит ему, но пусть.

– Он говорил серьезно? Как?

– Как?

– Да, как?

– Как всегда в четыре утра.

– Что это значит?

– Выйдешь замуж, узнаешь.

– Порой, – сказала она, – я думаю, что вы и есть воплощенное зло. Это грубое слово, но я действительно так думаю.

Камиль скромно опустил ресницы:

– Я стараюсь. Впрочем, Луиза, не советую тебе быть со мной неласковой – в некотором смысле нам с тобой жить. Если ты не попытаешься его изменить, но ты же не станешь этого делать?

– Посмотрим. Но это не значит, что я вам поверила насчет всего остального.

– Видишь ли, он хочет с тобой переспать. И не видит другого способа достичь своей цели, кроме как вступить с тобой в законный брак. Человек чести, наш Жорж-Жак. Почтенный, миролюбивый, к тому же большой домосед. На его месте я вел бы себя иначе.

Неожиданно Камиль наклонился, поставил локти на стол и прижал ладони к губам. Какое-то мгновение Луиза сомневалась, плачет он или смеется, но это продолжалось недолго.

– Смейтесь сколько хотите, – с горечью проговорила она. – Мне не привыкать.

– Ладно, ладно. Когда я перескажу Фабру наш разговор, – он всхлипывал и задыхался, – он мне не поверит. – Камиль вытер глаза. – Боюсь, тебе еще ко многому придется привыкнуть.

Она посмотрела на него сверху вниз.

– Вы не замерзли?

– Замерз. – Он встал. – Я должен собраться с мыслями. Сегодня нас с Жорж-Жаком изберут в комитет.

– Какой?

– Зачем тебе знать?

– Откуда вы знаете, что вас изберут, если выборов еще не было?

– Да, тебя еще учить и учить.

– Я хочу, чтобы он ушел из политики.

– Только через мой труп, – сказал Камиль.

Хмурый рассвет, угрюмое алое солнце. После встречи с Камилем Луиза ощущала себя нечистой. Дантон спал.

Сначала Дантон выступил в Конвенте, затем в якобинском клубе.

– Мысль арестовать Дюмурье приходила мне в голову не раз. Но я спрашивал себя, если я пойду на этот решительный шаг и враги о нем узнают – вообразите, как это поднимет их боевой дух. А если враги получат преимущество, меня могут заподозрить в измене. Граждане, я отдаю этот вопрос на ваше усмотрение – как бы вы поступили на моем месте?

– Как бы вы поступили? – спрашивал он Робеспьера. Был конец марта, на улице Оноре дул свежий ночной бриз. – Мы проводим вас до дома. Засвидетельствую свое почтение вашей супруге, Дюпле.

– В моем доме вам всегда рады, гражданин Дантон.

– Мне кажется, – сказал Сен-Жюст, – в такой ситуации надо действовать.

– Иногда лучше выждать, гражданин Сен-Жюст. Вам это в голову не приходило?

– Я бы его арестовал.

– Но вас там не было. Вы не знаете, каково положение в армии, сколько всего приходится учитывать.

– Разумеется, не знаю. Но зачем вы спрашиваете, если не намерены прислушиваться к нашим советам?

– Ваших советов он не просит, – сказал Камиль.

– Мне придется ехать на фронт самому, – объявил Сен-Жюст, – и на месте разбираться со всеми загадками.

– Вот и хорошо, – сказал Камиль.

– Вам не надоело ребячиться? – спросил его Робеспьер. – Если вы довольны собой, Дантон, если вы действовали из лучших побуждений, к вам нет никаких вопросов.

– Есть, – буркнул Сен-Жюст.

Во дворе дома Дюпле Брун с рычанием выскочил им навстречу, натянул цепь и положил лапы хозяину на плечи. Робеспьер поговорил с ним, видимо, посоветовал набраться терпения в ожидании поры, когда станет возможна истинная свобода. Они вошли в дом. Перед ними были все женщины Робеспьера (как их теперь называли). Мадам выглядела бодрой и пугающе благожелательной. Отныне ее жизненной целью было найти голодного якобинца, дабы немедленно отправиться на кухню, соорудить для гостя нечто незабываемое и заявить: «Я накормила патриота!» Надеяться в этом смысле на Робеспьера не приходилось – он совершенно не ценил ее усилий.

Они уселись в гостиной, по стенам которой были развешаны портреты. Дантон разглядывал их, а Робеспьер смотрел на него со стен: с улыбкой, полуулыбкой, серьезный; изящный в профиль или воинственный анфас, праздный или занятой, с одной собакой, с другой, без собаки. На этом фоне оригинал казался одним из множества изображений. Пока они обсуждали Бриссо, Ролана и Верньо, Робеспьер тихо сидел в сторонке. Вечные темы: юный Филипп Леба удалился в уголок, где принялся шептаться с Бабеттой. Никому не придет в голову его винить, подумал Дантон. Робеспьер поймал его взгляд и улыбнулся.

Еще один роман в промежутках между кровопусканиями. Главное, выкроить время.

Когда военный министр прибыл в Бельгию, Дюмурье арестовал его вместе с четырьмя официальными представителями Конвента и передал австриякам. Вскоре после этого он выпустил манифест, в котором заявлял, что собирается выступить на Париж, дабы восстановить порядок и власть закона. Войска взбунтовались и открыли по генералу огонь. С юным генералом Эгалите – Луи-Филиппом, сыном герцога, – он пересек австрийскую границу. Часом позже их взяли в плен.

Робеспьер – Конвенту: «Я требую, чтобы все члены Орлеанской семьи, известной как Эгалите, предстали перед Революционным трибуналом… И чтобы именно трибунал взял на себя ответственность за судебное преследование всех сообщников Дюмурье… Могу я назвать имена таких заслуженных патриотов, как мсье Верньо и мсье Бриссо? Я всецело полагаюсь на мудрость Конвента».

Нельзя сказать, однако, что Конвент проявил мудрость, учитывая то, что за этим последовало. У Жиронды был целый арсенал обвинений против Дантона: ложь, увиливание, незаконное присвоение средств. Когда он шел к трибуне, правые выкрикивали свое любимое оскорбление: кровопийца. Пока председатель хватался руками за голову и чуть ли не плакал, противники сошлись лицом к лицу, посыпались удары, и Дантону прошлось сцепиться с депутатами, которые хотели помешать ему выступить в свою защиту.

На лице Робеспьера, который смотрел на это с Горы, застыл ужас. Дантон занял трибуну, оставив за собой поверженных врагов. Казалось, схватка его только раззадорила.

– Я не страшусь ничего под солнцем! – проревел он, обращаясь к скамьям, где сидели правые.

Филиппу Эгалите показалось, что коллеги справа и слева слегка отодвинулись от него, как если бы он был Маратом, который тем временем хромал к трибуне, откуда только что сошел Дантон.

Когда Марат проходил мимо Дантона, их взгляды встретились, и Марат положил руку на пистолет, заткнутый за пояс, словно собирался пустить его в ход. Встав почти боком к аудитории, он простер руку вдоль края трибуны и оглядел собравшихся. Возможно, подумал Филипп Эгалите, я никогда больше не увижу, как он это делает.

Затем Марат запрокинул голову и обвел глазами зал, а после изящной, продолжительной паузы расхохотался.

– У меня от него кровь стынет в жилах, – прошептал депутат Леба Робеспьеру. – Как будто встретил кого-нибудь на кладбище.

– Ш-ш-ш, – сказал Робеспьер. – Слушайте.

Марат стянул с шеи красную косынку – это был сигнал, что шутки кончились. Снова пугающе медлительным жестом простер руку. Когда он наконец заговорил, его голос звучал тихо и бесстрастно. Его предложение было простым: Конвент отменяет неприкосновенность депутатов, чтобы под суд можно было отдать любого. Правые и левые разглядывали друг друга – каждый воображал процессию своих врагов, бредущих к хитроумному механизму доктора Гильотена. Двое депутатов Горы, сидевшие на расстоянии нескольких футов друг от друга, переглянулись и тут же в ужасе отвели глаза. Никто не смел смотреть в лицо Филиппу. Ходатайство Марата было поддержано всеми фракциями.

Граждане Дантон и Демулен покинули Конвент под аплодисменты собравшейся снаружи толпы. Они отправились домой. Стоял погожий и прохладный апрельский вечер.

– Я бы с радостью оказался где-нибудь подальше отсюда, – заметил Дантон.

– Что нам делать с Филиппом? Мы не можем бросить его на растерзание Марату.

– Попробуем найти какую-нибудь провинциальную крепость, запрем его там на время. В тюрьме ему будет безопаснее, чем в Париже.

Они вступили в свой район, республику кордельеров. На улицах было пусто, но скоро новости из Конвента просочатся сюда, новости о пугающем новом декрете. В других районах депутаты, прихрамывая, разбрелись по домам, холить свои растяжения и контузии. Что за безумие обуяло их сегодня? У гражданина Дантона был такой вид, словно он побывал в сражении; впрочем, у него частенько бывал такой вид.

Они остановились рядом с Кур-дю-Коммерс.

– Заглянете пропустить бокал крови, Жорж-Жак? Или мне открыть бургундское?

Сойдясь на бургундском, они поднялись по лестнице и засиделись дольше полуночи. Камиль набрасывал особенно яркие фразы памфлета, который собирался написать. Впрочем, одних ударных мест недостаточно – каждое слово должно быть словно маленький ножик, и ему потребуется несколько недель, чтобы их заточить.

Манон Ролан вернулась в старую тесную квартирку на улице Арфы.

– Доброе утро, доброе утро! – воскликнул Фабр д’Эглантин.

– Мы вас не приглашали.

– Нет. – Фабр уселся и закинул ногу на ногу. – Гражданин Ролан дома?

– Он совершает моцион.

– Как его здоровье?

– Боюсь, что неважно. Надеемся, лето будет не слишком жарким.

– Жарко, холодно – инвалиду все едино, не правда ли? Этого мы и боялись. Когда кто-то заметил, что письмо гражданина Ролана об отставке написано вашей рукой, и сказал Дантону, должно быть, гражданин Ролан нездоров. Дантон на это ответил… впрочем, не важно.

– Хотите оставить для мужа записку?

– Нет, я пришел не ради беседы с гражданином Роланом, а ради того, чтобы провести несколько приятных минут в вашей компании. Застать здесь гражданина Бюзо – отдельное удовольствие. Как часто вы проводите время вдвоем? Вам следует быть осторожнее, или вас заподозрят, – он хихикнул, – в заговоре. Впрочем, дружба между молодым мужчиной и зрелой женщиной порой бывает весьма вдохновляющей. Так утверждает гражданин Демулен.

– Либо вы говорите, зачем явились, – сказал Бюзо, – либо я вас вышвырну.

– Неужели? – удивился Фабр. – Не думал, что мы дошли до такой степени враждебности. Сидите, гражданин Бюзо, нет нужды применять силу.

– Как председатель якобинского клуба, Марат представил петицию об изгнании из Конвента некоторых депутатов, – сказала Манон. – Один из них гражданин Бюзо, которого вы здесь видите. Другой мой муж. Они хотят, чтобы мы предстали перед трибуналом. Петицию подписали девяносто шесть якобинцев. И как вы оцениваете эту степень враждебности?

– Я вынужден протестовать, – сказал Фабр. – Петицию подписали друзья Марата, хотя должен признаться, меня изумляет, что у Марата девяносто шесть друзей. Дантон ее не подписывал, не подписывал и Робеспьер.

– Камиль Демулен подписал.

– Мы ему не указчики.

– Робеспьер и Дантон не станут подписывать петицию только потому, что ее составил Марат, – сказала она. – Вы безнадежно разобщены. Думаете, что можете нас напугать. Но вы не сможете вышвырнуть нас из Конвента – у вас не хватит ни влияния, ни голосов.

Фабр посмотрел на них сквозь лорнет.

– Вам нравится мой сюртук? – спросил он. – Новый английский фасон.

– Вы никогда своего не добьетесь, за вами никто не стоит. Дантон и Робеспьер боятся, что Эбер украдет их популярность, Эбер и Марат боятся Жака Ру и уличных агитаторов. Вы страшитесь утратить влияние и ваше положение во главе революции – поэтому вы отбросили всякие приличия. Якобинцами управляет галерея для публики, а вы им платите. Но осторожнее – этот город безграмотных оборванцев, которым вы потакаете, еще не вся Франция.

– Ваша горячность меня изумляет, – сказал Фабр.

– В Конвенте хватает достойных людей из провинции, и вам, парижским депутатам, их не запугать. Этот ваш трибунал и отмена неприкосновенности еще обернутся против вас. У нас есть планы насчет Марата.

– Понимаю, – сказал Фабр. – А вам не кажется, что все могло сложиться иначе? Будь вы чуть добрее к Дантону, вместо того чтобы отпускать неуместные замечания о том, насколько неприятно вам было бы вступить с ним в интимную связь. Он отличный малый, с ним можно договориться, и он ничуть не кровожаден. Правда, сегодня, пережив утраты, он уже не так сговорчив, как раньше.

– Ни о какой сделке не может быть и речи! – выпалила она. – Мы не станем договариваться с теми, кто устроил сентябрьскую резню.

– Печально, – с нажимом промолвил Фабр. – Ибо, если до сих пор речь шла о компромиссах, более или менее приемлемых, способности подстроиться, возможности заработать (чего кривить душой?) немного денег, то теперь все очень серьезно.

– Давно пора, – сказала она.

– Что ж, – он встал, – могу я передать кому-нибудь ваши наилучшие пожелания?

– Не стоит утруждаться.

– Вы часто видитесь с гражданином Бриссо?

– Гражданин Бриссо, – ответила она, – вершит свою собственную революцию, а равно и гражданин Верньо. У них свои сторонники, свои друзья, и чудовищно глупо и нечестно валить нас в одну кучу.

– Боюсь, этого не избежать. Я хочу сказать, если вы видитесь, обмениваетесь мнениями, одинаково голосуете, пусть и непреднамеренно, для человека со стороны вы своего рода фракция. Так подумают судьи.

– На том же основании вас следует судить вместе с Маратом, – сказал Бюзо. – Вы мелкий недоносок, гражданин Фабр. Чтобы судить кого-то, сначала нужно предъявить обвинение.

– Не будьте так уверены, – пробормотал Фабр.

На лестнице он встретил Ролана, который собирался составить петицию – восьмую или девятую по счету – о ревизии счетов министерства Дантона. Выглядел он неопрятно, от него пахло лечебными травами. Ролан старательно прятал взгляд, глаза потускнели и угасли.

– Ваш трибунал был ошибкой, – сказал он Фабру без экивоков. – Мы вступаем во времена террора.

Бриссо. Читает, пишет, носится с места на место, собирается с мыслями, оделяет своим расположением; вносит поправку, обращается к комитету, набрасывает записку. Бриссо со своими сторонниками, своей фракцией, своими помощниками и порученцами, секретарями и гонцами, мальчиками на побегушках, издателями, клакерами. Бриссо со своими генералами и министрами.

Да, черт возьми, кто он такой? Сын кондитера.

Бриссо: поэт, деловой человек, советник Джорджа Вашингтона.

Кто такие бриссотинцы? Хороший вопрос. Видите ли, если вы обвиняете людей в преступлении (например, и особенно, в заговоре) и отказываетесь судить каждого по отдельности, то со временем становится очевидно, что они представляют собой некую общность и между ними есть связь. И если вам заявляют: вы бриссотинец или вы жирондист, – попробуйте это опровергнуть. Попробуйте доказать, что у вас есть право говорить за себя.

Сколько их? Десять заметных людей, шестьдесят-семьдесят ничтожеств. Возьмем, к примеру, Рабо Сент-Этьена:

Когда Национальный конвент очистится от людей этого сорта и начнутся расспросы, каким был настоящий бриссотинец, я стану ходатайствовать, чтобы из кожи кого-нибудь из них набили чучело и разместили в Музее естествознания, поэтому выступлю против того, чтобы его гильотинировали.

Бриссо: его жертвователи и ораторы, его протоколы и памятные записки, его хитрецы и легковеры.

Бриссо: его способы, намерения, средства для достижения цели, его обстоятельства и уловки, промахи и остроты, его прошлое, настоящее, его бесконечный мир.

Я утверждаю, что правое крыло Конвента, и особенно его вожаки, почти в полном составе сторонники монархии и сообщники Дюмурье, что ими руководят агенты Питта, герцога Орлеанского и Пруссии, что они хотят разделить Францию на двадцать-тридцать федеративных республик, чтобы республики не осталось. Я настаиваю, что в истории не было примера столь неопровержимых, столь убедительных доказательств заговора, чем заговор Бриссо против Французской республики.

Камиль Демулен. «Тайная история революции»

Глава 7

Хищники

(1793)

На самом верху Лестницы королевы в Тюильри есть анфилада сообщающихся комнат, которые кишат писарями, секретарями, курьерами, офицерами, поставщиками, судейскими чиновниками и официальными лицами Коммуны. В дальней комнате правительственные курьеры в сапогах со шпорами ждут посланий. Снаружи пушки и шеренги солдат. Комната в самом конце была когда-то личным кабинетом Людовика Последнего. Вход туда строго запрещен.

Теперь эта комната принадлежит Комитету общественного спасения. Комитет надзирает за советом министров и ускоряет его решения. Люди называют его Комитетом Дантона и гадают, чем тот занимается в своей берлоге с зелеными обоями, уперев локти в большой овальный стол, покрытый зеленым сукном. Дантон считает зеленый беспокойным, неприятным цветом. Над его головой позвякивает хрустальная люстра, в зеркалах отражается его бычья шея и лицо со шрамом. Порой он выглядывает из окна в сад. На площади Людовика XV, ныне площади Революции, работает гильотина. Дантон воображает, будто слышит из кабинета, как Сансон зарабатывает на хлеб: лязгают шарниры, лезвия опускаются с глухим стуком. В эту минуту казнят армейских офицеров – по крайней мере, военные знают, как умирать.

В апреле было семь казней, вскоре их число несколько увеличится. Секционные комитеты готовы требовать арестов и будут скоры на расправу с недостаточно ретивыми патриотами, сторонниками аристократов, спекулянтами и священниками. Обыски, снабжение продовольствием, рекрутский набор, паспорта, доносы – трудно сказать, где заканчиваются полномочия секционных комитетов и начинается попечение Коммуны. Как-то Пале-Рояль оцепила полиция, и всех девиц согнали в кучу. У всех изъяли удостоверения личности. С час они, сбившись в стайки, честили своих обидчиков, на лицах под слоем румян застыли беспомощные гримасы. Потом им вернули удостоверения и велели идти на все четыре стороны. Маленький террор Пьера Шометта.

Отсюда Дантону приходится наблюдать за австрияками и пруссаками, англичанами и шведами, русскими, турками и Сент-Антуанским предместьем, за Лионом, Марселем, Вандеей и галереей для публики, за Маратом в якобинском клубе и Эбером у кордельеров, за Коммуной и секционными комитетами, трибуналами и прессой. Порой он думает об умершей жене. Не представляет, как проведет без нее лето. Дантон очень устал. Он отдаляется от якобинцев и вечерних собраний комитета. Дантон решил пустить все на самотек, замечают некоторые, решил самоустраниться. Другие говорят, нет, он не посмеет. Иногда к нему заходит Робеспьер, охваченный паникой и задыхающийся от астмы, подергивающийся в рукавах и воротнике безупречного сюртука. Робеспьер превращается в карикатуру на самого себя, замечает Люсиль. Если Дантон не дома, где вокруг него увивается малютка Луиза, он с Демуленами – он там практически поселился, как некогда Камиль почти не вылезал из его гостиной.

Его страсть к Люсиль теперь не более чем привычка, формальность. Он начинает понимать, насколько она далека от идеала основательной, деятельной и простой женщины, которая нужна ему для домашнего уюта. То, просидев день над Руссо, она вдруг объявит, что созрела для буколической жизни, и едет в деревню, забрав у бабушки отчаянно рыдающего внука; здесь она будет строить планы его образования. С распущенными волосами, в соломенной шляпе с широкими полями, Люсиль будет неумело пропалывать грядки с зеленью, чтобы почувствовать себя ближе к природе, по вечерам читать стихи на качелях под яблоней и ложиться не позже девяти.

Пройдет два дня, и рев Робеспьерова крестника начнет выводить Люсиль из себя. Раздав указания, чтобы свежие яйца и салат прислали ей вслед, она сорвется с места и вернется на улицу Кордельеров, беспокоясь, что пропустила уроки музыки и что за время отсутствия муж ее бросил. На кого ты похож, набросится она на Камиля. Что ты ел, с кем спал? Затем всю неделю будут званые вечера и веселье до утра. Младенца вернут бабушке, нянька удерет следом.

В ином настроении Люсиль с раннего утра усаживается на синюю кушетку и так глубоко погружается в мечтания, что никто не смеет побеспокоить ее ни словом, ни взглядом. Воскреснув от мечтаний, Люсиль заявляет: а знаете, Жорж-Жак, иногда мне кажется, революция – не более чем моя фантазия, слишком все необъяснимо и странно. А еще я думаю, что нафантазировала Камиля: что, если он всего лишь мое изобретение, дух, которого я вызвала из глубин моей души, мое призрачное второе «я», которому было суждено избавить меня от моих метаний?

Дантон думает о ее словах и о собственных созданиях: двух умерших сыновьях и женщине, погибшей – он действительно в это верит – от его бессердечия. Его мирные планы отвергнуты, а теперь еще и трибунал.

Трибунал заседает во Дворце правосудия, в помещении, смежном с тюрьмой Консьержери – в готическом зале, вымощенном мраморными плитами. Председатель Монтане – человек умеренный, но его всегда можно сместить. Подождите осени, нас ждет зрелище вице-председателя Дюма, вечно пьяного, краснорожего и рыжего, которого иногда приходится доводить до стола под руки. Он председательствует, положив на стол два заряженных пистолета, а его квартира на улице Сены похожа на крепость.

У трибунала есть присяжные – проверенные патриоты, которых выбрал Конвент. Субербьель, врач Робеспьера, один из них. Он в растерянности мечется между зданием суда, больницей и своим знаменитым пациентом. Морис Дюпле тоже член трибунала. Он не любит эту работу и никогда не упоминает о ней дома. Еще один, гражданин Реноден, по профессии скрипичный мастер, зачинщик стычки в якобинском клубе – одной из тех беспричинных вспышек насилия, которые теперь происходят регулярно. Стоя напротив гражданина Демулена и отчаявшись убедить его словом, он хватает его за грудки и швыряет через всю комнату. Привратники, не церемонясь, оттаскивают его назад, голос Ренодена перекрывает возмущенный ропот с галереи для публики: «В следующий раз я тебя убью, в следующий раз я тебя убью!»

Пост прокурора занимает Антуан Фукье-Тенвиль, подвижный смуглый человек, у которого есть принципы, – не такой видный патриот, как его кузен, зато куда больший труженик.

Трибунал часто выносит оправдательный вердикт – по крайней мере, в первое время. Возьмем, к примеру, Марата. Его обвиняет Жиронда, гражданин Фукье не проявляет излишней настойчивости, суд набит сторонниками Марата из толпы. Трибунал отклоняет иск; поющая толпа несет Марата в Конвент на руках, затем в якобинский клуб, где ухмыляющегося маленького демагога водружают в кресло председателя.

В мае Национальный конвент переезжает из Школы верховой езды в перестроенный театр Тюильри. Больше никаких пухлых розовых купидонов, изгиба темно-красных лож, пудры и духов, шелеста шелков. Декорации сменились: четкие линии и прямые углы, гипсовые статуи в гипсовых коронах либо в гипсовых лавровых венках и дубовых листьях. Квадратная трибуна, за ней один над другим три огромных трехцветных флага, рядом – memento mori[25] – бюст Лепелетье. Депутаты занимают места на полукруглых ярусах – столов нет, поэтому негде делать записи. У председателя есть колокольчик, письменный прибор и фолиант на столе, но что в них проку, когда три тысячи мятежников просочились из предместий и толкутся в партере. Солнечные лучи с трудом пробиваются сквозь глубокие ниши окон; зимними вечерами лица на враждебных скамьях расплываются, а когда зажигают свет, наводят ужас; депутаты совещаются в катакомбах, обвинения слетают с невидимых губ. Темнеет, и с галереи для публики доносятся шиканье и свист.

В новом помещении фракции занимают старые места. Мясник Лежандр орет на бриссотинца:

– Я тебя прирежу!

– Сначала, – возражает депутат, – примите декрет, что я бык.

Однажды бриссотинец спотыкается на неудобных девяти ступенях, ведущих к трибуне.

– Все равно что подниматься на эшафот! – жалуется он.

Довольные левые кричат ему: лишний раз порепетируешь. Усталый депутат берется рукой за голову, замечает, что на него смотрит Робеспьер, и отдергивает руку.

– Нет-нет, – говорит он, – а то решит еще, что я о чем-нибудь думаю.

Со временем депутаты – и не только – начинают выходить в общество небритыми, без сюртуков и галстуков, а порой, когда градус противостояния повышается, забывают о хороших манерах. Они подражают тем, кто начинает день, обливаясь водой из колонки на заднем дворе, кто заглядывает в пивную на углу, чтобы пропустить стаканчик после десятичасового рабочего дня. Гражданин Робеспьер – живой укор таким депутатам. Он хранит верность башмакам с пряжками и полосатому буро-зеленому сюртуку. Пока гражданин Дантон срывает накрахмаленный галстук, который давит на его толстую шею, галстук гражданина Сен-Жюста все выше и жестче, предмет всеобщего восхищения. Он носит серьгу в одном ухе, однако куда больше похож на спятившего банкира, чем на пирата.

Секционные комитеты заседают в опустевших церквях. Республиканские лозунги намалеваны на стенах черной краской. В комитетах выдают карточки с указанием гражданства, адреса, места службы, лет и особых примет, а их копии отправляют в мэрию.

Женщины ходят по домам с большими корзинами – в них полотно для продажи, а под ним свежие яйца и масло, которые пользуются куда большим спросом. Рабочие дровяных складов вечно бастуют, требуя большей оплаты, в результате дрова выросли в цене вдвое по сравнению с восемьдесят девятым годом. Дичь можно купить лишь под покровом ночи на задворках кафе «Фуа» за немалую цену.

Ребенок шел по рынку с хлебом в руках, когда женщина с трехцветной кокардой на шляпе толкнула его на землю, отобрала хлеб, раскрошила и разбросала по земле, приговаривая, что раз уж у нее ничего нет, то и у других ничего не будет. Когда гражданки указали ей на бессмысленность ее поступка, она принялась оскорблять их, называя аристократками и крича, что скоро всех женщин, которым больше тридцати, отправят на гильотину.

Робеспьер сидел, подложив под спину четыре подушки. Он выздоравливал и даже как будто помолодел. Его вьющиеся волосы без привычной пудры отливали темно-каштановым. Кровать была завалена бумагами. В комнате еле уловимо пахло апельсиновыми корками.

– Доктор Субербьель говорит: ни в коем случае, гражданин, апельсины вам вредны. Но мне больше ничего не лезет в рот. Он говорит, ваша любовь к цитрусовым так сильна, что я отказываюсь отвечать за последствия. Марат прислал мне записку… Корнелия, дорогая, не могли бы вы принести холодной воды? Только очень холодной.

– Конечно. – Она взяла графин и быстро вышла.

– Отлично придумано, – заметил Камиль.

– Да, но мне приходится изобретать все более сложные пожелания. Я всегда говорил вам, от женщин одни неудобства.

– Но тогда ваши познания были строго научными.

– Подвиньте кресло, я не могу напрягать голос. Не знаю, как мы будем выступать в новом помещении, мне сказали, раньше там был театр, но что толку. Слышно будет только Жорж-Жака и Лежандра. Сперва Версаль, потом Школа верховой езды, теперь это – а я уже четыре года хожу с больным горлом.

– И не говорите. Мне вечером выступать у якобинцев.

Его памфлет против Бриссо напечатан, и сегодня вечером клуб проголосует за его переиздание и распространение. Однако прежде якобинцы пожелали увидеть и услышать Камиля. Робеспьер понимал: тебя должны видеть и слышать.

– Я не могу позволить себе разболеться, – сказал он. – Как поживает Бриссо, часто ли появляется на людях?

– Нет.

– А Верньо?

– Тоже нет.

– Наверняка затаились и что-то замышляют.

– Кажется, пришла ваша сестра Шарлотта. Отчего сегодня такая слышимость?

– Морис запретил работникам шуметь. Думает, у меня болит голова. Так даже лучше. Элеоноре придется задержаться внизу, чтобы не пустить Шарлотту наверх.

– Бедная Шарлотта.

– Бедная Элеонора. Раз уж об этом зашла речь, попросите Дантона не злословить на ее счет. Да, она не слишком хороша собой, но у девушки есть право скрывать этот факт от людей, которые ее не видели. Попросите Дантона не трепать ее имя попусту.

– Найдите другого посланца.

– Скажите, – раздраженно произнес Робеспьер, – почему он меня не навещает? Я говорю о Дантоне. Передайте ему, он должен сделать свой комитет работоспособным. Они патриоты, и его дело – их сплотить. Нас спасет только сильная центральная власть. Министры – полные ничтожества, Конвент расколот, так пусть власть перейдет к комитету.

– Тише, – сказал Камиль. – Берегите горло.

– Жиронда настраивает провинции против нас, чтобы сделать страну неуправляемой, и комитету нельзя терять бдительность. Передайте Дантону, пусть запретит министрам действовать без одобрения комитета. Каждый департамент должен ежедневно отчитываться перед ним письменно… Что не так, разве это плохое предложение?

– Макс, вы беситесь, потому что хотите сказать речь, но разве вам не показан полный покой? Разумеется, никто не станет возражать против таких полномочий комитета, если его возглавит Дантон. Однако комитет – выборный орган, разве нет?

– Если Дантон захочет, чтобы его выбрали, его выберут. Кстати, как он?

– Погружен в раздумья.

– Размышляет о новом браке?

Морис Дюпле открыл дверь.

– Ваша вода, – прошептал он. – Простите, но Элеонора… я хотел сказать, Корнелия… развлекает внизу вашу сестру. Вы же не хотите ее видеть, не правда ли? Конечно нет. Как ваша голова?

– Голова не болит, – громко объявил Робеспьер.

– Ш-ш-ш. Мы должны как можно скорее поставить его на ноги, – зашептал Камилю Дюпле. – Какая жалость, что он не услышит вашего выступления вечером, но я непременно приду.

Камиль закрыл лицо руками. Дюпле похлопал его по плечу и на цыпочках вышел.

– Не заставляйте его смеяться, – промямлил он с порога.

– О, как это нелепо, – сказал Робеспьер и негромко рассмеялся.

– Что вы говорили насчет Марата? Он прислал вам записку?

– Да, он тоже болен и сидит дома взаперти. Вы слышали об этой девице, Анне Теруань?

– Что она опять натворила?

– Она выступала с речью в саду Тюильри, и группа женщин – скандалисток с галереи для публики – ее избила. По ведомой ей одной причине она заявляет, что принадлежит к фракции Бриссо – не уверен, что самого Бриссо это обрадует. Теруань выбрала неправильную аудиторию – вероятно, ее приняли за щеголиху, вставшую у них на пути. Кажется, Марат проходил мимо.

– Он присоединился к побоям?

– Он спас ее. Вмешался, велел женщинам угомониться – редкая доблесть для врача, не правда ли? Ему показалось, ее собирались забить до смерти.

– Жалко, что не забили, – сказал Камиль. – Простите, но мне трудно сдержаться. Никогда не прощу этой стерве того, что она сотворила десятого августа.

– Да, Луи Сюло, мы знали его много лет, однако он выбрал неправильную сторону. – Робеспьер уронил голову на подушки. – Как и она.

– Жестокие слова.

– С нами тоже может такое случиться. Если непреклонно отстаивать свои убеждения, возможно, придется за них пострадать. Что, если, несмотря ни на что, намерения Бриссо честны?

– Но я написал памфлет, в котором утверждаю, что Бриссо – заговорщик…

– Вы себя в этом убедили. А вечером убедите якобинцев. Несомненно, пребывая у власти, его люди проявили преступное небрежение и глупость, и мы должны стереть их из политической жизни.

– Но, Макс, в сентябре вы хотели их смерти. Пытались это устроить.

– Я думал, чем быстрее мы от них избавимся, тем меньше вреда они нанесут. Я думал о жизнях, которые можно спасти… – Робеспьер пошевелил ногами, и несколько листков соскользнули на пол. – Это было осознанное решение. С тех пор, – он слегка улыбнулся, – Дантон меня опасается. Думает, я непредсказуем, я словно зверь, хранящий ключ от собственной клетки.

– А сейчас вы говорите, что намерения Бриссо могут быть честны.

– Камиль, мы судим результаты, а не намерения. Пусть он невиновен в том, в чем вы обвините его сегодня, но я не стану вам препятствовать. Я хочу, чтобы их вышвырнули из Конвента, но буду рад, если этим дело и ограничится. Ущерб нанесен, и, казнив их, мы не исправим прошлое. Но люди думают иначе, и это меня не удивляет.

– Вы спасли бы их, если бы могли.

– Нет. Бывают времена, когда жить – преступление, и революционер должен всегда быть готов сложить голову, если потребуется. Возможно, моя голова станет следующей. Если придет это время, я не стану перечить.

Камиль отошел от кровати, повернулся к Максу спиной и провел рукой по деревянным полкам работы Мориса Дюпле. На стене над ними плотник вырезал странную эмблему – великолепный орел с растопыренными когтями, наподобие римского.

– Такой героизм, – медленно сказал Камиль, – да еще в ночной сорочке. Политика – служанка разума. Кощунство заставлять человеческий разум противоречить себе и во имя политики призывать к тому, что запрещает мораль.

– И это говорите вы, – устало промолвил Робеспьер, – вы, с вашей развращенностью.

– Деньгами?

– Нет. Есть множество других способов. Развратить может дружба. Ваши привязанности так… неистовы. Ваша ненависть так внезапна, так сильна.

– Вы про Мирабо? И не надоест же вам. Я знаю, он меня использовал, чтобы вызывать в толпе чувства, в которые сам не верил. А теперь и вы туда же. Вы не верите ни единому слову из тех, что «позволяете» мне говорить. Мне тяжело с этим смириться.

– Поймите, – спокойно сказал Робеспьер, – если мы хотим быть такими, как Сюло и эта девица, мы должны не попасться в силки наших личных заблуждений, личных надежд – и считать себя всего лишь орудиями судьбы, которая выше нас. Революция совершилась бы, даже не родись мы на свет.

– Я так не думаю, – ответил Камиль. – Такая мысль умаляет мое место во вселенной. – Он принялся поднимать упавшие листки. – Если захотите по-настоящему разозлить Элеонору, в смысле Корнелию, швыряйте их на пол и просите, чтобы вам их подняли, как ребенок. Лолотта сразу уходит.

– Спасибо, попробую. – Робеспьер зашелся кашлем.

– Сен-Жюст вас навещает?

– Нет, он не выносит больных.

Под глазами Робеспьера темнели синяки. Камиль вспомнил сестру за несколько месяцев до смерти. Он отбросил эту мысль – просто отказывался ее принимать.

– А вы с Дантоном неплохо устроились. Мне придется два часа кряду заикаться перед якобинцами, и, возможно, меня снова собьет с ног безумный скрипичный мастер, а торговцы всех мастей затопчут в прах. А в это время Дантон будет тискать свою новую подружку, а вы будете лежать здесь в не слишком сильном жару. Если вы орудие судьбы и любой может вас заменить, почему бы вам не отдохнуть хоть немного?

– До некоторой степени все мы ответственны за нашу судьбу. Если я позволю себе роздых, Бриссо, Ролан и Верньо начнут замышлять, как лишить меня головы.

– Вы же сказали, что вас это не тревожит. Что вы к этому готовы.

– Я многое должен успеть, прежде чем это произойдет. К тому же такие мысли не лучший отдых, не правда ли?

– Святые не отдыхают, – сказал Камиль. – И я предпочитаю думать, что хотя мы с вами лишь орудия судьбы, заменить нас некем, ибо мы, подобно святым, служим божественной цели и посему исполнены благодати.

Выходил он из дома Дюпле вместе с Шарлоттой и подумал, что с ней обходятся неоправданно жестоко. Она стояла на улице Оноре, и слезы струились по ее упрямому кошачьему личику.

– Он не посмел бы со мной так обращаться, если бы знал мои чувства, – сказала она. – Эти ужасные женщины изменяют его до неузнаваемости. Делают из него спесивца, который с утра до ночи думает о себе одном, о том, какой он необыкновенный. Да, он особенный, но зачем без конца об этом твердить? Он совершенно лишен здравого смысла и чувства меры.

Камиль привел ее с собой на улицу Кордельеров. Там оказалась Аннетта. Пристально глядя на Шарлотту, она выслушала ее беды. В те дни она всегда производила впечатление женщины, которая могла бы дать совет, но не дает.

Сегодня вечером все они собирались занять зарезервированные места на галерее для публики в якобинском клубе.

– Это будет триумф, – заявила Лолотта.

Чем ближе к вечеру, тем сильнее раздирал его страх, словно кошки дрались в мешке.

Что это за страх? Камиль может сколько угодно драться со скрипичными мастерами. Однако он ненавидит это щемящее чувство надвигающегося события – час близится, минуты бегут; ненавидит собирать бумажки и у всех на виду идти к трибуне, под нарастающий враждебный гул. Клод как-то сказал: «Теперь вы принадлежите к влиятельным кругам», однако это не так. Большинство депутатов правого крыла и центра считают, что его следует исключить из Конвента за радикальные взгляды и оправдание насилия. Когда он поднимается на трибуну, они орут: «Фонарный прокурор», «септембризер». Порой его это раззадоривает, а порой он чувствует холод и тошноту. Ты не можешь сказать заранее, какой стих на тебя нападет.

День, когда Жиронда предъявила обвинения Марату, был как раз из плохих. Жирондисты забили скамьи своими сторонниками. Зато при взгляде на Гору можно было удивиться, сколь многие предпочли остаться дома. Кто же выступит в защиту Марата, безумного, отталкивающего и едкого? Он, кто же еще. Вероятно, этого ждали, потому что явно заранее отрепетировали выкрики с мест. Мы засудим Марата и тебя вместе с ним, кричали ему. И привычное: кровопийца. Убирайся с трибуны, пока мы не стащили тебя силой. Революции четыре года, а он все еще в опасности, как когда-то в Пале-Рояле, когда его окружали полицейские.

Он говорил, пока мог говорить, но председатель был бессилен утихомирить собрание и жестом показал ему, что ничего нельзя сделать. Марата ненавидели и боялись, и эти чувства депутаты переносили на него, к тому же он помнил – об этом всегда надлежит помнить, – что они не ходят на заседания без оружия. Дантон сумел бы принять вызов, подавить их, затолкать насмешки обратно в глотки, но Камиль не обладал такими способностями. Он замолчал, долгим взглядом оглядел беснующиеся скамьи, кивнул председателю, оттолкнул его кресло, сказал себе: «Что ж, доктор Марат, вот вам и первая кровь».

Когда заплетающимися ногами Камиль вернулся на скамью, где сидели депутаты Горы, там не было Дантона, не было Робеспьера – оба предпочли не вмешиваться. Франсуа Робер, который боялся и презирал Марата, прятал глаза. Фабр поднял бровь и закусил губу. Антуан Сен-Жюст одарил его полуулыбкой. «Не стоит утруждаться!» – выпалил Камиль. Ему отчаянно хотелось оказаться подальше отсюда, вдохнуть менее враждебный воздух, но, если уйти сейчас, правые сочтут это своей победой. Мы не только заткнули рот главному стороннику Марата, но и выставили его из Конвента.

Спустя некоторое время он вышел в сады Тюильри. Четыре года в душных комнатах, четыре года споров и стычек. Жорж-Жак полагает, что революция – это способ разбогатеть, но пришло время революции выставить счет. Большинство его коллег пристрастились кто к выпивке, кто к опиуму. Некоторых одолевают внезапные странные хвори, другие могут разрыдаться посреди заседания. Марат страдает бессонницей, кузен Фукье, прокурор, по секрету сказал Камилю, что во сне покойники гонятся за ним по улице. Камиль держится лучше прочих, но к сегодняшнему огорчению и он не готов.

Вскоре он заметил, что его преследуют двое. Собравшись с духом, он обернулся к ним. Это были солдаты, охранявшие Национальный конвент. Они подошли ближе. Он приложил руку к сердцу и с удивлением услышал свой неожиданно севший, безжизненный голос:

– Вы пришли меня арестовать. Конвент принял декрет.

– Нет, гражданин, ничего подобного. Если бы вас решили арестовать, прислали бы больше солдат. Мы просто заметили, что вы расхаживаете в одиночку, а времена опасные, все помнят, как погиб славный гражданин Лепелетье.

– Да, разумеется, но чем вы поможете? Если только героически заслоните меня своим телом? – спросил он с надеждой.

– Мы можем схватить злоумышленника, – сказал солдат. – Например, убийцу. Мы держим ухо востро с этими заговорщиками, как учит нас гражданин Робеспьер. А теперь, – солдат помедлил, обернулся к коллеге, пытаясь вспомнить, что хотел сказать, – ах да, можем ли мы сопроводить вас в более надежное место, гражданин депутат?

– В могилу, – промолвил Камиль, – в могилу.

– Только не могли бы вы, – попросил второй, – убрать руку с пистолета в кармане? Это меня нервирует.

Тот день – и ту секунду дикой безысходности – Камиль старался не вспоминать. Однако сегодня вечером у якобинцев он будет среди друзей. Там будет Дантон, усядется рядом с ним на привычное место. Дантон будет бесстрастно молчать, зная, что волнение Камиля не прогнать ни шуткой, ни разговором. А когда придет время, Камиль медленно направится к трибуне, потому что патриоты будут вскакивать со скамей и заключать его в объятия, а из темных углов галереи, где собираются санкюлоты, донесутся грубые приветственные возгласы. Затем наступит тишина, и когда он начнет говорить, думая наперед, тщательно контролируя заикание – обманывая слова, изымая одни, подставляя на их место другие, – то в голове мелькнет мысль: неудивительно, что наш путь так кровав, ведь никто не знает, что говорит другой. Не знали в Версале, не знают теперь. Когда мы умрем и пройдет несколько лет, люди оставят попытки расслышать наши голоса и спросят: разве это важно? Мы выбрали себе место в беззвучных участках истории, мы, с нашими слабыми легкими, дефектами речи и залами заседаний, предназначенными для чего-то другого.

КУР-ДЮ-КОММЕРС

Жели. Пожалейте нас, мсье.

Дантон. Пожалеть? Напротив, я думаю, вам повезло.

Жели. Луиза – наш единственный ребенок.

Мадам Жели. Он хочет убить ее, как убил первую жену.

Жели. Успокойся.

Дантон. Нет, пусть говорит. Пусть изложит свою систему взглядов.

Жели. Мы не понимаем, что вы в ней нашли.

Дантон. Я испытываю к ней определенные чувства.

Мадам Жели. Могли бы проявить такт и сказать, что любите ее.

Дантон. Полагаю, это выясняется со временем.

Жели. Она вам не подходит.

Дантон. Это не вам решать.

Жели. Ей всего пятнадцать.

Дантон. А мне тридцать три. Подобные союзы заключаются каждый день.

Жели. Вы выглядите старше.

Дантон. С лица воду не пить.

Жели. Почему не вдова, женщина с опытом?

Дантон. Каким опытом? Если вы наслушались баек о моем неуемном аппетите в постели, то это миф, который я сам же и распустил. Я обычный мужчина.

Мадам Жели. Умоляю вас.

Дантон. Возможно, вам следует выпроводить эту женщину из комнаты.

Жели. Я сам знаю, как мне обращаться с членами моей семьи.

Дантон. Дети к ней привязаны, а она к ним. Спросите сами. К тому же я не хочу женщину в летах – мне нужен кто-нибудь помоложе. Она знает толк в домашнем хозяйстве. Моя жена ее научила.

Жели. Но вы устраиваете приемы, у вас бывают важные гости. Она ничего в этом не смыслит.

Дантон. Они примут все, что я им предложу.

Мадам Жели. Вы самый заносчивый тип на свете. Это переходит все границы.

Дантон. Что ж, если вас так беспокоят удобства моих друзей, вы всегда можете спуститься к нам и дать дочери совет. Если чувствуете, что разбираетесь в этом вопросе. Послушайте, если она пожелает, к ее услугам будет армия слуг. Мы можем переехать в квартиру побольше, давно следовало этим заняться, не знаю, отчего я по-прежнему живу здесь, видимо по привычке. Я богатый человек. Ей нужно только попросить – и она получит все, что захочет. Ее дети унаследуют мое состояние в равных долях вместе с детьми от первого брака.

Жели. Наша дочь не продается.

Дантон. А если захочет, может завести собственную чертову часовню и священника в придачу. Если, конечно, он поддерживает конституцию.

Луиза. Мсье, я не согласна на гражданскую церемонию. Пришло время сказать вам это.

Дантон. Прошу прощения, любовь моя?

Луиза. Я хочу сказать, что согласна на эту глупую церемонию в мэрии, но настаиваю на настоящей свадьбе с настоящим священником и клятвами.

Дантон. Зачем?

Луиза. Потому что иначе наш брак будет незаконным. Мы будем жить во грехе, а наши дети родятся незаконнорожденными.

Дантон. Глупышка, разве ты не знаешь, что Господь – первый среди революционеров?

Луиза. С настоящим священником.

Дантон. Ты понимаешь, о чем меня просишь?

Луиза. Иначе я не согласна.

Дантон. Подумай еще.

Луиза. Я пытаюсь внушить вам правильные убеждение.

Дантон. Я ценю это, но, когда ты станешь моей женой, тебе придется мне подчиняться. Можешь начать прямо сейчас.

Луиза. Это мое единственное условие.

Дантон. Луиза, я не привык, чтобы мне ставили условия.

Луиза. Самое время привыкать.

Потерпев неудачу с обвинениями против Марата, жирондисты учреждают новый комитет для слежки за теми, кто, как они выражаются, вредят авторитету Национального конвента. Комитет арестовывает Эбера. Под давлением секций и Коммуны его освобождают. Двадцать девятого мая центральный комитет секций уходит на «постоянную сессию» – что за славный термин для кризисных времен! Тридцать первого мая в три часа ночи раздается набат. Городские ворота закрывают.

Робеспьер: «Я призываю народ в Конвент, чтобы изгнать недостойных депутатов… Я заявляю, что, получив от народа миссию защитника его прав, буду считать притеснителем любого, кто меня перебьет или откажется предоставить мне слово. Я возглавлю мятеж против председателя и депутатов, которые попытаются заткнуть мне рот. Я заявляю, что сам накажу предателей, и обещаю не спускать с заговорщиков глаз, как если бы они были моими личными врагами».

Инар, жирондист, председатель Конвента: «Если народные представители пострадают, заявляю, что во имя страны Париж будет полностью уничтожен. Люди станут обшаривать берега Сены, дабы узнать, существовал ли он вообще».

– Уже несколько дней люди боятся ночевать дома, – сказал Бюзо. – Вы не думаете уехать?

– Нет, – ответила Манон, – не думаю.

– У вас есть ребенок.

Манон прислонила голову к подушке, предоставляя ему возможность любоваться изгибом шеи.

– Это, – она закрыла глаза, – не должно влиять на мои поступки.

– Но большинство женщин рассуждает иначе.

– Я не большинство. И вы это знаете. – Она открыла глаза. – Думаете, я бесчувственная? Это не так. Но на кону сейчас нечто большее, чем мои чувства. Я не оставлю Париж.

– Секции восстали.

– Вы боитесь?

– Мне стыдно, что дошло до такого. После всех наших трудов, наших надежд.

Мгновение томности прошло. Манон села, и ее лицо просветлело.

– Не сдавайтесь! Почему вы так говорите? У нас большинство в Конвенте. Что сделает Робеспьер против такого преимущества?

– Вы недооцениваете Робеспьера.

– Подумать только, я предложила ему свой кров во время событий на Марсовом поле! Я его уважала. Считала его последней цитаделью разума и благопристойности!

– Он не только вас обвел вокруг пальца, – сказал Бюзо. – Робеспьер никогда не простит своим друзьям ран, которые им нанес, добра, которое от них видел, талантов, которыми они, в отличие от него, обладают. Вы ошиблись в выборе, любовь моя. Вам следовало протянуть руку Дантону.

– Этот негодяй вызывает у меня отвращение.

– Я не имею в виду буквально.

– Хотите, скажу вам, как он про нас думает? Кажется, никто, кроме меня, этого не понимает. В его глазах вы, мой муж, Бриссо – сборище вежливых, ни на что не годных интеллектуалов. Его люди – толстокожие циники, подхалимы, хищники – те, кто разрушает из любви к разрушению. Поэтому он вас презирает.

– Нет, Манон, это не так. Он предлагал договориться. Предлагал сделку. Мы его оттолкнули.

– Так вы говорите, а на самом деле знаете, что с ним договориться нельзя. Он выдвигает требования и ждет, что вы пойдете у него на поводу. А в конце поступает по-своему.

– Вероятно, вы правы. Впрочем, у нас уже нечего ему предложить. У нас, Манон, больше ничего нет.

– Значит, Дантон у нас ничего и не отнимет, – сказала она.

Вооруженные демонстранты у Конвента. Внутри делегаты от секций со списком депутатов, которых следует изгнать и объявить вне закона. Однако большинство не сдается. Робеспьер побелел, как лист бумаги, который выскользнул из его рук. Он схватился за трибуну и делает мучительные паузы между каждым предложением.

– Кончайте, раз так! – выкрикнул Верньо.

Робеспьер вскинул голову:

– Да, я покончу с вами.

Два дня спустя Конвент окружила огромная толпа, по большей части вооруженная, – тысяч восемьдесят, по грубым прикидкам. Ее возглавляли национальные гвардейцы с примкнутыми штыками и артиллерией. Народ требовал изгнать двадцать девять депутатов, в том число Бюзо, Верньо, Петиона, Луве и Бриссо. По всему, гвардейцы вместе с санкюлотами были готовы держать депутатов в заточении, пока те не подчинятся. Эро де Сешель, председательствовавший в тот день, цепочкой вывел депутатов на улицу, надеясь разрядить всеобщую враждебность. Канониры стояли наготове рядом с пушками. Их командир препирался с председателем Конвента, глядя на него сверху вниз с лошади. Он понимал, что Эро – стойкий патриот, но понимал также, случись что, толпу не остановить.

Эро улыбнулся отстраненной улыбкой. Он и его коллеги дописывали республиканскую конституцию, которая освободит Францию навеки, – и вот что из этого вышло. «Ситуация предельно ясна», – пробормотал он себе под нос, затем во главе процессии захваченных в плен депутатов вернулся в Конвент. Добрые санкюлоты раскинулись на скамьях и обменивались любезностями с теми депутатами Горы, кто прекрасно понимал, что происходит, и не двинулся с места.

Трибуну занял депутат Кутон, святой в инвалидном кресле:

– Граждане, члены Конвента могут не сомневаться, что они свободны. Вы вышли к народу и увидели, что народ добр, щедр и не угрожает безопасности своих делегатов, однако беспощаден к заговорщикам, которые задумали его поработить. Теперь, когда вы отдаете себе отчет в том, что вы вольны в своем выборе, я вношу декрет об осуждении разоблаченных депутатов.

Робеспьер закрыл лицо руками. Отбросив маловероятное предположение, что святой рыгнул, быть может, он смеется? Или снова захворал? Никто не осмелился спросить. Казалось, с каждым новым приступом болезни он становится сильнее.

Манон Ролан, в черной шали на голове, весь день прождала в приемной председателя. Час за часом Верньо приносил дурные вести. Она составила обращение к Конвенту, которое намеревалась прочесть, но всякий раз, как открывалась дверь, на Манон обрушивался ужасающий рокот.

Верньо сказал ей:

– Сами видите, что там творится. Никто не сможет обратиться к Конвенту в таком гвалте. Конечно, вам, как женщине, могут оказать уважение, но, честно говоря… – Он покачал головой.

Она ждала. В следующий раз он сказал:

– Часа через полтора, но обещать не могу. И не знаю, какой вам окажут прием.

Еще полтора часа? Она не была дома с утра. И понятия не имела, где сейчас ее муж. И все же, прождав целый день, обидно уходить ни с чем, придется потерпеть.

– Я не боюсь, Верньо. Возможно, я сумею сказать то, чего не сумеете вы. Предупредите наших друзей. Пусть будут готовы меня поддержать.

– Большинство из них не здесь, Манон.

Она изумленно взглянула на него:

– А где же они?

Он пожал плечами:

– У наших друзей есть дух, но боюсь, им не хватает стойкости.

Она вышла, взяла наемный экипаж и поехала к дому Луве. Его не было. Еще один экипаж – теперь домой. Улицы были запружены людьми, экипажи двигались со скоростью пешеходов. Манон велела кучеру остановиться, вышла, заплатила и сперва быстрым шагом, а после бегом устремилась по улице, прикрыв лицо темной тканью, словно героиня романа, спешащая к любовнику.

У ворот дома консьерж схватил ее за руку; мсье запер дверь и пошел к домовладельцу: проходите сюда, на задний двор. Она заколотила в дверь. Ролан уже ушел. Куда? В соседний дом. «Мадам, отдохните, он в безопасности, выпейте вина».

Она села перед пустым камином. На дворе был июнь, ночи стояли теплые и ясные. Ей принесли вина. «Слишком крепкое, разбавьте водой». И все равно после вина голова закружилась.

В соседнем доме мужа не было, но он оказался в следующем. Ролан мерил шагами пол. Она удивилась – Манон воображала его вытянутое костистое лицо на фоне спинки кресла. И кашель, кашель без конца.

– Манон, – сказал он ей, – мы должны уехать. У меня есть друзья, есть планы. Мы сегодня же покинем этот чертов город.

Она села. Ей принесли чашку шоколада, сверху плавали сливки.

– Очень вовремя. – Жирные сливки смягчили горло, в котором умерли все слова.

– Понимаешь? – спросил Ролан. – Бесполезно проявлять фальшивый героизм или пытаться пересидеть. Я вынужден предпринять определенные шаги, чтобы в будущем иметь возможность послужить Франции. Я должен спасти себя ради блага нации. Понимаешь?

– Понимаю. А я должна вернуться в Конвент…

– Но, Манон, подумай о себе, подумай о нашей дочери…

Она поставила чашку на стол:

– Как странно. Час еще не поздний, а кажется, будто поздний.

Жизнь утекала от них. Они были словно жильцы в опустевшем доме: грузчики вынесли мебель, и ты остался наедине с голыми полами, забытым осколком фарфора, потревоженной пылью. Словно последние посетители кафе, когда часы злобно бьют, официант прочищает горло, и надо завершить разговор, оплатить счет и выйти в промозглый холод. С легкостью встав с кресла, она пересекла комнату. Он молча стоял перед ней. Привстав на цыпочки, Манон поцеловала мужа в щеку, губами ощутив под кожей кость.

– Ты мне изменяла? – спросил он. – Ты мне изменяла?

Она приложила палец к его губам, затем прижалась щекой к его щеке, ощутив на миг легкое зловоние больных легких.

– Никогда, – промолвила Манон. – Береги себя. Спиртного не пей, мясо ешь только хорошо приготовленное. Избегай молока, если не уверен, откуда оно. Ешь белую рыбу, томленную на медленном огне. Если разволнуешься, выпей настойку валерианы. Держи грудь и горло в тепле, под дождь не выходи. От бессонницы пей на ночь теплое питье. Пиши мне.

Манон мягко закрыла за собой дверь. Она больше никогда его не увидит.

Глава 8

Неистинное раскаяние

(1793)

– Полагаю, мы были… э… недостаточно решительны, – сказал Дантон. – Домашние аресты оказались не слишком действенным средством. Нужно будет запомнить на будущее. Знаю, дама в надежном месте, но я хотел бы заполучить ее муженька, Бюзо и прочих, кто сейчас на пути в свои уютные провинциальные норки.

– Изгнание, – сказал Робеспьер. – Объявление вне закона. Я не назвал бы положение беглеца уютным. В любом случае они бежали.

– Чтобы сеять смуту.

– Провинциальные смутьяны в основном роялисты. – Робеспьер закашлялся. – Черт. – Он промокнул губы носовым платком. – А большинство наших беглецов-жирондистов – цареубийцы. Впрочем, не сомневаюсь, они приложат все усилия, чтобы доставить нам неприятности.

Дантон досадовал. Беседуя с Робеспьером, стараешься говорить правильные слова, но что правильно в наши дни? Обратись к военному – и найдешь пацифиста, который одарит тебя укоризненным взглядом. Обратись к идеалисту – и обнаружишь энергичного и беззаботного профессионального политика. Обратись к средствам – и тебе посоветуют задуматься о целях; обратись к целям – скажут подумать о средствах. Выдвини предположение – и его перевернут с ног на голову. Изложи вчерашние взгляды – и окажется, сегодня от них не осталось и следа. Как некогда говорил Мирабо? «Робеспьер верит всему, что говорит». Возможно, в самой глубине его души все сомнения разрешены.

Бриссо был на пути на юг, в родной Шартр. Петион и Барбару направлялись в Кан, что в Нормандии.

– Вы живете на чердаке… – растерянно проговорил Дантон. Все знакомые ему священники заботились о собственных удобствах.

– Летом тут не так уж плохо. Во всяком случае, лучше, чем в тюрьме.

– Вы сидели в тюрьме?

Священник не ответил.

– А кстати, святой отец, почему вы одеты как банковский служащий или респектабельный лавочник? Разве вы не должны походить на санкюлота?

– Там, куда я хожу, безопаснее одеваться так.

– Вы имеете дело со средним классом?

– Не только.

– Выходит, им по душе старые порядки? Я удивлен.

– Рабочий люд очень боится власти, мсье Дантон. Любой. И как всегда, слишком занят тем, чтобы раздобыть себе пропитание.

– И как следствие, перестает заботиться о духовных нуждах?

– Мсье, вы ведь пришли к священнику не для того, чтобы спорить о политике? Кесарю кесарево, остальное меня не касается.

– А меня вы кесарем не считаете, не так ли? Вы не можете утверждать, что выше политики, и при этом выбирать себе кесаря.

– Мсье, вы пришли исповедаться перед тем, как взять в жены дочь церкви. Пожалуйста, не спорьте, потому что в этом споре нельзя выиграть или проиграть. Знаю, вы далеки от этих материй.

– Могу я узнать ваше имя?

– Я отец Кераванан. Служил в Сен-Сюльпис. Приступим?

– Я полжизни не исповедовался. Мне нужно напрячь память.

– Но вы еще так молоды.

– Да, но моя жизнь была наполнена событиями.

– В детстве вас наверняка учили каждый вечер вопрошать свою совесть. С тех пор вы оставили эту практику?

– Надо иногда высыпаться.

Священник печально улыбнулся:

– Возможно, я сумею вам помочь. Вы сын церкви и никогда не исповедовали ту или иную ересь – полагаю, вас можно обвинить в недостатке рвения, однако вы признаёте, что только церковь – единственный путь к спасению?

– Если спасение существует, не вижу иного способа.

– Вы верите в Бога, мсье?

Дантон задумался:

– Да, но… со множеством оговорок.

– Достаточно отвечать односложно. Мы здесь не для того, чтобы обсуждать тонкости. Вы совершаете обряды, которые надлежит совершать католику, или пренебрегаете ими?

– Я их отвергаю.

– А как с теми, кто находится на вашем попечении, – вы заботитесь об их духовном благополучии?

– Мои дети крещены.

– Хорошо. – Казалось, священника было легко уговорить. Он поднял глаза – его острый взгляд застал Дантона врасплох. – Мы могли бы заранее оговорить круг ваших возможных проступков? Убийство?

– Не совсем.

– Вы совершенно в этом уверены?

– Это же церковное таинство, не так ли? А не дебаты в Национальном конвенте.

– Я принимаю ваш аргумент, – сказал священник. – Грехи плоти?

– Да, многие. Как у всех. Супружеская измена.

– Сколько раз?

– Я не веду дневник, святой отец, словно девица, томящаяся от любовной тоски.

– Вы о них сожалеете?

– О грехах? Да.

– Потому что понимаете, что ваши грехи оскорбляют Господа?

– Потому что моя жена умерла.

– Вы демонстрируете то, что принято именовать неистинным раскаянием, происходящим от вашего человеческого представления о наказании и боли, в то время как истинное раскаяние зиждется на любви к Господу. Тем не менее церковь большего не требует.

– Я знаю теорию, святой отец.

– Вы твердо намерены измениться?

– Я намерен хранить верность своей второй жене.

– Тогда перейдем к другим грехам: зависть, может быть, гнев, гордыня…

– А, добрались до смертных грехов. Я виновен во всех семи. Впрочем, лень можете вычеркнуть. Скорее, меня можно обвинить в излишнем рвении. Будь я немного ленивее, список моих грехов был бы короче…

– А скажем, клевета…

– Это не более чем политическая уловка, святой отец.

– И снова напоминаю вам, мсье, что с детства вас предостерегали от двух грехов против Святого Духа: самонадеянности и отчаяния.

– В настоящее время я все больше склоняюсь к отчаянию.

– Вы же понимаете, я не о повседневных бедах, а о духовном отчаянии. О неверии в спасение.

– Нет, это не про меня. Кто знает? Милость Божья неисповедима. Так я себя убеждаю.

– Мсье, то, что вы пришли ко мне, говорит само за себя. Вы на верном пути.

– И куда он меня заведет?

– В конце пути – лик распятого Христа.

Дантон содрогнулся:

– Так вы отпустите мне грехи?

Священник кивнул.

– Я отнюдь не кающийся грешник.

– Господь склонен на многое закрывать глаза. – Священник поднял руку, начертил в воздухе крест, пробормотал отпущение. – Это начало, мсье Дантон. Я сказал вам, что был в тюрьме, – в сентябре прошлого года мне повезло уцелеть.

– И где вы прятались с тех пор?

– Не важно, где я был. Просто знайте, что, когда я вам понадоблюсь, я буду рядом.

– Вчера вечером в якобинском клубе…

– Ничего не хочу слушать, Камиль.

– Все спрашивали: где Дантон? Снова пропал!

– Я занят в комитете.

– М-м-м. Иногда. Не часто.

– Мне кажется, вы не одобряли комитет.

– Я одобряю вас.

– И?

– И если вы будете продолжать в том же духе, вас не переизберут.

– Вам это ничего не напоминает? Когда вы только что женились и хотели побыть с женой? А Робеспьер изводил вас напоминаниями о долге? Я-то думал, вы первый меня поймете. Я собираюсь жениться на дочери Жели.

– Надо же, удивили!

– Мы подпишем брачный контракт через четыре дня. Не взглянете? В том ветреном и безответственном состоянии, в котором, по общему мнению, я пребываю, недолго запутаться в словах. Ошибка может дорого мне стоить.

– Зачем? В нем есть что-то необычное?

– Я передаю ей свою собственность. Целиком. А я буду управлять ею, пока жив.

Наступило долгое молчание. Его прервал Дантон:

– Все так зыбко. Я могу погибнуть. От руки государства. Если я потеряю голову, не вижу оснований терять еще и землю. Почему вы так разъярились?

– Наймите другого адвоката, – рявкнул Камиль. – Я отказываюсь участвовать в вашем упадке и гибели.

И хлопнул дверью.

Пришла Луиза, очень серьезно взглянула Дантону в лицо, вложила свои детские ладошки в его руки.

– Куда ушел Камиль?

– Думаю, к Робеспьеру. Он вечно бежит туда после наших ссор.

Возможно, подумала Луиза, однажды он не вернется. Вслух она этого говорить не стала, поскольку уже поняла, что ее будущий муж – человек во многом ранимый.

– Вы с Камилем хорошо друг друга знаете, – сказала она.

– Порой мне кажется, что слишком. А теперь я хочу кое-что сказать тебе, любовь моя, – нет, ни слова о политике, я хочу тебя предостеречь. Если когда-нибудь я войду в комнату и увижу тебя наедине с Камилем – я тебя убью.

– Если вы когда-нибудь застанете нас с Камилем наедине, один из нас будет мертв.

– Желаю вам счастья, Дантон, – сказал Робеспьер. – Камиль считает, вы сошли с ума, но, Боже правый, полагаю, вы знаете, что делаете. Хотел бы только напомнить, уж извините, что республика ждет от вас иного отношения к государственным обязанностям, чем в последние два месяца.

– А как насчет ваших участившихся болезней, Робеспьер?

– Я не могу на них повлиять.

– Вот и я не могу оставаться холостяком. Мне нужна женщина.

– Заметно, – пробормотал Робеспьер, – но почему это занимает столько времени? Разве нельзя, удовлетворив желание, вернуться к работе?

– Удовлетворив желание! Господи, за кого вы меня держите? Мне нужен дом, жена, дети, благоустроенный быт – я думал, вы понимаете это лучше других.

– Неужели? Напротив, будучи холостяком, я последний, кто способен это понять.

– Всё в ваших руках. У меня сложилось впечатление, что вы цените семейную жизнь. В любом случае, понимаете вы или нет, меня возмущает предположение, будто моя жизнь – общественная собственность.

– Нет нужды злиться.

– Иногда я думаю, вот соберу вещи и уеду, завтра же уеду из города, вернусь туда, откуда я родом, и буду возделывать землю…

– Как сентиментально, – сказал Робеспьер. – За вами это водится, Дантон, вы же знаете. Что ж, я предпочел бы, чтобы вы остались с нами, но бывают особые случаи. Заглянете ко мне перед отъездом? Выпьем пару бокалов.

Робеспьер пересилил искушение оглянуться на ошарашенного Дантона. Порой его так приятно мучить, подумал он, его чувства так неуклюжи, так грубы. Неудивительно, что Камилю не надоело заниматься этим последние десять лет.

Камиль лежал на кровати Робеспьера, закинув руки за голову, и глядел в потолок. Робеспьер сидел за столом.

– Все это очень странно, – заметил он.

– Да. Он мог бы выбрать из дюжины женщин. Она не особенно хороша собой и не принесет ему большого приданого, но она вскружила ему голову, и он совершенно утратил чувство меры. К тому же она из семьи роялистов и одержима религией.

– Нет, я о другом, чуть раньше мы говорили о деле Дюмурье. Впрочем, продолжайте.

– Она вкладывает ему в голову странные идеи.

– Не думаю, что какая-то девчонка способна вложить идеи в голову Дантону.

– В данное время он легко поддается влиянию.

– Вы про роялистские идеи?

– Не совсем, однако он стал мягче. Сказал мне, что не хочет суда над Антуанеттой. Разумеется, он подвел разумное основание – якобы если оставить Антуанетту в живых, ее родня в Европе будет сговорчивее в вопросе мирных переговоров.

– Ее родне нет до нее никакого дела. Если не судить Антуанетту, то трибунал – фарс. Она передала наши военные планы Австрии, она изменница.

– Потом он сказал, что не стоит преследовать людей Бриссо, довольно того, что их изгнали из Конвента. Впрочем, тут вы с ним согласны.

– Только как частное лицо, Камиль. Помните, это только мое личное мнение, а не наставление нации.

– Мои личные и общественные взгляды одинаковы. Будь моя воля, бриссотинцы пошли бы под суд.

– И воля доктора Марата. – Робеспьер перевернул несколько листов. – Мирные переговоры Дантона не принесли заметного успеха?

– Не принесли. Дантон потратил четыре миллиона в России и Испании. Скоро речь пойдет о мире любой ценой. В этом вся его суть. Люди просто не знают. Мир и тишина.

– Он по-прежнему встречается с тем англичанином, мистером Майлзом?

– А что?

– Я просто спросил.

– И вы туда же! Думаю, время от времени они обедают.

Робеспьер взял со стола томик Руссо и начал рассеянно листать страницы большим пальцем.

– Скажите, Камиль, но будьте честны со мной, вы уверены, что в вопросе армейских контрактов Жорж-Жак действовал вполне безупречно?

– Почем мне знать? Вам известно, что он живет на широкую ногу.

– Взятки, комиссионные, я все понимаю, приходится принимать его таким как есть, хотя не представляю, что сказал бы Сен-Жюст, услышь он меня сейчас. Заявил бы, что я потворствую коррупции, а значит, такой же коррупционер. Скажите, не сумеем ли мы спасти Дантона от себя самого? Допустим, если выловим часть мелкой рыбешки?

– Нет. – Камиль перевернулся на бок и посмотрел на Робеспьера, подперев голову рукой. – Мелкая рыбешка потянет за собой крупную. Дантон слишком ценен для нас, чтобы создавать ему затруднения.

– Я ни в коем случае не хочу, чтобы он утратил свою ценность. Однако эти его предсвадебные приготовления меня тревожат. Они могут означать только одно: в будущем он боится угодить под суд.

– То же самое вы говорили о себе. Что при определенных обстоятельствах можете стать помехой для революции. Что вы к этому готовы.

– Мысленно. Думаю, немного смирения никому не помешает, однако я не готов заняться устройством своих дел прямо сейчас. Мы должны постараться по возможности избавить его от дурных влияний.

– Не вижу никаких перспектив немедленного развода.

Робеспьер улыбнулся:

– Где они сейчас?

– В Севре с родителями Габриэль. В уютном месте среди друзей. Поселятся в домике, где будут совершенно одни, и никто из нас не узнает где.

– Зачем тогда он рассказал об этом вам?

– Не он. Луиза сочла нужным со мной поделиться. – Камиль встал. – Я должен идти, приглашен на обед. Не к мистеру Майлзу.

– К кому же?

– Вы его не знаете. Я намерен хорошо провести время. Прочтете подробности в скандальном листке Эбера. Не сомневаюсь, в настоящую минуту он сочиняет меню.

– Это вас не тревожит?

– Эбер? Ничуть. Мне нравится наблюдать, как природная мелочность тянет его опускаться все ниже.

– Я про другое. Когда вы в последний раз выступали в Конвенте, нашлись болваны, которые орали: «Ты ужинаешь с аристократами». Само по себе это не важно, однако…

– Они называют аристократом любого, кто умен. Любого, у кого есть вкус.

– Вы же знаете этих людей, бывших, вы нужны им только ради вашего влияния.

– Да, но не Артуру Дийону, который меня любит. После восемьдесят девятого все хотят свести со мной знакомство ради моего влияния. А до восемьдесят девятого никому не было до меня дела.

– Всем, чьим мнением стоит дорожить, всегда было до вас дело. – Напряженный миг; Робеспьер не сводит с него глаз с изменчивой сине-зеленой радужкой. – Вы всегда были в моем сердце.

Камиль улыбается. Разве сентиментальность не примета нашего века? В любом случае это куда утешительней, чем выслушивать вопли Жорж-Жака. Робеспьер отводит взгляд, добродушно машет Камилю. Однако после его ухода он сидит и думает. Добродетель – слово, которое приходит ему на ум, или, точнее, vertu, означающее силу, честность, чистоту намерений. Осознаёт ли Камиль значение этих слов? Порой кажется, что осознаёт очень хорошо, никто в большей мере не наделен vertu. Беда в том, что для Камиля в любом правиле есть исключения. Вот сегодня, сказал то, чего говорить не собирался. Однако это не значит, что я не прислушался. Без него я никогда бы не узнал о предсвадебных распоряжениях Жорж-Жака. Дантона что-то тревожит, а он не тот человек, который станет беспокоиться понапрасну. И ни за что не признается, что встревожен. Такой человек, как Дантон, чует опасность, когда его гложет огромное чувство вины, когда его изводит скопившийся груз страхов или угроз…

Вина, безусловно. Он обманул доверие доброй молодой женщины, матери его детей. Когда она умерла, я думал, он горюет так, что никогда не оправится, и написал ему, чтобы его утешить. Я открыл ему душу и сердце, отбросив все условности и сомнения, – «мы с вами единое целое». Признаюсь, я несколько преувеличил, мне следовало быть сдержаннее, но меня переполняли чувства… Не сомневаюсь, он надо мной посмеялся. Не сомневаюсь, подумал (и даже произнес это вслух перед ухмыляющимися приятелями): да что он о себе вообразил, этот маленький человечек? Как посмел заявить, что мы единое целое? Как может Робеспьер – холостяк, позволявший себе лишь тайные связи и неизменно их отрицающий, – понять мои чувства?

Сейчас он говорит себе, положив руки на стол, что Дантон – истинный патриот. Остальное не важно. Что с того, если его манеры мне неприятны? Главное, что Дантон патриот.

Робеспьер встает из-за стола, выдвигает ящик комода, достает записную книжку. Одну из тех маленьких книжиц, которыми он пользуется, только новую. Открывает первую страницу, садится, макает перо в чернила, пишет: «ДАНТОН». Ему хотелось бы добавить что-то вроде: личное, не читать. И хотя Робеспьер и не числит себя знатоком человеческой природы, одно он знает твердо: подобная просьба только раззадорит. Любой, увидев ее, набросится на книжицу и, сопя, прочитает ее взахлеб. Он хмурится. Что ж, пусть читают… или отныне ему придется не выпускать ее из рук? Недовольный собой, он начинает записывать то, что запомнил из разговора с Камилем.

Максимилиан Робеспьер:

Мы хотим заменить в нашей стране эгоизм нравственностью, честь честностью, обычаи принципами, благопристойность обязанностями, тиранию моды господством разума, презрение к несчастью презрением к пороку, наглость гордостью, тщеславие величием души, любовь к деньгам любовью к славе, хорошую компанию хорошими людьми, интригу заслугой, остроумие талантом, блеск правдой, скуку сладострастия очарованием счастья, убожество великих величием человека, любезный, легкомысленный и несчастный народ народом великодушным, сильным, счастливым, т. е. все пороки и все нелепости монархии заменить всеми добродетелями и чудесами республики[26].

Камиль Демулен:

До наших дней законодатели прошлого считали, что добродетели – необходимая основа республики; вечная слава якобинского клуба будет основана исключительно на грехах.

Весь июнь дела в Вандее идут хуже некуда. Мятежники захватывают Анже, Сомюр, Шинон, едва не берут Нант, где британский флот готовится поддержать их с моря. Дантоновский комитет не способен ни выиграть войну, ни обещать мир. Если к осени неприятности не перестанут сыпаться одна за другой, санкюлоты приберут закон к рукам, выгонят правительство и своих избранных вождей. По крайней мере, так считают в Комитете общественного спасения (включая или исключая Дантона), чьи заседания засекречены. Лицо гражданина Фукье под черной треуголкой – отличительным знаком его должности, – когда тот перебирает кипы бумаг на столе и продумывает занятия на дни вперед, с каждым днем выглядит все более осунувшимся; у него тот тощий, голодный вид, что и у самой республики.

Если нужно себя занять, почему бы не арестовать генерала? Артур Дийон водит дружбу с именитыми депутатами, претендует на пост командующего северным фронтом. Он отличился при Вальми и в полудюжине недавних сражений. Во времена Национального собрания был либералом, сейчас республиканец. Логично же первого июля бросить его в тюрьму по подозрению в передаче врагу военных секретов?

Они сговорились, что здоровье Клода требует долгих ежедневных прогулок. Его врач присоединился к заговору, полагая, что никому не повредит легкая нагрузка, и, раз уж один из самых зловещих членов Конвента хочет крутить роман с тещей, негоже ему мешать.

На деле жизнь Аннетты не столь захватывающа, как принято думать. Каждое утро она просматривает провинциальную прессу, делает выписки и вырезки. Потом садится рядом с зятем, они распечатывают его письма, и она надписывает на каждом, что следует сделать или сказать, должна ли она ответить, должен ли он действовать, или письмо можно отправить прямиком в камин. Кто бы мог подумать, размышляла Аннетта, что я окажусь твоим секретарем? Почти десять лет минуло с тех пор, как мы не переспали, жестоко обманув все семейство. Как-то они попытались вспомнить точную дату – году в восемьдесят четвертом, – когда Фрерон с поклоном вошел в гостиную Аннетты, ведя за собой Камиля. В те времена у нее не было обыкновения все прилежно записывать.

Если бы они вспомнили число, подумала Аннетта, то закатили бы званый ужин. Предлог для ужина, заметила Аннетта вслух. Некоторое время они молчали, думая о прошедших десяти годах. Затем вернулись к обсуждению Коммуны.

А вот и Люсиль, нежданная и незваная.

– Ей-богу, – сказала ее мать. – Врываться на самом интересном месте, когда мы обсуждали Эбера…

В ответ Люсиль не рассмеялась и сразу заговорила о генерале Дийоне. Поначалу Камиль решил, что Дийон убит в сражении, его разум заволокло чернотой, он уставился в стол. Потребовалось минуты две, чтобы до него дошло: Дийон в тюрьме – что нам делать?

Утренняя жизнерадостность покинула Аннетту.

– Это серьезное затруднение, – сказала она. И тут же подумала: этому нет конца. Кто за этим стоит? Один из ваших чертовых комитетов? Комитет общей безопасности, который все именуют Полицейским комитетом? Метили в Артура Дийона или все-таки в Камиля?

Люсиль сказала:

– Ты должен его вытащить. Если его признают виновным, – судя по ее лицу, она отлично понимала, что означал бы приговор, – то вспомнят, как ты проталкивал Дийона. А ты его проталкивал.

– Виновным? – Камиль вскочил. – Не будет никакого приговора, потому что не будет суда. Я сверну моему кузену шею.

– Нет, не свернете, – сказала Аннетта. – Думайте, что говорите. Сядьте и давайте подойдем к вопросу взвешенно.

Но куда там. Камиль рвал и метал – и это был не показной гнев политика, а истинная ярость: «Да вы знаете, кто я такой?»

– Ваше имя снова изваляют в грязи, – пробормотала Аннетта дочери.

Его ярость выплеснется в Конвенте, но прежде в доме Марата.

Его впустила кухарка. Зачем Марату кухарка? Званых ужинов он не дает. Вероятно, слово «кухарка» всего лишь прикрытие для некоей активной революционной деятельности.

– Не споткнитесь о газеты, – сказала женщина.

Темный и грязный коридор был заставлен стопками от пола до потолка. Сказав это, она присоединилась к хозяйкам, которые сидели кружком, словно готовились к спиритическому сеансу. Почему бы им не прибраться, раздраженно подумал Камиль. Однако женщины Марата, вероятно, не были приспособлены к ведению домашнего хозяйства. Здесь были Симона Эврар и ее сестра Катрин. Альбертина, сестра Марата, сказали они, навещает семью в Швейцарии. Неужели у Марата есть семья? Мать, отец? Как у всех, ответила кухарка. Странно, я никогда не задумывался о его прошлом, полагая, что ему несколько тысяч лет от роду, как Калиостро. Могу я его увидеть?

– Он нездоров, – сказала Катрин. – Принимает ванну.

– Мне действительно необходимо срочно с ним поговорить.

Симона, обратив к нему невинный взор:

– Дийон? – Она встала. – Ступайте за мной. Он смеялся над этим.

Марат помещался в ванне в крохотной душной комнате, на плечах лежало полотенце, а вокруг головы был обмотан кусок ткани. В воздухе стоял тяжелый лекарственный запах. Лицо Марата распухло, под привычной желтизной проступало что-то похуже, какая-то синева. Поперек ванны лежала доска, которую он использовал в качестве письменного стола.

Симона изящно пнула стул с плетеным сиденьем, показывая Камилю, куда сесть.

Марат поднял глаза от гранок, которые редактировал.

– Этот стул предназначен для того, чтобы сидеть, Камиль. Не вздумайте вскакивать на него и говорить речь.

Камиль сел, избегая смотреть на Марата.

– Эстетично, не правда ли? – сказал Марат. – Настоящее произведение искусства. Меня следует поместить на выставку. Учитывая, сколько тут толпится людей, я чувствую себя экспонатом.

– Я рад, что вы находите повод для смеха. В вашем состоянии я бы не веселился.

– А, Дийон. Я сберегу вам пять минут. Поскольку Дийон по рождению аристократ, его следует гильотинировать…

– Он не виноват, что родился аристократом.

– Есть много врожденных дефектов, в которых вы не виноваты, но нельзя без конца проявлять снисходительность. Поскольку Дийон – любовник вашей жены, вы лишь доказываете вашу распущенность, пытаясь ему помочь. А поскольку это дело рук комитетчиков, ступайте к ним, и благослови вас Господь, дитя мое. – Марат опустил сжатый кулак на доску. – Задайте им перцу.

– Боюсь, если Дийон предстанет перед трибуналом по этому смехотворному обвинению, будучи совершенно невиновным, его все равно приговорят. Такое возможно?

– Да. У него есть могущественные враги. А чего вы ждали? Трибунал – политический инструмент.

– Трибунал был учрежден, дабы заменить собой толпу.

– Так утверждал Дантон. Однако все зашло слишком далеко. Грядут большие сражения. – Марат поднял глаза. – А если вы будете принимать близко к сердцу беды этого бывшего, вам несдобровать.

– А вам? – хладнокровно спросил Камиль. – Вам стало хуже? Собрались на тот свет?

Марат постучал по краю ванны:

– Нет… вроде… еще потяну.

Сцены в Национальном конвенте. Приятель Дантона Демулен и его же приятель Лакруа орали друг на друга через скамьи, словно на уличной сходке. Приятель Дантона Демулен напал на его комитет. Стоя на трибуне, Демулен слышал яростные крики и правых, и левых. С Горы депутат Бийо-Варенн вопил: «Это скандал, остановите его, он позорит свое имя!»

И снова он покинул собрание. Пора бы уже привыкнуть. Фабр последовал за ним.

– Лучше напишите об этом, – посоветовал он Камилю.

– И напишу. – Письмо, которое Дийон прислал ему из тюрьмы, он зачитал перед депутатами. Я не делал ничего, что не способствовало бы благу моей страны, писал Дийон. – Памфлет. Как его назовем?

– Назовите его просто: «Письмо Артуру Дийону». Люди любят читать чужие письма. – Фабр кивнул в сторону зала для заседаний. – Между делом сведите счеты. Разверните пару кампаний.

Фабр подумал: что я делаю? Меньше всего мне нужно ввязываться в дело Дийона.

– Что имел в виду Бийо? Я позорю свое имя? Я общественное учреждение?

Он знает ответ: да. Он и есть революция. Вероятно, они решили, пришло время защитить революцию от самой себя.

Не обращая внимания на его убийственный взгляд, к Камилю подошел пожилой депутат, отвел его в сторону и предложил выпить кофе. Вы хорошо знаете Дийона? Да, очень хорошо. А знаете ли вы – послушайте, я не хочу вас расстраивать, но вам следует знать – про Дийона и вашу жену? Камиль кивнул, сочиняя абзац в голове. Вы этого не заслужили, Камиль, сказал депутат, вы достойны лучшего. Я полагаю, история стара как мир – вы отдаете силы на благо общества, она скучает, она непостоянна, к тому же вам далеко до стати Дийона.

Выходит, есть на свете доброта – этот чопорный тихий депутат, ввязавшийся в историю, которой не понял, наслушавшийся дешевых сплетен, хочет помочь оступившемуся молодому человеку; возможно, лет двадцать назад оступился сам, кто знает? Камиль был тронут. Спасибо, вежливо сказал он. Выйдя из кафе и направляясь к дому, он чувствовал, как в жилах бурлит особая жидкость. Как в былые дни, во времена «Революций», сила слов бежала по жилам, словно наркотик. В следующие несколько недель он вел себя как безумец. Когда он не писал и не ругался с коллегами, жизнь будто утекала из него, накатывали опустошение и вялость. Камиля преследовали странные фантазии; язык публичных дискуссий внезапно ожесточился.

«После Лежандра, – писал он, – следующий член Национального конвента, который много о себе возомнил, это Сен-Жюст. Он держится так, словно его голова – краеугольный камень революции, и несет ее, словно Святые Дары».

Сен-Жюст смотрел на абзац, заботливо обведенный кем-то зелеными чернилами. На его лице почти ничего не отражалось, он даже усмехнулся, как поступают в таких ситуациях герои бульварных романов.

– Словно Святые Дары, – повторил он. – Ты у меня еще понесешь свою, как святой Дени.

– Неплохо, – заметил Камиль, когда ему передали слова Сен-Жюста. – Довольно остроумно для Антуана. Неужто с возрастом он умнеет?

Камиль принялся перебирать книжки на полках.

– Люсиль, где эта отвратительная эпическая поэма Сен-Жюста в двадцати частях? Там было такое начало строки: «Будь я Богом». Давай посмотрим, чем она заканчивается, уверен, там есть над чем посмеяться.

Внезапно он сел, а точнее, рухнул в кресло.

– Что я делаю? Разве мы с Сен-Жюстом не союзники? Мы же оба якобинцы, оба республиканцы…

– Я найду тебе эту поэму, – спокойно сказала Люсиль.

– Лучше не надо.

Потому что его начали посещать видения: святой покровитель Франции, который прошел несколько лиг с отрубленной головой в руках. Первый раз он увидел святого Дени, когда шел по булыжникам Гревской площади. Голова аккуратно отделена от тела, никакой запекшейся крови, но голова была его, Камиля, и она почти буднично раскачивалась в левой руке святого. В следующий раз Камиль заметил, как святой украдкой входил в дом Дюпле на тайную встречу с Робеспьером. Святой ждал у входа в якобинский клуб – вновь прибывший патриот, скромный и провинциальный, желающий приобщиться к миру большой политики.

Дня через два Камиль решил, что следует перехватить инициативу. Убить Сен-Жюста несложно. Подкараулить в удобном месте, затем выстрел из пистолета или (если делать все скрытно) удар ножом. Он будет наблюдать, как боль вскипит в бархатистых глазах Сен-Жюста.

А затем ему потребуется придумать заговор: Сен-Жюст против республики, заговор, который он раскрыл, руководствуясь инстинктом проверенного патриота. Революция – это я. Кто усомнится, что Демулен зарезал Сен-Жюста в порыве праведного патриотического гнева? Он известен своей несдержанностью. Чтобы избежать неловких вопросов, нож придется взять маленький, из тех, что может случайно заваляться в кармане.

Не глупи, говорил он себе. Сен-Жюст собирается тебя убивать не больше, чем ты его. Или даже меньше.

Камиль посещал собрания военного комитета, в котором числился секретарем, и писал пространные благоразумные письма домой, прося отца не упоминать так часто Роз-Флер, потому что Люсиль сходит с ума от ревности.

И тем не менее галлюцинация прочно обосновалась в его мозгу, и он был бессилен ее изгнать. Он думал о дыре в боку Лепелетье, оставленной мясницким ножом, от которой тот умирал до утра. Нельзя мешкать, это должен быть один резкий и уверенный удар. Сен-Жюст крупнее и сильнее его, поэтому второй возможности не будет. У якобинцев, слыша звучный голос молодого человека, Камиль улыбался про себя. Он лелеял свой план в Конвенте, когда Сен-Жюст выходил на трибуну и вещал, левой рукой энергично рубя воздух.

Тринадцатое июля.

– Она из Кана, – сказал Дантон. – Говорят, в последнее время там обосновались Петион и Барбару. Это заговор жирондистов. Уверяю вас, это не я.

Камиль сказал:

– Я слышал, как на улице кто-то крикнул, убийство… я испугался, что я… на миг я вообразил… впрочем, не важно.

Секунду Дантон пристально смотрел на него.

– Как бы то ни было, – сказал он, – Жиронде конец. Убийцы и трусы. Они подослали к нему женщину.

Узкую улочку заполонила толпа, сплошная молчаливая масса, все зачарованно смотрели на два ярко освещенных окна в квартире Марата. Первый час ночи, но на улице светло и жарко, как в суб-тропиках. Взмахом руки Камиль велел санкюлоту, который охранял лестницу с железными перилами, уступить дорогу. Тот не сдвинулся с места, по крайней мере в первый миг.

– Никогда не видел тебя так близко. – Санкюлот смерил Камиля глазами. – Как там Дантон?

– Он потрясен.

– Еще бы. А теперь скажи еще, что он сожалеет.

Камиль привык к тому, что толпа выкрикивает его имя. Однако это был другой, менее приятный сорт фамильярности.

– Говорят, это Дантон и Робеспьер заставили его замолчать. А еще говорят, это роялисты. Или Бриссо.

– Я тебя знаю, – сказал Камиль. – Видел, как ты таскался за Эбером. Что ты здесь делаешь?

Он знал что: уже грызутся за наследство.

– У Папаши Дюшена свой интерес. Народу нужен новый друг. Не вашей же братии…

– А как насчет Жака Ру?

– Ты с этой грязной свиньей Дийоном…

Камиль оттолкнул его в сторону. Лежандр был уже в доме, трехцветный шарф наскоро повязан вокруг мощного торса: распоряжался. Камилю казалось, что земля содрогается у него под ногами, как раньше от женских воплей дребезжали стекла, но сейчас вопли умолкли, только изредка из-за дверей доносились сдавленные рыдания. Сегодня ты почти не ел, сказал он себе, вот тебе и чудится, будто стены стали жидкими, а воздух колышется.

Убийца сидела в гостиной. Ее руки были крепко связаны, за стулом стояли двое мужчин с пиками. Перед ней на столике, покрытом грязной белой скатертью, лежали ее пожитки: золотые часы, наперсток, катушка белых ниток, несколько монет. Паспорт, свидетельство о рождении, обшитый кружевом носовой платок, картонные ножны для кухонного ножа. На пыльном полу под ногами валялась черная шляпа с тремя ярко-зелеными лентами.

Камиль стоял у стены и разглядывал ее. Тонкая, прозрачная кожа, которая легко краснеет, ловя каждый оттенок света. Здоровая полногрудая девушка, вскормленная на деревенском масле и сливках. Из тех, что улыбаются тебе в церкви в воскресные дни после Пасхи, в ленточках, источая ароматы цветов. Я хорошо тебя знаю, подумал Камиль, я помню тебя с самого детства. Ее прическа растрепалась, но было заметно, что она тщательно уложила волосы, как может уложить волосы юная провинциалка, отправляясь в столицу убивать.

– Да, заставьте ее покраснеть, – сказал Лежандр, – вам это несложно. Пусть краснеет от стыда за свое преступление, хотя от нее дождешься. Я благодарю Провидение, что остался жив, потому что сначала она приходила в мой дом. Она это отрицает. Ее не пустили, видать, что-то заподозрили. О, она это отрицает, но это я, я был ее первой жертвой.

– Мои поздравления, – сказал Камиль. Он видел, что девушке больно – веревки врезались в кожу.

– Она не станет краснеть, – сказал Лежандр, – за то, что убила величайшего патриота.

– Если таков был ее замысел, она не стала бы тратить время на вас.

Симона Эврар стояла у двери комнаты, где лежало тело. Она припала к стене, в слезах, едва держась на ногах.

– Столько крови, Камиль, – проговорила она. – Как нам теперь отмыть кровь от пола и стен?

Когда он распахнул дверь, она слабым движением попыталась ему помешать. Доктор Дешам быстро оглянулся через плечо. Один из его помощников шагнул к двери, расставив руки, чтобы не дать Камилю войти.

– Я должен убедиться, – прошептал Камиль.

Дешам снова повернулся к двери.

– Прошу прощения, гражданин Камиль. Я не сразу вас признал. Предупреждаю, зрелище неприятное. Мы забальзамировали тело, но в такой жаре… к тому же после смерти прошло четыре-пять часов. – Доктор вытер руки полотенцем. – Такое ощущение, будто он начал разлагаться заживо.

Он считает, меня послал Конвент ради протокола, подумал Камиль и опустил глаза. Дешам положил руку ему на плечо.

– Смерть была мгновенной. Он даже не успел крикнуть, не успел ничего почувствовать. Нож вошел сюда. – Врач показал, куда именно. – Пронзил правое легкое, артерию, сердце. Мы не смогли закрыть ему рот, поэтому пришлось отрезать язык. Вы не против? Видите, он все еще вполне узнаваем. А теперь позвольте вывести вас отсюда. Я зажег самые пахучие ароматические травы, но к этому запаху нужно привыкнуть.

Снаружи Симона все еще подпирала стену. Дыхание с хрипом вырывалось у нее из груди.

– Я же велел дать ей опиум, – резко сказал Дешам. – Я должен что-то подписать? Вижу, что нет. Полагаю, с вами официальный эскорт? Что за чепуха, всем на свете известно, что Марат убит. Один якобинец уже заблевал моих помощников. Вы тоже не кажетесь мне особенно крепким, так что на вашем месте я ушел бы отсюда поскорее. Отдайте какие-нибудь распоряжения насчет его жены, или кем она ему приходится.

Дверь захлопнулась. Симона обмякла в его руках. Резкие голоса вели допрос в соседней комнате.

– Я была ему женой, – простонала Симона. – Он не водил меня ни в церковь, ни в мэрию, но клялся всеми богами, что я его жена.

Чего она от меня хочет, подумал Камиль, юридического совета?

– Вас признают его вдовой, – сказал он. – Никто в наши дни не станет цепляться к формальностям. Теперь все здесь ваше, его печатный станок и статьи для следующего выпуска газеты. Берегите их. Уверен, государство оплатит похороны.

На улице он оглянулся на освещенные окна, где деловито двигались силуэты доктора Дешама и его помощников. Пошел дождь, крупные теплые капли. Где-то вдали прогремел гром, вероятно, над Версалем. Толпа терпеливо стояла, плечом к плечу, в ожидании того, что случится дальше.

Церемонию похорон разработал Давид. Тело предстояло запечатать в свинцовый гроб и поместить в большой саркофаг пурпурного порфира из коллекции античных древностей Лувра. Однако для похоронной процессии тело решили нести на катафалке, укутанное трехцветным флагом (предварительно ткань намочили в спирте). Обнаженная рука, которую пришили от трупа посохраннее, держала лавровый венок. Юные девы в белом с кипарисовыми ветвями окружали катафалк.

За девами следовал Конвент, клубы, народ. Процессия началась в пять пополудни, завершилась после полуночи, при свете факелов. Марата похоронили так, как он предпочитал жить, под землей, в склепе под каменными плитами за железной оградой.

Его сердце забальзамировали отдельно и поместили в урну. Патриоты из клуба кордельеров унесли ее, чтобы сохранить на веки вечные, пока стоит мир. «Священное сердце Марата!» – вопили люди.

ЗДЕСЬ ЛЕЖИТ МАРАТ,

ДРУГ НАРОДА,

УБИТЫЙ ВРАГАМИ НАРОДА

13 ИЮЛЯ 1793 ГОДА

Поведение Робеспьера на похоронах привлекло внимание одного наблюдателя. Он держался так, утверждал свидетель, словно провожает усопшего в мусорную яму.

Глава 9

Ост-индцы

(1793)

Двадцать пятое июля. Дантон грузно упал в кресло, запрокинул голову и громко расхохотался. Луиза вздрогнула, она вечно беспокоилась из-за мебели, а он всегда уверял, что у них достаточно денег на новую.

– В день, когда я вышел из комитета, я стал свидетелем небывалого события – Фабр д’Эглантин лишился дара речи. – Дантон был навеселе, он то и дело тянулся через стол, чтобы потискать ручку молодой жены. – До сих пор не в себе, Фабр?

– Нет-нет, – рассеянно ответил Фабр. – Хотя никому не пожелаю заседать в комитете вместе с Сен-Жюстом. К тому же вы говорите, что избрали Робера Ленде, а он стойкий патриот, которому мы можем доверять. И Эро, нашего друга…

– Не слышу убежденности в вашем голосе. Послушайте, Фабр, я Дантон, вы когда-нибудь это усвоите? Комитет может нуждаться во мне, а не я в нем. А теперь позвольте мне провозгласить тост за себя, раз никто другой не удосужился. За меня – новоизбранного председателя Конвента! – Он отсалютовал бокалом Луизе. – И еще тост. За моего друга генерала Вестерманна, пусть он сокрушит вандейских мятежников!

Ему повезло, подумала Луиза, вернуть Вестерманна во главу армии, а тому повезло, что он на свободе.

– За священное сердце Марата, – сказал Дантон.

Луиза бросила на него сердитый взгляд.

– Прости, любовь моя, я не хотел богохульствовать, просто повторил то, что болтает на улицах одураченная толпа. Зачем это было нужно Жиронде? Ему и так недолго оставалось. А если эта сучка и впрямь действовала по собственному разумению, разве это не очередное доказательство, что женщины начисто лишены политического чутья? Ей следовали убить меня или Робеспьера.

Не говори так, взмолилась Луиза. Впрочем, она с трудом представляла себе, как можно проткнуть кухонным ножом эти слои жира и мышц. Дантон опустил глаза.

– Камиль, одна капля ваших чернил ценнее всей крови Марата.

Дантон снова наполнил бокалы. Выпьет еще бутылку, подумала Луиза, и сразу уснет.

– И за свободу, – сказал Дантон. – Поднимайте бокал, генерал.

– За свободу, – с чувством подхватил генерал Дийон. – Чтобы мы подольше ею наслаждались, если вы меня понимаете.

Двадцать шестое июля. Робеспьер сидел, склонив голову, зажав руки между коленями, – воплощенное страдание.

– Вы же меня понимаете? – спросил он. – Я всегда этого избегал, всегда отказывался от постов.

– Понимаю, – сказал Камиль. После вчерашнего у него болела голова. – Но ситуация изменилась.

– Послушайте. – У Робеспьера появился нервный тик; говоря, он часто прерывался и прижимал руку к щеке, чтобы унять подергивание. – Разумеется, сильная центральная власть… когда враги наступают по всем фронтам… Вы знаете, я всегда защищал комитет, никогда не сомневался в его полезности…

– Довольно оправдываться. Вас избрали, это не преступление.

– А еще фракции… мне следовало сказать Эбер, Жак Ру, которые не хотят, чтобы у Франции было сильное правительство. Они пользуются естественным недовольством народных масс и вредят чем могут. Они предлагают меры, которые нельзя назвать иначе, чем ультрареволюционными, меры, которые пугают и раздражают приличных людей. Они создают революции сомнительную репутацию. Губят ее своим чрезмерным рвением. Поэтому я называю их агентами врага. – Он снова поднес руку к лицу. – Дантону не следовало быть таким хронически беспечным!

– Определенно, он не придает комитету той важности, какую видите в нем вы.

– Занесите в протокол, – сказал Робеспьер, – что я не искал должности. Гражданин Гаспарен заболел, поэтому мне ее навязали. Надеюсь, его не станут называть комитетом Робеспьера. Я просто один из многих…

Один лучший друг вышел из состава комитета – другой в него вступил. Камиль привык, что Робеспьер опробует на нем свои речи, так повелось еще с восемьдесят девятого. С того трогательного напряженного момента в доме Дюпле – «вы всегда были в моем сердце» – Камиль чувствовал, что от него ждут большего. Робеспьер становился одним из тех людей, в чьем присутствии нельзя расслабиться ни на минуту.

Два дня спустя Комитет общественного спасения получает право выписывать ордера на арест.

Жак Ру, число сторонников которого растет, объявил, что новый автор его новостных листков – «дух Марата». Эбер поведал якобинцам, что если Марату нужен преемник – и новая жертва для аристократов, – то он готов.

– Этот бездарный человечишко, – сказал Робеспьер. – Да как он посмел?

Восьмого августа Симона Эврар предстала перед Конвентом и гневно обрушилась на тех, кто ведет санкюлотов к погибели. По ее словам, эти мысли внушил ей в последние часы перед смертью мученик, ее покойный муж. Она говорила уверенно, свободно и только иногда замолкала и подносила листок к глазам, чтобы разобрать мелкий неровный почерк Робеспьера.

Неделю спустя комитет пополнился новым членом – Лазаром Карно, военным инженером, с которым Робеспьер познакомился в Академии Арраса.

– Я не люблю военных, – говорил Робеспьер. – Их переполняет честолюбие, к тому же я не разделяю их приоритетов. Однако это неизбежное зло. Карно всегда знает предмет, – добавил он сдержанно, – о котором берется рассуждать.

Карно впоследствии назовут «организатором победы». Выходит, Робеспьер – «организатор Карно».

Когда председателя Революционного трибунала арестовали (по подозрению в том, что он ненадлежащим образом провел суд над убийцей Марата), его место занял гражданин Эрманн из адвокатской коллегии Арраса. Не он ли, единственный из всех, много лет назад понял, что к словам Робеспьера стоит прислушаться?

– Я знал его в молодости, – сказал Эрманн мадам Дюпле.

– Можно подумать, сейчас вы старик, – ответила она.

Прежнего председателя жандармы увели прямо с заседания трибунала. Фукье-Тенвиль, совсем как его кузен, любил драматические жесты.

После отставки министра внутренних дел на его пост претендовали двое: Эбер и Жюль Паре, известный адвокат. Назначили последнего.

– Все ясно, – заметил Эбер. – Он был секретарем у Дантона. Мы так зазнались, что уже не в состоянии делать все самостоятельно, поэтому перепоручаем власть своим приспешникам. Другой его секретарь, Дефорг, в Министерстве иностранных дел. Паре и Дантон приятели не разлей вода. Вспомните, как некогда Дантон был неразлучен с Дюмурье, – добавил он.

– Гнусный коротышка, – сказал Дантон. – Мало ему, что его люди засели в военном министерстве, а его газетенку распространяют в войсках?

Он выступил в якобинском клубе, сорвав умеренные аплодисменты. Когда Дантон сходил с трибуны, встал Робеспьер:

– Никто, – заявил он, – никто не имеет права порочить Дантона. Всякий, кто задумал его бесчестить, должен сперва доказать, что может потягаться с ним в усердии, влиянии и патриотическом рвении.

Аплодисменты стали громче, некоторые члены комитета вскочили. Якобинцы приветствовали Дантона; без галстука и небритый, он благодарно склонил голову. Приветствовали Робеспьера: расправив манжеты, словно осенив себя крестным знамением, он коротко кивнул обожателям и одарил клуб своей особенной улыбкой. Затем – просто от избытка чувств – аплодисментов удостоился гражданин Камиль. Ему ведь это всегда нравилось, разве нет? Камиль всегда был в центре внимания, любимчик революции, анфан терибль, чьим прихотям вечно потакают. Вероятно, где-то на задней скамье затаился скрипичный мастер Реноден с его незабвенным правым хуком, но сейчас Камилю угрожали только рьяные патриоты, которые набрасывались на него, чтобы задушить в медвежьих объятиях. Второй раз в жизни Морис Дюпле прижал его к груди. Камиль вспомнил, когда плотник обнял его в первый раз – в тот день, когда ему пришлось позорно бежать от Бабетты.

– Отчего у вас такой встревоженный вид? – спросил его Дантон.

– Меня тревожит, долго ли продлится это согласие между вами. – Камиль сделал жест, показывающий, как он представляет себе это согласие – размером с куриное яйцо и такое же хрупкое.

Конец августа, новый воинский призыв, к тому же генерал Кюстин (бывший граф де Кюстин) лишился головы; это вдохновило других. Двадцать шестого августа Элизабет Дюпле вышла замуж за депутата Филиппа Леба, молодого человека, который не был красив, но имел хорошую репутацию, отличаясь честностью и твердостью характера.

– Наконец-то! – сказал Камиль. – Какое облегчение.

Робеспьер удивился. Он одобрял этот брак, это правда, но ведь невесте всего семнадцать!

Очереди у хлебных лавок проявляли нетерпение. Хлеб был дешев, но его не хватало, к тому же он становился все хуже. Депутат от монтаньяров Шабо поспорил с Робеспьером о новой конституции, размахивая документом прямо перед его лицом.

– Конституция не искоренила нищету в республике! Она не дала хлеб всем нуждающимся!

Робеспьер застыл. Больше всего он хотел дать хлеб всем нуждающимся. Всякую другую цель можно устранить. А ведь эта цель простая, достижимая? Однако он не мог за нее взяться, поскольку каждый день мешали срочные мелкие проблемы. Робеспьер сказал:

– Хотел бы я навеки искоренить бедность. Но приходится действовать в пределах возможного.

– Выходит, комитет с той властью, которой мы его наделили…

– Вы наделили комитет некоторой властью и взвалили на него множество проблем, вы засыпали нас вопросами, которые мы не можем решить. В частности, вы поручили нам собрать армию по призыву. Вы требуете от комитета невозможного, а сами завидуете его власти. Если бы я совершил чудо умножения хлебов и рыб, вы заявили бы, что я превысил полномочия. – Робеспьер говорил громко, чтобы его слышали все. – Если хлеба не хватает, вините английскую блокаду. Вините заговорщиков.

Он вышел. Робеспьер никогда не жаловал депутата Шабо. Он старался не раздражаться оттого, что тот, по общему мнению, похож на индюка: в красных пятнах, раздувающийся, напыщенный. Когда-то Шабо был капуцинским монахом. Трудно вообразить, что он соблюдал обеты: бедность, целомудрие. Они с депутатом Жюльеном входили в комитет, которому поручили положить конец спекуляциям. Поручи вору поймать вора, думал Робеспьера, но, к несчастью, Жюльен был другом Дантона. Он вспомнил воображаемое яйцо в узких ладонях Камиля. Говорили, что Шабо собирается жениться. Его невеста была еврейкой, сестрой банкиров по фамилии Фрей. Утверждали, что это подлинная фамилия и что они сбежали во Францию от Габсбургов. После свадьбы Шабо станет богачом.

– Вы в принципе не любите иностранцев, – сказал ему Камиль.

– Не худший принцип, если мы воюем со всей остальной Европой. Что они забыли в Париже, все эти англичане, австрийцы, испанцы? Думаю, состоят на службе у наших врагов. Мне говорят, они деловые люди. Интересно, какие именно делишки они здесь проворачивают? Чего ради им ошиваться в Париже, где деньги – ничего не стоящие бумажки, а всем заправляют санкюлоты? В городе, где прачки устанавливают цену на мыло?

– А вы как думаете?

– Я думаю, они шпионы и саботажники.

– Вы же не разбираетесь в финансах?

– Нет. Я не могу разбираться во всем без исключения.

– Иногда на ухудшении ситуации можно нагреть руки.

– В правительстве за финансы отвечает Камбон. Пусть объяснит мне. Не забыть ему напомнить.

– Но вы уже составили свое мнение. И полагаю, вы согласитесь задерживать их как подозрительных.

– Они подданные вражеских государств.

– Пусть так, но этим дело не ограничится. Всякий закон об интернировании есть отступление от правосудия.

– Вы должны понимать…

– Я понимаю, – сказал Камиль. – Национальная безопасность, чрезвычайные меры. Вы не можете обвинить меня в том, что я когда-либо проявлял мягкость к нашим противникам. Мое сердце ни разу не дрогнуло, и кстати, почему затягивают суд над людьми Бриссо? Но ради чего воевать с европейскими тиранами и самим уподобляться тиранам? Ради чего это все?

– Камиль, это не тирания – та власть, которой мы обладаем, мы можем никогда ею не воспользоваться или воспользоваться всего на несколько месяцев. Цель – самосохранение, наше выживание как нации. Вы говорите, ваше сердце ни разу не дрогнуло, а мое дрогнуло, и не раз. Считаете меня кровожадным? Я думал, вы не сомневаетесь в моей способности поступать правильно.

– В вас я не сомневаюсь, но сумеете ли вы контролировать комитет, или вы для них только прикрытие?

– Как я буду их контролировать? – Он развел руками. – Я не диктатор.

– Вы изображаете удивление, – заметил Камиль. – Но если не вы его контролируете, значит Сен-Жюст водит вас за нос. Я хочу лишь напомнить вам: нельзя ослаблять хватку. И если я решу, что установилась тирания, я не замедлю вам об этом сказать. У меня есть право.

Как видите, революционное варево сгустилось и стало горчить: министрами теперь бывшие писари и старые друзья, которым не нужно объяснять дважды. До сентября трибунал вынес обвинительные приговоры лишь тридцати шести обвиняемым из двухсот шестидесяти, но пропорция начинает меняться. Проблемы все глубже, людей все меньше, и выжившим начинает казаться, что они знают друг друга много лет.

Камиль сознавал, что этим летом сделал неверный шаг – Артура Дийона надо было отдать революционному правосудию. С другой стороны, он показал свою власть. Но теперь, когда по утрам становилось свежее, дрова заготавливали на зиму, а бледное солнце препарировало тонкие, как бумага, листья в публичных садах, он ощущал, что остался в одиночестве. Без всякой цели он оставил в бумагах следующее замечание:

Пифей утверждал, что на острове Туле, который Вергилий называл Ультима Туле, расположенном в шести днях от Британии, нет ни земли, ни моря, но смесь трех стихий, в которой нельзя передвигаться ни пешком, ни на лодке; он описывал остров так, словно видел его собственными глазами.

Второе сентября 1793 года: обращение секции санкюлотов (ранее известной как Сад растений) к Конвенту: «Разве вы не знаете, что никто не должен владеть собственностью, превышающей его физические потребности?.. Следует установить максимальный размер личного состояния… никто не должен иметь больше земли, чем можно вспахать установленным количеством плугов… Гражданину надо запретить иметь более одной лавки или мастерской… Прилежный работник, лавочник или крестьянин должен иметь возможность заработать не только на жалкое существование, но и на то, что может сделать его счастливее».

Антуан Сен-Жюст: «Счастье – новая идея для Европы».

Второго сентября Парижа достигло известие, что жители Тулона сдали англичанам город и флот. Это был беспрецедентный акт измены. Франция потеряла шестнадцать фрегатов и двадцать шесть из шестидесяти пяти линейных кораблей. Год назад в это время кровь струилась в канавах.

– Послушайте, – сказал Дантон, – это надо использовать. Не спустить так.

Звуки, доносившиеся из зала Конвента, были подобны приглушенному реву, прерываемому редкими выкриками.

– Надо за это ухватиться. – Его пальцы сомкнулись в воздухе вокруг… горла? – Никогда еще моя популярность как сентябрьского убийцы не была так высока.

Робеспьер попытался что-то сказать.

– Вам придется выступить, – перебил его Дантон.

Они были в одной из пустых и пыльных комнат, расположенных в темных коридорах, ведущих к залу заседаний, однако не чувствовали себя уединенно из-за рокота и близости толпы – они почти ощущали ее запах. Камиль и Фабр вжались в сырую дальнюю стену. Пятое сентября 1793 года: санкюлоты устроили демонстрацию, или бунт, среди своих представителей.

– Я спросил, Дантон, почему вы прислонились к двери?

– Чтобы помешать Сен-Жюсту войти, – ответил Дантон. Никогда ничего не объясняй.

Робеспьер открыл рот.

– А теперь слушайте, – сказал Дантон, – это дело рук Эбера и Шометта.

Робеспьер замотал головой.

– Хорошо, – сказал Дантон, – допустим, это не так, санкюлоты действовали по собственному почину, и мне это решительно не по душе. Убедитесь, что мы их опережаем. Соберите их требования в один пакет и отошлите назад в качестве подарка от Горы. Экономический контроль, максимальные цены – очень хорошо. Аресты подозрительных – еще лучше. Но здесь мы остановимся – нельзя покушаться на частную собственность. Да, Фабр, я знаю, что подумают торговцы об экономическом контроле, но положение критическое, нам придется уступить, и с какой стати я должен перед вами оправдываться?

– Мы должны дать Европе движущуюся мишень, – тихо заметил Робеспьер.

– Что вы сказали?

Ничего: Робеспьер нетерпеливо отмахнулся.

– Вы пришли к идее о задержании подозрительных лиц… Камиль, формулировка подождет. Да, я понимаю, это важно, но мне нужен клочок бумаги, чтобы сформулировать. Вы можете помолчать? Я не буду сейчас вас слушать.

– Выслушайте меня! – крикнул Робеспьер.

Дантон с опаской взглянул на него:

– Ладно, говорите.

– Завтра комитет переизберут. Мы хотим добавить Колло д’Эрбуа и Бийо-Варенна. Они причиняют массу беспокойства, критикуя нас направо и налево, поэтому не вижу другого способа заткнуть им рот. Признаю, это трусливая политика. Мы должны усилить наши тылы. Комитет нуждается в вас.

– Нет.

– Пожалуйста, Дантон, – сказал Фабр.

– Я поддержу вас, чем смогу. Буду настаивать на расширении ваших полномочий. Просто скажите, чего вы хотите от Конвента, и я вам это добуду. Но я больше не стану заседать в комитете. Я устал от заседаний. Черт бы их побрал. Это не мое. Мне нравится работать в одиночку, следуя своему инстинкту. Я ненавижу вашу чертову повестку, ваши протоколы и процедуры.

– Ваша позиция отвратительна! – заорал Робеспьер.

Ропот снаружи усилился. Дантон кивнул в сторону двери.

– Позвольте мне все устроить. Думаю, никто, кроме меня, их не перекричит.

– Я возмущен тем, как вы… – Робеспьер замолчал, не находя слов. – Народ всегда прав, – закончил он, – и, если он чинит препятствия революции, даже, например, в Тулоне, мы должны винить в этом его вождей.

– К чему вы это говорите? – спросил Дантон.

Фабр отлепился от стены.

– Излагает свою доктрину! – завопил Фабр. – Решил, пришло время прочесть нам проповедь!

– Если бы у нас было больше vertu! – вскричал Робеспьер.

– Чего?

– Vertu. Любви к своей стране. Самопожертвования. Гражданского духа.

– Разумеется, я ценю ваше чувство юмора. – Дантон большим пальцем показал в сторону, откуда доносился шум. – Эти мерзавцы понимаю одну vertu – ту, что я каждую ночь демонстрирую жене.

Лицо Робеспьера дрогнуло, словно у ребенка, который готов разреветься. Он последовал за Дантоном в темный коридор.

– Вы предпочли бы, чтобы он этого не говорил, не правда ли? – спросил Фабр, аккуратно отлепляя Камиля от стены.

Максимилиан Робеспьер, частные дневники: «Дантон посмеялся над идеей vertu, уподобив ее тому, что он каждую ночь проделывает с женой».

Когда Дантон начал говорить, демонстранты одобрительно закричали, депутаты вскочили с мест и разразились аплодисментами. Прошло некоторое время, прежде чем он смог продолжить. Удивление и радость сменялись на его лице: как это мне удалось? Он убеждал, признавал, объединял, одобрял – спасал этот день. На следующий, когда Робеспьера снова избрали в комитет, тот заглянул к Дантону. Присев на краешек кресла, он хмуро отказался от предложения выпить.

– Я пришел, чтобы призвать вас вспомнить о долге, – сказал Робеспьер. – Если это слово еще что-то для вас значит.

Дантон пребывал в благодушном настроении.

– Не убегай, Луиза. Ты же никогда раньше не видела гражданина Робеспьера воочию?

– Меня тошнит от ваших насмешек, – выдавил Робеспьер. Левое веко задергалось, он снял очки и придавил его пальцем.

– Вам нужно успокоиться, – сказал Дантон. – Подумайте о Камиле, который всю жизнь живет с заиканием. Хотя должен признаться, заикание Камиля не в пример очаровательнее.

– Конвент может отменить свое решение. Может заставить вас присоединиться к комитету.

– Я намереваюсь, – добродушно заметил Дантон, – стать бельмом на глазу у всех комитетов.

– Больше вам нечего сказать? Люди призывают к судам, чисткам и убийствам. А вы предпочитаете отсиживаться.

– Чего вы от меня хотите? Я непременно должен ради республики обливаться кровавым потом? Я же обещал вас поддерживать.

– Вы хотите быть кумиром Конвента. Хотите говорить длинные речи и упиваться славой. Позвольте вам заметить, этого мало.

– Зато вы в подобных ситуациях обычно сказываетесь больным.

– И вы еще обвиняете меня в том, что я ищу поддержки Сен-Жюста. Для него по крайней мере личные удовольствия – не критерий революции.

– А для меня критерий?

– Надеюсь, вы хотя бы не станете проявлять ко мне враждебность на публике?

– Обещаю быть нежным.

Робеспьер отбыл в правительственной карете. Двое здоровяков влезли внутрь вслед за ним.

– Телохранители, – сказал Дантон, выглянув в окно. – Все-таки ему их навязали. Робеспьера заподозрили в том, что он вознамерился пропихнуть в Комитет общественного спасения своего пса. Впрочем, ему бы понравилось стать жертвой наемного убийцы. – Он протянул руку к Луизе. – Это стало бы венцом тяжелой и жалкой жизни, которую он для себя создал.

В день демонстрации санкюлотов их вожак Жак Ру был арестован. На некоторое время его оставили в покое, но, когда заключенного вызвали в трибунал, Жак Ру совершил самоубийство прямо в тюремной камере. Сентябрь принял террор как форму правления. Утверждение конституции отложили до окончания войны. Тринадцатого сентября Дантон предложил обновить состав всех комитетов и чтобы в будущем их членов назначал Комитет общественного спасения. Они с Робеспьером стояли рядом, принимая аплодисменты Горы, как единое целое.

– Все хорошо? – спросил он Робеспьера.

– Да, все прекрасно, – спокойно ответил тот.

Декрет был принят. Угроза миновала. Теперь, думал Дантон, мы должны раскланяться и покинуть сцену. Слабость, подобно паразиту, расползалась от костей.

На следующее утро Дантон обнаружил, что не в силах поднять голову от подушки. Он совершенно не помнил событий минувшего дня. Место, где раньше была память, заняла свинцовая, пульсирующая боль. Некоторые события всплывали поверх боли – давние, разрозненные. Он не помнил, какой сегодня день. Ему показалось, что Габриэль вошла в комнату, посмотрела на него сверху вниз и поправила ему подушку. Только спустя некоторое время он вспомнил, что Габриэль умерла.

Приходили доктора. Они спорили так, словно от диагноза зависела их жизнь. Когда появилась Анжелика, Луиза, хлюпая носом, сидела, забившись в углу дивана. Анжелика отослала детей к дяде и заставила Луизу выпить теплого молока. Затем разогнала докторов. Остался один Субербьель.

– Нужно увезти его из Парижа, – сказал он. – Такому, как он, нужно дышать родным воздухом. Всю взрослую жизнь он жил вопреки своей природе. Он подорвал свои силы, свою конституцию.

– Он поправится? – спросила Луиза.

– Да, но не в Париже. Конвент должен освободить его от обязанностей. Гражданка, могу я дать вам совет?

– Разумеется.

– Пока он не выздоровеет, не обсуждайте ни с кем его состояние. Не верьте, что кто-то принимает его интересы близко к сердцу.

– Не буду.

– Не спорьте с ним. Всем известно, что вы не упускаете случая высказать свои взгляды. Этим вы только подливаете масла в огонь.

– Я говорю только то, что диктует мне совесть. Возможно, его болезнь была предопределена. Он должен оставить революцию.

– Все не так просто. Дорогая моя, вам было двенадцать, когда пала Бастилия.

– Габриэль была слабой.

– Я так не думаю. Она ограничила себя домашним кругом.

– Я хочу спасти его от него самого.

– Странно, – промолвил доктор. – Робеспьер хочет того же.

– Вы знаете Робеспьера?

– И довольно неплохо.

– Он хороший человек?

– Он честен, порядочен и пытается спасать жизни.

– Ценой других жизней.

– Иногда этого не избежать. Он сожалеет об этом.

– Как вы думаете, он хорошо относится к моему мужу?

Доктор пожал плечами:

– Не имею понятия. Они слишком разные. Это важно?

Еще бы не важно, бормотала она, провожая доктора. Его сменили невестки Анжелики, сильные и решительные женщины, которых она почти не знала. Они налетели на нее, заставили уйти наверх и отдохнуть. Луиза выползла из квартиры и уселась на лестнице. Ее не удивило бы, вернись сейчас в свой домашний круг Габриэль. Ты не беременна ли, спросила ее мать. Луиза понимала, о чем она думает: если все действительно так плохо и будет еще хуже, если он умрет, как скоро ты будешь свободна? Я не беременна, ответила Луиза, но не по недостатку стараний. Мать вздрогнула. Дикарь, промолвила она вслух.

Вместе с еще одним депутатом прибыл Давид из Полицейского комитета и потребовал, чтобы Дантон вернулся к своим обязанностям. Анжелика указала им на дверь. Когда они ушли, грязно бранясь и выкрикивая, что их действия санкционированы, Анжелика что-то буркнула по-итальянски. Когда он оправится, они от него не отстанут, заметила она.

Фабр сидел в квартире Демуленов и растравлял себя.

– Если у нас фиксированные цены, – говорил он, – то и жалованье должно быть фиксированным. Хотел бы я знать, сколько платят в день тайным осведомителям? И как мы собираемся побеждать на полях сражений, если столько крепких здоровых граждан шпионят для комитета?

– Они и за вами шпионят?

– Разумеется.

– Вы говорили Робеспьеру?

Фабр изумленно воззрился на него:

– Говорил что? И как? Мои дела так запутаны, что порой я не сплю ночами, пытаясь их распутать. Меня преследуют. Мне повсюду чинят препятствия. Думаете, стоит написать Жоржу, чтобы он меня выслушал? Неофициально?

– Нет. С какой стати? Если вы не можете рассказать об этом Робеспьеру, почему это должно заботить Жоржа?

– На то есть причины.

– Хотите сказать, что уже впутали во что-то его имя.

– Нет, только что он мне кое-чем обязан.

– А я думаю, все ровно наоборот. И это вы обязаны оградить его от последствий ваших неумелых манипуляций на фондовой бирже.

– Дело не только в них…

– Фабр, лучше молчите. Лучше мне ничего об этом не знать.

– Полицию такой ответ не устроит.

Камиль приложил палец к губам. Вошла Люсиль.

– Я все слышала, – сказала она.

– Фабр рвется в бой. И теряет голову.

– А есть что терять? – спросила Люсиль.

Фабр вскочил:

– Как же вы мне надоели! Ваши руки тоже не слишком чисты. О Господи. – Он провел пальцами по горлу. – Когда вы упадете между двумя стульями, Камиль, никто вас не поднимет. Все будут стоять и смеяться.

– Надо же, какие метафоры, – заметила Люсиль.

– Скоро все это, – Фабр сложил ладони и резко развел, изобразив взрыв, – разнесет в клочья, как гнилой фрукт. – Внезапно он сломался. – Камиль, Бога ради, замолвите за меня словечко перед Робеспьером.

– Хорошо, хорошо, – поспешно сказал Камиль, желая унять Фабра. Ему не нравилось, что тот разоткровенничался перед Люсиль. – Говорите тише, слуги услышат. Что я должен сказать Робеспьеру?

– Если мое имя всплывет в разговоре, – Фабр задыхался от волнения, – просто упомяните, что я всегда был истинным патриотом.

– Сядьте и успокойтесь, – велела ему Люсиль.

Фабр растерянно огляделся. Схватил шляпу.

– Пойду я. Прошу прощения, Люсиль. Я сам найду выход, не провожайте.

Камиль последовал за ним.

– Филипп, – прошептал он, – еще немало мелкой рыбешки, как называет ее Робеспьер, которую выловят прежде, чем дело дойдет до вас. Вам надо просто пересидеть.

От удивления Фабр приоткрыл рот:

– Почему вы так меня назвали? Моим первым именем?

Камиль улыбнулся.

– Берегите себя, – сказал он.

Затем Камиль вернулся к Люсиль.

– Что вы там шептали? – спросила она.

– Утешения.

– Прошу, не таи от меня ничего. Что он опять натворил?

– В августе – ты слышала об Ост-Индской компании? Так вот, мы неплохо на этом заработали. Помнишь, сначала акции рухнули, потом снова поднялись – надо было только покупать и продавать в нужное время.

– Отец об этом упоминал. Он не сомневался, что ты своего не упустил. Отец оценил вашу осведомленность, но добавил: в мои дни их просто назвали бы жуликами, однако в мои дни добродетельных членов Национального конвента не существовало и некому было проворачивать такие дела.

– Могу представить, как это было сказано. Он понимает, как это было проделано?

– Вероятно. Но не пытайся мне объяснять. Просто скажи, какие могут быть последствия.

– Компанию надо было ликвидировать. В Конвенте обсуждали, как это следует сделать. Возможно, ликвидация прошла не так, как хотелось Конвенту. Не знаю.

– Не знаешь?

– Не знаю подробностей. Фабр мог нарушить закон – чего раньше мы себе не позволяли – или был к этому близок.

– Послушать его, опасность угрожает и тебе, и Дантону.

– Дантона могли в это втянуть. По словам Фабра, если в бумагах Дантона начнут копаться, могут выйти неприятности.

– Я уверена, – Люсиль попыталась выразиться осторожно, – что Дантон уйдет от ответственности – он же мастер сваливать все на других?

– Видишь ли, Фабр – его друг. Когда мы служили в министерстве, я пытался намекнуть ему, что Фабр выходит за более или менее установленные рамки. Он ответил: «Фабр – мой приятель, мы через многое прошли вместе. И многое друг о друге знаем».

– Значит, Жорж его прикроет?

– Не знаю. И не хочу, чтобы они делились этим со мной. Тогда я буду чувствовать, что обязан рассказать обо всем Робеспьеру, а он расскажет комитету.

– Возможно, так и следует поступить. Расскажи обо всем Робеспьеру. Если существует опасность, что тебя втянут в это дело, лучше первым во всем признаться.

– Но это значит помочь комитету. А я не желаю ему помогать.

– Если комитет способен править твердой рукой, безответственно отказывать ему в помощи.

– Я ненавижу твердую руку.

– Когда начнутся большие суды?

– Скоро. Дантон не в силах этому помешать – он очень плох. И Робеспьер не в силах. По крайней мере в одиночку.

– Мы по-прежнему выступаем за суды?

– А как же! Роялисты, бриссотинцы…

Закон о подозрительных лицах. Подозрительными считаются: те, кто оказывал ту или иную поддержку тирании (королевской тирании, тирании Бриссо…); кто не может доказать, что исполнял свой гражданский долг; кто не голодает, но при этом не имеет видимых средств к существованию; кто отказался получать документ о гражданстве в своей секции; кто был снят с государственной должности Конвентом или его представителями; кто принадлежит к аристократической семье и не выказывает неизменного и исключительного революционного рвения; а также эмигранты.

Впоследствии будет заявлено (гражданином Демуленом), что на основании этого закона задержали двести тысяч человек. Наблюдательный комитет каждой секции обязан составлять списки подозрительных лиц, изымать документы и размещать арестованных в надежном месте. Эти места назовут «национальными зданиями» – монастыри, брошенные дворцы, пустые склады. У Колло д’Эрбуа есть идея получше. Он предлагает сгонять подозрительных в заминированные здания и подрывать их.

Став членом Комитета общественного спасения, Колло растерял свой критический пыл. Когда он входит в комнату заседаний, гражданин Робеспьер выходит в другую дверь.

Декрет Национального конвента: «Правительство Франции будет революционным до заключения мира… Террор есть порядок наших дней».

Антуан Сен-Жюст: «Надо карать любого, кто не радеет за революцию и ничего не совершает ради нее».

– Итак, они изменили календарь, – сказал Дантон. – Это слишком для бедного больного.

– Да, – ответил Камиль. – В неделе теперь десять дней. Так больше порядка и удобнее для военных нужд. Наше летоисчисление начинается от основания республики, соответственно сейчас у нас месяц первый, год второй. Фабра попросили сочинить месяцам поэтические наименования. Он думает назвать первый вандемьером. А стало быть, – Камиль нахмурился, – сегодня у нас девятнадцатое вандемьера.

– А у меня в доме десятое октября.

– На вашем месте я бы их заучил. Нам придется проставлять даты в официальных письмах.

– Я не собираюсь писать официальных писем.

Дантон уже встал с постели, но по-прежнему говорил и двигался в замедленном темпе; порой откидывал голову на спинку кресла и на мгновение закрывал глаза.

– Расскажите мне о битве под Дюнкерком, – потребовал он. – Когда я удалился от дел, его прославляли как величайшую победу республики. А теперь я слышу, что генерал Ушар под арестом.

– Комитет и военное министерство посовещались и решили, что он мог бы нанести врагу больший урон. Его обвинили в измене.

– Хотя назначал его комитет. Полагаю, в Конвенте поднялся шум.

– Да, но Робеспьеру удалось все уладить.

– Он стал крайне полезным членом комитета.

– Робеспьер берет ответственность на себя и отлично справляется.

– Я должен доверить это ему. Говорят, мне уже можно переезжать. Вы навестите меня в Арси, когда выдадутся свободные дни?

– У меня не бывает свободных дней.

– Узнаю́ этот жесткий строй фразы. Вы многое переняли от Робеспьера.

– Жорж, вы слышали про депутата Жюльена?

– Нет.

– Луиза не позволяет вам следить за новостями?

– Не думаю, что любое деяние этого Жюльена имеет для нее хоть малейшую ценность. Полагаю, она не догадывается о его существовании.

– Полиция обыскала его квартиру. Конфисковала бумаги.

Дантон открыл глаза:

– И?

– Шабо отвел меня в сторону и сказал: «Имейте в виду, я все сжег». Я решил, что эти слова предназначались для вас.

Дантон подался вперед. В глазах вспыхнул интерес: словно разбилось стекло.

– А что Фабр?

– Фабр трясется от страха.

– У Фабра слишком сильное воображение.

– У меня тоже, Жорж-Жак. Что я должен делать? Думаю, Фабр совершил подлог. Когда Ост-Индскую компанию ликвидировали, некоторые документы были фальсифицированы в ее интересах. Это декреты Конвента, и только депутат мог это сделать. Шабо тоже в этом участвовал, как и еще полдюжины других. Думаю, никто точно не знает, кто именно подделывал документы. Жюльен может обвинить Шабо, а тот – Жюльена. У них друг от друга свои секреты.

– Фабр вам признался?

– Он пытается, но я ему не позволяю. Говорю, что не должен этого знать. То, что я вам рассказываю, мои собственные измышления. Полиции потребуется время, чтобы догадаться. И потом, чтобы собрать доказательства.

Дантон закрыл глаза.

– Пришло время жатвы, – промолвил он. – Нам остается только запастись одеждой для суровой зимы.

– Это еще не все.

– Выкладывайте.

– Франсуа Робер угодил в переплет. Луиза совсем ничего вам не рассказывает?

– Она бы не отличила важного от не важного. Он тоже замешан?

– Нет, самое нелепое, что его обвиняют в сделках на черном рынке. Восемь бочонков рома для его лавки.

– Боже мой! – воскликнул Дантон, стукнув рукой по подлокотнику. – Ты даешь им возможность творить историю, а они предпочитают оставаться бакалейщиками!

На шум вбежала Луиза.

– Нельзя его расстраивать!

– Я набиваю их карманы. Я не прошу их трудиться самим. Я раздаю им посты и мирюсь с их мелкими чудачествами. За это я прошу лишь их голос и несколько слов в мою поддержку – а поскольку они выбирают карьеру мелких жуликов, я лишен и этого.

– Ром – мелочь, в отличие от Ост-Индской компании. Но Франсуа Робер наш сторонник. Все это не может не отразиться на нас. Не хотите отослать вашу жену?

– Вам велели не волноваться, – с вызовом напомнила она.

– Можешь оставить нас, Луиза. Я не буду волноваться. Обещаю. Я и сейчас спокоен.

– Что вы пытаетесь от меня скрыть?

– Никто ничего от вас не скрывает, – сказал Камиль. – Нам нечего скрывать.

– Она еще дитя. Она не понимает. Она даже не знает, кто все эти люди.

– Именно наша секция, кордельеры, обвинила Франсуа. Конвент согласился с вами, что это мелочи, и отказался снять с него иммунитет. Иначе наказание было бы суровым. Теперь им с Луизой придется затаиться и надеяться, что про них забудут.

– Вот это финал, – хмурясь, заметил Дантон. – Я вспоминаю дни после падения Бастилии, «Национальный Меркурий» печатается в задней комнате бакалейной лавки, малышка Луиза задирает свой породистый носик и выбегает, чтобы поорать на печатника, – а знаете, он был отличным малым, этот Франсуа. Я мог сказать ему: «Ступай и сделай то-то и то-то, затем привяжи к башмакам кирпичи и прыгни в Сену». А он мне, – Дантон тронул воображаемый локон на лбу, – «Сию минуту, Жорж-Жак, хотите чего-то еще, пока я не ушел из лавки?» Господи, вот это финал. Когда увидите его, передайте, что я буду премного ему обязан, если он забудет мое имя.

– Я с ним не вижусь, – сказал Камиль.

– Наша собственная секция, Камиль. О, мне следовало оставить якобинцев Робеспьеру и ограничиться нашим берегом. Я не должен был отдавать власть в моем квартале. Кто управляет ими теперь? Эбер. Нам, старым кордельерам, следовало держаться вместе.

Некоторое время они молчат. Нам, старым кордельерам… С падения Бастилии прошло четыре года и три месяца. А кажется, будто целых двадцать. Дантон сидит, грузный, с вечно нахмуренными бровями, и только Господу ведомо, что происходит в его внутренностях. Робеспьера все больше мучает астма, и нельзя не заметить, как редеют его волосы. Свежий цвет лица Эро уже не так свеж, и двойной подбородок, который так критикует Люсиль, предвещает печальный средний возраст с отвислыми щеками. У Фабра одышка, а что до Камиля, то его головные боли усиливаются, и на его хрупких костях все меньше мяса. Сейчас он поднимает глаза на Дантона и спрашивает:

– Жорж-Жак, вы знаете некоего Конта? Просто ответьте, да или нет.

– Да. Он был моим агентом в Нормандии, работал на правительство. А что?

– Потому что теперь он в Париже и болтает невесть что. Будто вы сговорились с Бриссо посадить на трон герцога Йоркского.

– Герцога Йоркского? Господи, – с горечью промолвил Дантон. – Я думал, такие причудливые измышления под силу только Робеспьеру.

– Робеспьер был весьма обеспокоен.

Дантон медленно поднял глаза:

– Он ему поверил?

– Разумеется, нет. Он сказал, это заговор с целью опорочить патриотов. Хорошо, что Эро еще в комитете. Он велел арестовать Конта, пока тот не натворил еще больших бед. Поэтому к вам приходил Давид от имени Полицейского комитета. Чистая формальность.

– Понимаю. «Доброе утро, Дантон, вы изменник?» Определенно нет, Давид, поэтому убирайтесь поскорее к своему мольберту. «Непременно, я как раз дописываю одну мазню. Поправляйтесь!» Такого рода формальность? А для Робеспьера это топливо, чтобы распалить его пламя, не правда ли? Им питаются его идеи глобальных заговоров?

– Да. Мы думаем, Конт – английский шпион. В конце концов, мы рассуждаем так: допустим, Конт прав, но что может знать это ничтожество, какой-то лакей, о планах такого человека, как Дантон? Так мы рассуждаем, мы с Робеспьером.

– Я понимаю, к чему вы клоните, Камиль, – с угрозой промолвила Луиза. – Почему не спросить напрямик, есть ли в этом хоть доля правды?

– Потому что это смешно! – вспылил Камиль. – Потому что у меня другие покровители, и, если это правда, они его убьют.

Луиза отпрянула, рука взлетела к горлу. Камиль видел, что ее мучит: она желала и не желала ему смерти.

– Луиза, не обращай внимания, – сказал Дантон. – Ступай проверь, все ли ты собрала в дорогу. – Усталость снова прокралась в его голос. – Ты должна учиться отличать правду от вымысла. Это нелепость. Всего лишь слова Робеспьера. Клевета.

Она помедлила:

– Мы всё еще собираемся в Арси?

– Разумеется. Я уже написал, чтобы нас встретили.

Луиза вышла.

– Я должен уехать, – сказал Дантон. – Поправить здоровье. Подальше от этого всего.

– Разумеется, уезжайте. – Камиль отвел взгляд. – Заодно и суды пропустите.

– Идите ко мне. – Дантон протянул ему руку, но Камиль сделал вид, будто не заметил его жеста. – В городе я болею. Болею от людей. Почему бы вам не поехать со мной, не глотнуть свежего воздуха?

Я его упустил, подумал Дантон, я отдал его Робеспьеру и этой разреженной атмосфере вечного холода.

– Я буду вам писать. – Камиль подошел и коснулся губами его скулы. Хотя бы так.

Когда они добрались до Арси, стемнело и сильно похолодало. Стоило ногам коснуться земли, и Дантон ощутил впитавшуюся в нее мощь солнца – почва отдавала летнее тепло. Он протянул руку Луизе.

– Вот место, – произнес он, – где я родился.

Замотавшись в дорожную накидку, она с изумлением разглядывала особняк в белесой тьме, наползавшей от реки.

– Нет, не здесь. Не в этом доме. Рядом. Выходите, – обратился он к детям. – Вы приехали к бабушке. Не забыли ее?

Глупый вопрос. Жоржу вечно казалось, что дети старше, чем на самом деле, и должны помнить многое. Франсуа-Жоржу был год, когда умерла его мать. Сейчас крепенький крупный малыш прильнул к мачехе и молотил каблучками по ее хрупкой грудной клетке. Вялый Антуан, уставший от дорожных впечатлений, повис на шее отца, словно спасенный после кораблекрушения.

Муж Анны-Мадлен высоко поднял фонарь. А вот и она – Луиза первый раз видела его пугающих сестер, которые бежали к ним, сбиваясь с ног, словно школьницы. «Жорж, Жорж, братец Жорж!» Анна-Мадлен прижалась к нему, он заключил сестру в объятия. Откинув волосы с глаз, она расцеловала его в обе щеки, отпрянула, подхватила на руки ближайшего из детей и подкинула вверх, чтобы хорошенько рассмотреть. Это она, Анна-Мадлен, вытащила Жоржа из-под копыт.

А вот и Мари-Сесиль. Ее монастырь распустили, и она вернулась домой, где ей место – разве он не обещал за ней присмотреть? Мари-Сесиль сохранила привычки монахини, силится спрятать руки в рукавах рясы, которую уже не носит. А вот и Пьеретта, высокая, улыбающаяся, круглолицая, незамужняя, но выглядящая солиднее любой парижской матроны. В плечо Анны-Мадлен вцепился ее младшенький. Сестры окружили Луизу и сжали ее в объятиях, почувствовав лишь призрачное обещание дородности Габриэль.

– Голубка, да ты же совсем девочка! – восклицали они со смехом.

Затем сестры удалились на кухню.

– Какая невзрачная малышка! Какая серьезная! И грудь плоская.

– Ты же не думала, что он привезет с собой эту Люсиль? Черноглазую красотку. Что оторвет ее от черноглазого муженька?

– Нет, эта чертова парочка рождена друг для друга. – Сестры не могли удержаться от хохота. Визит Демуленов стал одним из ярчайших событий в их жизни, и они не могли дождаться нового, чтобы налюбоваться столичным шиком.

Сестры начали разыгрывать сценки между Жорж-Жаком и матерью.

– Какое облегчение, – каркнула Мари-Сесиль, – увидеть тебя перед смертью!

– Смертью? – подхватила Анна-Мадлен. – Старая притворщица, ты же не умираешь. Богом клянусь, ты еще меня переживешь.

– А как Жорж-Жак богохульствует! – воскликнула Пьеретта. – Вам не кажется, что он угодил в дурную компанию?

В гостиной блестели в сумерках голубые глаза мадам Рекорден.

– Сюда, доченька, подальше от ночного воздуха. Посиди со мной рядом.

Любопытные пальцы ощупали талию невестки. Два месяца! И еще не понесла! Та итальянка, что умерла, исполнила свой долг перед Жорж-Жаком – а теперь у нас на руках эта худосочная парижаночка.

Словно боясь, что сейчас происходит подобный осмотр, откуда-то из глубин дома потянулись сестры. Они вились вокруг брата, не зная, чем еще его накормить, гладя его по голове и отпуская семейные шуточки, – мягкотелые деревенские женщины в нелепых практичных платьях.

«Лучше первым во всем признаться». Фабр не слышал этих слов Люсиль, но думал так же. В тот день, когда Дантон покинул Париж, он сидел в своей квартире один, борясь с желанием заорать и начать крушить стены, словно капризный ребенок, которому не дали конфету. Он снова взял короткую, уклончивую и вежливую записку, которую Дантон написал перед отъездом, порвал ее в клочки и сжег один за другим.

После утомительного и склочного собрания якобинцев Фабр перехватил Робеспьера и Сен-Жюста, когда те вместе выходили из зала. Сен-Жюст не слишком усердно посещал вечерние заседания, про себя считая их бессмысленными и называя членов клуба «торговцы мнениями». Его никогда не интересовало, что думают другие. Через несколько дней Сен-Жюст должен был оказаться в Эльзасе с армией. Его переполняло нетерпение.

– Граждане, – поманил их Фабр. – На пару слов.

Раздражение на лице Сен-Жюста проступило более явно. Робеспьер, вспомнив про славный новый календарь, изобразил на лице холодную улыбку.

– Прошу вас, – сказал Фабр. – Дело не терпит отлагательства. Вы не уделите мне время наедине?

– Надолго? – вежливо спросил Робеспьер.

– Видите ли, Фабр, – вступил Сен-Жюст, – мы заняты.

Робеспьер не удержался от улыбки, в тоне молодого Антуана явственно слышалось: «Макс мой друг, а с тобой мы не водимся». Он не удивился бы, если бы Фабр отступил назад и одарил Сен-Жюста взглядом через лорнет. Однако этого не случилось: бледный и неуклюжий Фабр упорно добивался его внимания. Грубость Сен-Жюста выбила его из колеи.

– Я должен выступить перед комитетом, – сказал он. – Это дело касается комитета.

– Тогда незачем об этом кричать.

– Только заговорщики шепчутся. – При первой возможности Фабр перешел в наступление. – Скоро республика узнает правду.

Сен-Жюст посмотрел на него с неприязнью.

– Мы не на сцене, – заметил он.

Робеспьер бросил на Сен-Жюста возмущенный взгляд:

– Вы правы, Фабр. Если ваши новости касаются республики, негоже их скрывать. – Он быстро огляделся, гадая, не слышал ли их кто-нибудь.

– Это вопрос общественной безопасности.

– Тогда вам следует обратиться напрямую в комитет.

– Нет, – сказал Сен-Жюст. – Вечерняя повестка продержит нас на заседании до рассвета. И в ней нет вопросов, не требующих безотлагательных решений. Мы ничего не можем перенести, а я, гражданин Фабр, должен сидеть за рабочим столом в девять утра.

Не обращая на него внимания, Фабр схватил Робеспьера за локоть.

– Я должен заявить о готовящемся заговоре.

Глаза Робеспьера расширились.

– Однако за вечер заговор не созреет, поэтому мы можем заняться им с утра, времени хватит. Молодому гражданину Сен-Жюсту нужен отдых. Он не привык к ночным бдениям, как мы, старые патриоты.

Это была ошибка. Робеспьер одарил его ледяным взглядом.

– Мне говорили, гражданин Фабр, что ваши ночные бдения происходили по большей части в игорных притонах, о которых не знают патриоты из Коммуны, в компании гражданина Демулена, которому неожиданно пошла карта, и женщин сомнительной репутации.

– Бога ради, – сказал Фабр, – я не шучу.

Робеспьер задумался:

– Это серьезный заговор?

– Он раскинул свои сети повсюду.

– Хорошо. Мы с гражданином Сен-Жюстом завтра встречаемся с Комитетом общей безопасности.

– Знаю.

– Это вас устроит?

– Более чем. Полицейский комитет ускорит дело.

– Понимаю. Мы встречаемся в…

– Знаю.

– Хорошо. Спокойной ночи.

Сен-Жюст нетерпеливо переступал с ноги на ногу.

– Робеспьер, вас ждут. Комитет.

– Надеюсь, что нет, – сказал Робеспьер. – Надеюсь, они разберутся сами. Никого не нужно ждать. Без исключения. – Однако последовал за Сен-Жюстом.

– Этому человеку нельзя доверять, – сказал ему Сен-Жюст. – Напыщенный, истеричный тип. Не сомневаюсь, заговор не более чем причуда его неуемного воображения.

– Он друг Дантона и проверенный патриот, – резко поправил его Робеспьер. – И великий поэт. – Он задумался на ходу. – Я склонен ему верить. Он был слишком бледен и ни разу не вспомнил про свой лорнет.

Все слишком, слишком походило на правду. Подтянутый, спокойный, неподвижный, ладони на столе, Робеспьер взял допрос на себя. Он переместился из угла поближе к центру, чтобы сидеть напротив Фабра, и члены комитета резво раздвинулись, заскрипев креслами, а теперь сидели молча, кивая в такт его прозрениям. Он мог резко прервать Фабра, что-то записать, вытереть перо и демонстративно отложить в сторону, мог упереться в стол ладонями и посмотреть на Фабра, давая понять, что тому следует начать заново.

Фабр обмяк на стуле.

– И когда, – сказал он, – спустя месяц Шабо придет, чтобы рассказать о заговоре, надеюсь, вы вспомните, кто первым назвал вам эти имена.

– Вы, – промолвил Робеспьер, – его и допросите.

Фабр сглотнул.

– Граждане, – сказал он, – мне больно вас разочаровывать. Должно быть, вы верили, что эти люди – стойкие патриоты?

– Я? – Робеспьер взглянул на него с легкой печальной улыбкой. – Я давно занес их имена в свою записную книжку. Любой может их там найти. Я знал, что они продажны и опасны, а теперь вы рассказали мне о заговоре, деньгах Питта – думаете, для меня это новость? Экономический саботаж, экстремистские действия, которые они отстаивают среди якобинцев и кордельеров, фанатичные и нечестивые нападки на христианскую веру, тревожащие добрых людей и отвращающие их от нового порядка, – думаете, я не понимаю, что все взаимосвязано?

– Нет-нет, конечно, я так не думаю, – ответил Фабр. – Разумеется, мне следовало догадаться, что рано или поздно вы все сопоставите. Вы намерены их арестовать?

– Нет. – Робеспьер огляделся, не ожидая возражений. – Поскольку теперь мы в курсе их маневров, мы можем позволить себе недели две за ними понаблюдать. – Он снова огляделся. – Так мы разоблачим всех соучастников заговора. Мы очистим революцию раз и навсегда. Вам довольно услышанного?

Один или два члена комитета растерянно кивнули.

– А мне нет, однако не смею вас больше задерживать. – Робеспьер встал, кончиками пальцев сгреб бумаги со стола. – Идемте, – сказал он Фабру.

– Идемте? – глупо переспросил Фабр.

Робеспьер мотнул головой к двери. Фабр встал и последовал за ним, ощущая слабость в теле и дрожь в коленях. Робеспьер привел его в скудно обставленную комнатку вроде той, где они сидели в тот день, когда взбунтовались санкюлоты.

– Вы часто здесь работаете?

– Когда это необходимо. Иногда мне нужно побыть одному. Можете сесть, здесь не пыльно.

Фабр видел армию тех, кто вставлял замки, мыл окна, старух с метлами, скребущими чердаки и подвалы общественных зданий, чтобы у Робеспьера было чистое место для уединения.

– Дверь не закрывайте, – сказал Робеспьер, – чтобы нас не подслушали.

Просчитанным жестом он швырнул записную книжку на стол – школа Камиля, подумал Фабр.

– Вы как будто волнуетесь, – заметил Робеспьер.

– Что… что бы вы хотели от меня услышать?

– Что хотите. – Робеспьер выглядел покладистым. – Подробности. Настоящие имена братьев Фрей.

– Эммануэль Добрушка и Зигмунд Готлиб.

– Меня нисколько не удивляет, что они назвались вымышленными именами, а вас?

– Почему вы не допрашиваете меня в присутствии остальных?

Робеспьер не ответил.

– Проли, секретарь Эро, бывает у якобинцев. Говорят, он побочный сын австрийского канцлера Кауница.

– Да. Весьма вероятно.

– С Эро дело нечисто. Аристократ по рождению, однако ни разу не подвергался нападкам Эбера.

Эро, подумал Фабр, и память перенесла его в давние дни, в кафе «Фуа». Он читал из последнего – его «Августа» доживала свои дни в «Комеди Итальен», – и тут вошел грубый здоровяк, втиснутый в черный адвокатский сюртук, тот самый, которого десять лет назад он рисовал на улице. С подчеркнутой медлительностью – приобретенной манерой привилегированного класса, он заговорил об Эро: «Красавец, много путешествовал, и все дамы при дворе добиваются его благосклонности», а рядом с ним сидел тот шальной самовлюбленный тип, который крутил романы с половиной замужних дам города. Годы прошли… plus ça change, plus c’est la même chose…[27]

– Фабр, вы меня слушаете? – спросил Робеспьер.

– Да, очень внимательно.

Робеспьер подался вперед и сцепил пальцы – и Фабр, вынырнув из глубин восемьдесят седьмого и восемьдесят восьмого годов, начал потеть. Он слушал Робеспьера, и кровь стыла у него в жилах.

– Поскольку Эбер никогда не нападал на Эро, я предполагаю, они состоят в заговоре. Люди Эбера не фанатики, действующие на свой страх и риск, – они связаны с теми иностранными элементами, на которых вы донесли. Цель их резких выступлений и поступков – вызвать страх и отвращение. Они хотят скомпрометировать революцию и подорвать веру в нее.

– Да. – Фабр отвел глаза. – Я понимаю.

– Рука об руку с этим идут попытки вызвать недоверие к великим патриотам. Например, обвинить Дантона.

– Это очевидно, – согласился Фабр.

– Интересно, что заговорщикам понадобилось от вас.

Фабр замотал головой: недоуменно, расстроенно.

– Они проникли в самое сердце Горы. Думаю, это придало им уверенности. Шабо, Жюльен… все проверенные люди. Естественно, они станут утверждать, что я тоже замешан.

– Мы приказываем вам, – Робеспьер соединил пальцы, – не сводить глаз с тех людей, которых вы назвали, – особенно с тех, кого вы подозреваете в денежных махинациях.

– Да, – сказал Фабр. – Э… мы?

Робеспьер удивленно поднял глаза.

– Комитет.

– Разумеется. Я должен был понять, что вы говорите от имени комитета. – Фабр подался вперед. – Гражданин, умоляю не принимать всерьез слова Шабо. Он и его скользкие приятели сумеют убедить кого угодно!

– Вы считаете меня идиотом, Фабр?

– Простите.

– Можете идти.

– Спасибо. Верьте мне. Вот увидите, через месяц это принесет плоды.

Робеспьер отпустил его взмахом руки, небрежно и категорично, как любой увенчанный тиран. За дверью Фабр вытащил шелковый платок и вытер лицо. Это было самое неприятное утро в его жизни, за исключением того, другого, в семьдесят седьмом, когда его намеревались повесить. И все же это оказалось проще, чем он ожидал. Робеспьер согласился со всеми его утверждениями, словно они лишь подтверждали его подозрения. «Это иностранный заговор», – твердил он. Определенно, его интересовала политика, а не Ост-Индская компания. Принесет ли это плоды, как я ему пообещал? Разумеется, потому что Эбер не прекратит разглагольствовать, Шабо не перестанет жульничать, врать и воровать, а Шометт нападать на священников и закрывать церкви – и теперь каждое их слово станет обвинением против них; отдельные нити, которые Робеспьер связывает в клубок; кто знает, возможно, он прав? Жалко, что он заподозрил Эро. Предупредить его? Но какой в этом смысл? Для всех бывших жизнь стала непредсказуемой, и, возможно, его дни уже сочтены.

И все же самое главное – Робеспьер верит Дантону. А я человек Дантона и поэтому сумею оправдаться. Буду говорить то, что он хочет услышать.

Завидев его, Сен-Жюст улыбнулся. А я в фаворе, подумал Фабр, пока не заметил выражения его глаз.

– Робеспьер здесь?

– Да, я как раз от него.

Сен-Жюст протиснулся мимо, заставив Фабра вжаться в стену.

– Оставьте дверь открытой, чтобы вас не подслушали, – сказал он.

Сен-Жюст с грохотом захлопнул дверь. Фабр замурлыкал себе под нос. Он трудился над новой пьесой «Мальтийский апельсин», и внезапно ему захотелось переделать ее в оперетту.

В комнате Робеспьер поднял глаза:

– Я думал, вы собираетесь на фронт.

– Завтра.

– Что скажете?

– Насчет заговора? Это согласуется со всеми вашими идеями. Интересно, он об этом знает?

– У вас есть сомнения? – вскинулся Робеспьер.

– Любой предлог, – ответил Сен-Жюст, – подойдет, чтобы избавиться от иностранцев, спекулянтов и эбертистов. Только не забывайте, что Фабр – мошенник почище их.

– Значит, вы ему не доверяете.

Сен-Жюст рассмеялся, как всегда, громко:

– Этот субъект – известный обманщик. Вы знаете, что он называет себя д’Эглантином в честь литературного приза Тулузской академии?

Робеспьер кивнул.

– Так знайте, в тот год призы не вручались.

– Понимаю. – Робеспьер отвел глаза: лукавый косой взгляд. – Вы не могли ошибиться?

Сен-Жюст вспыхнул:

– Разумеется, нет. Я справлялся, сверил записи.

– Не сомневаюсь, – тихо промолвил Робеспьер, – он считал, что достоин приза. Не сомневаюсь, он решил, что его обошли.

– Этот человек всю жизнь построил на обмане!

– Скорее на самообольщении, – сдержанно улыбнулся Робеспьер. – Несмотря на то что я сказал раньше, он не великий поэт. Так, посредственный. Сколько времени вы убили на эту ерунду?

Довольное выражение сошло с лица Сен-Жюста.

– А знаете, – продолжил Робеспьер, – я и сам был не прочь выиграть приз, не какой-то провинциальный, а знаменитый, вроде Тулузского.

– Призы – институции старого порядка. – В голосе Сен-Жюста слышалась обида. – Дореволюционные пережитки. С ними покончено навсегда.

– Такое было время.

– Вы слишком привязаны к обычаям и явлениям старого режима.

– Вы бросаетесь очень серьезными обвинениями, – заметил Робеспьер.

Судя по лицу, Сен-Жюст готов был пойти на попятную. Робеспьер встал. Он был ниже Сен-Жюста дюймов на шесть.

– Решили заменить меня кем-нибудь, кто настроен более революционно?

– Протестую, ни о чем подобном я не помышлял.

– Я чувствую, вы хотите занять мое место.

– Вы ошибаетесь.

– Если вы задумали меня сместить, я докажу вашу причастность к заговору и потребую у Конвента вашу голову.

Сен-Жюст поднял брови.

– Вы заблуждаетесь, – сказал он. – Я отправляюсь на фронт.

Голос Робеспьера настиг его, когда Сен-Жюст в сердцах бросился к двери:

– Я давным-давно знаю про этот приз. Камиль мне рассказал. Мы тогда посмеялись над Фабром. Разве это важно? Неужели, кроме меня, никто не понимает, что по-настоящему важно? Неужели мне единственному свойственно чувство меры?

Максимилиан Робеспьер: «За последние два года сто тысяч человек лишились жизни из-за предательства и слабости; попустительство по отношению к предателям нас погубит».

Дворец правосудия.

– У вас несчастный вид, кузен, – сказал Камиль.

Фукье-Тенвиль пожал плечами. Его смуглое лицо было мрачным.

– Мы заседаем в суде полтора года. Вчера начали в восемь утра, а закончили в одиннадцать вечера. Это утомительно.

– Воображаю, каково обвиняемым.

– Не могу вообразить, – честно ответил прокурор. – Как погода? Мне бы глоток свежего воздуха.

Фукье без каких-либо чувств – тех или иных – осуждал женщин на смертную казнь, однако его заботило, как на это посмотрят. Смерть на гильотине содержала в себе некое достоинство – главные мучения ждали заключенных до казни. Он предпочел бы видеть их в другом состоянии: не такими грязными и нуждающимися в лекаре. Фукье приставил к ней человека, который мог подать ей стакан воды, но ни вода, ни нюхательные соли не потребовались. Наступила полночь, удалившиеся присяжные едва ли будут долго мучиться при вынесении вердикта.

– Эбер, вчера, – резко сказал он. – Это было ужасно. Зачем ему это понадобилось, зачем я его вызвал, Бог знает. Я горжусь своей работой. Я семейный человек и не желаю такое выслушивать. Эта женщина отвечала достойно и вызвала сочувствие толпы.

Вчера Эбер заявил в суде, что в дополнение к остальным преступлениям заключенная домогалась собственного девятилетнего сына, брала его в свою постель и учила мастурбировать. Тюремщики застали его за этим занятием, утверждал Эбер: вот это да, кто тебя такому научил? Мама, схитрил перепуганный мальчик. Эбер представил письменное свидетельство – ребенок собственноручно и без принуждения его подписал. Детский почерк – древние кривые каракули – на миг смутили гражданина Фукье. «У всех есть дети», – пробормотал он. Гражданин Робеспьер не ограничился бормотанием. «О, этот болван Эбер! – бушевал он. – Вы когда-нибудь видели, чтобы суд рассматривал более неправдоподобные свидетельства? Благодаря ему она еще сумеет избежать наказания».

А кстати, подумал Фукье, каким адвокатом был гражданин Робеспьер в свои дни? Наверняка у него сердце кровью обливалось при виде несправедливостей.

Он повернулся к кузену, когда из темноты возник председатель Эрманн, направляясь к освещенному пространству, где толпились судейские, виднелось кресло подсудимой и опустевшее свидетельское место. Председатель пальцем поманил Фукье.

– Поговорите с Шово-Лагардом, – сказал Фукье Камилю. – Бедняга, он умудрился защищать еще и убийцу Марата. Полагаю, его карьере конец.

Лагард поднял глаза:

– Камиль, что вы тут делаете? Если б я мог, я держался бы подальше от этого места.

И все же Лагард был рад его видеть. Он устал, пытаясь разговорить свою подзащитную. Она не желала откровенничать.

– Где еще мне быть? Многие из нас давно ждали этого дня.

– Что ж, если вам это по вкусу.

– Это по вкусу всем тем, кто хочет убедиться, что изменницу постигло суровое наказание.

– Вы предвосхищаете события. Присяжные еще не вернулись.

– Нет никаких сомнений, что республика выиграет этот процесс, – сказал Камиль. – Я гляжу, вам отдают самые лакомые кусочки?

– В Париже нет адвокатов, более поднаторевших в безнадежных делах. – Лагарду было двадцать восемь, и он пытался храбриться. – Я просил о милосердии. Что мне оставалось? Ее обвинили в том, что она – это она. Обвинили в том, что она существует. Какая тут может быть защита? И даже если попытаться – мне выдали официальное обвинение вечером в воскресенье и сказали, что суд состоится завтра. Я просил вашего кузена дать мне три дня. Где там. Когда судили ее мужа, времени на подготовку было больше. И когда она отправится на эшафот, то поедет в повозке.

– В закрытой карете есть что-то недемократическое. Есть вещи, которые люди имеют право видеть.

Лагард искоса взглянул на него:

– Суровых мужей рождает ваша провинция.

Однако они хотя бы понятны, думал Лагард: бесстрастный Фукье, адвокат до кончиков ногтей, и его темпераментный высокопоставленный родственник, добывший ему это место. С ними – примета времени – чувствуешь себя почти спокойно. Они куда лучше, чем иные слуги республики – скажем, Эбер, бледный как моль, с его непристойными заявлениями. На вчерашнем заседании Лагард несколько раз испытывал тошноту.

– Я знаю, о чем вы думаете, – сказал Камиль. – Я уже видел это выражение на лицах других людей. Подозреваю, Эбер запустил лапы в фонды военного министерства, и, если мне удастся это доказать, он станет вашим следующим знаменитым подзащитным.

К ним быстро подошел Фукье.

– Присяжные возвращаются, – заявил он. – Заранее примите мои соболезнования, Лагард.

Узнице помогли добраться до ее кресла. Мгновение она оставалась в темноте, в следующую секунду свет залил ее морщинистое, осунувшееся лицо.

– Она выглядит старухой, – заметил Камиль. – И кажется, не понимает, куда ее привели. Не думал, что у нее такое слабое зрение.

– Тут я не виноват, – сказал прокурор. – Хотя, когда я умру, – добавил он прозорливо, – меня обвинят и в этом. Прошу прощения, кузен.

Вердикт был единогласным. Подавшись вперед, Эрманн спросил узницу, желает ли она что-нибудь сказать. Бывшая королева Франции мотнула головой. Ее руки нетерпеливо двигались вдоль подлокотников. Эрманн зачитал смертный приговор.

Суд встал. Подошли стражники, чтобы вывести приговоренную. Фукье не смотрел, как она уходит. Его кузен поспешил к нему, помочь с бумагами.

– Завтра легкий денек, – сказал Фукье. – Держите эти. Могли бы позаботиться выделить для прокурора секретаря.

Эрманн учтиво кивнул Камилю, Фукье пожелал председателю доброй ночи. Камиль, не отрываясь, смотрел, как вдова Капета бредет к выходу.

– Едва ли это можно считать венцом наших амбиций. Отрезать голову несчастной женщине.

– Знаете, Камиль, на вас не угодишь. Не думал я, что у вас найдется доброе слово для этой австриячки. Идемте. Обычно я возвращаюсь в служебной карете в соответствии с моим рангом, но мне нужен свежий воздух. Или вы хотите сообщить обо всем Робеспьеру?

Он гордился кузеном, когда они вместе бывали на публике. Особенно если видел его с Дантоном – отмечал про себя их приватные шуточки, намеки и косые взгляды, наблюдал порой, как ручища Дантона обнимала Камиля, или как на затянувшейся ассамблее его кузен закрывал опасные очи и клал голову на плечо Дантону. С Робеспьером, разумеется, было иначе. Робеспьер почти никогда ни к кому не прикасался. Его лицо всегда было сдержанным и отчужденным, но иногда Камилю удавалось заставить его расцвести. У них были общие воспоминания и, вероятно, общие шутки. Люди утверждали, хотя Фукье считал это ересью, будто видели, как Камилю удавалось рассмешить Робеспьера.

Его кузен покачал головой:

– Робеспьер давно спит – если заседание комитета не затянулось. Но это не значит, что вы могли позволить себе проиграть процесс.

– Упаси Бог. – Фукье положил руку Камилю на плечо, и они вышли в морозный рассвет. Полицейский отсалютовал им.

– Следующая крупная цель – Бриссо и вся его братия, которой нам удалось прищемить хвост. Я строю свое обвинение на вашей статье «Тайная история» и других, которые вы посвятили Бриссо после того, как поссорились из-за дел на бирже. Отличные статьи – если не возражаете, я использую некоторые из ваших фраз. Надеюсь, вы будете в суде, чтобы разделить со мной славу.

Подумай о днях после взятия Бастилии: Бриссо в конторе Камиля, присел на край стола. Врывается Теруань и одаривает его смачным поцелуем. Он был моим другом, думает Камиль, затем эти спекуляции на бирже, и неожиданно наши пути разошлись, он отнесся к этому слишком серьезно, а я не выношу критики. Камиль знает это за собой, как и то, что может внезапно вспыхнуть или замкнуться, нападать или… или что?

– Антуан, – говорит он кузену, – кажется, я знаю все способы нападения, но совсем не умею защищаться.

– Да будет вам, – сказал прокурор.

Он ни в малейшей степени не понимал, о чем толкует его кузен, но ему это было не в новинку. Он взъерошил Камилю волосы. Тот отпрянул, словно от осы, но Фукье не обиделся. Он пребывал в благодушном настроении, вспоминая о бутылке вина, которую задумал открыть, когда все закончится, – он старался не пить во время важных процессов. Впрочем, Фукье боялся, что сегодня не уснет или, того хуже, вернутся обычные кошмары. Возможно, кузен, с которым он действительно виделся редко, захочет посидеть и поговорить. Для двух выходцев из провинции, подумал Фукье, мы за эти дни добились немало.

На следующее утро после одиннадцати Анри Сансон вошел в камеру, чтобы совершить положенные приготовления. Он был сыном человека, который казнил ее мужа. Она надела белое платье, легкую шаль, черные чулки и туфли цвета сливы на высоких каблуках, которые бережно хранила все время заключения. Палач связал ей руки за спиной и отрезал волосы, которые, если верить служанке, она сочла нужным уложить надлежащим образом для встречи с судьей и присяжными. Она не сдвинулась с места, и Сансон не позволил стали коснуться ее шеи. Спустя несколько секунд пряди цвета меда, ныне почти седые, лежали на полу камеры. Он подобрал их, чтобы сжечь.

Повозка ждала во дворе. Это была обычная тележка для перевозки дров, поперек которой прибили доски, чтобы сидеть. При виде повозки она потеряла самообладание, ахнула от страха, но не заплакала. Затем попросила палача на время развязать ей руки и присела на корточках у стены, чтобы помочиться. Руки снова связали, ее посадили в тележку. Из-под остриженных волос и простого белого чепца усталые глаза искали сочувствия на лицах. Дорога к месту казни заняла час. Все это время она молчала. Когда она поднималась по ступеням, ее поддерживала равнодушная рука человека, которому заплатили. Ее тело начало содрогаться, ноги подкосились. В слепом ужасе она наступила на ногу палачу.

– Прошу прощения, мсье, – прошептала она. – Я нечаянно.

Спустя несколько минут после полудня ее голову отсек нож гильотины: «величайшая радость из всех, что когда-либо переживал Папаша Дюшен».

Глава 10

Маркиз призывает

(1793)

Оба монарха мертвы, тиран и жена тирана. Кажется, теперь пора почувствовать внутреннюю свободу, но Люсиль ее не чувствует. Она расспрашивала Камиля о последних часах королевы, хотела знать, заслужила ли та место в истории, но он отказывался говорить. В конце концов Камиль заявил, что ни за что на свете не станет присутствовать при казни. Лицемер, заявила Люсиль, ты должен пойти туда и взглянуть на дело рук своих. Он бросил на нее яростный взгляд. Я знаю, как умирают люди, сказал Камиль, отвесил ей старорежимный поклон, преувеличенно низкий и ироничный, взял шляпу и вышел. Он редко ссорился с Люсиль, но мог отомстить ей, таинственно исчезнув на несколько минут или дней.

На сей раз Камиль вернулся через час: можем ли мы устроить званый ужин? Могли бы предупредить заранее, ядовито заметила Жанетта. Впрочем, если вы не нуждаетесь в деньгах и знаете, к кому обратиться, накрыть хороший стол не составит труда. Камиль снова пропал; именно Жанетта, уйдя за покупками, узнала, что они празднуют. До Конвента дошли слухи, что после долгого и кровопролитного сражения при Ваттини австрийцы разбиты наголову.

Поэтому вечером они поднимали бокалы за последнюю победу и новых командиров. Обсуждали успехи в борьбе с повстанцами Вандеи и мятежниками Лиона и Бордо.

– По-моему, республика благоденствует, – сказала она Эро.

– Да, это добрые вести, – хмуро ответил тот.

Эро выглядел озабоченным – он попросил комитет направить его в Эльзас вслед за Сен-Жюстом и вскоре, возможно уже завтра, должен был отбыть на фронт.

– Зачем вы уезжаете? – спросила Люсиль. – Мы будем скучать. Я так рада, что вы пришли, думала, вы заседаете в комитете.

– В последнее время я не слишком часто туда захаживаю. При мне они рта не раскрывают – в газетах и то больше пишут.

– Они вам не доверяют? – Люсиль выглядела встревоженной. – Что случилось?

– Спросите у вашего мужа. Неподкупный к нему прислушивается.

Через несколько минут он поднялся, поблагодарил хозяйку, объяснив, что должен собираться в дорогу. Камиль встал и поцеловал его в щеку.

– Поскорее возвращайтесь. Мне будет не хватать нашего привычного обмена колкостями.

– Вряд ли я вернусь скоро. – Голос Эро звучал напряженно. – По крайней мере на фронте я буду полезен, буду видеть врага и знать, кто он. Париж становится логовом падальщиков.

– Простите меня, – сказал Камиль. – Я только отнимаю ваше время. Вы вернете мне поцелуй?

– Клянусь, – заметил кто-то, – если бы вы двое поднимались на эшафот, вы и тогда умудрились бы поспорить, кому быть первым.

– Думаю, у меня будет преимущество, – сказал Камиль. – Хотя понятия не имею, что в данном случае считать преимуществом. Порядок казни определяет мой кузен.

Кто-то поперхнулся, кто-то резко опустил бокал. Вспыхнувший Фабр вскинул глаза.

– Нашли над чем смеяться, – сказал он. – Это вопиюще безвкусно и совершенно не забавно.

Наступило молчание, которое прервал Эро, коротко попрощавшись. После его ухода разговор вернулся к прежнему тону вымученной веселости, который задавал Фабр. Разошлись рано. Позже, лежа в кровати, Люсиль спросила:

– Что случилось? Наши званые ужины всегда имели успех.

– Что ж, – ответил Камиль, – полагаю, это конец цивилизации, какой мы ее знали. – Затем устало добавил: – Видимо, причина в отсутствии Жоржа.

Он отвернулся от Люсиль, но она знала, что он не спит, прислушивается к звукам ночного города: черные глаза вглядываются во тьму.

Что-то пошло не так, рассуждала она. По крайней мере, после того как Сен-Жюст покинул Париж, Камиль стал чаще общаться с Робеспьером. Робеспьер понимает его, он разберется, в чем дело, и объяснит ей.

На следующий день Люсиль навестила Элеонору. Даже если она и впрямь любовница Робеспьера, это не сделало ее счастливее и уж точно не сделало любезнее. Элеонора свела разговор к обсуждению Камиля.

– Он, – промолвила она с отвращением, – может заставить Макса делать все, что ему заблагорассудится, никто больше на такое не способен. Макс всегда вежлив и вечно занят. – Она наклонилась к Люсиль, пытаясь выразить свою душевную муку. – Встает рано, садится за письма. Затем идет в Конвент. Потом в Тюильри по делам Конвента. После отправляется к якобинцам. В десять вечера заседание комитета. Возвращается под утро.

– Он себя не жалеет. Но чего вы от него ждали? Он такой.

– Он никогда на мне не женится. Говорит, как закончится нынешний кризис, но он никогда не закончится, вы согласны, Люсиль?

Несколько недель спустя Люсиль с матерью встретили на улице Анну Теруань. Они не сразу ее признали. От былой привлекательности не осталось и следа. Она исхудала, а щеки запали так, словно она лишилась всех зубов. Анна прошла мимо – что-то промелькнуло в ее лице, но с ними не заговорила. Анна вызывала у Люсиль жалость – жертва времени.

– Никто больше не назовет ее красавицей, – заметила Аннетта и улыбнулась. Последние ее дни рождения проходили, как она выражалась, незаметно. Мужчины в большинстве своем по-прежнему смотрели на нее с интересом.

Она продолжала видеться с Камилем в дневные часы. Теперь он старался держаться подальше от Конвента. Многие монтаньяры выполняли различные миссии за пределами столицы, многие депутаты правого крыла, голосовавшие против казни короля, оставили дела государства и сбежали из Парижа. Более семидесяти депутатов подписали протест против изгнания Бриссо, Верньо и остальных; теперь они сидели в тюрьме, и только забота Робеспьера спасала их от трибунала. Франсуа Робер был опозорен, Филипп Эгалите ожидал суда, Колло д’Эрбуа усмирял мятежников в Лионе. Дантон наслаждался деревенским воздухом. Сен-Жюст и муж Бабетты Филипп Леба отбыли в действующую армию. Робеспьер пропадал в Тюильри по делам комитета. Камиль и Фабр устали считать пустые места на скамьях. Не осталось ни тех, к кому они испытывали симпатию, ни тех, с кем привыкли переругиваться. Да и Марат был мертв.

Теруань пришла на улицу Кордельеров через несколько дней после званого ужина. Одежда висела на ней, она выглядела грязной и отчаявшейся.

– Я хочу видеть Камиля, – заявила она.

Во время разговора Анна отворачивалась, словно одновременно вела монолог, который собеседника не касался. Камиль услышал ее голос; до ее прихода он праздно сидел, уставившись в пространство перед собой.

– Я гляжу, моя дорогая, – заметил Камиль, – вы окончательно подурнели. Если это все, что осталось от ваших женских чар, то раньше вы мне нравились больше.

– Ваши манеры, как всегда, образец совершенства, – сказала Теруань, глядя на стену. – Что это? Вот эта гравюра. Кажется, этой женщине собираются отрубить голову?

– Это Мария Стюарт, любимый исторический персонаж моей жены.

– Странно, – глухим голосом проговорила Теруань.

– Садитесь. Хотите чего-нибудь? Теплого питья? – Жалость переполняла Люсиль – кто-то должен накормить Анну, расчесать ей волосы, заставить Камиля прикусить язык. – Может быть, мне уйти?

– Да нет. Если хотите, можете остаться. Или уйти. Не важно.

Когда гостья подвинулась ближе к свету, Люсиль заметила шрамы у нее на лице. Она знала, что несколько месяцев назад толпа женщин избила ее на улице. Как она страдала, подумала Люсиль, не приведи Господь. Горло сжалось.

– Это не займет много времени, – сказала Теруань. – Вы не догадываетесь, чего я хочу?

– Я не знаю, чем вы занимаетесь, – ответил Камиль.

– Вам известно, кому я симпатизирую. На этой неделе людей Бриссо отдадут под суд. Я одна из них. – В ее ровном голосе не было страсти. – Мне близки их идеалы, я поддерживаю их действия. Мне не нравится ваша политика, мне не нравится Робеспьер.

– Это все? И ради этого вы пришли?

– Я хочу, чтобы вы немедленно отправились в секционный комитет и обвинили меня. Я пойду с вами. Я не стану ничего отрицать и повторю то, что сказала сейчас.

Люсиль:

– Анна, что с вами случилось?

– Она хочет умереть, – улыбнулся Камиль.

– Да, – прошептала Анна тем же безразличным тоном.

Люсиль кинулась к ней, Теруань оттолкнула ее руки, Камиль бросил на гостью яростный взгляд. Анна отступила, переводя взгляд с Камиля на Люсиль.

– Нет ничего проще, – сказал Камиль. – Выйдите на улицу и крикните: «Слава королю!» И вас немедленно арестуют.

Анна подняла костлявую руку и дотронулась до брови. Там белел шрам.

– Я говорила речь, – сказала она. – И тогда это случилось. Меня хлестали кнутом. Били ногами в живот и топтали. Я думала, что не выживу. Это плохая смерть.

– Тогда, может быть, лучше в реку, – сказал Камиль.

– Обвините меня. Идемте прямо сейчас. Вы будете довольны. Вы же хотите мне отомстить.

– Да, – сказал он, – я хочу отомстить, но с чего вы взяли, что заслуживаете достойного конца? Я могу ненавидеть людей Бриссо, но чего ради им путаться с грязным ничтожеством вроде вас? Нет, Теруань, вы сдохнете на улице, как Луи Сюло. Вы примете смерть там, где ее найдете, от рук того, кто окажется рядом. Надеюсь, вам недолго осталось ждать.

Выражение ее лица не изменилось, глаза робко скользили по ковру.

– Умоляю.

– Уходите, – сказал Камиль.

Она опустила голову и, пряча глаза, поплелась к двери. Вернитесь, крикнула Люсиль.

– Она хочет лишить себя жизни. – Люсиль указала на гостью, словно в этом была необходимость.

– Нет, не хочет, – сказал Камиль.

– Какой ты жестокий, – прошептала Люсиль. – Если есть ад, ты будешь гореть в аду.

Дверь за Анной закрылась. Люсиль бросилась к Камилю. Ей хотелось его ударить, причинить ему боль в отместку за это существо, больше напоминавшее призрак, за несчастную, которая выползла на улицу под дождь. Все с тем же отстраненным выражением на лице Камиль перехватил ее запястья. Люсиль содрогнулась с головы до пят, слезы хлынули из глаз.

– Прости меня, – сказала Люсиль. – Я знаю, ты не можешь сделать того, о чем она просит, это нелепо, но, возможно, есть другой способ ей помочь, вернуть ей волю к жизни? Никто не должен терять волю к жизни!

– Ты ошибаешься. Каждый день людей забирают прямо с улиц. Они дожидаются патруля и выкрикивают здравицы дофину или призывают отправить Робеспьера на гильотину. Есть множество способов умереть. Ей нужно только выбрать.

Люсиль оттолкнула его, бросилась в спальню и захлопнула за собой дверь. Ее грудь вздымалась, а сердце колотилось где-то в горле. Когда-нибудь от страстей, что бушуют в наших душах и телах, эти стены пойдут трещинами, и дом рухнет. Останутся только земля, кости и трава, и люди будут читать наши дневники, чтобы понять, какими мы были.

Девятое брюмера, Дворец правосудия. Бриссо заметно сдал, исхудал, ссутулился, залысины на висках стали шире. Де Силлери и вовсе выглядел стариком: куда девался его пыл заядлого игрока? Он не взялся бы ставить на исход этого дела – все было и так предельно ясно. Лишь временами он удивлялся, как его угораздило стать бриссотинцем. Он должен сидеть рядом с Филиппом – Филипп, хитрый черт, проживет на неделю дольше.

Де Силлери наклонился вперед:

– Бриссо, помните, мы были свидетелями на свадьбе Камиля?

– Были, – ответил Бриссо. – Но не забывайте, кроме нас, свидетелем был Робеспьер.

Верньо, раньше не отличавшийся аккуратностью, был безукоризненно опрятен, словно желал показать, что заключение не сломило его дух. Лицо его было подчеркнуто бесстрастным – он не выдаст себя, не даст своим мучителям повода торжествовать. Где Бюзо, спросил он? Где гражданин Ролан? Где Петион? Живы или мертвы?

Часы пробили десять пятнадцать. Снаружи была темень хоть глаз коли, лил дождь. Присяжные вернулись, их тут же окружили судейские. Гражданин Фукье с кузеном вышли на свет, ступая по мраморным плитам. Следовало огласить двадцать два вердикта, зачитать двадцать два смертных приговора, прежде чем прокурор вернется домой к ужину и бутылке вина.

Его кузен Камиль был очень бледен, голос дрожал, и он с трудом держал себя в руках. Шесть дней подряд Фукье зачитывал его умозаключения, его обвинения в заговоре федералистов, в монархическом сговоре. Порой, на самых знаменитых теперь пассажах, обвиняемые, как один, поворачивались к нему. Как будто отрепетировали. Да наверняка отрепетировали. Фукье заранее заказал повозки. Когда у тебя двадцать два осужденных, расслабляться нельзя.

В этой сцене есть что-то театральное, рассуждал Фукье про себя, что-то достойное кисти художника. Черно-белые мраморные плиты, пламя свечей, всполохи трехцветного знамени. Лицо кузена на миг оказалось на свету, он сел. Поднялся старшина присяжных. Секретарь вытащил стопку смертных приговоров. За спиной прокурора кто-то прошептал:

– Камиль, что с вами?

Внезапно из стана обвиняемых донесся резкий вскрик. Обвиняемые вскочили с мест, их окружили стражники, судейские побросали бумаги. Один из обвиняемых, Шарль Валазе, спиной сполз со скамьи. Закричали женщины, толпа ринулась вперед, стражники ее удерживали.

– Ну и способ с этим покончить, – заметил присяжный.

Верньо, по-прежнему бесстрастный, сделал знак другому обвиняемому, доктору Леарди. Тот опустился на колени перед телом и поднял длинный кинжал, окровавленный до самой рукояти. Прокурор немедленно изъял кинжал.

– Я этого так не оставлю, – сказал Фукье. – Он мог направить кинжал на меня.

Бриссо сидел, уткнувшись в грудь подбородком. От крови Валазе черно-белые плиты стали алыми. Помещение пустело. Валазе, маленького и мертвого, подняли и унесли жандармы.

Однако это был не конец сегодняшней драмы. На выходе из зала гражданин Демулен рухнул в обморок.

Семнадцатого брюмера. Казнь Филиппа, известного как гражданин Эгалите. Его последняя трапеза состояла их двух отбивных, изрядного количества устриц и бутылки бордо. На эшафот он облачился в белый жилет, зеленый сюртук и штаны из желтой оленьей кожи. Очень по-английски.

– Что ж, любезный, – обратился он к Сансону, – поспешим.

Палач. С начала террора его накладные расходы взлетели. Он сам платит семерым работникам, и скоро ему придется ежедневно заказывать дюжину подвод в день. Раньше он обходился двумя помощниками и одной повозкой. Плата, которую палач может предложить, людей не прельщает. А еще он вынужден сам покупать веревки, которыми связывают приговоренных, и большие корзины, куда складывают тела. Поначалу гильотина казалась быстрым и удобным приспособлением, но, когда в день отрезают по двадцать-тридцать голов, это уже не так очевидно. Отдают ли себе отчет власти предержащие, сколько крови вытекает из обезглавленных тел? От крови все портится и гниет, особенно его одежда. Людям внизу не понять, что порой его забрызгивает до колен.

Это непростая работа. Если приговоренный, не дожидаясь казни, пытался свести счеты с жизнью, с ним бывает много лишней возни; если он без сознания от яда или потери крови, палач может надорвать спину, подтаскивая тело под лезвие. Недавно гражданин Фукье настоял, чтобы гильотинировали труп, хотя всем ясно, что это лишняя работа. Что уж говорить о калеках – чтобы привязать их к доске, приходится попотеть, и тогда толпа (особенно те, кому плохо видно) начинает шикать и свистеть. Тем временем очередь на эшафот растет, и те, кто стоит в конце, начинают кричать или лишаются чувств. Если клиенты – молодые, стойкие и здоровые мужчины, палачу проще, однако вы удивитесь, сколь немного таких среди приговоренных. Граждане, живущие неподалеку, жалуются, что он экономит на опилках, которые впитывают кровь, поэтому запах стоит невыносимый. Сам механизм надежен, прост и эффективен, хотя палачу приходится платить человеку, который периодически подтачивает лезвие.

Палач старается работать споро. Фукье не на что жаловаться. Возьмите, к примеру, бриссотинцев: двадцать один живой плюс труп, а он управился всего за тридцать шесть минут. Он не поставил бы умелого работника засекать время, и так рук не хватает, но любезный зритель с часами согласился помочь – просто на случай возможных претензий.

В былые дни палача уважали, на него смотрели снизу вверх. Был даже особый закон, запрещавший обзывать его бранными словами. Были постоянные зрители, приходившие полюбоваться умелой работой и понимавшие его трудности. Люди ходили на казни, потому что им нравилось. Но поглядите на этих проплаченных старух, которые вяжут для нужд армии, – они не могут дождаться окончания казни, чтобы пропить заработанные гроши. А национальные гвардейцы, которые присутствуют на казни по долгу службы, выдерживают не больше нескольких дней.

Некогда палач заказывал особую мессу по душам казненных, но сегодня такое не принято. Теперь они всего лишь строчки в списке. Раньше к смерти относились с почтением, и каждый клиент принимал ее по-своему. Ради них ты вставал ни свет ни заря, молился и облачался в алое, делал лицо, будто вырезанное из мрамора, и вставлял цветок в петлицу. А сейчас их привозят на повозках, как телят, рты по-телячьи расслаблены, глаза тусклые, все ошарашены скоростью, с какой пригнали из суда к месту казни. Ремесло палача больше не искусство – теперь это все равно что работать на скотобойне.

«Я пишу эти слова под смех, доносящийся из соседней комнаты…»

Манон писала без остановки с первого дня в тюрьме. Ей было важно оправдаться, изложить свои убеждения, составить автобиографию. Через некоторое время запястье начинало ныть, пальцы сводило от холода, и она еле удерживалась от слез. Когда Манон переставала писать, позволяя разуму праздно бродить в прошлом, не ища способов поведать о нем, ей казалось, что внутри разверзается тоскливая пустота: «…у нас ничего не осталось». Тогда она ложилась на свою арестантскую койку и смотрела в темноту, приготовляясь стать героиней.

Каждый день она ждала вестей о том, что мужа арестовали и поместили в какую-нибудь провинциальную тюрьму, что он на пути в Париж, где предстанет перед судом вместе с ней. Но как узнать, на свободе ли Франсуа-Леонар? Скорее всего, об этом ей не скажут. Это цена их скрытности, награда за примерное поведение; они были так осторожны, вели себя так безупречно. Даже близкие друзья не заподозрят, что между ними что-то было.

Камера была пустой и холодной, но, по крайней мере, чистой. Ей приносили еду, однако Манон решила уморить себя голодом. Она понемногу уменьшала порции, пока ее не пришлось перевести в соседнюю камеру, которая служила тюремным лазаретом. Поскольку ей пообещали, что разрешат выступить на процессе Бриссо, а для этого нужны силы, она снова начала есть.

Возможно, ее обманывали с самого начала? Она не знала. В день суда ее отвели во Дворец правосудия и поместили в задней комнате под охраной. Однако Манон так и не увидела обвиняемых, судей или присяжных (кто бы они ни были). Один из стражников рассказал ей о самоубийстве Валазе. Смерть порождает смерть. Разве не Валазе сказал про тихую девушку с нежной кожей, убившую Марата: «Она убила нас, но она же научила нас умирать»?

Процесс над ней отложили – видимо, надеялись схватить Ролана и судить их вместе. Она могла бы просить о милости, но неужели жизнь стоит того, чтобы отречься от всего, ради чего жила? А кроме того, от кого ждать пощады? От Дантона? От Робеспьера? На процессе против Бриссо Камиль Демулен был в несвойственном ему настроении. Он сказал – и, по словам тюремщиков, его слова слышали многие, – итак, он сказал: «Они были моими друзьями, а я погубил их своими сочинениями». Впрочем, без сомнения, он отрекся от своего раскаяния, не успели якобинцы поднять его с пола.

В день, когда ее перевели в Консьержери, Манон осознала, что никогда больше не увидит мужа и дочь. Тюремные камеры располагались под помещением, где заседал трибунал. Дальше пути не было, и даже если Ролана уже арестовали, она умрет до того, как его доставят в Париж. Манон предстала перед трибуналом восьмого ноября, или восемнадцатого брюмера, согласно календарю, придуманному этим шарлатаном Фабром д’Эглантином. На Манон было белое платье, ее золотисто-каштановые волосы лежали на плечах, ловя и впитывая последние лучи заходящего солнца. Фукье был на высоте. Ее погрузили в повозку тем же вечером. Пронизывающий ветер стер краску с ее щек, она дрожала от холода в своем муслиновом платье. Темнело, но Манон успела различить силуэт ужасного устройства на фоне неба, зловещую геометрию острого лезвия.

Очевидец:

«Робеспьер медленно выступил вперед… На нем были очки, призванные, очевидно, скрыть подергивания его мертвенно-бледного лица. Он говорил неторопливо и размеренно. Его фразы были так длинны и запутаны, что всякий раз, когда он останавливался и снимал очки, казалось, ему больше нечего сказать, однако, медленно обведя глазами все уголки зала, он снова водружал очки на переносицу и добавлял несколько слов к фразе, и без того слишком длинной».

Сегодня, когда он заходил кому-нибудь за спину, люди вздрагивали с виноватым видом. Словно страх, который он часто испытывал, передавался по воздуху. А поскольку он никогда не отличался тяжелой поступью, Робеспьер гадал, возможно, следует предупреждать их: кашлянуть, налететь на мебель? Люди не сомневались, что он прислушивался к их словам задолго до того, как его заметят, и все тайные сомнения и подспудные крамольные мысли вскипали на поверхности их кожи.

На совещаниях комитета он часто сидел молча, не хотел навязывать свое мнение, однако, даже если воздерживался от замечаний, знал: люди убеждены, что он наблюдает за ними, примечает. И он примечал, примечал очень многое. Порой, когда он высказывался, Карно сухо возражал. Робер Ленде с сомнением хмурился. Робеспьер мог резко одернуть Карно. Что он о себе вообразил? Решил, что их давнее знакомство – это привилегия? Коллеги переглядывались. Он мог извлечь из досье на Карно жалобы командиров на дизентерию, нехватку сапог или падеж лошадей из-за отсутствия фуража. Мог быстро прочесть их и раздать сидящим за столом, словно сдавая карты, и не сводя глаз с Карно. Вы уверены, что при вас дела в армии пошли на лад? И Карно прикусывал нижнюю губу.

Когда выступали коллеги, Робеспьер сидел, подперев острый подбородок большим и указательным пальцем и обратив взор к потолку. Им было нечего сказать ему о текущей политике, о полезной и вредной огласке, об управлении Конвентом и обретении большинства. Он вспоминал школьные дни, тяжкие труды в тени более одаренных соучеников; вспоминал Аррас, постоянные придирки семьи, надменность местных судей, то, как его за политические взгляды не приняли в обеденный клуб местной адвокатской гильдии.

Он не Дантон, ему не хочется домой. Его дом здесь: под полуночной лампой, на залитых дождем улицах. Однако порой, слушая выступающих коллег, он воображает себя в другом месте, думает о серовато-зеленых лужайках, тихих городских площадях, тополях, клонящихся от порывов осеннего ветра.

Двадцатое брюмера. В общественном здании, некогда именовавшемся Нотр-Дам, проводят «Фестиваль разума». Религиозные украшения, как людям нравится их называть, содрали со стен, а в нефе соорудили картонный греческий храм. Оперная певица изображает богиню разума – ее коронуют, пока толпа распевает «Ça ira».

Под давлением эбертистов епископ Парижа предстает перед Конвентом и объявляет о своем воинствующем атеизме. Депутат Жюльен, бывший некогда протестантским пастором, пользуется случаем заявить о своем.

Выступает депутат Клоотс (иностранец, радикал): «Человек верующий – порочное животное. Он напоминает скот, который стригут и жарят на потребу торговцам и мясникам».

Робеспьер вернулся из Конвента. Его губы побледнели, глаза метали молнии. Кому-то не поздоровится, подумала Элеонора.

– Если Бога нет, – сказал он, – нет Верховного Существа, что остается людям, живущим в трудах и нужде? Или атеисты думают, что сумеют победить бедность, превратить республику в рай на земле?

Элеонора отвернулась. На поцелуй рассчитывать не приходилось.

– Так думает Сен-Жюст, – сказала она.

– Мы не в состоянии обеспечить людей хлебом. Не можем гарантировать правосудие. А теперь отнимем у них еще и надежду?

– Послушать тебя, так Бог существует, чтобы заполнять пробелы в твоей политике.

Он бросил на нее изумленный взгляд.

– Возможно, – промолвил он задумчиво, – возможно, ты права. Но, видишь ли, Антуан думает, всего можно достичь, было бы желание. Каждый человек преодолевает себя, делаясь лучше, обретая vertu, а вслед за человеком меняется общество, и это занимает… целое поколение? Проблема в том, Элеонора, что ты перестаешь видеть вещи таким образом, когда вязнешь в мелочах, когда с утра до вечера размышляешь о снабжении армии сапогами, когда думаешь: «Каждый день я терплю неудачу», – и все вместе начинает казаться тебе одной огромной неудачей.

Она положила руку ему на плечо:

– Какая же это неудача, дорогой мой? Это самый большой успех в истории.

Он мотнул головой:

– Я не могу всегда смотреть под таким углом, хотел бы, но не могу. Я чувствую, что порой теряю направление. Дантон понимает, он знает, как об этом сказать. Он говорит, ставишь несколько заплат, одерживаешь несколько побед, вот и вся политика.

– Как цинично, – заметила Элеонора.

– Нет, это позиция: помнить об основных принципах, но извлекать выгоду из любой ситуации. Сен-Жюст рассуждает иначе: ты должен видеть в каждой ситуации возможность поступить в соответствии со своими принципами. Для него все это лишь возможность достичь высшей цели.

– А как думаешь ты?

– Я? – Он развел руками. – Я вечно колеблюсь. И только в вопросах религии я тверд. Я не допущу нетерпимости, фанатизма, не допущу, чтобы дилетанты, не понимающие, что такое вера, отняли ее у простого человека, который верил всю свою жизнь. Они называют священников фанатиками, но фанатики как раз те, кто хочет запретить мессу.

Ты «не допустишь», подумала Элеонора. Это означает трибунал, если они не сдадут назад. Сама она не верила в Бога – по крайней мере, в Бога милосердного.

У себя наверху он написал Дантону письмо. Перечитал, все время внося исправления, как правил все тексты, делая пометки, уточняя значения, заостряя суть. Письмом он остался недоволен, разорвал его – на мелкие клочки, ибо даже в гневе помнил про осторожность, – и написал новое. Он просил Дантона вернуться в Париж и вместе сокрушить Эбера. Хотел сказать, что нуждается в помощи, но не в опеке, нуждается в союзнике, но не потерпит руководства.

Второй черновик его не устроил. Может быть, попросить Камиля написать за него? Камиль способен изложить суть дела простыми словами, как уже сделал сегодня: «Нам не нужны процессии, молитвы по четкам и священные реликвии, но в тяжелые времена нам нужна надежда, что мы будем утешены. Мысль, что в конце долгого пути есть кто-то, кто нас простит».

Он сидел, повесив голову. Улыбайся; что сказал бы отец Берардье? В конечном счете кто мы такие, как не два примерных мальчика-католика? И не важно, что он годами не бывал на мессе, а Камиль считает потраченной впустую неделю, когда не нарушал все заповеди кряду. Странное дело, ты всегда возвращаешься к началу пути. Или нет: он вспомнил, как Камиль получил затрещину от отца Пруайяра за то, что пронес на мессу «Сравнительные жизнеописания» Плутарха. «Я просто хотел немного развлечься». В те дни Плутарх служил для них развлечением. Неудивительно, что, вырвавшись из-под опеки священников, Камиль пустился во все тяжкие. От нас требовали стать чем-то большим, чем просто людьми. И я боролся, пытаясь стать тем, кем меня хотели видеть, пусть и считал, что мною движет совсем иная вера.

Радостное возбуждение сошло на нет. Он взялся за третий черновик. Как написать письмо Дантону? Робеспьер вытащил записную книжку, озаглавленную «Дантон», перечитал. К пониманию, как писать письмо, он не пришел, только опечалился еще сильнее.

Жан-Мари Ролан скрывался в Руане. Десятого ноября, когда до него дошли вести о казни жены, он вышел из дома, в котором прятался, и прошел три мили от города. В руке он нес трость с вкладной шпагой. На пустынной поляне у яблоневого сада он остановился и присел под яблоней. Вот он и нашел место, дальше идти было незачем.

Земля была словно железная, древесный ствол холодил руку, в воздухе пахло зимой. Он сделал первую попытку, вид собственной крови испугал его, вызвав тошноту. Но место было правильное.

Тело обнаружили не сразу. Прохожий поначалу решил, что старик задремал. Было невозможно определить, сколько часов прошло со смерти и как долго он умирал, насаженный на тонкий клинок.

Одиннадцатого ноября под проливным дождем казнили мэра Байи. По просьбе населения ради такого случая гильотину установили на Марсовом поле, где в девяносто первом Лафайет расстрелял толпу.

– Камиль, – сказала Люсиль, – к тебе маркиз.

Камиль поднял глаза от томика «О граде Божием» и дернул головой, откидывая волосы с глаз.

– Невозможно.

– Ладно, бывший маркиз.

– Он выглядит респектабельно?

– Более чем. Я вас оставлю.

Внезапно, после всех этих лет, Люсиль не чувствует аппетита к политике. В голове звучат предсмертные слова Верньо: «Революция, как Сатурн, пожирает своих детей». Это становится одной из расхожих фраз, по которым она живет. (Неужели в наше время отцовская власть не ставится ни во что? Не понимаю, почему люди жалуются, что в наши дни трудно нажить деньги? У меня с этим никаких трудностей. Они были моими друзьями, а я погубил их своими сочинениями.) Они всплывают в ее снах каждую ночь, просятся на уста в каждом разговоре, валюта прошедших пяти лет. (Все продумано, не один невинный не пострадает. Ненавижу твердую руку. Беспокоиться не о чем, мсье Дантон о нас позаботится.) Она больше не ходит на дебаты в Конвенте, не сидит на галерее, поедая конфеты вместе с Луизой Робер. Однажды она была в трибунале, слушала, как кузен Антуан стращает своих жертв, – одного раза хватило.

– Некоторая путаница с именованием, – объяснил Камилю де Сад. – Мне следовало представиться должностным лицом секции Пик. Никак не могу привыкнуть. Этого довольно, чтобы тебя записали в подозрительные. – Маленькой мягкой рукой он забрал у Камиля книгу. – Какое благочестивое чтение. Дорогой мой. Это не имеет отношения к вашим…

– Обморокам? Нет, это мое обычное занятие. Я пишу об Отцах Церкви.

– Каждому свое, – сказал де Сад. – Мы, писатели, должны друг за другом приглядывать.

Маркизу было слегка за пятьдесят, маленький человечек, довольно тучный, с редеющими русыми волосами и бледными голубыми глазами. В последнее время он поправился, но двигался с прежним изяществом. Он был в черном, на лице – сосредоточенное выражение террористского политика, под мышкой папка, перевязанная яркой трехцветной лентой.

– Непристойные картинки? – спросил Камиль, показав на папку.

– Господи Иисусе, – поразился де Сад. – Вы никак считаете себя морально выше меня, господин Фонарный прокурор?

– Я морально выше большинства. Мне знакомы все теории, все моральные угрызения. Вот только мое поведение порой недотягивает до этих высот. Могу я получить обратно своего блаженного Августина?

Де Сад оглядел стол и положил святого обложкой вниз.

– Вы меня смущаете, – сказал он.

Камиль сделал довольное лицо.

– Вы могли бы поделиться со мной своими моральными терзаниями. – Маркиз уселся в кресло.

На мгновение Камиль задумался:

– Нет… не стану. Но вы могли бы поделиться со мной своими.

– Бастилия, – сказал де Сад. – Все имеет свою цену, не правда ли? Взять, к примеру, падение Бастилии. Оно сделало вас знаменитым, с чем я вас и поздравляю. Это доказывает, что путь нечестивых благоуспешен, и даже не вполне нечестивые получают явные преимущества. Это также большой шаг к человечности, что бы ни значило это слово. Что до меня, то я был переведен оттуда еще до событий в такой спешке, что оставил рукопись нового романа. Я вышел из тюрьмы в Страстную пятницу – после одиннадцати лет, Камиль, – а мои бумаги исчезли. Должен сказать, это стало для меня серьезным ударом.

– Что это был за роман?

– «Сто двадцать дней Содома».

– Господи, – проговорил Камиль, – прошло больше четырех лет, и у вас не нашлось времени написать его заново?

– Не всякие сто двадцать дней сгодятся, – ответил маркиз. – Это был пир воображения, который при нынешних смягчившихся нравах трудно повторить.

– Зачем вы пришли, гражданин? Не для того же, чтобы побеседовать со мной о своих романах?

Маркиз вздохнул:

– Хотел высказаться. О времени и нравах. Мне понравилось то, что случилось в суде. Вы приходите в чувства на руках сильных мужчин. И что вы скажете теперь: можно было не убивать людей Бриссо?

– Раньше я так не думал, но теперь мне кажется, мы могли этого избежать.

– Даже после смерти Марата?

– Возможно, та девица действовала по собственному почину. По крайней мере, так она утверждала. Но никто и не подумал к ней прислушаться. Процесс над Бриссо продолжался несколько дней. Они могли выступить. Вызывали свидетелей. Об этом писалось в газетах. Лишь под нажимом Эбера процесс закончили, иначе мы препирались бы до сих пор.

– Вы правы, – сказал де Сад.

– Однако в будущем защитники будут лишены таких прав. Это слишком медленно, не по-республикански. Меня пугают последствия скорых судов. Убивают тех, кто не заслуживает смерти. Но убийства продолжаются.

– А еще эти процессы, – сказал де Сад. – Судебные заседания. Видите ли, я одобряю дуэли, месть, преступление в порыве страсти, но машина террора действует совершенно бесстрастно.

– Простите, я не вполне понимаю, о чем вы.

– Ваши первые сочинения были начисто лишены жалости и заурядной риторики – и я возлагал на вас большие надежды. А теперь вижу, что вы идете на попятную. Вы раскаиваетесь, не правда ли? Вы знаете, я был секретарем секционного комитета в сентябре. Не в нынешнем году, в прошлом, когда мы убивали заключенных. В этом было что-то очень чистое, революционное, сообразное кровопролитию, – скорость, страх. А теперь у нас появились присяжные, повозки, а приговоренным стригут волосы. Перед смертью мы выслушиваем пререкания адвокатов. Живое стремится к смерти, спорить с этим бессмысленно.

– Не понимаю, чего ради вы пичкаете меня этим вздором.

– Полагаю, для вас – по крайней мере, при вашем нынешнем образе мыслей – оправдать убийство может только судебный процесс. Хорошо, если суд справедлив; плохо, если свидетелей запугали, а процесс скомкали. Но для меня нестерпим любой суд. Чем дольше они спорят, тем хуже. Я больше не могу этого выносить.

Наступила пауза.

– Вы что-нибудь пишете? – спросил маркиз. – Кроме ваших богословских трудов?

И снова мимо; робкие бледные глаза маркиза напоминали глаза старого кролика, который боится угодить в капкан.

Камиль помедлил:

– Я думаю об этом. Я должен понять, найду ли поддержку. Все непросто. Есть заговоры, они поглощают нашу жизнь. Мы не осмеливаемся довериться лучшим друзьям, не говоря о женах, родителях или детях. Звучит не слишком мелодраматично? Напоминает Рим времен императора Тиберия.

– Не знаю, – сказал де Сад. – Верю вам на слово. Я бывал в Риме. Смотреть не на что. Понастроили часовен вокруг Колизея, испортили виды. Взгляните на папу. Вот воплощение пошлости. Впрочем, полагаю, до Тиберия ему далеко. – Он поднял глаза. – Что вы думаете о моих мыслях?

– Насчет папы?

– Насчет террора.

– На вашем месте я хранил бы их при себе.

– Но я не могу. Я сказал на собрании секции, что террор следует прекратить. Думаю, скоро меня арестуют. Тогда и посмотрим. Говорю вам, дорогой гражданин Камиль, меня отвращают не бесконечные смерти, а суды, суды, вечные суды.

Дантон вернулся двадцатого ноября. В кармане лежали письма от Робеспьера, Фабра и Камиля. В письме Робеспьера проскальзывали истерические нотки, письмо Фабра источало страх, а письмо Камиля было попросту странным. Он боролся с искушением сложить их и носить на себе, как амулеты.

Они обосновались на старой квартире. Луиза посмотрела на него с укором.

– Ты думаешь, как бы скорее уйти.

– Не каждый день, – ответил он, – гражданин Робеспьер хочет видеть меня на своих пирах.

– Все это время ты думал о Париже. Мне кажется, ты не мог дождаться возвращения.

– Посмотри на меня, – сказал Дантон. – Я знаю, что я болван. Когда я здесь, меня тянет в Арси, а в Арси я мечтаю о Париже. Однако пойми главное: революция – это не игра, из которой можно выйти в любую минуту.

Его голос стал серьезным, он обнял ее за талию и притянул к себе. Господи, как же он ее любил!

– В Арси мы избегали таких разговоров, говорили о вещах обыденных. Но это не игра и не что-то такое, чем я занимаюсь только ради выгоды или удовольствия. – Он приложил пальцы к ее губам, очень нежно, мешая ей заговорить. – Да, когда-то было так, но теперь, моя милая, надо думать очень тщательно. О том, что будет со страной. И с нами.

– Так ты этим был занят. Думал.

– Да.

– Ты пойдешь к Робеспьеру?

– Не сразу. – Дантон вскинул подбородок. Его мысли вновь приняли практический оборот. Он отстранился от Луизы. – Прежде надо прояснить обстановку. Ты же знаешь, Робеспьер обрушит оскорбления на любого, кто не поспевает за событиями.

– Тебя это тревожит?

– Не особенно, – бодро ответил он и поцеловал ее. Они ладили, пусть и на его условиях, хотя Дантон и чувствовал – с болью, – что Луиза его побаивается. – Тебя совсем не радует наше возвращение?

– Радует. Обратно на нашу улицу. Жорж, я не могу жить с твоей матерью. Нам надо будет обосноваться в собственном доме.

– Хорошо.

– Так ты этим займешься? Мы же не станем надолго задерживаться в Париже?

Он не ответил.

– Я скоро вернусь.

За минуту, которую занимала дорога до угла, он успел поздороваться с десятком знакомых, кого-то похлопать по спине, ускорить шаг, чтобы избежать разговоров. К полуночи новость разлетится по городу: Дантон вернулся. Подходя к дому Демуленов, он краем глаза заметил что-то раздражающее, что-то, чего раньше здесь не было. Он отступил назад и поднял глаза. Над головой в камне были высечены слова: улица Марата.

На миг ему захотелось завернуть обратно за угол и велеть слугам не распаковывать вещи, потому что утром они возвращаются в Арси. Он смотрел на освещенные окна над головой. Если я поднимусь, я никогда уже не буду свободен, думал он. Если я поднимусь туда, я свяжу себя с Максом, возьму на себя обязательство вместе покончить с Эбером и, возможно, разделить правление. Я возьму на себя обязательство вытащить Фабра из неприятностей, хотя один Бог ведает, как это провернуть. Я вновь подвергну свою жизнь опасности, вновь дам ход кровной мести и доносам.

Его лицо стало жестким. Нельзя стоять на улице, задавая вопросы, которые мучили тебя последние пять лет, просто потому, что городские власти изменили название улицы; нельзя, чтобы это влияло на твое будущее. Нет, подумал он и впервые ясно осознал: уход из политики, возвращение на ферму в Арси – химера. Я солгал Луизе: возврата быть не может.

– Слава Богу, – сказала Люсиль. – А я уже думала ехать за вами в Арси.

Она коснулась губами его щеки. Он приготовился с пристрастием расспросить ее про Камиля и Робеспьера, а вместо этого сказал:

– Как вы прекрасны. А я надеялся вас забыть.

– За пять недель?

– Разве вас забудешь. – Он заключил ее в объятия. – С вашей стороны очень любезно так обрадоваться моему приезду. Зря вы не поехали в Арси, я был бы счастлив.

– В отличие от Луизы. И вашей матушки.

– Это помогло бы им найти общий язык.

– Понимаю. Все настолько плохо?

– Настоящая катастрофа. Луиза слишком молода, слишком большая неженка и слишком дурно сложена. А как поживаете вы?

– Господи, все так запутано.

Она попыталась выскользнуть из его объятий, но он только крепче сжал руки вокруг ее талии. Какая она сильная, какая непокорная. Ничего не боится.

– Вы, случайно, не беременны, Лолотта?

Она мотнула головой:

– Слава Богу, нет.

– Хотите, я подарю вам еще сына?

Она подняла брови:

– Для этого у вас есть прелестная молодая жена.

– Я способен доставить наслаждение не одной женщине.

– Я думала, от меня вы отказались.

– Ничего подобного. Вопрос чести.

– Но вы уже отказались, до вашего отъезда.

А теперь я восстановил силы, подумал он.

– Попытка не удалась. Нельзя перестать любить.

– Но вы же не любите меня. Вы хотите меня заполучить и разболтать об этом всему свету.

– Это лучше, чем болтать о том, чего не было, как остальные.

– Вы правы. – Она прижалась лбом к его груди. – Я была глупа, не правда ли?

– Еще как. Но поздно, ничего не исправить. Теперь наши жены ничему хорошему о вас не поверят. Хоть раз будьте честны и разделите со мной ложе.

– Вы за этим пришли?

– Не совсем, однако…

– Рада слышать. Я не намерена вам уступать, к тому же недавно пришел Камиль, бросился на наше ложе и предался каким-то ужасным раздумьям.

Он поцеловал ее в макушку.

– Посмотрите на меня. – Он вспомнил, что полчаса назад обратился с этими же словами к жене. – Говорите, что не так.

– Все не так.

– Я разберусь.

– Прошу вас, разберитесь.

Камиль лежал, зарывшись лицом в ладони.

– Лолотта? – спросил он, не поднимая головы.

Дантон сел на кровать и провел рукой по его волосам.

– О Жорж.

– Вы не удивлены?

– Меня теперь ничем не удивишь, – грустно промолвил Камиль. – Продолжайте, это лучшее, что случилось со мной за последний месяц.

– Тогда уж за всю жизнь.

– Вы получили мое письмо?

– Какая разница.

– Действительно. Теперь понимаю.

Он перевернулся и сел на кровати. Дантон вздрогнул. За пять недель фальшивая зрелость – итог последних пяти лет – слетела с Камиля, и на него снова смотрел испуганный, встрепанный мальчишка из восемьдесят восьмого года.

– Филиппа казнили.

– Герцога? Да, знаю.

– Шарля-Алексиса казнили. Валазе на моих глазах закололся кинжалом.

– Я слышал. До меня доходили новости. Но довольно об этом. Расскажите мне о Шабо и его людях.

– Шабо и двух его приятелей изгнали из Конвента. Они под арестом. Депутат Жюльен сбежал. Вадье задает вопросы.

– Вадье, сейчас? Какие вопросы?

Глава Комитета общей безопасности славился тем, что мог выбить признание из любого подозреваемого. Люди прозвали его «инквизитором». Ему было около шестидесяти, длинное желтое лицо, длинные желтые узловатые руки.

– О вас. О Фабре и вашем приятеле Лакруа.

Маленькая печальная исповедь Фабра лежала у Дантона в кармане. Фабру конец… хотя сам он об этом еще не догадывается. Да, он собственной рукой внес дополнение в правительственный документ, и документ был издан с этим дополнением. А потом чья-то рука снова внесла дополнение в дополнение… Даже думать об этом было утомительно. Вероятно, можно обвинить Фабра в подделке документов – обычном уголовном преступлении, а не в чем посерьезнее. Судя по всему, Робеспьер понятия не имеет, что происходит.

Дантон вслушался в слова Камиля.

– Вадье решил, что нашел способ копнуть под вас, Жорж. Я бегаю от Фабра. Полицейский комитет занялся Шабо. Разумеется, он разоблачал заговор. Сказал, что притворился пособником, чтобы докопаться до корней. Никто ему не поверил. Фабру поручили составить отчет об этом деле.

– Об Ост-Индской компании? Фабру?

Все превращается в полный абсурд, подумал Дантон.

– И о его политической подоплеке. Робеспьера не волнуют махинации на бирже, ему важно знать, кто за ними стоит и откуда идут указания.

– Но почему Шабо не выдал Фабра – что ему стоило заявить, что Фабр с самого начала был с ним в одной шайке?

– А что ему это даст? Ну арестовали бы обоих. Поэтому Шабо молчал, надеясь на благодарность Фабра, надеясь, что тот обелит его в своем отчете. Еще одна сделка, только и всего.

– Шабо действительно верит, что Фабру удастся остаться незапятнанным?

– Они надеются, что вы воспользуетесь своим влиянием, чтобы его выгородить.

– Ну и дела, – промолвил Дантон.

– А сейчас все еще хуже. Шабо донес на Фабра и остальных – единственное спасение, что никто ему не верит. Вадье допросил меня.

– Вас? А не много ли он о себе возомнил?

– О, все было по-дружески. Беседа двух патриотов. Он сказал: гражданин, никому и в голову не придет заподозрить вас в махинациях, но, возможно, вы где-то сплутовали? Мол, расскажите сразу, и у вас полегчает на душе.

– И что вы им сказали?

– Немного. Я расширил глаза: о чем вы, я сплутовал? В тот день мое заикание было особенно сильным. Я постоянно упоминал в разговоре Макса. Больше всего Вадье боится его разозлить. Он понимает, что, если на меня надавить, я нажалуюсь Робеспьеру.

– Вы поступили правильно, – угрюмо проговорил Дантон. Впрочем, его проблема в другом – дело не в Фабре, дело в совести Камиля.

– Я лгу Робеспьеру, – сказал Камиль. – Точнее, недоговариваю. Разумеется, мне это не по душе. Это может помешать тому, что я задумал.

– Чему именно?

– Боюсь, есть новости и похуже. Эбер заявил, что Лакруа набил карманы в Бельгии, когда вы были там по поручению Конвента. Клянется, что у него есть доказательства. Он также убеждал якобинцев обратиться к Конвенту, чтобы отозвать Лакруа и Лежандра из Нормандии.

– В чем он обвиняет Лежандра?

– Он ваш друг, не правда ли? Я пошел к Робеспьеру и сказал, что мы должны остановить террор.

– Вы правда так сказали?

– Он ответил, я совершенно согласен. Разумеется, он ненавидит убийства, это мне потребовалось слишком много времени, чтобы прозреть… Я сказал ему, что Эбер захватил чересчур много власти. Окопался в военном министерстве и Коммуне, распространяет в войсках свою газету – и что Эбер никогда не откажется от террора. Это задело его гордость. Он сказал, если я хочу остановить террор, я его остановлю, даже если прежде слетит голова Эбера. Хорошо, ответил я, подумайте примерно сутки, а потом мы решим, с чего начать. Я вернулся домой и написал памфлет против Эбера.

– Вы ничему не учитесь?

– Простите?

– Вы же оплакивали Жиронду. Свое участие в ее разгроме.

– Но это же Эбер! – удивился Камиль. – Не сбивайте меня с толку. Эбер мешает остановить террор. Если мы убьем его, нам больше не придется убивать других. Впрочем, за сутки уверенность Робеспьера пошатнулась. Он занервничал, заколебался. Когда я вернулся, он сказал: «Эбер очень силен, и во многом он прав, к тому же он может быть очень полезен, если не давать ему полную волю».

Двуличный мелкий ублюдок, подумал Дантон, что он задумал?

– Он сказал: «Лучше достичь компромисса. Мы не хотим лишнего кровопролития». В кои-то веки я не отказался бы от поддержки Сен-Жюста. Я действительно поверил, что Макс готов при- слушаться, а затем… – Камиль сердито взмахнул рукой, – может быть, хотя бы Сен-Жюсту удастся подтолкнуть его к действию.

– Действию? – переспросил Дантон. – Он не станет предпринимать никаких действий. Он понятия не имеет, когда пора действовать. Лишнее кровопролитие, о Боже. Ах, насилие, ах, как это прискорбно. Он выводит меня из себя своими высокими нравственными устоями. Этот тип не способен сварить яйцо.

– Нет, нет, – сказал Камиль. – Не надо!

– И что он намерен делать?

– Не говорит толком. Сходите к нему сами. Выслушайте, что он скажет. Не спорьте.

Дантон подумал: вот так говорили и про меня. Он притянул Камиля к себе. Его тело казалось странным и неверным, сотканным из теней и углов. Камиль зарылся головой в его плечо.

– Вы ужасный и циничный человек.

Несколько мгновений они молчали. Затем Камиль отстранился, его руки свободно лежали на плечах Дантона.

– А вы не думали, что Макс презирает вас так же, как вы его?

– Он меня презирает?

– Ему свойственно презирать людей.

– Нет, не думал.

– Не все действуют по вашей указке, а те, кто не действует, разумеется, считают себя выше вас. Макс очень старается найти вам оправдание. Его не назовешь терпимым, но он милосерден. А может быть, наоборот.

– Семь потов сойдет, пока научишься его понимать, – сказал Дантон. – Можно подумать, это вопрос жизни и смерти.

Дантон собирался на часок вернуться к Луизе. Он стоял на углу Кур-дю-Коммерс. У него вошло в привычку болтать с Луизой, пересказывать ей, что случилось и что он сказал, выслушивать ее замечания. Он делился с ней тем, чем никогда не делился с Габриэль. Ему была по душе ее неосведомленность. Однако сегодня Дантону было нечего ей сказать. Ощущая внутри непонятную тяжесть, он посмотрел на часы. Возможно, хотя и не очень вероятно, что Неподкупный в этот час дома. Можно размять ноги, дойти до другого берега, а по пути обдумать, что говорить. Дантон посмотрел на освещенное окно и мстительно зашагал в сгущающуюся темноту.

Фонари уже зажгли. Они качались на веревках, протянутых между домами поперек узких улочек, или висели на железных крюках. Фонарей было больше, чем до революции, – свет разгонял заговорщиков, фальшивомонетчиков, ночную тьму герцога Брауншвейгского. В восемьдесят девятом на фонарях вешали аристократов, и он спросил тогда: «Как по-вашему, потом будет светлее?» А Луи Сюло, дивясь, что до сих пор жив, некогда заметил: «Проходя мимо фонарного столба, я вижу, с какой жадностью он ко мне тянется».

Мимо, шмыгая носами, прошли двое неунывающих деревенских мальчишек. Они несли городским кроликов на продажу – зверьки свисали с шестов вниз головой, словно окровавленные свертки. Кто-нибудь ограбит их, подумал Дантон, и они останутся без денег и без кроликов. Кролики были тощие, совсем немного мясца на болтающихся костях. Две женщины спорили в дверях харчевни, уперев руки в боки. Река была нечистой канавой желтого и грязно-серого цвета, река подкрадывалась к зиме, словно опасная болезнь. Прохожие спешили по домам, желая поскорее запереться от города и от ночи.

Карета была новая и необычная своей щеголеватостью – даже в сумерках можно было различить свежий лак поверх свежей краски. Дантон заметил внутри круглое бледное лицо, громко заскрипела упряжь, и кучер остановил карету. Сверху донесся резкий голос:

– Мой дорогой Дантон, вы ли это?

От неожиданности он отпрянул. Влажное дыхание лошадей вырывалось во влажные холодные сумерки.

– Вы, Эбер?

Эбер высунулся в окно:

– Так и есть. Вашу фигуру трудно не узнать. Мой дорогой Дантон, уже стемнело, почему вы разгуливаете по улицам в одиночку? Это небезопасно.

– Разве по мне не видно, что я сумею за себя постоять?

– Разумеется, но вам не справиться с вооруженными бандитами – не могу ли я вас подвезти?

– Если готовы развернуться в обратную сторону.

– Буду рад.

– Хорошо. – Дантон обратился к кучеру. – Ты знаешь, где дом Робеспьера?

Приятно было уловить в голосе Эбера легкую дрожь.

– Когда вы вернулись?

– Два часа назад.

– Как семья? Все в добром здравии?

– Эбер, вы крайне неприятный тип, – сказал Дантон, устраиваясь напротив на мягком сиденье, – незачем притворяться, будто это не так.

– Понимаю. – Эбер нервно хихикнул. – Дантон, вы, вероятно, прослышали о моих последних речах.

– Направленных против моих друзей.

– Не говорите так, – укоризненно заметил Эбер. – В конечном счете, если им нечего стыдиться, я предложил им возможность доказать, что они стойкие патриоты.

– Они уже это доказали.

– Нам ли бояться того, что наши поступки подвергнут пристальному рассмотрению? Дантон, не думайте, будто я целил в вас.

– Не думаю, что вы бы на это осмелились.

– По правде говоря, тактический альянс между нами…

– Я мог бы с тем же успехом заключить тактический альянс с половой тряпкой.

– А вы подумайте, – беззлобно сказал Эбер. – К тому же Камиль нездоров, не так ли? В обморок недавно упал.

– Я передам ему вашу озабоченность.

– И главное, в такой неподходящий момент! Люди говорят – и говорят, не таясь, – что он сожалеет о своей роли в падении Бриссо. Всему виной его доброе сердце, как любил говаривать наш дорогой Марат. Хотя это так не вяжется с его поведением в прошлом. В восемьдесят девятом. Уличные расправы. Что ж, приехали. Видите ли… Гражданин Робеспьер стал неуловим. С ним трудно сладить. Осторожнее.

– Спасибо, Эбер, что подвезли.

Дантон выпрыгнул из кареты. За ним в окне возникло бледное лицо Эбера.

– Убедите Камиля уйти в отпуск.

– В день ваших похорон, – сказал Дантон, – он устроит себе выходной.

Вкрадчивая улыбка пропала.

– Это объявление войны?

Дантон пожал плечами.

– Как пожелаете, – сказал он и крикнул кучеру: – Трогай!

Он стоял посреди улицы, чувствуя непреодолимое желание осыпать Папашу Дюшена непристойной бранью, догнать и ударить кулаком в лицо. Пути к примирению не было.

– И как вашей младшей сестре замужняя жизнь? – спросил Дантон Элеонору.

Та густо покраснела.

– Наверное, все хорошо. Филипп Леба не Бог весть какая птица.

Ах ты бедная, злобная, разочарованная корова, подумал Дантон.

– Я сам найду дорогу, – сказал он.

Он постучался, но ответа не было. Тогда он распахнул дверь и шагнул прямо навстречу грозному взгляду Робеспьера, который сидел за столом с пером, чернильницей и маленькой записной книжкой.

– Притворяетесь, будто вас нет дома?

– Дантон. – Робеспьер вскочил на ноги и слегка покраснел. – Простите, я решил, что пришла Корнелия.

– Так-то вы обращаетесь с вашей милой! Сядьте и успокойтесь. Что вы пишете? Любовное письмо другой женщине?

– Нет, на самом деле… впрочем, не важно. – Робеспьер захлопнул книжицу, сел и сложил руки в подобие нервного молитвенного жеста. – Мне вас не хватало неделю назад, Дантон. Приходил Шабо. Кстати, за кого вы принимали Шабо?

Про себя Дантон отметил прошедшее время.

– За красномордого фигляра в алом колпаке, под которым совсем мало мозгов.

– Его женитьба, видите ли… братьев Фрей завтра арестуют. Брак сбил его с пути.

– Скорее, приданое, – сказал Дантон.

– Именно так. Так называемые братцы – миллионеры. И Шабо на это клюнул. Не устоял. Впрочем, следует ли удивляться? Он так долго постился.

Дантон всмотрелся в Робеспьера. Неужели он смягчается? Вероятно.

– Кого мне жалко, так это девушку, маленькую еврейку.

– Да, – сказал Дантон, – но говорят, она им не сестра. Говорят, они выкупили ее в венском борделе.

– Люди еще и не такое скажут. Одно я знаю твердо: служанка Шабо родила от него ребенка после того, как он ее бросил. И это человек, который в прошлом сентябре так трогательно вещал у якобинцев о правах незаконнорожденных!

Никогда нельзя предвидеть, что расстроит Робеспьера сильнее: измена, растрата или интрижка, подумал Дантон.

– Вы говорили, к вам приходил Шабо.

– Да. – Робеспьер тряхнул головой, изумленный человеческим коварством. – У него был пакет, в котором, как он утверждал, сто тысяч франков.

– Вам следовали их пересчитать.

– Вполне может быть, что там лежала обычная бумага. Он снова завел речь о заговорщиках, и я спросил, есть ли у него доказательства. Есть, но, – и тут Робеспьер рассмеялся, – они написаны невидимыми чернилами. Затем он сказал: «Мне дали эти деньги для подкупа Комитета общественного спасения, поэтому я решил, что лучше всего принести их вам. Я поступил разумно? Мне придется бежать из страны». – Робеспьер посмотрел на Дантона. – Достойно жалости, не правда ли? Мы арестовали его на следующий день в восемь утра. Сейчас он сидит в Люксембургской тюрьме. Мы допустили оплошность, дав ему перо и чернила, и теперь каждый день, пытаясь оправдаться, он производит ярды бессвязного бреда и отсылает в Полицейский комитет. Боюсь, там часто встречается ваше имя.

– Написанное отнюдь не невидимыми чернилами? – спросил Дантон. – Кстати, – он вытащил из кармана письмо Робеспьера и бросил на стол между ними. – Итак, старый друг, как насчет того, чтобы покончить с Эбером?

– А, это, – сказал Робеспьер. – Мы с Камилем развели панику на пустом месте.

– Ясно. Значит, я проделал такой путь из-за того, что вы развели панику на пустом месте.

– Я испортил вам отдых? Простите. Вам стало лучше?

– Рвусь в бой. Только понять бы с кем.

– Видите ли, – Робеспьер прочистил горло, – думаю, к новому году наше положение будет вполне благоприятным. Если мы возьмем Тулон, а здесь, в Париже, избавимся от антиклерикальных фанатиков. Ваш друг Фабр разберется с так называемыми дельцами. А завтра я добьюсь исключения из клуба еще четверых.

– А именно?

– Проли, австрийца, который работал на Эро. И трех друзей Эбера. Исключение из якобинского клуба их парализует. И станет предупреждением остальным.

– Должен заметить, исключение из клуба нынче предшествует аресту. А по словам Камиля, вы за прекращение террора?

– Я бы выразился иначе… чуть иначе… я и впрямь полагаю, что месяца через два можно будет немного успокоиться, но пока разоблачены еще не все иностранные шпионы.

– А в остальном вы за то, чтобы восстановить нормальный ход правосудия и принять новую конституцию?

– Беда в том, что мы до сих пор воюем. Вы помните, что постановил Конвент: «Правительство Франции будет революционным до заключения мира».

– «Террор есть порядок наших дней».

– Наверное, слова были выбраны неудачно. Можно подумать, население день и ночь стучит зубами от страха. Но это не так. Театры открыты.

– Для представления патриотических драм, которые наводят на меня тоску.

– Они полезнее того, что прежде показывали в театрах.

– Откуда вам знать? Вы там не бывали.

Робеспьер моргнул.

– Ну, я рассуждаю логически. Я не могу уследить за всем. И у меня нет времени ходить по театрам. Однако вернемся к теме. Поймите, то, что творилось, мне лично не по душе, но политически я вынужден был признать, что это необходимо. Будь тут Камиль, он стал бы спорить, но Камиль – теоретик, а мне пришлось смириться с некоторыми вещами… насколько возможно. По моему мнению… внешние дела налаживаются, но сохраняется напряженность внутри страны. Остались мятежники в Вандее, столица кишит заговорщиками. Революция по-прежнему в опасности.

– Так какого черта вы хотите?

Робеспьер бросил на него беспомощный взгляд:

– Не знаю.

– Не пора ли над этим задуматься?

– Я не знаю, как поступить. Меня окружают люди, которые утверждают, что знают решения, но по большей части лишь умножают жертвы. У нас сейчас больше фракций, чем до изгнания Бриссо. Я пытаюсь развести их, не дать им уничтожить друг друга.

– Если вы захотите остановить казни, на кого вы можете рассчитывать в комитете?

– Я уверен в Робере Ленде и, вероятно, в Кутоне и Сент-Андре. Возможно, в Барере – никогда не знаешь, что у него на уме. – Робеспьер начал загибать пальцы. – Колло и Бийо-Варенн будут против любого смягчения.

– Господи, – задумчиво протянул Дантон. – Гражданин Бийо, здоровяк Бийо. Году в восемьдесят шестом – восемьдесят седьмом он захаживал ко мне в контору, и я поручал ему составлять черновики ходатайств, чтобы не дать бедняге умереть с голоду.

– Не сомневаюсь, он вам этого никогда не простит.

– А как насчет Эро? – спросил Дантон. – Вы забыли про Эро.

– Нет, не забыл. – Робеспьер отвел глаза. – Он больше не пользуется нашим доверием. Надеюсь, вы разорвете с ним отношения?

Бог с ним, подумал Дантон, Бог с ним.

– Сен-Жюст?

Робеспьер помедлил.

– Он решит, что это слабость.

– Вы не можете на него повлиять?

– Я попробую. Он достиг впечатляющих успехов в Страсбурге. Теперь он решит, что знает, куда идти. Что значат несколько жизней в Париже для того, кто побывал на поле битвы? Что до остальных, то их я уговорю.

– Избавьтесь от Колло и Бийо-Варенна.

– Невозможно. За ними стоят люди Эбера.

– Значит, избавьтесь от Эбера.

– И мы снова возвращаемся к политике террора. – Робеспьер поднял глаза. – Дантон, вы до сих пор не высказали свою позицию. У вас должно быть мнение по этому вопросу.

Дантон рассмеялся:

– Вы не были бы так в этом уверены, знай вы меня получше. Я повременю. Полагаю, вы тоже.

– Но вы сознаете, что, стоит вам появиться на публике, вас немедленно атакуют? Эбер намекнул, что ему кое-что известно о ваших бельгийских авантюрах. Боюсь, никто не поверил в вашу болезнь. Говорили, вы эмигрировали в Швейцарию, прихватив неправедно нажитые доходы.

– Тем более нам стоит держаться друг друга.

– Я готов защищать вас при любой возможности. Пусть Камиль что-нибудь напишет. Отвлечется от грустных мыслей. Я говорил ему держаться подальше от судов. Он очень чувствителен, не правда ли?

– Вы говорите так, словно вас это удивляет. Словно вы познакомились неделю назад.

– Меня всегда поражает сила его чувств. Камиль необуздан. Он как стихийное бедствие.

– Это может быть полезным качеством, а может раздражать.

– Как вы циничны, Дантон.

– Циничен? Может быть.

– Вы же не относитесь цинично к его привязанности?

– Напротив, я ценю ее. Я не упускаю возможностей.

– Мы давно заметили у вас эту черту.

– Что это за монаршье «мы»?

– Я имел в виду себя и Камиля.

– Так вы меня обсуждаете?

– Мы обсуждаем всех и вся. Впрочем, вам это известно. На свете нет никого ближе, чем мы с Камилем.

– Принимаю ваш упрек. Наши дружбы с Камилем особенные. Да все его дружбы были такие!

– Не понимаю, как они могли быть такими.

– Вы не желаете знать.

Робеспьер положил подбородок на руку.

– Вы правы. Ради сохранения дружбы с Камилем я на многое закрываю глаза. Так со всем в моей жизни. С утра до ночи я плачу: «Не говорите мне» или «Замети́те это под ковер, прежде чем я войду».

– Не думал, что вы так хорошо в себе разбираетесь.

– Знаю. Сам я не лицемер, но поощряю лицемерие в других.

– А что вам остается. Робеспьер не лжет, не жульничает и не ворует, не напивается и не блудит – сверх меры. Он не гедонист, не прохвост и никогда не нарушает обещаний. – Дантон усмехнулся. – Но какой прок от этих добродетелей? Люди не пытаются вам подражать. Вместо этого они предпочитают водить вас за нос.

– Они? – мягко отозвался Робеспьер. – Скажите лучше «мы», Дантон. – И улыбнулся.

Максимилиан Робеспьер, тайная записная книжка:

В чем наша цель?

Использование конституции во благо народа.

Кто нам противостоит?

Богатые и продажные.

Каковы их методы?

Клевета и лицемерие.

Что заставляет их прибегать к этим методам?

Невежество простого народа.

Когда народ станет образованным?

Когда ему будет хватать еды и когда богачи и правительство перестанут платить продажным перьям и языкам, чтобы те обманывали простых людей, когда они разделят с народом его интересы.

Когда это случится?

Никогда.

Фабр. Что вы сделаете?

Дантон. Я не дам вас унизить. Это отразилось бы на моем положении.

Фабр. Но каков ваш план – у вас есть план?

Дантон. Есть, но вам незачем болтать о нем по всему городу. Я хочу примириться с правым крылом Конвента. Робеспьер считает, нам следует объединиться, и он прав. Патриоты не должны изводить друг друга.

Фабр. Думаете, они простят вам отрезанные головы своих товарищей?

Дантон. Камиль запустит газетную кампанию с призывами к милосердию. Итогом должны стать мирные переговоры, более свободная экономика и возврат к конституционному правлению. Это большая программа, и ее невозможно осуществить в стране, которая разваливается на части, поэтому мы должны усилить комитет. Поддержать Робеспьера, избавиться от Колло, Бийо-Варенна и Сен-Жюста.

Фабр. Вы признаете, что ошибались? Прошлым летом вам не следовало отказываться от места в комитете.

Дантон. Да, мне следовало прислушаться к вашим словам. Что ж, сначала признать свои ошибки, потом их исправить. Все мы ошибались, считая Эбера бездарным писакой. Прежде чем мы осознали свою ошибку, он подгреб под себя министров и генералов, не говоря уже о толпе. Чтобы его сокрушить, потребуются смелость и удача.

Фабр. А затем мы остановим террор?

Дантон. Да, все слишком далеко зашло.

Фабр. Согласен. Мне не нравится, что Вадье дышит мне в затылок.

Дантон. А больше вас ничто не волнует?

Фабр. Да бросьте вы. А вас? Вы же не смягчились?

Дантон. А разве нет? Кто знает. Как бы то ни было, я всеми силами стараюсь примирить свои интересы с интересами нации.

Фабр. Вас больше не тянет править страной, Жорж-Жак?

Дантон. Не знаю. Я еще не решил.

Фабр. Господи, так решайте быстрее. Иначе окажетесь один против всех. Это опасно. Соберитесь с мыслями. Не спите на ходу, иначе вы всех нас погубите. Кажется, вы не слишком рветесь в бой. Вы не похожи на себя прежнего.

Дантон. Это все Робеспьер, он сбивает меня с толку. Он все время подстраховывается.

Фабр. Ну… попробуйте задобрить Камиля.

Дантон. Я вот что думаю… если Камиль влипнет в неприятности – я хочу сказать, в новые неприятности, – Робеспьеру придется его защитить, и таким образом он себя свяжет.

Фабр. Хорошая идея.

Дантон. Что бы ни сотворил Камиль, Робеспьер все уладит.

Фабр. Никаких сомнений.

Фабр д’Эглантин:

Когда твое полное имя содержит в себе ложь, приходится ежеминутно убеждать себя в собственном существовании и вечно искать поводы самоутвердиться.

Когда Ост-Индская компания потерпела крах, я держался в стороне, набивая себе цену. Когда цена стала высокой, я совершил преступление. Но преступление ничтожное. Потерпите, дайте мне высказаться. Могу я рассчитывать на вашу снисходительность и доброжелательность? Видите ли, дело не только в деньгах.

Я хотел, чтобы мне говорили: вы влиятельный человек, Фабр! Я хотел знать, насколько высокую цену готовы заплатить за мое покровительство. Они покупали не мою финансовую проницательность, отнюдь нет. Камиль как-то заметил, что там, где у других мозги, у меня театральный грим и стопка потрепанных страниц из суфлерской будки. Меня же всегда удивляло, как жизнь порой воспроизводит избитые театральные сюжеты. Покупали мое влияние, статус близкого друга Дантона. Уверен, они считали, что косвенно покупают его самого. К тому же мои коллеги по афере и раньше имели с ним дело. Не думайте, будто Ост-Индская история произошла на пустом месте. Подлог стал естественным продолжением валютных спекуляций и жульнических армейских контрактов. Только этот маленький шаг был незаконен, а людям вроде меня во времена, подобные нашим, преступать закон, любой закон, нельзя ни при каких обстоятельствах. И теперь глупый поэт по одну сторону, а Дантон и товарищ Неподкупного по детским играм – по другую, и вполне довольны собой.

Боюсь, мне не выпутаться. Был момент – вы могли его пропустить, – когда мы с Дантоном отреклись от личных интересов. Я говорю «момент», имея в виду те несколько секунд, когда принимаешь решение. Не стану утверждать, будто и потом мы действовали в том же ключе, что мы изменились в лучшую сторону. Когда мы замышляли, как выиграть сражение при Вальми, мы сказали себе, что никогда об этом не проговоримся, даже ради спасения собственной жизни.

И когда мы признались друг другу, что есть нечто, чего мы делать не станем, мы обратились к саморазрушению, словно пьяницы на утро после попойки. Ибо человеку беспринципному каждое его убеждение обходится в двойную цену, а всякий раз, когда он кому-то доверяется, он истекает кровью. Победа при Вальми изменила судьбу республики, после Вальми французы в Европе подняли голову.

Дантон не бросит друзей. Простите, если это звучит слишком высокопарно. Если выразиться иначе – возможно, так вам будет понятнее, – каждый след, по которому я шел в последние годы, ведет к Дантону в самую чащу леса. Все обвинения, которые предъявляет Эбер Лакруа насчет бельгийских делишек, можно предъявить и Дантону. И Эбер это знает. Меня Вадье раскусит, но ему нужен Дантон. Почему? Думаю, Дантон оскорбляет его чувство приличия. Вадье моралист, как и Фукье. Мне все это не по душе. Бог знает, как мы рисковали, Бог знает, что совершил Дантон. Бог и Камиль. Бог будет молчать.

Когда я решил заявить о заговоре, чтобы отвести подозрение от себя, мог ли я подумать, что Робеспьер ухватится за каждое мое слово? Он искал заговор в самом сердце патриотизма; Господи, прости, я дал ему желаемое. Стоит поверить в заговор, и тебе начинает казаться, что каждое слово и действие – лишнее доказательство твоей правоты, и порой ты спрашиваешь себя: а что, если Робеспьер прав, а я дурак? Что, если мелкое мошенничество, которое, как я полагал, состряпали в кафе Пале-Рояля, на самом деле обширный заговор, чьи нити ведут в Уайтхолл?

Нет, нельзя так думать, иначе сойдешь с ума.

В некотором смысле мне даже хочется, чтобы за мной пришли. Звучит абсурдно, но арест – единственное, что помешает мне запутать все еще больше. Голова раскалывается от мыслей. Я так подавлен. Меня сводит с ума остановка в погоне. Ожидание. «Не стой на месте» всегда было моим девизом, всю мою жизнь. Возможно, это уловки Вадье, или они надеются придумать что-нибудь еще, что-нибудь похуже, либо ждут, когда Дантон встанет на мою защиту и тем себя скомпрометирует?

Боюсь, что, если дела пойдут так и дальше, мне не завершить мой «Мальтийский апельсин». Это хорошая пьеса, и в ней есть несколько весьма удачных строк. Возможно, она бы принесла успех, который вечно от меня ускользал.

В последние дни Дантон больше похож на поеденное молью чучело медведя, чем на человека, который намерен удержать в руках целую нацию. Кажется, он принял казни слишком близко к сердцу. Думает с утра до вечера. Спрашиваешь его, чем он занят, – думаю, отвечает он.

И Камиль: его не смогут обвинить в коррупции, даже пытаться не станут. Если верить Кролику, они с Дюплесси проводят уютные вечера за городом, в подробностях обсуждая, как ему удалось всех надуть; совершенно законно и неофициально. О чем еще им беседовать?

Ну вот, я снова пустился в обвинения. На самом деле, когда я вижу Камиля таким несчастным, таким сверхчувствительным, мне хочется встряхнуть его и сказать: ты такой не один, я тоже страдаю. Робеспьер рвал бы на себе волосы, борясь с тошнотой, узнай он, что Камиля вывел из равновесия де Сад. Вся надежда на быстроту и решительность Дантона, но смею ли я надеяться?

Если он замышляет государственный переворот, я не стану его подгонять. Не думаю, что его цель – спасти мою жизнь, разве что попутно. А я, Филипп Фабр, и не претендую: я человек скромный.

Последние две-три недели я неважно себя чувствую. Говорят, зима будет теплой. Надеюсь, что так. Меня мучает кашель. Я думал посоветоваться с доктором Субербьелем, но не уверен, что хочу услышать его вердикт. Как врача, разумеется. Он заседает в трибунале, но с тем, другим, вердиктом придется смириться.

У меня пропал аппетит, болит в груди. Впрочем, возможно, скоро это не будет иметь значения.

Дантон, требуя у Конвента выделения государственных пенсий священникам, которые лишились приходов:

Если священнику не на что жить, чего вы от него хотите? Ему остается умереть, присоединиться к мятежникам в Вандее или стать вашим непримиримым врагом… Вам следует умерить политические требования к разумным и здравомыслящим… Не должно быть никакой травли, никакой нетерпимости. (Аплодисменты.)

Дантон. Треклятый Шометт. Я вобью ему в глотку его «культ Разума». Мы должны положить конец антирелигиозным маскарадам. Каждый день в Конвенте нам приходится выслушивать длинную процессию церковников, полощущих свои души, как белье. Их отречение от веры занимает не меньше времени, чем праздничная месса. Всему есть предел, и я намерен заявить, что мы его достигли.

Камиль. Когда вы отсутствовали, санкюлоты принесли череп. Сказали, это череп святого Дени, гнусная реликвия суеверного прошлого, и хотели от него избавиться. Я бы взял его. Показать Сен-Жюсту.

Дантон. Болваны.

Луиза. Я не знала, что гражданин Робеспьер – человек верующий.

Дантон. Не в том смысле, который ты в это вкладываешь. Но ему не нравятся гонения на верующих, и он не хочет, чтобы атеизм возвели в политику. Впрочем, кое-что влечет его больше революционной борьбы. Он хотел бы стать папой.

Камиль. Что за пошлость! Он метит выше.

Дантон. Святой Максимилиан?

Камиль. Он больше не упоминает Бога, а говорит о Верховном существе. Думаю, я знаю, кто это.

Дантон. Максимилиан?

Камиль. Он!

Дантон. Вы дошутитесь до беды. Сен-Жюст считает подозрительными тех, кто смеется над главами правительства.

Камиль. Что же ждет тех, кто насмехается над самим Сен-Жюстом? Гильотина будет для них слишком мягким наказанием.

Вадье (о Дантоне): «Мы вычистим всех остальных, а этого здорового фаршированного индюка оставим напоследок».

Дантон (о Вадье): «Вадье? Я выем его мозг и насру ему в череп».

Робеспьер в якобинском клубе; сдержанный тон, непредсказуемые и нелогичные паузы стали осознанным приемом, гипнотизирующим слушателей.

– Дантон, они обвиняют вас в… том, что вы эмигрировали в Швейцарию, прихватив награбленное. Некоторые даже утверждают, что вы стояли во главе заговора, с целью возвести на престол Людовика Семнадцатого, а вас… назначить регентом… Теперь я… оценил политические воззрения Дантона, поскольку порой мы не сходились во мнениях, я оценил их… с пристрастием. Действительно… он поздно заподозрил… Дюмурье, не проявил нужной суровости… в деле Бриссо и его сообщников. Но из-за того, что мы не всегда… смотрим на вещи одинаково… должен ли я заключить, что он предает страну? Насколько мне известно, он всегда служил ей верой и правдой. Если вы хотите судить Дантона, судите и… меня. Пусть все, кому есть в чем обвинить Дантона… выступят вперед. Пусть встанут те, кто считает себя бо́льшими… патриотами… чем мы.

– Не уделите мне несколько минут? – спросил Фукье-Тенвиль. Судя по всему, он не собирался отнимать у Люсиль много времени. – Семейные заботы, сами понимаете.

– Да? – отозвалась Люсиль.

Какой трофей, подумал Фукье; слишком хороша для нашего семейства.

– Могу я присесть? Прискорбное событие…

– Что случилось? – спросила Люсиль и даже (как с удовольствием отметил Фукье) схватилась за горло.

– Нет-нет, я неудачно выразился. С ним все хорошо, не пугайтесь.

Откуда ты знаешь, что меня испугало, подумала она и села напротив прокурора.

– Тогда что, кузен?

– Вы помните некоего Барнава, моя дорогая? Он был депутатом Национального собрания. Некоторое время провел в тюрьме. Сегодня мы его гильотинировали. У него были тайные сношения с Антуанеттой.

– Да, – ответила она. – Помню. Бедный Тигр.

– Вы знали о привязанности вашего мужа к предателю?

Она вскинула глаза:

– Оставьте вашу судейскую манеру. Я не на скамье подсудимых.

Фукье всплеснул руками:

– Простите, что напугал вас.

– Вы меня не напугали.

– Тогда простите, что оскорбил. Однако то, что Барнав – изменник, установленный факт.

– Что мне на это ответить? Измена – это предательство, значит ему должно предшествовать доверие. Барнав никогда не называл себя республиканцем. Камиль уважал его – и это было взаимно.

– Неужели Камилю так трудно заслужить уважение?

– Думаю, нелегко.

– Несмотря на его таланты?

– Литераторов не уважают. Люди считают, что легко без них обойдутся. Как без денег.

– Не думаю, что политическим журналистам приходится многим жертвовать ради своего ремесла. За исключением достоверности. Все это такие мелочи.

– Я так не считаю. Мы никогда этого не обсуждали.

– Хорошо, допустим, не мелочи, но у меня нет на это времени.

Революция породила дам, обожающих спорить, подумал он. Вот хоть эта белокожая красотка, перенявшая у мужа его ужимки. Еще все судачат об Элеоноре Дюпле. И о девчонке, на которой женился Дантон. Дурочки, думает Фукье, хочешь сохранить шею – молчи, а у женщин есть для этого оправдание.

– Как бы то ни было, – сказал он, – ваш муж пожелал во что бы то ни стало проститься с Барнавом. Он пришел в Консьержери, когда Барнава сажали в повозку. Я не слышал, о чем они говорили, нарочно отошел подальше. Хотя мне бросилось в глаза, что ваш муж чрезвычайно сожалел о справедливом наказании изменника.

– Гражданин Фукье, разве преступление сожалеть о смерти человека, которого знавал в лучшие времена? Закон это запрещает?

Фукье одарил ее пристальным взглядом:

– Я видел, как они обнялись. Мне пришлось на это смотреть. Разумеется, я не намерен делать отсюда никаких выводов. Напомню, чтобы приговоренным связывали руки, не понимаю, как про это забыли. Дело не в запрете, просто вам следует понимать, как такое поведение выглядит со стороны. Многие задумаются, что означает демонстрация дружеских чувств к изменнику.

– У вас есть сердце? – тихо спросила она.

– Я делаю мою работу, дорогая, – быстро ответил Фукье. – Передайте моему кузену, что так себя вести опасно. Какие бы ложные чувства он ни испытывал, не следует позволять себе столь заметных проявлений сентиментальности.

– Почему он должен скрывать свою жалость?

– Потому что он компрометирует своих друзей. Если бы его друзья задумали сменить курс, не сомневаюсь, они предпочли бы заявить об этом от своего имени.

– Не исключаю, что скоро вы их услышите.

Мне не следовало так говорить, подумала она, но он злит меня, это его вытянутое лицо, это его лицемерие. Думает только о том, как бы не лишиться своего поста.

Фукье кисло улыбнулся:

– Если они действуют сообща, я удивлен. Любое смягчение террора расколет комитет. А ведь только комитет держит в руках все: финансы, армию, снабжение продовольствием.

– Состав комитета можно изменить.

– Неужели? Выходит, таков план Дантона?

– Вы для кого-то шпионите?

Фукье покачал головой:

– Я сам по себе и действую от имени закона. Все заговоры проходят через мои руки. Комитет обрел нынешнее единство, сплотившись перед угрозой заговора. Не знаю, чего нам ждать, если комитет перестанет верить в заговоры. К тому же некоторые члены комитета, естественно, привязаны к комитету как институции. Разумеется, война – главная причина существования комитета. Говорят, Дантон хочет мира.

– Как и Робеспьер. Он всегда хотел мира.

– Да, но способны ли они трудиться сообща? Робеспьер потребует принести в жертву Лакруа и Фабра. Дантон не согласится работать с Сен-Жюстом. Так и пойдет. Хвалить друг друга – это одно. Посмотрим, что они запоют, когда хвалить станет не за что.

– Какой мрачный прогноз, кузен, – беспечно заметила она.

– Все мои прогнозы мрачные, – сказал Фукье. – Вероятно, это связано с характером моей работы.

– Что бы вы посоветовали моему мужу? Разумеется, если он сочтет нужным следовать вашим советам.

Они улыбнулись – каждый понимал, что на это вряд ли стоит рассчитывать. На мгновение Фукье задумался.

– Я бы посоветовал ему делать то, как скажет Робеспьер, – не меньше и определенно не больше.

Повисла пауза. Люсиль встревожилась, Фукье впервые заставил ее задуматься о возможных последствиях. Неожиданно для себя она спросила:

– Думаете, Робеспьер уцелеет?

– Вы хотите спросить, думаю ли я, что он слишком хорош для земной жизни? – Фукье встал. – Я ничего не предсказываю. Достаточно объявить человека подозрительным. – Он поцеловал ее в щечку – ни дать ни взять добрый дядюшка. – Главное – думайте, как уцелеть, любовь моя. Берите пример с меня.

Дантон (в Национальном конвенте): Мы должны карать изменников, но следует различать ошибку и преступление. Воля народа состоит в том, чтобы террор был порядком наших дней, но его следует направить против настоящих врагов республики и только против них. Человек, чьим единственным прегрешением является недостаток революционного рвения, не должен преследоваться как преступник.

Депутат Фейо. Дантон употребил, полагаю неумышленно, выражения, которые я считаю оскорбительными. Во времена, когда нация должна ожесточить сердца, Дантон просит проявить милосердие.

Монтаньяры. Нет! Он этого не говорил!

Председатель. К порядку!

Дантон. Я ничего не говорил о милосердии. Я не предлагаю проявлять снисходительность к преступникам. Я призываю без устали их преследовать. Я осуждаю заговорщиков!

В Люксембургской тюрьме бывший монах-капуцин Шабо не позволял положению в стране испортить ему настроение. Да, он скучал по своей маленькой жене, но человеку нужно спать, есть и пить. Семнадцатого ноября: хлеб, суп, четыре отбивные котлеты, курица, сливы и виноград. Восемнадцатого ноября: хлеб и суп, вареная говядина и шесть жаворонков. Девятнадцатого ноября: вместо жаворонков он заказал куропатку. Седьмого декабря: снова куропатка; на следующий день: курица, фаршированная трюфелями.

Шабо писал стихи и заказал гражданину Бенару свой миниатюрный портрет.

Глава 11

Старые кордельеры

(1793–1794)

Еще один дневник завершен: не очередной красный, а маленький, коричневый, неказистый. Перечитывая свои первые пробы пера, Люсиль не знала, куда деваться от стыда. Она рвала и жгла страницы, поэтому книжицы развалились.

То, что Люсиль писала в дневниках, которые про себя называла официальными, разительно отличалось от содержимого коричневых книжиц. Тон официальных дневников становился все более отвлеченным, и лишь изредка она вставляла туда прочувствованные и яркие пассажи, призванные возбудить читателя или ввести его в заблуждение. Частные дневники для мрачных, строгих мыслей: горьких, записанных второпях. Когда книжица заканчивалась, она запечатывала пакет и распечатывала только затем, чтобы подложить следующую, примерно через год.

Холодным хмурым днем, когда туман скрадывал звук шагов, а большие здания расплывались, Люсиль пришла к главному алтарю Сен-Сюльпис, где они с Камилем венчались три года назад. Ее встретила алая надпись: ОБЩЕСТВЕННОЕ ЗДАНИЕ: СВОБОДА, РАВЕНСТВО, БРАТСТВО ИЛИ СМЕРТЬ. Пресвятая Дева держала на руках безголового младенца, а ее лицо было изуродовано до неузнаваемости.

Если бы я не встретила Камиля, думала Люсиль, я прожила бы самую заурядную жизнь. Некому было бы поощрять мои фантазии. Некому научить меня думать. В одиннадцать лет передо мной расстилались все возможности стать обычной женщиной. А потом мне исполнилось двенадцать, и в наш дом вошел Камиль. Я с первого взгляда поняла, что его навеки.

Жизнь переписывает себя ради нее; Люсиль в это верит.

Дома Камиль трудился при плохом свете. Он поддерживал силы алкоголем и спал по три часа в сутки.

– Ты испортишь глаза, – машинально заметила Люсиль.

– Уже испортил. – Он отложил перо. – Смотри, это будет газета.

– Так вот что ты задумал.

– Правильнее было бы назвать это серией памфлетов, поскольку я единственный автор. Десенн согласился ее печатать. В первом выпуске – он перед тобой – я рассказываю о британском правительстве. После речи Робеспьера в поддержку Дантона любой, кто критикует его, публично расписывается в получении гиней мистера Питта. – Камиль дописал последнюю фразу. – Это не полемика в чистом виде, но мой памфлет даст отпор клеветникам Дантона и подготовит почву к тому, чтобы призывать к милосердию в судах и освободить часть подозрительных.

– Камиль, и ты на это осмелишься?

– Разумеется, если меня прикроют Дантон и Робеспьер.

Люсиль свела ладони:

– Если они договорятся. – Люсиль не рассказала ему о разговоре с Фукье.

– Договорятся, – ответил он спокойно. – Робеспьер осторожничает, и его требуется подтолкнуть.

– Что он сказал о недоразумении с Барнавом?

– Не было никакого недоразумения. Я хотел с ним проститься. Его осудили несправедливо, и я прямо ему об этом сказал.

Так вот чего не хотел слышать Фукье, подумала Люсиль.

– Не то чтобы ему требовалось отпущение грехов, скорее я нуждался в его прощении за то, что способствовал его казни.

– Что сказал Макс?

– Думаю, он меня понял. К тому же его ли это дело? Я познакомился с Барнавом в Версале, на квартире де Вьефвиля. Мы почти не разговаривали, но он заметил меня, словно знал, что мы еще встретимся. В ту ночь я принял решение присоединиться к Мирабо. – Он закрыл глаза. – Тираж пятьдесят тысяч.

После обеда пришла Луиза. Она чувствовала себя одиноко, хотя не желала в этом признаваться, и не хотела сидеть дома, где пришлось бы общаться с матерью. Анжелика забрала детей на несколько дней. Без нее, и особенно когда дома не было мужа, Луиза снова ощущала себя робкой девчонкой, которая носится вверх и вниз по лестнице. На жалобы, что ей нечем заняться, у Дантона был один ответ: «Пойди и купи себе что-нибудь». Однако для себя ей ничего не хотелось, а менять что-либо в квартире она не решалась. Луиза не доверяла собственному вкусу и думала, что муж предпочел бы оставить все, как было при Габриэль.

Год – полтора года назад ее принимали бы как жену Дантона в салонах с их едким злословием. Она сидела бы, строго и чопорно, среди жен министров и парижских депутатов, хладнокровных дам лет тридцати – тридцати пяти, которые были в курсе последних книжных новинок и, растягивая слова, равнодушно обсуждали интрижки мужей. Но Габриэль была не такой, к тому же ей хватало остроумия собственных гостей. А кроме того, она вечно смущалась и была слишком прямолинейна. Разговоры этих дам казались ей донельзя банальными и заставляли подозревать некий скрытый смысл, в который ее не посвятили. Она вынуждена была присоединиться к их игре; в соответствии со статусом ей вручили свод правил, но читать его позволяли лишь при всполохах молнии.

Так и вышло, что, к удивлению Луизы, квартира за углом стала для нее отдушиной. В последнее время гражданка Демулен предпочитала общество членов семьи и близких друзей; она говорила, что устала от светских глупостей. День за днем Луиза сидела в ее гостиной, пытаясь воссоздать недавнее прошлое по изредка долетающим намекам. Люсиль никогда не задавала личных вопросов, а Луиза не умела задавать других. Порой они говорили о Габриэль: тепло и искренне, словно та была еще жива.

Сегодня Луиза сказала:

– У вас печальный вид.

– Я должна это дописать, – сказала Люсиль. – А потом вернусь к тебе, и мы что-нибудь придумаем.

Луиза поиграла с малышом, кукольным созданием, который точно не был сыном Дантона. Последнее время малыш не умолкал – лопотал что-то бессвязное, словно уже понимал, что он – сын политика. Когда его унесли спать, Луиза взяла гитару, пощипала струны и нахмурилась.

– Думаю, у меня совсем нет таланта, – сказала она Люсиль.

– Когда играешь, пытайся сосредоточиться и выбирай пьесы полегче. Но можешь меня не слушать, я давно забросила музыку.

– Раньше по вечерам вы ходили на выставки и концерты, а теперь только и знаете, что сидеть и писать письма. Кому вы пишете?

– О, разным людям. Я много переписываюсь с гражданином Фрероном, старым другом нашей семьи.

Луиза встрепенулась:

– Вы его очень любите, не правда ли?

Кажется, ее замечание развеселило Люсиль.

– Особенно когда его здесь нет.

– Вы выйдете за него, если Камиль умрет?

– Он женат.

– Ничего, разведется. К тому же его жена может умереть.

– Слишком много совпадений. К чему эти разговоры о смерти?

– Кругом столько болезней. Все может статься.

– Когда-то я тоже так думала. Сразу после того, как вышла замуж и все вокруг внушало мне страх.

– Но вы же не останетесь вдовой?

– Останусь.

– Камилю бы это не понравилось.

– Не понимаю, отчего ты так решила. Камиль такой эгоист.

– Если вы умрете, он женится снова.

– Не пройдет и недели, – согласилась Люсиль. – Если умрет и мой отец. В твоей картине мира, где люди умирают парами, такое весьма вероятно.

– Наверняка вам кто-нибудь нравится и вы не отказались бы за него выйти.

– Не могу припомнить ни одного. Разве что Жоржа.

Так она одергивала Луизу всякий раз, когда полагала, что та ведет себя назойливо; с выверенной жестокостью напоминала ей об истинном положении вещей. Люсиль не испытывала от этого удовольствия, но помнила, что другие куда менее щепетильны. Луиза сидела, разглядывая руины прошедшего года в мерцающем серовато-синем свете, разучивая пьесы, которые были для нее слишком сложны. Камиль работал. Тишину нарушали только нестройные гитарные аккорды.

В четыре со стопкой бумаг в руке в гостиную вошел Камиль и уселся на пол перед камином. Люсиль сгребла листы и принялась читать. Спустя какое-то время она подняла глаза.

– Очень хорошо, – робко промолвила она. – Думаю, это лучшее из того, что ты написал.

– Хочешь прочесть, малышка Луиза? – спросил он. – Здесь хорошо говорится о твоем муже.

– Мне бы хотелось проявлять интерес к политике, но муж против.

– Я думаю, – раздраженно заметил Камиль, – он не возражал бы, будь твой интерес более осознанным. Ему не по душе твои глупые и вульгарные предрассудки.

– Камиль, – мягко заметила Лолотта, – она еще дитя. Ты требуешь от нее слишком многого.

В пять пришел Робеспьер.

– Как поживаете, гражданка Дантон? – спросил он у Луизы, словно у взрослой. Затем поцеловал Люсиль в щечку и потрепал Камиля по волосам. Принесли малыша, он поднял его и спросил: – Как дела, крестник?

– Не спрашивайте, – ответил Камиль. – Иначе он разразится речью на четыре-пять часов, как Неккер, и такой же невнятной.

– Не знаю. – Робеспьер прижал крестника к плечу. – По мне, так он совсем не похож на банкира. Он у нас будет гордостью парижской адвокатской коллегии, не правда ли?

– Поэтом, – решил Камиль. – Поселится в деревне и будет чудесно проводить время.

– Может быть, – сказал Робеспьер. – Сомневаюсь, что нудный старый крестный сумеет удержать его на правильном пути.

Он передал ребенка отцу, потом уселся в кресло у камина, выпрямил спину и дальше говорил только о делах.

– Когда гранки будут готовы, скажите Десенну, пусть сразу пришлет мне. Я мог бы прочесть в рукописи, но я ненавижу сражаться с вашим почерком.

– Тогда проверьте гранки, или это затянется надолго. Не лезьте в мою пунктуацию.

– Ах, Камиль д’Эглантин, – сказал Робеспьер, дразнясь. – Кого волнует ваша пунктуация? Только содержание.

– Теперь я понимаю, почему вы никогда не выиграете литературный приз.

– Вы вложили в статью душу, сердце и всю вашу страсть?

– Всю мою страсть, в том числе к пунктуации.

– Когда второй выпуск?

– Надеюсь, они станут выходить каждые пять дней: пятого, десятого декабря, на бывшее Рождество и так до достижения цели.

Робеспьер, немного поколебавшись, сказал:

– Только не забывайте показывать мне. Я не хочу, чтобы вы приписали мне слова, которых я не говорил, или суждения, которых я не разделяю.

– Разве я на такое способен?

– Способны, вы все время так делаете. Видите, ваш малыш на вас смотрит. Он видит вас насквозь. Каким будет название?

– Я думал о «Старом кордельере». Так сказал когда-то Жорж-Жак. Мы, старые кордельеры.

– Мне нравится. Понимаете, – он обернулся к женщинам, – это поставит на место новых кордельеров – людей Эбера. Новые кордельеры никого не представляют, не сражаются за идеалы – просто критикуют других и стремятся их погубить. А старые кордельеры знали, какую революцию отстаивали, и были готовы идти до конца. Тогда это не казалось геройством, но старые кордельеры помнят о прошлом.

– Это в те дни вас называли Свечой Арраса, гражданин Робеспьер?

– В те дни! – воскликнул Робеспьер. – Послушать вас, дитя, так речь о правлении Людовика Четырнадцатого! Полагаю, муж рассказывал вам о прошлом?

– Да, сама я ничего не знаю.

Камиль с женой переглянулись: задушить ее сейчас или потом?

– Да, меня так называли, – ответил Робеспьер. – По аналогии с Мирабо – Светочем Прованса. Так они хотели, – добавил он жестко, – подчеркнуть мое ничтожество.

– Да, муж мне объяснил. Тогда почему вы считаете те дни героическими?

– А почему, как вы думаете, героями называют тех, кому удалось встряхнуть старый мир?

– Не знаю, никогда об этом не думала. Наверное, так пишут в книгах.

– Кто-то должен направлять ваше чтение.

– Она замужняя дама, – заметил Камиль. – Ее поздно учить.

– Зря я вам об этом напомнила, – сказала Луиза. – Прошу прощения. Я не хотела никого оскорбить.

Робеспьер с улыбкой покачал головой, но отвернулся от нее – сейчас ему было не до этой девчонки.

– Камиль, запомните мои слова. Будьте осторожны. Нельзя уменьшать власть Революционного трибунала. Если мы это сделаем, а на фронте что-нибудь пойдет не так, сентябрьские события повторятся. Народ примется за самосуд, мы уже видели, как это бывает, и ничего хорошего в этом нет. Правительство должно быть сильным, ему нельзя колебаться – иначе что подумают патриоты на фронте? Сильная армия заслуживает сильного правительства. Мы должны сплотиться. Силой можно опрокинуть трон, но только благоразумие спасет республику.

Камиль кивнул, узнавая костяк будущей речи. Ему стало стыдно, что он смеялся над Максом, говоря, что тот хочет стать Богом. Он не Бог – Бог не так уязвим.

Макс ушел.

– Я чувствую себя яйцом в собачьей пасти. – Камиль посмотрел на Луизу. – Надеюсь, ты достаточно наказана? Иначе сейчас же ступай домой и вели мужу тебя выпороть.

– Господи, – сказала Луиза. – Я думала, все давно в прошлом.

– Такое не забывается.

Дантон пришел несколько минут спустя.

– А вот и старый кордельер собственной персоной, – заметила Люсиль.

– Вот ты где, – сказал он жене. – Я разминулся с нашим другом?

– Сами знаете, – ответил Камиль. – Думаю, вы прятались за дверью, дожидаясь, когда он уйдет.

– Нам лучше взаимодействовать порознь. – Дантон рухнул в кресло, вытянул ноги и пристально всмотрелся в Камиля. – Что-то не так? – резко спросил он.

– О… он вечно призывает меня к осторожности, словно… словно я не должен делать ничего такого, чего бы он не сделал сам, но никогда не говорит, чего именно.

Камиль все еще сидел на полу, Люсиль опустилась на колени рядом с ним; оба подобострастно смотрели на Жорж-Жака, а ребенок вился между ними. Такое ощущение, думала Луиза с ненавистью, будто они все время ждут, что сейчас явится кто-нибудь с альбомом и карандашами, чтобы сделать набросок. Когда вспоминаешь, сколько у нее любовников… Отвратительно, с какой легкостью они ломают комедию.

– Макс не любит, когда его загоняют в угол, – сказал Камиль. – Однако сейчас надо рискнуть, и я готов рискнуть первым. Это сойдет за героический настрой, Луиза?

Она ответила резко:

– Я гляжу, быть героем – ваше призвание?

И все принялись хохотать над Камилем.

Пятое декабря.

– За старых кордельеров. – Фабр поднял бокал. На его впалых щеках играл лихорадочный румянец. – Пусть второй выпуск ждет такой же успех, как и первый.

– Благодарю. – Камиль держался скромно, по крайней мере, склонил голову и опустил глаза, что было внешним проявлением внутренней благодати. – Не думал, что мой памфлет примут так хорошо. Словно люди этого ждали… Я совершенно ошеломлен такой поддержкой.

Депутат Филиппо – один из таинственных депутатов, вечно занятых выполнением тайных миссий, которого до прошлой недели Камиль почти не знал, – наклонился и похлопал его по руке.

– Потому что он прекрасен! Я сам написал памфлет, и, хотя мы смотрим на вещи одинаково, вы меня превзошли. Вы умеете… – тут депутат коснулся элегантного галстука, – вы умеете достучаться до сердец, я же обращаюсь только к разуму. Резня, вот как я это называю.

Резкость давалась депутату с трудом. Раньше он сидел с Болотом, не с Горой, и до последнего времени ему приходилось постоянно себя одергивать.

– О, резня, – сказал Фабр. – Резня не для нашего мальчика. Один бриссотинец с ножичком, спрятанным среди бумаг, – и ему хватило. Боюсь, он не переносит жестокости. Сразу падает в обморок. Впрочем, с большим изяществом.

Жизнелюбие Фабра удивительно. Впрочем, то же самое можно сказать про Камиля. Какая-то часть внутри его словно налита свинцом, но другая рвется в бой, воспламеняя людей, заставляя их забыть о здравом смысле, упиться экстазом. Он чувствует себя молодым и легким. Художник Юбер Робер (увы, знаменитый своими живописными развалинами) ходит за ним по пятам; портретист Боз не сводит с него сосредоточенного взгляда, а временами подходит и бесчувственной рукой художника ерошит ему волосы. В свои худшие моменты Камиль думает: приготовься к бессмертию.

Впрочем, главное, что аресты больше не в моде. Теперь мы говорим, что революция не должна забывать о жалости, ее методы и язык не должны упрощаться и огрубляться; ибо революция уступчива, нежна и изящна. Мирабо говорил: «Свобода – сука, которая любит, когда ее сношают на матрасе из трупов». Камиль знает, что это истина, но он найдет иной, более мягкий способ преподнести ее своим читателям.

Теперь он мог бы стать собой… иными словами, отличаться от Эбера насколько возможно. Никаких уступок языку улиц, никаких пышных тирад. Ему не нужно представляться наследником Марата, хотя он помнит, как дородное тело Симоны обмякло у него на руках, помнит юную модницу, убившую его друга. Забудем Марата и черную тоску, которую он породил. Камиль намерен создать новую атмосферу, атмосферу Ультима Туле, простоты и ясности, где слова прозрачны и гладки. Воздух Парижа подобен запекшейся крови, Камиль (с разрешения и при поддержке Робеспьера) заставит нас вдыхать лед, шелк и вино.

– Кстати, – сказал депутат Филиппо, – вы слышали, что арестовали де Сада?

– Депутат Филиппо, депутат Филиппо, – сказал Робеспьер. – Вернувшись в Париж, он обрушился на методы ведения войны. Командиров в Вандее, – он пролистнул маленькую статью Филиппо, – Эбер держит на коротком поводке, и все они под подозрением. За исключением Вестерманна, друга Дантона. К несчастью, – он потянулся за пером, – депутат Филиппо на этом не останавливается. – Робеспьер наклонил голову, принявшись подчеркивать отдельные фразы. – Он выдвигает обвинения против комитета, ибо на нем лежит ответственность за ведение войны. Он утверждает, что война закончилась бы скорее, если бы кое-кто не набивал карманы.

– Филиппо много времени проводит с Дантоном и Камилем, – сказал член комитета. – Просто чтобы вы знали.

– Такой тезис пришелся бы Камилю по душе, – сказал Робеспьер. – Вы в это верите? Я сомневаюсь.

– Вы сомневаетесь в добросовестности ваших коллег по комитету?

– Да, – сказал Робеспьер. – Впрочем, главное – сохранить комитет работоспособным. Из Лиона доходят слухи о деяниях нашего друга Колло. Говорят, он воспринял приказ подавить мятежников как указание перебить всех местных жителей.

– Да, я слышал.

Робеспьер соединил кончики пальцев.

– Колло у нас актер и театральный антрепренер? Когда-то ему приходилось удовлетворяться землетрясениями и массовыми убийствами на сцене, теперь он воплощает свои фантазии в жизнь. Четыре года революции, гражданин… и повсюду та же алчность, мелочность и эгоизм, то же равнодушие к страданиям других и та же дьявольская кровожадность. Никогда мне не постичь глубин человеческой души. – Он подпер голову рукой. Коллега взирал на него с изумлением. – Интересно, что поделывает Дантон? Не он ли подталкивает депутата Филиппо?

– Возможно, и он, если видит в этом временную выгоду. Комитет должен заставить Филиппо замолчать.

– В этом нет нужды. – Робеспьер ткнул пером в отпечатанную страницу. – Филиппо нападает на Эбера? Эбер сделает работу за нас. Давайте в кои-то веки позволим ему оказать нам услугу.

– Но вы же сами разрешили Камилю нападать на Эбера в его втором выпуске. Играете на чужих разногласиях? Неплохо придумано.

Декрет Национального конвента:

Исполнительный комитет, министры, генералы и все учрежденные органы переходят под надзор Комитета общественного спасения.

Камиль:

Не понимаю, с какой стати мне рассчитывать на аплодисменты за третий выпуск. Любой мог бы его написать. Это больше похоже на перевод. Я читал у Тацита о правлении императора Тиберия. Я сказал де Саду, что у нас происходит то же самое, проверил – действительно так. Мы живем, как пишет автор «Анналов»: целые семьи уничтожены палачом, люди кончают с собой, чтобы их не тащили по улицам, словно обычных преступников; отрекаются от друзей, чтобы спасти собственную шкуру, все человеческие чувства подверглись разложению, жалость низведена до преступления. Помню, как много лет назад я впервые прочел этот текст. И Робеспьер его вспомнит.

К этому мало что можно прибавить – сказанного довольно, чтобы привлечь к тексту внимание общества. Замените имена римлян именами французов и француженок – на ваше усмотрение, – людей, которых вы знаете, которые живут на вашей улице, чья судьба перед вашими глазами – судьба, которую вы вскоре разделите.

Конечно, я немного переделал текст – порезвился с ним, как сказал бы Эбер. Я не стал показывать памфлет Робеспьеру. Воображаю его потрясение. Впрочем, это пойдет ему на пользу. Осознав положение вещей, он задумается, какова его роль в происходящем. Глупо утверждать, будто Робеспьер – Тиберий наших дней, и, разумеется, я такого не утверждаю. Однако рядом с людьми определенного склада – да, я говорю о Сен-Жюсте – не знаю, в кого еще он может превратиться.

Вот Тацитово описание Тиберия: «Без жалости, без гнева, закрытый для всех чувств».

Очень похож.

«Старый кордельер», выпуск 3:

После того как слова стали государственным преступлением, остается всего шаг, чтобы приравнять к преступлениям взгляды, печали, сострадание, вздохи, даже молчание…

Считалось преступлением против государства, что Либон Друз спросил предсказателей, суждено ли ему разбогатеть… Считалось преступлением против государства, что один из потомков Кассия хранил в доме его портрет. Мамерка Скавра обвинили в том, что он написал трагедию, некоторые строки которой можно трактовать двояко. Было преступлением против государства, что мать консула Фурия Гемина скорбела о смерти сына… Требовалось радоваться смерти друга или родственника, чтобы самому ее избежать.

Гражданин популярен? Он может основать фракцию. Подозрительный.

Гражданин отстранился от общественной жизни? Подозрительный.

Ты богат? Подозрительный.

Беден? Вероятно, притворяешься. Подозрительный.

Ты горюешь? Положение народа тебя печалит. Подозрительный.

Весел? Должно быть, радуешься бедствиям, которые обрушились на страну. Подозрительный.

Ты философ, оратор или поэт? Подозрительный.

– Вы мне этого не показывали, – ровно проговорил Робеспьер.

Ветер срывал мертвые прошлогодние листья и швырял ему в лицо. Поймав лист, он зажал его между большим и указательным пальцем, и прожилки четко проступили на свету. День выдался ясный, пламенел багровый закат, последние солнечные лучи касались воды, что выглядело скорее зловеще, чем живописно.

– Похоже на кровь, – заметил Камиль. – Впрочем, чего мы ждали. Я ничего от вас не скрывал. Вероятно, на вашей книжной полке тоже есть Тацит.

– Вы меня обманули.

– Однако вы должны признать, вышло довольно ловко. Не будь памфлет актуален, он не привлек бы такого внимания. Да, это портрет нашего времени.

– И вы решили подарить свой памфлет Европе? Не сумели удержаться? Хотите, чтобы ваш памфлет стал любимым чтением императора? Ждете поздравлений от мистера Питта? Фейерверков в Москве и тостов за ваше здоровье на бивуаках эмигрантов вдоль Рейна? – Он говорил спокойно, будто вопросы разумны. – Ответьте мне.

Робеспьер положил ладони на каменный парапет моста и глянул Камилю в лицо; он ждал.

– Что мы здесь делаем? – спросил Камиль. – Я замерз.

– Лучше разговаривать снаружи. Под крышей трудно хранить секреты.

– Вот видите, вы сами это признаете. Вы одержимы мыслями о заговоре. Собираетесь гильотинировать кирпичные стены и дверные рамы?

– Я одержим только желанием служить стране.

– Тогда остановите террор. – Камиль поежился. – Вы обладаете непререкаемым моральным авторитетом. Кроме вас – некому.

– И позволить правительству развалиться? Погубить комитет? – Робеспьер перешел на быстрый, настойчивый шепот. – Я не могу так поступить. Не могу рисковать.

– Давайте пройдемся.

Они пошли вдоль реки.

– Измените состав комитета, – сказал Камиль. – Больше я ни о чем не прошу. Вам не к лицу якшаться с такими, как Колло и Бийо-Варенн.

– Вы знаете, почему они в комитете. Это наша подачка левым.

– Я все время забываю, что мы не левые.

– Вы хотите мятежа?

Камиль остановился, посмотрел на другой берег реки.

– Да, если необходимо. Да. – Он силился остановить вскипающую внутри панику, унять лихорадочное сердцебиение. Робеспьер не привык к возражениям, да и Камиль не привык ему возражать. – Давайте вместе покончим с этим раз и навсегда.

– Этого хочет Дантон? Еще больше насилия?

– Макс, как вы думаете, что происходит каждый день на площади Революции?

– Лучше жертвовать аристократами, чем друг другом. Я сохраняю верность революции и тем, кто ее совершил. А вы порочите ее перед лицом всей Европы.

– Думаете, верность революции вас оправдывает? Станете утверждать, что закон и разум торжествуют?

Свет в воде померк, ночной ветер настойчиво тянул их за одежду.

– Ради чего мы совершали революцию? – продолжал Камиль. – Я-то думал, чтобы смело обличать угнетателей. Чтобы освободиться от тирании. Но мы сами создали тиранию. Покажите мне пример худшей тирании в истории. Людей убивали ради власти, корысти и наслаждения кровью, но покажите мне другую диктатуру, которая убивает деловито, наслаждаясь собственной добродетелью и провозглашая абстрактные лозунги над разверстыми могилами. Мы утверждаем, что все это ради революции, но революция давно превратилась в живой труп.

Не глядя на Камиля, Робеспьер потянулся к его руке.

– Все, что вы говорите, правда, – прошептал он, – но я не знаю, что делать. – Повисла пауза. – Идемте домой.

– Вы же говорили, что не можете разговаривать под крышей.

– Говорить больше не о чем. Вы уже все сказали.

Эбер, он же Папаша Дюшен:

А вот и он, мои смелые санкюлоты, храбрец, о котором вы успели позабыть. Какая неблагодарность, ибо он утверждает, что без него не было бы никакой революции. Ранее он был известен как Прокурор Фонаря. Вы думаете, речь идет о знаменитом головорезе, обращавшем в бегство аристократов? Ничего подобного, человек этот считает себя образцом миролюбия. Послушать его, так он мухи не обидит. Он так чувствителен, что при слове «гильотина» содрогается от макушки до пят. Какая жалость, что он не оратор, иначе он доказал бы Комитету общественного спасения, что тот не способен править страной. Но поскольку выступать он не может, мсье Камиль вынужден излагать свои мысли на бумаге, к вящему удовольствию умеренных, аристократов и роялистов.

Заседание якобинского клуба:

Гражданин Николя (перебивая оратора). Камиль, вы очень близки к гильотине!

Гражданин Демулен. Николя, а вы очень близки к тому, чтобы разбогатеть. Еще год назад вы обедали печеными яблоками, а теперь стали государственным издателем. (Смех.)

Эро де Сешель вернулся из Эльзаса в середине декабря. Миссия завершилась, австрийцы отступили, граница была на замке. Недели через две в ореоле славы в Париж вернется Сен-Жюст.

Эро зашел к Дантону, но того не оказалось дома. Эро оставил ему записку, назначив встречу, но Дантон не пришел. Тогда он отправился к Робеспьеру, но Дюпле не впустили его.

Эро стоял у окна в Тюильри, смотрел на повозки с приговоренными, а иногда шел за ними в толпе. Он слышал о женах, обвинявших мужей перед трибуналом, о мужьях, обвинявших жен. О матерях, вверяющих детей в руки правосудия, и детях, предающих родителей. Он видел женщин, только что родивших, и женщин, кормивших грудью новорожденных младенцев в ожидании повозки. Видел мужчин и женщин, которые оскальзывались в крови друзей, и палачи поднимали их за связанные руки. Видел, как кровоточащие головы показывали толпе для острастки.

– Зачем вы на это смотрите? – спросил его кто-то.

– Учусь умирать, – ответил Эро.

Двадцать девятого фримера республиканская армия взяла Тулон. Героем дня стал молодой артиллерийский офицер по фамилии Буонапарте.

– Если дела пойдут так и дальше, – сказал Фабр, – я даю Буонапарте три месяца до того, как его голова слетит с плеч.

Три дня спустя, второго нивоза, правительственные войска сокрушили остатки повстанческих армий в Вандее. Вооруженные крестьяне были объявлены вне закона и подлежали расстрелу на месте. Осталось только провести беспощадные облавы по лесам, полям и болотам.

В зеленой комнате с серебряными зеркалами члены Комитета общественного спасения пытались уладить свои разногласия. Они выиграли войну и удерживали хрупкий мир на парижских улицах.

– Под руководством комитета, – говорили люди, – революции ничего не угрожает.

Стемнело. Элеонора решила, что в комнате никого нет. Когда Робеспьер обернулся, она вздрогнула. Его лицо белело во тьме.

– Ты не идешь в комитет? – мягко спросила она.

Он вновь уставился в стену.

– Мне зажечь лампу? – спросила она. – Пожалуйста, поговори со мной. Только не молчи.

Она встала за креслом, положила руку ему на плечо и почувствовала, как он напрягся.

– Не трогай меня.

Она убрала руку.

– В чем я провинилась? – Она ждала ответа. – Ты как ребенок. Сидишь тут в холоде и темноте.

Ответа не было. Она быстро вышла из комнаты, оставив дверь открытой, но тут же вернулась, сжимая в руке свечу. Элеонора коснулась ею приготовленных поленьев и щепок. Она сидела перед камином, раздувая слабое пламя, ее темные волосы струились по плечам.

– Мне не нужен свет, – сказал он.

Она наклонилась вперед, подкладывая щепку.

– Тебе ничего не нужно, если я о тебе не позабочусь. Как всегда. Я была на занятиях. Сегодня гражданин Давид похвалил мои работы. Хочешь покажу? Только спущусь за папкой.

Она посмотрела на него исподлобья, положив руки на бедра.

– Отойди от камина, – сказал он. – Ты не служанка.

– Неужели? – холодно спросила она. – А кто я тогда? Принципы не позволили бы тебе говорить со служанкой, как ты говоришь со мной.

– Пять дней назад я предложил Конвенту учредить Комитет правосудия, который проверял бы вердикты Революционного трибунала и изучал дела подозрительных. Я считал это требуемым шагом; видимо, я ошибался. Я только что прочел четвертый выпуск «Старого кордельера». Вот. – Он подтолкнул к ней памфлет. – Прочти.

– Здесь мало света. – Она зажгла свечи и подняла одну, чтобы взглянуть ему в лицо. – У тебя красные глаза. Ты плакал. Вот уж не думала, что ты плачешь, когда тебя критикуют в газетах. Думала, ты выше этого.

– Это не критика. Тут другое. Это требования, которые адресованы лично мне. Я назван по имени. Смотри. – Он показал место на странице. – Элеонора, есть ли кто-нибудь милосерднее меня? Семьдесят пять бриссотинцев под арестом. Я сражался с комитетами и Конвентом за их жизнь. Но Камилю этого недостаточно, о нет, совершенно недостаточно. Он хочет вытолкнуть меня на арену для боя быков. Прочти.

Она взяла памфлет, подвинула кресло к свету. «Робеспьер, ты был моим школьным товарищем, ты помнишь, чему нас учили на уроках истории и философии: что любовь сильнее и прочнее, чем страх». Любовь сильнее и прочнее, чем страх. Она взглянула на него и снова опустила глаза на отпечатанную страницу. «Ты подошел очень близко к этой идее, внеся предложение на заседании от тридцатого фримера. Ты предложил учредить Комитет правосудия. Хотя с каких это пор милосердие считается преступлением перед республикой?»

Элеонора подняла глаза.

– Какой слог, – сказал Робеспьер. – Так ясно, так просто, никакого притворства и ухищрений. Каждое слово на своем месте. Раньше он писал другие слова. Это был его стиль.

«Освободите из заключения двести тысяч граждан, которых вы именуете „подозрительными“. В декларации прав человека нет ничего про арест по подозрению.

Вы намерены при помощи гильотины подавить оппозицию, но это бессмысленная затея. Когда вы гильотинируете одного противника, вы получаете десять врагов в лице его друзей и родственников. Посмотрите, кого вы держите за решеткой: женщин, стариков, исходящих желчью эготистов, обломки революции. Вы действительно полагаете, что они представляют опасность? Единственные враги, оставшиеся в ваших рядах, это те, кто по слабости или трусости не может сражаться. Храбрые и сильные эмигрировали либо пали в Лионе и Вандее. Оставшиеся не заслуживают вашего внимания. Поверьте, ничто так не укрепит свободу и не поставит Европу на колени, как учреждение Комитета милосердия».

– Ты прочла достаточно? – спросил он.

– Да. Они пытаются тобой руководить. – Элеонора подняла глаза. – Полагаю, за этим стоит Дантон?

Робеспьер ответил не сразу, шепотом, и о другом:

– Когда мы были детьми, я сказал ему: Камиль, теперь все будет хорошо, я не дам тебя в обиду. Видела бы ты нас, Элеонора, думаю, ты бы нас пожалела. Не знаю, что стало бы с Камилем, если бы не я. – Он закрыл лицо руками. – Или со мной, если бы не он.

– Но теперь вы не дети, – мягко сказала она. – И былой привязанности больше нет. Она перешла на Дантона.

Робеспьер поднял глаза. Какое у него открытое и честное лицо, подумала Элеонора. И такой же честности он хочет от мира.

– Дантон мне не враг, – сказал Робеспьер. – Он патриот, за это я готов поручиться. Но чем он занят последние четыре недели? Говорит речи. Пышная риторика, которая не дает публике забыть о нем, только и всего. Изображает умудренного жизнью политика. Он ничем не рискует. Бросил моего бедного Камиля в горнило, а сам с приятелями греет руки.

– Не сердись, это делу не поможет. – Элеонора отвела глаза от его лица и снова взялась за памфлет. – Он намекает, что комитет злоупотребляет властью. Очевидно, Дантон и остальные видят себя альтернативным правительством.

– Да. – Он с полуулыбкой поднял взгляд. – Дантон уже предлагал мне пост. Не сомневаюсь, предложит снова. Они надеются, я к ним присоединюсь.

– К ним? К этой шайке жуликов? Все равно что присоединиться к разбойникам, которые держат тебя ради выкупа. Им нужно лишь прикрыться твоим честным именем.

– Знаешь, чего мне хочется? – спросил он. – Чтобы Марат воскрес. До чего я дошел! Но Камиль прислушался бы к нему.

– Это ересь. – Элеонора вновь склонилась над памфлетом. Робеспьеру казалось, что она читает мучительно медленно, словно взвешивает каждое слово. – Якобинцы его исключат.

– Я этого не допущу.

– Что?

– Я сказал, что я этого не допущу.

Она потрясла перед ним памфлетом.

– Они тебя проклянут. Думаешь, что сумеешь его спасти?

– Спасти? Господи, да я готов отдать за него жизнь! Однако нельзя забывать о долге – я должен остаться в живых.

– Долге перед кем?

– Перед народом. Если наступят худшие времена.

– Ты прав. Ты должен остаться в живых. В живых и при власти.

Он отвернулся.

– Как легко слова слетают с твоих губ. Словно ты росла с ними на устах, Элеонора. Ты слышала, Колло вернулся из Лиона? Закончил работу и теперь похваляется. Его путь праведности свободен, прям и широк. Быть хорошим якобинцем легко. В голове у Колло нет сомнений, сказать по правде, там едва ли вообще что-то есть. Остановить террор? Он считает, что настоящий террор еще не начинался.

– Сен-Жюст вернется на следующей неделе. Ему нет дела до твоих школьных дней. Он не примет оправданий.

Робеспьер в порыве слепой гордости вздернул подбородок.

– Он не будет оправдываться. Я знаю Камиля. Он сильнее, чем ты думаешь, нет, это не бросается в глаза, но можешь мне поверить, уж я-то его знаю. Его тщеславие выковано из железа, и стоит ли удивляться? Двенадцатое июля, дни до падения Бастилии – оттуда все идет. Он прекрасно понимает, что совершил и как рисковал. Смог бы я тогда оказаться на его месте? Разумеется, нет. На меня бы просто никто не взглянул. Смог бы оказаться на его месте Дантон? Нет, разумеется. Он был респектабельным адвокатом, главой семейства. Прошло четыре года, Элеонора, но мы до сих пор пребываем в изумлении перед тем, что свершилось за долю секунды.

– Как глупо, – промолвила она.

– Нет, не глупо. Все, что по-настоящему важно, решается за долю секунды. Он стоял перед тысячной толпой, и его жизнь висела на волоске. Все, что случилось позже, было падением, началом конца.

Элеонора встала и отошла в сторону.

– Ты пойдешь к нему?

– Сейчас? Нет, там будет Дантон. Вероятно, они празднуют.

– Почему бы не отпраздновать? – заметила Элеонора. – Царству предрассудков пришел конец, но сегодня как-никак Рождество.

– Невероятно, – сказал Дантон. Он запрокинул голову и осушил еще бокал. При этом он совершенно не походил на умудренного жизнью политика. – Демонстранты у Конвента призывают учредить Комитет милосердия. Стоят в шесть рядов в лавке Десенна и требуют переиздания. Камиль, вы ходячая катастрофа.

– Но я жалею, что не предупредил Робеспьера. О содержании.

– О, Бога ради. – Дантон был шумным, дерзким, энергичным – популярный вождь новой политической силы. – Кто-нибудь, приведите Робеспьера. Вытащите его из норы. Пора его напоить. – Он уронил руку на плечо Камиля. – Пришло время революции немного расслабиться. Люди устали от убийств, и реакция на ваши писания это доказывает.

– Однако в нынешнем месяце нужно поменять состав комитета. Вы войдете в него.

Разговоры вокруг них в гостиной возобновились. Все понимали, что услышали одну из самых вдохновляющих речей Дантона.

– Давайте не будем торопить события, – сказал он. – Дождемся следующего месяца. Мы создаем почву. Мы не хотим ничего форсировать, пусть люди сами придут к пониманию того, что перемены необходимы.

Камиль бросил взгляд на Фабра.

– Почему у вас такой несчастный вид? – налетел на Камиля Дантон. – Вы добились самого впечатляющего успеха в карьере. Во имя республики я приказываю вам быть счастливым.

Позднее прибыли Аннетта и Клод. Аннетта казалась расстроенной и настороженной, но Клод выглядел так, словно собирался произнести важную речь.

– Что ж, – промолвил он, адресуясь к воздуху в пяти футах над головой зятя. – Нельзя сказать, что раньше я был особенно щедр на комплименты, но сейчас я хотел бы поздравить вас от всего сердца. Это был очень смелый поступок.

– Почему вы так говорите? Думаете, теперь мне захотят отрезать голову?

Молчание, внезапное, мертвое, продолжительное. Все замерли. Впервые за многие годы Клод сумел сфокусировать взгляд:

– Камиль, кто может желать вам зла?

– Многие, – отстраненно промолвил Камиль. – Бийо, потому что я вечно над ним насмехался. Сен-Жюст, потому что стремится стать вождем, а я его не поддерживаю. Якобинцы, которые жаждут моей крови после того, как я защитил Дийона. Десять дней назад они вспомнили процесс над Бриссо. Какое я имел право упасть в обморок, не предупредив клуб? И Барнав – они желают знать, как я посмел явиться в Консьержери и говорить с изменником.

– Робеспьер вас защитит, – сказал Клод.

– Да, он был очень добр ко мне. Сказал им, что я склонен к эмоциональным всплескам. Что он знает меня с десяти лет и я всегда был таким. Сходя с трибуны, кивнул мне и улыбнулся. Но его взгляд прожег меня насквозь, словно клеймо пробирщика.

– Но это еще не все, – сказала Люсиль. – Он тепло тебя поблагодарил.

– Разумеется. Клуб был тронут и смущен. Робеспьер позволил им заглянуть в свою частную жизнь – трогательное свидетельство его человеческой природы.

– О чем это вы? – спросил Клод.

– О, я вернулся к убеждению, – ответил Камиль, – что он и есть Иисус Христос. Даже позволил плотнику себя усыновить. Интересно, что он сделает на следующем заседании, когда потребуют моего исключения?

– Ничего с вами не случится, пока Робеспьер у власти, – сказал Клод. – Это невозможно. Перестаньте, ничего не будет.

– Хотите сказать, что он меня опекает. Но постоянная опека может наскучить.

– Я не дам вас в обиду. – Дантон поставил бокал на стол и подался вперед. Он выглядел совершенно трезвым, хотя совсем не казался таковым всего несколько минут назад. – Вы знаете о моих намерениях. Теперь, когда ваши памфлеты сделали свое дело, вы должны всеми силами поддерживать Робеспьера в хорошем настроении и лишний раз не раскрывать рта. Незачем рисковать. Через два месяца вся умеренная оппозиция соберется вокруг меня. Нам нужно только пережить это время.

– Что будет непросто, – заметил Камиль.

– Вы сомневаетесь, что я сумею защитить моих сторонников?

– Я устал от опеки! – вспылил Камиль. – Устал угождать вам, умиротворять Робеспьера, устал бегать между вами, пытаясь все уладить, ублажать ваше всепоглощающее самомнение и чудовищное самодовольство. С меня хватит.

– В таком случае, – сказал Дантон, – ваша полезность для будущего под большим вопросом.

На следующий день комитет правосудия, который намеревался учредить Робеспьер, пал жертвой революционной бдительности Бийо-Варенна. В присутствии Робеспьера тот заявил якобинцам, что с самого начала идея была дурацкой.

Ту ночь Робеспьер провел без сна. И дело было не в проигрыше, а в пережитом унижении. Он не мог вспомнить, когда в последний раз его ясно выраженное желание отклоняли. А впрочем, мог, но как смутный намек из прошлой жизни. Свеча Арраса освещала иной мир.

Он сидел в одиночестве у окна верхнего этажа, разглядывая черные балки крыши и звезды между ними. Он помолился бы, но вряд ли слова, которые он способен сформулировать, тронут или хотя бы достигнут ушей слепого в своей целеустремленности божества, которое управляло его жизнью. Трижды он вставал убедиться, что дверь закрыта, засов задвинут, а ключ торчит в замке. Тьма смещалась, бледнела, по улицам бродили тени. В царствование императора Тиберия… Призраки душ молили: впустите нас, их лица были из глины; за ними тянулся запах тлена и длинные, крадущиеся тени зверей с цирковой арены.

На следующий день Камиль отправился к Дюпле. Осведомился о здоровье Элеоноры, ее уроках живописи.

– Люсиль сказала, что хочет заглянуть к вам, но не знает, когда вам будет удобно из-за ваших занятий. Почему бы вам самой ее не навестить?

– Навещу, – ответила она неуверенно. – Как поживает малыш?

– О, он чудесный. Он удивительный.

– Он похож на вас, Камиль. Такой же взгляд.

– О, как приятно это слышать, Корнелия. За восемнадцать месяцев вы первая, кто это заметил. Могу я подняться?

– Его нет дома.

– О, Корнелия, вы же знаете, что он дома.

– Он занят.

– Вам велено никого не впускать или запрет касается только меня?

– Послушайте, ему нужно время, чтобы все обдумать. Прошлую ночь он провел без сна. Я беспокоюсь о нем.

– Он на меня очень сердится?

– Нет, не сердится. Я бы сказала, он потрясен. Потрясен тем, что вы решили, будто бы он ответствен за насилие. Тем, что вы обвинили его публично.

– Я говорил ему, что сохраняю за собой право заявить, что страна превращается в тиранию. Наша совесть – достояние народа, как иначе я должен был к нему обратиться?

– Его беспокоит, что вы подставили себя под удар.

– Идите и скажите ему, что я здесь.

– Он не захочет вас видеть.

– Ступайте и скажите ему, Элеонора.

Она сдалась:

– Хорошо.

Элеонора оставила его со щемящей болью в горле. На середине пролета она задумчиво остановилась, но все-таки поднялась и постучала в его дверь.

– Пришел Камиль.

Шорох, скрип стула: ответа не было.

– Ты там? Камиль ждет внизу. Он настаивает.

Макс открыл. Она знала, что он стоит за дверью. Как нелепо, подумала она. Макс обливался потом.

– Не позволяй ему подняться. Я говорил тебе. Я же тебе говорил. Почему ты меня не слушаешься? – Он пытался не повышать голоса.

Она пожала плечами:

– Хорошо.

Робеспьер положил руку на дверную ручку, поглаживая гладкую поверхность. Он прикрывал и снова открывал дверь дюймов на шесть.

– Я скажу ему. – Она посмотрела вниз, словно размышляла, способен ли Камиль взбежать по лестнице и оттолкнуть ее от двери. – Только устроит ли его мой ответ?

– Господи, – сказал он, – а о чем он думал? Чего ожидал?

– Что до меня, то я не вижу смысла держать его на расстоянии. Вы оба понимаете, что он поставил тебя в сложное положение. Ты намерен его защищать; полагаю, он это знает. Это не вопрос того, договоритесь ли вы. Рано или поздно договоритесь. Ты рискнешь репутацией, чтобы его выгородить. Все твои принципы вылетают в окно, стоит тебе оказаться с Камилем лицом к лицу.

– Неправда, Элеонора, – мягко сказал он. – Это неправда, а тобой движет извращенная ревность. Это неправда, и его нужно заставить это признать. Заставить задуматься. Скажи, – в его голосе прорвалось волнение, – как он выглядит?

Слезы выступили у нее на глазах.

– Как обычно.

– Он не показался тебе расстроенным? Больным?

– Нет, не показался.

– Господи, – промолвил Робеспьер. Мягким, усталым движением он снял вспотевшую ладонь с дверной ручки и вытер скрюченные пальцы о рукав. – Мне нужно вымыть руки.

Дверь за ним мягко закрылась. Элеонора спустилась, вытирая лицо кулачком.

– Я сказала ему. Он не хочет вас видеть.

– Вероятно, считает, это ради моего же блага? – Камиль нервно рассмеялся.

– Думаю, вы поймете его чувства. Вы использовали его привязанность к вам, чтобы заставить поддержать политику, с которой он не согласен.

– Не согласен? С каких это пор?

– Возможно, после вчерашней неудачи. Думайте сами. Он ничего мне не рассказывает, а я мало смыслю в политике.

В его глазах застыло подлинное страдание.

– Хорошо. Проживу без его одобрения. – Он двинулся к двери. – До свидания, Корнелия. Вряд ли теперь мы будем видеться часто.

– Почему? Куда вы идете?

Стоя в дверном проеме, он неожиданно обернулся: притянул ее к себе, просунул руку под грудь и поцеловал в губы. Во дворе двое рабочих стояли и смотрели на них.

– Бедняжка, – промолвил Камиль и легонько толкнул ее к стене.

Глядя ему в спину, она приложила к губам тыльную сторону ладони. Еще несколько часов Элеонора будет чувствовать под грудью давление его горсти и, стыдясь своих мыслей, думать, что у нее никогда не было настоящего любовника.

Письмо Камилю Демулену, одиннадцатое нивоза, год второй:

Я не фанатик, не ярый поклонник и не любитель говорить комплименты, но, если я вас переживу, я закажу вашу статую и вырежу на ней: «Злым людям хотелось бы заставить нас признать, что свобода – это грязь и кровь. Камиль заставил нас полюбить ее, изваянную из мрамора и украшенную цветами.

– Конечно, это не так, – сказал он Люсиль, – но я аккуратно спрячу это письмо среди своих бумаг.

– Вижу, вам нелегко далось решение прийти и поговорить со мной, – сказал Эро. – Могли бы развернуться и пойти в другую сторону. Я, как Барнав, начинаю чувствовать себя объектом вашего милосердия. Кстати, знаете, вернулся Сен-Жюст.

– Ох.

– Возможно, сейчас не лучшее время, чтобы дразнить Эбера?

– Мой пятый памфлет почти готов, – сказал Камиль. – Я избавлю публику от его пустой, вызывающей и непристойной брани, даже если это будет моим последним деянием.

– Хорошо бы так, – невесело улыбнулся Эро. – Знаю, вам многое дозволено, но Робеспьер не любит поражений.

– Зато он не чужд милосердия. Да, это была неудача. Найдем другой способ.

– Какой? Думаю, для него это больше, чем неудача. У него нет реальной власти, разве что только в умах патриотов. Почти нет друзей. Он взял в трибунал нескольких старых соратников, но среди них нет ни министров, ни генералов – он никогда не придавал значения чинам. Его власть основана только на авторитете, и он это знает. Если он потерпел поражение единожды, то почему бы этому не случиться снова? Что их остановит?

– Зачем вы меня пугаете?

– Ради удовольствия, – холодно ответил Эро. – Я никогда вас не понимал. Вы играете на его привязанности, хотя он всегда заявлял, что патриот должен поступаться личным.

– Все мы так говорим, что нам остается? Но это только слова.

– Камиль, зачем вы сделали то, что сделали?

– А вы не знаете?

– Не имею ни малейшего понятия. Захотели вновь привлечь внимание публики?

– Вы и впрямь так думаете? Говорят, мои последние выпуски отличаются изысканным слогом и я никогда не писал лучше. Думаете, я горжусь своими тиражами?

– На вашем месте я бы гордился.

– Да, памфлеты имеют грандиозный успех. Но успех меня больше не радует. Я устал видеть вокруг несправедливость, неблагодарность и зло.

Отличная эпитафия, подумал Эро, если ты в ней нуждаешься.

– Как бы то ни было, передайте Дантону – хотя я сознаю, что сейчас моя поддержка скорее обуза, – что я полностью поддерживаю кампанию за милосердие.

– Мы с Дантоном не в ладах.

Эро нахмурился:

– Не в ладах? Камиль, что вы с собой делаете?

– О! – Камиль откинул волосы со лба.

– Вы снова нагрубили его жене?

– Нет, отнюдь. Святые небеса, мы же всегда поступались личным!

– Тогда из-за чего вы поссорились? Какая-то мелочь?

– Все, что я делаю, такая мелочь, – неожиданно грубо ответил Камиль. – Разве вы не видите, как я слаб, как мелок? Хотите передать ему что-нибудь еще, Эро?

– Только что он напрасно тянет время.

– Боитесь, что не успеете воспользоваться плодами политики милосердия?

– Каждый день кто-то не успевает.

– Думаю, у него найдется объяснение. Все эти тайные коалиции… Фабр считает, я знаю о Жорже все, но это не так. Не думаю, что способен понять его до конца. Никто не способен.

– Порой вы говорите как Робеспьер.

– Это долгий союз. Только на него я и рассчитываю.

– Утром я получил письмо от коллег по комитету, – сказал Эро. – Меня обвиняют в том, что я передавал австрийцам наши секреты. – Его рот дернулся. – Документальные доказательства, прежде чем они будут переданы суду, еще требуют уточнения, но это не станет препятствием для Сен-Жюста. Он пытался подсидеть меня в Эльзасе. Я не глуп, но его мне не переиграть. К тому же это бессмысленно.

– Вам не повезло родиться тем, кем вы родились.

– Вы правы. Я намерен подать в отставку. Можете передать это Жоржу. Да, и пожелайте ему всего наилучшего в новом году.

Сен-Жюст. Кто платит Камилю, чтобы он это писал?

Робеспьер. Нет, нет, вы не понимаете. Его так потрясли последние события…

Сен-Жюст. Надо отдать ему должное, актер он превосходный. Похоже, он многое от вас перенял.

Робеспьер. Почему вы вечно обвиняете его в недобросовестности?

Сен-Жюст. Взгляните правде в лицо, Робеспьер. Либо он недобросовестен и контрреволюционно настроен, либо слишком мягок и контрреволюционно настроен.

Робеспьер. Как ловко у вас получается. В восемьдесят девятом вас здесь не было.

Сен-Жюст. У нас новый календарь. Никакого восемьдесят девятого не существует.

Робеспьер. Вы не вправе судить Камиля, вы ничего о нем не знаете.

Сен-Жюст. Его поступки говорят сами за себя. К тому же я знаю его много лет. Он долго маялся, пока не нашел свою нишу литературной проститутки. Он готов продаться любому, кто заплатит больше, в этом у них с Дантоном так много общего.

Робеспьер. Не понимаю, какое отношение мольба о милосердии имеет к литературной проституции.

Сен-Жюст. Не понимаете? Тогда объясните, почему в последнее время его принимают с распростертыми объятиями на всех аристократических званых обедах? Объясните, почему жена Богарне шлет ему льстивые благодарственные письма? Вы можете объяснить, почему результатом его писаний стали гражданские беспорядки?

Робеспьер. Не было никаких беспорядков. Только просители в Конвенте, которые закона на нарушают.

Сен-Жюст. Просители с его именем на устах. Он герой дня.

Робеспьер. Ему это не впервой.

Сен-Жюст. Кое-кто может воспользоваться его эготизмом ради осуществления своих зловещих замыслов.

Робеспьер. Например?

Сен-Жюст. Заговора против республики.

Робеспьер. Заговора кого? Камиль не замышляет никаких заговоров.

Сен-Жюст. Дантон замышляет. С герцогом Орлеанским. С Мирабо. С Бриссо. С Дюмурье, со двором, с Англией и нашими врагами за границей.

Робеспьер. Как вы смеете это утверждать?

Сен-Жюст. Вы с ним порвете? Поставим его перед Революционным трибуналом, и пусть объясняется.

Робеспьер. Давайте рассуждать здраво. Он сотрудничал с Мирабо, полагаю, вы говорите об этом. Впоследствии Мирабо утратил доверие, но Дантон знался с ним раньше, когда Мирабо еще называли патриотом. Отношения с Мирабо не считались преступлением, и вы не можете судить Дантона за прошлые проступки.

Сен-Жюст. Я знаю, вы не разделяли всеобщего заблуждения насчет Рикетти.

Робеспьер. Не разделял.

Сен-Жюст. Почему же вы не предупредили Дантона?

Робеспьер. Он ко мне не прислушивался. Впрочем, это не преступление.

Сен-Жюст. Нет? Я с подозрением отношусь к человеку, который, скажем так, отказывается ненавидеть врагов революции. Это не преступление, но это гораздо хуже, чем беспечность. К тому же здесь замешаны деньги. Как всегда, когда дело касается Дантона. Задумайтесь. Признайте, что золото всегда было для Дантона мерилом его патриотизма. Где драгоценности короны?

Робеспьер. За них отвечал Ролан.

Сен-Жюст. Ролан мертв. Вы отказываетесь видеть то, что бросается в глаза. Это заговор. Все разговоры о милосердии придуманы, чтобы посеять разногласия среди патриотов и сыграть на их лучших чувствах. Пьер Филиппо с его атакой на комитет участвует в заговоре, а Дантон – его вдохновитель. Вот увидите, в следующем памфлете они обрушатся на Эбера, потому что для захвата власти им надо убрать его с дороги. Также памфлет будет направлен против комитета. Я уверен, что они замышляют военный переворот. У них есть Вестерманн и Дийон.

Робеспьер. Дийона арестовали, обвинив в заговоре с целью освободить дофина, во что лично я не верю.

Сен-Жюст. На этот раз Камилю не удастся вытащить его из тюрьмы. Впрочем, сейчас даже тюрьмам нельзя доверять.

Робеспьер. Ах, тюрьмам? Люди говорят, что, если подвоз мяса не возобновится, они ворвутся в тюрьмы, зажарят и съедят узников.

Сен-Жюст. Люди дичают от недостатка образования.

Робеспьер. А чего вы ждали? Я забыл о поставках мяса.

Сен-Жюст. По-моему, вы отклоняетесь от темы.

Робеспьер. Дантон – патриот. Докажите мне обратное.

Сен-Жюст. Как вы упрямы, Робеспьер. Какие еще доказательства вам нужны?

Робеспьер. Кстати, откуда вы знаете, какие письма получает Камиль?

Сен-Жюст. Ах да, когда я перечислял тех, с кем Дантон замышлял заговор, я забыл упомянуть Лафайета.

Робеспьер. Это можно вменить в вину каждому.

Сен-Жюст. Да, почти каждому.

В первые недели нового года Робеспьеру предъявили некие бумаги, доказывающие, что Фабр, вне всякого сомнения, замешан в темных делах Ост-Индской компании, махинации которой сам Фабр при помощи Полицейского комитета расследовал последние два месяца. Полчаса Робеспьер сидел над бумагами, сотрясаемый унижением и яростью, пытаясь взять себя в руки. Услышав голос Сен-Жюста, он готов был бежать без оглядки, но в комнате была только одна дверь.

Сен-Жюст. Ну, что скажете теперь? Камиль должен был об этом знать.

Робеспьер. Он защищал друга. Ему не следовало так делать. Он должен был рассказать мне.

Сен-Жюст. Фабр обвел вас вокруг пальца.

Робеспьер. Заговор, о котором он заявил, имел место.

Сен-Жюст. О да. И все, кого он назвал, повели себя именно так, как он рассчитывал. Что можно подумать о человеке, который был так близко к сердцу заговора?

Робеспьер. Теперь мы знаем, что о нем думать.

Сен-Жюст. Фабр всегда поддерживал Дантона.

Робеспьер. И что?

Сен-Жюст. Не пытайтесь казаться наивнее, чем вы были.

Робеспьер. На следующем заседании якобинцев я исключу Фабра из состава клуба. Я ему доверял, а он выставил меня на посмешище.

Сен-Жюст. Они все выставили вас на посмешище!

Робеспьер. Пора мне задуматься. Я слишком доверяю людям.

Сен-Жюст. У меня есть доказательства, которые я готов предъявить.

Робеспьер. Мне известно, что теперь считается доказательствами. Слухи, доносы и пустая риторика.

Сен-Жюст. Вы намерены и дальше упорствовать в заблуждении?

Робеспьер. Вы выражаетесь как священник, Антуан. Помните, как говорят вам на исповеди? Признаю, мои поступки были ошибкой. Я видел, что они делают, слышал их слова, а мне следовало заглянуть им в душу. Я намерен вывести всех заговорщиков на чистую воду.

Сен-Жюст. Кем бы они ни были. Каким бы значительным ни был их вклад в революцию, он должен быть пересмотрен. Революция замерла. Они тормозят ее своими разговорами об умеренности. Стоять на месте значит откатываться назад.

Робеспьер. Вы смешиваете метафоры.

Сен-Жюст. Я не какой-нибудь литератор. Я способен на большее, чем заниматься словоблудием.

Робеспьер. Дался же вам Камиль!

Сен-Жюст. Да.

Робеспьер. Его ввели в заблуждение.

Сен-Жюст. Это не только мое мнение, а мнение всего комитета. Мы считаем, что он должен ответить за свои поступки, и верим, что он не уйдет от наказания из-за привязанности, которую вы к нему питаете.

Робеспьер. В чем вы меня обвиняете?

Сен-Жюст. В слабости.

Робеспьер. Будь я слаб, меня бы здесь не было.

Сен-Жюст. Так докажите это.

Робеспьер. Его действия будут расследованы как действия любого другого гражданина. Он всего лишь человек… Господи, как я надеялся этого избежать.

Пятый выпуск «Старого кордельера» напечатали пятого января, или шестнадцатого нивоза. Он был направлен против Эбера и его фракции. Статьи Эбера сравнивались со сточной канавой, его самого обвиняли в коррупции и пособничестве врагам. Также памфлет обличал Барера и Колло, членов Комитета общественного спасения.

Заседание якобинского клуба (1):

Гражданин Колло (на трибуне). Филиппо и Камиль Демулен…

Гражданин Эбер. Правосудия! Я требую разбирательства!

Председатель. К порядку! Я вынес предложение, чтобы пятый выпуск зачитали вслух.

Якобинец. Все уже и так его прочитали.

Якобинец. Мне стыдно признаваться, что я прочел памфлет аристократов.

Якобинец. Эбер не хочет, чтобы его прочли, чтобы правда вышла наружу.

Гражданин Эбер. Нет, нет, выпуск должен быть зачитан! Камиль пытается нас запутать. Отвлечь внимание от себя. Он обвиняет меня в хищении общественных средств, а это абсолютная ложь.

Гражданин Демулен. Доказательства у меня на руках!

Гражданин Эбер. Господи! Он хочет моей смерти!

Заседание якобинского клуба (2):

Председатель. Мы вызываем Камиля Демулена. Пусть оправдается за свои поступки.

Якобинец. Его здесь нет.

Якобинец. К радости Робеспьера.

Председатель. Я трижды повторю его имя, чтобы он имел возможность выйти на трибуну и оправдаться.

Якобинец. Жалко, что у него нет петуха, которого он убедил бы прокричать трижды. Любопытно, что предпримет Дантон.

Председатель. Камиль Демулен…

Якобинец. Его здесь нет. Ему виднее.

Якобинец. Какой смысл вызывать его снова и снова, если его нет.

Гражданин Робеспьер. Предлагаю вместо этого обсудить…

Гражданин Демулен. На самом деле я здесь.

Гражданин Робеспьер (громко). Я предложил обсудить преступления британского правительства.

Якобинец. Беспроигрышная тема.

Гражданин Демулен (на трибуне). Я полагаю… полагаю, вы собираетесь заявить, что я совершил ошибку. Я признаю такую возможность – например, я заблуждался относительно мотивов Филиппо. За свою карьеру я наделал немало глупостей. Я прошу вас направить меня, потому что я… я действительно запутался.

Якобинец. Я всегда знал, что у него кишка тонка.

Якобинец. Осторожная тактика.

Якобинец. Посмотрите на Робеспьера, он уже на ногах.

Гражданин Робеспьер. Я требую слова.

Гражданин Демулен. Но, Робеспьер, позвольте мне…

Гражданин Робеспьер. Спокойно, Камиль, я хочу выступить.

Якобинец. Сядьте, Камиль, а то наговорите лишнего.

Якобинец. И то верно, отойдите и дайте Робеспьеру вас вытащить. Вот и славно.

Гражданин Робеспьер (на трибуне). Граждане, Камиль обещал признать свои ошибки и отринуть политическую ересь, которой полны страницы его памфлетов. Он продал большое количество экземпляров, аристократы в своем лживом вероломстве принялись восхвалять его, и это вскружило ему голову.

Якобинец. И куда только подевалась его манера делать длинные паузы.

Гражданин Робеспьер. Его писания опасны, ибо угрожают общественному порядку и обнадеживают наших врагов. Но мы должны делать различие между автором и его сочинениями. Камиль, о, Камиль просто испорченный ребенок. Его намерения чисты, но он связался с дурными людьми и был введен в заблуждение. Мы должны отречься от этих памфлетов, поддержать которые не осмелился бы даже Бриссо, но сохранить Камиля в наших рядах. Я требую в качестве жеста доброй воли сжечь оскорбительные выпуски «Старого кордельера».

Гражданин Демулен. «Сожжение не ответ».

Якобинец. Как справедливо! Это слова Руссо!

Якобинец. Кто бы думал, что мы до такого доживем!

Якобинец. Робеспьер повержен своим божеством Жан-Жаком. То-то он позеленел.

Якобинец. Тяжело жить на свете таким умникам.

Якобинец. Жить? Может быть, ему осталось недолго.

Гражданин Робеспьер. О Камиль, как вы можете защищать писания, которые доставили такое удовольствие аристократам? Камиль, неужели вы думаете, что, окажись на вашем месте кто-то другой, к нему проявили бы такое же снисхождение?

Гражданин Демулен. Я вас не понимаю, Робеспьер. Некоторые выпуски, которые вы порицаете, вы просматривали в гранках. Как вы можете утверждать, что мои памфлеты читают только аристократы? Их прочел весь Конвент и якобинский клуб. Они тоже аристократы?

Гражданин Дантон. Граждане, я призываю вас к большей взвешенности. И напоминаю: нападая на Камиля, вы нападаете на свободу прессы.

Гражданин Робеспьер. Хорошо. Мы не станем жечь памфлеты. Возможно, человека, который с таким упорством цепляется за свои ошибки, никто не вводил в заблуждение. Возможно, вскоре мы увидим за его надменным фасадом тех, под чью диктовку он писал эти памфлеты.

(Фабр д’Эглантин встает, чтобы ретироваться.)

Гражданин Робеспьер. Д’Эглантин! Стойте!

Якобинец. Робеспьер хочет кое-что вам сказать.

Гражданин Фабр Д’Эглантин. Я могу оправдаться…

Члены клуба. На гильотину его! На гильотину!

Люсиль Демулен Станисласу Фрерону:

23 нивоза, год второй

…Возвращайтесь, поскорее возвращайтесь. Нельзя терять время. Захватите с собой всех старых кордельеров, каких найдете, без них мы не справимся. [Робеспьер] понял, что, когда он пытается вырваться из-под опеки некоторых людей, он отнюдь не всесилен. [Дантон] слабеет, теряет хватку. д’Эглантин арестован и помещен в Люксембургскую тюрьму, ему предъявлены очень серьезные обвинения…

Я больше не смеюсь, не играю с кошкой, не касаюсь клавиш, не мечтаю, словно превратилась в бездушный механизм.

Глава 12

Двойственность

(1794)

Итак, наше текущее положение. Дантон просил Конвент выслушать Фабра, но ему отказали. И что с того? – спрашивает Дантон. Он не желает признавать, что больше не управляет Конвентом, что отныне вся власть в секциях у Эбера.

– И что с того? Я не Робеспьер, который заламывает руки при первом поражении. Я сколько раз проходил через это, побеждал, терпел неудачи, снова побеждал. Были времена, – говорит он Люсиль, – когда он знавал одни поражения.

– Неудивительно, что он так предубежден против них.

– Плевать на его предубеждения, – говорит Дантон. – Чертов комитет поглядывает на меня через плечо. Одна ошибка, и они останутся снаружи, а я окажусь внутри.

Воинственная речь. И все же он уже не тот, каким она знала его в былые времена. Одни говорят, Дантон так и не оправился после болезни, но Люсиль так не думает. Другие утверждают, что счастливый второй брак его смягчил, но Люсиль знает цену этой романтической чепухе. Она считает, именно первый брак подкосил Дантона. После смерти Габриэль он утратил былую жесткость. Это трудно объяснить словами, и Люсиль надеется, что ошибается, ибо грядут времена, когда жесткость ему потребуется.

Наше положение таково: Робеспьер добился восстановления Камиля в якобинском клубе. Добился ценой унижения на трибуне, почти рыданий перед смущенными якобинцами. Хихикая про себя, Эбер разглагольствует в своей газетенке о «некоем заблуждающемся человеке», который защищает Камиля из каких-то ведомых лишь ему одному соображений.

Клуб кордельеров ищет законный способ запретить Камилю упоминать свое название в памфлетах. Впрочем, смысла в этом никакого, ибо Десенн отказывается печатать новые выпуски, а другие издатели, как бы ни манили их тиражи, не осмеливаются.

– Пойдемте со мной к Робеспьеру, – говорит Дантон Люсиль. – Ну же! Берите малыша, закатим душераздирающую сцену. Полное примирение. Притащим с собой Камиля, заставим извиниться самым милым образом, вы примете вашу позу идеальной республиканской семьи, Максимилиан проявит должную строгость и назидательность. Я выступлю всеобщим заступником и не забуду дружески похлопать его по спине, чего он не выносит.

Она покачала головой:

– Камиль не пойдет. Он пишет.

– Что именно?

– Говорит, истинную историю революции. Тайную «Тайную историю».

– И что он намерен с ней делать?

– Вероятно, сжечь. На что еще она годится?

– К несчастью, что бы я ни говорил, от этого только хуже.

– Не понимаю, Дантон, почему вы так утверждаете. – Робеспьер читал – увы, своего любимого Руссо, – но сейчас снял очки. – Не понимаю, как какие-либо ваши слова… – Фраза замирает, он верен себе. На мгновение его лицо предстает голым и отчаянно усталым, затем он снова надевает очки, и лицо становится упрямым и непроницаемым. – Я могу сказать вам только одно. Прекратите общение с Фабром, отрекитесь от него. В противном случае я больше ничего не смогу для вас сделать. Если согласитесь, мы можем начать разговор. Примите главенство комитета во всех вопросах, и я лично гарантирую вам безопасность.

– Иисусе, – сказал Дантон. – Безопасность? Вы мне угрожаете?

Робеспьер разглядывал его с любопытством.

– Вадье, – сказал он. – Колло. Эбер. Сен-Жюст.

– У меня есть способы обеспечить свою безопасность, Робеспьер.

– Ваши способы погубят вас еще скорее. – Робеспьер закрыл книгу. – Будьте осторожнее, чтобы они не погубили Камиля.

Внезапно Дантон разъярился:

– Будьте осторожнее, чтобы Камиль не погубил вас.

– Что вы имеете в виду?

– Эбер разгуливает по городу, хихикает и рассказывает всем и каждому, что ваша дружба особенная.

– Разумеется, она особенная.

Он не понимает или отказывается понимать? Это его оружие, профессиональная, тщательно культивируемая глухота.

– Эбер продолжает расследовать частную жизнь Камиля.

Робеспьер выбросил руку вперед, ладонью к Дантону – жест вышел таким театральным, словно его обучал Фабр.

– Такой будет ваша статуя, – сказал Дантон, – именно в этой позе. Бросьте, вы понимаете, о чем я. Я знаю, во времена Аннетты вас не было, но ваш друг доставил нам немало веселых минут, днем домогаясь хозяйки в ее гостиной, а вечером предаваясь на острове Сите противоестественным утехам среди купчих и закладных. Вы не знакомы с мэтром Перреном? Разумеется, были и другие. – Дантон рассмеялся. – Сотрите это выражение с лица – никому в голову не придет, что Камиль мог положить на вас глаз. Ему по душе крупные некрасивые мужчины, охочие до женщин. Он хочет того, чего не может получить. Во всяком случае, так это видится мне.

Робеспьер потянулся за пером, затем передумал и оставил перо лежать на столе.

– Вы пьяны, Дантон? – спросил он.

– Нет. Не больше, чем обычно в это время дня. А что?

– Я решил, что вы пьяны. Это объяснило бы ваши слова. – За голубоватыми стеклами очков глаза Робеспьера метнулись к лицу Дантона, и тут же он отвел взгляд. Внезапно с его лица сошли все чувства, как кожу отделили от костей, а черты так истончились, что казались вырезанными в чистом воздухе. – По-моему, вы отклонились от темы. Мы говорили о Фабре. – И он снова потянулся к перу, как будто не мог с собой совладать.

(Робеспьер, частные дневники: «Дантон с презрением отзывался о Камиле Демулене, обвиняя его в тайном и постыдном пороке».)

– Итак, что вы решили? – Его голос звучал бесстрастно, словно Господь говорил со скалой.

– Чего вы от меня ждете? Я не отрекусь от Фабра, что за глупое слово.

– Он был вашим близким партнером. Непросто себя перебороть.

– Он был моим другом.

– Вот как, другом. – Робеспьер слабо улыбнулся. – Я знаю, как вы цените друзей; впрочем, осмелюсь заметить, он не подвержен порокам Камиля. На кону – безопасность государства, Дантон. Патриот должен ставить безопасность государства выше жены, детей и друзей. Сейчас не время разводить сантименты.

Дантон всхлипнул, и слезы брызнули у него из глаз. Он вытер лицо и поднял влажные пальцы. Пытался что-то сказать, но не смог.

(Максимилиан Робеспьер, частные дневники: «Дантон вел себя странно, проливая театральные слезы… в доме Робеспьера».)

– Это лишнее, – заметил Робеспьер. – И бессмысленно.

– Вы калека, – усталым, ровным голосом сказал наконец Дантон. – Не Кутон, а вы. Знаете, Робеспьер, что с вами не так? Вы никогда себя не спрашивали, что Господь упустил, создавая вас? Я привык смеяться над вами, говоря, что вы импотент, но вам не хватает не только яиц. Я порой спрашиваю себя, вы настоящий? Вы ходите, говорите, но бьется ли в вас жизнь?

– Я живой. – Робеспьер посмотрел в пол. Словно нервный свидетель в суде, соединил кончики пальцев. – Живой. Уж какой есть.

– Что случилось, Дантон?

– Ничего не случилось. Мы не договорились насчет Фабра. Разговор, – он задумчиво опустил кулак на ладонь, – не принес результата.

Пять тридцать утра, улица Конде: в дверь заколотили, и Аннетта, не желая ничего слышать, натянула одеяло на голову. В следующее мгновение она села, резко проснувшись. Затем вскочила с кровати: что там, что случилось?

С улицы доносились крики. Она потянулась за шалью. Были слышны тревожные голоса Клода и ее служанки Элизы, круглощекой бретонской девицы, суеверной, дерзкой, неуклюжей и плохо понимающей по-французски. Сейчас она заглянула в дверь и сказала:

– Пришли люди из округа. Хотят знать, где ваш любовник, говорят, нечего нам зубы заговаривать, мы не вчера на свет родились.

– Мой любовник? Хочешь сказать, им нужен Камиль?

– Никто вас за язык не тянул, мадам, – ухмыльнулась Элиза.

Девушка была в ночной рубашке, в руке она сжимала чадящий огарок свечи. Протискиваясь мимо, Аннетта задела свечу, которая выпала из рук служанки и погасла, коснувшись пола. Вслед ей раздался недовольный голос:

– Это был мой огарок, а не ваш.

В кромешной тьме Аннетта с кем-то столкнулась. Чья-то рука вцепилась ей в запястье. На Аннетту дохнуло перегаром.

– Кого это мы поймали?

Она попыталась выдернуть руку, но незнакомец только крепче сжал ее запястье.

– Да это же мадам, в одном исподнем.

– Хватит, Жанно, – произнес другой голос. – Скорее дайте нам свет.

Кто-то распахнул ставни. Свет факела с улицы царапал стены. Элиза принесла еще свечей. Жанно отступил назад и осклабился. На нем была грубая мешковатая одежда истинного санкюлота и алый колпак с вязаной трехцветной кокардой, натянутый до бровей. Он выглядел таким мужланом, что в иные времена при взгляде на него Аннетта не удержалась бы от смеха. Но теперь полдюжины мужчин столпились в ее гостиной, разглядывая стены, потирая замерзшие руки и сквернословя. Вот он, ваш народ, подумала Аннетта. Возлюбленный Максом народ.

Человек, осадивший Жанно, выступил вперед. Это был юноша с мышиным лицом, в потрепанном черном сюртуке и с пачкой бумаг в руке.

– Здоровья и братства, гражданка. Мы представители секции Муция Сцеволы. – Он взмахнул перед ее лицом верхней бумажкой. «Секция Люксембург» было вычеркнуто, а ниже чернилами вписано новое название. – У меня, – он покопался в бумагах, – есть ордер на арест Клода Дюплесси, государственного служащего в отставке, проживающего по этому адресу.

– Что за глупость, – сказала Аннетта. – Это ошибка. В чем его обвиняют?

– В заговоре, гражданка. У нас есть ордер на обыск и изъятие подозрительных бумаг.

– Как вы посмели явиться сюда в такой час…

– Когда Папаша Дюшен не в духе, – сказал один из мужчин, – лучше не дожидаться утра.

– Папаша Дюшен? Ясно. Хотите сказать, Эбер не посмел тронуть Камиля, поэтому прислал вас с вашей шайкой запугивать мою семью. Давайте сюда бумаги, я хочу посмотреть на ваш ордер.

Она попыталась выхватить у него бумаги. Защищаясь, чиновник отступил назад. Один из санкюлотов поймал ее вытянутую руку, а другой рукой стянул с нее шаль и полуобнажил грудь. Аннетта вырвалась и снова завернулась в шаль. Ее трясло, однако – и она надеялась, что они это видят, – трясло от ярости, не от страха.

– Вы и есть Дюплесси? – спросил чиновник, глядя ей через плечо.

Клод был одет, выглядел ошарашенным, а из комнаты за его спиной доносился слабый запах жженой бумаги.

– Вы обращаетесь ко мне? – Его голос слегка дрогнул.

Чиновник махнул ордером.

– Быстрее. Некогда тут рассиживаться. Эти граждане хотят покончить с обыском и успеть домой к завтраку.

– Они заслуживают скорого завтрака, – сказал Клод. – Вломились в мирный дом, разбудили и напугали мою жену и слуг. Куда вы меня намерены вести?

– Собирайте вещи, – сказал чиновник. – И не задерживайтесь.

Клод сдержанно кивнул и развернулся.

– Клод! – воскликнула Аннетта. – Клод, помни, я люблю тебя.

Он угрюмо кивнул ей через плечо. Вслед Клоду неслись скабрезности, но уловка сработала, и, пока санкюлоты скалились, он захлопнул дверь. Аннетта слышала, как ключ повернулся в замке, затем раздалось пыхтение, когда они навалились на дверь.

Она обернулась к чиновнику:

– Как ваше имя?

– Это не имеет значения.

– Уверена, что имеет, но я узнаю сама, и вы поплатитесь за свое поведение. Начинайте ваш обыск. Вы ничего не найдете.

– Что они за люди? – спросил один из мужчин Элизу.

– Безбожники, мсье, и очень заносчивые.

– Она и впрямь того, ну, с Камилем?

– Это всем известно, – ответила Элиза. – Они часами сидят, запершись. Она говорит, читают газеты.

– А что старик?

– А ничего.

Мужчины рассмеялись.

– Мы могли бы увести тебя с собой, – сказал один из них. – Расспросить тебя кое о чем. Держу пари, ты бы рассказала нам немало забавного.

Он протянул руку, ощупал ткань ее ночной рубашки и дернул Элизу за сосок. Служанка взвизгнула в притворном страхе.

Как будто настоящего недостаточно, подумала Аннетта. Она взяла чиновника за локоть:

– Держите своих людей в рамках приличия. Или у них есть ордер, чтобы заигрывать с моими служанками?

– Говорит совсем как сестра Капетовой женки, – заметил Жанно.

– Это произвол, и можете не сомневаться, через несколько часов его будут обсуждать в Конвенте.

Жанно сплюнул в камин, к сожалению, весьма неточно.

– Адвокатская шайка, – сказал он. – Революция? Это? Придется подождать, пока изведут всех жуликов.

– При нынешних темпах, – заметил чиновник, – ждать осталось недолго.

Вернулся Клод, за ним по пятам следовали два санкюлота. Он надел теплый плащ и принялся медленно и аккуратно натягивать новые перчатки.

– Вообрази, – сказал он, – меня обвинили в том, что я будто бы сжег бумаги. Еще поразительнее, что все это время они держались между мной и окном, а внизу стоял гражданин с пикой. Словно человек моих лет будет прыгать со второго этажа, чтобы убиться им на радость.

Один из санкюлотов взял его под руку. Клод сбросил его ладонь.

– Я пойду сам, – сказал он. – А теперь позвольте мне попрощаться с женой.

Рукой в перчатке он поднес ее пальцы к губам.

– Не плачь, – сказал Клод. – Не плачь, моя Аннетта. Дай знать Камилю.

На другой стороне улицы стояла сияющая новенькая карета, в темноте сверкали глаза. Занавески были наглухо задернуты.

– Какая досада, – сказал Папаша Дюшен, печник. – Либо ночь выдалась неудачной, либо слухи оказались неточны. А слухов ходит немало, разных, есть из чего выбирать. Стоило встать ни свет ни заря, чтобы вытащить Камиля из теплой кровосмесительной постели. Я надеялся, нам удастся арестовать его за нарушение спокойствия. И все же это его испугает. Интересно, к кому он побежит прятаться на сей раз?

Расстроенная Аннетта была на улице Марата час спустя.

– А еще все перерыли, – закончила она. – А еще Элиза. Как служанка она совершенно меня не устраивает, но я не собираюсь стоять и смотреть, как моих домочадцев лапают какие-то уличные мерзавцы. Люсиль, принеси коньяка. Мне нужно выпить.

Когда дочь вышла из комнаты, она прошептала:

– О Камиль, Камиль. Клод успел сжечь бумаги. Думаю, все ваши письма ко мне обратились дымом. Лучше так, чем их прочел бы секционный комитет.

– Понимаю, – сказал Камиль. – Впрочем, они довольно целомудренные.

– Но как я буду без них жить! – В глазах Аннетты стояли слезы. – Я не вынесу, что их больше нет.

Он провел пальцем по ее щеке.

– Я напишу вам еще.

– Но мне нужны те, те! Как мне спросить Клода, сжег ли он письма? Если сжег, значит знал, где они лежат, знал, о чем они. Думаете, он их прочел?

– Нет. Клод благородный человек. Не чета нам с вами. – Он улыбнулся. – Я спрошу его, Аннетта. Как только мы его оттуда вытащим.

– Ты выглядишь бодро, муженек. – Люсиль вернулась с коньяком.

Аннетта подняла глаза на Камиля. Все ему нипочем, подумала она. И залпом осушила бокал.

Речь Камиля в Конвенте была краткой, внятной и тревожной. Кто-то заметил, что родственники политиков могут попасть под подозрение, как любые другие люди, однако большинство точно знало, о чем говорил Камиль, когда описывал ночное вторжение в дом Дюплесси. Вам повезло, если это случилось не с вами, сказал он, впрочем, все еще впереди.

Оглядываясь на полупустые скамьи, депутаты понимали, что Камиль прав. Раздались аплодисменты, когда он упомянул грабительские замашки бывшего театрального кассира, согласный гул – когда осудил систему, позволяющую процветать таким омерзительным субъектам. Когда он сошел с трибуны, встал Дантон и призвал прекратить аресты.

В Тюильри.

– Передайте мои наилучшие пожелания гражданину Вадье и скажите ему, что здесь Фонарный прокурор, – сказал Камиль.

Вадье вызвали с заседания Полицейского комитета его секретари.

– Отложите мои бумаги в сторону, я перед вами собственной персоной, – добродушно улыбнулся Камиль и толкнул Вадье к стене.

– Фонарный прокурор! – удивился Вадье. – Я думал, вы сожалеете о старых временах.

– Назовите это ностальгией, – сказал Камиль. – Привычкой. Называйте как хотите, но имейте в виду, что я не отстану, пока вы не ответите на мои вопросы.

Вадье хмурился, отворачивая свой длинный инквизиторский нос. Он поклялся руками и ногами Верховного существа, что ничего не знал об этом деле. Да, бывает, что руководители секций занимаются самоуправством. Вполне возможно, что Эбер действовал из личной неприязни. Нет, никаких претензий к Клоду Дюплесси, государственному служащему в отставке. Вадье взирал на Камиля с откровенной ненавистью и немалой тревогой.

– Эбер дурак, – пробормотал он, поспешно удаляясь, – что позволил дантоновским прихвостням поиграть мускулами.

Озабоченного, моргающего Робеспьера вызвали с заседания Комитета общественного спасения срочной запиской. Он бросился к Камилю, схватил его за руки и принялся диктовать распоряжения секретарю, а также выразил горячее желание увидеть Эбера в аду. От наблюдателей не ускользнул ни его тон, ни спешка, ни, прежде всего, рукопожатие. Второпях они запоминали знаки на его лице, чтобы разгадать и истолковать их позже. Хватило приподнятой брови, взгляда, который задержался на мгновение дольше, вопросительного подергивания ноздри, чующей перемену политического ветра, – и немедленно и незаметно личная преданность дала трещину. К полудню выражение лица Эбера утратило изрядную долю самодовольства. Фактически он пустился в бега и мысленно пребывал в этом состоянии еще какое-то время после освобождения Клода Дюплесси, пока ранним утром не услышал шагов патруля и не обнаружил, что у него совсем не осталось друзей.

Новый календарь не работал. Нивоз выдался бесснежным, а весна придет раньше жерминаля. Она наступит слишком быстро, так что на углах появятся цветочницы, а швеи займутся шитьем простых патриотических платьев на лето девяносто четвертого.

В Люксембургских садах деревья выбросили среди пушек лиственные флаги не по сезону. Фабр д’Эглантин наблюдал за сменой времен года из окна комнаты в общественном здании, некогда именовавшемся Люксембургским дворцом. От сырой и ветреной погоды у него еще сильнее болело в груди. Каждое утро Фабр разглядывал себя в прекрасном зеркале, за которым посылал домой, отмечая, как лицо истончается, а в глазах все ярче подозрительный блеск, не сулящий ничего хорошего.

Он слышал, что инициативы Дантона потерпели крах, что Дантон не видится с Робеспьером. Дантон, иди к Робеспьеру, приказывал он стене своей темницы: грозил, умолял, убеждал, требовал. Иногда лежал без сна в надежде услышать, как толпы сторонников Дантона рыщут по улицам, но над городом висела тишина. Камиль помирился с Робеспьером, сообщил ему тюремщик, добавив, что они с женой не верят, будто Камиль аристократ, и точно знают, что гражданин Робеспьер – истинный друг народа, а его здоровье – единственная гарантия того, что в лавках не пропадет сахар и цены на дрова снова не взлетят.

Фабр вспоминал все, что сделал для Камиля: по его подсчетам, выходило немало. Он послал домой за полным изданием «Энциклопедии» и маленькой подзорной трубой из слоновой кости, в компании которых и приготовился ждать естественного или неестественного конца.

Семнадцатого плювиоза – дождя не было и в помине – Робеспьер выступил перед Конвентом, очертив основы будущей политики и планы создания Республики добродетели. Когда он уходил, вслед ему несся тревожный ропот. Он выглядел неестественно усталым, даже учитывая проведенные на трибуне часы. Бескровные губы, запавшие, остекленелые глаза. Немногие уцелевшие свидетели давних событий вспоминали внезапный удар, который свалил Мирабо. Однако Робеспьер с всегдашней пунктуальностью появился на следующем заседании; его взгляд бродил по лицам в поисках недовольных гримас.

Двадцать второго плювиоза Робеспьер, задыхаясь, проснулся среди ночи. В паузах между приступами паники он заставил себя сесть за письменный стол, но совершенно забыл, что хотел написать. Голова закружилась, и он рухнул, упираясь в пол руками и коленями. Ты не умираешь, говорил он себе, пытаясь вытолкнуть воздух, застрявший в легких, ты, говорил он с каждым вдохом, не умираешь. Ты уже переживал это раньше.

Когда приступ миновал, он приказал себе встать с пола. Нет, ответило тело: ты меня угробил, ты убил меня, я отказываюсь служить такому господину.

Сердце упало. Если я останусь на полу и усну, то подхвачу простуду и все будет кончено.

Вот видишь, сказало ему тело, не надо было надо мной измываться, изнуряя меня постами, воздержанием и ночными бдениями. И что ты будешь делать теперь? Прикажи рассудку поднять тебя с пола, вели разуму наутро удержать тебя на ногах.

Робеспьер вцепился в ножку кресла, затем – в спинку. Он видел, как ладони скользят по дереву: он проваливался в сон. Руки были словно чужие. Ему снился дом его деда. Не хватает бочек для пива, сказал кто-то, все дерево пошло на плахи. Он с тревогой нащупал в кармане письмо от Бенджамина Франклина. «Ты – электрическая машина», – говорилось в нем.

Элеонора нашла его на рассвете, и вместе с отцом заняла пост у его двери. Доктор Субербьель прибыл в восемь. Он говорил очень медленно и отчетливо, словно имел дело с глухим: я за последствия не отвечаю, я не отвечаю за последствия. Он кивнул, что понимает. Субербьель наклонился, чтобы расслышать его шепот:

– Я должен продиктовать завещание?

– Не думаю, – добродушно ответил доктор. – К тому же много ли у вас имущества?

Он мотнул головой, позволил векам опуститься и слегка улыбнулся.

– С ними ничего серьезного не случается, – заметил Субербьель. – В смысле болезней. В сентябре мы думали, что потеряем Дантона. Столько лет тяжких трудов и постоянного беспокойства превратят в развалину даже такого могучего человека, а гражданин Робеспьер не отличается крепким здоровьем. Нет, он не умирает. От этого люди не умирают, но жизнь для них осложняется. Надолго ли? Он нуждается в отдыхе, ему следует от всего отрешиться. Скажем, на месяц. Если он выйдет из комнаты раньше, я снимаю с себя всякую ответственность.

Пришли члены комитета. Ему потребовалось мгновение, чтобы вспомнить их лица, но откуда они, он понял сразу.

– Где Сен-Жюст? – прошептал Робеспьер.

Придется учиться говорить шепотом. Постарайтесь не повышать голос, велел ему доктор. Члены комитета переглянулись.

– Он забыл, – закивали они. – Вы забыли, – сказали ему. – Он на фронте. Вернется через десять дней.

– А Кутон? Разве нельзя было поднять его по лестнице?

– Кутон болен, – ответили они. – Кутон тоже болен.

– Он умирает?

– Нет. Но его паралич усилился.

– Он выздоровеет завтра?

– Нет, завтра нет.

А кто тогда управляет страной, спросил он себя. Сен-Жюст.

– Дантон… – начал он.

Не пытайтесь дышать через силу. Если не будете себя заставлять, дыхание восстановится, сказал доктор. Робеспьер в панике прижал руку к груди. Он не мог последовать совету доктора. Это противоречило всей его жизни.

– Вы позволите Дантону занять мое место?

Они снова обменялись взглядами. Над ним склонился Робер Ленде:

– Вы этого хотите?

Он страстно замотал головой. В голове звучал тягучий голос Дантона: «…предавались противоестественным утехам… Вы никогда себя не спрашивали, что Господь упустил, создавая вас?» Он пытался заглянуть в глаза этому солидному адвокату из Нормандии, человеку без идей, без претензий, человеку, которого не знала толпа.

– Только не это, – наконец выдавил он. – Только не править. У него нет vertu.

Лицо Ленде осталось бесстрастным.

– На время я не с вами, – сказал Робеспьер. – А после я с вами во все дни.

– Какие знакомые слова, – сказал Колло. – Он не может вспомнить, где слышал их раньше. Не беспокойтесь, рано еще вас обожествлять.

– Да, да, да, – мягко сказал Ленде.

Робеспьер посмотрел на Колло. Вот кому на руку моя слабость, подумал он.

– Прошу вас, дайте мне бумагу, – прошептал он. Он хотел сделать пометку: как только ему станет лучше, нужно избавиться от Колло.

Члены комитета вежливо побеседовали с Элеонорой. Они не до конца поверили Субербьелю, что через месяц Робеспьер встанет на ноги; ей дали понять, что, если паче чаяния он умрет, она станет для всех вдовой Робеспьера, как Симона Эврар считалась вдовой Марата.

Шли дни. Субербьель разрешил ему принимать посетителей, читать и писать, но только личные письма. Он мог получать новости, но только те, которые не нарушат его покой, – впрочем, таких новостей больше не было.

Сен-Жюст вернулся. Мы справляемся, сказал он, в комитете. Намереваемся сокрушить фракции. Дантон по-прежнему выступает за мир? Да, но он такой один. Хороший патриот выступает за победу.

Сен-Жюсту исполнилось двадцать шесть. Он был на редкость хорош собой и полон сил. Изъяснялся короткими предложениями. Давайте поговорим о будущем, сказал Робеспьер. Сен-Жюст заговорил о спартанской республике. Чтобы взрастить новую расу людей, мальчиков следует отнимать от родителей, когда им исполнится пять лет, и воспитывать крестьянами, воинами или законниками. А как же девочки? Девочки не важны, ответил Сен-Жюст, пусть остаются дома с матерями.

Руки Робеспьера задвигались по одеялу. Он думал о своем крестнике, когда тому был день от роду, с трепещущим родничком между длинными отцовскими пальцами; в возрасте нескольких недель, уцепившемся за его воротник и что-то лепечущем. Однако сил спорить не было. Говорили, что Сен-Жюст неравнодушен к Генриетте Леба, сестре Филиппа, мужа Бабетты. Но Робеспьер этому не верил, не верил, что Сен-Жюст способен привязаться к кому бы то ни было.

Робеспьер подождал, когда Элеонора выйдет из комнаты. К тому времени он успел набраться сил, и его голос стал почти различим. Кивком он подозвал Мориса Дюпле.

– Я хочу видеть Камиля.

– Думаете, стоит?

Дюпле послал Камилю записку. Как ни странно, но Элеонора не выказала ни недовольства, ни радости.

Когда Камиль пришел, они не стали беседовать о политике или недавних годах. Лишь однажды Камиль упомянул Дантона; привычным жестом Робеспьер упрямо отвернулся. Они говорили о прошлом, их общем прошлом, c наигранной живостью, свойственной разговорам, которые ведут в доме недавно умершего.

Оставшись в одиночестве, он лежал, мечтая о Республике добродетели. За пять дней до болезни он определился с терминами. Он задумал республику правосудия, равноправия и самопожертвования. Он видел свободных людей, кротких, живущих в сельской местности, образованных. Тьма суеверий схлынула, будто солоноватая вода впиталась в почву. Их место заняло жизнерадостное и осознанное почитание Верховного существа. Эти люди были счастливы; их сердца и тела не терзали вопросы без ответов и желания без надежды. Мужчины подходили к вопросам управления разумно и серьезно; воспитывали детей, выращивали на своей земле простую и обильную пищу. Собаки и кошки, рабочая скотина в полях: все чинно, все сообразно природе. Девушки в светлых льняных платьях, украшенные венками, степенно двигались между колоннами белого мрамора. Он видел темно-зеленое сияние оливковых рощ, голубую эмаль небес.

– Посмотрите на это, – сказал ему Робер Ленде. Он развернул газету и вытряхнул из нее кусок хлеба. – Понюхайте, попробуйте на вкус.

Хлеб легко крошился в пальцах. От него исходил кисловатый плесневый дух.

– Я решил, если вы живете на вашей апельсиновой диете, то, возможно, не знаете. Хлеба хватает, но посмотрите, какого он качества. Людей этим не накормишь. Молока тоже нет, а беднейшие слои пьют много молока. Что до мяса, хорошо, если удается разжиться бараньими обрезками для супа. Женщины занимают очередь у мясной лавки в три часа утра. На этой неделе национальным гвардейцам пришлось разнимать драки.

– Если так пойдет и дальше… не знаю. – Он провел рукой по лицу. – При старом режиме люди страдали от голода. Ленде, куда девается еда? Земля плодоносит без устали.

– Дантон считает, что излишним регулированием мы заморозили торговлю. Он говорит, и это похоже на правду, что крестьяне боятся привозить продукты в города, чтобы не нарушить закон и не лишиться головы по обвинению в спекуляции. Мы реквизируем, что можем, но они прячут продукты – лучше пусть сгниют. Люди Дантона говорят, если мы снимем ограничения, снабжение восстановится.

– А что думаете вы?

– Агитаторы в секциях за сохранение контроля. Говорят людям, что иного пути нет. Ситуация безвыходная.

– И…

– Я жду вашего совета.

– А что говорит Эбер?

– Простите, дайте мне газету. – Ленде стряхнул крошки на пол. – Здесь.

«Мясников, которые держат санкюлотов за собак, заставляя глодать голые кости, следует гильотинировать как врагов простого народа».

Робеспьер поджал губы:

– Весьма конструктивно.

– К несчастью, масса людей с восемьдесят девятого года так ничему и не научилась. Поэтому слова Эбера встречают одобрение.

– А что, люди бунтуют?

– Бывает. Они не требуют свободы. Их не волнуют права. На Рождество Камиль и его идея освобождения подозрительных встречали большую поддержку. Теперь люди думают только о еде.

– И Эбер не замедлит этим воспользоваться, – сказал Робеспьер.

– На военных фабриках неспокойно. Мы не можем допустить забастовок. Армия и без того плохо обеспечена.

Робеспьер поднял голову:

– Агитаторов на улицах, фабриках, где угодно, нужно забирать. Я понимаю, у людей накопились обиды, но так продолжаться не может. Люди должны жертвовать своими интересами ради интересов страны, ради будущего.

– Сен-Жюст и Вадье в Полицейском комитете твердой рукой удерживают положение. К несчастью, – Ленде помедлил, – если не принять решения на самом высоком политическом уровне, мы бессильны против смутьянов.

– Эбер.

– Он развяжет мятеж, если у него получится. И правительство падет. Почитайте газету. Настроения среди кордельеров…

– Не надо, – сказал Робеспьер. – Я этого наслушался. Напыщенная речь, чтобы возбудить вашу храбрость, затем совещания в задних комнатах. Только Эбер уравновешивает влияние Дантона. Пока я, беспомощный, лежу здесь, все разваливается. Разве люди не верны Комитету, который спас их от иностранного вторжения и кормил, как мог?

– Не хотел я вам этого показывать. – Ленде вытащил из кармана листок и развернул. Это было официальное уведомление о рабочих часах и плате в государственных мастерских. Углы с обеих сторон надорваны – объявление явно сорвали со стены.

Робеспьер взял листок. Уведомление подписали шесть членов Комитета общественного спасения. Внизу виднелись грубо нацарапанные красные каракули:

ЛЮДОЕДЫ. ВОРЫ. УБИЙЦЫ.

Робеспьер уронил листок на кровать.

– Вот я думаю, оскорбляли так Капета? – Он откинул голову на подушки. – Мой долг разыскать тех, кто обманул и предал этих бедных людей, вложив им в голову гнусные мысли. Клянусь, отныне я не выпущу революцию из своих рук.

После ухода Ленде он долго сидел, подперев спину подушками и глядя, как вечерний свет движется по потолку. Наступили сумерки. Элеонора, крадучись, внесла свечу, подложила полено в камин, подняла с пола бумаги. Затем собрала книги, поставила их на полку, наполнила кувшин и задернула шторы. Она встала над ним и с нежностью коснулась его щеки. Он улыбнулся.

– Тебе лучше?

– Гораздо лучше.

Неожиданно она села в ногах кровати, словно силы оставили ее. Плечи поникли, и Элеонора закрыла лицо руками.

– Мы решили, что ты умираешь. Ты выглядел как мертвый, когда я нашла тебя на полу. Что, если бы ты умер? Никто из нас не пережил бы твоей смерти.

– Но я не умер, – возразил он весело и решительно. – И теперь я еще яснее вижу, что следует делать. Завтра я пойду в Конвент.

Сегодня было двадцать первое вантоза, или одиннадцатое марта по старому стилю. Прошло тридцать дней, как он устранился от общественной жизни. Ему казалось, что все эти годы он провел в раковине, куда проникало совсем мало света и долетали лишь редкие звуки. Болезнь словно распахнула створки, и Господня длань извлекла его наружу, чистого и незапятнанного.

Двенадцатое марта.

– Конвент продлил комитету мандат еще на месяц, – сказал Робер Ленде. – Никто не возражал. – Его тон был сух и формален, словно газетная передовица.

– М-м-м, – промычал Дантон.

– А откуда было взяться возражениям? – Камиль подскочил и забегал по комнате. – Откуда? Члены Конвента встают и садятся под аплодисменты галереи. Куда, полагаю, комитет нагнал своих сторонников.

Ленде вздохнул:

– Вы правы. И ничего нельзя изменить. – Его глаза следовали за Камилем. – Вы бы обрадовались смерти Эбера? Полагаю, обрадовались бы.

– Это дело решенное? – спросил Дантон.

– Клуб кордельеров призывает к мятежу. Как и Эбер в своей газете. За последние пять лет ни одно правительство не устояло перед мятежниками.

– Но тогда там не было Робеспьера, – заметил Камиль.

– Вы правы. Он задушит мятеж в зародыше или подавит войсками.

– Робеспьер – человек действия, – рассмеялся Дантон.

– И вы были таким когда-то, – сказал Ленде.

Дантон выбросил руку вперед:

– Я теперь оппозиция.

– Робеспьер запугал Колло. Если бы Колло выказал хоть малейшее сочувствие тактике Эбера, его немедленно арестовали бы.

– А как он поступит со мной?

– Сен-Жюст каждый день бывает у Робеспьера. Вы должны понять, Робеспьер его уважает, а Сен-Жюст действует осторожно. Со временем их суждения неминуемо разойдутся, но не стоит на это рассчитывать. Сен-Жюст говорит, что, если уйдет Эбер, должен уйти и Дантон. Он все время твердит о балансе фракций.

– Они не осмелятся. Я не фракция, Ленде, я самое ядро революции.

– Послушайте, Дантон, Сен-Жюст считает вас изменником. Он всерьез ищет доказательства ваших связей с врагами. Сколько раз я должен вам это повторять? Какой бы нелепостью это ни выглядело, он в это верит. И преподносит комитету под соответствующим соусом. А Колло и Бийо-Варенн его поддерживают.

– Но Робеспьер, – быстро сказал Камиль, – его мнение важнее.

– Мне показалось, Дантон, в вашу последнюю встречу вы поссорились. Робеспьер производит впечатление человека, который не может решиться. Не знаю, что послужит последней каплей. Он не выступает против вас, но и не защищает вас, как прежде. Он был очень спокоен на сегодняшнем заседании. Все думают, он еще не оправился от болезни, но это что-то другое. Он наблюдал. Если Эбер падет, вам придется уйти.

– Уйти?

– Бежать.

– И это все, что вы готовы мне предложить, друг Ленде?

– Я хочу, чтобы вы остались в живых. Робеспьер – пророк, мечтатель, но я спрашиваю, много вы знаете мечтателей, способных возглавлять правительство? Когда его не станет, кто будет управлять республикой, если не вы?

– Мечтатель? Пророк? Весьма убедительно, – сказал Дантон. – Но если я решу, что этот желтушный евнух что-нибудь против меня замышляет, я сверну ему шею.

Ленде откинулся на спинку кресла:

– Не знаю, Камиль, может быть, вы заставите его задуматься.

– Видите ли… моя позиция… несколько двойственна.

– Чертовски подходящее для вас слово, – заметил Дантон.

– Сегодня на заседании Сен-Жюст выступил против вас, Камиль. А еще Колло и Барер. Робеспьер позволил им договорить, после чего заметил, что вас сбивают с пути более сильные личности. А Барер заявил, что им надоело выслушивать одно и то же и что у Полицейского комитета, у Вадье есть доказательства. Робеспьер взял у него бумаги, сунул их под свои, поставил сверху локти. И тут же сменил тему.

– И часто он так поступает?

– Крайне часто.

– Мне придется обратиться к народу, – сказал Дантон. – Народ должен знать, что за правительство им управляет.

– Эбер постоянно взывает к народу, – заметил Ленде. – Комитет считает это призывами к мятежу.

– Кто такой Эбер в сравнении со мной?

– А народу все едино, – сказал Ленде. – Ему нет дела до того, кто выплывет, а кто пойдет ко дну: вы, Эбер или Робеспьер. Люди устали. Они ходят на суды ради развлечения. Это лучше театра. Потому что кровь настоящая.

– Похоже, вы отчаялись, – заметил Камиль.

– О, отчаяние не по моей части. По поручению комитета я занимаюсь продовольственным снабжением.

– Значит, у вас есть перед ним обязательства.

– Да. Поэтому я больше сюда не приду.

– Ленде, если меня ждет успех, я вспомню вашу службу.

Робер Ленде кивнул: комичный, немного смущенный поклон. Он принадлежал к другому поколению – таких, как он, создала революция. Настойчивый, здравомыслящий, он был занят выживанием, день за днем, от понедельника до четверга. О большем он не просил.

Немного жесткой риторики в секциях: маленькая демонстрация у мэрии. Двадцать третьего вантоза Сен-Жюст зачитал обращение к Конвенту, в котором раскрыл вдохновленный врагами из-за границы заговор некоторых весьма известных фракционеров, направленный на то, чтобы сместить законное правительство и уморить Париж голодом. Ранним утром двадцать четвертого вантоза за Эбером и его сторонниками пришла полиция.

Робеспьер. Я теряюсь в догадках, какую цель, по мнению наших друзей, могла бы преследовать эта встреча.

Дантон. Как продвигается суд?

Робеспьер. Все идет гладко. Надеемся завтра завершить. Впрочем, возможно, вы спрашивали не про Эбера? Фабра и Эро вызовут через несколько дней. Запамятовал дату, но Фукье знает точно.

Дантон. Вы же не пытаетесь меня запугать этой вашей безжалостной скрупулезностью?

Робеспьер. Вы уверены, что я настроен против вас. Я просил одного: отрекитесь от Фабра. К несчастью, некоторые утверждают, что его следует судить вместе с вами.

Дантон. А что думаете вы?

Робеспьер. К вашим бельгийским делам есть вопросы. Однако я больше виню Лакруа.

Дантон. Камиль…

Робеспьер. Никогда больше не заговаривайте при мне о Камиле.

Дантон. Почему?

Робеспьер. Во время нашей последней встречи вы оскорбляли его. Говорили о нем с презрением.

Дантон. Воля ваша. В декабре вы соглашались, что террор необходимо смягчить, что невиновные…

Робеспьер. Мне не по душе ваша горячность. «Невиновными» вы называете тех, «кого по тем или иным причинам я оправдываю». Однако это не критерий – вину определяет суд. И если это так, то до сих пор ни один невиновный не пострадал.

Дантон. Господи! Я не верю своим ушам. Он говорит, ни один невиновный не пострадал.

Робеспьер. Надеюсь, вы не собираетесь снова залиться слезами. В отличие от Фабра это вам не к лицу.

Дантон. Я обращаюсь к вам в последний раз. Мы с вами – единственные, кто может управлять этой страной. Признаемся, мы не любим друг друга. Но вы же не подозреваете меня в заговоре – как и я вас. Есть люди, которые порадуются, если мы погубим друг друга. Давайте усложним им жизнь. Давайте действовать сообща.

Робеспьер. Большего я не желаю. Я ненавижу фракции. Как и насилие. Однако не лучше ли при помощи насилия уничтожить фракции, чем наблюдать, как идеи революции извращаются в неправильных руках?

Дантон. Это вы обо мне?

Робеспьер. Вы слишком много толкуете о невиновных. Где они, эти ваши невиновные? Я их не встречал.

Дантон. Вы смотрите на невинность, а видите вину.

Робеспьер. Если бы я исповедовал вашу мораль и принципы, мир перевернулся бы. Я больше не видел бы нужды в наказании. Не стало бы ни преступников, ни преступлений.

Дантон. Господи, я больше ни минуты не вынесу ни вас, ни этот ваш город. Я увожу жену и детей в Севр. Если я вам понадоблюсь, вы знаете, где меня найти.

Севр, двадцать второе марта, или второе жерминаля.

– А вот и вы, – сказала Анжелика. – И распогодилось как по заказу.

Она расцеловала внуков, оглядела Луизу и нашла повод потрогать ее за талию. Луиза послушно чмокнула ее в щеку.

– А почему не приехали все? – спросила Анжелика. – Камиль с семейством. И старики могли бы присоединиться, комнат тут предостаточно.

Луиза отметила про себя, что Аннетту Дюплесси следует отныне именовать старухой.

– Нам захотелось побыть в одиночестве, – сказала она.

– Неужели? – Анжелика пожала плечами – у нее такое желание не возникало никогда.

– Как пережил мой старый друг Дюплесси выпавшее на его долю испытание? – спросил мсье Шарпантье.

– У него все хорошо, – ответил Дантон. – Правда, постарел. Впрочем, с таким зятем, как Камиль, это немудрено.

– У меня благодаря тебе тоже хватает седых волос, Жорж.

– Как пролетели года! – сказала Анжелика. – Я помню Клода привлекательным мужчиной. Глупым, но весьма привлекательным. – Она вздохнула. – Я бы хотела заново пережить последние десять лет – а ты, дочка?

– Нет, – ответила Луиза.

– Сейчас ей было бы шесть лет, – сказал Дантон. – Но, черт возьми, и я бы не отказался! Кое-что я бы изменил.

– Тебе незачем оглядываться в прошлое, – сказала его жена.

– Я помню, как-то раз после обеда, – сказал Шарпантье, – в каком же это было году? Восемьдесят восьмом или восемьдесят девятом? Дюплесси заглянул в кафе, и я пригласил его на ужин. А он ответил, в казначействе дел по горло, но мы могли бы условиться о дате, когда нынешний кризис минует.

– И что? – спросила Луиза.

Шарпантье покачал головой и усмехнулся:

– До сих пор не миновал.

Спустя два дня погода испортилась. Посерело, похолодало, пошли дожди. От сквозняков дымили камины. Гости из Парижа прибывали без остановки. Торопливые представления: депутат такой-то, гражданин такой-то от Коммуны. Они запирались с Дантоном, разговоры были короткими, но домашние слышали раздраженные голоса. Гости неизменно заявляли, что им непременно нужно вернуться в Париж и на ночь они не останутся. Была в них какая-то угрюмая нерешительность, притворная бравада, которая казалась Анжелике предвестием беды.

Ей пришлось задать зятю вопросы, которые напрашивались сами собой. Некоторое время он сидел в молчании, мощные плечи поникли, на лице застыла печать.

– Они хотят, – промолвил он наконец, – чтобы я вернулся и принял удар на себя. Тем самым… как сказать, у них есть планы склонить Конвент на мою сторону, и, кроме того, Вестерманн прислал мне письмо. Помните моего друга, генерала Вестерманна?

– Военный переворот. – Ее смуглое старое лицо сморщилось. – Жорж, кто пострадает? Кто на сей раз?

– В этом все дело. В этом-то все и дело. Если нельзя исправить положение без кровопролития, пусть этим займется кто-нибудь другой. Таковы мои чувства. Я больше не хочу убийств у моей двери и на моей совести. Я больше не верю ни во что, ради чего стоило бы рисковать человеческой жизнью. Разве это трудно понять?

Анжелика покачала головой.

– А вот мои друзья в Париже этого не понимают. Они решили, что мной владеют странные сомнения, что это каприз, лень, паралич воли. Но правда в том, что я прошел этот путь до конца.

– Господь простит тебя, Жорж, – прошептала Анжелика. – Я знаю, в твоей душе нет веры, но я каждый день молюсь за тебя и Камиля.

– За что вы молитесь? – Он поднял глаза. – За наш политический успех?

– Нет, я прошу Господа проявить к тебе милосердие.

– Понимаю. Но я еще не готов предстать перед Его судом. Обращаясь к Всевышнему, можете добавить в ваши молитвы Робеспьера. Хотя уверен, они беседуют чаще, чем мы думаем.

Середина дня, еще одна карета, скрипя и громыхая, въезжает в лужи двора, хлещет дождь. Наверху расшумелись дети. Анжелика в тревоге: ее зять сидит и беседует с мокрой собакой у его ног.

Луиза протирает подоконник, чтобы высунуться наружу.

– О нет, – выдыхает она и покидает комнату, одернув юбку презрительным движением, доведенным до совершенства.

Потоки воды струятся с дорожного плаща мясника Лежандра: океаны, фонтаны и каналы.

– Вы когда-нибудь такое видели? – спрашивает он. – Шесть шагов, а я уже утонул.

– Не внушайте мне ложных надежд, – отвечает промокшая фигура позади.

Лежандр оборачивается, охрипший и раскрасневшийся, желая подбодрить спутника:

– Зато вы похожи на мокрую крысу.

Анжелика тянется вверх, чтобы обхватить ладонями лицо Камиля, прижаться щекой к промокшим черным кудрям. Она шепчет что-то неразборчивое по-итальянски, вдыхая запах мокрой шерсти.

– Я не знаю, что ему сказать, – шепчет он в ответ в некотором страхе.

Она опускает руки ему на плечи и внезапно с поразительной яркостью видит косые солнечные лучи на мраморных столиках, слышит гул голосов и звяканье чашек, ощущает ароматы свежесваренного кофе и реки, слабый запах пудреных волос. Обнявшись, легонько покачиваясь и не сводя друг с друга глаз, пронзенные и пригвожденные ужасом, они стоят, по небу несутся свинцовые тучи, а туманный угрюмый ливень окутывает их, словно саван.

Лежандр тяжело опустился в кресло:

– Поймите, мы с Камилем не отправились бы в долгое и утомительное путешествие без серьезной причины. В любом случае я выскажу то, ради чего приехал. Я человек необразованный…

– И не надоест ему это повторять, – заметил Камиль. – Воображает, будто еще способен кого-то этим удивить.

– В этом деле вам придется взглянуть правде в лицо, а не притворяться, будто речь идет о римских императорах.

– Так не тяните, – сказал Дантон. – Могу себе представить, на что было похоже ваше путешествие.

– Робеспьер хочет вашей крови.

Дантон стоял напротив камина, сцепив пальцы за спиной. Он ухмыльнулся.

Камиль передал ему бумагу.

– Это список от четвертого жерминаля, – сказал он. – Всего тринадцать казней. Вожаки кордельеров, друг Эро Проли, парочка банкиров и, разумеется, Папаша Дюшен. Перед ним должны бы были шествовать его печи; они бы превратили это действо в своего рода карнавал. Он был не в лучшей форме, визжал от страха.

– Осмелюсь заметить, и вы бы визжали на его месте, – сказал Лежандр.

– Непременно визжал бы, – холодно заметил Камиль. – Однако я еще не собираюсь расставаться с головой.

– Они вместе ужинали, – с нажимом сказал Лежандр.

– Вы ужинали с Робеспьером?

Камиль кивнул.

– Отлично, – сказал Дантон. – Сомневаюсь, что я мог бы есть в его присутствии. Меня бы стошнило.

– Кстати, – заметил Камиль, – вы знаете, что Шабо пытался отравиться? По крайней мере, мы так думаем.

– У него в камере была склянка от аптекарей Шарра и Дюшателя, – сказал Лежандр. – Там было написано: «Не для внутреннего потребления». Он ее и выпил.

– Шабо выпьет что угодно, – сказал Камиль.

– Он выжил? Даже с этим не справился.

– Послушайте, – сказал Лежандр, – вы не можете позволить себе стоять тут и хихикать. Не можете позволить себе тянуть время. Сен-Жюст наседает на Робеспьера с утра до ночи.

– Что он намерен мне предъявить?

– Все и ничего. От поддержки герцога Орлеанского до попытки спасти Бриссо и королеву.

– Ничего нового, – сказал Дантон. – И что вы посоветуете?

– На прошлой неделе я сказал бы, вставайте и деритесь. Но теперь я скажу: спасайте свою шкуру. Удирайте, пока есть возможность.

– Камиль?

Камиль с несчастным видом поднял глаза:

– Мы встретились как друзья. Он был очень мил. Сказать по правде, он выпил лишнего. С ним такое случается, когда он пытается заглушить внутренние голоса, если это не прозвучит слишком странно. Я спросил его: почему вы не говорите о Дантоне? Он коснулся рукой лба и ответил, потому что он sub judice[28]. – Он отвернулся. – Вы могли бы уехать за границу.

– За границу? Нет. Я уже уезжал в Англию в девяносто первом, а вы стояли и бранили меня в саду в Фонтене. – Он покачал головой. – Здесь мой народ. И здесь я останусь. Нельзя унести родину на подошвах сапог.

Ветер завывал и грохотал в дымоходах, собачий лай несся от фермы к ферме.

– Вы разговаривали с потомками, – пробормотал Камиль. – Кажется, вы и сейчас с ними разговариваете.

Дождь сменился серой проникающей моросью, которая пропитывала дома и поля.

На парижских улицах качаются зажженные фонари, свет пробивается сквозь воду, рассеянный, смазанный. Сен-Жюст сидит у чадящего камина при жидком свете. Спартанец он или нет? А спартанцы не приемлют домашний уют. Он начинает свой доклад, свой список обвинений. Если бы Робеспьер увидел сейчас его доклад, то разорвал бы в клочки, но пройдет несколько дней, и доклад ему пригодится.

Иногда Сен-Жюст перестает писать и украдкой оглядывается через плечо. Он чувствует, как кто-то вошел в комнату за его спиной, но, когда решается повернуть голову, комната пуста. Это моя судьба, думает он, зарождается в тенях, что отбрасывают предметы. Это ангел-хранитель из моего детства. Это Камиль Демулен заглядывает мне через плечо и смеется над моими грамматическими ошибками. На мгновение он перестает писать. У живых не бывает призраков. Он берет себя в руки и склоняется над столом.

Скрипит перо. Странные символы рассекают бумагу. У него очень мелкий почерк. На странице помещается много слов.

Глава 13

Условное отпущение

(1794)

Кур-дю-Коммерс, тридцать первое марта, или десятое жерминаля.

– Марат? – Темный узел придвинулся, совсем немного. – Простите. – Дантон поднес руку к голове. – Кажется, я сморозил глупость.

Он сел в кресло, не в силах отвести глаз от человеческого ошметка, именуемого гражданкой Альбертиной. На ней были траурные одежды, какие-то платки и шали, не имеющие отношения ни к одной эпохе или стилю в истории. Она говорила с заграничным акцентом, но акцентом той страны, что не найти на картах.

– Отчасти ты прав. – Альбертина подняла скелетообразную руку и сунула под шаль, где должно биться сердце. – Я ношу моего брата здесь. Теперь мы стали неразлучны.

На несколько секунд он утратил дар речи.

– Чему обязан? – вымолвил он наконец.

– Мы не приходим по обязанности. – Сухой голос: кость терлась о кость. На миг она замолчала, словно прислушивалась. – Нанеси удар прямо сейчас.

– При всем уважении…

– Он сейчас в Конвенте. Робеспьер.

– Довольно меня преследовать. – Он вскочил и на ощупь прошелся по комнате. Суеверный страх охватил его от собственных слов. – Я не хочу его крови на своих руках.

– Либо твоя, либо его. Ты должен пойти в Конвент, Дантон. Должен увидеть, как патриоты ходят и разговаривают. Должен оценить его настрой и подготовиться к сражению.

– Хорошо, я пойду. Если тебя это успокоит. Но я думаю, ты ошибаешься, гражданка, ни Робеспьер, никто другой из комитета не осмелится против меня выступить.

– Говоришь, не осмелится? – Насмешка. Альбертина приблизилась, вскинула желтое губастое лицо. – Ты ведь меня знаешь? – спросила она. – Скажи, гражданин, мы когда-нибудь ошибались?

Улица Оноре.

– Вы впустую тратите мое время, – сказал Робеспьер. – Я сообщил вам о своих намерениях до заседания Конвента. Бумаги на Эро и Фабра у прокурора. Можете выписать ордера на арест депутатов Филиппо и Лакруа. Но это все.

Голос Сен-Жюста сотряс маленькую комнату. Его кулак обрушился на стол.

– Оставите Дантона на свободе, и завтра сами окажетесь за решеткой! Не пройдет и недели, как ваша голова слетит с плеч.

– В этом нет нужды. Успокойтесь. Я знаю Дантона. Он всегда был осторожным человеком, который привык взвешивать ситуацию. Он не станет действовать необдуманно, если его не вынудить. Дантон должен знать, что мы собираем доказательства. Не сомневаюсь, он станет все отрицать.

– Вот именно, отрицать силами армии – вот что у него на уме! Послушайте, спросите Филиппа Леба. Пригласите Полицейский комитет. Пригласите любого патриота из якобинского клуба, и они повторят мои слова. – Нежную кожу Сен-Жюста залила краска, черные глаза сверкали. Любуется собой, с отвращением подумал Робеспьер. – Дантон изменник, убийца, он никогда в жизни не шел на компромиссы. Если мы не решимся сейчас, он не пощадит никого.

– Вы сами себе противоречите. Сначала вы заявляете, что он никогда не был республиканцем, поддерживал всех контрреволюционеров от Лафайета до Бриссо. А теперь говорите, что он никогда не шел на компромиссы.

– Не придирайтесь. Вы на самом деле считаете, что в республике место Дантона на свободе?

Робеспьер опустил глаза, размышляя. Он понимал природу республики, о которой толковал Сен-Жюст. Это была не республика от Пиренеев до Рейна, но республика духа. Не город из плоти и камней, но цитадель добродетели, вотчина справедливости.

– Я не уверен. Я не могу решиться. – Его собственное лицо оценивающе смотрело на него со стены. Он обернулся. – Филипп?

Филипп Леба стоял в дверях между маленькой комнатой и большой гостиной Дюпле.

– Думаю, это поможет вам решиться, – сказал он.

– Что-то от Вадье? – скептически предположил Робеспьер. – Из Полицейского комитета?

– Нет, от Бабетты.

– Бабетты? Она здесь? Я вас не понимаю.

– Не хотите зайти? Это не займет много времени.

Робеспьер медлил.

– Бога ради, – страстно воскликнул Леба, – вы спрашивали, достоин ли Дантон жить. Сен-Жюст, не хотите послушать?

– Хорошо, – промолвил Робеспьер, – но в следующий раз я предпочел бы не устраивать подобных дискуссий в доме.

В гостиной собралось семейство Дюпле в полном составе. Робеспьер огляделся. В комнате повисло напряжение, его кожа покрылась мурашками.

– Что стряслось? – спросил он мягко. – Я не понимаю.

Ему никто не ответил. Бабетта в одиночестве сидела у большого стола, словно на экзамене. Он наклонился и поцеловал ее в лоб.

– Знай я, что ты здесь, давно прекратил бы этот глупый спор. Итак?

И снова ему никто не ответил. Не зная, что делать дальше, он подвинул кресло и сел напротив Бабетты. Она протянула ему свою мягкую маленькую ручку. Бабетта была на пятом или шестом месяце, кругленькая, оживленная, похорошевшая. Она была всего на несколько месяцев старше малолетней жены Дантона, и он не мог смотреть на нее без дрожи.

Морис сидел на табурете у камина, склонив голову, словно узнал что-то унизительное. Он откашлялся и поднял глаза.

– Вы были нам сыном, – промолвил он.

– Довольно, – промолвил Робеспьер, улыбнулся и сжал руку Бабетты. – Это начинает напоминать третий акт какой-то дурной пьесы.

– Для женщины это тяжелое испытание, – сказал Дюпле.

– Все хорошо. – Элизабет уронила голову и вспыхнула; ее голубые фарфоровые глазки были полуприкрыты.

Сен-Жюст прислонился спиной к стене и тоже полуприкрыл глаза.

Филипп Леба занял место за креслом Бабетты, вцепившись пальцами в спинку. Робеспьер перевел взгляд на него:

– Гражданин, что происходит?

– Вы обсуждали личность гражданина Дантона, – мягко промолвила Бабетта. – Я не разбираюсь в политике, не женское это дело.

– Если тебе есть что сказать, говори. Я думаю, женщины не уступают мужчинам в проницательности.

Он одарил Сен-Жюста злобным взглядом, умоляя возразить. Сен-Жюст лениво улыбнулся.

– Я думаю, вам следует знать о том, что случилось.

– Когда?

– Не перебивайте ее, – сказал Дюпле.

Бабетта высвободила ладони из его рук, сцепила пальцы, и ее лицо смутно отразилось в крышке полированного стола.

– Помните, прошлой осенью я гостила в Севре? Матушка решила, что мне нужен свежий воздух, и я отправилась туда с гражданкой Панис.

Гражданка Панис: респектабельная супруга парижского депутата Этьена Паниса, доброго монтаньяра, проявившего себя безупречно десятого августа, в день, когда была свергнута монархия.

– Припоминаю, – сказал Робеспьер. – Даты не помню, но, кажется, это было в октябре или ноябре?

– Да. Так вот, гражданин Дантон был там с Луизой. Я подумала, что будет неплохо ее навестить. Мы с ней ровесницы, и я решила, что ей, должно быть, не с кем поговорить. Ей со многим приходится мириться.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, одни говорят, Дантон женился на ней по любви, другие, что он взял ее в жены, потому что она согласилась приглядывать за детьми и вести хозяйство, пока он занят гражданкой Демулен. Хотя большинство считает, что гражданка предпочитает генерала Дийона.

– Бабетта, не отклоняйся от темы, – сказал Леба.

– Я пришла навестить ее, но Луизы дома не оказалось. А гражданин Дантон был дома. Он может быть очень приятным, по-своему очаровательным. Мне стало жалко его – ему явно хотелось поговорить, и я подумала, что Луиза, вероятно, не слишком умна. Он сказал, побудьте здесь, составьте мне компанию.

– Она понятия не имела, что он один в доме, – сказал Леба.

– Откуда мне было знать? Мы разговаривали о том о сем. Могла ли я заподозрить, к чему это приведет?

– И к чему это привело? – В голосе Робеспьера послышалось легкое нетерпение.

Она подняла глаза:

– Не сердитесь на меня.

– Разумеется, я не сержусь. Я выгляжу сердитым? Прости. Итак, в ходе вашей беседы Дантон сказал нечто такое, что ты сочла нужным мне пересказать. Ты хорошая девочка и поступаешь так, потому что считаешь это своим долгом. Никто не станет тебя за это осуждать. Повтори мне, что он сказал, и я решу, как к этому относиться.

– Нет, нет, – тихо сказала мадам Дюпле. – Он слишком хорош. Он понятия не имеет, какие дела творятся на свете.

Недовольный вмешательством, Робеспьер бросил на мадам гневный взгляд.

– Говори же, Бабетта. – Он снова взял ее руки в свои, хотя нет, просто коснулся кончиками пальцев тыльной стороны ее ладони.

– Давай же, – сказал ее муж грубее, чем намеревался. – Расскажи, что случилось, Бабетта.

– Он положил руку мне на талию. Мне не хотелось поднимать шум – пора взрослеть, и, в конце концов… а затем просунул руку под платье, но я подумала, он бывает в хорошем обществе… я имею в виду то, что он проделывает с гражданкой Демулен, я слышала, он наваливается на нее при всех, но обычно это ничем не заканчивается, он держит себя в руках. В любом случае я изо всех сил пыталась вырваться, но, вы же знаете, он очень силен, а слова, которые он говорил… я не решусь повторить…

– Придется, – ледяным тоном промолвил Робеспьер.

– Он сказал, что хочет показать мне, как хорошо может быть с мужчиной, который знал многих женщин, а не только старую деву-робеспьеристку, которая много о себе мнит, затем попытался… – Сплетя пальцы, она поднесла ладони к лицу, и ее голос стал еле слышен. – Конечно, я боролась. Он сказал: зато твоя сестрица Элеонора не такая недотрога. Сказал, она знает, чего хотим мы, республиканцы. А затем я, кажется, лишилась чувств.

– Есть смысл продолжать? – спросил Леба.

Он отошел от кресла жены, перенеся руки на спинку кресла, в котором сидел Робеспьер, и глядя сверху вниз на его затылок.

– Не становитесь у меня за спиной, – вспылил Робеспьер, но Леба не послушался.

Робеспьер обвел глазами комнату, ища угол, закуток, место, чтобы отвернуться и привести в порядок лицо. Но отовсюду на него смотрели глаза Дюпле.

– Когда вы пришли в себя? – спросил он. – Где вы находились?

– В той же комнате. – Ее губы дрожали. – Моя одежда была в беспорядке, а юбка…

– Опустим подробности, – сказал Робеспьер.

– Комната была пуста. Я собралась с духом, встала и огляделась. Никого не встретив, я выбежала через парадную дверь.

– Давайте уточним. Вы утверждаете, что Дантон вас изнасиловал?

– Я боролась, сколько было сил. – Она начала плакать.

– И что потом?

– Потом?

– Вы вернулись. Что вам сказала жена Паниса?

Она подняла голову. Чистая слеза скатилась по щеке.

– Она сказала, чтобы я никому об этом не рассказывала. Потому что последствия могут быть ужасными.

– И вы никому не рассказывали.

– До сегодняшнего дня. Я думала, что должна… – Она снова залилась слезами.

Неожиданно Сен-Жюст отлепился от стены, наклонился над ней и потрепал ее по плечу.

– Бабетта, – сказал Робеспьер. – Вытри слезы и послушай меня. Когда это случилось, где были слуги Дантона? Он не привык управляться без слуг, в доме должен был быть кто-то еще.

– Не знаю. Я кричала, плакала – никто ко мне не подошел.

В разговор вступила мадам Дюпле. Она слишком долго хранила молчание, но даже теперь ей было трудно заговорить.

– Видите ли, Максимилиан, то, что случилось, ужасно само по себе, но у этого могут быть последствия…

– Думаю, он умеет считать на пальцах, – сказал Сен-Жюст.

Потребовалось мгновение, чтобы до него дошло.

– Выходит, в тот день… а вы уверены…

– Нет. – Она снова уронила голову. – Откуда мне знать? Может быть, я уже понесла. Надеюсь, что это так. Надеюсь, что я не ношу его ребенка.

До того как она произнесла это вслух, все понимали, бывает и такое, но после ее слов задохнулись от ужаса.

И только он, Робеспьер, держал себя в руках. Теперь было важно противостоять искушению – искушению, словно нищий, заглядывать в освещенные окна чувств.

– Послушай, Бабетта, это очень важно, – сказал он. – Кто-нибудь посоветовал тебе рассказать мне эту историю?

– Нет. Кто? До сегодняшнего дня никто о ней не знал.

– Видишь ли, Элизабет, если бы мы были в суде, я задал бы тебе много вопросов.

– Это не суд, – сказал Дюпле. – Это ваша семья. Три года назад я спас вас на улице, и с тех пор мы заботились о вас, как о родном сыне. Ваша сестра, ваш брат Огюстен – сироты, у вас нет никого, кроме друг друга, и мы пытались стать для вас всем.

– Да. – Поверженный, он сидел за столом, глядя на Элизабет.

Мадам Дюпле прошла мимо, слегка задев его, и обняла дочь. Элизабет начала всхлипывать, и этот звук пронзал его, словно сталь.

Сен-Жюст прочистил горло:

– Я прошу прощения, что вынужден увести вас, но через час совместное заседание с Полицейским комитетом. Я составил предварительный доклад по Дантону, но он требует дополнений.

– Дюпле, – сказал Робеспьер, – вы понимаете, до суда это не дойдет. В этом нет нужды – в контексте других обвинений, боюсь, услышанное нами пустяк. Вы не будете присяжным на суде над Дантоном. Я скажу Фукье, чтобы он исключил вас из списка. Вы не сможете оставаться беспристрастным. – Он покачал головой. – Да, это было бы несправедливо.

– Пока мы не ушли, – сказал Сен-Жюст, – вы не подниметесь наверх и не захватите с собой записные книжки?

Тюильри, восемь часов вечера.

– Я собираюсь изложить дело предельно ясно, граждане, – произнес инквизитор.

Робеспьер перевел глаза с длинного желтушного лица Вадье на его руки – его особенные пальцы, которые без остановки перебирали бумаги на овальном столе, обитом зеленым сукном.

– Я изложу его предельно четко из уважения к вашим товарищам, а также моим коллегам из Полицейского комитета, – продолжал Вадье.

– Так приступайте. – Губы пересохли, грудь сдавило. Во рту ощущался привкус крови. Он знал, чего они хотят.

– Вы согласитесь со мной, – сказал Вадье, – что Дантон сильный и могущественный человек.

– Да.

– А еще он изменник.

– Почему вы спрашиваете меня? Трибунал решит, кто виноват.

– Но судить Дантона опасно.

– Да.

– Поэтому следует принять меры.

– Да.

– И все обстоятельства, которые могут помешать процессу, следует рассмотреть загодя.

Вадье принял его молчание за согласие. Медленно, словно рептилия, пальцы инквизитора сжались в кулак. Он ударил по столу.

– Почему вы думаете, что мы оставим на свободе этого журналиста-аристократишку? Если с восемьдесят девятого года политика Дантона была изменнической, должен ли ускользнуть от ответственности его ближайший соратник? До революции его друзьями были предатель Бриссо и предатель д’Эглантин. Нет, не перебивайте меня. Он не был знаком с Мирабо – и вдруг в Версале внезапно переезжает к нему. Долгие месяцы, пока Мирабо замышлял заговор, он не отходил от него ни на шаг. Он был беден и неизвестен – и вдруг стал завсегдатаем за столом герцога Орлеанского. Он был секретарем Дантона, когда тот занимал пост министра юстиции. Он богат, по крайней мере живет на широкую ногу, а его поведение в частной жизни не выдерживает критики.

– Да, – сказал Робеспьер. – И именно он двенадцатого июля повел народ за собой. Он поднял восстание, и Бастилия пала.

– Как вы можете оправдывать такого человека? – взревел Вадье. – Пусть даже обманутый народ испытывает к нему сентиментальную привязанность. – Он возмущенно фыркнул. – Думаете, вы спасете его, когда его приятель Дантон окажется под судом? И все потому, что однажды, пять лет назад, ему заплатили, чтобы он обратился к толпе?

– Нет, не поэтому, – мягко промолвил Сен-Жюст. – Видите ли, гражданин Робеспьер испытывает к нему сентиментальную привязанность. Похоже, он ставит личные чувства выше процветания республики.

– Камиль слишком долго вас дурачил, – сказал Бийо.

Робеспьер поднял глаза:

– Вы порочите мое доброе имя, Сен-Жюст. На свете нет ничего, что я ставил бы выше процветания республики.

– Позвольте сказать мне. – Вадье снова растопырил желтые пальцы. – Ничто, даже ваша безупречная патриотическая сущность, не может противостоять воле народа. Никто из нас не разделяет вашего мнения. Вы остались в одиночестве. Вам придется подчиниться большинству, здесь, в этой комнате, или вашей карьере конец.

– Гражданин Вадье, – сказал Сен-Жюст, – подпишите ордер на арест и передайте остальным.

Вадье потянулся за пером. Рука Бийо высунулась, словно змея из норы, он схватил документ и размашисто подписал.

– Он хотел быть первым, – объяснил Колло.

– Неужто Дантон был таким деспотическим хозяином? – спросил Робер Ленде.

Вадье взял бумагу, подписал и передал дальше.

– Рюль?

Рюль из Полицейского комитета мотнул головой.

– У него старческое слабоумие, – предположил Колло. – Его следует изгнать из правительства.

– Возможно, он глух. – Указательным пальцем Вадье постучал по бумаге. – Подпиши здесь, старик.

– Из-за того, что я старик, вы не можете угрожать мне отставкой. Я не верю, что Дантон изменник. Поэтому не подпишу.

– Тогда ваша карьера завершится раньше, чем вы думаете.

– Мне все равно, – сказал Рюль.

– Передайте документ мне, – выпалил Леба. – Время республики дорого.

Документ взял Карно и задумчиво на него посмотрел.

– Я подписываю ради сохранения единства в комитете. Только ради этого. – Он подписал и положил бумагу перед Леба. – Пройдет несколько недель, господа, три месяца самое большее, и вы захотите, чтобы Дантон навел для вас порядок в столице. Осудив Дантона, вы вступили в новую фазу истории, к которой, боюсь, не готовы. И вы, господа, еще придете за советом к некромантам.

– Быстрее, – сказал Колло. Он выхватил бумагу у члена Полицейского комитета и нацарапал на ней свое имя. – А теперь вы, Сен-Жюст, быстрее, быстрее.

Робер Ленде взял ордер и, не взглянув на него, передал соседу. Глаза Сен-Жюста сузились.

– Нет, – коротко промолвил Ленде.

– Почему?

– Я не обязан перед вами отчитываться.

– Тогда нам придется предположить худшее, – сказал Вадье.

– Мне жаль, что вам придется. Вы назначили меня отвечать за продовольствие. Я здесь, чтобы кормить патриотов, а не убивать.

– Нам не требуется единодушное мнение, – сказал Сен-Жюст. – Было бы желательно, но обойдемся и так. Остались две подписи, кроме тех, кто отказался. Гражданин Лакост, вы следующий, и будьте так любезны положить бумагу перед гражданином Робеспьером – и подвиньте к нему чернильницу.

Комитеты общественного спасения и общей безопасности настоящим постановляют, что Дантон, Лакруа (из департамента Эры и Луары), Камиль Демулен и Филиппо – все члены Национального конвента, должны быть арестованы и доставлены в Люксембургскую тюрьму, где будут содержаться тайно и поодиночке. Мэру Парижа надлежит исполнить настоящий декрет по получении.

Кур-дю-Коммерс, девять утра.

– Минутку, – сказал Дантон. – Я вас представлю.

– Дантон…

– Дорогая моя, это Фабриций Парис, мой старый друг, чиновник судебного трибунала.

– Рад познакомиться, – поспешно сказал Парис. – Ваш муж устроил меня на эту должность.

– И поэтому вы здесь. Видишь, Луиза, я внушаю людям преданность.

Парис был взволнован.

– Вы знаете, каждый вечер я забираю в комитете ордера на следующий день. – Он повернулся к Луизе. – Ордера для трибунала, я отношу их Фукье.

Она кивнула.

– Когда я пришел в комитет, дверь оказалась заперта. Такого ни разу не было. И я сказал себе, как патриот я имею право знать, что здесь замышляется. Видите ли, я хорошо знаю здание, я зашел с черного хода и нашел – простите – замочную скважину…

– Я вас прощаю, – сказал Дантон. – Вы приложили к замочной скважине глаз, затем ухо и услышали, как Сен-Жюст меня обвиняет.

– Откуда вы знаете?

– Логика.

– Дантон, они сидели молча, впитывая каждое его лживое слово.

– Что именно они задумали, не знаете? У них есть ордер?

– Я не видел. Они говорили, что выдвинут обвинение в Конвенте, в вашем присутствии.

– Лучше и быть не может. Он собирается тягаться со мной в ораторском мастерстве? В опыте? В славе? – Дантон обернулся к жене. – Превосходно. Именно этого я и хотел. Этот болван собирается побить меня на моей территории. Парис, лучше и быть не могло.

Парис смотрел на него недоверчиво:

– Вы хотите довести до такого?

– Я распну этого самодовольного юнца, я от него мокрого места не оставлю.

– Полагаю, вы хотите сесть и написать речь, – сказала Луиза.

Дантон расхохотался:

– Моя жена еще не изучила мои методы. Но вы же знаете меня лучше, Парис? Мне не нужно писать речей, любимая. Все слова у меня в голове.

– По крайней мере, составьте предварительный отчет для газет. Не забудьте про «бурные аплодисменты» и прочее.

– А ты учишься, – сказал он. – Парис, Сен-Жюст не упоминал Камиля?

– Я не стал дожидаться. Как только я понял их замысел, пришел сюда. Думаю, Камилю ничего не угрожает.

– Я был в Конвенте сегодня днем. Заглянул ненадолго. Они с Робеспьером были поглощены разговором.

– Я слышал. Мне сказали, они держались весьма дружески. Возможно ли, чтобы он… – Парис запнулся. Как спросить человека, способен ли его лучший друг от него отступиться?

– Завтра утром в Конвенте я заставлю его выступить против Сен-Жюста. Только вообразите. Наш накрахмаленный образчик ходячей добродетели держится, словно подавился бифштексом. Камиль пошутит, а потом скажет что-нибудь про восемьдесят девятый год. Дешевый трюк, но галереи взорвутся аплодисментами. Непросто заставить Сен-Жюста утратить апломб, с его-то манерами греческой статуи, но я гарантирую, что Камиль справится. А как только наш красавчик начнет бесноваться, Камиль уйдет в тень и съежится. Это заставит Робеспьера вскочить на ноги, и мы устроим очередную бурную сцену, они всегда мне удавались. Схожу-ка я за угол, а впрочем, нет, лучше договоримся с утра. Не хочу беспокоить Камиля понапрасну. Дурные вести из дома. Горе в семье.

– Не его ли почтенный родитель?

– Нет, мать.

– Соболезную, – сказал Парис. – И в такое неподходящее время. Возможно, ему будет не до игр. Дантон, а нельзя ли придумать что-нибудь менее рискованное?

Улица Марата, половина десятого утра.

– Мне следовало быть там, – сказал Камиль. – Почему мне не сказали, что она больна? Он же был здесь недавно. Сидел в том самом кресле, где сидишь ты. И не сказал ни слова.

– Возможно, пощадил твои чувства. Или они надеялись, что она поправится.

Однажды в конце прошлого года на их пороге возник незнакомец: изящный мужчина лет шестидесяти, худощавый, не слишком общительный, с впечатляющей гривой седых волос. Люсиль потребовалось немалое время, чтобы догадаться.

– Мой отец никогда не щадил моих чувств, – сказал Камиль. – Он никогда не разделял концепцию, призывающую щадить чужие чувства. На самом деле он никогда не разделял концепцию чувств как таковых.

Это был краткий визит – всего дня на два. Жан-Николя приехал, потому что прочел «Старого кордельера». Он хотел сказать сыну, как восхищается им, как рад, что наконец-то Камиль совершил нечто достойное, как скучает по нему и как хотел бы иногда принимать его в своем доме.

Но когда Жан-Николя попытался выразить свои чувства, то испытал сильнейший приступ смущения, словно тринадцатилетняя девочка, которую вечно бросает в краску. Слова застряли у него в глотке, и он был вынужден безмолвно стоять напротив сына, который никогда не отличался разговорчивостью.

Это были, подумала Люсиль, возможно, худшие полчаса в моей жизни. У них сидел Фабр, по обыкновению оплакивающий собственную судьбу, но при виде старшего Демулена, угодившего в такой переплет, слезы навернулись у него на глаза. Она видела, как Фабр смахивал их; видел это и Камиль. Лучше бы сами плакали, сказал потом Фабр: разве им не о чем поплакать? Когда Жан-Николя оставил попытки что-нибудь сказать, отец и сын обнялись, скупо и чопорно. В нем есть какой-то дефект, сказал Фабр, думаю, что-то с сердцем.

Разумеется, была и другая причина визита, о которой даже Фабр не решился бы упомянуть. Ты уцелеешь? Последовав его примеру, не стали упоминать о ней и они.

Камиль сказал:

– Меня всегда удивляли отношения Жорж-Жака и его матери. Она нудная старая ведьма, но они всегда понимают друг друга, всегда заодно. Как и ты с твоей матерью.

– Мы с ней практически один человек, – ядовито заметила Люсиль.

– Да, но подумай обо мне – трудно поверить, что я имею какое-то отношение к моей матери, как будто Жан-Николя нашел меня под кустом. Я всю жизнь пытался заслужить его одобрение, но все было бесполезно, хотя я никогда не оставлял попыток. Вот я, отец, мне десять лет, и я читаю Аристофана, пока мои сестры декламируют детские считалки. Да, но почему Господь наградил нас ребенком с речевым недостатком? Смотри, отец, я сдал все экзамены, которые есть на свете, ты доволен? Да, но когда ты начнешь зарабатывать? Знаешь, отец, революция, о которой ты твердил последние двадцать лет, а ведь это я ее начал. Да-да, прекрасно, но разве мы растили тебя для этого, к тому же что скажут соседи? – Камиль покачал головой. – Подумать только, я полжизни провел за написанием писем этому человеку. Лучше бы выучил арамейский. Сделал бы что-нибудь полезное. Вместе с Маратом доработал бы его систему игры в рулетку.

– У него была система?

– Так он утверждал. Впрочем, из-за плачевного вида его не пускали в игорные дома.

Минуты две они просидели в молчании. Тема его матери была исчерпана. Он не знал ее, она не знала его, и этот недостаток знаний делал весть о ее смерти такой горестной: надеяться, что у тебя будет второй шанс, и упустить его.

– Игроки, – сказала она. – Я все время думаю об Эро. Он уже две недели в заключении. Однако он знал, что его арестуют. Почему не сбежал?

– Гордость.

– И Фабр. Это правда, что арестуют Лакруа?

– Говорят. И Филиппо. Нельзя бросить вызов комитету и остаться в живых.

– Но, Камиль, ты же бросил ему вызов. Последние пять месяцев ты только и делал, что нападал на комитет.

– Да, но у меня есть Макс. Меня тронуть не посмеют. Им бы и хотелось, но без него они не смогут.

Люсиль встала на колени перед камином. Вздрогнула.

– Завтра попрошу прислать с фермы больше дров.

Кур-дю-Коммерс.

– Пришел депутат Панис. – Луиза мгновенно почувствовала страх, который исходил от мужчины, стоявшего на пороге.

Двенадцатое жерминаля, пятнадцать минут первого. Дантон встретил гостя в халате.

– Простите, гражданин. Слуги в постели, и мы управляемся сами. Пройдите к огню, на улице холодно.

Он присел на колени перед камином.

– Оставьте, – сказал Панис. – Скоро за вами придут.

– Что? – Он обернулся. – Вас ввели в заблуждение. Недавно у меня был Фабриций Парис.

– Не знаю, что он вам сказал, но его не было на совещании двух комитетов. А Ленде был. Он послал меня к вам. Выписан ордер. Вам не позволят выступить перед Конвентом. Вам больше там не бывать. Вы отправитесь прямиком в тюрьму, а оттуда – в трибунал.

Мгновение Дантон молчал: от потрясения его лицо побледнело.

– Но Парис слышал, как Сен-Жюст сказал, что хочет сразиться со мной перед Конвентом.

– Сказал. И что вы думаете? Другие его отговорили. Они осознали опасность и не позволили ему рисковать. Они не новички – понимают, что вы способны поднять мятеж в галереях для публики. Он был в ярости, сказал Ленде. Вылетел из комнаты и… – Панис отвел глаза.

– Что?

Панис приложил ладонь ко рту.

– Швырнул шляпу в камин.

– Что? – переспросил Дантон.

Их взгляды встретились, и оба начали смеяться, сдержанно и беззвучно.

– Да, шляпу. Ленде сказал, шляпа прекрасно занялась. Его бумаги последовали бы за шляпой, но один невежественный так называемый патриот в последнее мгновение выхватил их у него из рук. Он не желал лишиться мгновения славы. Ни за что.

– Надо же, шляпу! Жалко, там не было Камиля! – сказал Дантон.

– Да, – согласился депутат. – Кто-то, а Камиль оценил бы шутку.

Затем Дантон опомнился. Какие шутки, подумал он.

– Вы сказали, они подписали ордер? И Робеспьер?

– Да. Ленде говорит, вы должны использовать свой последний шанс. По крайней мере, уходите из квартиры, они могут прийти в любую минуту. А я должен предупредить Камиля.

Дантон мотнул головой:

– Не стоит. Пусть спят, всё узнают с утра. Потому что Камилю завтра придется нелегко. Бросить вызов Робеспьеру, а он не знает, что сказать.

Панис в ужасе смотрел на него:

– Господи, вы что, не поняли? Он ничего не скажет Робеспьеру. Камиль будет в тюрьме вместе с вами.

Луиза увидела, как тело ее мужа обмякло. Дантон опустился в кресло и остался сидеть, прикрыв ладонью глаза.

Два часа ночи.

– Я пришел, – сказал Ленде, – в надежде, что вас уже нет на месте. Бога ради, Дантон, что вы делаете? Вы намерены помогать им себя погубить?

– Я не могу в это поверить, – сказал Дантон, разглядывая умирающее пламя. – В то, что Камиля арестуют, ведь только днем я наблюдал, как они улыбались и дружески беседовали. О, законченный лицемер!

Луиза наскоро оделась. Она сидела в стороне от мужа, пряча лицо в руках. Она видела лицо Дантона, видела, как его воля и силы утекают. Слезы струились у нее между пальцами, но в глубине души ритмом отдавались слова: свобода, свобода.

– Я думал, мне позволят выступить перед Конвентом. Ленде, неужели никто не напомнил им, что Конвент должен согласиться на наш арест, лишить нас неприкосновенности?

– Разумеется. Робеспьер напомнил. На это Бийо ответил, что ничего не мешает получить согласие Конвента после того, как вы будете за решеткой. Они сильно напуганы, Дантон. Заперли двери и до сих пор ведут себя так, словно вы ворветесь в любую минуту.

– Но что он сказал, Ленде? Про Камиля?

– Мне было жаль его, – резко ответил Ленде. – Его растоптали. Поставили перед выбором. Бедняга, он счел, что ради республики для него важнее остаться в живых. Много же радости принесет ему такая жизнь.

– Марат был под трибуналом, – сказал Дантон. – Жиронда арестовала его, он предстал перед судом, но у них ничего не вышло. Трибунал оправдал Марата, и люди несли его по улицам на руках. Он вернулся сильнее, чем был.

– Да, – сказал Ленде.

Но в те дни, сказал он себе, трибунал сохранял независимость. Марат предстал перед судом – вы думаете, то, что они задумали для вас, можно назвать судом?

Вслух Ленде ничего не сказал. Он смотрел, как Дантон приходит в себя, как собирается с мужеством.

– Мне же не смогут заткнуть рот, верно? – спросил Дантон. – Меня могут арестовать, но молчать не заставят. Что ж, я готов с ними сразиться.

Ленде встал. Дантон похлопал его по плечу:

– Вы еще увидите, как я разделаюсь с этими мерзавцами.

Улица Марата, три часа утра.

Камиль начал говорить, чуть громче шепота, но легко, не запинаясь, словно высвободилась какая-то часть его мозга. Люсиль перестала плакать, она сидела и смотрела на него в том состоянии заторможенности, которое следует за сильным всплеском чувств. В соседней комнате спал их ребенок. С улицы не доносилось ни звука, в комнате тишина, только слышно было легкое шипение единственной свечи. Мы как будто одни во вселенной, подумала Люсиль.

– В восемьдесят девятом я думал, меня проткнет шпагой какой-нибудь аристократ. Я стану мучеником свободы, это будет прекрасно, и обо мне напишут во всех газетах. В девяносто втором я думал, придут австрийцы и пристрелят меня, все кончится очень быстро, и я стану национальным героем. – Он приложил ладонь к горлу. – Дантон говорит, ему все равно, что о нем подумают те, кто будет жить после нас. А я хочу, чтобы меня поминали добром. Впрочем, мне едва ли стоит на это рассчитывать, как думаете?

– Не знаю, – ответил Ленде.

– И после всего этого умереть обвиненным в том, что я неправильный патриот, обвиненным в контрреволюции – мне этого не вынести. Робер, вы поможете мне бежать?

Ленде помедлил.

– Уже поздно.

– Я знаю, что поздно, но вы мне поможете?

– Вряд ли, – мягко ответил Ленде. – Нас обоих принесут в жертву. Простите, Камиль.

У двери Ленде обнял Люсиль за талию.

– Ступайте к родителям. С утра вам здесь будет не место. – Внезапно он обернулся. – Камиль, вы это серьезно? Вы действительно готовы бежать? Не поплакаться мне в жилетку, а последовать моему совету?

Камиль поднял глаза.

– Нет, – сказал он, – не готов. Я вас проверял.

– Что проверяли?

– Не важно, – сказал Камиль. – Вы прошли проверку. – Он снова уронил голову.

Роберу Ленде было пятьдесят. Годы отпечатались на его суховатом лице чиновника. Любопытно, подумала она, и как это людям удается дожить до таких преклонных лет.

– Кажется, уже рассвело, – сказала Люсиль, – а до сих пор никого нет.

Она надеялась – надежда берет тебя за горло, заставляя сердце биться чаще, – что Робеспьеру удалось отменить решение, что он нашел в себе мужество, что он их уговорил.

– Я написала Кролику, – сказала она. – Я не стала тебе говорить. Просила вернуться, поддержать нас.

– Он не ответил.

– Нет.

– Надеется, что, когда я умру, он на тебе женится.

– Вот и Луиза так говорит.

– Что может знать об этом Луиза?

– Ничего. Камиль, почему ты прозвал его Кроликом?

– Людей до сих пор волнует, почему я прозвал его Кроликом?

– Волнует.

– Да просто так.

Она услышала внизу стук сапог по мостовой, окрик патруля. Возможно, обычный обход, как раз самое время. Сердцу свойственно обманываться.

– Это они. – Камиль встал. – Хорошо, что Жанетта сегодня ночует не дома. Теперь уличная дверь.

Она стояла посередине комнаты, не в силах вымолвить слова, а ее руки и ноги одеревенели, словно у марионетки.

– Вы пришли за мной? – спросил Камиль у офицера.

Она смотрела на него, вспоминая, как десятого августа после гибели Сюло он, приведя себя в порядок, вернулся на мятежные улицы.

– Вы должны спросить меня, кто я, – сказал он. – Вы Камиль Демулен, должны быть ваши слова, профессиональный журналист, депутат Национального конвента – как будто бы нас двое, очень похожих.

– Послушайте, не в такую же рань, – ответил тот. – Мне чертовски хорошо известно, кто вы такой и что нет никакого другого. Вот ордер, если хотите.

– Могу я попрощаться с сыном?

– Только если мы войдем вместе с вами.

– Не хочу его будить. Могу я минуту побыть с ним наедине?

Они заняли позиции у двери и перед окнами.

– На прошлой неделе, – сказал офицер, – один пошел поцеловать дочь и застрелился. А другой, за рекой, выпрыгнул из окна, пролетел четыре этажа и сломал себе шею.

– Да, непонятно, чего ради трудиться самим, – сказал Камиль, – если государство берет на себя все хлопоты.

– Не создавайте нам проблем.

– Не буду, – пообещал Камиль.

– Возьми с собой книги. – Ее ужаснул собственный бравурный голос. – Чтобы не скучать.

– Возьму.

– Поторопитесь. – Офицер положил руку на плечо Камилю.

– Нет, – сказала она и бросилась ему на шею.

Они поцеловались.

– Идемте, – сказал офицер. – Гражданка, отпустите его.

Но Люсиль еще крепче прижалась к мужу, стряхнув руку офицера. Мгновение спустя он с силой оторвал ее от Камиля, и она кулаком заехала ему в челюсть, ощутив, как отдача пронзила все тело, но не почувствовав ничего, когда голова ударилась об пол. Словно я муха, подумала Люсиль, или маленькая птичка: от меня отмахнулись, меня раздавили.

Она осталась одна. Его вывели из комнаты, вниз по ступенькам, на улицу. Она села. Ничего не болело. С пустыми глазами она взяла с дивана подушку и, раскачиваясь, прижала к себе. Вопль, который рвался из груди, слова любви, которые она хотела ему сказать, железным комом застряли в горле. Люсиль сидела на полу и тихонько раскачивалась. Что теперь? Надо одеться. Написать и отправить письма. Надо увидеться с каждым депутатом, с каждым комитетчиком. Она знает, как заставить мир вращаться. Она должна действовать. Люсиль раскачивается. Есть настоящий мир и мир театра теней. Есть мир свободы и иллюзии, и есть реальный мир, где год за годом мы наблюдаем, как те, кого мы любим, гремят цепями. Вставая с пола, она чувствует, как путы впиваются в плоть. Я связана с тобой, думает она, я связана с тобой навеки.

За углом, в Кур-дю-Коммерс, Дантон с некоторым интересом вертел ордер в руках. Он не стал медлить. Не стал просить, чтобы ему разрешили проститься с детьми, и на ходу поцеловал жену в макушку.

– Чем скорее уйду, тем скорее вернусь, – сказал он. – Через день-другой. – И быстро вышел на улицу под конвоем.

Восемь утра в Тюильри.

– Вы нас вызвали, – сказал Фукье-Тенвиль.

– О да. – Сен-Жюст поднял глаза и улыбнулся.

– Мы думали, что увидим Робеспьера, – сказал Эрманн.

– Нет, гражданин председатель, меня. Есть возражения? – Он не стал предлагать им сесть. – Сегодня рано утром мы арестовали четверых: Дантона, Демулена, Лакруа и Филиппо. Я составил отчет по этому делу, который сегодня представлю Конвенту. А вы, со своей стороны, начнете готовиться к суду, отложив все прочее, это дело первостепенной важности.

– Постойте, – сказал Эрманн. – Что это за процедура? Конвент не давал разрешения на их арест.

– Давайте будем считать это формальностью. – Сен-Жюст поднял бровь. – Вы намерены со мной пререкаться, Эрманн?

– Пререкаться? Давайте по порядку. Все знают, но никто не может доказать, что Дантон брал взятки. Еще все знают – и доказательства этого мы видим вокруг нас, – что Дантон сверг Капета, провозгласил республику и спас страну от вторжения. Что вы намерены ему предъявить? Недостаток рвения?

– Если вы сомневаетесь, – сказал Сен-Жюст, – что против Дантона имеются серьезные обвинения, можете изучить эти документы. – Он подтолкнул к ним бумаги. – Некоторые куски написаны рукой Робеспьера, некоторые – моей. Можете смело пропускать пассажи, которые касаются Камиля Демулена и написаны Робеспьером. Это не более чем оправдания. По правде сказать, когда вы дочитаете, я их вычеркну.

– Это какое-то сплетение лжи, – сказал Эрманн, читая бумаги. – Чушь, все сфабриковано.

– Что ж, – заметил Фукье, – ничего нового. Связь с Мирабо, герцогом Орлеанским, Капетом, Бриссо. Мы такое уже проворачивали – сказать по правде, именно Камиль научил нас как. Если на следующей неделе нам потребуется быстрый вердикт, то сможем добавить «связь с Дантоном». Как только человек умирает, знакомство с ним становится преступлением.

– А что мы будем делать, – спросил Эрманн, – если Дантон начнет заигрывать с галереей для публики?

– Если нужно будет заткнуть ему рот, мы добудем кляп.

– А, драма! – воскликнул Фукье. – Все четверо обвиняемых – адвокаты, если не ошибаюсь?

– Мужайтесь, гражданин, – сказал Сен-Жюст. – У вас неплохо получалось до сих пор. Я хочу сказать, вы всегда сохраняли верность комитету.

– Да. Потому что вы у нас правительство, – сказал Фукье.

– Камиль Демулен вам родственник, не правда ли?

– Да. Как и вам.

Сен-Жюст нахмурился:

– Вроде бы нет. Меня бы расстроило, повлияй это на ваше решение.

– Я исполняю свою работу, – сказал Фукье.

– Вот и отлично.

– И я был бы признателен, если бы вы перестали без конца твердить о моих родственных связях.

– Вы любите Камиля? – спросил Сен-Жюст.

– Я? Мы же договорились, что это не имеет отношения к делу.

– Я просто спросил. Вы можете не отвечать. Итак, вы не забыли, что дело срочное?

– Не забыли, – ответил Эрманн. – Комитет не успокоится, пока им не отрежут головы.

– Суд должен начаться завтра или послезавтра, но лучше завтра.

– Что? Вы сошли с ума? – спросил Фукье.

– Не подобает задавать мне такие вопросы, – сказал Сен-Жюст.

– Но послушайте, доказательства, обвинения…

Сен-Жюст ногтем постучал по отчету на столе.

– Свидетели, – добавил Эрманн.

– Нужны свидетели? – Сен-Жюст вздохнул. – Да, наверное, нужны. Устройте это.

– Где мы их возьмем, если не знаем, кого они захотят вызвать?

– Я советую вам, – Сен-Жюст обернулся к Эрманну, – не вызывать свидетелей защиты.

– Один вопрос, – сказал Эрманн. – Почему бы вам не подослать к ним убийц, пока они сидят в камерах? Господь свидетель, я не дантонист, но это убийство.

– Довольно, – с досадой произнес Сен-Жюст. – Жалуетесь, что времени мало, а сами задаете глупые вопросы. Я здесь не ради светской болтовни. Вы прекрасно знаете, что все должно происходить публично. Итак, вместе с вышеназванными четырьмя обвиняемыми перед судом предстанут другие. Эро, Фабр, так?

– Бумаги уже готовы, – кисло промолвил Фукье.

– Жулик Шабо и его сообщники Базир и Делоне, оба депутаты…

– Чтобы дискредитировать тех четверых, – сказал Эрманн.

– Да, – согласился Фукье. – Поставьте на одну доску политиков с мошенниками и ворами, и публика решит, раз этот вор, то и другие не лучше.

– Вы позволите мне продолжить? Несколько иностранцев: братья Фрей, испанский банкир Гусман, датский коммерсант Дидерихсен. Да, и армейский поставщик аббат д’Эспаньяк. Обвиняются в заговоре, мошенничестве, сокрытии товара, финансовых спекуляциях, связях с врагами за границей – все это на ваше усмотрение, Фукье. Доказательств против всех этих людей у нас предостаточно.

– Только против Дантона их нет.

– Теперь это ваша проблема. Кстати, граждане, знаете, что это?

Фукье смотрел себе под ноги.

– Разумеется, знаю. Пустые бланки, подписанные комитетом. Опасная практика, позвольте заметить.

– Да, это опасно, не правда ли? – Сен-Жюст перевернул бланки лицом к себе и вписал в них имена. – А теперь смотрите. – Он зажал бумаги между большим и указательным пальцем и помахал ими, чтобы высушить чернила. – Это ваш, гражданин Эрманн. А это ваш, гражданин прокурор. – Сен-Жюст снова улыбнулся, сложил бланки и сунул во внутренний карман сюртука. – На случай, если на суде что-то пойдет не так.

Национальный конвент: заседание начинается с беспорядков. Первым вскакивает Лежандр. Лицо осунулось. Возможно, уличный шум поднял его с постели спозаранку?

– Прошлой ночью были арестованы некоторые члены этого собрания. Один из них Дантон, насчет других я не уверен. Я требую, чтобы арестованные депутаты предстали перед Конвентом и нам предоставили возможность осудить или оправдать их. Я убежден, что руки Дантона так же чисты, как мои…

Шепот пробегает по залу. Головы отворачиваются от оратора. Входят члены комитета. Председатель Тальен поднимает глаза. У Колло дряблое невыразительное лицо: бережет силы для представления. На Сен-Жюсте синий сюртук с золотыми пуговицами, в руках большая пачка бумаг. Тревожный ропот. А вот и Полицейский комитет: Вадье с вытянутым бесцветным лицом и набрякшими веками, Леба со стиснутыми зубами. И среди непродолжительной тишины, вызванной их появлением, словно великий трагик, намеренно задержавший свое появление на сцене, возникает гражданин Робеспьер, сам Неподкупный. Он медлит в проходе между ярусами скамеек, и один из коллег тычет ему в поясницу.

Заняв место на трибуне, он молча положил руки на бумаги. Секунды шли. Его взгляд скользил по залу, задерживаясь, как предполагают, на тех, кому он не доверяет.

Робеспьер начал говорить: ровно и относительно спокойно. Имя Дантона он выделил особо. Но отныне никакого особого отношения ни к кому; прогнившие идолы должны быть повержены. Он сделал паузу, сдвинул очки на лоб, сфокусировал холодный близорукий взгляд на Лежандре. Тот сжал огромные руки мясника, привыкшие перерезать горло быкам, пока костяшки не побелели. И через секунду вскочил, лепеча: вы меня неправильно поняли, вы меня неправильно поняли.

– Всякий, кто выказывает страх, виновен, – промолвил Робеспьер. Он спустился с трибуны, на его тонких бледных губах играла презрительная усмешка.

Следующие два часа Сен-Жюст зачитывал доклад о заговоре фракции дантонистов. Когда он писал эти слова, то воображал, что обвиняемый будет стоять перед ним; однако поправки вносить не стал. Если бы Дантон и впрямь стоял перед ним, чтение прерывалось бы ревом его сторонников и его собственным ревом, но Сен-Жюст обращался к воздуху, и молчание становилось все глубже, питаясь само от себя. Он читал бесстрастно, почти без выражения, не сводя глаз с листов, которые держал в левой руке. Время от времени он вскидывал правую руку, но тут же вяло опускал – единственный жест, который он себе позволял, механический и уравновешенный. Один раз, ближе к концу, он поднял молодое лицо к слушателям:

– И тогда, – пообещал он, – останутся одни патриоты.

Улица Марата.

– Ну что, любовь моя, – обратилась Люсиль к сыну, – ты пойдешь со мной повидаться с крестным? Нет, видимо, нет. Отнесите его к моей матери, – велела она Жанетте.

– Вам надо умыться перед уходом. У вас лицо опухло.

– Не думаю, что его удивят мои слезы. Он мог их предвидеть. Он не станет обращать внимания на то, как я выгляжу. Ему все равно.

– Тут еще больший беспорядок, – сказала Луиза Дантон, – чем у нас, если такое можно вообразить.

Они стояли на развалинах гостиной Люсиль. Все книги валялись на ковре с отодранными обложками, комоды и буфеты зияли пустотой. Золу в камине тщательно переворошили. Она протянула руку и расправила гравюру, изображавшую смерть Марии Стюарт.

– Забрали все его бумаги, – промолвила Люсиль. – Письма. Все до единого. Даже рукопись об Отцах Церкви.

– Если Робеспьер согласится нас принять, что мы ему скажем? Что мы можем ему сказать?

– Тебе лучше молчать, говорить буду я.

– Кто бы мог подумать, что Конвент сдастся без боя?

– Я. Никто, за исключением твоего мужа, не способен противостоять Робеспьеру. Держи, вот письма, – сказала она Жанетте, – каждому члену Комитета общественного спасения. За исключением Сен-Жюста, ему писать бесполезно. А это письма для Полицейского комитета; для Фукье, депутатов, они все подписаны. Проследи, чтобы их отправили немедленно. Если я не получу ответов и Макс не захочет меня видеть, придется придумать другую тактику.

В Люксембургской тюрьме Эро изображал любезного хозяина. В конце концов, изначально это был дворец, а не тюрьма.

– Тайно и поодиночке? Ничего подобного, – сказал Эро. – Время от времени они нас запирают, но большую часть времени мы наслаждаемся обществом друг друга – по правде сказать, я не припомню такого со времен Версаля. Остроумные беседы, изысканные манеры – дамы делают прически и переодеваются три раза на дню. У нас бывают званые ужины. Вам продадут все, что захотите, за исключением оружия. Только следите за своими словами. По меньшей мере половина здесь сидящих – полицейские осведомители.

В комнате, которую Эро именовал «нашим салоном», завсегдатаи разглядывали новеньких. Один из бывших отметил крепкое сложение Лакруа:

– Из него вышел бы неплохой кучер.

Генерал Дийон пил и испытывал раскаяние.

– Кто вы такой? – спросил он Филиппо. – Я вас не знаю. Что вы сделали?

– Я критиковал комитет.

– Ясно.

– А, – до Филиппо дошло, – Люсиль была вашей… Господи, прошу прощения, генерал.

– Ничего. Я не возражаю, думайте как хотите. – Генерал, шатаясь, пересек комнату и обнял Камиля. – Раз вы теперь здесь, обещаю бросить пить. Я вас предупреждал. Я же предупреждал вас? Мой бедный Камиль.

– А знаете, – сказал Эро, – вороватая комиссия художеств наложила лапу на мои первые издания.

– Он говорит, – генерал показал на Эро, – что считает ниже своего достоинства защищаться от выдвинутых против него обвинений. Разве так делается? Всё из-за того, что он аристократ. Я тоже аристократ. А еще, любовь моя, я солдат. Не беспокойтесь, – сказал он Камилю, – скоро мы отсюда выйдем.

Улица Оноре.

– Видите ли, – сказала Бабетта, – у него сейчас много уважаемых патриотов, поэтому его нельзя беспокоить.

Люсиль положила письмо на стол.

– Из сострадания, Элизабет, вы проследите, чтобы это письмо попало к нему в руки.

– Ничего хорошего из этого не выйдет. – Она улыбнулась. – Он уже принял решение.

Наверху Робеспьер сидел в одиночестве, ожидая, когда женщины уйдут. Когда они вышли на улицу, солнце проглянуло сквозь тучи, и они пошли по направлению к реке в зеленом и пьянящем весеннем воздухе.

Камиль Демулен – Люсиль, из Люксембургской тюрьмы:

Я обнаружил щель в стене моей комнаты. Я приложил к ней ухо и услышал стоны. Я рискнул произнести в щель несколько слов, и в ответ раздался голос больного. Он спросил, как меня зовут. Я сказал ему, и он воскликнул: Господи, и снова рухнул в постель. Я узнал голос Фабра д’Эглантина. «Да, я Фабр, – сказал он, – но что вы здесь делаете? Настала контрреволюция?»

Предварительный допрос в Люксембургской тюрьме:

Камиль Демулен, адвокат, журналист, депутат Национального конвента, тридцать четыре года, проживающий на улице Марата. В присутствии Ф.-Ж. Денизо, приглашенного судьи революционного трибунала; Ф. Жирара, заместителя регистратора революционного трибунала; А. Фукье-Тенвиля и Ж. Льендона, заместителя прокурора.

Протокол:

Вопрос: Злоумышлял ли он против французского народа, желая восстановить монархию, разрушить представительскую власть и республиканское правительство?

Ответ: Нет.

Вопрос: Есть у него адвокат?

Ответ: Нет.

Мы назначаем его адвокатом Шово-Лагарда.

Люсиль и Аннетта идут в Люксембургский сад. Они стоят, обратив лица к дворцу, глаза без надежды скользят по фасаду. Ребенок на руках у матери плачет, ему хочется домой. У какого-то из окон – Камиль. В полуосвещенной комнате за его спиной стол, за которым он просидел весь день, составляя черновик речи с опровержением до сих пор не предъявленных обвинений. Свежий апрельский ветер теребит волосы Люсиль, поднимая их, словно волосы утопленницы в воде. Она вертит головой, глаза все еще ищут его. Он может ее видеть – она его нет.

Камиль Демулен – Люсиль Демулен:

Вчера, когда гражданин, который отнес тебе мое письмо, вернулся, я спросил: «Вы ее видели?» – как спрашивал аббата Лодревиля, и поймал себя на том, что разглядываю его, вдруг что-то твое задержалось на нем или его одежде…

Дверь камеры захлопнулась.

– Говорит, знал, что я приду. – Робеспьер прислонился спиной к стене. Закрыл глаза. В свете факелов ненапудренные волосы отливали рыжиной. – Я не должен здесь быть. Я не должен был сюда приходить. Но мне хотелось… я не мог с собой совладать.

– Значит, никакой сделки, – сказал Фукье. На его лице были написаны раздражение, насмешка; невозможно сказать, кому она предназначалась.

– Никакой сделки. Он говорит, Дантон дает нам три месяца. – В полутьме его зелено-голубые глаза вопрошающе смотрели на Фукье.

– Это всего лишь слова.

– Думаю, что на миг он решил, будто я пришел предложить ему побег до суда.

– Неужели? – сказал Фукье. – Вы на такое неспособны. Ему бы следовало знать.

– Да, следовало, и правда следовало? – Он отстранился от стены, затем поднял руку и позволил пальцам съехать по штукатурке. – Доброй ночи, – прошептал он и молча пошел прочь, но внезапно встал как вкопанный. – Послушайте.

Из-за запертой дверью слышался гул голосов, который перекрывал громкий раскатистый смех.

– Дантон, – прошептал Робеспьер. На его лице застыло изумление.

– Идемте, – сказал Фукье, но Робеспьер все стоял и прислушивался.

– Как он может? Как он может смеяться?

– Вы намерены простоять тут всю ночь? – рассердился Фукье.

Он всегда обращался к Неподкупному с опасливой вежливостью, но куда девался тот Неподкупный? Крадется по тюрьме, предлагая обещания и сделки. Фукье видел перед собой худосочного юношу, оцепеневшего и страдающего, с мокрыми рыжеватыми ресницами.

– Переведите дантонистов в Консьержери, – бросил Фукье через плечо. – Послушайте, – сказал он, поворачиваясь обратно, – вы это преодолеете.

Он взял Свечу Арраса под руку и подтолкнул в темноту ночи.

Дворец правосудия, тринадцатое жерминаля, восемь часов утра.

– Предлагаю приступить прямо к делу, господа, – сказал Фукье двум своим заместителям. – Итак, на скамье подсудимых – разношерстная компания фальшивомонетчиков, мошенников и жуликов плюс полдюжины видных политиков. Если выглянете из окна, вы увидите толпу; впрочем, в этом нет нужды – ее и без того прекрасно слышно. Это люди, будучи направлены злобной волей, могут повлиять на ход рассмотрения дела и угрожать порядку в столице.

– Какая жалость, что нельзя разобраться с ними иным способом, – заметил гражданин Флерио.

– У республики нет полномочий осуществлять правосудие в тюремных камерах, – сказал Фукье. – Вам прекрасно известно, что все должно происходить публично. Прессы, однако, не будет. Впрочем, в нашем случае это не важно. Отчет, который нам передал Сен-Жюст, это политический документ.

– То есть лживый, – сказал Льендон.

– Да, по большей части. Лично я не сомневаюсь, что преступлений Дантона хватило бы на несколько смертных приговоров, но это не значит, что он виновен в том, в чем мы намерены его обвинить. У нас нет времени, чтобы составить против них связное обвинение. Нет свидетелей, которых мы могли бы выставить, не боясь, что они скажут что-нибудь неудобное для Конвента.

– У вас пораженческие настроения, – заметил Флерио.

– Мой дорогой Флерио, всем известно, что вы находитесь здесь, чтобы шпионить для гражданина Робеспьера. Но наша работа – проворачивать судебные трюки без лозунгов и пустословия. А теперь обсудим противоположную сторону.

– Полагаю, – сказал Льендон, – что, говоря о «противоположной стороне», вы не имеете в виду тех несчастных, которых назначили адвокатами.

– Едва ли они осмелятся защищать своих клиентов. Дантон – знаменитость, он лучший оратор в Париже и куда более искусный адвокат, чем вы двое, вместе взятые. О Фабре можно не беспокоиться. Его дело получило широкую огласку, крайне неблагоприятную для него, к тому же он очень болен и едва ли доставит нам неприятности. Совсем другое дело Эро. Если он снизойдет до возражений, то может быть опасен, потому что у нас против него почти ничего нет.

– Мне кажется, у вас есть документ, относящийся к жене Капета.

– Да, но, поскольку мне пришлось внести в него изменения, я не горю желанием его обнародовать. Не стоит также недооценивать депутата Филиппо. Он известен меньше остальных, но боюсь, совершенно не склонен к компромиссам и запугать его не удастся. Депутат Лакруа – человек рассудительный, своего рода игрок. Наш осведомитель передает, что пока он относится ко всему этому как к шутке.

– А кто осведомитель?

– В тюрьме? Некий Лафлотт.

– Я боюсь вашего кузена Камиля, – сказал Флерио.

– Здесь наш осведомитель скорее нас обнадежил. Он думает, что Камиль не в ладах с головой. Утверждает, будто гражданин Робеспьер тайно посетил его в Люксембургской тюрьме и предложил жизнь в обмен на сотрудничество со стороной обвинения. Абсурдная история.

– Должно быть, он повредился умом, – заметил Льендон.

– Да, – согласился Фукье. – Видимо, так и есть. Поэтому наша тактика с самого начала суда – раздражать и запугивать его. Это несложно, но важно не дать ему защищаться, ибо люди, которые еще помнят восемьдесят девятый год, испытывают к нему особые чувства. Итак, Флерио, каковы наши преимущества?

– Время, гражданин.

– Совершенно верно. Оно на нашей стороне. Со времен суда над Бриссо процедура такова: если после трех дней заседаний присяжные заявят, что удовлетворены, суд можно завершать. Что это значит, Льендон?

– Нельзя ошибиться с выбором присяжных.

– Должен сказать, вы оба основательно вникли в суть дела. Приступим? – Фукье взял список присяжных революционного трибунала. – Треншар, столяр, и Дебуассо, сапожник. Судя по всему, надежная пара плебеев.

– Верные люди, – заметил Флерио.

– И Морис Дюпле – кто может быть вернее?

– Нет. Гражданин Робеспьер наложил вето на его участие.

Фукье прикусил губу.

– Никогда не понимал этого человека. Ладно, Ганне, парикмахер, с ним всегда можно договориться. Полагаю, он нуждается в работе – парики нынче вышли из моды. И Люмьер. – Он отметил галочкой следующее имя. – Придется его приободрить, но за этим дело не станет.

Льендон заглянул через плечо прокурору:

– А как насчет Леруа Десятое Августа?

– Превосходно, – сказал Фукье, сделав пометку против имени человека, которого некогда звали маркиз Леруа де Монфлобер. – Дальше?

– Мы могли бы включить Субербьеля.

– Он друг Дантона и Робеспьера.

– Но он придерживается правильных убеждений, – сказал Флерио. – Либо мы поможем ему их выработать.

– А в противовес ему, – сказал Фукье, – добавим Ренодена, скрипичного мастера.

Флерио рассмеялся:

– Чудесно. Я был в якобинском клубе, когда он сшиб Камиля с ног. Но в чем была причина драки? Я так и не понял.

– Бог его знает, – сказал Фукье. – Похоже, Реноден просто безумен. Вы не забыли, что, обращаясь к моему кузену в суде, не стоит называть его по имени? – Он нахмурился над списком. – Не знаю, на кого еще мы могли бы безусловно рассчитывать.

– На него? – Льендон показал.

– Нет, нет и еще раз нет. Ему потребуются аргументы, а нам не нужны люди, способные мыслить логически. Что ж, полагаю, придется ограничиться семью. Едва ли в их положении они станут отказываться. Можно подумать, мне есть из кого выбирать. Значит, придется играть наверняка. Увидимся в суде в одиннадцать.

«Мое имя – Дантон. Это имя довольно известно среди революционеров. По профессии я адвокат, родился в Арси, округ Об. Через несколько дней моим прибежищем станет небытие, моим местожительством – история».

День первый.

– Звучит отчетливо пессимистически, – говорит Лакруа депутату Филиппо. – Кто все эти люди?

– Фабра вы знаете, это Шабо – рад, что вы отлично выглядите, гражданин, Дидерихсен, это Филиппо. Эммануэль Фрей, Юний Фрей – предполагается, вы состоите с ними в заговоре.

– Рад знакомству, депутат Филиппо, – говорит один из братьев. – Что вы сделали?

– Критиковал комитет.

– Ясно.

Филиппо считает по головам.

– Нас четырнадцать. Они собираются вынести решение по делу Ост-Индской компании. Если бы кого-нибудь здесь заботило правосудие, это заняло бы месяца три. У нас три дня.

Камиль Демулен на ногах.

– Отвод, – заявляет он, показывая на присяжных. Ему приходится говорить быстро, чтобы не заикаться.

– Передайте это через ваших защитников, – кратко отвечает Эрманн.

– Я сам себя защищаю, – огрызается Демулен. – Я возражаю против Ренодена.

– На каком основании?

– Он угрожал моей жизни. У меня есть несколько сотен свидетелей.

– Несущественное возражение.

Зачитывают доклад Полицейского комитета по делу Ост-Индской компании. Два часа. Зачитывают официальные обвинения. Еще час. За барьерами высотой до пояса толпятся зрители: в дверях, вдоль улицы.

– Говорят, толпа стоит до Монетного двора, – шепчет Фабр.

Лакруа поворачивает голову к поддельщикам.

– Какая ирония, – замечает он.

Фабр проводит рукой по лицу и оседает в кресле, которое предназначено для главного обвиняемого. Вчера вечером, когда заключенных переводили в Консьержери, он с трудом стоял на ногах, и двое стражников помогли ему доковылять до закрытого экипажа. Временами приступы его кашля заглушают голос Фабриция Париса, и тот пользуется возможностью перевести дыхание. Глаза Фабра все время возвращаются к бесстрастному лицу его покровителя, Дантона. Фабр вынимает носовой платок и подносит к губам. Бескровная кожа блестит от пота. Порой Дантон поворачивается взглянуть на него, затем переводит взгляд на Камиля. Ядовитые солнечные лучи из-за спин присяжных протянулись по черно-белому мрамору. Дело к вечеру, и над головой Леруа Десятое Августа сияет незаслуженный нимб. В Пале-Рояле цветет сирень.

Дантон:

– Пора прекратить это. Я требую, чтобы меня выслушали. Я требую разрешения написать Конвенту. Я требую созыва комиссии. Мы с Камилем Демуленом желаем осудить диктаторские методы Комитета общественного…

Слова тонут в грохоте аплодисментов. Толпа выкрикивает его имя, аплодирует, топает ногами, поет «Марсельезу». Шум подхватывает улица. Эрманн яростно трясет колокольчиком в сторону обвиняемых, а Лакруа трясет запястьем ему в ответ. Без паники, без паники, шевелит губами Фукье. И когда голос Эрманна прорывается сквозь крики, он объявляет, что заседание откладывается. Заключенных уводят в камеры прямо под залом суда.

– Ублюдки, – бросает Дантон. – Завтра я не оставлю от них мокрого места.

«Продан? Я? Для такого, как я, нет цены».

День второй.

– Кто это?

– Нет, другой, – говорит Филиппо. – Кто этот человек?

Дантон оглядывается через плечо:

– Это гражданин Люлье, обер-прокурор, вернее, бывший обер-прокурор Парижского департамента. Гражданин, что вы здесь делаете?

Люлье занимает место рядом с подсудимыми. Он молчит и выглядит потрясенным.

– Фукье, в чем, вы говорите, он виновен?

Фукье бросает гневный взгляд на обвиняемых, затем смотрит на лист бумаги в руке. Яростным шепотом совещается о чем-то с заместителями.

– Но вы так велели, – настаивает Флерио.

– Я сказал вызвать, а не арестовывать. Все приходится делать самому!

– Он не знает, в чем виновен этот человек, – замечает Филиппо. – Но скоро что-нибудь придумает.

– Камиль, – говорит Эро, – по-моему, ваш кузен некомпетентен. Он настоящий позор адвокатской коллегии по уголовным делам.

– Фукье, – обращается к нему его кузен, – напомните, как вы получили этот пост?

Прокурор закапывается в бумагах.

– Что за черт, – бормочет он и подходит к судейскому столу. – Мы сели в лужу, – говорит он Эрманну, – но они не должны догадаться, иначе выставят нас на посмешище.

Эрманн вздыхает:

– Мы все работаем в спешке. Вам следовало выразиться более определенно. Оставьте его, а в последний день я сошлюсь на недостаточность доказательств, и присяжные его оправдают.

От Дюма, заместителя председателя суда, несет спиртным. Толпа мнется, охваченная нетерпением, сетуя на задержки. Приводят еще одного арестанта.

– Господи всемогущий, – говорит Лакруа, – Вестерманн.

Генерал Вестерманн, герой Вандеи, втискивает воинственный торс между обвиняемыми.

– Кто, черт подери, эти люди? – Он показывает большим пальцем на Шабо с компанией.

– Карманники, – отвечает ему Эро. – И вы состоите с ними в заговоре.

– Я? – Вестерманн повышает голос. – Ты думаешь, Фукье, я тебе какой-нибудь армейский болван? Думаешь, я олух? До революции я служил адвокатом в Страсбурге, и я знаю, как делаются дела. Мне не предоставили защитника. Не провели предварительного расследования. Не вынесли обвинения.

Эрманн поднимает глаза:

– Это все формальности.

– Мы все здесь, – сухо замечает Дантон, – ради формальности.

Обвиняемые разражаются хохотом. Замечание Дантона передают в толпе. Публика аплодирует, санкюлоты машут красными колпаками, поют «Ça ira» и орут (не к месту) «На фонарь!».

– Я вынужден призвать вас к порядку! – кричит Эрманн Дантону.

– К порядку? – Дантон вскакивает. – Сдается мне, пришло время призвать вас соблюдать приличия. У меня есть право говорить. У нас у всех есть право быть выслушанными. Черт подери, я сам учреждал этот трибунал! Мне ли не знать, как он работает.

– Вы не слышите колокольчик?

– Когда решается твоя судьба, не до колокольчика.

Пение с галереи становится громче. Губы Фукье движутся, но звука нет. Эрманн опускает веки, и подписи членов Комитета общественного спасения танцуют у него перед глазами. Пятнадцать минут проходит, прежде чем порядок удается восстановить.

И снова Ост-Индская компания. Прокуроры понимают, что состав преступления налицо, поэтому от темы не отклоняются. Фабр, упиравший подбородок в грудь, поднимает голову. Спустя несколько минут снова опускает.

– Ему нужен врач, – шепчет Филиппо.

– Его врач занят. Он среди присяжных.

– Фабр, вы же не собираетесь умереть у нас на руках?

На лице Фабра слабое подобие улыбки. Дантон ощущает страх, сковавший Камиля, который сидит между ним и Лакруа. Камиль писал до утра – он верит, что в конце концов сможет выступить. До сих пор судьи яростно набрасывались на него, стоило ему раскрыть рот.

Камбон, правительственный эксперт по финансам, занимает место, чтобы дать показания о прибылях и акциях, банковских операциях и законах, регулирующих обращение иностранной валюты. Он станет единственным свидетелем на суде. Дантон перебивает его:

– Камбон, послушайте, вы считаете меня роялистом?

Камбон оглядывается и улыбается.

– Видите, он смеется. Гражданин судебный секретарь, проследите, чтобы в протокол внесли, что он смеялся.

Эрманн. Дантон, Конвент обвиняет вас в том, что вы оказывали неподобающее покровительство Дюмурье, отказывались раскрыть его подлинную натуру и побуждения, подстрекали и содействовали его планам истребления свободы посредством наступления на Париж, дабы с помощью военной силы сокрушить республику и восстановить монархию.

Дантон. Могу я ответить?

Эрманн. Нет. Гражданин Парис, зачитайте доклад гражданина Сен-Жюста, я имею в виду тот, который он представил Конвенту и якобинскому клубу.

Два часа. Теперь обвиняемые разбились на два лагеря. Шесть политиков и генерал стараются держать дистанцию между собой и ворами, но это нелегко. Филиппо внимательно слушает и делает пометки. Эро, кажется, полностью ушел в свои мысли – нельзя утверждать, что он вообще слушает. Время от времени генерал издает нетерпеливые звуки и шипит на ухо Лакруа, прося истолковать тот или иной вопрос. Лакруа редко способен удовлетворить его любопытство.

Всю первую половину доклада толпа волнуется. Но когда суть обвинения становится ясна, гробовое молчание опускается на суд, крадясь сквозь темнеющую комнату, словно зверь, который возвращается в свою берлогу. Бой часов отмечает первый час доклада. Эрманн прочищает горло, а под столом, за спиной обвиняемых, Фукье распрямляет ноги. Внезапно у Демулена сдают нервы. Он прикладывает руку к лицу, словно удивляясь тому, что здесь происходит, и нервным жестом откидывает волосы со лба. Затем всматривается в лица слева и справа, вдавливает кулак в ладонь другой руки, прижимает костяшки пальцев ко рту. Отняв руки от лица, хватается за скамью, пока ногти не белеют от напряжения. Афоризм гражданина Робеспьера, весьма полезный в процессах по уголовным делам: всякий, кто выказывает страх, виновен. Дантон и Лакруа с обеих сторон берут Камиля за руки и тайком прижимают их к его бокам.

Парис заканчивает, на последней фразе голос ему изменяет. Он бросает документ на стол, листы разлетаются. Он без сил, еще немного – и разрыдался бы.

– Дантон, – обращается к нему Эрманн, – теперь можете говорить.

Вставая, он гадает, какие заметки делает Филиппо. Ибо это не одно голословное утверждение, которое можно опровергнуть, не одно обвинение, которое можно сокрушить и попрать. Если бы ему сказали, ты, Жорж-Жак Дантон, десятого августа тысяча семьсот девяносто второго года изменнически злоумышлял… Но ему придется оправдываться за всю свою карьеру: целую жизнь, жизнь, отданную революции, противостоя паутине лжи, инсинуаций и неправд. Сен-Жюст, видимо, хорошенько проштудировал статьи Камиля против Бриссо; в них оттачивалась эта метода. В голове мелькает праздная мысль – каких высот достиг Камиль в такой скрупулезной злонамеренной деятельности.

Спустя пятнадцать минут ему начинает нравиться, как раскатывается по залу его мощный голос. Конец затянувшейся тишине. Толпа снова аплодирует. Иногда он позволяет шуму себя заглушить, затем он переводит дыхание и продолжает с новой силой. Этому его научил Фабр, и он благодарен тому за науку. Он воображает, что его голос – физический инструмент, сила, подобная батальонам; лава, что непрестанно извергается из жерла вулкана, сжигая и хороня их заживо. Хороня заживо.

Присяжный прерывает его:

– Можете ли вы объяснить, почему при Вальми наши войска не стали преследовать пруссаков?

– Сожалею, но нет. Я адвокат. Военная наука – для меня закрытая книга.

Порой, в особенно важных местах, Эрманн пытается его перебить, но Дантон с презрением затыкает ему рот. Каждое новое опровержение толпа встречает криками, свистом и насмешками. Театры пусты – сегодня в городе дается единственное представление. Это именно спектакль, что Дантон отлично понимает. Сейчас он крушит своих врагов, но войди сюда Робеспьер, разве его не стали бы приветствовать? Папаша Дюшен был их героем, но люди свистели и смеялись над его творцом, когда тот молил о милосердии в тюремной повозке.

Спустя час его голос все так же силен. Теперь физические усилия не важны. Словно атлеты, его легкие механически делают то, чему их учили. Но теперь он не опровергает обвинения и не навязывает свое мнение, он говорит ради спасения собственной жизни. Это то, что он задумывал, чего ждал и на что надеялся, финальное противостояние. Однако время идет, и он начинает различать поверх своей прочувствованной речи внутренний голос, говорящий ему: они позволили тебе выступить, потому что дело решено: ты труп. Очередной вопрос Фукье вгоняет его в ярость.

– Приведите моих обвинителей! – кричит он. – Приведите доказательство, хотя бы частичное, хотя бы тень доказательства. Я призываю моих обвинителей встать передо мной лицом к лицу. Приведите мне этих людей, и я швырну их в мрак безвестности, откуда им уже не выбраться. Выходите, грязные самозванцы, я сорву маски с ваших лиц, и вы познаете гнев народа!

Еще один час. Ему хочется пить, но он не осмеливается прервать речь. Эрманн зарылся в судебных фолиантах, не сводит с него глаз, рот полуоткрыт. Дантону кажется, что вся пыль его провинции забилась ему в глотку, вся пыль желтой удушливой местности вокруг Арси.

Эрманн передает Фукье записку: «ЧЕРЕЗ ПОЛЧАСА Я ПЕРЕНЕСУ ЗАСЕДАНИЕ».

Наконец, отрицая это до последней минуты, Дантон понимает, что его голос слабеет. А завтра снова в бой, и он не может позволить голосу охрипнуть. Он вынимает носовой платок и промокает лоб. Эрманн тут же вскакивает.

– Свидетель устал. Судебное заседание переносится на завтра.

Дантон сглатывает, делает над собой последнее усилие:

– Завтра я продолжу себя защищать.

Эрманн сочувственно кивает.

– А еще завтра вы вызовете наших свидетелей.

– Завтра.

– У вас есть список тех, кого мы хотим вызвать?

– Да, есть.

Толпа яростно аплодирует. Он оглядывается на нее. Видит, как движутся губы Фабра, и склоняется, чтобы расслышать слова:

– Не останавливайтесь, Жорж. Если вы остановитесь, вам больше не дадут слова. Продолжайте говорить, это наш единственный шанс.

– Я больше не могу. Голосу нужен отдых. – Он садится, глядя прямо перед собой, сдергивает галстук. – День закончен.

Четырнадцатое жерминаля, Тюильри.

– Согласитесь, – сказал Робеспьер, – вы не слишком продвинулись.

– Жаль, что вы не слышали криков толпы. – Фукье мерил шагами комнату. – Мы боимся, что их отобьют.

– На сей счет можете быть спокойны. Такого никогда не было. Едва ли люди испытывают какие-то особые чувства к Дантону.

– При всем уважении, гражданин Робеспьер…

– Понимаю, они не испытывают особых чувств ни к кому. Но я по опыту знаю, о чем говорю. Им нравится зрелище. Больше ничего.

– Мы бессильны против него. Во время своей речи Дантон постоянно обращается к толпе.

– Давать ему слово было ошибкой. Следовало провести перекрестный допрос. Эрманн не должен был разрешать ему говорить.

– Позаботьтесь, чтобы он больше не раскрыл рта, – сказал Колло.

Фукье склонил голову. Он вспомнил фразу Дантона: «Три-четыре преступника, которые губят Робеспьера».

– Да, разумеется, – ответил он.

– Если завтра дела будут идти так же плохо, – сказал Робеспьер, – пришлите нам записку. Мы подумаем, чем вам помочь.

– И что вы сделаете?

– После суда над Бриссо мы ввели правило трех дней. Но теперь уже слишком поздно. Нет причины не ввести новую процедуру, если без нее вы не справляетесь, Фукье. Мы не хотим, чтобы дело затянулось.

Сокрушенный и надломленный, думал Фукье, спаситель истек кровью: они разбили ему сердце.

– Да, гражданин Робеспьер, – сказал он. – Спасибо, гражданин Робеспьер.

– От женщины Демулена столько хлопот, – неожиданно заметил Сен-Жюст.

Фукье поднял глаза:

– Какие хлопоты от малышки Люсиль?

– У нее есть деньги. Она многих знает. Она ходит по городу с тех пор, как прошли аресты. Кажется, она доведена до отчаяния.

– Начните завтра в десять, – сказал Робеспьер. – Попробуйте запутать зрителей.

Камиль Демулен – Люсиль Демулен:

Я пять лет ходил по краю революционной пропасти и все еще жив. Я мечтал о республике, которой мир станет восхищаться; я никогда бы не поверил, что люди могут быть так жестоки и несправедливы.

«Год назад, в такой же день, я основал Революционный трибунал. Я прошу прощения у Бога и человека».

День третий.

– Приступим, – говорит Фукье, – к допросу Эммануэля Фрея.

– Где мои свидетели?

Фукье изображает удивление:

– Этот вопрос оставлен на усмотрение комитета, Дантон.

– Комитета? Какое отношение имеет к этому комитет? Это мое законное право. Если вы не готовы пригласить моих свидетелей, я требую, чтобы вы мне и дальше позволили защищать себя самому.

– Но мы должны еще выслушать ваших соучастников.

– Должны ли? – Дантон оглядывается.

Фабр умирает, думает он. Еще вопрос, успеет ли нож гильотины перерезать ему шею, или что-то разорвется у него в груди и он утонет в собственной крови. Филиппо не спал прошлую ночь. Он безостановочно говорил о своем трехлетнем сыне; мысли о ребенке парализовали его. Судя по лицу Эро, на него можно не рассчитывать; он не хочет иметь ничего общего с этим судом. Камиль на грани нервного срыва. Утверждает, будто Робеспьер приходил к нему в камеру и предлагал жизнь в обмен на сотрудничество со стороной обвинения: жизнь, свободу и политическую реабилитацию. Никто больше Робеспьера не видел, но Дантону хочется верить, что Камиль не врет.

– Хорошо, Лакруа, – говорит он. – Вперед, приятель.

Лакруа немедленно оказывается на ногах. Он возбужден и весел, словно участвует в опасном спортивном состязании.

– Три дня назад я передал суду список моих свидетелей. Никого из них не вызвали. Я прошу прокурора объяснить в присутствии народа, который наблюдает за моими попытками восстановить свое доброе имя, почему мое законное требование до сих пор не удовлетворено.

Спокойный и равнодушный, Фукье говорит себе под нос.

– Я здесь ни при чем, – замечает он невинно. – Я не возражаю против вызова ваших свидетелей.

Внезапно в воздухе опасное движение. Кузен Камиль встает рядом с Лакруа, держась за его плечо, и подбирается, словно стоит на сильном ветру.

– Я внес в мой список свидетелей Робеспьера. – Его голос дрожит. – Вы готовы его вызвать? Вы вызовете его, Фукье?

Ничего не говоря и не двигаясь с места, Фукье тем не менее производит впечатление человека, который готов сорваться с места и сбить кузена с ног: никого бы это не удивило. Судорожно вдохнув, Камиль опускается на скамью. Но Эрманн снова паникует. Эрманн – дрянной юрист, думает Фукье. Если это все, что может предложить коллегия адвокатов Артуа, то он, Фукье, был бы там в первых рядах. Впрочем, он и так в первых рядах.

С возгласом нетерпения он подходит к судьям.

– Сегодня толпа еще хуже, чем вчера, – говорит Эрманн. – Не говоря о самих обвиняемых. Так больше не может продолжаться.

Фукье обращается к обвиняемым:

– Довольно перебранок. Это позор для трибунала и публики. Я намерен запросить у Конвента инструкции, как вести этот суд, и мы в точности последуем его рекомендациям.

Дантон наклоняется над Лакруа:

– Это может стать переломным моментом. Когда в Конвенте узнают об этой комедии, то опомнятся и дадут нам возможность выступить. У меня много друзей в Конвенте.

– Вы так считаете? – спрашивает Филиппо. – Должно быть, вы говорите о тех, кто вам чем-то обязан. Еще несколько часов, и им не придется отдавать вам долги. И почем вы знаете, скажет ли он им правду? И чем еще запугает его Сен-Жюст?

Антуан Фукье-Тенвиль – Национальному конвенту:

С самого начала судебное заседание проходит очень бурно. Обвиняемые в самой агрессивной манере настаивают на допросе свидетелей. Они призывают публику засвидетельствовать то, что они называют отказом в их законных требованиях. Их неоднократные выступления срывают процесс, несмотря на твердую позицию председателя и всех членов трибунала. Более того, они открыто заявляют, что пока их свидетелей не вызовут, они и дальше намерены вести себя таким же образом. В связи с чем мы обращаемся к вам с просьбой разъяснить, каким должен быть наш ответ на подобные требования, ибо закон не предусматривает оснований для отказа в вызове свидетелей.

Тюильри; нервные пальцы Робеспьера барабанят по столу. Он недоволен.

– Ступайте, – велит он осведомителю Лафлотту.

Как только дверь закрывается, Сен-Жюст говорит:

– Думаю, дело верное.

Робеспьер смотрит вниз на письмо Фукье, но мысли далеко. Когда Сен-Жюст снова подает голос, его рвение заставляет Робеспьера резко вскинуть глаза.

– Я пойду в Конвент и скажу им, какой опасный заговор мы разоблачили.

– Вы в него верите? – спрашивает Робеспьер.

– Во что?

– В опасный заговор. С Люсиль мне не все ясно. Это было сказано в тюрьме? Правда ли это? Или Лафлотт все выдумал, пока поднимался по лестнице? Или… вы вложили в его уста то, что хотели услышать?

– Осведомители всегда говорят то, что вы хотите услышать, – нетерпеливо замечает Сен-Жюст. – Думаю, дело верное. Это то, в чем мы так нуждались.

– Но правда ли это? – настаивает Робеспьер.

– Узнаем в суде. К тому же действовать так нас вынуждают обстоятельства. Должен сказать, все это представляется мне крайне правдоподобным. Ее видели в городе с самого утра ареста, словно она что-то замышляла. Она же не дурочка? И, кроме того, Дийон ее любовник.

– Нет.

– Нет?

– У нее нет любовников.

Сен-Жюст смеется:

– У этой женщины дурная репутация.

– Это все ни на чем не основанные слухи.

– Но об этом толкует весь город! – восклицает Сен-Жюст с тем же пылом. – На площади Пик она беззастенчиво жила с Дантоном как его любовница. И с Эро у нее связь. Все об этом знают.

– Думают, что знают.

– Вы видите только то, что хотите видеть, Робеспьер.

– У нее нет любовников.

– Тогда кто такой Дийон?

– Самый близкий друг Камиля.

– Хорошо, значит, Дийон – его любовник. Мне все едино.

– Господи, – говорит Робеспьер. – Вы превзошли себя.

– Надо спасать республику! – страстно восклицает Сен-Жюст. – Меня не волнуют их грязные делишки. Все, что мне нужно, дать трибуналу способ поскорее с ними покончить.

– А теперь слушайте меня, – говорит Робеспьер. – Раз уж мы все это затеяли, назад пути нет, иначе, если замешкаемся, они обратят все против нас, они воспользуются преимуществом, и мы окажемся на их месте. Да, как вы изящно выразились, мы должны поскорее с ними покончить. Я позволю вам это сделать, но не ждите от меня любви. – Он обращает на Сен-Жюста холодный взгляд. – Хорошо, ступайте в Конвент. Скажете, что при помощи осведомителя Лафлотта мы выявили в тюрьме заговор. Люсиль Демулен при финансовой поддержке… вражеских сил вместе с генералом Дийоном замыслила освободить заключенных, поднять вооруженное восстание у Конвента и убить членов комитета. Затем попросите Конвент издать декрет, запрещающий обвиняемым говорить и требующий завершить суд сегодня или завтра утром.

– Вот ордер на арест Люсиль Демулен. Это придаст делу убедительности, если вы его подпишете.

Робеспьер берет перо и не глядя подписывает.

– Это уже не важно, – говорит он. – Она не захочет жить. Сен-Жюст?

Молодой человек оборачивается и смотрит на него, сидящего за столом, бледного, немногословного, сдержанного.

– Когда все будет закончено и Камиль будет мертв, я не хочу слышать ваших эпитафий. Никто не смеет говорить о нем, я это категорически запрещаю. Когда он умрет, я буду думать о нем в одиночестве.

Свидетельства Фабриция Париса, секретаря Революционного трибунала, на суде над Антуаном Фукье-Тенвилем, 1795 год:

Даже Фукье и его достойный коллега Флерио, при всей своей жестокости, были потрясены поведением этих людей, и свидетель полагал, что им не хватит мужества принести их в жертву. Откуда ему было знать, какие гнусные методы были использованы в конце процесса, какой заговор был сфабрикован в Люксембургской тюрьме, посредством коего… удалось преодолеть сомнения Национального конвента и получить декрет об объявлении вне закона. Роковой декрет был доставлен Амаром и Вулланом (из Полицейского комитета). Парис находился в комнате для свидетелей, когда они прибыли: гнев и страх были написаны на их лицах, так они боялись, что жертвы избегнут смерти; они поприветствовали свидетеля. Вуллан сказал ему: «Негодяи в наших руках, они злоумышляли в Люксембургской тюрьме». Послали за Фукье, который был в зале суда. Он явился тотчас же. Амар сказал ему: «Здесь то, что облегчит вам жизнь». Фукье ответил с улыбкой: «Мы очень в этом нуждались» – и вошел в зал суда с видом триумфатора.

– Они задумали убить мою жену!

Ужасный вопль Камиля перекрывает шум в зале суда. Он пытается броситься на Фукье, а Дантон и Лакруа оттаскивают его назад. Он упирается, что-то кричит Эрманну и разражается рыданиями. Вадье и Давид из Полицейского комитета что-то шепчут присяжным. Не глядя на обвиняемых, Фукье начинает зачитывать декрет Национального конвента:

Председатель вправе использовать любые способы, дозволенные законом, дабы поддерживать свой авторитет и авторитет Революционного трибунала, и подавлять любые попытки обвиняемых нарушить общественный порядок или препятствовать ходу правосудия. Постановляется, что обвиняемые в заговоре при попытке оспорить или оскорбить правосудие должны быть объявлены вне закона и немедленно осуждены.

– Бога ради, – шепчет Фабр. – Что все это значит?

– Это значит, – бесстрастно отвечает Лакруа, – что отныне ход судебного заседания отдается им на откуп. Если мы потребуем свидетелей или перекрестный допрос или просто захотим что-нибудь сказать, они немедленно завершат процесс. Если хотите, выражусь более наглядно: Национальный конвент только что нас убил.

Закончив читать, прокурор осторожно поднимает глаза на Дантона. Фабр складывается пополам в кресле, его ребра содрогаются, алая кровь хлещет на полотенце, которое он держит у рта. Эро сзади кладет ему руку на плечо, возвращая Фабра в вертикальное положение. На аристократическом лице написано презрение; он не выбирал себе компанию, но намерен и дальше подтягивать остальных до собственных высоких стандартов.

– Заключенному требуется помощь, – говорит Фукье привратнику. – Демулен, кажется, тоже на грани срыва.

– Заседание откладывается, – заявляет Эрманн.

– Присяжные, – говорит Лакруа. – На них одна надежда.

– Нет, – отвечает ему Дантон. – Надежды больше нет.

Он встает. В последний раз в этот день его голос прокатывается по залу: и даже теперь кажется, что его невозможно убить.

– Я останусь Дантоном до самой смерти. А завтра усну во славе.

Улица Марата.

Она снова написала Робеспьеру. Заслышав на улице шаги патруля, порвала письмо. Затем подошла к окну. Солдаты строились, звенела сталь. Они решили, у меня здесь армия, подумала она.

К тому времени, как солдаты подошли к двери, она подхватила саквояж, в который заранее сложила необходимые вещи. Ее маленькие дневники были уничтожены: настоящие записи о ее жизни больше не существовали. Кошка потерлась о ее щиколотку, она наклонилась, чтобы провести пальцем вдоль спинки.

– Тихо, – сказала она. – Не волнуйся.

Жанетта закричала, когда ей предъявили ордер. Люсиль покачала головой.

– Ты попрощаешься вместо меня с малышом, моей матерью, отцом и Аделью. Передавай мои наилучшие пожелания мадам Дантон и скажи, я желаю, чтобы в будущем ей повезло больше. Не думаю, что есть смысл что-либо искать, – сказала она офицерам. – Вы уже забрали все, что могло бы заинтересовать комитет, и многое из того, что комитету неинтересно. – Она подняла саквояж. – Идемте.

– Мадам, мадам. – Жанетта вцепилась офицеру в руку. – Позвольте мне сказать кое-что, пока вы ее не увели.

– Только быстро.

– Приходила одна молодая женщина. Из Гиза. Вот. – Жанетта бросилась к конторке. – Она оставила это, чтобы вы знали, где ее искать. Она хотела с вами повидаться, но теперь уже поздно.

Люсиль взяла карточку. «Гражданка де Тайлан» значилось на карточке крупным угловатым почерком, и ниже, в торопливой скобке: «Роз-Флер Годар».

– Мадам, она была так расстроена. Ее отец болен, она в одиночку добиралась до Парижа из Гиза. Говорит, там только недавно узнали об арестах.

– Вот она и явилась, – мягко промолвила Люсиль. – Роз-Флер. Слишком поздно.

Она перекинула плащ через руку. Вечер был теплым, у двери стояла закрытая коляска, но, возможно, в тюрьме будет холодно. Вы бы тоже думали, что в тюрьме будет холодно, разве нет?

– Прощай, Жанетта, – сказала она. – Береги себя. Постарайся нас забыть.

Письмо Антуану Фукье-Тенвилю:

Реюньон-сюр-Уаз, бывший Гиз

15 жерминаля, год второй

Гражданин и соотечественник!

Камиль Демулен, мой сын, республиканец в душе, в соответствии с принципами и, если можно так сказать, инстинктом. Он был республиканцем в душе и по собственному выбору задолго до 14 июля 1789 года и продолжает быть им в настоящем в своих поступках…

Гражданин, я прошу вас об одном: расследуйте и заставьте присяжных расследовать поведение моего сына.

С пожеланиями здоровья и братства от соотечественника и собрата-гражданина, который имеет честь быть отцом первому и самому решительному из республиканцев…

Демулен

«Эй, Лакруа, если я оставлю свои ноги Кутону, а яйца Робеспьеру, комитет воспрянет духом».

День четвертый.

Продолжается допрос братьев Фрей. Десять, одиннадцать часов. Декрет Конвента лежит у Эрманна под рукой. Он смотрит на заключенных – они смотрят на него. Следы прошлой ночи видны на их лицах. Эрманн прочел текст письма, адресованного комитетом командиру Национальной гвардии, и теперь воодушевлен: «Не арестовывать, мы подчеркиваем, не арестовывать ни прокурора, ни председателя трибунала».

Когда время приближается к полудню, Фукье обращается к Дантону и Лакруа:

– У меня хватает свидетелей, готовых вас обвинить. Однако я не стану их вызывать. Вы будете осуждены на основании документов.

– Что, черт подери, это значит? – Лакруа возмущен. – Каких документов? Где они?

Ответа он не получает. Встает Дантон:

– Со вчерашнего дня мы утратили веру в то, что закон будет соблюдаться. Но вы обещали мне, что я смогу себя защищать. Это мое право.

– Ваши права, Дантон, временно приостановлены. – Эрманн оборачивается к присяжным. – Вы слышали довольно?

– Да, мы слышали довольно.

– Судебное заседание закрыто.

– Закрыто? Что вы имеете в виду? Вы не зачитали наши заявления. Вы не вызвали ни одного нашего свидетеля. Суд еще не начинался.

Камиль встает рядом с ним. Эро тянется удержать его, но Камиль отступает в сторону, ускользая из его рук. Он делает два шага по направлению к присяжным. Поднимает бумаги.

– Я настаиваю, чтобы мне предоставили возможность выступить. На протяжении всего процесса вы отказывали мне в праве говорить. Вы не можете осудить человека, не выслушав его доводов в свою защиту. Я требую, чтобы мне разрешили зачитать мое заявление.

– Вы не можете его зачитать.

Камиль комкает бумаги и с поразительной меткостью швыряет их в голову председателю. Эрманн позорно ныряет вниз. Фукье вскакивает:

– Заключенные оскорбили государственную юстицию. В соответствии с декретом их следует вывести из суда. Присяжные удаляются для вынесения приговора.

За барьером толпа уже потянулась наружу, занять места вдоль пути следования повозок и рядом с эшафотом. Вчера вечером Фукье приказал выделить повозки: три штуки, ближе к вечеру.

Два пристава спешат поднять Фабра.

– Мы должны отвести вас вниз, граждане, пока присяжные совещаются.

– Уберите от меня руки, пожалуйста, – говорит Эро с опасной вежливостью. – Идемте, Дантон, что толку здесь стоять. Идемте, Камиль, надеюсь, вы не станете поднимать шум.

Однако Камиль намерен поднять как можно больше шума. К нему подходит судебный пристав. Пристав знает – для него это символ веры, – что приговоренные не сопротивляются.

– Прошу вас следовать за нами, – говорит пристав. – Прошу не шуметь. Никто не собирается причинять вам боль, но, если не подчинитесь, нам придется применить силу.

Дантон и Лакруа уговаривают Камиля. Он отчаянно цепляется за скамью.

– Я не хочу причинять вам боль, – смиренно повторяет пристав.

Часть толпы задержалась и смотрит на них. Камиль ухмыляется ему в лицо. Пристав безуспешно пытается оторвать его от скамьи. Давление нарастает. Невидящий взгляд Фукье останавливается на кузене.

– Бога ради, примените силу и вынесите его, – кричит Эрманн. Он раздраженно швыряет на стол книгу. – Выведите их всех отсюда.

Один из приставов хватает Камиля за длинные волосы и с силой дергает назад. Слышно, как хрустит кость, Камиль кричит от боли. Спустя мгновение его швыряют на пол. Лакруа с отвращением отводит глаза.

– Пусть Робеспьер знает, – говорит Камиль, пока его тащат по мраморному полу. – Пусть он это запомнит.

– Итак, – говорит Эрманн Фукье, – половина Полицейского комитета в комнате присяжных, и теперь мы можем к ним присоединиться. Если они замешкаются, предъявим им документы из британского Министерства иностранных дел.

За дверью силы почти оставляют Фабра.

– Стойте, – выдыхает он.

Два пристава, которые его сопровождают, прислоняют Фабра к стене. Он пытается отдышаться. Мимо него трое тащат по полу обмякшее тело Камиля. Его глаза закрыты, на губах кровь. Фабр видит Камиля, его лицо искажается и внезапно он начинает плакать.

– Ублюдки, ублюдки, – говорит он. – Какие ж вы ублюдки.

Фукье обводит глазами присяжных. Субербьель отводит взгляд.

– Видимо, это все, – говорит он Эрманну, кивает Вадье. – Довольны?

– Я буду доволен, когда их головы слетят с плеч.

– Передают, толпа собралась большая, но не буйная, – говорит Фукье. – Как и сказал гражданин Робеспьер: никому нет до них дела. Все кончено.

– Мы вызовем их в зал суда и начнем все снова?

– Нет, думаю, не стоит, – говорит Фукье. Он передает документ одному из судейских. – Отведите их в приемную. Это смертный приговор. Зачитаете, пока Сансон будет стричь им волосы. – Он вынимает часы. – Четыре часа. Он успеет.

– Мне плевать на ваш приговор. Я не хочу его слушать. Мне неинтересен ваш вердикт. Дантона будет судить народ, а не вы.

По привычке Дантон продолжает вещать начальственным голосом, поэтому никто из тех, кто с ним рядом, не слышит, как им зачитывают приговор. В тюремном дворе перешучиваются помощники Сансона.

Лакруа сидит на деревянном табурете. Палач, отвернув ворот его рубахи, быстро срезает волосы на затылке.

– Один без сознания, – кричит стражник. – Один без сознания!

За деревянной решеткой, что отделяет осужденных от внутреннего двора, палач поднимает руку, давая понять, что слышит. Шабо завернут в простыню. Лицо у него синее. Он почти в коме. Только губы шевелятся.

– Он заказал мышьяк, – объясняет стражник. – Заключенные все время что-то заказывают.

– Да, – говорит Дантону Эро. – Я размышлял над этим. В конце я решил, что покончить с собой в таких обстоятельствах значит признать вину, и, если они настаивают на том, чтобы отрезать тебе голову, это всего лишь вопрос вкуса. Кто-то же должен подать пример этим подонкам? В любом случае лучше всего было бы вскрыть себе вены.

Его внимание приковано к противоположной стене, где продолжается яростная потасовка.

– Мой дорогой Камиль, чего ради? – спрашивает Эро.

– Уж и хлопот вы нам доставили, – говорит один из стражников.

Наконец им удается крепко связать Камиля. Они обсуждают, не стукнуть ли его хорошенько, чтобы он лишился сознания, но тогда Сансон вспылит и назовет их чертовыми неумехами. Когда его пытались усадить прямо, чтобы отрезать волосы, то порвали ему рубашку на спине, и теперь с худых плеч свисают лохмотья. На левой скуле явственно проступает багровый синяк. Дантон садится на корточки рядом с ним.

– Мы должны связать вам руки, гражданин Дантон.

– Одну секунду.

Он наклоняется, снимает с шеи Камиля медальон, в котором заключена прядь волос Люсиль, сует медальон в его связанные ладони и чувствует, как пальцы Камиля сжимаются.

– А теперь давайте.

Лакруа пихает его под ребро:

– Эти бельгийские девочки – оно того стоило?

– Оно того стоило. И вовсе не из-за бельгийских девочек.

Эро немного бледен, когда поднимается в первую из повозок, но больше на его лице ничего не прочесть.

– Я рад, что мне не придется ехать с ворами.

– В этой повозке только лучшие из революционеров, – говорит Дантон. – Вы готовы через это пройти, Фабр, или мы похороним вас в пути?

Фабр с усилием поднимает голову:

– Дантон. Они забрали мои бумаги.

– Да, забрали.

– Я только хотел дописать мой «Мальтийский апельсин». В нем есть чудесные строки. А теперь комитет заберет рукопись, и этот ублюдок Колло присвоит ее себе.

Дантон запрокидывает голову и начинает смеяться.

– Его поставят в «Комеди Итальен», – говорит Фабр, – под именем этого чертова плагиатора.

Новый мост, набережная Лувра. Повозка трясется и качается. Он расставляет ноги, чтобы стоять прямо и поддерживать навалившегося Камиля. Его слезы пропитали ткань Дантоновой рубашки. Камиль оплакивает не себя, а Люсиль: их общность, вечность их писем, жесты, ужимки и шуточки, все ушло, все потеряно, – и их ребенка.

– Вы не отвечаете высоким стандартам Эро, – мягко замечает Дантон.

Он изучает лица толпы. Молчаливые и равнодушные, люди замедляют продвижение повозки.

– Давайте попробуем умереть достойно, – предлагает Эро.

Камиль поднимает глаза, резко выходя из скорбного оцепенения.

– Черт вас подери, – говорит он Эро, – не будьте таким бывшим.

Набережная Эколь. Дантон разглядывает фасады.

– Габриэль, – шепчет он.

Он смотрит вверх, словно надеется увидеть кого-то: лицо за портьерами, руку, поднятую в прощальном жесте.

Улица Оноре тянется бесконечно. В ее конце они выкрикивают проклятия закрытым ставням дома Дюпле. Впрочем, Камиль пытается говорить с толпой. Сансон трусливо озирается. Дантон роняет голову, шепчет:

– Прекратите. Оставьте в покое этот подлый сброд.

Садится солнце. Когда они будут мертвы, совсем стемнеет, думает Дантон. В хвосте повозок аббат Кераванан в одежде санкюлота молча читает молитву о тех, кому вскоре предстоит умереть. Когда повозка сворачивает к площади Революции, он поднимает руку, давая им условное отпущение грехов.

Есть черта, за которую обычай и воображение не велят переступать. Вероятно, она там, где повозки освобождаются от груза, еще живой и дышащей плоти, которая вскоре станет сырым мясом. Дантон воображает, что, поскольку он самый знаменитый из осужденных, его вместе с Камилем оставят напоследок. Он меньше думает о вечности, чем о том, как удержать вместе душу и тело друга на те пятнадцать минут, прежде чем Бритва Франции их разделит.

Впрочем, все происходит совсем не так. Почему все должно быть так, как ты задумал? Первым на эшафот тащат Эро: вернее, трогают за локоть и провожают навстречу смерти.

– Прощайте, друзья, – только и говорит Эро.

И немедленно руки палачей тянутся к Камилю. В этом есть смысл. Поскорее избавиться от того, кто может возбудить толпу.

Внезапно Камиль успокаивается. Эро не суждено увидеть, каким благотворным оказался его пример. Камиль кивает Анри Сансону.

– Как сказал бы Робеспьер, нужно улыбаться. Отец этого человека подавал на меня в суд за клевету. Вам не кажется, что теперь и мне есть на что жаловаться?

И он улыбается. У Дантона переворачивается все внутри: дышащая плоть – сырое мясо. Он видит, как Камиль говорит с Сансоном, видит, как палач берет медальон из связанных рук. Медальон предназначен Аннетте. Палач непременно его доставит – последняя воля казненного, традиция, освященная веками. На десять секунд Дантон отводит глаза. Больше он глаз не отводит, наблюдая каждый яркий алый всплеск. Он наблюдает каждую смерть, пока учится собственной.

– Эй, Сансон?

– Гражданин Дантон?

– Покажи людям мою голову. На нее стоит посмотреть.

Улица Оноре.

Однажды, много лет назад, его мать сидела у окна, плетя кружева. Яркий утренний свет заливал обоих. Он видел, что значение имеют пробелы – узор создают пространства между нитями, а не сами нити.

– Покажи мне, как ты это делаешь, – попросил он. – Я хочу научиться.

– Это занятие не для мальчика, – ответила она.

Ее лицо было сосредоточенно, работа двигалась. От обиды у него перехватило горло.

С тех пор, когда бы он ни смотрел на кружево – даже сейчас, когда глаза уже не те, – он видит каждую нить. За столом комитета образы скользят в глубине его сознания, заставляя вглядываться в детство все глубже и глубже. Он видит девушку, ее раздутое тело беременно смертью: видит свет на ее склоненной головке; между пальцами воздушный узор, никуда не ведущий, ускользающий прочь.

«Таймс» от 8 апреля 1794 года:

Когда в последний раз Робеспьер примирился с Дантоном, мы отмечали, что произошло это не от взаимной приязни, а от страха, который два знаменитых революционера питали друг к другу. Мы замечали, так будет и дальше, пока более ловкий не найдет способ уничтожить соперника. И это время, фатальное для Дантона, наконец-то настало… Мы не понимаем, почему Камиль Демулен, которого Робеспьер защищал так открыто, был сокрушен в день триумфа этого диктатора.

Послесловие

Люсиль Демулен и генерала Дийона обвинили в заговоре и казнили двадцать четвертого жерминаля. Максимилиана Робеспьера казнили без суда десятого термидора, или двадцать восьмого июля по старому стилю. С ним были казнены его брат Огюстен, Антуан Сен-Жюст и Кутон. Филипп Леба застрелился.

Луиза Дантон вышла замуж за Клода Дюпена и во времена империи стала баронессой.

Анна Теруань умерла в 1817 году в клинике для умалишенных Сальпетриер.

Незамужней Шарлотте Робеспьер при Наполеоне выделили маленькую пенсию. Элеонора так и осталась «вдовой Робеспьера». Как выяснилось, отец Максимилиана умер в Мюнхене в 1777 году.

Лежандр умер в 1795 году. Робер Ленде выжил и преуспел. Сыновья Дантона вернулись в родную провинцию и трудились на своей земле.

Станислас Фрерон переметнулся во вражеский стан. После падения Робеспьера преследовал якобинцев, ведя за собой по улицам банды вандалов и щеголей. Умер на Гаити в 1802 году.

Жан-Николя Демулен и Клод Дюплесси умерли через несколько месяцев после падения Робеспьера. Ребенка Камиля вырастили Аннетта и Адель Дюплесси. Он окончил бывший лицей Людовика Великого и стал членом парижской адвокатской коллегии. Умер на Гаити в возрасте, в котором был казнен его отец. Адель Дюплесси умерла в Вервене, Пикардия, в 1854 году.

Примечания

С. 28. Жюль Мишле (1798–1874) – французский историк и публицист, представитель романтической историографии. Цитата взята из его книги «История Французской революции».

С. 30. Демулену тридцать три, он муж, отец, адвокат, член городского совета, генерал-лейтенант бальяжа… – Бальяж – исторический округ судебной власти во Франции, к описываемому времени довольно мелкий. Должность генерал-лейтенанта бальяжа была не военная, как может показаться по названию, а судейская.

С. 32. Самое древнее из всех обществ и единственное естественное – это семья. Но ведь и в семье дети связаны с отцом лишь до тех пор, пока в нем нуждаются… Семья – это, если угодно, прообраз политических обществ, правитель – подобие отца, народ – его дети… – Ж.-Ж. Руссо. «Об общественном договоре, или Принципы политического права» (перев. А. Хаютина, В. Алексеева-Попова).

С. 34. De profundis: «От стражи утренняя до нощи да уповает Израиль на Господа…» – De profundis («Из глубины») – Пс. 129.

С. 46…маркиз де Сад, который ныне отсиживался в одном из своих замков, пока жена хлопотала о смягчении приговора за отравление и противоестественный блуд. – Речь о так называемом «Марсельском деле». В 1772 году марсельские проститутки подали жалобу в полицию на маркиза и его лакея – по их показаниям, те заставляли их заниматься анальным сексом и угощали возбуждающими конфетами, от которых у девушек разболелся живот. Маркиз с лакеем, не дожидаясь преследования властей, бежали и были обвинены судом заочно. Их приговорили к публичному покаянию и казни, однако настоящая казнь не состоялась, и вместо приговоренных были сожжены их чучела.

С. 49…Станислас Фрерон… носящий имя своего крестного, короля Польши. – Свое имя Станислас получил в честь покровителя отца, короля польского и великого князя литовского Станислава I Лещинского (1677–1766).

…а его дядя был заклятым врагом Вольтера. – Заклятым врагом Вольтера был не дядя, а отец Станисласа. Эли Катрин Фрерон (1719–1776), журналист и издатель, был известен нападками на энциклопедистов. Вольтер даже изобразил его в качестве персонажа в одной из своих пьес под именем Фрелона.

С. 69. …пришел Франклин… – Выдающийся ученый и один из отцов-основателей США Бенджамин Франклин (1706–1790) выполнял также дипломатические миссии и в означенное время был послом во Франции.

С. 84…как обращает банальную юридическую формулу в изречение какого-нибудь увенчанного тирана… – Ср.: «Мне увенчать должна чело корона, / И взор мой, как Ахиллово копье, / То хмурясь, то блеснув улыбкой, будет / Попеременно ранить и целить» (У. Шекспир «Генрих VI». Перев. Е. Бируковой).

С. 86. Кстати, это одно из вещественных дел благодати, – посещать узников. – Семь вещественных дел благодати основаны на притче Иисуса о Последнем суде (Мф. 25: 31–46; Ис. 58: 6–10): накормить голодных, напоить жаждущих, принять странников, одеть нагих, посетить больных, посетить узников, похоронить мертвых.

С. 96…другие увлекаются романами мистера Филдинга. – Генри Филдинг (1707–1754) – английский писатель-сатирик и один из основоположников литературного реализма, его самый известный роман – «История Тома Джонса, найденыша».

С. 101. Это лучше, чем кукольный театр мистера Панча… – Уличный театр, главными персонажами которого были перчаточные куклы мистер Панч и его жена Джуди, первоначально возник в XVII веке в Италии, где Панча звали Пульчинелла; каждая сцена в спектакле продолжалась не более трех минут.

Она, словно леди Макбет, уставилась на свою руку. Как, в нашем доме? – Ср.: «О горе! Как? В нашем доме?» Также: «Прочь, проклятое пятно, прочь, говорю я тебе!» (У. Шекспир «Макбет». Перев. Ю. Корнеева).

Гости отвлеклись на птифуры. – В описываемый период во Франции стали популярны наборы пирожных и печений с разными начинками на один укус. После приготовления целых туш в тех же огромных печах выпекались маленькие пирожные, для которых печи не требовалось повторно разжигать.

С. 106. «Когда я умру и меня разрежут, они найдут на моем сердце слово: Кале». – За несколько месяцев до смерти английской королевы Марии I Тюдор, последовавшей в 1558 году, Англия потеряла порт Кале, который отвоевали французы под предводительством герцога де Гиза.

С. 109. Он вложил много денег в аферу с водой братьев Перье… – В 1782 году братья Перье заключили пятнадцатилетний контракт на монопольное снабжение парижан водой.

С. 114. Хотя я могу последовать совету из предисловия и отдать тебе эту книгу в день твоего замужества. – «Время, когда эта именно книга может уже не быть опасной, а наоборот, приносить пользу, очень хорошо определила некая достойная мать, выказав не простую рассудительность, но подлинный ум. „Я считала бы, – сказала она мне, ознакомившись с этой рукописью, – что окажу настоящую услугу своей дочери, если дам ей ее прочесть в день ее замужества“» (Ш. де Лакло «Опасные связи». Перев. Н. Рыковой).

С. 115…а будет хранить их в труде Мабли 1768 года «Сомнения о естественном порядке человеческих обществ». – Аббат Мабли (1709–1785) – французский социальный философ, утопический социалист.

С. 129. Она избегала общества, перечитывала «Новую Элоизу». – «Новая Элоиза», как и упомянутая позднее «Исповедь», принадлежат перу выдающегося мыслителя эпохи Просвещения и писателя-сентименталиста Жан-Жака Руссо (1712–1778), сторонника социального равенства и «возврата к природе».

С. 132. А вы разве не Полиньяк? – Мари-Жан Эро де Сешель (1759–1794) приходился ближайшей подруге Марии-Антуанетты герцогине де Полиньяк двоюродным братом, и она способствовала его успешной и стремительной карьере в сфере юриспруденции.

C. 136. «Серебро их и золото не смогут избавить их в день гнева Господня»… – Иез. 7: 19 (перев. Юнгерова).

«Царь восплачет и князь облечется печалию»… – Иез. 7: 27 (перев. Юнгерова).

С. 148. А вдруг ты, как та дьявольская анжуйка, исчезнешь в клубах дыма при освящении Святых Даров? – По легенде, дьявольское создание фея Мелузина, которая умела превращаться в змею, вышла замуж за графа Анжуйского и родила ему детей, поэтому анжуйцы считают, что происходят от дьявола. Во время мессы при виде Святых Даров Мелузина не могла больше скрывать свою истинную сущность, вылетела из церкви через окно, и никто больше ее не видел.

С. 152. Париж стоит мессы… – Крылатое выражение, приписываемое Генриху Наваррскому, которому пришлось перейти в католичество, чтобы стать французским королем под именем Генриха IV.

«Я хотел бы, и это последнее и самое горячее из моих желаний, чтобы последнего короля задушили кишками последнего священника». – Крылатое выражение, которое иногда приписывают философу Дени Дидро, однако слова эти принадлежат священнику Жану Мелье из Шампани; см. также четверостишие А. С. Пушкина: «Мы добрых граждан позабавим / И у позорного столпа / Кишкой последнего попа / Последнего царя удавим».

С. 160. Маркиз Сент-Юрюж затаил обиду против нынешней власти. Фабр рассказывал его невероятную историю о мезальянсе и lettre de cachet. – Маркиз Сент-Юрюж женился на актрисе, которая вскоре его бросила и выхлопотала у своего покровителя-министра lettre de cachet, по которому Сент-Юрюж был заключен в дом для умалишенных в Шарантоне, где пробыл с 1781 по 1784 год.

С. 177. Дж. Ч. Вильерс, член парламента от Старого Сарума. – Джон Чарльз Вильерс (впоследствии третий граф Кларендон) (1757–1838) – британский политик. Старый Сарум, от которого он впервые прошел в парламент, был самым знаменитым из «гнилых округов» – обезлюдевших мест, сохранивших право выбирать депутата в парламент, так что депутата фактически назначал помещик (в случае Вильерса – Уильям Питт-старший).

…по одной на каждый мучительный месяц в Венсенском замке. – В Венсенском замке по обвинению, выдвинутому собственным отцом, Мирабо просидел три года. В это время он также был приговорен к смертной казни за похищение жены маркиза де Моннье, несмотря на то что София де Моннье последовала за ним добровольно. Впоследствии ему удалось обжаловать приговор, выиграв дело в суде. Кроме него, узниками замка были другие знаменитости: маркиз де Сад, философ Дени Дидро, а эпизод с бегством из замка герцога де Бофора описан в романе Дюма «Двадцать лет спустя».

С. 179. Памфлет аббата Сийеса… – Эммануэль Жозеф Сийес (1748–1836) – французский политический деятель, публицист; его памфлеты, написанные к созыву Генеральных штатов, имели большое влияние на народ. Приведенные слова взяты из его сочинения «Что такое третье сословие?» (янв. 1789).

С. 183. …из вступления по делу Дюпона… – Максимилиан де Робеспьер выступал адвокатом по делу Гиацинта Дюпона – солдата, который был лишен наследства собственной семьей. Этот документ был опубликован до отъезда Робеспьера в Париж, однако содержит в себе четкое требование реформ.

…францисканской церкви, которую парижане именовали церковью Кордельеров. – Кордельеры – французское прозвище францисканцев, возникшее оттого, что они подпоясывались веревкой (cord).

С. 197. Вашингтон pot-au-feû. – Это высказывание Демулена привел в его биографии французский публицист и беллетрист Жюль Кларети (1840–1913). В конце XVIII века во Франции бытовало выражение Milord pot-au-feû – денежный мешок, глупый богач, особенно такой, который содержит женщину, а она ему изменяет (изначально, вероятно, от богатых англичан, которые приезжали в Париж развлекаться и брали на содержание актрис).

O salutaris hostia… – Гимн, написанный святым Фомой Аквинским к празднику Тела Христова:

О жертва искупления,

Врата небес открывшая;

Теснят нас силы вражие,

Дай помощь нам и мужество.

Господь единый в Троице

Да примет славу вечную.

Он дарит нам бессмертие

В Божественном Отечестве.

С. 217. Мисс Лэнгвиш, называет ее д’Антон. Это из какой-то английской пьесы, которую он читает. – Лидия Лэнгвиш – персонаж пьесы английского драматурга Р. Б. Шеридана (1751–1816) «Соперники»: глупенькая жеманная девушка, которая, валяясь на диване с томным видом, мечтает о тайном браке и побеге с возлюбленным.

С. 232. Лучше, чтобы один человек умер за людей. – «И не подумаете, что лучше нам, чтобы один человек умер за людей, нежели чтобы весь народ погиб» (Ин. 11: 50).

С. 238. …пистолет, один из пары, изготовленной для Морица Саксонского… – Мориц Саксонский (1696–1750) – французский полководец, маршал, теоретик военного искусства.

С. 251. Те, что поднесли Генриху Четвертому. Некогда он завоевал свой народ, а теперь народ завоевал своего короля. – В 1590 году армия Генриха Наваррского при поддержке гугенотов, несмотря на осаду, которая продолжалась несколько месяцев и стоила жизни тысячам парижан, не смогла отбить Париж у Католической лиги. В 1593 году Генрих Наваррский сам перешел в католичество, и ликующие парижане провозгласили его королем под именем Генриха IV.

Его имя майор Уайт… – Джеймс Фрэнсис Ксавье граф де Уайт (1730–179?) родился в Дублине, служил во французской армии, в 1781 году сошел с ума, в 1784 году вместе с маркизом де Садом был помещен в Бастилию. Во время штурма тюрьмы был освобожден парижанами, но на следующий день вследствие полной невменяемости помещен в сумасшедший дом, где позже умер. Называл себя «майором необъятности», воображал себя Юлием Цезарем и Святым Людовиком.

С. 261. … проблеск идей, которые, несомненно, довлеют дневи. – Ср.: «Довлеет дневи злоба его» (Мф. 6: 34).

С. 268. Знаменитый литератор Мерсье ввел Камиля в салоны Парижа и Версаля. – Луи-Себастьян Мерсье (1740–1814) – французский писатель и драматург, теоретик и создатель мещанской драмы.

С. 269. Фанни де Богарне жестом собственницы взяла его под руку… – Фанни де Богарне (1734–1813) – писательница и поэтесса, хозяйка литературного салона. По линии мужа Клода де Богарне состояла в родстве с семейством де Богарне, Жозефине приходилась тетей, муж Жозефины Александр де Богарне был сыном губернатора французской колонии Мартиника.

С. 285. Он знал Иеремию Бентама и Джозефа Пристли. – Иеремия (Джереми) Бентам (1748–1832) – британский философ и социолог, теоретик политического либерализма, родоначальник утилитаризма. Джозеф Пристли (1733–1804) – британский священник, философ, естествоиспытатель, химик, открыватель кислорода.

Он утверждал, что дружит с Томом Пейном… – Томас Пейн (1737–1809) – англо-американский писатель, публицист, философ, прозванный «крестным отцом Соединенных Штатов Америки».

С. 295. Наш округ, как и все остальные, упразднили, а город разделили на секции для голосования. – Для выборов в Генеральные Штаты Париж разделили на 60 округов. В июне 1790 года округа упразднили, и вместо них создали 48 «секций». Хотя секции предназначались только для голосования, они сыграли в революции значительную роль; возглавившие их комитеты взяли на себя функции муниципальных властей.

С. 299. Куда до него Джону Ноксу. – Джон Нокс (1514–1572) – шотландский богослов, основатель пресвитерианской церкви Шотландии.

С. 300. Заседание Национального собрания: лорд Морнингтон, сентябрь 1790 года. – Ричард Колли Уэсли, лорд Морнингтон (1760–1842) – британский государственный деятель, старший брат герцога Веллингтона. Осенью 1790 года он побывал в Париже и написал отчет, который напечатали в «Эдинбургском вестнике». Как депутат британской палаты общин, лорд Морнингтон мог сравнить порядок заседаний в двух странах.

С. 311…иначе он весь вечер вещал бы про Общую волю. – Общая воля, Volonté générale – основная политическая концепция в работах Жан-Жака Руссо, согласно которой общая воля проявляется тогда, когда граждане, принимая политические решения, думают о благополучии общества в целом. Благодаря этому понятию Руссо удается выстроить идеал общественного устройства.

С. 317. …провел в Лиссабоне год, когда случилось землетрясение. – Знаменитое лиссабонское землетрясение 1755 года – одно из самых разрушительных в истории. Вместе с последовавшими за ним цунами превратило в руины столицу Португалии, лишив португальцев колониальных амбиций.

С. 338. Однако «Фоблас» – книжка весьма безобидная. – «Любовные похождения кавалера де Фобласа» – гривуазный роман Жан-Батиста Луве де Курве о красивом и развращенном юноше, который, переодевшись девушкой, пробирается в постели молодых замужних дам. Роман выходил частями с 1786 по 1791 год: «Один год из жизни кавалера де Фобласа» (5 частей), «Шесть недель из жизни кавалера де Фобласа» (8 частей); «Конец любовных похождений кавалера де Фобласа» (6 частей).

С. 360. …без всего, как говорит тот английский поэт. – Ср.: «Конец всей этой странной, сложной пьесы / Второе детство, полузабытье: / Без глаз, без чувств, без вкуса, без всего» (У. Шекспир «Как вам это понравится». Перев. Т. Щепкиной-Куперник).

С. 361. …которому мог позавидовать правитель Кокани… – Кокань – мифическая страна изобилия и безделья во французской и английской литературе XII–XIII веков, где текут винные реки, а пироги растут на деревьях.

С. 362. Мы засунем тебя в Шарантон, а твою шлюху в желтый дом. – Приют Шарантон был основан монахами в 1641 году. В разное время в этой психиатрической лечебнице содержались такие знаменитости, как маркиз де Сад, Поль Верлен и другие представители творческих профессий.

С. 411. Навязчивая мысль не давала ему покоя – этот человек два года сидел в Бастилии. – Дюмурье посадили в Бастилию в 1772 году, после тайных миссий в Польшу и Швецию, за растрату денег, выделенных ему для оплаты тайных агентов, на покрытие собственных долгов.

С. 417. …как там звали того английского короля? б…с Нет, Канут. – Канут, или Кнут (994/995–1035) – король Дании, Англии и Норвегии. По легенде, он в прилив велел поставить свой трон на берегу и приказал морю остановиться; волны прихлынули и намочили его одежду.

С. 453. Дни, когда вы были зелены… – Ср.: «Что ж, зелена была, не понимала, вот и несла спокойно этот вздор…» (У. Шекспир «Антоний и Клеопатра». Перев. Б. Пастернака).

С. 473. Ты либо рожаешь, либо используешь английский плащ… – Презервативы (которые в то время изготавливались из обработанных бараньих кишок либо из льна) назывались во Франции «английский плащ», а в Англии – «французский конверт».

С. 604…от песен септембризеров задрожали стены. – Массовые убийства в сентябре 1792 года получили название септембризад, а их участников стали звать септембризерами.

С. 662. Ты у меня еще понесешь свою, как святой Дени. – Дионисий (Дени) Парижский – христианский священномученик III века, первый епископ Лютеции (Парижа). По преданию, будучи обезглавленным, святой взял в руки свою голову и прошествовал с ней до храма и только там упал замертво.

С. 663. Революция – это я. – Позже (в 1804 году) точно так же, перефразируя высказывание Людовика XIV «Государство – это я», выскажется Наполеон Бонапарт, объявляя, что будет короноваться императором.

С. 674. …ранее известной как Сад растений… – Сад растений Парижа был устроен в 1635 году при короле Людовике XIII на левом берегу Сены как аптекарский огород, впоследствии стал ботаническим садом со зверинцем.

С. 682…ты слышала об Ост-Индской компании? – Французская Ост-Индская компания была основана Кольбером в 1664 году. В 1790-м Ассамблея отменила ее монополию на торговлю с Востоком. В августе 1793-го Конвент запретил все акционерные общества. Руководители компании подкупили правительственных чиновников, чтобы провести ликвидацию самостоятельно, а не под надзором государства.

С. 718…путь нечестивых благоуспешен… – Иер. 12: 1.

С. 743. Шабо писал стихи и заказал гражданину Бенару свой миниатюрный портрет. – Бывший придворный миниатюрист Пьер-Морис Бенар находился в Люксембургской тюрьме с осени 1793 года. Шабо, у которого, по словам свидетелей, в тюрьме было подозрительно много денег, заказал Бенару девять своих миниатюрных портретов: пять обычных миниатюр, три кольца с миниатюрными вставками и бонбоньерку со своим портретом на крышке на общую сумму 545 ливров.

С. 784. Нивоз выдался бесснежным… – Для названий месяцев нового республиканского календаря, которые были привязаны к природным явлениям, Фабр д’Эглантин использовал латинские, греческие и французские корни. Так, «нивоз» означал «месяц снега», «жерминаль» – «месяц прорастания», «плювиоз» – «месяц дождя» и т. д.

С. 787. А после я с вами во все дни. – Ср.: «Я с вами во все дни до скончания века» (Мф. 28: 20); «Еще недолго быть Мне с вами…» (Ин. 7: 33).

С. 851. …ведя за собой по улицам банды вандалов и щеголей. – Фрерон был идейным вдохновителем «мюскаденов», или «золотой молодежи Фрерона», – модно одетых молодых людей, которые душились мускусными духами (отсюда их название) и во времена термидорианской реакции большими группами бродили по улицам и тростями избивали всех, кто казался им похожим на якобинцев.

Е. Доброхотова-Майкова, М. Клеветенко

Notes

1

Воскрес (лат.).

2

Приказ о внесудебном аресте за королевской подписью (фр.).

3

В вышних (лат.).

4

Скука (фр.).

5

Скамья для коленопреклоненных молитв.

6

Отче наш, иже еси на небесех! Богородице Дево, радуйся! Слава Отцу, и Сыну, и Святому Духу. Аминь (лат.).

7

Слово «дилижанс» происходит от французского «карос де дилижанс», «скорый экипаж».

8

Ничего, ничего, ничего (фр.).

9

Пот-о-фё (букв. «котелок на огне») – самое традиционное блюдо французской кухни: самые дешевые части говяжьей туши, которые варят с овощами и подают с бульоном.

10

Бог даст (лат.).

11

Слово revolution во французском означает не только революцию как политический переворот, но и вращение небесных тел.

12

Временно (лат.).

13

Помимо прочего (лат.).

14

Поистине благословенная ночь (лат.); из пасхального песнопения.

15

Ибо всякий, делающий злое, ненавидит свет (лат.). Хотя в памфлете цитата приписана евангелисту Матфею, на самом деле это Евангелие от Иоанна, 3: 20.

16

Год чудес (лат.).

17

Дело пойдет, дело пойдет, аристократов на фонарь (фр.).

18

Способ мирного сосуществования, образ жизни (лат.).

19

Достойно и правильно, справедливо и спасительно (лат.).

20

Ж.-Ж. Руссо. «Исповедь» (перев. Д. Горбова, М. Розанова).

21

Отступить на шаг, чтобы лучше прыгнуть (французская пословица).

22

Не желаю стать епископом (лат.).

23

Перевод А. Хаютина, В. Алексеева-Попова.

24

Собственной персоной (лат.).

25

Помни о смерти (лат.).

26

Перевод Ф. Б. Шуваевой.

27

Чем больше вещи меняются, тем больше они остаются прежними (фр.).

28

Под судом (лат.).

Content

Хилари Мантел
Сердце бури

От автора

Действующие лица

Часть 1

Глава 1 Жизнь как поле боя (1763–1774)

Глава 2 Блуждающий огонь (1774–1780)

Глава 3 У мэтра Вино (1780)

Часть 2

Глава 1 Теория честолюбия (1784–1787)

Глава 2 Улица Конде, вечер четверга (1787)

Глава 3 Максимилиан, жизнь и времена (1787)

Глава 4 Свадьба, волнения, принц крови (1787–1788)

Глава 5 Новая профессия (1788)

Глава 6 Последние дни Титонвиля (1789)

Глава 7 Время убивать (1789)

Часть 3

Глава 1 Девственники (1789)

Глава 2 Свобода, веселье, королевская демократия (1790)

Глава 3 Дамский угодник (1791)

Глава 4 Новые деяния апостолов (1791)

Часть 4

Глава 1 Легкая рука (1791)

Глава 2 Портрет Дантона (1791)

Глава 3 Три лезвия, два про запас (1791–1792)

Глава 4 Тактика быка (1792)

Глава 5 Жгут тела (1792)

Часть 5

Глава 1 Заговорщики (1792)

Глава 2 Робеспьерицид (1792)

Глава 3 Осязаемое воплощение власти (1792–1793)

Глава 4 Шантаж (1793)

Глава 5 Мученик, король, дитя (1793)

Глава 6 Тайная история (1793)

Глава 7 Хищники (1793)

Глава 8 Неистинное раскаяние (1793)

Глава 9 Ост-индцы (1793)

Глава 10 Маркиз призывает (1793)

Глава 11 Старые кордельеры (1793–1794)

Глава 12 Двойственность (1794)

Глава 13 Условное отпущение (1794)

Послесловие

Примечания

Notes