Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

Три Александра и Александра

Портреты на фоне революции

© А. Иконников-Галицкий, 2017

© ООО «Издательство К. Тублина», макет, 2017

© А. Веселов, оформление, 2017

* * *

Вступление

Между солнцем и бурей

Петроград, февраль-март 1917 года

I

Над убелённым Петроградом ликует ясное предвесеннее солнце.

Мы проплываем на невидимом дирижабле чуть пониже нижних облаков и наблюдаем странную картину. Белый лёд Невы, отражающий по краям солнечные наскоки, испещрён чёрными точками, одиночными, сконцентрированными в пятна, вытянутыми в цепочки. Точки движутся, как муравьи на берёзе. Это люди. Их тысячи, десятки тысяч. Они перемещаются, текут с севера на юг, с тёмного, закопчённого правого берега на чистый левый.

Увеличим разрешение.

Вот берег возле Литейного моста, спуск к Неве. На набережной, на подступах к мосту – толпа. Наш объектив выхватывает из толпы то одну фигуру, то другую. Невысокий коренастый мужчина в чёрном драповом пальто с барашковым воротником; другой, в полушубке, шапке и с усами; вот ещё один, тоже в драпе, размахивающий руками в тёплых вязаных рукавицах. Вот женская фигура в длинном, почти до земли, салопе, в клетчатом шерстяном платке, укрывающем голову и плечи; платок, впрочем, съехал набок, из-под него выбиваются русые волосы. Все эти люди очевидно возбуждены – то ли весело, то ли грозно. В их лицах – странная решимость. Вон другие фигуры в пальто, тулупах, салопах, полушубках спускаются на лёд Невы и по основательно протоптанным коричневым дорожкам идут, чуть пригибаясь, с Выборгской стороны к тому берегу.

На мосту и кое-где на льду Невы людские ручейки и потоки наталкиваются на препятствия в виде цепочек фигур в серовато-зелёном и синем: это солдаты, полиция. Но стремление возбуждённых людей от окраин к центру так сильно, так непреодолимо, что остановить их не может никакая преграда. Люди обходят военно-полицейские заслоны, протаптывают новые дорожки на крепком льду, достигают левого берега, вливаются в кровеносную систему улиц. Здесь в чёрной людской массе всё чаще замечаются красные полотна импровизированных флагов и транспарантов.

Город охвачен судорожным движением. Его сосуды-улицы всё тяжелее наливаются чёрно-красной кровью. Возле больших перекрёстков и поперёк площадей ещё держатся серо-зелено-синие цепочки, и вокруг них наподобие тромбов густеют, концентрируются людские толпы. Вот-вот прорвёт; вот-вот лопнет всеобщее сердце.

Трамваи уже не ходят – вагоны замерли там, где их захлестнуло. Вон стоит один на Литейном, с выбитыми стёклами. Растерянно топчется по усыпанному стеклом снегу вагоновожатый. Кондуктор тупо смотрит в незакрытую ведомость, где вверху справа каллиграфически выведена дата:

«Воскресенье, 26 февраля 1917 года».

До всеобщего восстания в Петрограде осталось двадцать часов; до отречения государя императора – четверо с половиной суток.

Треск винтовочных выстрелов доносится вдруг до нас, перекрывая людской гул. На лицах этих чёрных мужчин и женщин, в их глазах каждый звук стрелкового раската рождает новый отблеск: страх и ненависть. Всё страшнее и всё ненавистнее становятся эти серые, карие, голубые, зелёные, чёрные глаза.

Мы испугались; мы улетаем на нашем волшебном аэростате подальше от центра имперской столицы, куда-нибудь на север.

Но успокоения не находим.

Где-то вблизи Парголова по шоссе в сторону Петрограда движутся человеческие фигурки – по одиночке и группами.

Вот размашистым шагом идёт один человек. Приблизимся к нему. В чёрном потёртом драповом пальто и в круглой шапке серого каракуля, он роста выше среднего, ширококостный, длиннолицый, темноусый. Движения его размеренны и упорны, как у человека очень усталого, но привычного к изнурительной ходьбе. Лет ему на вид под сорок. Сосредоточенный взгляд, угрюмство в складках крупно слепленной физиономии. Чем-то нам знакомо это лицо. Давайте состарим его лет на десять, добавим всезнающей печали в глаза, покроем черноморским загаром кожу, обрамим светлой летней одеждой…

Узнали? Конечно: «Алые паруса», «Бегущая по волнам»…

Это Александр Грин, писатель, по документам – Александр Степанович Гриневский, шагает по парголовской дороге в сторону Петрограда.

II

Александр Грин, из очерка «Пешком на революцию»:

«…От Шувалова до Петрограда Выборгское шоссе представляло собой сплошную толпу. <…> От Озерков я шёл один. По дороге я видел: сожжение бумаг Ланского участка, – огромный, весёлый костер, окружённый вооружёнными студентами, рабочими и солдатами; обстрел нескольких домов с засевшими в них городовыми и мотоциклетчиками, шёл сам, в трёх местах, под пулями, но от усталости почти не замечал этого. Утро это, светлое, игривое солнцем, сохранило мне общий свой тон – возбуждённый, опасный, как бы пьяный, словно на неком огромном пожаре. Железнодорожные мосты, с прячущейся под ними толпой, осторожные пробеги под выстрелами пешеходов, прижимающихся к заборам; красноречиво резкие перекаты выстрелов, солдаты, подкрадывающиеся к осаждённым домам; иногда – что-то вдали, – в пыли, в светлой перспективе шоссе, – не то свалка, не то расстрел полицейского…»

Когда именно Грин пришёл во взвихренный революционными ветрами Петроград, мы не знаем. В своём очерке он не называет дат. Высланный из столицы за вольнодумные высказывания, он с ноября месяца жил на станции Лоунатйоки, что в семидесяти верстах от берегов Невы. Оттуда, взволнованный сногсшибательными слухами, отправился пешком к Петрограду, когда поезда уже не ходили. Перестали же они ходить, насколько нам известно, 28 февраля: в сей день телеграф распространил приказ комиссара Временного комитета Государственной думы Бубликова о приостановке железнодорожного движения вокруг Петрограда. Если Грин начал свой путь во вторник, 28 февраля, то в городе оказался в четверг, 2 марта. Этому соответствует и описание виденного. Уже свершилось всеобщее восстание, уже созревал в телеграфном пространстве меж Петроградом и Псковом незримый и вожделенный плод: текст манифеста об отречении Николая. Сумбурные перестрелки отгремели в центре столицы, и там на улицах и площадях уже царило неизъяснимое краснофлаговое весеннее ликование. По окраинам же вовсю плясали кровожадные языки революционного пламени; пестросоставные толпы, в которых гражданские смешались с солдатами и с уголовной шпаной, ещё громили полицейские участки и добивали городовых.

В последующие дни по прокуренным углам редакционных комнат больших и маленьких петроградских изданий беспокойно сновали мартовские солнечные зайчики; со всей возможной быстротой скрипели перья, стучали клавиши ремингтонов и ундервудов. Репортёры, фельетонисты, редакторы, прозаики и поэты, стоя за конторками или расхаживая в папиросном дыму по скрипучим половицам, сочиняли, карябали, диктовали пишмашинным барышням стихи, очерки, статьи, патетические дифирамбы и ехидные юморески – всё на одну актуальную тему, всё о революции. Клеймили проклятое недавнее прошлое, умилялись светлому будущему, бранили Николашку, издевались над мёртвым Распутиным и живой Александрой-немкой… Спешили, как будто предчувствовали, что пир свободы продлится недолго, что им уже накрывают другой стол, полный горьких блюд… Предчувствовали, но не верили.

Грин, может быть, меньше других поддался этой припадочной эйфории. Но в журнальную круговерть бросился с энергией одинокого тридцатишестилетнего человека, только что вытащенного событиями из пучины тоскливой ссылки. Стихи и проза потекли рекой в издания с привкусом бульварщины: «Двадцатый век», «Синий журнал», «Петроградский листок»… Самый солидный из журналов, с которыми знался Грин – «Новый Сатирикон», руководимый и направляемый жизнелюбивым Аркадием Аверченко.

Неизвестно, когда Грин заглянул в редакцию «Сатирикона» в первый раз после своего возвращения из кратковременного небытия. Вероятно, скоро: в марте. Допустим, что это случилось числа, например, семнадцатого-восемнадцатого, в пятницу или в субботу.

Шла пятая седмица Великого поста – о пустынножителе Иоанне Лествичнике и о Марии Египетской пели в храмах, однако сие никак не отзывалось на улицах весеннего, непомерно суетного Петрограда. Творились великие дела. Отрекшийся император был арестован и содержался с семьёй в Царском Селе. Во время дозволенных прогулок на него можно было посмотреть через решётку ограды: вот он, диковинный зверь, аспид и василиск, левиафан, китоврас, единорог – маленький, аккуратный, в шинельке, чёрные круги под глазами. В Петропавловку, в тюремные камеры, пустовавшие до революции, свезли министров, сановников и прочих властных знаменитостей старого мира; над ними должен был совершиться грозный и справедливый суд. Декретами Временного правительства была упразднена полиция, а через несколько дней, в дополнение к амнистии политической (от 3 марта), последовала воля для уголовных: тех, кто отбыл половину срока и более, отпустили на свободу. (Вскоре отпустят и всех остальных). Петроград не знал покоя ни днём, ни ночью. Митинги, шествия, красные флаги, банты на пальто, шинелях и куртках (тоже красные), стрельба в воздух и подсолнуховая шелуха на мостовых (городовых нет, можно плевать на мостовые – воля ведь!).

По этой шелухе, покрывшей шуршащим слоем торцы и булыжник Невского проспекта, Грин притопал своей размашистой, твёрдой походкой к дому 88: там, по соседству с синематографом «Унион», с предвоенного времени удобно и вальяжно, по-аверченковски, расположилась редакция «Нового Сатирикона».

Л. Лесная (Лидия Шперлинг), секретарь редакции «Нового Сатирикона», из воспоминаний об Александре Грине (1917 год, март, точная дата не указана):

«В открытую форточку врывались тенора разносчиков:

– Огурчики зелёные! Огур-чи-ки…

Застучали лошадиные подковы о торцы мостовой, а в «Вене» пили «Майтранк», то есть в зеленоватых бокалах белое вино, на поверхности которого плавали листочки петрушки. Короче говоря, началась весна. <…>

Звонок. Открываю дверь. Грин.

– Я увидел свет в окне. Зашёл узнать, по какой причине.

– Собираюсь уходить. Работы много. Авторы волнуются.

– Да, авторы. Такой мы народ, нетерпеливый. А меня, знаете, моя хозяйка-ведьма не впускает в квартиру. Я задолжал за месяц.

– Посидите. Покурим.

Он сел. Закурили».

Интересно, когда это Грин успел задолжать за месяц, если явился в город две, много – три недели назад? Лукавил, должно быть, рассчитывая на аванс. Впрочем, не Лидии было решать вопросы денежных выплат. Дверь растворилась по мановению властной руки, и в редакцию вошёл Аверченко. Большой, розовощёкий, полногубый, весело сверкающий золотыми дужками пенсне.

– А, вон это кто! Бродяга романтик «в остром обществе дамском»! Здравствуйте, Лидочка, вы прекрасны сегодня даже больше, чем всегда. Здравствуйте, здравствуйте, Александр Степаныч. Иду мимо, вижу – свет в окнах. Дай, думаю, посмотрю, кого это занесло в такой час в родные пределы.

– Ах, Аркадий Тимофеевич, вот Александр Степаныч опять мрачно курят и даже не ухаживают как следует за барышнями.

– Что так, любезный Дон Кихот Синежурнальческий? Кругом революция, веселье, а вы?

– Ах, Аркадий Тимофеевич, да Александр Степаныч опять жалуются на безденежье, хозяйка, мол, с квартиры сгоняет…

Разговор продолжался некоторое время в таком же шутливом тоне. Говорили больше Аверченко и Лидия; Грин лишь изредка вставлял слово и усмехался в усы.

– Господин заядлый пессимист, – произнёс наконец жизнерадостный Аверченко, – денег я вам сегодня не дам, но не плачьте: аванс будет через недельку. А теперь бросьте вашу черную мерехлюндию, идём обедать к Альберту.

Вышли на освещённый Невский, пешком направились в сторону Адмиралтейства. Главная магистраль российской столицы ещё мало была тронута революционными красками. Облик домов, лавок, ресторанов, витрин совсем не изменился, ежели не считать красных полотнищ на фонарях и в окнах первых этажей. Совершенно исчезли городовые, дежурившие раньше на каждом углу. Навстречу необычайно много попадалось новой публики: солдат в расстёгнутых шинелях; молодых рабочих в картузах и русских рубахах, надеваемых под пиджаки; а главное – девиц странного вида и поведения, шумных, растрёпанных, громко хохочущих. Вся эта публика лузгала семечки и с остервенением сплёвывала шелуху на тротуар.

Неторопливо дошли до набережной Мойки, над которой на втором этаже старинного углового дома светил электричеством ресторан Альберта. Перед тем как войти, Аверченко остановился, повернулся к Грину и с загадочной нотой в голосе произнёс:

– Признавайтесь, уважаемый, ведь вы хотите выпить?

– Несомненно, дорогой патрон. Но ведь запрещено, хоть и революция.

– Ничего. Будем чай пить. Я угощаю.

Произнеся эту фразу, Аверченко толкнул дверь. Швейцар кинулся навстречу. Сбросив ему на руки свои пальто, литераторы прошли и уселись за столик в глубине небольшого зала. Подбежал официант.

– Нижайше кланяемся, Аркадий Тимофеевич, счастливы видеть, давненько у нас не бывали. Чего прикажете? Как обычно, или…

– Дай-ка нам, братец, чайку, такого, как я люблю…

– Уж это как водится!

– И севрюжинки с хреном. Ну и там что надо, понимаешь…

– Как же, Аркадий Тимофеевич, понимаем, сию минуту.

Моментально принесены были два белых фарфоровых чайника. Аверченко улыбнулся, налил в чашки.

– Пейте, друг мой, залпом, чай холодный.

Выпили одновременно. Грин крякнул и усмехнулся:

– Английская горькая?

– Она самая. Из того чайничка запейте: там портвейн, и, должно быть, недурной.

(…Любопытно. В этом же доме, как раз под залом, в котором сидели, попивая крепкий «чай», наши герои, помещалась когда-то кондитерская Вольфа и Беранже; 27 января 1837 года Пушкин встретился там со своим секундантом Данзасом и вместе с ним отправился на Чёрную речку, к месту смертельной дуэли. Что касается Грина, то в перерывах между чашками он наверняка поглядывал в окно и мог видеть напротив, за оживлённым пространством Невского, известный всем петербуржцам дом Елисеевых. Но не мог знать, что где-то в недрах этого дома, переименованного новой властью в Дом искусств, в узкой тёмной комнатёнке он в недалёком грядущем будет перемогать голодные годы Гражданской войны, и там напишет «Алые паруса», и там, спасаясь от тифозной смерти, обретёт животворное счастье…)

Когда через два часа литераторы выходили из ресторана, Аверченко пребывал в великолепном, добродушном настроении; щёки его были розовее обычного, глаза блестели за стёклами пенсне. Возможно, по причине усилившейся близорукости он не разглядел господина, шедшего поспешно и тяжеловато по противоположной стороне Невского. Грин же не обратил на этого господина внимание, потому что был уже характерным образом беспокоен и мрачно-рассеян, что случалось с ним на переходе от умеренной стадии пьянства к чрезвычайной. Литераторы распрощались; Аверченко кликнул извозчика, а Грин запахнул чёрное пальто и двинулся решительно во мрак мартовской ночи.

III

Господин, которого не заметили приятели-сатириконовцы, был крупен, полноват, одет хорошо, но несколько небрежно. Лет ему было изрядно за пятьдесят. Его круглое полнощёкое лицо было отягощено большой седоватой растрёпанной бородой. Лицо это было знакомо Грину по фотографиям; вживую он крупного господина никогда не видел, хотя их литературные подписи появлялись на полосах одних и тех же изданий: «Огонька», «Нивы», «Петроградского листка».

Господин, постукивая тростью, подошёл к трамвайной остановке, дождался вагона, важно поднялся на площадку, вручил кондуктору гривенник и отправился по рельсовому пути на Петроградскую сторону. У речки Карповки вышел, прогулялся по туманно-освещённой набережной до ворот нового шестиэтажного дома с просторным курдонёром, был впущен степенным дворником внутрь, вступил в тёмный подъезд, поднялся по лестнице и скрылся за дубовой дверью, на коей в неверном ночном освещении блеснула медная дощечка с надписью: «А. В. Амфитеатровъ».

Плодовитейший литератор, автор острых политических очерков, творец многотомных романов с продолжением, любимец коммерческих издательств, Александр Валентинович Амфитеатров мог себе позволить жить со своей немаленькой семьёй в просторной квартире кооперативного дома для богатых. Не прошло полугода, как он вернулся из-за границы, ибо до этого более десяти лет проживал в Италии, в прекрасных уголках Лигурийского побережья: в Кави ди Лаванья, в Феццано, в Леванто. Мировая война, русский патриотизм и политические расчёты сподвигли его вернуться под сень крыльев российского орла; на счастье или на беду – об этом он узнает через год-другой. С имперским орлом, однако, он успел поссориться сразу же по приезде и за публикацию фельетона-криптограммы с зашифрованными, но всем понятными выпадами против правительства был выслан из столицы в отдалённые места Сибири.

Александр Амфитеатров, из очерка «Империя большевиков»:

«В самый канун Февральской революции 1917 года последний царский премьер-министр, пресловутый Протопопов, отправил меня в Ачинск за газетную полемику против его безумной внутренней и бесчестно германофильской внешней политики. Слишком поздно: я успел доехать лишь до Ярославля и там вступить в борьбу с губернатором, отбарахтываясь от дальнейшего следования, как грянувшая революция уже возвратила меня в Петроград».

Об отречении императора стало известно в Ярославле 3 марта; выехать оттуда вчерашнему ссыльному стало возможно не раньше 4–5 марта, когда распространено было сообщение о политической амнистии и губернаторы заменены комиссарами Временного правительства. Итак, Амфитеатров вернулся в Петроград на несколько дней позже Грина, вероятно, числа шестого. Стрельба на улицах улеглась, и кровь на мостовых высохла; это была первая кровь великого кровавого потопа, но об этом ещё никто не догадывался.

Как и все слетавшиеся в Петроград изгнанники, как и все обитатели Петрограда вообще, Амфитеатров был захвачен революционно-деятельной лихорадкой. Он мотался по редакциям, беседовал, выступал, спорил, писал… Он был нарасхват, он возвращался домой поздно, и только крепкая, потомственно поповская его природа давала возможность выдерживать эту гонку. Не молод уже: пятьдесят шестой год.

Когда Александр Валентинович вернулся домой после неслучившейся встречи с Грином, его домочадцы уже почивали. Пройдя мимо спальни, он прислушался к тихому похрапыванию жены и с бесшумностью, удивительной при его грузной комплекции, на цыпочках проследовал в кабинет. Там он снял пиджак, аккуратно повесил его на спинку стула, сел в покойное кожаное кресло у курительного столика, достал из коробки папиросу, закурил. Все вышеперечисленные действия свидетельствуют о намерении отдохнуть после трудного и беспокойного дня.

Внезапно Амфитеатров встал, положил папиросу в латунную пепельницу, украшенную фигуркой сидящей лопоухой собачки, прошёлся по кабинету с думой на лице. Его обеспокоило пустяковое воспоминание. Сегодня, ближе к вечеру, проезжая на извозчике по Загородному проспекту, он увидел в толпе, вытекающей из широких врат Царскосельского вокзала, человека в военной форме, кажется, унтер-офицера (издали знаков различия не разглядеть, а шинель как у старшего унтера). Унтеров в Петрограде было пруд пруди, десятки тысяч – гарнизонные, отпускные, командированные, выздоравливающие, – и все они были друг на друга неуловимо похожи: молодцеватые, глазастые, скуластые, с усами наизготовку и в фуражках набекрень. А этот – совершенно иной, и всё в нём иное. Военная форма шла ему, но сидела как-то необычно, как доспехи на рыцаре. Особенное благородство черт, неуместное в революционной столице, выделяло его рослую фигуру из пёстрой военно-гражданской толпы. Не холёно-бесцветное благообразие имперской аристократии, а какое-то иное благородство, возвышенное и в то же время грубоватое. Кто он? Явно не из солдат, и вообще человек не военный: выражение лица совершенно гражданское. Лицо, да, лицо – эти крупные, правильные аполлонические черты… Лицо, безусловно, знакомое.

Вот бывает же: увидишь знакомую физиономию в толпе и потом несколько дней мучаешься, не можешь вспомнить, кто это такой и откуда ты его знаешь.

Александр Валентинович походил по кабинету, погладил бороду, снова закурил и снова положил папиросу в пепельницу. Облик, увиденный в толпе, не давал покоя. Но выудить из глубин памяти связанные с ним воспоминания никак не удавалось. Только что-то очень смутное: хмурое небо, паровозные свистки, топот солдатских сапог… И почему-то – хищная птица, раскинувшая крылья в небе…

Амфитеатров собрался идти спать. Открыл книжный шкаф, чтобы убрать оставленные утром на письменном столе книги. Откуда-то сверху вдруг выпорхнул газетный листок: «Русское слово» за прошлый год. Перед глазами промелькнул заголовок крупным шрифтом: «Коршун», и стихотворные строки: «Чертя за кругом плавный круг…» Тут же в памяти всплыло и другое: «Петроградское небо мутилось дождём, на войну уходил эшелон…»

Александр Блок! Ну конечно, его лицо видел Амфитеатров в вокзальной толпе. Они никогда до этого не встречались, но фотографии Блока попадались Амфитеатрову у знакомых и, кажется, где-то в печати.

Неужели Блок? Или кто-то, несказанно похожий на него, похожий не только внешне, но и внутренне?

Но ведь Блок в армии, полгода как на фронте. Неужто он тоже приехал сюда, в эпицентр мирового землетрясения, дышать воздухом революции?

IV

Да, это действительно был Блок – репортёрский глаз Амфитеатрова профессионально зорко выхватил его образ из толпы. Вскоре после отречения государя Блок, как и многие другие полуштатские военные, получил отпуск. Отбыв позавчера поздним вечером из воинской части, дислоцированной близ местечка Парохонск в Пинских болотах, через Лунинец, Мозырь, Могилёв, Витебск, Невель, Дно прибыл на Царскосельский вокзал Петрограда.

Выйдя из вагона под сень чугунных кружев нового Царскосельского вокзала, Александр Блок постоял минуту, с интересом огляделся вокруг, застегнул верхнюю пуговицу двубортной шинели, подхватил небольшой свой чемоданчик и двинулся к выходу. Оказавшись на площади перед вокзалом, он вновь остановился.

Открывшееся перед ним поразило его. Это был тот же город, в котором он прожил все тридцать шесть лет своей жизни, и это был совершенно другой город. В той же плоти другая душа. Следа не осталось от прежней петербургской чопорности, холодной стройности. Всё крутилось, вертелось, двигалось, говорило, кричало, звенело в десять, в сто раз беспокойнее, чем раньше. Всё как будто сдвинулось со своих мест и перемешалось. Сразу же бросилось в глаза множество солдатских шинелей и вообще обилие всякой публики, о существовании которой раньше можно было не знать, живя в Петербурге годы. Те людские слои, которые в пространстве прежнего Петербурга перетекали не смешиваясь, как масло и вода, теперь представали взору во взбудораженном муравейном единстве. Особенно это было заметно, если глядеть по низу и по верху толпы. Сбитые башмаки и рваные галоши трепались по непривычно грязной мостовой вперемешку со щегольскими ботинками и белоснежными гамашами; изящные дамские сапожки испуганно шарахались от стоптанных смазных сапог. Над ними кружили фуражки с кокардами и без, мятые картузы, приличные котелки, бобровые шапки, мохнатые треухи, солдатские папахи, модные шляпки с лентами и перьями, чёрные или клетчатые шерстяные платки. Люди, находившиеся между этим верхом и этим низом, разговаривали громче, чем прежде; их жесты и мимика были оживлённее, походка развинченнее; в глазах нередко (ох, нередко!) вспыхивал тёмный беспокойных блеск.

Впитывая в сознание сие никогда им не виданное зрелище, Блок направился к остановке трамвая. Он ехал – по Загородному, по Первой Роте, по Вознесенскому, по Садовой до Покровской площади – и всматривался, и вслушивался в то, что кипело вокруг него. Увиденное и услышанное рождало в душе нечто странное – смесь радости и страха, полёта и бездны. И какую-то даже растерянность. Как будто вдруг забыл – кто я, как меня зовут.

Осознавал время от времени, что дома его ждут мама и Люба, привычный кабинет, бутылка красного вина и чистая, горячая ванна. Но это не приносило успокоения.

Александр Блок, из записной книжки 1917 года:

«Начало жизни?

Выезд из дружины в ночь на 17 марта. Встреча с Любой в революционном Петербурге. <…>

Я – “одичал”: физически (обманчиво) крепок, нравственно расшатан (нейрастения – д-р Каннабих). Мне надо заниматься своим делом, надо быть внутренно свободным, иметь время и средства для того, чтобы быть художником».

«Я не имею ясного взгляда на происходящее, тогда как волею судьбы я поставлен свидетелем великой эпохи. Волею судьбы (не своей слабой силой) я художник, т. е. свидетель. Нужен ли художник демократии?»

«Все будет хорошо, Россия будет великой. Но как долго ждать и как трудно дождаться».

На следующий день, едва позавтракав, Блок нетерпеливо отправился гулять в город. Дошёл до Невы, до Английской набережной, ещё не утратившей великокняжеского лоска. (Кто бы знал, что тут вот через восемь месяцев взгромоздится серо-чёрная тень крейсера «Аврора», отсюда прогремят те самые выстрелы по Зимнему). У Благовещенского моста сел на трамвай и поехал на Петербургскую сторону, непривычно именуемую Петроградской, – в места своей юности. По дороге видел вспыхивающие в разных местах очаги стихийных митингов: людские фигурки слипались вокруг ораторов в плотные конгломераты, как опилки вокруг магнита. В вагоне пассажиры разговаривали тоже на митинговых, повышенных тонах.

Вышел на Каменноостровском проспекте, прошёлся по Карповке, мимо того самого дома, где вчера Амфитеатров курил в кабинете и мучительно вспоминал его, Блока, образ. Оплавленный и грязноватый весенний снег лежал по краям тротуаров и на крышах домов. Любуясь графикой голых деревьев, толпящихся за оградой Ботанического сада, Блок проследовал к Гренадерским казармам. Постоял, посмотрел на мощнее здание с колоннами, в котором прожил семнадцать лет, от возраста гимназиста-приготовишки до обретения литературной славы. Потом почему-то решил отправится на Выборгскую сторону. По Гренадерскому мосту перешёл Большую Невку и, миновав Сампсониевский проспект, вскоре оказался на Лесном. Не ведая того, Блок шагал теперь по тем самым камням, по которым семнадцать дней назад шёл Грин, напрягая последние силы, – в сторону Финляндского вокзала.

Чем ближе к вокзалу, тем оживлённее становился проспект и примыкающие к нему улицы. Движущаяся людская среда густела, в ней преобладали тёмно-серые, чёрные, коричневые рабочие тона. Здесь мало было бобровых шапок, всё больше картузы и фуражки; совсем не виделось шляпок с перьями, но много попадалось простых шляп, иногда с вуалями, и платков. Прогрохотали один за другим три грузовика, их кузова были битком набиты фигурами в серо-зелёных шинелях и щетинились штыками, как ежи. Ясно было, что эти массы целенаправленно текут к вокзалу. Стали попадаться транспаранты – на красном кумаче наскоро намалёваны буквы: «Слава борцамъ за народное дѣло!», «Да здравствуетъ республика!», «Въ борьбѣ обрѣтёшь ты право своё!» На углу Финского переулка уже заварился какой-то импровизированный митинг. Голоса звучали резко и невнятно.

Александр Блок, из записной книжки 1917 года:

«Толпы народа на углах, повышение голоса, двое в середине наскакивают друг на друга, кругом поплёвывают и посмеиваются. Это – большевики агитируют.

Идёт по улице большой серый грузовик, на нём стоят суровые матросы и рабочие под красным знаменем “Р.С.Д.П.” (золотом). Или – такой же разукрашенный, на нём солдаты, матросы, офицеры, женщины, одушевлённые, красивые».

Вслед за грузовиками Блок свернул в Финский переулок и через несколько минут был уже в толпе у Финляндского вокзала. Тут явно ожидали чего-то. Матросы, интеллигенты, рабочие, студенты, барышни стояли кучками и поодиночке, переминались с ноги на ногу, разговаривали, курили. Некоторые были с цветами. Солдаты и работницы лузгали семечки. Внезапно по толпе прошло шевеление; люди придвинулись к выходу из здания вокзала – как прихожане к амвону перед началом проповеди.

Тяжёлые двери открылись, из них стали выходить пассажиры; многие останавливались, глядя на сгустившуюся толпу, и, удивлённо озираясь, следовали дальше. Но вот показалась плотная группа прилично одетых господ (чёрные пальто, каракулевые шапки) и среди них две-три дамы. Из толпы раздались звонкие крики студентов и барышень: «Слава героям!», «Ура!», «Да здравствует свобода!» К вокзальному порогу полетели цветы.

Пугая работниц клаксоном, к поребрику тротуара подкатил автомобиль. Солдаты быстро откинули вниз борта кузова. На образовавшуюся площадку залез какой-то человек в форменной кожаной тужурке автомобильного батальона с красным бантом на груди и красной повязкой на рукаве. В толпу ударили его хриплые выкрики:

– Граждане! Товарищи! Мы сегодня здесь… Проклятый царский режим… Страдальцы за нашу свободу… Наши товарищи, прибывшие…

Он так сильно выкрикивал начала фраз, что концы их совершенно пропадали в рокочущем хрипе. Но толпа, не понимая, улавливала смысл выкрикнутого и одобрительно шумела. Группа людей, вышедших из вокзала, продвинулась к автомобилю. Некоторые из них забрались на площадку, подсаживаемые солдатами. Вот солдаты подхватили на руки и подняли наверх даму средних лет, несколько полноватую, но моложавую. На фоне тёмно-серой толпы и грязно-снежной площади она выделялась, как пятно свежей краски на старом заборе. Светленькая шубка, муфточка, небольшая милая меховая шапочка, из-под которой выбиваются пышные стриженые волосы. Холёное личико, нежному овалу которого противоречит энергичный разлёт бровей. Рядом со сплёвывающими солдатами и хмурыми рабочими – нечто необъяснимое.

Зазвучали речи; говорила что-то и дама в шубке. Расслышать слова было невозможно, да и не нужно: люди кругом воспринимали не смыслы, а волны идейных излучений. Человек в кожанке выдыхал вместе с паром имена-фамилии выступавших ораторов. Перед тем, как дать слово даме, кинул в толпу:

– Товарищ! Александра! Коллонтай!

И что-то ещё про свободу, что Блок уже не мог разобрать.

Возвращаясь домой, он вспоминал необыкновенный образ: светская, светлая женщина в чёрном месиве мужских фигур, произносящая фразы о равноправии и социализме. Весенние лучи, искрящийся снег. Странное воплощение его, Блока, юношеских прозрений о Жене, облечённой в солнце… Александра Коллонтай. Знакомое, где-то слышанное имя.

V

Митинг закончился нескоро. Александра Михайловна в сопровождении товарищей отправилась в Таврический дворец, в Петросовет, когда солнце уже клонилось к горизонту за Адмиралтейским шпилем. Временами её настигало головокружение, то ли от счастья, то ли от усталости. Устала она ужасно. Сенсационные известия о событиях в Петрограде, об отречении Николая, о создании думского правительства застали её в Норвегии. Две недели решался вопрос о возвращении в Россию. Потом был переезд вместе с группой таких же, как она, политических эмигрантов через Швецию в Финляндию, бесконечные дорожные разговоры на повышенных тонах, в клубах табачного дыма – о революции, о войне, о политике, о будущем России, о земле и воле, о том, кто должен войти в состав будущего республиканского правительства. Наконец, поезд из Або в Петербург и эта встреча, радостная, но утомительная; этот митинг, вдохновительный, но отнимающий последние силы. Да, за восемь лет жизни в Европе она отвыкла от российской чехарды и свистопляски. Сегодня ещё будут встречи, разговоры, расспросы, а на завтра назначено заседание русского бюро ЦК большевиков, где ей необходимо присутствовать, и ещё с полдюжины мероприятий. Отдыха не предвидится. Кругом всё кипит, как в жерле вулкана.

Из письма Коллонтай Ленину и Крупской, март 1917 года: «Вот уже неделя, что нахожусь в водовороте новой России, яркость и сила впечатлений такова, что передать её даже не пытаюсь. Народ переживает опьянение великим актом. Говорю народ, потому что на первом плане сейчас не рабочий класс, а расплывчатая, разнокалиберная масса, одетая в солдатские шинели. Сейчас настроение диктует солдат. Солдат создаёт и своеобразную атмосферу, где перемешивается величие ярко выраженных демократических свобод, пробуждение сознания гражданских равных прав и полное непонимание той сложности момента, который переживаем».

Это письмо будет написано через неделю. Ещё через неделю, 2 апреля, совершится Христова пасха. На следующий день, в Светлый понедельник, товарищ Коллонтай с цветами в руках будет встречать Ленина – всё на том же Финляндском вокзале, обычно таком тихом и скромном. А сейчас она едет с вокзала к Таврическому дворцу. Едет на автомобиле, присланном, кажется, Временным правительством или каким-то из бесконечных комитетов. Вот и Литейный мост – то самое место, которое в начале нашего повествования мы наблюдали сверху, с воздушного шара. Лёд, истоптанный тысячами ног, блестит в лучах угасающего светила. Ярчайшие блики загораются на шпиле Петропавловского собора. Перед тем, как упасть за горизонт, солнце становится похоже на красное знамя. Александра Михайловна видит всё это, но не может испытать то чувство, которое охватывает всякого созерцающего гармонию невской панорамы предзакатного Петербурга. Её неугомонный разум занят митинговыми речами, социальными идеями, политическими планами, думами о завтрашних и послезавтрашних заседаниях и встречах.

Переехали мост, свернули на Шпалерную. Взгляд большевички-аристократки скользит по фасадам домов, отражается от оконных стёкол. Она не видит того, что происходит за ними, внутри. Она не замечает вывески «Трактиръ» над первым этажом двухэтажного углового дома на пересечении Шпалерной улицы и Воскресенского проспекта. Там, в полутьме, в углу, за столом, покрытым не очень чистой скатертью, сгорбившись над чашкой, сидит Александр Грин. Он уже третий час сидит, потребляет, не закусывая, «революционный чай»; перед ним сменилось три чайника. Он пьёт, собственно, со вчерашнего вечера. Его большие руки с узловатыми пальцами напряжённо упираются в край стола, как будто готовятся взяться за шкот или натянуть фалинь. Его взгляд устремлён за окно в надзвёздную даль, и он вряд ли видит проезжающий по улице автомобиль и спешащую навстречу извозчичью пролётку. Вот автомобиль и пролётка поравнялись – и исчезли из пределов видимости.

В пролётке один седок – Александр Амфитеатров. Он едет ужинать после журналистских встреч и бесед в Таврическом дворце с господами, близкими к Временному правительству. Он только что повстречался глазами с проезжающей эффектной дамой на заднем сиденье чёрного «паккарда» – и не отразил её в сознании, занятый своими мыслями. Дама тоже не заметила известного журналиста и беллетриста.

Наши герои продолжали путь – каждый в своём направлении.

VI

В течение суток, 18–19 марта 1917 года, в Петрограде встретились и разошлись четыре необыкновенных человека: Александр Грин, Александр Амфитеатров, Александр Блок и Александра Коллонтай. Три Александра и Александра.

Может быть, всё происходило не так, как мы описываем. Но происходило же, и как-то, похожим образом.

Эти четверо – совершенно разные люди в творчестве, в общественной деятельности, в жизни. Соединил их (а потом и развёл) 1917 год. Оказавшиеся не своей волей вдали от Петрограда (ссылка, эмиграция, военная служба), они вернулись к невским берегам сразу же после начала великой и страшной русской революции. До этого времени они не были друг с другом знакомы. Впоследствии будут встречаться, разговаривать по телефону, здороваться, проходить друг мимо друга – и не сблизятся. Грин познакомится с Амфитеатровым в редакции какой-то из петроградских газет летом 1917 года. Блок будет готовиться к выступлению вместе с Коллонтай на собрании-митинге за несколько дней до открытия Учредительного собрания в январе 1918 года («От здания к зданию / Натянут канат. / На канате плакат: / Вся власть Учредительному собранию…»), но выступление не состоится. Грин попытается привлечь Блока к участию в беспартийной газете «Честное слово», затеянной в Москве голодным летом 1918 года; они поговорят об этом по телефону, но газета будет закрыта большевиками через неделю и надежды на сотрудничество испарятся. Трое – Амфитеатров, Блок, Грин – проведут немало дней и ночей под обледенелой крышей Дома искусств (того самого, на Невском, напротив бывшего ресторана Альберта); в страшные мертвенные времена Гражданской войны и разрухи будут получать там скудные продовольственные пайки.

Сокрушительную поступь революции они услышат и воспримут по-разному. Коллонтай окажется в высших сферах новой власти (впрочем, там – на вторых ролях, а впоследствии и вовсе в заграничной дипломатической ссылке). Блок, ищущий в погибели правду, будет напряжённо слушать музыку революции, сблизится с левыми эсерами – поэтами разрушения; после их краха погрузится в творческое молчание. Амфитеатров новую власть возненавидит (и взаимно), убежит от неё за границу и оттуда будет вести с ней войну булавочным оружием газетной публицистики. Грин найдёт свой способ эмиграции: в страну литературного вымысла, в Зурбаган, Лисс и Гель-Гью; в его сознании уже тогда, в 1917 году, начинали вырисовываться контуры светозарных фигур Ассоль и Фрези Грант.

Да, пути их разойдутся и завершатся в совершенно разных точках времени и пространства. Сорокалетний Блок погибнет от неизвестной болезни в августе 1921 года. Грин, ровесник Блока, умрёт от рака в Старом Крыму в июле 1932 года. Политический эмигрант Амфитеатров скончается на семьдесят шестом году жизни в Италии, в Леванто, в феврале 1938 года. Самая долгая жизнь суждена Александре Коллонтай: пережив почти всех друзей и врагов, соратников и противников, она десяти дней не дотянет до восьмидесятилетия и покинет этот мир 9 марта (24 февраля по-старому) 1952 года, почти точно в тридцать пятую годовщину начала революционных событий в Петрограде.

1917 год – решающий в их судьбах: определил будущее, бросил отсветы на прошлое.

Вот уж действительно узловая станция времени.

Сотворение волшебника

Александр Грин

I

Кажется, у Хармса есть такая фраза (ею персонаж, он же автор, замышляет начать повесть): «Волшебник был высокого роста».

Эта фраза очень подходит для начала повествования о Грине.

Грин, конечно, был волшебник.

Никогда не объяснишь, как делается волшебство. Из чего оно рождается. На что оно похоже.

Во внешности Грина мемуаристы подмечают черты обитателя вымышленного мира – то ли сказочника, то ли тайного советника из новелл Андерсена. Высокий рост, худоба, чёрный сюртук, чёрная же шляпа; под её широкими полями – усталые, сумрачные глаза.

Виктор Шкловский, писатель, критик, литературовед: «…Я познакомился <…> с длиннолицым, бритым, очень молчаливым человеком, тогдашнюю фамилию которого я забыл. Впоследствии узнал, что это был Грин».

Эдгар Арнольди, киновед и кинокритик: «Через минуту вошёл высокий худой человек. У него было удлинённое лицо, несколько выступающие скулы, высокий лоб, характерный рисунок носа. Запомнились сурово сжатые губы и вдумчивые усталые глаза. Это было лицо много пережив шего и передумавшего, видавшего виды человека. Можно было догадаться, что жизнь его крепко обработала и изрядно исцарапала. Он протянул мне большую костлявую руку и представился:

– Беллетрист Грин».

Константин Паустовский, писатель: «Грин был высок, угрюм и молчалив. Изредка он чуть заметно и вежливо усмехался, но только одними глазами – тёмными, усталыми и внимательными. Он был в глухом чёрном костюме, блестевшем от старости, и в чёрной шляпе. В то время никто шляп не носил».

Всеволод Рождественский, поэт: «Худощавый, подсохший от недоедания, всегда мрачно молчаливый, он казался человеком совсем иного мира».

Михаил Слонимский, писатель: «Это был очень высокий человек в выцветшей жёлтой гимнастерке, стянутой поясом, в чёрных штанах, сунутых в высокие сапоги. Широкие плечи его чуть сутулились. Во всех движениях его большого тела проявлялась сдержанность уверенной в себе силы. Резким и крупным чертам длинного лица его придавал особое, необычное выражение сумрачный взгляд суровых, очень серьёзных, неулыбавшихся глаз. Высокий лоб его изрезан был морщинами, землистый цвет осунувшихся, плохо выбритых щёк говорил о недоедании и только что перенесённой тяжёлой болезни, но губы были сжаты с чопорной и упрямой строгостью несдающегося человека. Нос у него был большой и неровный».

Иван Соколов-Микитов, писатель (в пересказе Владимира Сандлера): «Сухощавый, некрасивый, довольно мрачный, он мало располагал к себе при первом знакомстве. У него было продолговатое вытянутое лицо, большой неровный, как будто перешибленный нос, жёсткие усы. Сложная сетка морщин наложила на лицо отпечаток усталости, даже измождённости. Морщин было больше продольных. Ходил он уверенно, но слегка вразвалку. Помню, одной из первых была мысль, что человек этот не умеет улыбаться».

В портретных описаниях подчёркнута строгая вертикаль: длинное лицо, продольные морщины, худоба, очень высокий рост. Некоторыми особенностями внешности и поведения он напоминает булгаковского Воланда (не исключено, что Булгаков, внимательно читавший Грина и встречавшийся с ним лично, использовал черты его образа при описании загадочного иностранца, появившегося на Патриарших прудах). На самом деле, по сохранившимся метрическим данным, волшебник был роста чуть выше среднего: 177 см. Приметы из следственного дела 1903 года: «Рост 2 аршина 7 7/8 вершка[1], волосы русые, глаза серые, взгляд коих угрюмый; лицо продолговатое, чистое, нос с горбинкой, рот и подбородок умеренные, усы чуть пробивались…»

Фраппированное воображение мемуаристов приподнимало его фигуру ввысь. Или он незаметно для окружающих парил близ земной поверхности, возвышаясь на десяток сантиметров над собственным ростом?

Очевидное расхождение мемуарных и документальных данных о Грине неудивительно: ведь такого человека на самом деле вовсе не было – по крайней мере, до марта 1907 года, когда из печати вышел свежий номер газеты «Товарищ» с подписью «А. С. Грин» под коротеньким рассказом «Случай». Да и позднее Грин то появлялся, то исчезал; в зеркале документов стал отражаться только в последнее десятилетие своей жизни.

А что же было на самом деле?

II

Было семейство письмоводителя, позднее делопроизводителя Вятской губернской земской больницы Степана Евсевьевича Гриневского. Семейство непростое, не очень дружное, небогатое, хотя и не совсем бедное. В этом семействе, жительствовавшем в городишке Слободском, что в тридцати верстах от Вятки, 11 (23) августа 1880 года родился мальчик и через два дня был окрещён Александром в местной Никольской церкви. Так, по крайней мере, написано в документах. Волшебник Грин в автобиографии 1913 года поменял эту дату на 1881 год – возможно, для того, чтобы продлить возраст магического тридцатитрёхлетия.

Степан Евсевьевич (или Евсеевич, от рождения Стефан Евзибиевич) происходил из шляхты Виленской губернии. В 1863 году, ещё гимназистом, он был арестован за участие в польском восстании (пытался, как сказано в деле, «сформировать мятежническую шайку»), сослан в городишко Колывань, что в предгорьях Алтая, затем переведён в Вятскую губернию. Со временем за примерное поведение был прощён великодушным самодержавным колоссом; ему разрешили поступить на службу и даже вернули права дворянства. Так из мятежного шляхтича образовался вятский обыватель, обречённый десятилетиями ходить на службу через унылые двери губернской больницы.

Ходить, правда, стало недалеко: весной 1881 года семейство Гриневских перевезло свой скарб по размокшей грязной дороге из Слободского в Вятку, в пределы больницы, где делопроизводитель обрёл казённое жилище. На телеге, влекомой ленивой гнедой кобылой, помещались члены семейства: супруга Анна Степановна, урождённая Ляпкова[2], дочь отставного коллежского секретаря, и двое малышей: полугодовалый Саша и трёхлетняя приёмная дочь Наташа. У Гриневских долго не было детей; на седьмом году супружества они взяли из приюта девочку; через год родился мальчик – и почти сразу умер; и вот, ещё через год – Саша.

Невесёлую думу думал, наверно, Степан Евсеевич, вышагивая по вязкой хляби рядом с телегой – о вольном шляхетском прошлом и скучном провинциальном будущем. А впрочем, кто знает, про что он думал. О родителях Саши мало что известно. Анна Степановна произведёт на свет ещё двух дочерей, Антонину и Елизавету, и сына Бориса (после рождения первой дочери приемыша Наташу отдадут на воспитание чужим людям) и умрёт, не дожив до сорока лет. Через четыре месяца после её смерти Степан Евсеевич обвенчается со вдовой-чиновницей Лидией Авенировной Борецкой. В семью Гриневских войдёт её одиннадцатилетний сын Павел; в новом браке появятся ещё сын Николай и дочь Варвара. С братьями и сёстрами у Саши не будет особенно близких отношений – ни во взрослые и поздние времена, ни, кажется, в детстве.

О детстве Саши Гриневского вообще достоверных сведений мало. Он сам писал про ранние свои годы дважды – в автобиографии 1913 года, предназначавшейся для «Критико-биографического словаря русских писателей» С. А. Венгерова, и в «Автобиографической повести», опубликованной в 1931 году в журнале «Звезда» (обратите внимание на магические даты-перевёртыши: 13–31). Кое-что добавляют мемуаристы – с его же слов. Но можно ли доверять воспоминаниям волшебника?

Во всяком случае, подвода с пожитками Гриневских дотащилась до Вятки – в те самые дни, когда умы в России кипели и бурлили, запалённые вестью: в Петербурге нигилисты, исполнители какой-то неведомой и страшной «Народной воли», взорвали царя (фамилия одного из цареубийц – Гриневицкий – так похожа…). Что будет? Чего ждать? Перед страной разверзалось неведомое грядущее, показывало свой лик (для кого-то желанный, для кого-то пугающий) Великое Несбывшееся. От этого, впрочем, жизнь губернского города не поменяла своего строя и русла; она продолжала течь в предначертанном направлении, как жидкая грязь по весенней колее.

Ещё меньше слышен был шум времени внутри ограды губернской больницы, где Гриневские прожили пять лет. За эти годы в большом имперском мире многое изменилось: курс реформ плавно перетёк в реакцию; одни министры отправились в изгнание, другие пришли на их места; вспыхнула ярким светом и сгорела «Народная воля». А Саша Гриневский рос и радовался жизни… И за вуалью радости начинал прозревать её, этой жизни, скорбное несовершенство. Странное чувство иногда просыпается в странных детях: как будто всё кругом не настоящее; а настоящее – лучезарное – ждёт где-то там, за углом, за поворотом, на том берегу…

Саша был, конечно, странным ребёнком.

В автобиографии он напишет: «Детство моё было не очень приятное. Маленького меня страшно баловали, а подросшего за живость характера и озорство – преследовали всячески, включительно до жестоких побоев и порки». Так бывает: талант, который есть непреодолимое стремление к совершенству и к счастью за горизонтом, светился в маленьком ребёнке и привлекал к нему безотчётную любовь взрослых. И он же, этот талант, разрывая душу взрослеющего человека на тысячи противоречивых стремлений, рождал конфликт с внешним миром – царством устойчивости самодовольного порядка.

Обо всём остальном, что происходило с ним в те первые, определяющие годы жизни, он выскажется кратко, подстраивая вольно или невольно реалии своего детства под сложившийся образ себя – писателя: «Я научился читать с помощью отца 6-ти лет, и первая прочитанная мною книга была “Путешествие Гулливера в страну лилипутов и великанов” (в детском изложении). Мать тогда же научила писать. Мои игры носили характер сказочный и охотничий. Мои товарищи были мальчики-нелюдимы. Я рос без всякого воспитания. В 10 лет отец купил мне ружьё, и я пристрастился к охоте».

Воспоминание необъективно: если мать научила шестилетнего мальчугана писать, а отец помог одолеть науку чтения и дал в руки сыну свифтовского «Гулливера» – то это значит, что рос он отнюдь не «без всякого воспитания». Надо отметить ещё и то обстоятельство, что родители не слишком обременяли своего первенца домашними обязанностями, и времени для погружения в мир книг было у него предостаточно. Страсть к чтению, спутница детской мечтательности, вскоре одолела его. В автобиографии он напишет: «Я читал всё, что под рукой было, сплошь, от “Спиритизма с научной точки зрения” до Герштекера[3] и от Жюля Верна до приложений к газете “Свет”. Тысячи книг сказочного, научного, философского, геологического, бульварного и иного содержания сидели в моей голове плохо переваренной пищей». В «Автобиографической повести» Грин дополнит список авторов и книг: Джон Дрэпер[4], Майн Рид, Густав Эмар[5], Луи Жакольо[6]… Эта пестроцветная смесь бесчисленными отблесками отразится в его рассказах, повестях и романах; имена, названия, типажи из прочитанных в детстве книг воплотятся в образы того мира, который создаст он сам… Но пока что он – мальчик, подросток, ученик начальных классов.

Семья разрослась, из тесного больничного жилища перебралась в город, на съёмную квартиру. В 1889 году Сашу определили в приготовительный класс Александровского вятского реального училища. В список учащихся он был внесён 16 августа, а уже в октябре педагогический совет уведомил Гриневских о плохом поведении их сына Александра. С этого времени в журнале инспектора училища, куда заносились сведения о неуспешных учениках и о всяческих нарушителях порядка, одна за другой появляются записи, рисующие Александра Гриневского в самом неприглядном свете. Вот он «бегал по классу и дрался»; вот ещё хуже: «обижал девочку и не сознался в том»; такого-то числа «употреблял неприличные выражения» и «вел себя неприлично на уроке закона Божьего», за это, конечно же, «был удалён с урока», но и тут не угомонился: «по выходе из училища толкался и кидался землёй» и, отбежав от школы на безопасное расстояние, «передразнивал на улице пьяного. Свистел и вёл себя крайне неприлично».

Странность Саши проявлялась теперь вовсю – это был бунт одержимого против упорядоченности скучного мира. При том учился он неплохо, хотя и неровно. В конце первого учебного года заслужил особое, занесённое в инспекторский журнал, постановление педагогического совета: «Среди товарищей резко выдавался один только Гриневский, выходки которого были далеки от наивности и простоты. <…> Поступки Гриневского обращали на себя внимание даже училищного начальства». Все нормальные одноклассники готовы подчиняться и выполнять; все дети как дети, а он… Родителей уведомили, «что если они не обратят должного внимания на дурное поведение своего сына и не примут с своей стороны меры для исправления его, то он будет уволен из училища».

Педагоги как в воду глядели. Меры, принятые родителями («преследовали всячески, включительно до жестоких побоев и порки» – написано в автобиографии), не возымели действия. 1 сентября 1890 года Саша Гриневский пошёл, как все «нормальные» сверстники, в первый класс училища, а в октябре выбыл из числа реалистов, официально – по прошению отца. Но истинная причина была известна всем: неисправимый шалун, озорник, возмутитель спокойствия. Учителя в реальном училище были, в общем-то, добрые, портить мальчишке будущее не хотели: так как исключение по решению училищного совета «за плохое поведение» означало запрет на поступление в императорские школы, они настоятельно посоветовали Степану Евсеевичу забрать сына «по прошению» – на год.

Путешествие Саши Гриневского по закоулкам школьного мира возобновилось на следующий год – снова в первом классе реального училища. Проучился год – и не плохо, даже по поведению имел четвёрку (тройка означала опасный конфликт с педагогами; двойка – исключение из школы). Перешёл во второй класс. Четырнадцатым октября 1892 года помечена предпоследняя запись о Гриневском в инспекторском журнале: «Во время урока немецкого языка писал неприличные стихи на инспектора, его помощников и преподавателей». Вслед за этим – коротко и безоговорочно: «Выбыл из училища».

На сей раз выгнали – не стерпели «неприличных стихов». Правда, и тут не с волчьим билетом, а «по прошению».

В этой истории, смешной и печальной – весь будущий Грин. Неразумный. Неуправляемый. Не умеющий ни подо что и ни под кого подстраиваться. Невыносимый. Особенный. В своей «Автобиографической повести» он опишет эпизод со стихами подробно и драматично, хотя, по-видимому, не вполне достоверно. Впрочем, важна не оболочка фактов, а их внутренний смысл: становление изгоя.

«Аккуратно обдёрнув блузу, плотный, чёрный Мань-ковский вышел из-за парты и подал учителю роковой листок. Скромно покраснев и победоносно оглядев всех, доносчик сел. Преподаватель этого часа был немец. Он начал читать с заинтересованным видом, улыбаясь, но вдруг покраснел, потом побледнел.

– Гриневский!

Я встал.

– Это вы писали? Вы пишете пасквили?

– Я… Это не пасквиль. <…>

– Выйдите вон и ждите, когда вас позовут в учительскую.

Я вышел плача, не понимая, что происходит. <…> Классный наставник Решетов привёл меня в учительскую комнату. <…> За большим столом, с газетами и стаканами чая, восседал весь синклит.

– Гриневский, – сказал, волнуясь, директор, – вот вы написали пасквиль… Ваше поведение всегда… подумали ли вы о родителях?..

Он говорил, а я ревел и повторял: “Больше не буду!”»

Через неделю Александр Гриневский был принят в Вятское городское четырёхклассное училище (по престижности – на ступень-две ниже реального училища). Сильных эмоций и глубоких следов в душе городское училище, судя по всему, не оставило. В «Автобиографической повести» Грин ограничится краткой характеристикой, в коей неприязнь по-гриновски контрастно соединена с одобрением: «Городское училище было грязноватым двухэтажным каменным домом. Внутри тоже было грязно. Парты изрезаны, исчерчены, стены серы, в трещинах, пол деревянный, простой <…>. Вначале, как падший ангел, я грустил, а затем отсутствие языков, большая свобода и то, что учителя говорили нам «ты», а не стеснительное «вы», начали мне нравиться».

Школу сию он и окончил – сравнительно благополучно – в 1896 году – как раз тогда, когда в столицах и в захолустье со вздохами и скорбью обсуждали печальное начало нового царствования: во время коронации Николая II в Москве на Ходынском поле были задавлены сотни людей. По случаю коронации, кстати говоря, Саша Гриневский получил (через отца, конечно) заказ: изготовить двести бумажных фонарей для торжественной иллюминации больницы. Заработал восемь рублей.

Домашняя обстановка к этому времени изменилась: мать, Анна Степановна, умерла, когда Саша учился в предпоследнем классе; в дом вошла мачеха Лидия Авенировна. Отношения с ней у старшего пасынка сложились, по всей вероятности, такие же, как со школой: одобрительно-неприязненные, сдержанно-враждебные. Саше было пятнадцать лет, он вступил в возраст самоутверждения. Добавим к этому объективному обстоятельству известные нам особенности его характера – и увидим, что конфликт с семьёй неизбежен. Человек сформировался; определилось его противостояние с окружающим миром.

III

С окончанием школы – в неполных шестнадцать лет – началась взрослая жизнь.

Началась сразу, почти мгновенно: в те именно минуты, когда пароход неторопливо и уверенно отходил от пристани Вятки. Александр Гриневский стоял на его борту, держась за поручни, и смотрел на свой город. Кто-то махал ему рукой с берега. Кто? Наверно, отец и сёстры. Может быть, кто-то из сверстников, «мальчиков-нелюдимов», пришедших проводить товарища. В общем – прошлое уходило в береговую даль, сливаясь с панорамой нелюбимого родного города. Солнце долго висело над лесистыми берегами. Это было на вершине года – 23 июня.

Взрослая жизнь Александра Степановича отчётливо разделяется на три почти равных (лет примерно по двенадцать) периода. Назовём их так: период бродяжества, период писательства, период волшебства.

Период бродяжества – это юность, тот самый возраст, к которому будут обращены все главные произведения волшебника Грина. Детство и школьные годы почти не отразились в его творчестве – лишь изредка, неотчётливыми тенями проступают образы, явившиеся оттуда. А впечатления бродяжного времени и опыт, накопленный в странствованиях и бедствиях, станут основой той ткани, из которой сотворены «Алые паруса» и «Бегущая по волнам», «Золотая цепь» и «Дорога никуда».

Между тем, это самый трудный для изучения период жизни Грина. Здесь всё окутано туманом легенд, проникнуто автобиографическим вымыслом, озарено отсветами будущих литературных сюжетов. Основой источник сведений – «Автобиографическая повесть», произведение более беллетристическое, чем документальное. Её дополняют эпизоды, пересказанные со слов Грина мемуаристами. Лишь со второй половины 1902 года жизненный путь нашего героя более или менее надёжно прослеживается по беспристрастным военным, судебным и полицейским документам.

Вырисовывается следующая последовательность событий.

23 июня 1896 года Александр Гриневский отправляется из Вятки на пароходе в Казань, оттуда в Одессу поездом. Цель – поступить в мореходные классы и стать моряком. В вагоне знакомится с неким пассажиром, оказавшимся управляющим крупной мануфактурой в Одессе, от него получает рекомендательное письмо к господину Хохлову, влиятельному служащему Русского общества пароходства и торговли (РОПИТ). По прибытии в Одессу узнаёт, что для поступления в мореходные классы требуется шестимесячный стаж плавания в качестве ученика; притом матросскому ученику не только не полагается жалованье, но за пропитание с него требуют денег. Гроши, которыми смог ссудить отец, заканчиваются. Пытается устроиться на какой-нибудь пароход, живёт в гостинице, в ночлежке, в бордингаузе – общежитии береговой команды (вот откуда описание бордингауза в «Золотой цепи»). Только в августе по рекомендации Хохлова удаётся устроиться учеником матроса «за плату восемь рублей пятьдесят копеек за продовольствие» на пароход «Платон». За деньгами пришлось обращаться к отцу – тот выслал, сколько мог.

Итак, юноша, ни разу до этого не покидавший лесную дремучую Вятку, становится моряком-черноморцем.

Ненадолго.

Два рейса по Крымско-Кавказской линии (Севастополь, Ялта, Феодосия, Керчь, Батум). В итоге за неуплату денег осенью того же года ученик матроса Гриневский списан на берег в Одессе.

Опять протекция Хохлова, опять бордингауз, опять поиск места. Зимой, вследствие конфликта с обитателями бордингауза оказывается выставлен на улицу. Далее – больница, ночлежный дом, жизнь впроголодь, случайные грошовые заработки. Работает сторожем на складе, грузчиком, поваром, матросом, маркировщиком. Всё это описано в «Автобиографической повести» и не подтверждается никакими иными источниками. Полагаем, что в целом автору следует верить, хотя в деталях возможен художественный вымысел. Несомненно то, что ситуации и образы из «Автобиографической повести» находятся в тесном родстве со многими эпизодами из рассказов и романов писателя Грина. А также то, что все попытки юноши Гриневского вписаться в портовую и морскую жизнь заканчивались конфликтами.

Лишь весной 1897 года – удача: его берут матросом на пароход «Цесаревич». Но и тут недолгая служба была оборвана ссорой – на сей раз с капитаном. Об этом эпизоде Грин в «Автобиографической повести» сообщает очень кратко, как будто сам конфузится своей неуживчивости: «…Уволили меня за сопротивление учебной шлюпочной гребле; этому бессмысленному занятию предал нас капитан “Цесаревича” <…>. Дело произошло в Смирне, на обратном из Александрии пути. В наказание (а я публично высмеивал потуги капитана и однажды бросил даже вёсла) меня сняли с работы, и я окончил путь пассажиром, ничего не делая». И снова голодная жизнь на берегу. Вещи, которые успел нажить, пришлось спустить на толкучке. «Всё было уже продано мной – даже моя корзинка, даже краски, которыми хотел я рисовать на берегах Ганга цветы джунглей».

Вместо джунглей – вновь северные болотистые леса; вместо Ганга – извилистая Вятка. По истечении года скитаний потянуло домой. Возвращение семнадцатилетнего Александра в отчий дом не было триумфальным. Но неудачи ничего не изменили в его характере и в его взаимоотношениях с близкими. Отец и раньше помогал чем мог непутёвому сыну – и теперь пособил: устроил на маленькую писарскую должность в канцелярию Вятской городской управы. Но сын через несколько месяцев уходит с тёпленького местечка. Какое-то время служит в городском театре, переписывает роли для драматической труппы. Потом поступает на железнодорожные курсы, через неделю или две бросает их. Работает писцом в одной из местных канцелярий, переписывает по заказу отца ведомости годового отчета земских благотворительных заведений. Так перемогает зиму.

Приходит лето 1898 года – и вновь ветер странствий уносит Сашу. Опять пароход отчаливает от вятской пристани. Из Казани путь Гриневского теперь лежит по Волге к Астрахани и далее в Баку. В кармане – десять рублей, полученные от отца. Эта сумма исчерпана уже в Астрахани. Оттуда «за работу» на пароходе удаётся достичь Баку – нефтяной столицы Каспия. Здесь, по сути дела, повторяется история предыдущих двух лет. Перепадают случайные заработки: то он забивает сваи для пристани, то соскребает краску с пароходов в доке, то раздувает мехи в кузнице, то работает грузчиком в порту. Снимает жилье за копейки в доме старика-грузчика; потом с хозяевами ссора – остается без жилья. Ночует в пустых котлах, под опрокинутыми лодками, если повезёт – в ночлежке, если нет – то в недостроенном доме среди строительного мусора «или просто где-нибудь под забором». Следствие такой жизни – малярия, которая приводит его в больницу. Выздоравливает, благо молодой – и снова: подённые работы, случайное жильё, бродяжничество с босяками. Летом 1899 года устраивается матросом на товаро-пассажирский пароход «Атрек», но после двух рейсов (Баку – Красноводск – Астрахань – Дербент) берет расчет и… отправляется пароходами – за деньги, за работу, «зайцем» – домой в Вятку.

Ему уже двадцать лет, а у него нет ничего – ни положения, ни службы, ни денег. Опять пишет и переписывает бумаги для Вятского театра и для вятских обывателей. Уезжает из Вятки – теперь на Урал; бродяжничает, подрабатывает то там, то сям (в бане банщиком, на барже матросом, в паровозном депо чернорабочим, на прииске, на шахте, на лесосплаве). Пестрота неустроенной жизни становится утомительно однообразной, похожей на болезнь.

Что-то должно произойти такое, что погубит его окончательно, или выведет на настоящий путь.

Осенью 1901 года воля вольная заканчивается: в жизнь Александра Гриневского вторгается самодержавный колосс. По достижении двадцати одного года он подлежит отбыванию воинской повинности – получает уведомление о включении в списки лиц 1-го призывного участка Вятского уезда. И той же самой осенью оказывается под следствием и судом по обвинению в сбыте краденого.

Что это была за история с продажей золотой цепочки от часов, оказавшейся краденой, – не совсем ясно. (Не эта ли цепочка, едва не переломившая судьбу нашего героя, трансформируется потом в золотую цепь – источник богатств и несчастий персонажей одноименного романа?) Суд признал Александра Гриневского невиновным в преступлении: он продал цепочку, не зная о её криминальном происхождении. Что ж, невиновен – значит невиновен. Но, конечно же, Александр давно ходил по краю пропасти: один неверный шаг – и быть бы ему уголовным преступником, вором, а то, при его характере, и убийцей… Или погибнуть в кабацкой драке; или умереть под забором; или сгинуть в жёлтом свете тюремных коридоров… Впрочем, тюрьмы ждали его в недалёком будущем – он ещё не знал об этом.

IV

Призыв на военную службу был отсрочен до вынесения приговора. Сразу же после суда Александру Гриневскому надлежало явиться в управление воинского начальника для отправки в часть. 1 марта 1902 года он официально зачислен на казённое содержание, 18 марта определён рядовым, стрелком 3-го разряда 213-го Оровайского резервного батальона, дислоцированного в Пензе.

Военная служба оказалась столь же краткосрочной, как и мореходный опыт.

Дальнейшие события косноязычно, но ясно обрисованы в документах из архива Оровайского батальона (ныне хранящихся в Центральном государственном архиве Военно-морского флота Российской Федерации). 8 июля рядовой Александр Гриневский «исключен из списков батальона бежавшим». Через неделю пойман в Камышине и 17 июля снова внесён в списки батальона. 28 июля предан суду за побег. 7 августа приговорён батальонным судом к трёхнедельному аресту с содержанием на хлебе и воде без перевода в разряд штрафованных. Пункт о виновности осуждённого сформулирован на неподражаемом военно-канцелярском языке: «за самовольную отлучку, покинутие мундирной одежды в месте, не предназначенном её хранению, и за промотание мундирной одежды и амуничных вещей». Вскоре по отбытии наказания, 27 ноября «около 2-х часов пополудни Гриневский <…> ушёл в город и больше не возвращался». 28 ноября «исключён из списков 213-го Оровайского резервного батальона бежавшим».

Итак, побег и переход на нелегальное положение.

Это было неизбежно: тот Гриневский, которого мы знаем, – неуправляемый, неуживчивый, конфликтный, вольнолюбивый, – не мог удержаться в уставных рамках военной службы: он воспринимал её как унижение. О глубокой ненависти к армейской системе отношений, выстроенной на истреблении человеческой личности, свидетельствуют ранние рассказы Грина: «История одного убийства», «Слон и Моська». В последнем пьяный офицер произносит такую фразу: «Вас, скотов, берут на службу для чего, как бы ты думал? Ну – родина там… что ли… отечество… для защиты, а? Царь, мол, бог… Те-те-те! Для послушания вас берут, вот что!» Послушание Гриневскому было ненавистно. Его поступки в армии похожи на выходки в школе, с той только разницей, что за те грозили исключение из школы и порка, а за эти – военный суд. Из материалов следствия: «За время служения в батальоне Александр Гриневский вёл себя скверно и совершил несколько серьёзных выходок, из которых помню одну: когда нашу роту повели в баню, Гриневский разделся <…>, повесил на полку свои кальсоны и объявил, что это знамя Оровайского батальона». «Причина побега, очевидно, нравственная испорченность и желание уклониться от службы».

«Нравственная испорченность» (то есть неподвластность уставам и неуставному гноблению) – но не только. Тут в сложносплетённую биографию нашего героя включается ещё одна яркая нить: участие в подпольной революционной деятельности. Когда именно Гриневский связался с социалистами-революционерами (эсерами) – доподлинно не известно. В «Автобиографической повести» Грин почему-то обошёл молчанием трёхлетний период времени от возвращения с уральских приисков до приезда своего в Севастополь в 1903 году. Традиционное для биографий Грина советского времени утверждение, что он, мол, познакомился с эсерами во время солдатчины и там же проникся революционными настроениями, не находит документального подтверждения. Напротив, свидетель по делу Гриневского ефрейтор Пикинов утверждал, что «Гриневский против царя или же против устройства государства ничего не говорил». Скорее всего, с революционным подпольем он вступил в контакт уже после побега из армии: у кого ещё мог получить помощь и поддержку беглый солдат, как не у борцов против существующего строя?

История взаимоотношений Гриневского с эсерами и характер его участия в их деятельности не вполне ясны. Писатель Грин не любил распространяться на эту тему – даже в трудные последние годы жизни, когда всякое упоминание о революционной деятельности могло помочь обрести милость у советской власти. Известно, что он был связан с деятелями революционного подполья Наумом Яковлевичем Быховским, Степаном Николаевичем Слётовым, Наумом Леонтьевичем Геккером. Есть сведения, что какое-то время Гриневский скрывался в Пензе, Симбирске, Нижнем Новгороде; что у старших товарищей по партии существовали планы использовать его для совершения теракта, но потом его признали по складу характера неподходящим для этого рода деятельности. Ему поручают пропагандистскую работу. Он пишет прокламации, участвует в уличных манифестациях, ведёт революционные беседы с рабочими и солдатами, переезжает из города в город: Саратов, Тамбов, Екатеринослав, Киев, Одесса. Всё это известно лишь в самых общих чертах из нескольких не слишком надёжных мемуарных источников. Определённость фактов появляется лишь с осени 1903 года, когда подпольщик-пропагандист по кличке Алексей (он же Долговязый, он же Гасконец) появляется в Севастополе.

Времена наступали тревожные. На Россию надвигалось нечто грозное, манящее и пугающее одновременно. По южным губерниям только что прокатилась мощная волна стачек. В близком будущем предчувствовались, как определит ровесник и тёзка Гриневского поэт Александр Блок, «неслыханные перемены, невиданные мятежи».

Алексей вёл – и не без успеха – революционные разговоры среди матросов Севастопольской базы. Но продолжалось это недолго. Донесли собеседники – рядовые крепостной артиллерии Тимофей Кириенко и Степан Кривонос. При их участии 11 ноября 1903 года на Графской набережной полицией был задержан подозрительный субъект, назвавшийся пензенским мещанином Григорьевым. Паспорт, как выяснилось в участке, фальшивый. Задержанный от дачи показаний отказался, протокол подписывать не стал, «вёл себя вызывающе и угрожающе». При обыске на его квартире была обнаружена революционная литература. Арестованному предъявили обвинение в «речах противоправительственного содержания» и распространении идей, «которые вели к подрыванию основ самодержавия и ниспровержению основ существующего строя». Составили, как положено, описание внешности, из которого мы узнаём, что правый зрачок у него шире левого, на шее родинка, на груди татуировка, изображающая парусный корабль. «Натура, – как сказано в характеристике, – замкнутая, озлобленная, способная на всё, даже рискуя жизнью». Своё настоящее имя он назвал только в конце декабря, после неудачной попытки побега и голодовки.

Следствие о Гриневском вскоре разветвилось на несколько дел: «О пропаганде среди нижних чинов Севастопольской крепостной артиллерии»; «О преступной деятельности по распространению противоправительственных учений среди нижних чинов флота»; «О преступном сообществе, образовавшемся в Севастопольском морском госпитале с целью произвести бунт» (в сообщество входила также «мещанка Екатерина Бибергаль» – партийное прозвище Киска, молодая, красивая пламенная революционерка, в которую Гриневский был безнадежно влюблён). Конечно же, всплыла история с побегом из Оровайского батальона. Пока тянулись судебно-следственные процедуры, пока арестант Гриневский маялся в севастопольской тюрьме, за её стенами, на воле происходили великие и страшные события. Началась и опалила Россию кровавыми поражениями Русско-японская война. За ней следом надвинулась смута. 9 января 1905 года в Петербурге свершилось Кровавое воскресенье. В феврале товарищи Гриневского по партии – участники эсеровской Боевой организации – взорвали в Москве карету великого князя Сергея Александровича и куски тела одного из сыновей Александра II разлетелись по кремлёвской мостовой. Стачки, манифестации, теракты, восстания захлестнули страну.

Как раз в это время, в январе-феврале 1905 года, состоялись судебные слушания по делу Гриневского. 22 февраля был вынесен приговор Военно-морского суда о признании подсудимого виновным, об исключении его из службы и о ссылке на поселение с лишением воинского звания и прав состояния. Однако, как состоящий под следствием по другому делу, Гриневский был оставлен под стражей. Только в августе приговор вступил в законную силу. Но отправки по этапу осуждённый не дождался. Осень 1905 года закружила Россию в небывало мощном революционном вихре. 17 октября последовал Высочайший манифест о гражданских правах, через четыре дня – указ об амнистии для политических осуждённых. 24 октября 1905 года Александр Гриневский был освобождён из севастопольской тюрьмы.

Севастополь бурлил. За четыре дня до освобождения Гриневского у стен тюрьмы собралась толпа, гремели революционные лозунги, потом винтовочные залпы: манифестация была расстреляна. Назревало что-то страшное. В ноябре собравшиеся тучи разразились грозой – вспыхнуло восстание на флоте. С крейсера «Очаков» разнеслось ставшее знаменитым: «Командую флотом. Шмидт». Около десятка больших и малых кораблей подняли красные флаги. Потом грохотали корабельные орудия. Восстание было подавлено.

Ошеломлённый внезапной свободой, Гриневский не принимал участия в этих событиях. В декабре он уехал из мрачно затихшего Севастополя в Петербург, надеясь встретиться там с Киской-Катериной, тоже освобождённой по амнистии. Это кончилось бедой: отвергнутый своей возлюбленной, он стрелял в неё, легко ранил. Покушение было скрыто от полиции, но через пару недель Гриневского вновь арестовали – совершенно случайно, во время полицейской облавы.

В политических событиях угасающей революции Гриневский после амнистии не участвовал. Однако при нём оказался поддельный паспорт на имя мещанина Николая Ивановича Мальцева – это уже состав преступления. Надеясь если не на справедливость, то на милость власти, он пишет прошение на имя министра внутренних дел П. Н. Дурново: «…Теперь, после амнистии, не имея ничего общего ни с революционной или с оппозиционной деятельностью, ни с лицами революционных убеждений – я считаю для себя мое настоящее положение весьма жестоким и не имеющим никаких разумных оснований, тем более что и арестован я был лишь единственно по подозрению в знакомстве с лицами, скомпрометированными в политическом отношении. На основании вышеизложенного честь имею покорнейше просить Ваше высокопревосходительство сделать надлежащее распоряжение об освобождении меня из тюрьмы, с разрешением проживать в г. С.-Петербурге».

На прошение была наложена резолюция: «Отклонить».

Судьба играет, странные игры. Она загоняет человека в безвыходные тупики, доводит до отчаяния, до гибельной точки, и как раз тогда, когда последняя искорка надежды готова погаснуть в подопытном – в этот самый момент вдруг отворяются потайные двери, и в неожиданно ярком свете является за ними новый этап жизненного пути.

Впрочем, что сваливать на судьбу! Всё это человек создаёт себе сам – и тупики, и выходы. Только нужно помнить про своё Несбывшееся, нужно быть готовым встретить и принять его.

Поэт сказал: «Мы, оглядываясь, видим лишь руины». Десятый год бродяжьего бытия Александр Гриневский завершал в камере петербургской пересыльной тюрьмы. Пора было подводить итоги – и, оглядываясь назад, в прошлое, он едва ли видел что-то достойное радости и гордости. Революционер из него не получился – так же, как моряк и солдат. Ему не хватало каких-то необходимых качеств личности для того, чтобы играть эти роли. В нём было много порыва и мало упорства; много самолюбия и мало дисциплины. Главное же – он был слишком в себе, слишком человек наособицу. Что же дальше? Тусклая жизнь ссыльного, повторение беспросветного отцовского опыта? Или новый мир откроется за горизонтом?

Мог ли он думать 4 мая 1906 года, выслушивая постановление о высылке в отдаленный уезд Тобольской губернии под надзор полиции, что в его жизни скоро начнётся новая пора – писательство? И что предвестием главного поворота – ровно на середине! – его жизненного пути станет появление в тюремной комнате для свиданий незнакомой девушки с чистыми, правильными чертами лица, слегка волнистыми аккуратно уложенными волосами и прямым, упорным взглядом?

V

Вера Павловна Абрамова, «девица из хорошей семьи» – дочь преуспевающего чиновника, выпускница Бестужевских курсов – принадлежала, разумеется, к «передовой молодёжи» того революционного времени и поэтому деятельно участвовала в общественной работе, направленной на облегчение участи страдальцев за народную свободу. В частности, по линии Красного Креста помогала политическим заключённым: участвовала в сборе провизии, одежды, тёплых вещей, посещала родственников осуждённых для утешительных бесед. Одной из разновидностей этой деятельности было исполнение роли «тюремной невесты». «Я должна была называть себя “невестой” тех заключённых, у которых не было ни родных, ни знакомых в Петербурге. Это давало мне право ходить на свидания, поддерживать их, исполнять поручения», – определит она свои тогдашние обязанности через много лет в «Воспоминаниях об Александре Грине».

Из того же источника, правдивого и точного, мы узнаём о том, как в начале мая 1906 года состоялось её знакомство с одним неординарным заключённым. «Ко мне домой пришла незнакомая девушка и сказала, что её сводный брат, А. С. Гриневский, сидит с января 1906 года в Выборгской одиночной тюрьме. До сих пор она, Наталья Степановна, сама ходила к нему на свидания и делала передачи, но в мае ей придётся уехать, и она просит меня заменить её».

Наталья Степановна – не кто иная, как приёмная дочь Гриневских, от которой они отказались после рождения собственных детей. Как видим, став взрослой, она не порывала контактов с семьёй, из которой была изгнана. Во время содержания Александра Степановича в петербургских тюрьмах только она одна навещала «бывшего брата». Через четыре года она будет присутствовать при венчании Александра и Веры – вместе с родной сестрой жениха Екатериной. Известно, что в межреволюционные годы Наталья Степановна работала акушеркой и вышла замуж. В дальнейшем её следы теряются.

Продолжаем цитировать воспоминания Веры Павловны: «Когда я получила разрешение на свидание, мы отправились с ней в тюрьму вместе. <…> Нас впустили в большое помещение, в котором уже было много народа. Каждый заключённый мог свободно говорить со своими посетителями, так как надзор был слабый. Надзиратель ходил по середине большого зала, а заключённые со своими гостями сидели на скамейках возле стен. Александр Степанович вышел к нам в потёртой пиджачной тройке и синей косоворотке. И этот костюм, и лицо его заставили меня подумать, что он – интеллигент из рабочих. Разговор не был оживлённым; Александр Степанович и не старался оживить его, а больше присматривался. <…> Дали звонок расходиться. И тут, когда я подала Александру Степановичу руку на прощание, он притянул меня к себе и крепко поцеловал».

К сему добавим, что Вере Абрамовой было 24 года, и её до этого не целовал ни один посторонний мужчина. Выйдя из тюремных врат, Вера Павловна, как всякий человек, покидающий стены подобного рода учреждений, огляделась вокруг и глубоко вдохнула воздух свободы. В этом воздухе царствовала холодная и мокрая, но неотразимо обаятельная петербургская весна.

Весна рождает вдохновение и надежды в истомлённом долгой зимой сердце.

Продолжение тюремной истории оказалось неожиданным: «Недели через две я получила от Александра Степановича письмо. В нём стояла многозначительная фраза. “Я хочу, чтобы вы стали для меня всем: матерью, сестрой и женой”. И больше ничего, даже обратного адреса».

Вере Павловне следовало поскорее забыть об этом странном письме и об этом странном человеке. Но далее последовали три события, которые решительно изменили её жизнь. 15 мая Гриневский отправлен «этапным порядком» в ссылку в Туринск. 11 июня совершает побег из Туринска. В начале июля, возвращаясь откуда-то домой (фешенебельная Фурштатская улица, дом 33), Вера увидела на лестничной площадке у дверей отцовской квартиры человека – по её воспоминаниям, «худого, загорелого и весёлого». Того самого.

Её судьба, как говорится, решилась.

То ли перед этим, то ли сразу после беглый ссыльный съездил в Вятку. Отец помог ему и на этот раз: используя больничные знакомства, выправил надёжный паспорт на имя личного почётного гражданина Алексея Алексеевича Мальгинова (настоящий владелец документа только что умер в Вятской земской больнице). Забегая вперёд, сообщим: Степан Евсевьевич Гриневский проживёт ещё семь с половиной лет и умрёт 1 марта 1914 года, в тридцать третью годовщину гибели царя Александра II, при котором был осуждён и отправлен в ссылку.

На пути из Вятки в Петербург Гриневский-Мальгинов заехал в Москву повидаться с товарищами-эсерами. И тут произошло ещё одно событие, значение которого тогда не мог оценить никто. В книгоиздательстве Мягкова, тесно связанном с эсерами, отдельной брошюрой был отпечатан рассказ «Заслуга рядового Пантелеева» за подписью А. С. Г.

Совершилось появление писателя – но читатель этого не заметил: распоряжением Главного управления по делам печати на брошюру был наложен арест и весь тираж уничтожен. Такая же судьба тремя месяцами позже постигла и другой рассказ, тоже изданный отдельной книжечкой – «Слон и Моська». Оба рассказа были восприняты цензурой как «заключающие в себе возбуждение к нарушению воинскими чинами обязанностей военной службы», да, собственно, таковыми и являлись. В первом из них речь шла о том, как во время усмирения крестьянских волнений солдат расстреливает ни в чём неповинного человека по приказу пьяного офицера. Во втором – о мерзости человеческих отношений в армии и об отчаянном восстании маленького солдатика против безликой армейской машины. Оба рассказа уцелели в нескольких архивных экземплярах и были вторично опубликованы после их обнаружения в 1960-х годах.

А новый писатель, пока ещё не обретший своего имени, продолжает попытки найти выход к читателю. В декабре 1906 года в популярной газете «Биржевые ведомости» печатается рассказ «В Италию» за подписью «А. А. М-в». Тогда же в редакцию журнала «Русское богатство» поступил рассказ «Солдаты», подписанный А. С. Г. Правда, редактор журнала, знаменитый Владимир Галактионович Короленко сделал по этому поводу в редакторской книге запись: «Солдаты (расск<аз> А. С. Г.) <…> Жизни мало. Возвр<атить>». Но вскоре «Русское богатство» получило рассказ «Науту», который под названием «Кирпич и музыка» осенью того же года был опубликован в иллюстрированном приложении к газете «Товарищ».

И как-то незаметно состоялось главное. 25 марта 1907 года, в праздник Благовещенья, в той же газете «Товарищ» был напечатан рассказ «Случай». Под ним стояла подпись: А. С. Грин. Имя родилось.

Гриневскому шёл двадцать седьмой год. Грину оставалось прожить ещё 25 лет и 105 дней, после которых – бессмертие.

В воспоминаниях второй жены Грина Нины Николаевны содержится рассказ о появлении псевдонима, записанный, несомненно, со слов самого Грина. Якобы перед публикацией рассказа «Апельсины» редактор А. А. Измайлов* спросил автора, как он будет подписываться. «Александр Степанович, не желая быть Мальгиновым, и зная, что не может Гриневским, с молодой пылкостью ответил – “Лиловый дракон”. Измайлов расхохотался и сказал, что такой псевдоним совсем не годится. Тогда Александр Степанович взял первую половину своей настоящей фамилии». Это, конечно же, мистификация, шутка, одна из тех, которые Грин любил рассказывать с серьёзным видом и уверять в их правдивости. Как мы знаем, псевдоним «А. С. Грин» родился на странице газеты «Товарищ», к которой Измайлов не имел никакого отношения. Рассказ же «Апельсины» был напечатан у Измайлова в «Биржевых ведомостях» позже, в июне 1907 года. Однако же в каком-то смысле эта история правдива: она являет ту наивную, детскую любовь к небывалому, к чуду, к экзотике, без которой немыслимо литературное творчество волшебника Грина.

* Измайлов Александр Алексеевич (1873–1921) – писатель, критик, фельетонист, вёл литературный отдел в газете «Биржевые ведомости».

VI

До конца 1907 года в «Товарище», в «Биржёвке», в журнале «Трудовой путь» было опубликовано семь рассказов, подписанных новообретенным псевдонимом. В следующем году в разных изданиях – семнадцать. Окрылённый автор отобрал десяток рассказов и решил издать их книгой. Она вышла в 1908 году под названием «Шапка-невидимка» и с подзаголовком «Из жизни революционеров» в небольшом петербургском издательстве «Наша жизнь», близком к революционным кругам (в этом же издательстве в этом же году была напечатана брошюра Г. В. Плеханова «Основные вопросы марксизма»). Первый блин, правда, оказался комом: книга не имела успеха – прежде всего, у самого автора, который ею был сильно разочарован. В самом деле, настоящего Грина в ней нет – есть начинающий писатель, не нашедший ещё своего пути; есть социальный пафос, неприятие существующего общественного строя; есть удачи, яркие образы, утопленные в потоке заурядной, натужно политизированной литературщины.

Тем не менее, книга сделала своё дело – ввела Грина в круг литераторов. Он довольно быстро свёл знакомства с писателями, поэтами средней руки: с искателем талантов Виктором Сергеевичем Миролюбовым, с юным фельетонистом Николаем Константиновичем Вержбицким, с изобретательным смехачом-пародистом Евгением Осиповичем Венским (Пяткиным), с заправским стихотворцем Яковом Владимировичем Годиным, с мечтательным лириком-одиночкой Леонидом Ивановичем Андрусоном, с бойким до нахальности журналистом Александром Ивановичем Котылевым; но это всё мелочь, ибо среди его знакомцев – сам знаменитый Александр Иванович Куприн. Публика разношёрстная. Всех или почти всех этих людей, талантливых и не очень, объединяла любовь к неупорядоченной богемной жизни и к выпивке по кабакам и ресторанам. К сожалению, надо признать: наш герой деятельно включился в эту круговерть.

К тому времени, когда «Шапка-невидимка» блистательно провалилась, Гриневский-Мальгинов-Грин уже жил семейно – вернее, пытался жить семейно – с Верой Павловной Абрамовой. О пребывании под одной крышей с её отцом (господином либеральных взглядов, но весьма скандализированным выбором дочери) не могло быть и речи. Осенью 1907 года они сняли маленькую квартирку на 1-й Линии Васильевского острова, недалеко от Геологического института, куда поступила на службу Вера Павловна. Согласно её воспоминаниям, жизнь двух влюблённых поначалу была похожа на идиллию. Но очень скоро сквозь розовые тона стали проступать тёмные пятна неурядиц. Отчасти в этом была повинна среда – то море (или болото), в которое Грин бултыхнулся с со свойственной ему рьяностью. По словам Веры Павловны, «Александр Степанович за год своего пребывания в Петербурге сошёлся с литературной богемой. Это делало нашу жизнь трудной и постоянно выбивало из бюджета».

Но не только в бюджете дело. Грин стал сильно выпивать, и, пьяный, становился невыносим. Один литератор из того самого богемного круга, некто Николай Карпов, в своих (не особенно, правда, достоверных) мемуарах, озаглавленных «В литературном болоте», утверждает, что Грин «пил отчаянно, швыряя бессмысленно тяжелым трудом заработанные деньги, попадал в самые грязные притоны и возвращался домой оборванный, ограбленный, в самом ужасном виде, приводя в отчаяние жену, женщину исключительной доброты». Возможно, Карпов, лишь шапочно знакомый с Грином, сгустил краски. Но нечто подобнее имело место. Вера Павловна к этому совершенно не была готова. Весной 1908 года она ушла от «гражданского мужа» и стала жить отдельно. Вскоре, однако, Грин пришёл к ней – и она его не прогнала. Так стала складываться странная жизнь. Из воспоминаний Веры Павловны: «Александр Степанович весь предыдущий год не давал мне покоя, настаивая на том, чтобы я опять поселилась с ним вместе. Он умел доказать, что ему необходимы забота и ласка. И мне самой хотелось того же. Поэтому осенью 1909 года я поселилась в тех же меблированных комнатах, на углу 6-й линии В. О. и набережной, где снял себе комнату и Александр Степанович. Однако уклад жизни не изменился».

Во всем его бытии в этот («писательский») период ощущается какая-то раздвоенность, как будто наш герой ещё не решил окончательно, кто же он на самом деле – Гриневский или Грин? Он хочет тихого семейного пристанища с любимой и любящей женой – и кидается в бесовские омуты богемных загулов. Он много и охотно работает, читает (Диккенса, Бальзака, Мопассана, Альфонса Додэ, Александра Дюма, Сетон-Томпсона, Киплинга, Брет Гарта, Эдгара По, Джека Лондона, Стивенсона, Леонида Андреева, Сологуба, Мережковского, русских классиков…) – и заглушает музыку творчества гулом дешёвых кабаков и дорогих ресторанов.

Та же двойственность и в его писательстве.

Внешне оно (писательство) продвигается успешно. В 1909–1910 годах написано и опубликовано около четырёх десятков рассказов. В начале 1910 года в петербургском издательстве «Земля» напечатана книга «Рассказы», куда более художественно убедительная, чем «Шапка-невидимка». Грин вырабатывает свою манеру письма, а главное – постепенно обретает путеводную нить в тот особенный мир, который потом его последователи назовут Гринландией. В № 6 «Нового журнала для всех» за 1909 год был опубликован рассказ «Остров Рено» и почти одновременно в газете «Слово» – «Штурман «Четырёх ветров»». Впервые Грин решился увести себя и читателя за пределы знакомого, познанного мира в несуществующее и в то же время как бы реальное пространство, где «вода светится на три аршина, а рыбы летают по воздуху на манер галок», где небо, «под которым хочется хохотать с зари до зари, как будто ангелы щекочут в вашем носу концами своих крыльев». Люди здесь такие же, как мы, – и всё же необыкновенные. Невозможно сказать, кто они – немцы, французы, англичане, норвежцы… Имена и названия звучат на особенный манер: как будто знакомо, но небывало. Буль, Рантэй, Блемер, Тарт.

Этот самый Тарт – герой рассказа «Остров Рено» – добровольно остаётся на затерянном в океане тропическом острове, уходит от мира господства и подчинения, рутины и обыденности в неведомую и пугающую свободу. «Он стряхивал с себя бремя земли, которую называют коротким и страшным словом «родина» <…>. Свобода, страшная в своей безграничности, дышала ему в лицо тёплым муссоном и жаркой влагой истомлённых зноем растений». То же самое пытался совершить писатель Грин – в вышеназванных рассказах и в примыкающих к ним «Проливе Бурь», «Колонии Ланфиер» и некоторых других. Но обыденность, вооружённая инструментарием литературного реализма, держала его крепко. Тарт погибает, убитый прибывшими на остров матросами, подозревающими его в связи с дьяволом. Грин продолжает писать рассказы о рядовом Банникове, ефрейторе Цапле, террористе Петунникове, о помещике Варламове и его скучающей жене Елене, о разыгрывающихся между ними трагических или мелодраматических коллизиях – пишет не хуже, и даже лучше многих других писателей-современников… Не хуже.

Самое бессмысленное в писательстве – писать не хуже других.

Рассказы Грина этого периода можно условно, не гонясь за точностью формулировок, разделить на «реалистические» и «фантастические». «Реалистические» скучны, несмотря на остросюжетность, обилие выстрелов и крови, ибо во всём – в языке, речевых характеристиках, в композиционных приёмах, в расстановке нравственных акцентов и в прочем – автор идёт проторёнными путями, и чем натуралистичнее или экзотичнее становится реализм, тем очевиднее его вторичное, книжное происхождение. «Фантастические» читаются с куда большим интересом, но на них лежит печать недодуманности, недочувствованности, недоувиденности, и это придаёт героям и действию ходульный, условно-масочный характер.

Про то и про другое понятно, как это сделано.

Писательство состоялось. Волшебство ещё не началось.

VII

Между тем писатель Грин продолжал жить, сочинительствуя и дебоширя, по паспорту давно умершего Мальгинова, а полиция продолжала, хотя и неактивно, разыскивать беглого ссыльного Гриневского. Рано или поздно это должно было кончиться.

Из письма из Петербургского охранного отделения тобольскому губернатору от 6 августа 1910 года: «27-го минувшего июля, в Петербурге по 6-й линии Васильевского острова, дом 1, кв. 33, арестован неизвестный, проживающий по чужому паспорту на имя личного почётного гражданина Алексея Алексеевича Мальгинова. Задержанный при допросе в Охранном отделении показал, что в действительности он есть Александр Степанович Гриневский, скрывавшийся с места высылки из Тобольской губернии, где он состоял под гласным надзором полиции».

Впоследствии Грин утверждал, что на него донёс кто-то из друзей-литераторов, возможно, Котылёв. Вера Павловна в это время была в отъезде. Своего мужа она нашла в Доме предварительного заключения. За побег из места прежней ссылки и за проживание по чужому паспорту ему грозила новая ссылка, а то и тюрьма. Прошения на имя министра внутренних дел Столыпина и даже на имя самого государя результата не возымели. 3 сентября постановлением министра внутренних дел Гриневскому было определено быть высланным в Архангельскую губернию на два года.

Пережив первый шок, Вера Павловна твёрдо решила следовать за мужем. Чтобы получить разрешение на совместное проживание, им нужно было обвенчаться. Гриневский подал об этом прошение, на него был получен положительный ответ – хотя и не сразу, так что Вере Павловне пришлось побегать по приёмным жандармских, тюремных и полицейских чинов. 24 октября в церкви Николая Чудотворца Санкт-Петербургского градоначальства (Адмиралтейский проспект, угол Гороховой улицы) в присутствии Наталии Степановны и Екатерины Степановны Гриневских состоялось венчание Александра Степановича Гриневского и Веры Павловны Абрамовой. Жених был доставлен к месту совершения таинства под охраной в тюремной карете и по окончании богослужения увезён обратно тем же порядком.

31 октября супруги отправились в своё свадебное путешествие: он в арестантском вагоне, она – тем же поездом в вагоне третьего класса; через Вологду в Архангельск, оттуда на перекладных в Пинегу Мезенского уезда. Деньги на всё – на тёплую одежду, на дорогу и на обустройство – дал отец молодой супруги Павел Егорович Абрамов. Лишь совсем немного Грину удалось выпросить в качестве пособия от собратьев-литераторов.

«Пинега хоть и называлась уездным городом, однако больше походила на село. Главная улица, растянувшаяся километра на два вдоль большой дороги, вторая, более короткая, параллельная первой, и несколько широких переулков, соединяющих первую улицу со второй и с берегом реки, где тоже лепятся домики, – вот и весь город. Посреди города площадь и на ней – церковь, подальше ещё базарная площадь, больница, почта и несколько лавок». Так описывает место ссыльного житья Вера Павловна в своих воспоминаниях. Кругом – бескрайние завораживающие просторы, волчьи леса да комариные болота; зимой – белая морозная равнина в вечных сумерках; летом неугасающий свет северного неба. Среди всего этого над излучиной песчаного речного берега – деревянные дома, несколько сотен местных жителей да три-четыре десятка ссыльных.

Самое подходящее место для духовного совершенствования.

Но Грин не хотел совершенствоваться. Его жена утверждала впоследствии, что, несмотря на редкие попытки Грина уйти в загул, два года, проведённые в ссылке, были лучшими в их совместной жизни. Он, однако, чувствовал нечто иное. В письме редактору журнала «Пробуждение» Николаю Владимировичу Корецкому он сетует: «Я грущу. Я вспоминаю Невский, рестораны, цветы, авансы, газеты, автомобили, холодок каналов и прозрачную муть белых ночей, когда открыты внутренние глаза души <…>. Здесь морозы в 38 гр., тишина мёрзлого снега и звон в ушах…» Ещё более весомое свидетельство угнетённого состояния его духа – малое количество написанного: всего с десяток рассказов за год жизни в Пинеге и полгода в Кегострове близ Архангельска (куда Гриневским разрешили перебраться по их прошению).

Однако надо отметить: среди того немногого, что было написано в ссылке, есть «Жизнь Гнора» и «Синий каскад Теллури». Здесь всё явственнее проступают черты того мира, который в окончательном и совершенном виде будет явлен в классических произведениях Грина. В «Жизни Гнора», рассказе, сюжетно противоположном «Острову Рено» (о человеке, обманом завлечённом на необитаемый остров, вернувшемся к людям через тяжкие испытания и обретшем свою давно утраченную возлюбленную), в финале звучат мажорно-лирические тона, предвосхищающие финальные аккорды «Бегущей по волнам» и «Алых парусов»:

«Как мог я жить без тебя, – сказал Гнор, – теперь я не пойму этого.

– Я никогда не думала, что ты умер.

– Ты жила в моем сердце. Мы будем всегда вместе. Я не отойду от тебя на шаг. – Он поцеловал её ресницы; они были мокрые, милые и солёные».

VIII

Все промежуточные цели обманчивы. Мы стремимся к чему-то, мечтаем об этом, потом, совершая массу усилий, достигаем – и ловим рукой облако: ничего не остаётся, кроме холодной и влажной пустоты.

В ссылке Грин мечтал о Петербурге. Но, вернувшись в мае 1912 года в этот вожделенный город, обнаружил, что его литературное реноме вполне определилось и что оно его нисколько не устраивает. За Грином прочно закрепилось место чудака и оригинала где-то в первых шеренгах второго-третьего ряда писательского войска. Его всё ещё (хотя гораздо реже, чем раньше) путали с американской писательницей Анной Кэтрин Грин, чьи детективные романы выходили в русских переводах. Как сам он о себе в это время говаривал (то ли с уничижением, то ли с гордостью): «Я принадлежу к третьестепенным писателям, но среди них, кажется, нахожусь на первом месте».

В литературных рядах, считавшихся первыми, происходили великие события. Публика раскупала очередной том «Ключей счастья» Анастасии Вербицкой. По пьесе Леонида Андреева «Анфиса» была снята фильма, и её уже показывали в синематографах. Авторитетные критики Пётр Пильский и Корней Чуковский со страниц солидных газет и литературных журналов ядовито жалили Михаила Арцибашева за его роман «У последней черты».

О беллетристе Грине в этих «толсто-идейных» (гриновский термин) журналах упоминали очень редко, а публиковали того реже. Короленко в «Русском богатстве» и Брюсов в «Русской мысли» напечатали по одному рассказу. Зато широко распахнули ему свои объятия издания не особенно притязательные, адресованные бесхитростному, немного даже обывательскому читателю. В их названиях заключено что-то напыщенное и несолидное: «Аргус», «Геркулес», «Бодрое слово», «Синий журнал», «Но вый журнал для всех», «Солнце России», «Весь мир», «Всемирная панорама», «Пробуждение» и вовсе какой-то там «Жизнь и суд» (журнал, впрочем, весьма популярный, в котором печатались переводы рассказов Конан-Дойля о Шерлоке Холмсе). «Новый Сатирикон» Аркадия Аверченко – наиболее престижное издание из тех, в которых систематически печатался Грин (в 1914–1918 годах), но и тут к нему относились несколько свысока, доброжелательно-покровительственно.

Литературная критика отзывалась о Грине с оттенком пренебрежения и где-то с краю, как бы петитом. Поэт Всеволод Рождественский констатировал много лет спустя, что «А. С. Грин <…> и в начале литературной деятельности, и в период зрелости таланта не принимался всерьёз дореволюционной литературной средой. В основном его считали представителем облегчённо-занимательного жанра и как автору отводили ему место на страницах малопочтенных еженедельников…» Свидетельство Рождественского дополняет Нина Николаевна Грин, вторая жена писателя: «Литературные львы его не замечали, не вдумывались в его произведения или боялись коснуться их, как чего-то настолько не отвечающего общему стилю современной русской литературы, что опасно было, может быть, на статье о нём снижать свой авторитет…»

Однако же пребывание во вторых-третьих рядах имеет кое-какие преимущества. Там больше свободы, там не обязательно держать равнение на литературных генералов. Там можно, шагая не в ногу, затянуть свою песню.

Годы, последовавшие за возвращением из ссылки, были для Грина творчески насыщенными и вполне успешными в плане печатания и заработка. Помимо публикаций в периодике, которые теперь ежегодно исчисляются десятками, выходят и книги: в 1912 году «Приключения Гинча» (Москва, издательство «Эпоха»), в 1913 году Собрание сочинений в трёх томах (Петербург, «Прометей»; том 1 «Штурман “Четырёх ветров”, том 2 «Пролив бурь», том 3 «Позорный столб»); в 1915 году сборники «Загадочные истории» (Петроград, издание журнала «Отечество») и «Знаменитая книга» (Петроград, «Печать»); в 1916 году «Искатель приключений. Рассказы» (Москва, «Северные дни»).

В этих произведениях перед нами – как принято писать в толстых и скучных литературоведческих трактатах, – предстаёт сложившийся мастер. Некоторые рассказы (например, реалистическая и остросоциальная «Ксения Турпанова», о жизни ссыльных с примесью «полового вопроса», напечатанная в «Русском богатстве») заслужили даже одобрение «литературных львов». Но самое главное осталось незамеченным «толсто-идейной» литературной критикой. А именно: открытие Гринландии. В рассказе (или маленькой повести) «Зурбаганский стрелок» впервые появляются географические контуры и приметы этой опасной и заманчивой страны. Появляется город Зурбаган – живой, шумный, приморский, с портовыми харчевнями, тенистыми садами, «крутыми, сходящими и нисходящими каменными лестницами, ведущими под тёмные арки или на брошенные через улицу мосты». Его черты реальны, он похож на хорошо знакомые Грину Севастополь и Одессу, и, наверно, на Смирну, и на никогда не виданный им Марсель, и ни на что не похож, неповторим. «Гавань Зурбагана была тесна, восхитительно грязна, пыльна и пестра; в полукруге остроконечных, розовой черепицы, крыш, у каменной набережной теснилась плавучая, над раскаленными палубами, заросль мачт; здесь, как гигантские пузыри, хлопали, набирая ветер, огромные паруса; змеились вымпелы; сотни медных босых ног толклись вокруг аппетитных лавок с горячей похлёбкой, лепешками, рагу, пирогами, фруктами, синими матросскими тельниками и всем, что нужно бедному моряку в часы веселья, голода и работы».

Мир, созданный Грином, ярок, тёпл, многоцветен. Это мир южный, мир морей, островов, гор и долин; в нём нет снега, вьюги, слякоти, долгих зимних ночей. Он предметно конкретен и в меру экзотичен, что предопределило приязнь к нему со стороны читателей. Мало где читатель так ценит экзотику, как в России, стране бесконечных однообразных ландшафтов, промозглого холода, комариных болот и обыденного цинизма власти.

Итак, мир Грина был сотворён, и в нём уже поселились первые жители – люди жестокие и нежные, решительные, отчаянные и страдающие, со странными, немного вычурными именами и замысловатыми судьбами: Тилли, Зитор и Брюс из «Лужи Бородатой Свиньи», Рег, Изотта, Хенсур из «Синего каскада Теллури», Валуэр, Фильс, Астарот, Биг, Фильбанк из «Зурбаганского стрелка»… Но кого-то (или чего-то) главного не хватало. Какого-то образа, чьё трепетное дыхание передалось бы всему этому миру, оживило его, сделало бы желанным для миллионов читателей.

Взмах волшебной палочки вот-вот состоится – и кто же явится на сцену?

IX

После ссылки совместное житьё Гриневских становилось всё более трудным и шатким, и 1914 году их брак окончательно распался. Через четыре года Вера Павловна выйдет замуж за инженера Калицкого и счастливо проживёт с ним оставшуюся жизнь. Одиночество Грина продлится несколько дольше.

Внешней причиной разрыва стало возвращение Грина к богемной жизни, его пьянство, с которым Вера Павловна не хотела и не могла более мириться. Но имелась причина, не заметная для глаз, она и была главной. В Грине происходила необратимая внутренняя перемена; он становился другим человеком, чужим для Веры Павловны, непонятным ей.

Он становился чуждым и самому времени, истории. Когда-то он был деятельным, хотя и рядовым участником исторических событий; теперь великие катаклизмы, грозящие перевернуть вверх дном бытие человечества, остаются как будто невидимы для его творческого ока. Назревала всемирная катастрофа. Началась Мировая война. За ней во тьме будущего вставали страшные тени революции, войны Гражданской. Всё это практически не отразилось в жизни и в произведениях Грина – если не считать нескольких дежурных стихотворений, опубликованных в начале войны «с германцем», да рассказов «на военную тему», действие которых происходит в условном пространстве, лишь отдалённо напоминающим Францию или Бельгию – отнюдь не русско-германский фронт. В художественном мире Грина, в Зурбагане, Лиссе, Гель-Гью, не случилось ни мировых войн, ни революций. Рассказы «Загадка предвиденной смерти» (1914), «Возвращённый ад» (1915), «Капитан Дюк» (1915), «Птица Кам-Бу» (1915), «Львиный удар» (1916) и многие другие написаны так, как будто бы в истории человечества не совершилось ничего нового. Как будто бы озлобленные народы не сцепились во всеобщем смертоубийстве, как будто в грязных и вшивых окопах не вызревали семена катастрофы, грозящей уничтожить Россию.

Из его творчества уходила и Россия с её смутной душой и надрывной судьбой, с отталкивающими притягательными приметами её повседневной жизни – Грин становился «иностранцем в русской литературе». Но история и Россия, выброшенные из мира, созданного Грином, отыгрывались на нём самом. Он избежал мобилизации. Однако же в Петрограде, где литераторы варились в общем котле с депутатами Думы, обиженными сановниками и великосветскими фрондёрами, нарастало оппозиционное напряжение. Полиция усердствовала, действуя при этом вслепую. В ноябре 1916 года политически неблагонадёжный Грин был выслан из Петрограда в административном порядке за «непочтительный отзыв» о государе императоре в общественном месте. На сей раз уехал он недалеко: на станцию Лоунатйоки (ныне Заходское), что в восьмидесяти верстах от Финляндского вокзала столицы; там прожил до конца февраля.

В феврале началась революция. Грин пешком вернулся в Петроград в день свержения самодержавия – с рассказа об этом мы начали нашу книгу. Никаких, однако, существенных изменений в его жизни поначалу не произошло. Те же журналы, те же люди вокруг. Правда, всеобщее бурление заставляло работать в лихорадочном режиме: за полгода последовало три десятка публикаций. Революция стимулирует энергию муз! Грин пытается выступить на поэтическом поприще. Стихотворение «Колокола» печатается в «Двадцатом веке», «Обезьяна» и «Дайте» в «Новом Сатириконе». В мае газета «Свободная Россия» публикует его поэму «Ли» – произведение слабое до смешного, к счастью, тут же забытое читающей публикой. Было ещё несколько стихотворений на революционные темы – все они ничего достойного не добавляют к творческой биографии Грина; поэтом он не стал.

Впрочем, в стихотворении «Петроград осенью 1917 года», напечатанном в той же «Свободной России», проступают черты пугающей реальности, которая скрывается в ближайшем будущем:

Убогий день, как пепел серый,

Над холодеющей Невой

Несёт изведанною мерой

Напиток чаши роковой.

<…>

Упрямый ветер ломит шляпу,

Дождь каплей виснет на носу;

Бреду, вообразив Анапу,

К Пяти углам по колбасу,

К витринам опустевших лавок,

Очередям голодных баб

И к рыночным засильям давок

Прикован мыслью, будто раб.

Скоро, ох как скоро, лавки опустеют окончательно, и двери их будут заколочены досками; колбаса превратится в бестелесный предмет мечтаний; роковая чаша будет испита до дна; и мера её окажется куда суровее, чем можно было предвидеть.

Эйфорическая Февральская революция переросла в грозную Октябрьскую; за ней последовали все мыслимые бедствия. В 1918 году Петроград провалился в бездну разрухи, голода, красного террора. Одно за другим исчезали печатные издания. Был закрыт за контрреволюционное направление «Новый Сатирикон», в котором Грин печатался до самого последнего момента. Из сатириконовских публикаций явствует, что плоды революции для него горьки, что её безумная реальность вызывает у него чувство, близкое к отвращению. Но политического протеста в них нет, и исторического суда автор не совершает. Он просто не любит новый послереволюционный мир, так же, как не любил обывательский мир дореволюционный. Советская власть так и останется чуждой ему, потому что она держится на жестокости и насилии. Николай Вержбицкий, старинный приятель Грина, вспоминал потом его слова, сказанные летом 1918 года: «…В моей голове никак не укладывается мысль, что насилие можно уничтожить насилием. «От палки родится палка!» – говорил мне один дагестанец…»

Но заниматься писательством теперь, в оцепенелом от голода и ужаса Петрограде, в безумном царстве военного коммунизма, становилось невозможно. Всё старое изжило себя, а в новое Грина не принимают. Надежды устроиться в Москве, попытки создать вместе с другими беспартийными литераторами независимую газету «Честное слово» терпят крах. Не время для беспартийности, не время для честных речей. И это снова тупик, как двенадцать лет назад, после севастопольской тюрьмы.

Только тогда ему было двадцать пять, а теперь он стоит на пороге сорокалетия.

Из безнадёжных тупиков есть только один выход: вверх.

В разгар гражданской войны и разрухи Грин начинает писать «Алые паруса».

«Алые паруса», бесспорно, самое читаемое, самое знаменитое, самое любимое публикой произведение Грина. Именно эта повесть-феерия («феерия» в переводе на русский язык – волшебство) сделала Грина тем, кем он является для многих поколений читателей: бессмертным романтиком, вдохновителем юношеских мечтаний. Её бесполезно подвергать литературоведческому анализу или критическому разбору – она не поддаётся критике. Невозможно сказать, хорошо она написана или плохо: она просто есть, как непреложный факт. Порывистая фигурка Ассоль на скалистом берегу и Грэй под алыми парусами, появляющимися в морской дали, – всегда будут волновать молодых читателей, всегда будут заставлять испытывать светлые ностальгические чувства читателей постарше.

Это недлинное произведение заключает в себе немало художественных парадоксов. Оно написано яркими, почти плакатными красками, но его образы нежны и трепетны. Сюжет и мысль движутся в направлении прямом, как полёт стрелы, так что читатель без труда предугадывает финал, но это не снижает увлекательности и напряжённости повествования. Действие разыграно на плоскости, как будто сказочник вырезал картонные фигурки и заставил их двигаться на разрисованном бумажном листе, при этом в нём всё объёмно, всё наполнено воздухом, и даже кажется, что чувствуешь солёный вкус взлетающих от камней морских брызг.

Сказка превращается в жизнь, жизнь уходит в сказку.

Тут даже больше, чем сказка или миф. Тут предчувствие надмирного счастья, окончательного и совершенного как Царство Небесное. В творческом сознании Грина начинают звучать евангельские мотивы, вовсе не слышные ранее. Евангельский подтекст выявляется в названии деревни, где живёт Ассоль – Каперна: почти Капернаум, родина апостола Петра и место проповеди Христовой. Жители Капернаума отвергли Христа; Ассоль и её отец Лонгрен – отверженные среди обитателей Каперны. Но именно к отверженным обращено Евангелие.

«Евангелие» в переводе с греческого – благая весть, то есть, известие о том, что счастье будет.

Пророчество сказочника Эгля, обращённое к Ассоль, – благая весть о пути в «блистательную страну, где всходит солнце и где звёзды спустятся с неба, чтобы поздравить тебя с приездом». И это пророчество сбывается вопреки всем законам трёхмерного мира, и это так удивительно и убедительно, как если бы человек просто взял и полетел. Финальная сцена феерии – встреча Грэя и Ассоль под сенью алых парусов (алый цвет – цвет пасхи, цвет Воскресения) – столь мощно заряжена светлым оптимизмом, так наполнена любовью к жизни и к человеку, что совершенно невозможно себе представить, в каких тяжких, непригодных для бытия человеческого условиях создавалась эта повесть.

Ещё летом 1918 года Грин пытался убежать от голода в Москву, где ещё как-то работали издательства, выходили газеты и журналы. Но и там найти средства к существованию становилось всё труднее. Какое-то время они с Вержбицким кормились тем, что сбирали колосья с полей и картошку с чужих огородов. Вернулся в пустеющий Петроград. Настала зима – убийственная, ледяная. Бывшая столица той зимой походила на корабль-призрак. Пустые, занесённые неубираемым снегом улицы, тёмные окна, разбитые фонари, сиротливо поблескивающие из-под позёмки трамвайные рельсы, по которым давно не ходили трамваи. Редкие молчаливые прохожие с исхудалыми землистыми лицами. Милицейские патрули и стрельба где-то там, в холодной темноте – то ли перестрелка милиционеров с бандитами, то ли расстрел.

«Странный, роковой город, – лишь в те месяцы почувствовал я всю магнетическую силу его притяжения, все мрачное очарование его ран, зияющих пустырями и темными громадами пустынных домов, лишенных огней, среди глыб снега и льда на заколоченных улицах. Истинную и глубокую страсть внушал он». Так через четыре года напишет Грин о столице Союза коммун Северного края (наименование Петрограда на языке военного коммунизма) в рассказе «Тифозный пунктир».

Зиму Грин пережил в общежитии Дома союзов деятелей художественной литературы (так на советско-канцелярском языке называли писателей). Ближе к лету был призван в Красную армию (на основании постановления Комиссариата по военным делам Петрограда и Петроградской губернии «О призыве лиц, не эксплуатирующих чужого труда») и в сентябре направлен в Витебск, в роту связи. В его вещмешке уже лежала тогда пачка листков с черновиками будущих «Алых парусов». Из Красной армии в марте 1920 года Грин бежал – так же, как из армии царской. Не миновать бы ему ареста и, быть может, расстрела за дезертирство, но, к счастью для себя и для литературы, по дороге Грин тяжело заболел. Подозрение на туберкулёз, санитарный поезд, отпуск по болезни, Петроград, Боткинские бараки. В апреле вышел из больницы – и через несколько дней свалился вновь, на этот раз в тифу. Тиф, косивший петроградцев тысячами, пощадил Грина: через месяц он выздоровел.

И снова жизнь в опустелом голодном городе – всё то, что прекрасно будет им описано в начале рассказа «Крысолов»: «Я спал на полу и диванах, на кухонной плите и на пустых ящиках, на составленных вместе стульях и однажды даже на гладильной доске. За это время я насмотрелся на множество интересных вещей, во славу жизни, стойко бьющейся за тепло, близких и пищу. Я видел, как печь топят буфетом, как кипятят чайник на лампе, как жарят конину на кокосовом масле и как воруют деревянные балки из разрушенных зданий».

Летом 1920 года Грину, как писателю, удалось поселиться в Доме искусств – удивительной писательской коммуне меж Невским, Мойкой и Большой Морской. Дом искусств был организован по инициативе Горького; здесь советская власть – Петросовет и Наркомпрос – давала литераторам жильё и скудный паёк и возможность выжить. Здесь перемогала смертоносное время вся русская литература, от Блока до Шкловского и от Амфитеатрова до Эйхенбаума.

В Доме искусств, в тёмной пустой комнатёнке с железной кроватью, кухонным столом и печкой-буржуйкой была дописана феерия «Алые паруса». Из комнаты своей Грин выходил, кажется, только для того, чтобы очередной раз поссориться с соседями – писателями, поэтами, критиками, драматургами. Во всяком случае, у большинства из них остались о Грине воспоминания как о мрачном, неуживчивом, суровом человеке. Как будто всё звонкое и светлое, что было в нём, впиталось в ткань его прозы, а для людей, тех, что снаружи, осталась колючая, жёсткая шкура.

Но – не совсем так.

«Алые паруса» были завершены, по-видимому, в ноябре 1920-го: в начале декабря Грин читал фрагменты повести обитателям Дома искусств. А в конце января 1921 года в его жизни совершилось ещё одно чудо: на углу Невского и Садовой (при большевиках они стали называться проспект 25-го октября и улица 3-го июля) он повстречал знакомую – Нину. Когда-то, в начале революции, она работала секретарём-машинисткой в редакции газеты «Петроградское эхо»; там они изредка видались, и Грин даже немного ухаживал за ней. Потом бурная эпоха разнесла их в разные стороны. И вот – столкнулись нос к носу, случайно. Он – сорокалетний угрюмый бездомный писатель с мрачноватой репутацией, и она – молодая, обаятельная, в свои двадцать шесть лет одинокая, потерявшая мужа в кровавом мраке Мировой войны. Через два месяца Нина Николаевна, урождённая Миронова, по первому мужу Короткова, стала женой писателя Грина. Его спутницей до смерти. Хранительницей памяти после смерти.

X

«Алые паруса» вышли в начале 1923 года отдельной книжкой с посвящением Нине Николаевне Грин.

Их брак был зарегистрирован 20 мая 1921 года. В письме Горькому Грин просил о содействии в получении по этому случаю бутылки спирта (в Советской России продолжал действовать введённый до революции сухой закон). Неизвестно, удалось ли удовлетворить это прошение; если да, то выпил Грин свою дозу отдельно от невесты. О том, чтобы «погулять» на собственной свадьбе, не могло быть и речи: Нина Николаевна сразу поставила ему жёсткое условие – не пить. Из Дома искусств ушли, сняли неуютную комнату в бывшей барской квартире. Имущества не было, спали на полу. Лето 1921 года провели в живописном Токсово, где удалось найти жильё не за деньги, которых тоже не было и которые ничего не стоили, а за пайковые соль и спички. Так начиналась супружеская жизнь.

В творческой биографии нашего героя наступил третий и главный период. «Алыми парусами» открывается волшебство. Гриневский стал Грином – окончательно и бесповоротно. Создателем миров – завораживающих, манящих, блистающих.

«Блистающий мир» – так озаглавлено повествование, к написанию которого Грин приступил сразу после окончания «Алых парусов».

В окружающем, внешнем мире дела как будто бы пошли на лад. Наступил нэп – весна после леденящего холода Военного коммунизма. Появились магазины, товары, нэпманы, автомобили, деньги. Стали издаваться журналы и прочая печатная продукция. У Грина вновь образовался заработок. Более того, Грин становится весьма востребованным писателем. Одна за другой выходят его книги: в 1922 году «Белый огонь. Рассказы» (Петроград, «Полярная звезда»); в 1923 «Алые паруса» (Москва, издательство Френкеля) и сборник «Рассказы» (Москва-Петроград, Госиздат), в 1924 году сборник «Сердце пустыни» (Москва, «Земля и фабрика») и в том же издательстве – роман «Блистающий мир».

Грин вступил в новую для него сферу больших художественных форм. «Блистающий мир» – первый роман Грина, по объёму он в два с лишним раза больше «Алых парусов», изысканнее по фактуре, сложнее по содержанию – вообще не похож на прежние рассказы и повести. Он труден для понимания – вернее, он едва ли может быть понят до конца. В нём автор отдал немалую дань языковым и стилистическим поискам эпохи. (Чего стоит хотя бы такое описание отмыкания замка: «Получив наконец окончательное круговое движение, ключ пропахал таинственные внутренности замка, став теплым от горячей руки, и вырвался из железа с треском…») Здесь как ни в каком другом своём произведении Грин

близок к символистам, экспрессионистам, «Серапионовым братьям» и другим боевым деятелям русского литературного авангарда. Хотя при этом остаётся самим собой – немного старомодным неулыбающимся человеком в несозвучной времени широкополой шляпе и длинном андерсеновском пиджаке, похожем на сюртук.

Пожалуй, автор не вполне справился с романной формой. Сюжет распадается на две линии (конечно же, осенённые двумя женскими образами-антиподами), и эти линии не очень-то убедительно связаны между собой; образ главного героя двоится в неясном тумане. От некоторых страниц веет холодком замысловатых аллегорий. И тем не менее это удивительное произведение – о человеке, который может летать. Не то чтобы он научился, или изобрёл что-нибудь, или получил тайное знание – он может летать простым и необъяснимым действием. Начальная сцена романа – сцена в цирке, где Друд демонстрирует публике эту свою возможность, – производит на читателя такое же потрясающее впечатление, как полёт Друда на цирковых зрителей.

«Шаги бегущего исказились, уже двигался он гигантскими прыжками, без видимых для того усилий; его ноги, легко трогая землю, казалось, не поспевают за неудержимым стремлением тела; уже несколько раз он в течение прыжка просто перебирал ими в воздухе, как бы отталкивая пустоту. Так мчался он, совершив круг, затем, пробежав обыкновенным манером некоторое расстояние, резко поднялся вверх на высоту роста и замер, остановился в воздухе, как на незримом столбе. Он пробыл в таком положении лишь едва дольше естественной задержки падения – на пустяки, может быть треть секунды, – но на весах общего внимания это отозвалось падением тяжкой гири против золотника, – так необычно метнулось пред всеми загадочное явление. Но не холод, не жар восторга вызвало оно, а смуту тайного возбуждения: вошло нечто из-за пределов существа человеческого».

Эта сцена, лучшая в романе, неожиданным отблеском отразится в самом, пожалуй, знаменитом и дерзновенном произведении русской беллетристики XX века – в «Мастере и Маргарите» Булгакова. Представление Воланда и его ассистентов в театре «Варьете», где тоже явлено «нечто из-за пределов существа человеческого», многими нитями связано с выступлением Друда в цирке «Солейль». Чудеса, совершаемые котом и Фаготом на сцене «Варьете», так же очевидны и необъяснимы, как свободное движение человека в воздухе, и вызывают у зрителей реакцию, в которой восторг соединён с ужасом. «Зрелище вышло из пределов фокуса, став чудом, то есть тем, чего втайне ожидаем мы всю жизнь», – эти слова из пятой главы «Блистательного мира» можно поставить эпиграфом к двенадцатой главе «Мастера и Маргариты». Булгаков, несомненно, читал роман Грина (позднее, в 1925 году в Коктебеле они встретятся лично). Следы этого чтения отразились совпадениями в тексте, иногда почти дословными:

«Вопли «Пожар!» не сделали бы того, что поднялось в цирке. Галерея завыла; крики: «Сатана! Дьявол!» подхлестывали волну паники…» (Грин).

«…В Варьете после всего этого началось что-то вроде столпотворения вавилонского. К Семплеяровской ложе бежала милиция, на барьер лезли любопытные, слышались адские взрывы хохота, бешеные крики, заглушаемые золотым звоном тарелок из оркестра» (Булгаков).

«– Оркестр, музыку!!! – кричал Агассиц, едва сознавая, что делает» (Грин).

«…Кот выскочил к рампе и вдруг рявкнул на весь театр человеческим голосом:

– Сеанс окончен! Маэстро! Урежьте марш!!» (Булгаков).

Правда, сцены в «Варьете» и в цирке «Солейль» выдержаны в разных тональностях. У Булгакова всё покрыто подвижной пеленой коварной иронии; Грин здесь и повсюду в романе совершенно серьёзен. В его авторской интонации слышится трагизм; повествование мало помалу приобретает характер мистерии. И как в классической мистерии совершается жертвоприношение героя, так в финале гриновского романа герой погибает, принесённый в жертву великой и несбывшейся мечте человечества.

Великое Несбывшееся – вот что проходит тайным, незримым персонажем по краю сцены «Блистающего мира».

И есть в этом романе эпизод настолько необычный для советской литературы, что при издании романа отдельной книгой его попросту выбросили. Руна, одна из двух главных героинь повествования, в итоге – виновница гибели Друда, приходит в церковь, и вот:

«…увидела она, сквозь золотой туман алтаря, что Друд вышел из рамы, сев у ног маленького Христа. В грязной и грубой одежде рыбака был он, словно лишь теперь вышел из лодки <…>. Пришедший взял острую раковину с завёрнутым внутрь краем и приложил к уху. «Вот шумит море», – тихо сказал он. «Шумит… море»… – шепнуло эхо в углах. И он подал раковину Христу, чтобы слышал он, как шумит море в сердцах».

Младенец Христос – собеседник летающего человека.

Летать для нас, человеков, – всё равно что ходить по поверхности морских вод. Так же невозможно телу – как необходимо духу.

«В четвертую же стражу ночи пошел к ним Иисус, идя по морю. И ученики, увидев Его идущего по морю, встревожились и говорили: это призрак; и от страха вскричали. Но Иисус тотчас заговорил с ними и сказал: ободритесь; это Я, не бойтесь. Петр сказал Ему в ответ: Господи! если это Ты, повели мне придти к Тебе по воде. Он же сказал: иди. И, выйдя из лодки, Петр пошел по воде, чтобы подойти к Иисусу…» (Евангелие от Матфея, 14: 25–29).

От «Блистающего мира» прямой путь к «Бегущей по волнам».

XI

В 1924 году супруги Грин (они оба выбрали эту фамилию-вымысел) переехали из Петрограда (тоже поменявшего имя, ставшего Ленинградом) в Крым, в Феодосию. Сначала снимали комнату, а с осени перебрались в квартиру, тоже съёмную, но просторную, четырёхкомнатную, на Галерейной улице, где прожили втроем – вместе с матерью Нины Николаевны – четыре с половиной года. Сейчас в этом доме музей Грина.

Внешней причиной переезда было бегство от соблазнов богемной жизни: в нэповском Петрограде, пребывая в кругу старых литературных знакомых, Грин не удерживался, нарушал данное жене обещание, запивал. Но была и причина внутренняя и, может быть, более основательная. Крымская природа, морские дали, портовая Феодосия гораздо более походили на мир Грина, чем пыльный, холодный, повёрнутый спиной к морю Петроград. Творец Зурбагана и Лисса как бы переселился в одно из своих творений.

В Феодосии весной 1925 года был завершён роман «Золотая цепь»; в следующем году он был опубликован в журнале «Новый мир» и вышел отдельной книгой в харьковском издательстве «Пролетарий».

Второй роман Грина так же непохож на первый, как первый – на все остальные. Здесь нет символистских картин и двоящихся образов; сюжет хотя и замысловат, но вполне укладывается в систему мер авантюрного жанра. Здесь не происходит непостижимых уму чудес: всё, что кажется таинственным, находит в итоге разумное объяснение. Бедный юноша Санди Пруэль, моряк (наверно, похожий на Сашу Гриневского в 1886 году), благодаря случаю оказывается втянут в хитроумную борьбу вокруг наследства смертельно больного, благородного и несчастного богача Ганувера, хозяина и создателя удивительного дворца. Дворец этот фантастичен, напичкан невероятными изобретениями, но он «вполне научное явление», так же, как и причина смертельного несчастья его владельца. Тут, конечно же, не обходится без любви, одновременно губительной и животворящей, и без двух роковых героинь Молли и Дигэ (два женских образа-антипода присутствуют, кажется, во всех романах Грина). Финал грустно-просветленный: богач умирает, но перед смертью воссоединяется со своей возлюбленной, а для юноши предусмотрено будущее счастье. Все остаются в трёхмерном пространстве; линий, уходящих в четвёртое измерение как будто бы нет.

И всё-таки они есть. В основе сюжета лежит сказочно-мифологический мотив: чудесное обретение Ганувером и Молли золотой цепи, которая станет источником богатств и страданий Ганувера и первичным двигателем всех пертурбаций, которые произойдут с героями романа. Золотая цепь… У всякого русскоязычного читателя это словосочетание связывается в сознании с дубом у лукоморья и котом – сказителем и песнопевцем. Итак, всё, происходящее в романе, – сказка или песнь, некий миф, который подлежит вдумчивому толкованию? Говорит про Ганувера один из героев романа: «Его ум требовал живой сказки; душа просила покоя». Здесь мы слышим ту интонацию, которая позднее прозвучит в мистическом финале «Мастера и Маргариты»: «…Он заслужил покой».

В романе есть один персонаж, сюжетно никак не обусловленный, вставленный автором как будто специально для того, чтобы вывести читателя из приключенческой трёхмерности в иные, пугающие измерения. Это – Ксаверий, говорящий манекен, гомункул, биоробот, механический пророк или чёрт его знает, кто он такой. Он содержится под замком в одном из бесчисленных помещений Гануверова дворца. В сущности, он – зеркало человеческой души, и это зеркало уводит взгляд в бесконечную пустоту.

«– Хорошо. Ксаверий! Что ожидает нас сегодня и вообще?

<…> Автомат качнул головой, открыл рот, захлопал губами, и я услышал резкий, как скрип ставни, ответ:

– Разве я прорицатель? Все вы умрёте; а ты, спрашивающий меня, умрёшь первый».

Приговор окончательный, который не может не сбыться.

Смерть ставит человека на ту грань, за которой или мучительная пустота, или вечное счастье. Все мы услышим скрипучий голос пустоты. И только тот, кто пойдёт по водам, спасётся. На том берегу – счастье. Оттуда приходят слова вечной возлюбленной, которыми заканчивается роман:

«Это я, милый, я пришла, как обещала. Не грустите теперь!».

Как бы ни был интересен роман «Золотая цепь», он – только разбег перед взлётом – перед «Бегущей по волнам».

«Бегущая по волнам», несомненно, главное произведение Грина. В нём он сказал всё, что хотел.

«Бегущая по волнам» – произведение, столь же точно попадающее в центр души читателя, как и «Алые паруса», только гораздо более сложное, многоплановое, драматичное, осенённое высшей мудростью.

Роман этот был написан в 1925–1926 годах. Два года его не печатали, возвращали из всех редакций с дежурными похвалами и дежурным же приговором: «Весьма несовременно, не заинтересует читателя». В 1928 году издательство «Земля и фабрика» решилось, наконец, выпустить «Бегущую…» отдельной книгой. Удивительно, конечно, было не то, что её два года отвергали, а то, что всё-таки напечатали.

Роман о хождении по водам. В самый разгар борьбы с религиозным дурманом – роман, евангельский подтекст которого совершенно очевиден (во всяком случае, был очевиден тогдашнему читателю, не успевшему забыть школьные уроки Закона Божьего). Это примерно то же, что роман о Понтии Пилате. Снова мы вспоминаем Булгакова, в итоговом произведении которого многократно отразились гриновские искры. Булгаков начал работу над повествованием, которое позднее обретёт название «Мастер и Маргарита», в конце 1928 или в 1929 году – вскоре после выхода «Бегущей…». Быть может, дерзкий вызов, который вольно или невольно бросил Грин строящей свои свинцовые ряды советской тоталитарной литературе, стал для Булгакова одним из мотивов-прообразов при создании образа Мастера и его гениально-провокационного романа.

Сюжетная основа «Бегущей…» удивляет конструктивным противоречием. Есть главная линия, и она предельно проста: герой влюбляется в случайно увиденную девушку, в поисках возлюбленной совершает путешествие, полное опасных приключений, встречает свою истинную любовь и обретает с ней окончательное счастье. В то же время фабула бесконечно осложнена множеством коллизий и персонажей, не имеющих прямого отношения к главной линии, не работающих видимым образом на неё. Добрый и умный доктор Филатр, опасный капитан Гез, благонамеренный богач Браун, мелкий бес Синкрайт, туповатый Тоббоган, навязчивый Кук, пьяная оргия на борту корабля, бесконечный до невменяемости карнавал в Гель-Гью, враги статуи Фрези Грант и её защитники, наркоторговля и убийство Геза… Список можно продолжить. Всё это – отдельные новеллы и персонажи, зачастую не связанные между собой (ни одна нить не соединяет, к примеру, Филатра с Тоббоганом, или Синкрайта с Куком); они просто нанизаны на один стержень – движение главного героя Гарвея из ниоткуда к счастью. Люди-притчи и сюжеты-притчи, задача которых – разными тонами подсветить тот вещественно-неуловимый образ, который в центре. Этот образ проходит сквозь фабульную пестроту, как Гарвей сквозь толпу масок на улицах Гель-Гью.

Рассказчик и герой Гарвей вступает в действие романа, действительно, из ниоткуда: из беспамятства, вызванного болезнью. Кто он такой – неизвестно, его предыстория остаётся за рамками повествования. Он постепенно обретает плоть и кровь, облик и характер. Однако же основа и цель его бытия явлена на первой странице романа и названа по имени, с заглавной буквы: Несбывшееся.

Несбывшееся – это и окружающий нас истинный мир, и некое лицо; и вещество, и существо одновременно. «…Мы плывём мимо высоких, туманных берегов Несбывшегося»; «Несбывшееся зовёт нас…»; «тронут прощальной рукой Несбывшегося…». Оно – Божественное действие, которое выводит человека за пределы трёхмерного мира, обречённого смерти. Волей Несбывшегося Ассоль дождалась Грэя; силой Несбывшегося Друд мог летать. Несбывшееся вело за руку самого Грина – Сашу Гриневского – с того самого времени, когда он стал вырывать ся из обязательно-рутинной жизни в чтение книг, в школьные выходки, в игры с «детьми-нелюдимами».

В «Бегущей по волнам» Несбывшееся впервые названо по имени, явлено в образе.

Фрези Грант, бегущая по волнам – кто она?

В жизни Церкви есть понятие – «обычное чудо»: то, что невозможно, но происходит реально перед глазами множества людей. Прямое действие веры.

Фрези Грант – обычное чудо, осуществление Несбывшегося.

Она является в романе трижды. Все три раза это явление абсолютно невозможно и абсолютно реально. Первый раз Гарвей слышит «как звонок ночью» «женский голос, сказавший с ударением: “…Бегущая по волнам”». Второй раз – в лодке, куда Гарвей высажен преступным Гезом и его пьяной командой. Это не мираж и не галлюцинация: она настолько реальна, что матросы принимают её за блудницу, прятавшуюся в каюте Гарвея. Она – человек, вполне конкретный, ясный, как мы с вами, только перешедший в иное состояние бытия. Она знает будущее, потому что она вне смертного времени. Она сейчас уйдёт по воде и перед тем, как уйти, скажет Гарвею, как Христос апостолам: «Не бойтесь». Третье её явление состоится в конце книги, и это будут «слова, сказанные без внешнего звука»:

«Добрый вечер, друзья! Не скучно ли вам на темной дороге? Я тороплюсь, я бегу…»

Финал романа, своими умиротворёнными тонами резко контрастирующий с динамичным и бурным повествованием, вызывал недоумение у критиков и гриноведов. Многие видели в нём нечто противоестественное, торжество обывательского благополучия, несовместного с гриновским романтизмом. Дом и сад у моря, муж и жена, живущие там в полном довольстве и счастье… Но нет, это не обывательский мир, который всегда мал и замкнут, это бесконечно открытый мир окончательного счастья, какое может быть только по ту сторону смерти. Это – тот покой, которого удостоятся Мастер и Маргарита; это то, что говорит Христос о слушающем и верующем, который «имеет жизнь вечную, и на суд не приходит, но перешел от смерти в жизнь» (Евангелие от Иоанна, 5:24).

Цель достигнута. От пустоты и смерти по Ксаверию мы перешли в Несбывшееся – в цветущую, полную жизни бесконечность.

XII

«Бегущая по волнам» была написана Грином на наивысшем подъёме творческих сил. Житейские обстоятельства во время её написания складывались благоприятно. Грина охотно и много печатали: в 1925–1928 годах были изданы и переизданы сборники рассказов «Сердце пустыни», «Гладиаторы», «На облачном берегу», «Золотой пруд» и другие – всего два десятка книжек плюс публикации в периодике. Ему платили гонорары (хотя порой приходилось добиваться уплаты денег через суд). Быт в Феодосии был налажен; об этом пеклась не только жена Нина Николаевна, но и тёща Ольга Алексеевна Миронова. Определился хороший круг общения; вместо второразрядных литераторов ресторанного склада – достойные, уважаемые люди: Михаил Михайлович Пришвин, Георгий Аркадьевич Шенгели, Викентий Викентьевич Вересаев, Максимилиан Александрович Волошин, в знаменитом коктебельском доме которого бывали, кажется, все литераторы и художники того времени… Правда, иногда Грин срывался в пьянство, особенно когда ездил по писательским делам в Москву и Ленинград один, без жены. Но, в общем, первые три года крымской жизни прошли светло и радостно.

За успехами, однако, рано или поздно следуют неудачи.

После «Бегущей…» Грин долго не мог собраться с силами, приняться за новый роман. Как будто выдохнул слишком много живительного воздуха. К этому состоянию опустошённости мало помалу стал прибавляться гнёт от сознания неудачной судьбы «Бегущей…» В 1927 году закрутилась ещё одна история, которая отняла у Грина немало жизненных сил. Московский издатель Лев Вольфсон, возглавлявший частное издательство «Мысль», предложил Грину издать собрание его сочинений в пятнадцати томах. Условия казались прекрасными, договор был подписан, но дело пошло совсем не так, как ожидалось. За полтора года Вольфсон издал восемь томов, причём в удешевлённом, непрезентабельном варианте. Остальные семь томов так и не увидели света, а автор – гонораров за них. С Вольфсоном Грин судился долго и безуспешно[7]. Нина Николаевна в своих воспоминаниях обвиняла издателя в мошенничестве. Но виноват, скорее всего, был не он, а время. Наступал «Великий перелом». Страна входила в новый круг исторического ада. Гул пятилетки всё чаще заглушался расстрельными приговорами вредителям и шпионам. И это было только начало болезней. Впереди, в красно-сером мраке вырисовывались контуры чудовища – сталинской системы.

Литераторы выстраивались в шеренги; те, кто не умел ходить в ногу, выталкивались в сторону от общего движения, как мусор в кювет.

В это время, когда дышать было ещё можно, но воздуху оставалось всё меньше, Грин пишет роман «Джесси и Моргиана». Он, подобно «Бегущей…», был отвергнут «Новым миром» и вышел в 1929 году отдельной книгой в ленинградском издательстве «Прибой».

Этот роман можно оценивать по-разному, у него есть суровые критики, есть и поклонники, но несомненно одно: в нём не хватает чего-то главного, чем наполнены «Алые паруса», «Золотая цепь», «Бегущая по волнам», а именно – дыхания жизни. Роман нарочито плоскостной и чёрно-белый: о двух сёстрах, одна из коих – воплощение красоты душевной и телесной, другая – воплощение злобы и уродства. Злобная Моргиана отравляет прекрасную Джесси медленно действующим ядом и пытается убить свою соучастницу Гервак, изготовительницу отравы. Но благодаря стечению обстоятельств верные друзья Джесси узнают у чудом выжившей Гервак тайну противоядия. Моргиана погибает, попав в расставленную ей самой ловушку, а Джесси выздоравливает и выходит замуж за своего спасителя Детрея.

Счастливый конец? Не очень. Зло осталось злом, а добро победило только по воле случая. Да и добро это – Джесси, Детрей – какое-то условное, кукольное, скучноватое. От финала не веет радостью.

Радость постепенно уходила из творчества Грина.

Приближался финал иной. Волшебство состоялось, но в окружающей жизни для волшебника не оставалось места.

И житейская ситуация становилась бедственной. В литературных и издательских кругах утвердилось санкционированное сверху мнение о несозвучности Грина эпохе. Его печатали всё меньше; денег уже не хватало для благополучия; финансовые и цензурные проблемы давили с разных сторон. Безрадостен последний завершённый роман Грина, и название у него соответствующее: «Дорога никуда». Он был написан в 1928–1929 годах и издан книгой в московском издательстве «Федерация» в 1930 году.

Это роман о том, как всё могло быть чудесно хорошо и как всё стало бедствием и гибелью. Причём роль разрушителя судьбы играет отец главного героя, забулдыга и пьяница, который давным-давно бросил сына и вдруг явился неизвестно откуда. Тот, кто дал жизнь, стал первопричиной гибели. Поэтому от катастрофы не уйти: она в самом герое. Он совершает невозможное, он выдерживает все удары, преодолевает все препятствия на пути к счастью, он должен победить по закону жанра – и вместо этого автор на последних страницах романа убивает его. Вслед за ним гибнет то светлое, благоуханное, что жило в душах его друзей.

Роман «Дорога никуда» очень хорошо написан. Язык и стиль Грина освобождаются от наследия смутно проведённой литературной молодости, от элементов дурновкусия и бульварщины. Нет вычурности и нарочитой экзотичности, свойственной многим его произведениям. Но художественное совершенство только усиливает горечь. Состояние читателя, закрывшего последнюю страницу романа, характеризуется двумя словам: пустота и безнадежность.

Собственно говоря, на этом можно заканчивать.

Последние три года в биографии Грина – перечень неурядиц, конфликтов. крушений и бед. Он был почти вытеснен из литературы. По инерции что-то изредка печатали; самое значительное – «Автобиографическая повесть», в которой советские издатели чаяли увидеть описания мерзостей царизма. Это произведение, которому даже название придумали редакторы, Грин писал не любя, через силу, и в конце концов бросил незавершённым.

Денег не стало. Перспектив не было. Из оживлённой приморской Феодосии в 1930 году пришлось перебраться в равнинный и скучноватый Старый Крым – жизнь там была дешевле, но общение с миром ограничивалось телеграфом и почтой. Безденежье, помноженное на непрактичность, усугубляло домашние нелады. Болезнь жены, ссоры с тёщей. Безрадостные поездки в Москву и Питер, во время которых Грин жестоко запивал. Впрочем, пил уже и дома – а что ещё оставалось делать? Кругом царила пятилетка. В буднях великих строек ненужным сделалось волшебство; в весёлом грохоте, огнях и звонах терялся голос Несбывшегося. Она же, пятилетка, принесла с собой обесценивание денег, продовольственные карточки, жизнь впроголодь, первые волны массовых репрессий. Страх и творчество несовместимы. Как скажет потом Михаил Зощенко: «Писатель с перепуганной душой – это уже потеря квалификации». Грин не мог жить в страхе.

2 августа 1931 года он писал своему другу, писателю-пушкинисту Ивану Алексеевичу Новикову, о не дошедшем от того письме, по всей вероятности перлюстрированном ОГПУ: «По-видимому, какой-то хам в поисках “крамолы” или просто скучая “без развлечений” – разорвал конверт, прочел и зевая бросил: “Так вас тилигентов. Буржуи проклятые… Вообще надо уничтожить авторов. На кой они ляд!?”» Эти слова, рассчитанные на прочтение не только адресатом, но и хамом «из органов», могли стать основанием для ареста и приговора.

Но в иных сферах было определено иное решение.

В том же письме Новикову Грин коротко и ясно описывает своё положение: «У нас нет ни керосина, ни чая, ни сахара, ни табаку, ни масла, ни мяса. У нас есть по 300 гр. отвратительного мешаного полусырого хлеба, обвислый лук и маленькие горькие, как хина, огурцы с неудавшегося огородика <…>. Ни о какой работе говорить не приходится. Я с трудом волоку по двору ноги».

Помимо нищеты это была уже и болезнь. Сначала думали, что малярия, приступам которой Грин был подвержен со времён бродяжьей молодости. Потом предполагали воспаление лёгких, туберкулёз. Грин ещё пытался работать, писал роман «Недотрога», так и оставшийся незаконченным. В июне 1932 года болезнь обострилась; Грин слёг. Нина Николаевна ухаживала за ним и пыталась не терять надежду. Был созван консилиум и поставлен диагноз: рак желудка. Лечить поздно, да и невозможно в старокрымском захолустье.

В предшествующие годы Александр Степанович и Нина Николаевна стали регулярно ходить в церковь. Это ещё одно свидетельство неподвластности Грина эпохе. Ходить в церковь в те времена – всё равно, что писать роман о хождении по водам, даже ещё опаснее. За два дня до смерти Грин, уже не встававший с постели, попросил позвать священника. Исповедался и причастился. Вскоре после этого стал по временам впадать в забытье. Иногда приходил в сознание, но говорить почти уже не мог. 8 июля 1932 года в шесть часов тридцать минут пополудни (время точно зафиксировала Нина Николаевна) создатель чудных стран скончался – ушёл на тот берег, куда зовёт нас Несбывшееся.

Московский Фауст и его чёрт

Александр Амфитеатров

I

Уже совсем темно. Ночь обещает быть ненастной. По Финскому заливу перекатывается небольшая, но злобная волна. Свет, похожий на зарницу, временами вспыхивает и, проползая, угасает в стороне: кронштадтские прожектора ощупывают морской горизонт. Длинная полоса песчаных пляжей Сестрорецкого Курорта в этой неверной тьме представляется белой лентой, трепещущей на ветру. Над ней чернеет сосновый лес наподобие густой, спутанной шевелюры. При набегах ветра сосны издают беспокойный шум, сливающийся с глухим гулом растревоженных вод.

От черноты лесной отделилось что-то тёмное, как пятно, и быстро рассыпалось по белизне пляжа группой движущихся крапинок. Несколько человек, пригибаясь под тяжестью страха и ноши своей, состоящей из бесформенных узлов и тюков, побежали наискосок к воде. Там, где в залив впадает маленький ручеёк, виднеется на светлом песчаном фоне ещё один тёмный предмет: лодка. Люди достигли её и торопливо стали грузиться. Шум воды и ветра скрадывает голоса.

Нежданный луч прожектора скользнул по волнам невдалеке от берега. Люди мгновенно превратились в тени, прижались к лодке, слились с ней в один тёмный ком. Свет ушёл, тени расправились. Теперь привыкшим к темноте глазом мы можем разглядеть: вот одна тень больше и гуще других. Мужчина крупный, объёмистый, по всему судя, – немолодой; волосы и борода растрёпаны ветром. Рядом несколько фигур потоньше и помоложе. Одна из них – закутанная в плащ или широкий платок – явно женская.

Странное семейство расположилось в лодке; двое мужчин, пожилой и помоложе, оттащили перегруженную деревянную посудину от берега, забрались внутрь, сели на вёсла. Лодка двинулась, качаясь на сильной волне, в сторону дальнего мыса. Вот она удаляется, постепенно превращается в трудноразличимое серое нечто; вот совсем исчезает из вида.

И нам начинает казаться, что ничего этого не было, никто не спешил перебежками по ночному берегу, никто не терялся в предутреннем морском тумане.

Но это было. Это писатель Александр Валентинович Амфитеатров со своей семьёй бежал из Советской России в Финляндию. Дата: 23 августа 1921 года (в день рождения Грина: Александру Степановичу – сорок один). За два дня до расстрела Гумилёва, через две недели после похорон Блока и через полгода после кровавого подавления Кронштадтского мятежа.

Некоторое время спустя в эмигрантских газетах Финляндии и Эстонии появятся два открытых письма Амфитеатрова. Одно – английскому писателю Герберту Уэллсу, посетившему в 1920 году Советскую Россию и написавшему об этом книгу «Россия во мгле»; другое – тому, кого Уэллс в этой книге назвал «Кремлёвским мечтателем» – Ленину[8]. Оба послания написаны бестолково, плохо, но азартно и, в общем-то, «про правду».

Из открытых писем Амфитеатрова Уэллсу и Ленину:

«Мы живём в вымирающем городе с разбегающимся населением, где из 2 1/2 миллионов жителей 1917 года в 1920 году сохранилось только 600 000».

«В течение 1919–20 гг. мы потеряли более 200 известных представителей науки и литературы, не считая бесчисленных маленьких тружеников рядовой интеллигенции. Эти люди вымерли от голода, холода, истощения, переутомления непосильной физической работой, от эпидемий в загрязненных жилищах, от нервных потрясений, сопряжённых с тревогами подозрительного полицейского режима большевиков».

«Ваша (то есть, Ленина – А. И.-Г.) идея растворилась в коммунистической уголовщине, как капля уксуса в стакане воды».

В Советской России всё «ложь, обман, провокация, насилие, тирания и уголовщина сверху, уголовщина снизу, справа и слева». Такой вывод делает «старый литератор-демократ, более двадцати лет своей жизни отдавший непосредственному участию в революционной борьбе за свободу русского народа, испытавший при царях и тюрьму, и три ссылки, и долгое изгнание».

Отныне ему суждено изгнание окончательное, которое продлится более шестнадцати лет, до смерти, и даже дольше: его имя и его сочинения вернутся на родину только в конце XX века. А всего четыре года назад он метил куда как высоко: осенью 1917 года, перед самым большевистским переворотом, носились слухи о его назначении министром, или, на худой конец, послом в Италию.

Одна его итальянская знакомая, врач и литератор Ольга Синьорелли (урождённая Ресневич) иронизировала в письме, написанном той осенью:

«Амфитеатров великий человек, м. б. самый великий среди современников: высокого роста, весит 180 килограмм, у него 2 легальные жены, много детей, 80 изданных томов и долги на 100 тысяч лир; приехал сюда крайне бедный 12 лет назад. Он выдающийся человек, добрый, любит Италию как только русские её любят, человек огромной культуры, глубокий знаток римской истории, владеет самой большой библиотекой о римской истории. Любит, чтобы его хвалили, и в Италии был окружен подхалимами».

Конечно, 180 килограмм веса и 80 неизданных томов – гипербола. Но остальное – правда. Или почти правда.

II

Ирония Ольги Ивановны понятна. Александр Амфитеатров – не великий писатель. И не великий мыслитель. Если принять за «первый ряд» в современной ему русской литературе таких богатырей, как Чехов, Горький, Бунин, Куприн, Булгаков, Платонов, то наш Александр Валентинович окажется даже не во втором ряду, а разве что в третьем. Его литературная фигура выглядывает из-за спин Петра Боборыкина, Леонида Андреева, Дмитрия Мережковского, Николая Гарина-Михайловского, Дмитрия Мамина-Сибиряка, Викентия Вересаева и других литераторов почётного «второго ряда». Да и в своём массовом, но не престижном третьем ряду Амфитеатров-беллетрист не выделяется оригинальностью физиономии, как молодой Грин. Он был бы не особенно приметен среди собратьев по перу, коих перечислять можно разве что в алфавитном порядке: Абрамов, Авдеев, Авенариус, Аверкиев, Альбов, Андреевич, Ардов, Арцыбашев… Был бы – если бы не одно «но». Эти, идущие по алфавиту, прочно забыты, и воспоминать о них, кажется, не собираются ни издатели, ни читатели. А Амфитеатров вдруг, через семь десятилетий после смерти, оказался востребован. Его стали переиздавать. Занятно. С чего бы это?

Пользовался ли Амфитеатров известностью при жизни? Безусловно. Можно ли назвать эту известность писательской славой? Едва ли.

В советское время об Амфитеатрове редко вспоминали, а если и вспоминали, то в уничижительно-бранном тоне. Как же, бульварный писака и мелкобуржуазный публицист, к тому же ещё «белой акации цветы эмиграции»! Историки литературы и литературные критики дореволюционной поры отзывались о нём устало-пренебрежительно, примерно так, как, рассказывая о роскошном обеде, упоминают какое-нибудь незатейливое, но непременное блюдо. «Коньяк был “Отар”, шампанское “Моэт”, чёрная икра, перепела, устрицы… ну да, ещё икра баклажанная, то да сё…» Многие вообще не удостаивали упоминания. Такая, скажем, акула критического пера, как А. М. Скабичевский, в «Истории новейшей русской литературы», разбирая по косточкам всех литераторов 1880-х–1890-х годов, ни слова не пишет об Амфитеатрове. Собиратель всего и вся, относящегося к российскому писательству, С. А. Венгеров в «Очерках по истории русской литературы» высказывается о нём кратко: «В ряду этих выходцев (речь идёт об авторах одиозной в глазах тогдашней “прогрессивной” интеллигенции суворинской газеты “Новое время” – А. И.-Г.) есть только одно исключение – талантливый фельетонист Александр Валентинович Амфитеатров (родился в 1864 году). Он больше по легкомыслию и отсутствию в обществе ярких настроений, чем по органическому сродству, примкнул к “Новому времени” и уже в конце 90-х годов резко порвал с ним всякие связи, для того, чтобы в “России”, а затем в “Руси”, а в наши дни и в заграничном “Красном знамени” выступить горячим борцом за освободительное движение». Отзыв, по сути, убийственный: Амфитеатров – не писатель, а талантливый, но легкомысленный фельетонист, к тому же меняющий убеждения, как перчатки. Примечательно, что всезнающий профессор Венгеров перепутал дату рождения Амфитеатрова, омолодив его на два года.

Столь же кратки литературные справочники. Дореволюционный словарь Брокгауза и Эфрона даёт нашему герою сдержанно-противоречивую оценку: с одной стороны, он «журналист плодовитый и отзывчивый, блестящий и колоритный стилист», «написал длинный ряд интересных повестей, рассказов и драм», с другой – в этих бесчисленных сочинениях «легкость манеры преобладает над художественною выдержанностью». Ну а советские словари сообщают с нескрываемым презрением: «Бульварные приемы Амфитеатрова способствовали широкой популярности его, особенно в мелкобуржуазных слоях». «Амфитеатров – типичный представитель той части буржуазии, которая революционна в словесных упражнениях, причем упражнения эти не отличались излишней принципиальностью».

Писатель Иван Шмелёв не без некоторой доли ехидства похваливал язык бесчисленных его романов: «живой, с русской улицы, с ярмарки, из трактира, из гостиных, из «подполья», из канцелярий, от трущоб». Беллетрист и критик Александр Измайлов поругивал: скачет Амфитеатров по верхам, «бегом через жизнь, не давая её углубленной трактовки». Иные говорили, что он – как Эмиль Золя, другие тут же поправляли: «маленький русский Золя». Алексей Сергеевич Суворин, творец репутаций, как-то обмолвился: «Что и говорить, человек талантливый, но уж не бог весть что такое. Ему под сорок. А сделал он мало». Злоязычный Виктор Буренин, первое перо «Нового времени», по словам Суворина, называл Амфитеатрова «талантливым, но глупым». А «матёрый человечище» Лев Толстой, если верить тому же источнику, отказывал нашему герою и в талантливости.

Особенно интересны отзывы Чехова об Амфитеатрове. Их судьбы чуть-чуть пересеклись, и в этом пересечении успели бросить друг на друга весьма поучительные отблески. Антон Павлович и Александр Валентинович, почти ровесники, вместе начинали литературный путь в юмористических журнальчиках 1880-х годов: в «Будильнике» у Николая Петровича Кичеева, в «Осколках» у Николая Александровича Лейкина. Оба вскоре завоевали как забавники-фельетонисты известность – не слишком почётную, правда, напоминающую отчасти известность модных куртизанок. Чехов тогда был проникнут идеей коллективного писательства. В письме собрату по перу Владимиру Тихонову 7 марта 1889 года он формулировал это так: «Я <…> верую в то, что каждый из нас в отдельности не будет ни “слоном среди нас” и ни каким-либо другим зверем, и что мы можем взять усилиями целого поколения, не иначе. Всех нас будут звать не Чехов, не Тихонов, не Короленко, не Щеглов, не Баранцевич, не Бежецкий, а “восьмидесятые годы”, или “конец XIX столетия”. Некоторым образом артель». Что это, если не апология литературных принципов «третьего ряда»?

Прошли годы. Чехов стал великим при жизни, всеобщим умом, честью и совестью, а за Амфитеатровым закрепилась репутация поверхностного борзописца и бойкого фельетониста, успешного артельщика литературы. Пройдут ещё десятилетия, и Чехов будет отлит в бронзе, вписан отдельной главой в учебники русской словесности. Амфитеатров переживёт Чехова на тридцать четыре года, но также переживёт и собственную известность и надолго будет вычеркнут из списков литературных знаменитостей.

За три месяца до своей смерти Чехов, вдыхавший в Ялте последние порции целебного крымского воздуха, получил от Амфитеатрова письмо, трогательное, как всякое обращение здорового к умирающему, и две статьи, напечатанные в газете «Русь» – одна про Московский художественный театр, другая про чеховский «Вишневый сад». Ответ Чехова проникнут дежурной вежливостью с хорошо дозированным радушием. Статьи он прочёл «с большим удовольствием». «От этих ваших рецензий так и повеяло на меня чем-то давним, но забытым, точно вы родня мне или земляк…» Чехов любил делать людям приятное. Однако в письме жене, Ольге Леонидовне Книппер, годом раньше он высказался прямее и безнадежнее: «С Евлалией (так Антон Павлович то ли по ошибке, то ли с сознательной иронией называет жену Амфитеатрова, Иларию Владимировну, по сцене Райскую – А. И.-Г.) я знаком, знаю её. Статьи её супруга читаю иногда в “Русском слове”, но пока они мало интересны». Это «пока» в применении к сорокалетнему писателю – почти приговор.

Та же сдержанная двойственность оценок Амфитеатрова-литератора – в письмах Чехова к Суворину. Журналист, писатель, антрепренёр и великий делец А. С. Суворин – ещё один пункт пересечения биографий Чехова и Амфитеатрова. Для первого Суворин долгое время оставался главным издателем, другом и корреспондентом. Второй много лет сотрудничал в уже упомянутом суворинском «Новом времени», самой ненавидимой «передовой общественностью» и самой читаемой газете России. Ушёл из неё со скандалом, о чём чуть позже. В письме Суворину 22 октября 1892 года Чехов роняет фразу постскриптум: «Амфитеатров хорошо пишет». Тому же Суворину через месяц: «Фельетоны Амфитеатрова гораздо лучше, чем его рассказы. Точно перевод со шведского». Ещё откровеннее – в письме брату Александру 5 февраля 1899 года: «Как-никак, а в общем «Новое время» производит отвратительное впечатление… (далее Чехов перечисляет с негодованием пороки сего издания – А.И.-Г.) А ястребиные налёты Амфитеатрова! Это не газета, а зверинец…» Среди суворинских зверей есть такое животное – Амфитеатров. Если не хуже других, то и не лучше.

Антон Павлович даёт, пожалуй, самую точную характеристику стиля беллетристических произведений Амфитеатрова: «перевод со шведского». То есть, не оригинал, а переложение с чужого, не очень понятного языка. К тому же с языка в литературном отношении периферийного, провинциального. Шведская литература очень богата маленькими именами. Можно сказать, что это – великая литература маленьких имён. Что главное в маленькой литературке? Стандарт и штамп. Читатель ведь у неё тоже маленький, и он ищет в чтении не сжигающих душу откровений, а душевного комфорта. Он платит за книгу деньги и вправе получить ожидаемое. Его надо не стращать, а чуть попугивать, не изумлять, а слегка удивлять, не жечь глаголом, а приятно и пикантно щекотать. Амфитеатровские «переводы со шведского» полным-полны хорошо дозированной экзотикой и душевной щекоткой. К тому же они написаны языком хотя и сравнительно богатым, но простым, без творческих вывертов.

В подтверждение чеховской мысли сейчас же приведём и образчик. Вот, к примеру, роман – один из множества амфитеатровских романов, не лучше и не хуже других. Называется «В стране любви». Хорошее название, не правда ли? Угадайте, какая страна так пламенно именуется? Угадали. Действие происходит в Италии. Действующие лица – угадайте, кто? Правильно, русские форестьеро, среди которых видим и талантливого, но несчастного художника, и одного-двух светских мерзавцев, и скучающую прекрасную даму, супругу богатого старика, с которой крутит безумный роман главный герой. Герой этот – писатель и супермен, в образе которого явственно просматриваются портретные черты автора… «Угадайку» можно продолжить и дальше: без кого ещё невозможен полнокровный бульварный роман о русских в Италии? Разумеется: без очаровательной молодой итальянки и её ревнивого ухажёра. Они и появляются на первых страницах. Красота итальянки описана следующим образом.

«Это была, действительно, одна из прекраснейших девушек, какие когда-либо рождались даже и под южным солнцем. Не большая и не маленькая, стройная, ещё не совсем развитая фигура её производила впечатление поразительной гибкости, юной, девической упругости <…> В ней было что-то дикое, и вместе благородное. Черты лица её были правильны, но полны жизни <…>; кожа смуглая, но не грубая, янтарно-прозрачная, с румянцем, как на вызревающим персике; огромные глаза, – карие, а не чёрные, как казалось с первого взгляда благодаря длинным ресницам, – и ослепительной белизны зубы придавали этому вечно улыбающемуся лицу столько света и веселья…»

Достаточно. Всё понятно. Штамп на штампе. Солнце какое? Южное. Белизна какая? Ослепительная. Ресницы какие? Длинные. А девушка какая? Одна из прекраснейших. (Уж лучше было бы – просто «прекраснейшая». Получилось бы что-то восточное: «Прекраснейшая!»).

«Огромные глаза», «ослепительной белизны зубы», «румянец как на вызревающем персике» – прямо картинка из журнальчика подростковых комиксов. Точно такими же штампами написан весь роман. Естественно, ревнивый любовник, Отелло и Эскамилио в одном лице (разумеется, моряк и, разумеется, неаполитанец), убивает «одну из прекраснейших» (пыряет её ножом). Потрясённый этим событием главный герой решает разорвать отношения с замужней возлюбленной, рассуждая следующим образом: «Давно ли я – опытный стареющий человек с сединой в волосах – горячился, выкрикивал монологи и ставил в них жизнь на карту за честную любовь. Слова, слова, слова! … Альберто знал, за что любил Джулию: он её добивался, как тигр добивается тигрицы. А я не знаю…» И так далее. Писатель добивается успеха у невзыскательного читателя примерно таким же способом, каким тигр добивается тигрицы. После Толстого и Достоевского несколько простовато.

Чтобы больше не возвращаться к теме художественных достоинств произведений Амфитеатрова, сообщу, что остальные его произведения ничуть не лучше. Бойкие переводы с усреднённого иностранного. Так почему же его сочинения через столетие вновь стали переиздаваться? Может быть, ключик к разгадке этой неожиданной актуальности в его биографии? Посмотрим.

III

Наш герой изволил родиться Филипповым постом – 14 (26) декабря 1862 года в Калуге, в семье соборного протоиерея Валентина Амфитеатрова.

Интересное это было сословие в Российской империи – духовенство. Плохо исследованное, мало описанное, оно так и осталось одной из великих загадок русской культуры и общественной жизни XIX – начала XX столетий. Писатели-дворяне относились к его быту и лицам свысока и не удостаивали своим благородным вниманием. Интеллигенты-разночинцы, проникнутые духом социальных утопий, презирали его, хотя многие из них как раз были выходцами из его глубин. Среди светил литературы «золотого» и «серебряного» веков один только Лесков в «Соборянах» предпринял серьёзную попытку проникнуть внутрь этого своеобразного и богатого мира и явить его «образованному» обществу. Прямо скажем: «образованное» общество не проявило к попытке Лескова должного интереса, предпочитая бурно интересоваться судьбами русских проституток (Соня Мармеладова, Катюша Маслова, Марья Лусьева) или чернокожих невольников (Дядя Том).

По традиции, сложившейся в незапамятные времена, и вплоть до века двадцатого служение священника было делом почти исключительно наследственным. Чаще всего происходило так: сын священника, окончив духовную семинарию и перед принятием сана женившись на поповне, наследовал со временем приход своего тестя. Семьи священников были, как правило, многодетными и в силу этого небогатыми, трудовыми.

Помню кое-что из рассказов моей крёстной. Она училась семь предреволюционных лет в Свято-Владимирской церковно-учительской школе (таковая при петербургском Новодевичьем монастыре содержалась попечением Екатерины Александровны Победоносцевой, вдовы одиозного обер-прокурора Синода). В школе получали образование девочки из малообеспеченных семей разных сословий, в частности, из семей священников. Крёстная рассказывала, как за несколько лет до революции она гостила у одной своей школьной подруги. Подруга была поповна, из далёкой деревни где-то в дебрях Новгородской губернии. Вот они поехали на каникулы туда, в дом деревенского батюшки. В семье было одиннадцать человек детей, большей частью девочки. Приход, конечно, небогатый. Жили своими трудами, возделывали огород, пасли скотину, батюшка сам землю пахал. За стол садились все вместе, отец читал молитву и благословлял трапезу – большой котёл варёной картошки с маслом. Чем отличалась такая жизнь от крестьянской? Образованностью, сознательной религиозностью и наследственностью, в коей можно усмотреть своеобразную священническую родовитость.

Это вспомнил я к тому, что семьи священнослужителей постоянно поставляли обществу весьма ценный и своеобразный человеческий материал. Дети, рождённые в духовном звании, в среде, чуждой пороков и соблазнов, не развращённой барством и не подавленной рабством, отличались здоровьем душевным, да обычно и физическим. Существенно и то, что духовенство было в России единственным сословием, имевшим право на бесплатное (и очень неплохое) образование: сыновья священников обучались в семинариях, а дочери – в женских епархиальных училищах. О качестве этого образования говорит один пример. Иосиф Виссарионович Джугашвили, как известно, учился в духовной семинарии, хотя и не закончил её. Берусь утверждать как историк: что-что, а уроки истории он усвоил там великолепно.

Разумеется, далеко не все сыновья священников шли по стопам отцов. Да и не всем хватило бы мест на приходах. Для остальных были открыты врата чиновничьей карьеры – ведь необходимое образование у них имелось. Но куда более заманчивым, особенно для юношей пассионарных, представлялся другой путь: в университеты и институты. Именно из среды духовенства вышли многое яркие представители «демократического» и революционного движения, да и вообще многие выдающиеся публицисты, писатели, столпы науки, общественные и государственные деятели – начиная с предтечи русского либерализма Михаила Михайловича Сперанского и заканчивая прославленным военачальником Великой Отечественной войны маршалом Александром Михайловичем Василевским. В этом ряду – публицист Н. Н. Надеждин, критик-демократ Н. А. Добролюбов, пророк революционного народничества Н. Г. Чернышевский, создатель народовольческих бомб (в том числе и той, которая оборвала жизнь царя-освободителя) Н. И. Кибальчич, великий физиолог И. П. Павлов, герой первой мировой войны генерал-философ А. Е. Снесарев, актёр В. И. Качалов… А ещё стоит напомнить, что потомками лиц духовного звания в том или ином поколении являются все безвестные и знаменитые носители таких фамилий, как: Архангельский, Богоявленский, Богословский, Благосветлов, Введенский, Вознесенский, Добронравов, Добротворский, Никольский, Преображенский, Покровский, Пятницкий, Рождественский, Троицкий, Успенский, Фаворский, Флоренский, Флоровский…

Отец нашего героя из среды рядового провинциального духовенства выбился в самые высшие сферы церковного общества. В этом ему помогла женитьба – как положено, на поповне, Елизавете Ивановне, дочери священника Иоанна Чупрова из Мосальска Калужской губернии. Поначалу отец Валентин служил в провинциальной Калуге, но его карьерному росту отчасти помог шурин Александр Иванович Чупров. Этот даровитый попович по окончании семинарии поступил в Москву, в Духовную академию, но оттуда перешел на юридический факультет Московского университета. Своими научными трудами в области политэкономии, статистики и, в особенности, экономики железных дорог (сверхактуальная тема для России 1860–1870-х годов) он обратил на себя внимание собратьев по науке и сановников Министерства финансов. Был оставлен на кафедре политэкономии, обзавёлся многочисленными важными связями. Впоследствии он сделался профессором, светилом экономической науки, работал в тесном сотрудничестве с такими титанами российской бюрократии, как В. К. Плеве и С. Ю. Витте. Его сын, двоюродный брат нашего героя, тоже приобретёт потом известность как учёный, исследователь аграрного вопроса. И как общественный деятель, штатный экономист партии конституционалистов-демократов (кадетов), главной политической силы русской вольнодумной интеллигенции.

Так что у Амфитеатровых были неплохие связи в высших сферах российского общества. Не без протекции профессора Чупрова-старшего отец Валентин был переведён в Москву, и не куда-нибудь на приход, а в Архангельский собор Московского Кремля. Со временем он стал настоятелем храма сего, древней усыпальницы русских царей, второго по чести среди московских соборов. Конечно, тому способствовали немалые дарования калужского священника: выдающееся красноречие (впоследствии его проповеди были изданы книгой) и прекрасный голос. Названные качества унаследовал и его сын Александр (не в честь ли дядюшки был наречён?) Голос у Александра Валентиновича был действительно чудный – бархатистый баритональный бас. Это обстоятельство едва не направило в неожиданное русло судьбу нашего героя.

Казалось, всё в его жизни расчислено заранее. Благополучная, зажиточная среда, родство, покровители… Не то что у Чехова, вынужденного завоёвывать себе место под тусклым московским солнцем. По окончании гимназии сын архангельского протоиерея поступил под крыло к дядюшке – на юридический факультет Московского университета, и вполне успешно закончил его в 1885 году, но… Его пассионарная натура требовала чего-то иного, большего. К тому же в светском и театральном обществе Москвы его любительские вокальные выступления имели успех. Бросив науку, Амфитеатров всерьёз занялся оперным пением. Ездил ставить голос в Италию. Выступал в спектаклях профессиональных театров в провинции: в Казани, в Тифлисе. Какое-то время даже решался вопрос о его зачислении в оперную труппу Мариинского театра. Но всё же судьба баритона на вторых ролях его не привлекла. Да и годы шли. Достигнув лермонтовского возраста – двадцать семь лет – он делает окончательный выбор: бросает сцену и отдаётся исключительно писательству.

Первые шаги на этом поприще Александр Амфитеатров совершил ещё в бытность студентом. С 1882 года его рассказики, заметки, фельетоны стали появляться в юмористических журналах «Будильник», «Осколки», а затем и в солидной газете «Русские Ведомости». В этом последнем издании он проявил себя как журналист-репортёр: писал репортажи из Италии. Работа в провинциальных театрах тоже помогла делу: в конце 1880-х годов, выступая на оперной сцене в Тифлисе, Амфитеатров вошёл в контакт с тифлисским светским обществом и с редакцией тамошней газеты «Новое обозрение», где много печатался. Надо сказать: Тифлис тех лет был городом русской интеллигенции и русских чиновников. Здесь начиналась политическая карьера Сергея Юльевича Витте и стезя теософских откровений Елены Блаватской; здесь гремело красноречие знаменитого адвоката Владимира Спасовича, здесь бегал со школьным ранцем гимназист Павлуша Флоренский – будущий богослов и мученик.

В литературной биографии Амфитеатрова город над Курой тоже сыграл роль заметную. Именно в тифлисский период жизни начинающий газетчик и бойкий фельетонист выпускает в свет первую свою книгу: роман «Людмила Верховская» (1888), позднее переизданный под названием «Отравленная совесть».

Относительный успех этого романа (успех у читателя, не у критики) определил судьбу автора. Он возвращается в Москву уже небезызвестным в литературно-газетных кругах человеком. В 1890 году из печати выходит его сборник «Случайные рассказы». А в следующем году – огромная удача: его приглашает к сотрудничеству сам Суворин, великий и ужасный. С 1891 по 1899 год Амфитеатров работает для «Нового времени», самой авторитетной газеты Петербурга и России: пишет фельетоны вначале на специально-московские, а затем и на всякие темы. В 1894–1895 годах ездит по южно-славянским странам, Болгарии, Сербии, Черногории, откуда регулярно посылает в «Новое время» остро-актуальные в политическом смысле и небезынтересные с этнографической точки зрения балканские репортажи. Пишет так много, что ему приходится пользоваться сразу несколькими псевдонимами: Московский Фауст, Икс, Old gentleman…

Сотрудничество Амфитеатрова с Сувориным закончилось в 1899 году внезапной ссорой и разрывом, причём поведение фельетониста выглядело не вполне безупречно. По этому поводу друг и соратник Суворина, главный литературный злодей того времени, «сатирик-убийца» Виктор Буренин высказался так:

Своей фамилии взамен

Ты кличку взял Old gentleman;

Верней бы искренно и прямо

Назваться русской кличкой хама.

Хам, напомним, один из сыновей Ноя, посмеявшийся над наготою отца своего. В дореволюционной России так называли грубых, невоспитанных, заносчивых холопов, неблагодарных слуг, всегда готовых кланяться пред лицом хозяина и пакостить ему за его спиною.

Обстоятельства разрыва Амфитеатрова с «Новым временем» любопытны. Прежде всего – внезапность этого решения, точнее говоря, скрытность, с которой готовил его наш герой. Даже опытный и тёртый Алексей Сергеевич оказался застигнут врасплох. 26 марта 1899 года он спокойно записывает в дневнике, как сторонний слух: «Вчера слышал, что Мамонтов и Морозов затевают газету с капиталом 250 тысяч на первый год. Сотрудникам жалованье платят вперёд за 9 месяцев. Хотят сыграть на неудовольствии против “Нового времени” и спешат. Приглашают Амфитеатрова в редакторы». А на следующий день – краткая, но выразительная запись: «Амфитеатров ушёл из газеты, написав мне обидное и фальшивое письмо». Неизбежен вывод: ушёл на мамонтовские и морозовские деньги, ушёл к врагам, давно готовил эту перебежку. Ещё двумя днями позже Суворин даёт выход своему негодованию в неотправленном письме Амфитеатрову: «Я получил ваше письмо с намёком на “общественные условия”, которые побудили вас выйти из газеты <…> Значит, вы уходите по благородству и честности!» Далее: «Не проще ли было бы, если бы вы прямо сказали, что условия, вам предложенные, лучше тех, которые вы имеете у меня…» И наконец: «Выругать хозяина, которому задолжал, обидеть хозяина смертельно, которому обязан, чтобы перейти к другому – это русская черта, одна из самых худших». Дневниковый характер этих записей и факт неотправки письма свидетельствуют об искренности Алексея Сергеевича. Но всё же он несколько заблуждался насчёт мотивов, двигавших Александром Валентиновичем.

Конечно, текущие финансовые условия имели некоторое влияние на поведение Old gentleman’а в этой истории. Как и то обстоятельство, что он остался Суворину должен круглую сумму – тысяч пятнадцать-двадцать, по словам заимодавца. Но главное – в другом. Амфитеатрову нужен был скандал, причём публичный. «Новое время» давно считалось газетой «ретроградной», околоправительственной, а после студенческих волнений в марте 1899 года и публикаций, не вполне одобряющих студентов в их революционном рвении, – и вовсе одиозно-негодяйской. Уходя оттуда с треском, Амфитеатров мгновенно завоёвывал положение пламенного борца против тёмных сил реакции, за передовую молодёжь и передовые убеждения. А это по тем временам в России дорогого стоило. Это создавало имя. И обеспечивало хорошие гонорары на будущее.

Здесь мы сталкиваемся с качеством, которое делает Александра Валентиновича нашим современником. Он куда лучше старика Суворина понял, что такое самореклама. Или, говоря на нынешнем «птичьем русском» – пиар. И в самом деле: с этого момента начинается подлинный успех Амфитеатрова, писателя и журналиста. Расцвет карьеры.

IV

Новосозданная газета «Россия», в которую перешёл Амфитеатров, оказалась весьма успешным изданием. Тому способствовало участие в ней другого одарённого пиарщика и действительно талантливого журналиста, «короля репортажей» Власа Дорошевича. Собственно, на сих двух столпах, Амфитеатрове и Дорошевиче (в дополнение к мамонтовско-морозовскому начальному капиталу), всё и держалось.

Но – вспомним «Сказку о рыбаке и рыбке». Уже через пару лет беспокойного Амфитеатрова перестала удовлетворять роль (и заработок) вождя известнейшей из газет империи. И он осуществляет самый смелый, рискованный и успешный пиар-ход в своей жизни. 13 января 1902 года публикует (без ведома Дорошевича) в «России» фельетон «Господа Обмановы». Обмановы – конечно же, Романовы, императорская семья. Все персонажи фельетона, прозрачно скрытые за инициалами (Александр III – «Алексей Алексеевич», Николай II – «Ника Милуша» и т. п.) выставлены в гротескном, глупом, намеренно оскорбительном виде. Публичная пощёчина самодержцу всея Руси.

Наш старый знакомый Суворин фиксирует события в своём дневнике (запись 14 января): «Сегодня переполох в редакции «России». Говорят, Амфитеатров сослан в Иркутск <…> Всё дело в фельетоне «Господа Обмановы» <…> Точно человек старался, чтобы непременно узнали что именно скрывается под этими именами. Разумеется, номера были расхватаны публикой. Говорят, что цена дошла до нескольких рублей (вместо обычных пяти копеек – А. И.-Г.)… Непонятно, почему Амфитеатров это сделал <…> В квартире был обыск, потом его увезли в осеннем пальто, так как шуба была заложена…» И добавляет, что автор скандального фельетона «был всё время весел и доволен». И что NN был у MM, который был у государя, «и государь, подавая ему «Россию», сказал: «Прочтите, как о нас пишут»».

Далее Суворин изумляется: для чего это было нужно благополучному редактору преуспевающей газеты? Не был ли он пьян? (В развитие темы Буренин прямо высказал предположение, что всё это Амфитеатров наделал в белой горячке…) Или он болезненно завидовал славе Дорошевича? Или решил, как Тарас Бульба, уничтожить собственное детище – газету? Или хотел на себя обратить внимание? «Я не могу объяснить этого поступка, – разводит руками Суворин, – тем более что Амфитеатров ни в каких неблагонадёжностях не был замешан, что в политическом отношении он так же корректен, как я».

Однако мотивы поступка становятся понятными в свете наступивших последствий. Первым делом по Петербургу, по Москве поползли невероятные слухи про Амфитеатрова. О нём заговорили на всех углах. Уверяли, что он умер, что он отравился, что его застрелили. Тут же толковали о том, что теперь будет с газетой. Оштрафуют? Остановят? Закроют насовсем? Даже московские извозчики судили и рядили о том, как Амфитеатров насмеялся над государем и как его за это накажут. На самом деле ничего страшного не произошло. «Россию», точно, сначала приостановили, а потом и закрыли, но вместо неё стала выходить газета «Русь», и писал для неё тот же Амфитеатров, только подписывался псевдонимами. Самого Александра Валентиновича в административном порядке сослали, правда, не в Иркутск, а чуть ближе – в Минусинск. Занятно: всего за несколько месяцев до этого своё место ссылки – село Шушенское Минусинского уезда – покинул куда более серьёзный враг режима, Владимир Ульянов. Будущий глава Советского правительства и будущий белоэмигрант не пресеклись в Сибири, а жаль – им нашлось бы о чём поговорить. Впрочем, вынужденное жительство на юге Енисейской губернии – в благословенных местах (скажу я вам как человек, многократно там бывавший), в милом, приятном городке Минусинске – для Амфитеатрова оказалось недолгим. Сибирь ему заменили Вологдой, а в скором времени и вовсе позволили вернуться в столицу. Конечно, вернулся он триумфатором. В те времена в глазах «передовой» общественности побывать в ссылке – было всё равно, что орден заслужить. О безмерно возросшей популярности Амфитеатрова свидетельствует взрывной рост количества наименований и тиражей его книг, изданных в России и за рубежом за последующие десять лет.

Вот их далеко не полный перечень: «Виктория Павловна» (1903), «В моих скитаниях» (1903), «Литературный альбом» (1904 и 1907), «Марья Лусьева» и «Марья Лусьева за границей» (1904, 1908), «Житейская накипь» (1904), «Сибирские рассказы» (1904 и 1907), «Легенды публициста» (1905), «Курганы» (1905), «Контуры» (1906), «Сказочные были» (1907), «Страна раздора. Балканские впечатления» (1907), «Сказания времени» (1907), «Македонские евреи» (1907), «Покаяние Филиберта» (1907), «Бабы и дамы» (1908), «Издали» (1908), «Красивые сказки» (1908), «Против течения. Литературные статьи» (1908), «Женское настроение» (1908), «Притчи скептика» (1908), «Современники» (1908), «Фантастические правды» (1908), «Восьмидесятники» (1907 и 1908; 2 тома), «Пять пьес» (1908), «Антики» (1909), «Сумерки божков» (1909), «Девятидесятники» (1910), «Жар-цвет» (1911), «Зверь из бездны» (1911)… Тут и романы, и путевые заметки, и сборники рассказов, и драматургические произведения… Из журналиста с сомнительной репутацией Амфитеатров превратился в одного из самых издаваемых и продаваемых писателей России. По отчетам библиотечной выставки 1911 года его книги заняли по востребованности второе место после дамских романов Вербицкой. Другое дело, что сейчас никто не помнит, кто такая эта Вербицкая, опередившая нашего героя на полкорпуса. И что клеймо сочинителя бульварных повествований всё бесспорнее и глубже въедалось в литературный образ Амфитеатрова с каждым новым успехом. Но каков пиар!

Разумеется, интерес к своему имени надо было подогревать. Амфитеатров время от времени делает это. Весной 1904 года в Горном институте вспыхнул конфликт между студентами и ректором Коноваловым. По условиям эпохи, конфликт принял идейный характер и разросся до политических масштабов. Амфитеатров тут же публикует по этому поводу статью, за которую ему не может не зааплодировать «передовая» общественность и не может не погрозить пальчиком власть. В результате издание газеты «Русь» остановлено, а Амфитеатров опять сослан в Вологду с запретом заниматься литературной деятельностью. Разумеется, и ссылка и запрет были недолгими – несколько месяцев. В России началась революция, властям стало не до бульварных фельетонистов. Эсеровские бомбы взрываются одна за другой, повсюду только и разговоров, что об очередных жертвах революционного террора. Амфитеатров заявляет о своём единомыслии с организаторами кровавых терактов: «Считаю себя… не записанным эсером. Но в хороших отношениях со всеми другими левыми партиями, борющимися с монархизмом».

Революция идёт на спад. Революционеры от арестов спасаются в эмиграции. Амфитеатров тоже покидает Российскую империю. И его тоже награждают почётным титулом эмигранта. На самом деле Амфитеатрову никто не запрещал жить в России, никто не собирался его арестовывать, казнить, заковывать в кандалы… Но с точки зрения саморекламы, конечно, выгоднее взирать на родину «из чудного далека». С 1905 по 1916 Амфитеатров обитает по большей части в Италии, близ прекрасного Лигурийского побережья (Кави ди Лаванья, Феццано, Леванто). Пишет для многих российских газет. Сам издаёт и редактирует эмигрантский журнал «Красное знамя» (какое привычное советскому уху название!) Его плодовитость не снижается, а нарастает, достигнув пика к началу Мировой войны. Он уже настолько солиден, что переходит к созданию «грандиозных историко-художественных полотен» (выражаясь языком некрологов Союза советских писателей). «Восьмидесятники», «Девятидесятники», «Зверь из бездны»… Его романы из жизни проституток и бандерш («Марья Лусьева», «Виктория Павловна») разрастаются в многотомные эпопеи… Всё это – мыльные оперы, бесконечные печатные сериалы, которые можно начинать читать с любого места. Они помогают скоротать время и не заставляют думать. Поэтому они востребованы. Поэтому они – хороший товар на рынке.

Вот здесь – вторая причина того, что Амфитеатров стал созвучен нашей эпохе. Он, безусловно, наиболее успешный коммерческий литератор предреволюционной России. Все его книги (их в каталоге Российской национальной библиотеки числится около двухсот пятидесяти!) построены исключительно на принципах рыночной привлекательности. А эти принципы мало меняются в течение столетий. Несчастные Изауры, легкомысленные, но обаятельные мачо, любовь-страсть, дикая ревность, пикантный эротизм «с грязнотцой», кр-ровавые образы злодеев прошлого, поданные в манере устных рассказов Эдварда Радзинского… Всё это, написанное бесхитростным языком «переводов со шведского», бывает востребовано в разные времена. Поэтому и тематически, и стилистически романы и повести Амфитеатрова вполне съедобны для современного потребителя «мыльной» литературы. А издателю ещё и лучше: не надо платить гонорар автору или его наследникам. В постсоветские годы было переиздано около десятка книжек Александра Валентиновича. Это ли не второе рождение?

V

В Европе завязывались тугие политические узлы – чтобы разрубить их, понадобится меч Первой мировой войны. В воздухе (даже в благословенной атмосфере Лигурии) всё явственней чувствовался запах гари и тлена, пороха и серы, и чего-то ещё, страшного и неведомого, возможно, иприта… Вот-вот перед человечеством разверзнется бездна, и кто же выйдет из её глубин? Очень интересно, кто? Чутьём своим Амфитеатров учуял: об ЭТОМ надо писать; ЭТОТ всем интересен.

Книга с броской надписью на обложке «Дьявол» (полное название «Дьявол в быте, легенде и в литературе Средних веков») была сотворена Амфитеатровым на самом пике его успеха и вышла в свет в петербургском издательстве товарищества «Просвещение» в 1913 году. Для России это год празднования трёхсотлетия дома Романовых, год наивысшего промышленного и культурного подъёма, зафиксированного в материалах статистических справочников. Год грандиозных прожектов и беззаботного обжорства. Год, обещавший впереди великое процветание. Год, оказавшийся последним мирным перед несколькими десятилетиями войн, революций, неисчислимых жертв и чудовищных лишений. И в жизни Амфитеатрова этот год окажется переломным: высшая точка подъёма и начало падения. Никогда позже его популярность не поднимется до уровня, достигнутого в предшествующее десятилетие. Скоро начнётся война, за ней революция. Россия, оглушенная шумом внутренней тревоги, перестанет внимать бульварным байкам стареющего фельетониста. Кто в этом виноват? Дьявол?

Нет. Такова судьба всякого рукотворного успеха. В наше время такова слава звёзд шоу-бизнеса – она не может держаться более десятка лет. Потом наступает упадок, потом забвение. И всё же любопытно: добравшись до самой вершины земного пути, потратив тридцать лет жизни на конструирование своей мирской славы, обменяв душевные силы и талант на тиражи и гонорары, сын священника Александр Амфитеатров берётся за книгу о дьяволе. Что это? Прозрение? Схождение Данте в ад? Встреча Фауста с Мефистофелем? Да ничего подобного. Просто ходовая тема, которую можно выгодно обработать и хорошо продать. Тем более что не надо далеко путешествовать за источниками информации.

В Италии, столь милой сердцу Александра Валентиновича, жил-был такой поэт и историк, знаток Средневековья – Артуро Граф. Помимо всего прочего, он написал книгу «Il Diavolo», «Дьявол». В ней прослеживается история образа врага рода человеческого в литературе и искусстве европейцев – от античности до современности. С этой книгой Амфитеатров был хорошо знаком, переводил её, использовал для внесения модных мистических мотивов в свои романы («Жар-цвет», например). Как раз в 1913 году маститый Артуро Граф скончался. Его смерть дала Амфитеатрову информационный повод и нравственно-юридическое основание для написания книги с таким же названием, в которой широчайшим образом использовалось произведение итальянца. Собственно, «Дьявол» Амфитеатрова – на две трети и есть перелицованный «Иль Дьяволо» Артуро Графа.

Первая и главная особенность книги Амфитеатрова в том, что его дьявол – совсем не страшный. Да тут и нет дьявола, не чувствуется запах преисподней. Есть литературный образ, картинка, взятая из книг, не более. Такой филологический сатана. Несколько лет спустя Александр Блок напишет (в письме М. Ф. Андреевой) по поводу одной из пьес Амфитеатрова, посвящённой теме русского бунта (ведь наш герой писал ещё и многочисленные пьесы): «Все изрядно упрятано в литературу, сглажено, как у Ал[ексея] Толстого (или Римского-Корсакова), отчего эта самая русская мордобойная «правда» выходит немного слащавой, книжной, даже… газетной». Эту оценку можно перенести и на книгу о дьяволе. Владыка тьмы пострижен, побрит и одет во вполне пристойные одежды, сшитые из книжных листов.

С точки зрения филологической науки того времени, книга вполне неплохо обставлена источниками и цитатами. Однако постоянные учёные ссылки на Исидора Севильского, Татиана Сирийца, Цезария Гейстербахского, Герберта Аврилакского и иже с ними порой напоминают стиль булгаковского Михаила Александровича Берлиоза. Какая-то присутствует в них уверенная доктринёрская поверхностность и не верится, что автор действительно всё это читал. Берлиоз трагически проигрывает в споре с Воландом, потому что он не знает того, о чём говорит, а Воланд знает. Амфитеатров с амбициозностью, свойственной начитанному человеку, рассказывает нам о том, чего не знает (и не хочет знать) в реальности.

Впрочем, и начитанность его весьма ограничена. Следуя за Артуро Графом, Амфитеатров в описании дьявола остаётся исключительно в русле традиций западноевропейской католической демонологии. Вот вехи этой традиции: Библия, откомментированная католическими теологами; античная мифология и философия; ранняя патристика, преимущественно латинская; средневековое схоластическое богословие вплоть до Фомы Аквинского; сумма католического учения, выработанная ко времени Тридентского собора. Побочный продукт – обиходная демонология, отражённая в фольклоре европейцев и в памятниках письменности от «Золотого осла» Апулея до «Молота ведьм» Шпренгера и Инститориса. К этому добавлены в качестве приправы кое-какие сведения о религиях и культах Древнего Востока, плюс немножко данных из этнографии и фольклористики. Необъятное духовно-культурное наследие Восточно-христианского мира практически не использовано Амфитеатровым. Из всех отцов Восточной (Православной) Церкви, уделявших внимание вопросам происхождения зла и природы диавола, в книге упоминаются: Василий Великий, Григорий Богослов (Назианзин), Мелитон Сардийский, Иоанн Златоуст – по одному разу; Григорий Нисский, Иоанн Дамаскин – каждый дважды. Такие столпы православия, как Максим Исповедник, Дионисий Ареопагит, Симеон Новый Богослов или Григорий Палама не упомянуты вовсе. А, скажем, Блаженный Августин – семь раз, чтимый латинскими средневековыми схоластами Ориген – девять раз, папа римский Григорий Великий – десять раз, Фома Аквинский – девять раз. Дело, конечно, не в количестве упоминаний и ссылок. Дело в том, что учение восточных отцов с его детально разработанной космологией, антропологией, ангелологией и демонологией, учение, воспринятое русской православной Церковью, вроде бы совершенно неизвестно русскому поповичу Амфитеатрову, как неизвестно оно было итальянцу Артуро Графу.

А между тем это учение было выработано не в латинских скрипториях, не в диспутах схоластов, не в профессорских и писательских кабинетах, а в реальном подвижническом соприкосновении с силами зла, в ежечасном борении с ними. Достаточно прочитать что-нибудь из житий православных святых, что-нибудь из описаний иноческого опыта и подвига, собранных в «Добротолюбии», чтобы кожей ощутить подлинность того знания о бесах и князе их, Диаволе, которое выстрадано отцами христианского Востока. Но Амфитеатрова не интересует истина о добре и зле. При чтении его книги становится ясно, что ни в какого дьявола он не верит, и в Бога не верит, а только использует их имена для очередной литературной саморекламы. Он вообще не верит в то, о чём пишет. Неверие порождает незнание. От незнания происходят невольные ошибки и сознательная ложь. Порой Амфитеатров попросту вводит неискушённого читателя в заблуждение. Возьмём, например, такой пассаж из главы четвёртой:

«Христианство прокляло плоть, покрыло позором любовь. Акт любви, олицетворенный в эллинизме самыми яркими и красивыми божествами Олимпа, христианство объявило зловредною гнусностью, Адамовым грехом, которого гибельное влияние на человека парализуется только искуплением и исшедшими от него таинствами. Безбрачие для христианина состояние, гораздо высшее брака, а целомудренное воздержание – одна из основных добродетелей. Ориген, прозванный Адамантом, чтобы не упасть с вершины этой, собственною рукою лишил себя возможности к половому греху. Стоя на такой точке зрения, аскеты тратили лучшие свои силы на отчаянный труд борьбы с плотским вожделением, спеша гасить в себе – часто нечеловеческими усилиями – даже самомалейшую искру любовного пожара, душить хотя бы призрак, хотя бы темный намек страстного волнения».

В этом абзаце всё – передержки, подмена понятий, клевета и ложь. За основу взято вовсе не христианское мировоззрение (разделяемое и католической, и православной Церквами), а его мракобесно-ригористическое истолкование в духе воинствующей контрреформации и «Молота ведьм», да ещё присыпанное осколками откровенно сектантских учений. Церковь не проклинает, а благословляет плоть (хотя и требует сдерживать её неуправляемые порывы). Отношения полов, находящие реализацию в акте телесной любви, осеняются церковным таинством браковенчания. Половое воздержание само по себе никогда не считалось высшей добродетелью, иначе и сам род христианский прекратился бы. Безбрачие не ставится «гораздо выше брака»: первоверховный апостол Пётр был женат, и многие высоко чтимые Церковью святые состояли в браке, имели детей. Адамов грех заключается вовсе не в любовном соитии (об этом ничего не говорится в книге Бытия), а в обмане Творца, вызванном неверием в Его слово. Истинные подвижники Церкви, аскеты, преподобные, «тратили лучшие свои силы» на борьбу с «плотским вожделением» не потому, что отвергали сотворённую Богом природу человека, а ради молитвенного сосредоточения и не осуждали тех, кто живёт простыми человеческими радостями. Да и не может вера Христова «проклинать и покрывать позором» плоть и любовь, потому что сам Христос, Бог воплотившийся, принявший в себя всю человеческую природу, сказал Своим ученикам: «Заповедь новую даю вам, да любите друг друга; как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга». Конечно, речь в тринадцатой главе Евангелия от Иоанна идёт не о половой любви, но вольно же нам, маловерам, из всех смыслов великого слова «любовь» оставить один, выделив для него какую-то странную социально-психологическую резервацию!

Взгляды, приписываемые Амфитеатровым христианству, на самом деле принадлежат учениям и учителям, давно осуждённым Церковью как еретические. Осуждён Ориген, в ригористическом рвении сам оскопивший себя, причём осуждён как за свои попытки оправдать Диавола, так и за акт самооскопления. Негативное отношение к плоти и отрицание истинного воплощения Христа было осуждено Церковью ещё на заре христианской истории как ересь докетизма. Впоследствии и на христианском Западе, и на Востоке Церковь последовательно боролась с дуалистическими, мироотрицающими учениями гностиков, манихеев, катаров, павликиан, богумилов. Именно учению и практике этих сект были свойственны крайний аскетизм, проповедь строгого безбрачия, отказ от деторождения, неприятие телесного мира вплоть до коллективного самоубийства. Сын священника Александр Амфитеатров не мог не знать всего этого. Он лжёт и клевещет на учение Христово сознательно. Почему?

Да потому, что, подобно сотням и тысячам «передовых», «прогрессивных» русских интеллигентов, продал душу свою… Даже не Диаволу, а мелким бесам успеха, материального благополучия, душевного комфорта. Он писал не то, во что верил, и не то, что есть на самом деле, а то, что хотел найти в книге тогдашний атеистически настроенный читатель. И в этом стремлении угождать спросу он тоже вполне наш современник. А ведь в Новом Завете сказано: Диавол есть лжец и отец лжи. Всё, что от него исходит, есть обман. Кстати, любопытно, что Амфитеатров в своей книге старается не упоминать о Новом Завете (за исключением только Апокалипсиса, который в повествовании о Сатане никак уж ни обойти, ни объехать). На евангельские тексты он ссылается только дважды или трижды на протяжении всего своего трактата.

VI

Не книжно-типографский – настоящий дьявол явил миру своё дыхание.

28 июня 1914 года в знакомом Амфитеатрову городе Сараево полыхнуло пламя из револьверного ствола: осьмнадцатилетний Гаврила Принцип дважды пальнул в эрцгерцо га Фердинанда. И мир человеческий полетел кувырком в бездну.

Италия ещё грелась в последних лучах мирной жизни, а Россия вступила в самоубийственную войну.

Амфитеатрову, жительствующему в Леванто, не грозил призыв на фронт, хотя возможность депортации не исключалась: неизвестно было, на чьей стороне вступит Италия в войну. Во всяком случае, Александр Валентинович встретил новую ситуацию патриотично. Война его взбодрила и даже понравилась ему. Людям вообще нравится романтически расписанная личина дьявола – покуда за ней не покажется зловонный хвост.

Из письма Амфитеатрова Горькому 11 августа 1914 года: «Дух бодр до чрезвычайности, и даже так скажу: никогда не был бодрее. Очень гнусная вещь война, но есть в ней хорошая сторона: уж очень она разоблачает зоологического человека во всей его первобытной прелести, а я, как Вы знаете, поучительное зрелище это весьма обожаю, ибо оно единственное вечное, а остальное все в человеке – “что позолочено, сотрется, свиная кожа остается”[9]».

Интересное высказывание. Оно начинается со слов Христа, произнесённых Им в Гефсиманском саду перед началом крестного пути, а заканчивается обожествлением свиной кожи. «Дух бодр, плоть же немощна». Война – изничтожение духа и торжество разлагающейся плоти. Амфитеатрова радует этот апофеоз деградации; он «зоологического человека» прямо-таки обожает – ставит на место Бога. Хорошо было так писать близ тёплых берегов Лигурийских, находясь в довольстве и покое, под защитой благоустроенного, вполне буржуазного государства. Пройдёт всего лишь года три-четыре, и располневший на итальянских пажитях Александр Валентинович встретится с «зоологическим человеком» лицом к лицу, и случится это не в игрушечном Леванто, а в России, которая шутить не любит.

Но это в будущем, а будущего не может знать никто. Тогда, в августе 1914 года, всеобщим идолом сделался воинствующий патриотизм. Амфитеатров, умеющий всегда быть, как сейчас говорят, «в тренде», сразу же ринулся под патриотические знамёна. В том же письме Горькому, лицу влиятельному в российской прессе, Московский Фауст возглашает: «Никогда, даже во время революции, не чувствовалась так ярко и страстно связь с Россией, потребность действовать и мучительность бездействия. <…> Надо драться с чёртовыми немцами! <…> Надо дать свободу национальному инстинкту и превратить его в сознательность». Лучше всего превратить национальный инстинкт в сознательность удастся в недалёком будущем именно немцам, вдохновляемым гением Гитлера, но Амфитеатров и об этом пока ещё не знает.

Мировая война тем временем требовала всё новых патетических газетно-журнальных голосов. Амфитеатров избрал (как он сам писал впоследствии) «яро-патриотическую позицию, и в качестве корреспондента «Русского слова» в Риме горячо отстаивал русское дело». Печатался не только «Русском слове», но и в «Петербургском листке», «Огоньке», «Ниве». Но с каждым месяцем войны всё острее чувствовал: за границей ему делать нечего, там своих военных забот хватает. Двигаясь в патриотическом тренде, надобно возвращаться в Россию.

Летом 1916 года в Петрограде, в наэлектризованном пространстве между Таврическим дворцом, Министерством внутренних дел (Фонтанка, 16) и конторами финансово-промышленных учреждений родился проект газеты, долженствовавшей объединить либеральные и проправительственные силы на почве боевого патриотизма. Верховным покровителем проекта сделался Александр Дмитриевич Протопопов, на то время – депутат и товарищ председателя Государственной думы, в ближайшем будущем – министр внутренних дел Российской империи (как окажется – последний). Предложения участвовать в этом начинании получили многие видные журналисты и писатели, в том числе и Амфитеатров. Ему это предложение понравилось. В конце 1916 года он приехал в Петроград и с головой окунулся в бурные журналистские волны.

Но в империи зрела революция, великая и страшная. Опытный Амифитеатров ощутил её огненное дыхание сразу же по прибытии в российскую столицу. На следующий день после выхода в свет первого номера «Русской воли» совершилось убийство Распутина, в эпицентре криминально-политического скандала оказалась царская семья. Былые враги сближались, единомышленники расходились. Протопопов на глазах превращался из почтенного либерала в ненавистного сатрапа проклятого режима. Александр Валентинович понял, что тень Протопопова убьёт его репутацию, и снова попытался освежить свою известность резонансным и экстравагантным действием.

22 января 1917 года в «Русской воле» за подписью Амфитеатрова был опубликован фельетон под названием «Этюды». Последствия описаны в дневнике В. Г. Короленко, 3 февраля 1917 года: «Амфитеатрова высылают (военные власти) из Петербурга. <…> Протопопов, организовавший «прекрасное газетное предприятие», высылает фактического редактора этого предприятия». Далее Владимир Галактионович приводит фрагмент текста «Этюдов»: «У старых езопов разгорелись давним негодованием, алой грозой охваченные хохочущие очи. Лавы, озёра, потоки, а результатов ещё – ау! Куцая целесообразность изничтожает «яд» едва щадя его носителей, если совесть общественная зазрит, да атаманы велят «ахни!»»… Что за невразумительный текст, что за сапоги всмятку! Э, нет: русский читатель должен уметь читать политические шифровки от «старых езопов». Первые буквы слов фельетона складываются в нечто осмысленное: УСЕРДНАГО ХОЛОПА РЕАКЦИЯ ЕЩЕ НЕ СОЗДАВА… Это – часть фразы о Протопопове: «Такого усердного холопа реакция ещё не создавала», и перед этим: «Решительно ни о чём писать нельзя…», и далее: «Его власть – провокация революционного урагана».

Вспомним: когда-то наш Old Gentleman больно лягнул своего благодетеля Суворина. Теперь удар нанесён другому благодетелю – Протопопову. Всё-таки было в Александре Валентиновиче постоянство характера.

В конце своей дневниковой записи живой классик Короленко удивляется: «Странный школьнический приём со стороны старого и опытного писателя. Всё это говорится и без криптограмм, и для всех, кто читает передовые газеты, это общее место». Конечно, общее место. Но цель автора не в том, чтобы сказать правду, а в том, чтобы дать возможность новому министру наступить на старые грабли, по которым прошлись все его предшественники. И Протопопов, человек ума недальнего (даром что земляк Ленина и Керенского), со всего маху наступает на них: высылает Амфитеатрова куда-то за Байкал, украшая его поблекшую славу новыми яркими цветами.

В середине февраля Амфитеатров неспешно отправился на восток.

Но тут-то и совершилось ожидаемое и невероятное: революция.

Ссыльный Амфитеатров вернулся в Петроград, о чём было рассказано нами во вступительной главе.

Наступило время больших и честолюбивых ожиданий. Амфитеатров не зря ездил в Таврический дворец. На пятьдесят пятом году жизни бульварный беллетрист имел думу: по-сказочному удариться оземь – и обернуться носителем власти, государственным человеком. Тем более что его друзья эсеры становились всё более влиятельными. В июле новый министр-председатель эсер Керенский начал формировать правительство; пронеслись слухи, что Амфитеатров может получить портфель или, на худой конец, будет назначен послом в какую-нибудь престижную страну, вероятнее всего, в Италию.

Вместо Италии, однако, выпало совершенно другое.

Октябрь 1917 года смешал и перевернул всё.

В гуле событий звучный голос Амфитеатрова потонул, заглох. Наступившая эпоха не сулила ему, коммерческому литератору, ничего хорошего. «Исчезла чистая коммерция», как говаривал один персонаж Ильфа и Петрова. Исчезла и кратковременная свобода слова. Вместо неё – голод, отсутствие работы, страх перед арестом. К лету 1918 года одно за другим были закрыты все оппозиционные издания, в которых сотрудничал Амфитеатров. Надвинулся жуткий призрак красного террора.

В первый раз бывший Московский Фауст был арестован и отправлен на Гороховую, 2 в июне 1918 года, через несколько дней после убийства Володарского. Тогда чекисты хватали кого попало, но, по большей части, скоро и отпускали. Потом были ещё два ареста, последний – весной 1921 года. Во времена военного коммунизма арестован мог быть всякий, и в любой момент дня и ночи. Даже совершенно лояльный новой власти Александр Блок провёл сутки на тюремных нарах в обществе бывшего наркома юстиции левого эсера Штейнберга. Амфитеатров лояльным не был, хотя и открытой борьбы чуждался. Получал даже кое-какие госзаказы на литературные переводы при посредничестве Горького, старинного своего приятеля итальянской поры. Привыкший к благополучной жизни, Александр Валентинович изрядно страдал от голода и собственной ненужности. Да и в большевистских узилищах насмотрелся всякого.

Из очерка А. В. Амфитеатрова «Советские узы»:

«Приговоренного приводят куда назначено, палач-латыш становится рядом с револьвером и командует: «Поверни голову налево» либо «смотри налево», «глаза налево»… Приговоренный машинально повинуется, а латыш стреляет ему в ухо в упор – все кончено!

«К стенке»… «налево»… «в шапке и без вещей»… «ночное освобождение»… Нечего сказать, обогащается русский язык милостью товарищей-большевиков! Жаргон человекоуничтожения, – словно говорят между собою не люди, а черти и бешеные, саркастические мертвецы-вампиры, танцующие скелеты из «Плясок смерти». И это в стране, где еще так недавно прокляли смертную казнь Достоевский, Толстой и Короленко, где протесты против нее покрывали десятками тысяч подписей!»

Четыре года взаимных недоразумений с новой властью закончились вполне закономерно: в августе 1921 года, в том самом августе, когда умер Блок и был расстрелян Гумилёв, пятидесятидевятилетний Амфитеатров с семейством бежал из Петрограда через Финский залив на лодке в Финляндию, с чего мы начали свой рассказ о нём. Впоследствии жил в Италии, сотрудничал в эмигрантских изданиях по всему свету – в берлинских, парижских, пражских, варшавских, рижских, шанхайских газетах и журналах. Писал романы, очерки, мемуары… Как прежде. Только известность его постепенно затухала, вровень с затуханием политической энергии русской эмиграции. 26 февраля 1938 года, на семьдесят шестом году жизни бывший «Московский Фауст» скончался в Леванто.

Помимо бесконечных томов книг Александр Валентинович оставил миру и другое наследие, как мы полагаем, куда более ценное: талантливых детей. Из его многочисленного потомства известными стали: писатель и журналист Владимир Амфитеатров-Кадашев, композитор и дирижер Даниил Амфитеатров, музыканты Максим и Роман Амфитеатровы. Всё-таки сказалась здоровая поповская наследственность!

Невидимый за вьюгой

Александр Блок

I

В 1842 году на набережной Невы рядом со зданием Двенадцати коллегий – Императорского университета – появился небольшой дом в пять окон по фасаду, выстроенный в стиле петровского барокко. В нём была обустроена казённая квартира ректора, поэтому дом стали называть Ректорским флигелем. Тридцать четыре года спустя, осенью 1876 года, в просторной, светлой квартире поселился новоизбранный ректор университета Андрей Николаевич Бекетов, знаменитый профессор ботаники, со своим семейством: женой Елизаветой Григорьевной и четырьмя дочерьми – Екатериной, Софьей, Александрой и Марией. Милая девичья компания. Старшей дочери шёл двадцать второй год, младшей было всего четырнадцать. Причуднице Александре, Асе, самой резвой, непоседливой – шестнадцать.

В доме ректора – по знакомству или по делам – бывали многие. Как-то однажды прислуга отворила дверь красивому господину лет двадцати пяти в безукоризненном сюртуке, белоснежной сорочке со стоячим воротничком, при модном галстуке. Вьющиеся волосы над высоким лбом, усы и бородка, взгляд одновременно пристальный и туманный…

– Александр Львович Блок, приват-доцент, – представился молодой человек. – Дома ли его превосходительство?

Господин был препровождён в кабинет – он пришёл по какому-то служебно-учёному делу. Но прислуге, каковая обо всём догадывается лучше хозяев, показалось, что истинная цель визита иная. Очень уж тщательно был одет и причёсан молодой человек, и потом, замечены были взоры, дважды или трижды брошенные им в сторону дверей, ведущих в жилые комнаты ректорской квартиры. Любопытство горничной было удовлетворено, когда посетитель в сопровождении учтивого хозяина вышел из кабинета в прихожую. Заветные двери распахнулись, и оттуда выпорхнула прелестная барышня в светлом домашнем платье и с лентами в лёгких чарующих волосах. Увидев незнакомого мужчину, остановилась.

– Асенька, познакомься. – Добрые глаза Андрея Николаевича Бекетова заискрились любовью при появлении дочери, и в обширной бороде обозначилась улыбка. – Это господин Блок, Александр Львович, очень милый и талантливый молодой человек.

– Мы, кажется, уже знакомы с Александрой Андреевной, – произнёс приват-доцент приятным глуховатым голосом. – Виделись на вечере у Озерецких.

– Ах, ну вот и прекрасно, вот и прекрасно. Прошу вас, mon chèr[10], бывать и у нас. У нас ведь весело, не правда ли, Асенька? И молодёжи много. Да вот, хоть бы в ближайшую субботу…

Так или примерно так состоялось знакомство Александра Львовича Блока с семейством Бекетовых.

Род Блоков по мужской линии происходил от лекаря-немца Иоганна-Фридриха (по-русски Ивана Леонтьевича) Блока, поступившего на русскую службу при Елизавете Петровне и со временем занявшего должность лейб-хирурга при наследнике престола Павле Петровиче. По восшествии на престол император Павел пожаловал права дворянства своему доверенному врачу и всему потомству его. За сто лет Блоки обрусели, перешли в православие. Внук Ивана Леонтьевича Лев Александрович, преуспевающий чиновник, выпускник Училища правоведения, был женат на дочери псковского губернатора Ариадне Александровне Черкасовой. В их семье родился в 1852 году первенец Александр, тот самый, что четверть века спустя вызвал закономерное любопытство служанки Бекетовых.

Александр Львович стал часто бывать в ректорском флигеле, и вскоре от него повеяло жениховством. Он был прекрасный музыкант, интересный собеседник, подающий надежды учёный. В нём открывалась какая-то завораживающая глубина, и внешность его, благородная и немного демоническая, казалась изысканным ларцом, в котором спрятан таинственный тёмный бриллиант.

Во всяком случае, такой она казалась гимназистке старшего класса Асе Бекетовой. Поэтому, когда последовало сватовство, Ася после непродолжительных колебаний согласилась. Рад сватовству был и её отец. Пятидесятитрёхлетнему профессору импонировала незаурядная образованность и сосредоточенная вдумчивость молодого приват-доцента.

Со свадьбой пришлось повременить: невеста должна была окончить гимназию; жених тем временем получил кафедру в Варшавском университете, и ему необходимо был отправиться к месту службы. Но вот все препятствия позади. На Рождество 1878 года Александр Львович приехал в Петербург. Венчались сразу же после святочных гуляний и Крещения, 7 января 1879 года в университетской Петропавловской церкви. Невесте было восемнадцать лет, жениху двадцать семь. Вскоре после свадьбы молодожёны уехали в Варшаву.

Супруги Блок вновь появились в ректорском флигеле осенью 1880 года. Александр Львович приехал в Петербург по учёным делам: готовить к защите магистерскую диссертацию. Александра Андреевна была на сносях. Всем близким сразу же бросилось в глаза: в молодой семье нет благополучия. Муж выглядел сдержанным, но зловещие искры частенько вспыхивали в его глазах, тени лежали на исхудалом лице жены. Что произошло между молодожёнами за полтора года жизни в Варшаве? Какая причина породила нарастающий между ними разлад? Неизвестно. Ася о чём-то печаловалась родителям, но о чём? Её младшая сестра Мария впоследствии уверяла, что Блок мучил жену своим высокомерием и ревностью, что он был болезненно скуп и подвержен приступам ярости, во время которых доходил до рукоприкладства. Но Мария Андреевна пристрастна, образ деверя в её воспоминаниях и дневниках сильно демонизирован. Так или иначе, родители Бекетовы настояли на том, чтобы Ася осталась на время родов в их доме. Александр Львович уехал в Варшаву один.

Рано утром в воскресенье 16 (28) ноября 1880 года у Александры Андреевны родился сын. О том, как его назвать, долго не размышляли: конечно, Александром. Крещён он был в той же Петропавловской церкви, где без малого два года назад венчались его родители.

Александра Андреевна не вернулась к мужу. Разрыв между ними был болезненным и долгим. Александр Львович приезжал, требовал, чтобы жена и сын приехали к нему, уезжал, писал письма, то грозные, то бранные, то умоляющие. Девять лет длился тяжёлый конфликт, пока наконец огонь не угас и спалённая любовь не обратилась в пепел. В 1889 году был оформлен развод. В том же году Александра Андреевна вступила во второй брак. Александр Львович тоже женился – и вновь неудачно…

А мальчик Александр, Саша, Сашура, родившийся тем хмурым ноябрьским утром в ректорском флигеле, рос, окружённый восторженной любовью и заботами всего семейства Бекетовых. Рос крепким, здоровым, так что приятно было смотреть. Долгими петербургскими зимами многочисленные знакомцы ректора могли наблюдать, как нянька прогуливает маленького карапуза по набережной Невы или по дорожкам университетского Ботанического сада. Другая нянька здесь же водила за ручку маленькую девочку – дочку профессора Дмитрия Ивановича Менделеева Любочку. Младенцы, наверно, встречались, но вряд ли обращали друг на друга внимание. Старики – Менделеев и Бекетов – состояли в приятельских отношениях. Их имения – менделеевское Боблово и бекетовское Шахматово – находились в Клинском уезде Московской губернии. Туда их семьи выезжали на лето.

Сашура был, конечно, баловень судьбы. Не только маменькин сынок, что имело место в полной мере, но ещё и бабушкин и дедушкин внучек, и тётушкин племянничек. Все любили его, все вертелись вокруг него, не могли на него наглядеться, ждали от него чего-то необыкновенного в будущем. Дед, барин, профессор, большой, беловолосый и белобородый старик (молодой духом, но старик по обличью), возился с внуком, веселил его, летом бродил с ним по шахматовским полям и перелескам. Бабушка, писательница, учила его грамоте и всяким детским наукам. Незамужняя тетушка Мария Андреевна глядела на него с умилением и уже, должно быть, собирала материал для его будущей биографии. Что уж говорить о матери! Для неё после болезненного разрыва с мужем Саша стал смыслом жизни и светом в окошке. Она называла его Бибой и одевала по странной моде того времени в девочкины платьица с кружавчиками.

Семья Бекетовых была архиинтеллигентной. Если бы для оправдания исторического бытия русской интеллигенции нужно было бы представить в небесную аттестационную комиссию образцовую интеллигентную семью, то вряд ли нашлось бы что-нибудь лучше семьи Бекетовых. В ней все были причастны к умственному труду, к творчеству. Об Андрее Николаевиче и говорить нечего: учёный, общественник, ректор университета, создатель университетского Ботанического сада (того, самого, в котором гуляли Биба и Люба), основоположник Санкт-Петербургского общества естествоиспытателей, заботливый отец Высших женских Бестужевских курсов, секретарь Вольного экономического общества и редактор его «Трудов», и прочая, и прочая. Его жена Елизавета Григорьевна, урождённая Карелина, плодовитейшая переводчица: в её переводах русский читатель знакомился с романами, повестями и новеллами Вальтера Скотта и Диккенса, Гюго и Бальзака, Лесажа и Теккерея, Брет Гарта и Мопассана, Жорж Санд и Бичер-Стоу, с эпохальным естественнонаучным трудом Чарльза Дарвина «Путешествие вокруг света на корабле «Бигль»». Можно смело сказать: несколько поколений юношей и девушек в России (как до– так и послереволюционной) выросли на чтении книг, переведённых Елизаветой Григорьевной. Этими переводами духовно питались и Грин, и Амфитеатров, и Коллонтай…

К литературе и науке были причастны чуть ли не все родственники Саши Блока по материнской линии. Прадед Григорий Силыч Карелин (отец Елизаветы Григорьевны) был известный путешественник, исследователь Средней Азии; брат деда, Николай Николаевич Бекетов – физико-химик, член Петербургской академии наук, преподавал химию наследнику престола, будущему императору Николаю Александровичу. Четыре сестры Бекетовы, дочери Андрея Николаевича и Елизаветы Григорьевны, все что-нибудь писали или переводили. Старшая, Екатерина, продолжала переводческие труды матери, а, кроме того, немало писала для детей и взрослых в стихах и в прозе. Александра, мать Саши, тоже писала и переводила – более всего стихи современных ей французских поэтов.

(Однако ж мира в семье Бекетовых не было. Со временем раздоры между сёстрами, помноженные на их (особенно Александры и Марии) душевную неуравновешенность, становились всё острее… Но как это неблагополучие сказывалось на Саше, и сказывалось ли – неизвестно. Его-то они все любили вполне искренно).

Круг друзей и знакомых семейства Бекетовых был высокодуховен. Знакомцы деда – в основном мужи наук, среди них уже упомянутый Дмитрий Иванович Менделеев, а также физиолог Иван Михайлович Сеченов, химик и композитор Алексей Порфирьевич Бородин, ботаник Андрей Сергеевич Фаминцын и многие другие; перечень их имён выглядит как оглавление энциклопедического словаря русского естествознания второй половины XIX века. Среди родственников и знакомых попадались и люди иного склада, по отношению к которым дед испытывал, надо полагать, нечто вроде опасливого недоверия, но к которым восторженно тянулась молодёжь. Это, прежде всего, московское семейство Соловьёвых, тоже архиинтеллигентное, только более в гуманитарном духе. Дети знаменитого историка Сергея Михайловича Соловьева Владимир, Всеволод, Михаил,

Поликсена – все были творцами, писателями, поэтами. Самым знаменитым среди них к исходу восьмидесятых годов сделался Владимир, вдохновенный философ, визионер и поэт, властитель дум молодых искателей духовных откровений. С Соловьёвыми Бекетовы состояли в родстве: жена Михаила Сергеевича Соловьёва Ольга Михайловна была дочерью Александры Григорьевны Коваленской, урождённой Карелиной, сестры Елизаветы Григорьевны Бекетовой. Саше Блоку Ольга Михайловна Соловьёва приходилась двоюродной тёткой, а её маленький сын Серёжа – троюродным братом. Это родство в скором будущем сыграет в судьбе Блока заметную, может быть, решающую роль.

Элитарная интеллигентность семьи Бекетовых базировалась на старом добром дворянском фундаменте. Дед был настоящий русский барин, прекрасно воспитанный, добрый, житейски наивный, проникнутый духом европейской, преимущественно французской культуры и, конечно же, до мозга костей идеалист и либерал. Именно вера в идеалы и любовь к свободе положили конец его ректорскому служению. В 1883 году во время студенческих волнений он добился от полицейских властей обещания не вторгаться силой на территорию университета. Разумеется, власти не сдержали обещания. Увидев из окна своей ректорской квартиры полицейских, по-хозяйски разгуливающих во дворе Двенадцати коллегий, он тут же написал прошение об отставке и вскоре был уволен. Семья Бекетовых вместе с трёхлетним Сашей покинула ректорский флигель и в последующие годы кочевала по не очень-то уютным съёмным петербургским квартирам.

Настоящей отдушиной и домашним раем стало для деда Бекетова имение Шахматово. Родовых владений Андрей Николаевич не имел, но к усадебной жизни имел наследственную дворянскую тягу. Ещё в 1874 году он купил небольшое земельное владение в Клинском уезде, в живописнейшем уголке Подмосковья близ станции Подсолнечное Петербурго-Московской железной дороги. Здесь, в окружении благородных парковых лип, был выстроен небольшой уютный усадебный дом, в котором всегда царил легкий беспорядок – признак покоя и свободы. Здесь проводили каждое лето; здесь дедов любимец Сашура, переодетый уже из девочкиных платьев в мальчиковые короткие штанишки, знакомился с огромным, безграничным миром, окружающим маленькое человеческое существо. Слушал таинственный шум листвы и бодрое пение птиц, копался в земле, валялся на травке, ходил с дедом по ближним лесам и лужайкам, возился со щенками и прочей живностью, играл с мальчишками – словом, занимался всем тем, чем занимается ребёнок, которому посчастливилось проводить летние месяцы в русской деревне.

II

Между тем в его жизни назревал первый значительный поворот.

В 1889 году Александра Андреевна вышла замуж за поручика лейб-гвардии Гренадерского полка Франца Феликсовича Кублицкого-Пиоттух. Вместе с девятилетним сыном переехала на казённую квартиру мужа в гренадерские казармы, что на Петербургской стороне, возле Гренадерского моста. Здесь Саше Блоку предстоит прожить семнадцать лет, повзрослеть, превратиться из крошки Бибы в подростка-гимназиста, потом в юношу, потом в красавца-мужчину. Здесь, в этой темноватой неуютной квартире с высокими потолками и окнами, глядящими на Большую Невку, в долгом и не очень ладном житьи-бытьи с нервной матерью, с тихим, ко всему как будто бы равнодушным отчимом, его меняющимися денщика ми и любимой таксой Краббом – произойдёт великое перерождение. В Александре Блоке, в его разумной душе будет запущен прекрасный и страшный механизм творения стихов.

И совершится чудо Божье о человеке. Ему, Александру Блоку, дано прожить не одну, а две или, пожалуй, даже три жизни. Одна, отражённая в фактах внешней биографии, – будет пряма, бесхитростна, не изобильна событиями и, насколько это возможно в эпоху великих потрясений, благополучна. В этой жизненной повести перед нами предстаёт красавец, умница, баловень своей родни, любимец успеха, не знавший материальных тягот и убийственных потерь, обладатель ранней и устойчивой славы, кумир барышень и властитель студенческих дум. Вторая – внутренняя – жизнь чёрной нитью обовьётся вокруг первой, переплетётся с ней в загадочном единстве. Она напитана неизбывным трагизмом. Этот второй человек одержим огненно-ледяной бурей; он разорван между безднами света и тьмы, его сердце болит от жути неостановимого полёта (или падения?) и в конце концов разрывается, не выдержав боли. Третья, главная жизнь – в стихах…

Но в 1889 году об этом ещё никто не знает. Знают другое: Сашура выучился всему, чему можно научить способного интеллигентного мальчика дома. Пора отдавать его в хорошую школу. Александр Блок был зачислен в Императорскую Введенскую гимназию, что на Большом проспекте Петербургской стороны.

Внешней биографии Блока свойственно удивительное постоянство. Имена её основных участников и названия мест её действия остаются неизменными на протяжении долгих лет, а то и всей жизни.

Всё, что он имеет, – хранит по возможности без изменений. Вот и школа – одна, неизменная. В 1898 году он сдаст экзамены и получит аттестат в той же гимназии, в которую когда-то был приведён за ручку.

Гимназия не оставила в его судьбе видимого следа. Учился Саша Блок не всегда ровно, но успешно. Однако школу не любил. От девяти гимназических лет не осталось никаких зафиксированных в творчестве воспоминаний; не осталось и долгих дружб. Другое дело – Шахматово: там каждое лето что-нибудь новое. Общение с родственниками. Поездки по соседям. Издание – вместе с матерью, тётками и двоюродными братьями – рукописного журнала под названием «Вестник» (если перевести на греческий – получится «Ангел»). Любительские спектакли в имении Менделеевых в Боблово. Там мальчик растёт, укрепляется духом и телом. Каждый год, в конце августа, приезжает в Петербург подросшим, похорошевшим, загоревшим.

Летом 1897 года обычный летний распорядок был изменён. Врачи посоветовали Александре Андреевне съездить на какой-нибудь из европейских курортов. Она страдала непонятной болезнью то ли сердца, то ли нервов, и болезнь явно прогрессировала. Выбран был Бад-Наухайм в Германии. Туда отправились втроём: Александра Андреевна, её сестра Мария и сын Саша, шестнадцатилетний гимназист, только что переведённый в последний класс.

Новый поворот в биографии Блока совершился неожиданно. Его предвестием стало появление в длинной аллее Бад-Наухаймского парка стройной изящной дамы в модной широкополой шляпке с вуалью, с солнечным зонтиком в руке. Под вуалью скрывались лучистые синие глаза. Черты лица правильные, молодые, но сквозь них проступала уже усталость. Даму звали Ксения Михайловна Садовская. Ей было далеко за тридцать, она была замужем, мать троих детей. Здесь, в Бад-Наухайме, она пребывала в одиночестве: приехала лечиться от какой-то сердечной болезни, а наипаче – от семейной скуки. Стройный, сильный красавец-гимназист заинтересовал её. Не пришлось много трудиться, чтобы привлечь к себе его восхищённое внимание. Он вставал рано утром, покупал розы и бежал встречать её у гостиницы. Они прогуливались вместе, катались на лодке допоздна.

Влюбленность тем сильнее, чем короче отпущенное для неё время. Через три недели Ксения Михайловна уехала в Петербург. Потом уехал и Саша вместе с матерью и тёткой. О продолжении этого романа в Петербурге мы почти ничего не знаем. Во всяком случае, он скоро угас. Блок впоследствии никогда не рассказывал о нём – только несколько раз зафиксировал образ-воспоминание в своих записных книжках и в стихах.

Помнишь ли город тревожный,

Синюю дымку вдали?

Этой дорогою ложной

Молча с тобою мы шли…

(1898)

Синеокая, Бог тебя создал такой,

Гений первой любви надо мной…

(1897–1909)

Иль первой страсти юный гений

Ещё с душой не разлучён,

И ты навеки обручён

Той давней, незабвенной тени?

(1909)

В записных книжках несколько жёстче:

«Bad Nauheim: первой влюблённости, если не ошибаюсь, сопутствовало сладкое отвращение к половому акту…» (20 июня 1909 года).

«В поганых духах французских или испанских пошляков, допахивающих до моего окна, есть что-то от m-me[11] Садовской всё-таки» (19 июля 1913 года).

Воспоминания раздваиваются. Гений первой любви витает над пошлостью и отвращением. Но Синеокая была одна и та же – раздваивался Блок. В нём зазвучал мятежный шум словесного творчества – а вместе с ним выявилась и вторая, чёрная нить его жизни. Так под вуалью Прекрасной дамы рождается Страшный мир.

Трудно придумать что-либо более далёкое от поэзии, чем Бад-Наухайм конца XIX века, скучный город вялых курортников и расчетливо-добропорядочных бюргеров. Но именно по возвращении оттуда Блок начинает писать стихи. Вообще-то он писал их и раньше, как всякий образованный интеллигентный мальчик: маме на именины, в гимназии по случаю, для домашних развлечений в Шахматове, для себя – в подражание Байрону и Лермонтову. Конечно, много читал, из поэтов любил Жуковского, Фета, Полонского, Бодлера. Но писание стихов как жизнь – это началось после Бад-Наухайма. И в этих стихах вдруг засветился невиданный луч, родилось неповторимое сияние. Стихи этого периода впоследствии были объединены автором в сборник «Ante lucem» – «До света», но свет и тени Блоковской лирики ощущаются в них вполне явственно.

Пусть светит месяц – ночь темна.

Пусть жизнь приносит людям счастье, —

В моей душе любви весна

Не сменит бурного ненастья.

Сим стихотворением, вынесенным в самое начало «Ante lucem», открывается прижизненное трёхтомное Собрание стихотворений Блока и всевозможные посмертные сборники. Оно датировано январём 1898 года. Блок был педантичен во многих отношениях, в частности, в датировках своих произведений. Подавляющее большинство его стихотворений печатаются с авторским указанием даты написания. Январь 1898 года – одна из первых дат[12]. Последней станет 11 февраля 1821 года: этим числом подписано стихотворение «Пушкинскому дому». Двадцать два года и один месяц бескомпромиссного душевного борения.

А жизнь внешняя шла своим чередом. Бурному писанию стихов сопутствовало нелёгкое окончание гимназии. В июне 1898 года Александр Блок получил аттестат зрелости; в августе поступил в Петербургский университет на юридический факультет. Вновь здание Двенадцати коллегий с его бесконечным коридором, закоулками, большими и малыми аудиториями; вновь университетский двор, Ботанический сад… Но деда нет поблизости: ещё летом 1897 года, в то самое время, когда Саша вдыхал ароматы своей Синеглазой в Бад-Наухайме, Андрея Николаевича Бекетова сразил апоплексический удар. Прежде неутомимый и деятельный, он превратился в расслабленного старика: теперь он едва может говорить, его возят в кресле-каталке. Летом 1898 года, в недолгом промежутке между окончанием гимназии и поступлением в университет Саша едет в Шахматово – повидать больного деда, бабушку, отдохнуть, набраться сил.

Вскоре после приезда по какому-то делу оправился верхом в Боблово к Менделеевым. Дело было в июне, по лугам пестрели цветы, колыхались под ветром высокие некошеные травы. В Боблово – ожидаемая и в то же время неожиданная встреча. Близ хозяйского дома в липовой аллее появляется статная юная барышня с чудным деревенским румянцем и ясными глазами. Кто это? Люба Менделеева? Неужто такова!

Из рукописи «И были, и небылицы» Любови Дмитриевны Менделеевой-Блок:

«…Я подхожу к окну. Меж листьев сирени мелькает белый конь, которого уводят на конюшню, да невидимо внизу звенят по каменному полу террасы быстрые, твердые, решительные шаги. Сердце бьется тяжело и глухо. Предчувствие? Или что? Но эти удары сердца я слышу и сейчас, и слышу звонкий шаг входившего в мою жизнь. <…> Подходя немного сзади через березовую рощицу, вижу, что на этой скамейке Mademoiselle[13] “занимает разговорами” сидящего спиной ко мне. Вижу, что он одет в городской темный костюм, на голове мягкая шляпа… Лицо мне не нравится, когда мы поздоровались».

Нежданно-негаданно возобновилось или, лучше сказать, заново совершилось их знакомство. Засим последовало безотчётное взаимное притяжение, роли Гамлета и Офелии, Чацкого и Софьи в домашних спектаклях, юношеско-девичья парадоксальная влюблённость-отталкивание… Потом Саша уехал в Петербург – и всё кончилось. Так казалось.

В Петербурге они встречались, но как-то проходили мимо друг друга. Не до того было. Саша учился – успешно, но всё более неохотно – на юридическом факультете, играл без особого успеха в любительских театрах и что-то писал, не поверяя написанного никому, кроме матери и Марии Андреевны (тёти Мани). Люба оканчивала гимназию, потом поступила на Бестужевские курсы. Прошёл год, другой. И вот – начло нового века. 1901 год.

III

Он вошёл в большую жизнь, как из тесных детских комнат выходят впервые в огромный сияющий зал, а в зале-то избранное общество, всё великие люди – поэты, писатели, художники, философы, музыканты, исследователи духовных высот и ценители искусств. Он вошёл – и поразил избранное общество своей красотой.

Внешность Александра Александровича была самая выигрышная. В плечах крепок, в талии узок; благодаря стройности и осанке казался значительно выше среднего роста. Телосложение аполлоническое. Черты лица правильные, ясные. Вьющиеся волосы, светлые с золотисто-рыжеватым отливом, как огонь под слоем пепла. Облик молодого Блока запечатлелся в воспоминаниях многих современников.

Владимир Алексеевич Пяст (Пестовский), поэт, прозаик, критик, близкий друг Блока. Из книги «Встречи»:

«Александр Блок был хорошего среднего роста (не менее 8 вершков[14]) и, стоя один, в своем красивом, с высоким темно-синим воротником сюртуке с очень стройной талией, благодаря прекрасной осанке, и, может быть, каким-нибудь ещё неуловимым чертам, вроде вьющихся “по-эллински” волос, – действительно производил в это время впечатление “юного бога Аполлона”».

Алексей Николаевич Толстой, писатель. Из очерка «Падший Ангел. Александр Блок»:

«У него были зеленовато-серые, ясные глаза, вьющиеся волосы. Его голова напоминала античное изваяние. Он был очень красив, несколько надменен, холоден. Он носил тогда чёрный, застёгнутый сюртук, чёрный галстук, чёрную шляпу».

Евгений Павлович Иванов, ближайший друг семьи Блоков в 1900-х годах. Из «Воспоминаний об Александре Блоке»:

«Красив и высок был Ал. Блок: под студенческим сюртуком точно латы, в лице “строгий крест”. Где-то меж глаз, бровей к устам. Над лицом, отрочески безволосым, – оклад кудрей пепельных с золотисто-огненным отливом, красиво вьющихся и на шее.

…Я увидел в лице его какую-то “восковую недвижность черт”, точно восковую маску забралом он опустил на лицо; особенно заметно это выражалось около чуть прикрытого рта. Эту особенность его лица многие принимали за мертвенную гордость…»

Борис Константинович Зайцев, писатель. Из очерка «Побеждённый»:

«Высокий лоб, слегка вьющиеся волосы, прозрачные, холодноватые глаза и общий облик – юноши, пажа, поэта… Носил он низкие отложные воротнички, шею показывал открыто – и это шло ему».

Константин Дмитриевич Бальмонт, поэт. Из очерка «Три встречи с Блоком»:

«…С чёткостью, с яркостью лучистой, как это бывает в красивом или жутком или жутко-красивом сне, я вижу сейчас красивое, мужественное лицо Блока, его глубокие умные глаза, слышу его голос, полный скрытого значения, его немногословная речь говорит душе много, я ощущаю тишину Блока, в моей душе…»

Да, глаза Блока, их матовый блеск, их затаённые глубины привлекали к себе внимание всех тех, кому доводилось их видеть.

Борис Зайцев:

«Странные вообще были у него глаза».

Максим Горький (Алексей Максимович Пешков), писатель. Из очерка «А. А. Блок»:

«Глаза Блока почти безумны».

Правда, Горький заглядывал в безумные глаза уже тридцативосьмилетнего Блока. Но особенное выражение светилось в них и в прежние годы. Борис Зайцев говорит о стеклянности его взгляда; вдова Любовь Дмитриевна Менделеева-Блок, вспоминая первую встречу, повествует о «холодом овеянных светлых глазах с бледными ресницами» (правда, в своём девичьем дневнике в минуту нерасположения назвала их рыбьими). Её мать, Анна Ивановна Менделеева, дама, не наделённая творческой фантазией, именует глаза юного Блока «мечтательными». Двоюродный брат Георгий Петрович Блок вспоминает «холодноватый взгляд больших светлых глаз из-под тёмных, чуть приспущенных век».

Мемуаристы и исследователи единодушны в описаниях следующих черт личности Блока. Аккуратность, доходящая до педантизма (в его кабинете, в его бумагах всегда идеальный порядок); элегантность в одежде; изысканная простота манер; доброжелательность в сочетании с прямолинейной правдивостью; памятливость в отношениях с малознакомыми людьми; ответственность в делах; любовь к животным; незаурядная физическая сила.

И ещё одну особенность Блока, его манеры держаться, его духовного облика подметил видевшийся с ним всего три или четыре раза Константин Бальмонт: «Я никогда не видал, чтобы человек умел так красиво и выразительно молчать. Это молчанье говорило больше, чем скажешь какими бы то ни было словами».

Он вообще был негромок, корректен и даже в веселье и в пьянстве оставался сдержан, внешне спокоен. («Он и в пьянстве был прекрасен, мудр, молчалив – весь в себе», – восторгался поэт Сергей Городецкий). Евгений Иванов свидетельствует, что «Александр Александрович никогда не смеялся в хохот. Он не смеялся, а только прояснялся в длительной улыбке, за него же в хохот смеялись другие». Иванову, правда, противоречит Георгий Петрович Блок, слыхавший смех своего двоюродного брата-поэта, «смех очень громкий, ребячливый и заразительный». Однако тут же оговаривается: «Но он раздавался очень редко и только в очень тесном кругу». Есть ещё свидетельство жены Александра Блока, Любови Дмитриевны о «вспышках раздражения с битьём мебели и посуды»…

Обобщающий итог описаниям Блока в воспоминаниях современников подводит писатель и критик Корней Чуковский: «Никогда, ни раньше, ни потом я не видел, чтобы от какого-нибудь человека так явственно ощутимо и зримо исходил магнетизм». Поэт Андрей Белый (Борис Николаевич Бугаев) добавляет: «Он производил впечатление пруда, в котором утаилась большая, редко на поверхность всплывающая рыба».

Этот прекрасный и загадочный молодой человек вошёл в избранное общество поэтов, писателей, философов и художников. Пригласительным билетом стали стихи.

Александра Андреевна Кублицкая-Пиоттух переписывалась со своей московской кузиной Ольгой Михайловной Соловьёвой. Мать Блока была «читательской массой» своего сына и его же литературным критиком. Не без гордости за сыновнее дарование она отправила подборку последних Сашиных стихов Ольге Михайловне. Та прочитала – и пришла в восхищённое изумление. Стихи, действительно, были совершенно необычные, и, самое главное, непонятно было, в чём их необычность заключалась. Традиционные ямбы и хореи, в которые упакованы вполне расхожие образы эпохи декаданса, символизма и модерна. Но за этим – общее впечатление неповторимого светозарного откровения.

Со стихами Блока Ольга Михайловна познакомила своих родственников, сына Сергея, его друга Бориса Бугаева, уже печатавшегося и приобретавшего известность в литературных кругах под псевдонимом Андрей Белый. Сергею Соловьёву и Андрею Белому стихи Блока понравились чрезвычайно. Слово «понравились» тут не вполне уместно. Эти вдохновенные юноши увидели в них воплощение страстных метафизических мечтаний, которыми были полны их души. Мечтания же были порождены духовным творчеством только что ушедшего из жизни Владимира Соловьёва.

Владимир Соловьёв. В XIX «железном» веке, в эпоху победоносного наступления на российские умы позитивистских доктрин, народнических утопий и глумливо-рассудочного безбожия, он представлял собой явление поистине уникальное. Человек страстного духовного темперамента, обладатель обширный научных знаний, наделённый, к тому же, незаурядным литературным талантом, философ, богослов, поэт, он был проникнут верой в Бога, он жил этой верой, он все силы свои душевные и телесные употребил на то, чтобы воплотить эту веру в слово и в жизнь. Он не создал законченного учения: для своей веры так и не смог найти адекватного языка, последних истинных слов. Он метался в заколдованном многоугольнике между озарительными умопостижениями Платона, зеркальными бесконечностями неоплатонизма, безысходным демонизмом гностиков, дерзновенными откровениями отцов Церкви, мистической рассудочностью средневекового католицизма, сумрачно-всеохватной глубью шеллингианства и гегельянства. Из этих бездн он вынес самую ярко сверкающую и самую сомнительную драгоценность своего творчества: образ Софии.

София в представлении Соловьёва – это единство мира и то, чем и из чего сотворён мир. Первоматерия, пронизанная лучистой энергией Божества; праматерь и вечная невеста; душа мира; зеркало, вместившее в себя отражение предвечного Бога. Едва ли не четвёртая ипостась Божия, сопоставленная Отцу, Сыну и Святому Духу. Самое главное, что София персонифицировалась перед духовными очами Соловьёва, представала в постигаемом чувствами женском обличье. Соловьёв видел её, беседовал с ней, почти осязал её. Эту женообразную идею всеединства он называет Подругой Вечной, Вечной Красотой, Женой, облеченной в Солнце. Последнее имя взято из Откровения Иоанна Богослова.

Именно этот образ запечатлелся в душах юных последователей Владимира Соловьёва, овладел ими, влюбил их в себя. В постижении Софии, в священном служении Жене, облечённой в Солнце они надеялись обрести ключ к последнему переустройству мира перед Вторым пришествием Господним. Сияние Вечной женственности (слишком красивое, слишком уж упоительно окрыляющее) заслонило для них простой образ Иисуса Христа. Они мечтали создать новую религию – и даже название для неё родилось в их среде: религия Третьего Завета.

Андрей Белый (Борис Бугаев). Из воспоминаний об Александре Александровиче Блоке:

«Символ “Жены, облечённой в Солнце” стал для некоторых символом Благой вести о новой эре, соединением земли и неба. Он стал символом символистов, разоблачением Существа Премудрости, или Софии, которую некоторые из нас отождествляли с восходящей зарёй. <…> “Она”… на нашем жаргоне являлась символом органического начала жизни, душою мира, долженствующей соединиться со словом Христа».

Именно в этом ключе были восприняты в кругу московских соловьёвцев стихи неведомого Блока:

Предчувствую Тебя. Года проходят мимо —

Всё в облике одном предчувствую Тебя.

Весь горизонт в огне – и ясен нестерпимо,

И молча жду, – тоскуя и любя.

Весь горизонт в огне, и близко появленье…

Это стихотворение датировано 4 июля 1901 года. Блок по обыкновению пребывал летом в Шахматове. В то же самое время под сенью родительского имения Дедово (вёрст шестьдесят от Шахматова) проводил дни пламенный адепт Девы Третьего Завета пятнадцатилетний Сергей Соловьёв. Они видались неоднократно; в августе Блок приехал в Дедово и гостил там несколько дней. Нет сомнения в том, что главной темой их бесконечных разговоров была «Она», служение «Ей», «Её» грядущее пришествие и последующее за этим преображение мира. Сергей был младше троюродного брата Саши на пять лет, но душа его пламенела фанатичной влюбленностью в свою идею. В общении с Блоком он захватил инициативу и очень многое успел внушить ему за эти августовские дни и ночи. Возможно, отзвуки их звёздно-мистических бесед слышны в стихотворении Блока, датированном 18 августа:

Ты горишь над высокой горою,

Недоступна в Своем терему.

Я примчуся вечерней порою,

В упоеньи мечту обниму.

Ты, заслышав меня издалёка,

Свой костер разведешь ввечеру,

Стану, верный велениям Рока,

Постигать огневую игру…

Но не в меньшей степени эти строки и образы были вдохновлены совершенно конкретными земными обстоятельствами. В Шахматове возобновилось его общение с Любой Менделеевой и на сей раз обернулось сильнейшей одухотворённой влюблённостью. Крылья, которые начали прорезываться за его спиной после Бад-Наухайма, выросли, расправились и понесли его в упоительный творческий полёт.

Стихи шли потоком. И в их строках меж словами всё настойчивее проступал светозарный контур. Кто это? Люба Менделеева? Жена, облечённая в Солнце? Кто может это знать?

«И Дух, и невеста говорят: прииди!» (Откр. 22:17).

IV

Любовь Дмитриевна Менделеева-Блок в своих «Былях и небылицах» назовёт это лето «мистическим».

Это лето соединило их навсегда.

Отношения между ними менялись, проходили разные стадии, но никогда не были простыми – даже в период самой юной, самой очевидной взаимной влюблённости.

Из воспоминаний Любови Дмитриевны:

«Он бывал у нас раза два в неделю. Я всегда угадывала день, когда он приедет: это теперь – верхом на белом коне и в белом студенческом кителе. После обеда в два часа я садилась с книгой на нижней тенистой террасе, всегда с цветком красной вербены в руках, тонкий запах которой особенно любила в то лето… Вскоре звякала рысь подков по камням. Блок отдавал своего “Мальчика”[15] около ворот и быстро вбегал на террасу. Так как мы встречались “случайно”, я не обязана была никуда уходить, и мы подолгу, часами разговаривали, пока кто-нибудь не придет».

Из записной книжки Блока. Запись от 26 сентября 1901 года.

«В знаменье видел я вещий сон. <…> Я видел, как семья отходила, а я, проходя, внезапно остановился в дверях перед ней. Она была одна и стала навстречу и вдруг протянула руки и сказала странное слово туманно о том, что я с любовью к ней. Я же, держа в руках стихи Соловьёва, подавал ей, и вдруг это уже не стихи, а мелкая немецкая книга – и я ошибся. А она всё протягивала руки, и занялось сердце».

Из воспоминаний Любови Дмитриевны:

«В огне его духа, осветившего мне все с такою несоизмеримой со мною силой, я потеряла самоуправление. Я верила в Блока и не верила в себя, потеряла себя».

Из записных книжек Блока. Запись от 18 февраля 1910 года.

«Люба создала всю ту невыносимую сложность и утомительность отношений, какая теперь есть. Люба выталкивает от себя и от меня всех лучших людей, в том числе – мою мать, то есть, мою совесть. Люба испортила мне столько лет жизни, измучила меня… Люба, как только она коснётся жизни, становится сейчас же таким же дурным человеком, как её отец, мать и братья… Люба на земле – страшное, посланное для того, чтобы мучить и уничтожать ценности земные…»

Запись заканчивается словами: «…Не могу с ней расстаться и люблю её».

Летом 1901 года они сблизились, хотя формально между ними ничего не произошло. Только возникло, как потом сформулирует Любовь Дмитриевна, «самоощущение двух заговорщиков». Этот заговор двоих продолжился осенью-зимой в Петербурге и летом следующего года в Шахматове-Боблове. В Петербурге были неожиданные, мистические в своей случайности встречи, совместные вхождения в таинственный сумрак Казанского и в торжественный свет Исаакиевского соборов, прогулки по зимним улицам и набережным, бесконечные разговоры о стихах, о Соловьёве, о Душе мира. Были моменты («миги», как любили выражаться поэты-символисты) духовного единения, были времена охлаждения и попытки разрыва. Но чем-то глубоким, какими-то корнями своих душ они срослись навсегда, хотя сами ещё того не ведали.

Любовь Дмитриевна не была красавицей в альбомном смысле этого слова. Высокая (одного роста с Блоком), статная, отлитая в крупных формах, круглолицая, с нежной белой кожей и дивным румянцем, она как будто излучала флюиды молодости, здоровья, силы. Было в ней и нечто большее: какая-то царственность, не передаваемая в словах привлекательность женственного величия. На языке соловьёвцев это называлось «воплощением Вечной Женственности». Не удивительно поэтому, что отношения Менделеевой и Блока оказались в фокусе внимания этих юношей, нетерпеливо ждущих Трубы и Пришествия. А что, если Любовь Дмитриевна и есть та самая Жена, облечённая в Солнце, вочеловечившаяся Душа мира? Недаром зовут её Любовь, а отчество происходит от имени Деметры – праматери всего сущего! Стало быть, Александр Блок – служитель Вечной Подруги, пророк Её пришествия. Ведь значение имени Александр – «муж и защитник». Рыцарь Прекрасной Дамы. Он, по словам Андрея Белого, пресуществил философию Соловьёва в жизнь. Его соединение с Единственной (то есть, влюблённость и женитьба) есть мистерия и откровение Третьего завета…

Всё это наивно, искусственно, высокопарно. Да. Во всём этом много неправды. Но была и некая правда. Сергей Соловьёв, Борис Бугаев, Александр Блок, Любовь Менделеева – все они родились и выросли в безрелигиозной среде. Движения души, взыскующей Бога, подвергались в этой среде гонениям и осмеянию. Или в лучшем случае становились предметом удивлённо-глухого непонимания. Что же осталось делать им, когда в их сердцах загорелся пламень веры в Бога? В каких словах и делах утвердить свою правоту? Терминология Владимира Соловьёва была переосмыслена ими и использована как сверкающие доспехи в битве с бездуховностью окружающего мира, как зеркало Персея, способное отразить холодящий душу взгляд мирского безверия. Это был путь, ведущий к безумию или к сектантству, но всё же это был духовный путь.

Решающее объяснение между Блоком и Менделеевой произошло 7 ноября 1902 года, после праздника в Дворянском собрании[16], устроенного для слушательниц Бестужевских курсов. В своих воспоминаниях Любовь Дмитриевна подробно описывает этот вечер. Её рассказ несёт на себе печать литературности, но сомневаться в его принципиальной достоверности не приходится.

Из воспоминаний Менделеевой-Блок:

«Мы вышли молча, и молча, не сговариваясь, пошли вправо – по Итальянской, к Моховой, к Литейной – к нашим местам. Была очень морозная, снежная ночь. Взвивались снежные вихри. Снег лежал сугробами, глубокий и чистый. Блок начал говорить. Как начал, не помню, но когда мы подходили к Фонтанке, к Семёновскому мосту, он говорил, что любит, что его судьба в моём ответе. <…>

Потом он отвозил меня домой на санях. Блок склонялся ко мне и что-то спрашивал. Литературно, зная, что так вычитала где-то в романе, я повернулась к нему и приблизила губы к его губам. Тут было пустое моё любопытство, но морозные поцелуи, ничему не научив, сковали наши жизни».

В январе 1903 года состоялся сговор, а 25 мая – обручение, всё в той же Петропавловской церкви Петербургского университета. Свадьбу по желанию родителей невесты отложили до лета. Венчались 17 июля в церкви села Тараканова, что между Шахматовым и Бобловым. Всё совершилось должным образом. Венцы держали Сергей Соловьёв и граф Розвадовский, петербургский знакомый семьи Менделеевых, в будущем – католический монах. (Род Розвадовских принадлежит к гербу Трубы, и этот факт в контексте поэзии Блока того времени приобретает мистический оттенок: «Сторожим у входа в терем, / Верные рабы. / Страстно верим, выси мерим, / Вечно ждем трубы»). Отец невесты, великий Дмитрий Менделеев, всплакнул в церкви. Плакала и мать жениха. На пороге бобловского дома крестьяне осыпали молодых хмелем. После свадебного обеда молодожёны уехали в Петербург.

V

Ко времени женитьбы Блок уже приобрёл некоторую известность как поэт – правда, пока ещё в узком кругу литераторов, именуемых «декадентами» и (или) «символистами».

Оба названия условны и слабо связаны с реальностью.

Понятие «декаданс» (в переводе с французского – упадок) перенесено на русскую почву из цветников французской литературы. Там им обозначали зародившееся в 1860-х–1870-х годах течение, поэтизирующее нравы поздней Римской империи и вообще всяческий упадок, тлен и разложение. К декадентам относили Теофиля Готье, Шарля Бодлера, Поля Верлена, Артюра Рембо – поэтов-новаторов, чьё творчество оставалось непонятным культурному французскому обывателю.

Термин «символизм» тоже французского происхождения. Его ввёл в оборот поэт Жан Мореас, утверждавший, что «символическая» поэзия «стремится облечь Идею в чувственно постижимую форму» и что «картины природы, человеческие деяния, все феномены нашей жизни значимы для искусства символов не сами по себе, а лишь как осязаемые отражения Первоидей». Оптимистичный и плоский позитивизм времён расцвета буржуазного общества уступает место идеалистическим поискам вечной истины, скрытой за туманными завесами отражений, мистических связей, перевоплощений. Символистами стали называть себя поэты, стремящиеся от решения социальных задач или от угождения вкусам буржуазии уйти ввысь, к «вечным вопросам» и «великим постижениям». Пантеон символизма к началу XX века составили французы Стефан Малларме, Жюль Лафорг, Анри де Ренье, Поль Валери, уже упомянутые Верлен и Рембо, франко-бельгийцы Морис Метерлинк, Эмиль Верхарн, австрийцы Райнер Мария Рильке, Гуго фон Гофмансталь, норвежец Генрик Ибсен.

До России сия литературная мода докатилась в начале 1890-х годов. Семя попало на благодатную почву. Русская литература жаждала обновления. После долгого застоя начала оживать поэзия, в ней стали появляться новые имена и новые устремления. Складывался круг литераторов, озарённых предрассветными лучами грядущего века. Зинаида Гиппиус, Поликсена Соловьёва (псевдоним – Allegro), Дмитрий Мережковский, Николай Минский, Фёдор Сологуб, Константин Бальмонт, Александр Добролюбов, Валерий Брюсов. При всех различиях в уровне талантов, в художественной манере, в образном строе и поэтическом темпераменте, они были объединены бескомпромиссностью в поисках новых, непроторённых творческих путей и бесстрашным стремлением вырваться за пределы трёхмерной обыденности. В сущности, все они – алчущие и жаждущие правды – в творчестве своём и в жизни стали искать Бога, Его, Которого отвергал окружающий их мир.

Нашли ли, и Бога ли – это другой вопрос.

Приклеившиеся к ним названия – символисты, декаденты – случайны, а истинное их значение в том, что они освободили поэзию от старых норм, законов и правил, сделали её средством вольного духовного поиска.

К началу XX века образовались два очага русского символизма: один в Москве, другой в Петербурге. В московском кружке символистов лидировали Андрей Белый, Константин Бальмонт и Валерий Брюсов. Последний возглавил издательство «Скорпион», основанное в 1899 году на средства фабриканта и литератора-любителя Сергея Полякова. Символистов-новаторов не хотели нигде печатать, над ними издевались критики и потешались пародисты. «Скорпион» был едва ли не единственным издательством, взявшим «декадентов» под своё крыло. Брюсов стал, таким образом, вершителем судеб поэтов нового направления, особенно начинающих, безвестных. Тяготясь его властной опекой, собратья помоложе (Андрей Белый, Сергей Соловьёв, Сергей Соколов, печатавшийся под псевдонимом Кречетов, и другие) объединились в группу «Аргонавты», основали издательство «Гриф» и с 1903 года приступили к изданию одноименного альманаха.

В параллель и в противовес московскому сложился петербургский кружок символистов. Его вдохновляли и им руководили Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус-Мережковская. Эта супружеская пара превратила свою квартиру в доме Мурузи на углу Литейного проспекта и Пантелеймоновской улицы в генеральный штаб новой русской литературы, художественной культуры и философии. По инициативе и при решающем участии Мережковских с ноября 1901 года проходили Религиозно-философские собрания, в которых участвовали поэты и прозаики, публицисты и художники, философы, историки и богословы. Председательствовал ректор Петербургской духовной академии епископ Сергий (Страгородский; в далёком грядущем 1943 году он станет патриархом всея Руси). Кто только не переступал порог чертога Мережковских! Публицист Василий Розанов, философ Николай Бердяев, историк церкви Антон Карташев, меценат и антрепренёр Сергей Дягилев, писатель Алексей Ремизов, художники Константин Сомов, Александр Бенуа, поэты Николай Минский, Фёдор Сологуб… Энциклопедия русской творческой культуры того времени. С 1902 года Мережковские стали издавать журнал «Новый путь» – периодическое издание, в котором большими подборками публиковались поэты-символисты.

Именно в «Новом пути» осуществилась первая публикация поэта Александра Блока.

Путь к первой публикации был довольно долгим. Ещё в 1900 году, будучи студентом юридического факультета, Блок принёс свои стихи редактору либерально-просветительского журнала «Мир Божий» Виктору Петровичу Острогорскому, старинному знакомому семьи Бекетовых. Как раз в это время в Петербурге закипали очередные студенческие волнения. Глянув в листки, Острогорский возмутился: «Как вам не стыдно, молодой человек, заниматься этим, когда в университете бог знает что творится!» В следующем году Блок перешёл на историко-филологический факультет университета; там литературные интересы живо ощущались среди студентов и преподавателей. Блок появлялся в кружке студентов-литераторов, группировавшихся вокруг приват-доцента Бориса Никольского, но не прижился там. В это время его стихи уже были известны вождям московского и петербургского символизма: Белому и Брюсову, Мережковскому и Зинаиде Гиппиус. Белый восторгался ими, Мережковский бранил, Брюсов сомневался, Гиппиус отзывалась о них сдержанно. Тем не менее, осенью 1902 года именно она, строгая и коварная рыжеволосая Зинаида, истинная хозяйка «Нового пути», приняла решение: Блока – печатать!

Пётр Петрович Перцов, литератор, в 1902–1904 годах соредактор журнала «Новый путь». Из очерка «Ранний Блок». Описываемый эпизод автор датирует сентябрём 1902 года:

«Помню как сейчас широкую серую террасу старого барского дома, эту осеннюю теплынь – и Зинаиду Николаевну Гиппиус с пачкой чьих-то стихов в руках. “Прислали (не помню от кого)… какой-то петербургский студент… Александр Блок… посмотрите… Дмитрий Сергеевич (Мережковский – А. И.-Г.) забраковал, а по-моему, как будто недурно…”

…Я взял стихи без недоверия, но и без особого ожидания. Это были стихи из цикла “Прекрасной Дамы”. Между ними отчётливо помню: “Когда святого забвения…” и “Я, отрок, зажигаю свечи…” И эта минута на осенней террасе, на даче в Луге, запомнилась навсегда. “Послушайте, это гораздо больше, чем недурно: это, кажется, настоящий поэт” – я сказал что-то в этом роде. “Ну уж, вы всегда преувеличиваете” – старалась сохранить осторожность Зинаида Николаевна».

Перцов не совсем точен в своих воспоминаниях. Личное знакомство Блока с Мережковскими состоялось ещё в марте 1902 года; к сентябрю он уже был для Зинаиды Гиппиус вполне конкретным предметом литературного интереса, а не «каким-то там петербургским студентом». Она далеко не первый раз держала в руках листки с его стихами, написанными характерным аккуратным, красивым, чистым почерком. При нарочитой сдержанности в оценках (молодого автора лучше переругать, чем перехвалить) она уже отчётливо понимала, что тут – настоящая поэзия и настоящий поэт.

Стихи Блока были напечатаны в третьем номере журнала, вышедшем в конце марта 1903 года, как раз на Благовещенье (вполне мистическое совпадение в духе вожделений соловьёвцев). Десять стихотворений под общим заглавием «Из Посвящений». Первым шло «Предчувствую Тебя. Года проходят мимо…», завершали подборку строки:

Верю в Солнце Завета,

Вижу очи твои.

Следующие публикации последовали за первой стремительно. В апреле почти одновременно вышли университетский «Литературно-художественный сборник» Никольского с несколькими стихотворениями Блока и альманах «Северные цветы» (издательство «Скорпион»), в коем – большая подборка под названием «Стихи о Прекрасной Даме». Название, говорят, придумал Брюсов. Так были найдены главные слова, которые скоро станут заглавием его первой книги стихов и именем целого этапа его жизни.

VI

В январе 1904 года, перед самым началом Русско-японской войны супруги Блок побывали в Москве и были закружены взвихренным потоком московской литературно-«декадентской» жизни. Белый, Соловьёв, Соколов (Кречетов), Бальмонт, Брюсов, «скорпионы», «аргонавты» и «грифовцы», клубились вокруг них, передавали из рук в руки, заглядывали им в глаза, перетолковывали на все лады каждое их слово и немилосердно сплетничали о них, используя высокопарно-мистическую терминологию соловьёвства. Всё это страшно утомляло, но московский визит имел для Блока весомые положительные последствия: упрочились его связи с издательствами «Скорпион» и «Гриф». Кречетов и Андрей Белый уговорили Блока издать в «Грифе» книгу стихов. Летом 1904 года она была составлена, отправлена в Москву и в октябре вышла из печати[17]. На обложке, украшенной графическим фризом из чёрно-белых модерновых лилий, была выведена надпись шрифтом, стилизованным под готический: «Александръ Блокъ. Стихи о Прекрасной Даме».

Нельзя сказать, чтобы книга имела оглушительный успех, но, во всяком случае, незамеченной она не осталась. Рецензии делились на две группы: резко ругательные и осторожно положительные.

В «Стихах о Прекрасной Даме» явственно обозначилась фундаментальная особенность и, пожалуй, главная проблема стихов Блока. При внешней простоте, доходящей до прозрачности, они очень трудны для понимания, и чем проще их внешняя форма, тем непостижимее истинное содержание. Слова по отдельности просты и понятны, Блок не любитель изысканной, пряной, экзотической или эзотерической лексики. Строфика элементарна: в основном четверостишия и двустишия. Ритмы певучи, но чётки и в подавляющем большинстве случаев укладываются в традиционные силлабо-тонические размеры. Рифмы (за единичными исключениями) и вовсе просты до примитивности: собора – образа – скоро – глаза. Или: приделе – крыла – о теле – светла.

Но о чём на самом деле идёт речь в этих четверостишиях, выбранных нами наугад?

Там, в полусумраке собора,

В лампадном свете образа.

Живая ночь заглянет скоро

В твои бессонные глаза.

Или:

Я укрыт до времени в приделе,

Но растут великие крыла.

Час придёт – исчезнет мысль о теле,

Станет высь прозрачна и светла.

В чьи – твои – глаза заглянет ночь? Почему они бессонные, а ночь живая? Почему это произойдёт в полусумраке собора – ведь соборы по ночам заперты? От кого укрыт таинственный «Я» в приделе храма? До какого времени? Ответы на эти вопросы где-то за пределами слов. И всё вместе складывается в убедительный и величественный поток звуков и образов.

Конечно, в «Стихах о Прекрасной Даме» ещё много юношеского, невнятного. Ощутимы следы внешних влияний, местами – надуманность и выспренность, идущие от соловьёвствующих «аргонавтов». Условно-многозначительные образы (золото, терем, келья, ворожба, огни, заря, закат, мрак) утоплены в неопределённости (кто-то, где-то, чей-то, неразгаданный, неведомый). Бесспорных шедевров немного; зачастую стихотворения, взятые по отдельности, не производят того впечатления, которое остаётся от чтения книги в целом. Целое здесь вообще сильнее частного. Однако нет сомнения, что «Стихи о Прекрасной Даме» – сильный и оригинальный дебют. Это поэзия ожидания и предчувствия. Самое главное: эти стихи заставляют взглянуть вверх, в бесконечность. Они беспокоят душу и манят её в таинственные надзвёздные бездны.

Но к тому времени, когда книга вышла и когда стали слышны отголоски произведённого ею в литературных кругах шума, Блока волновали уже другие темы, в душе его играли другие мотивы.

Летом 1904 года назрел и к началу следующего года осуществился его разрыв с «аргонавтами». Собственно, формального разрыва с его стороны не было, был только тихий, но неумолимый уход от служения соловьёвскому наследию. Этим особенно был оскорблён Сергей Соловьёв, фанатик софиологической догмы. Но и Андрей Белый, состоявший в активной переписке с Блоком и по приезде в Петербург чуть ли не ежедневно бывавший у него дома, в Гренадерских казармах, всё настороженнее воспринимал новые стихи Блока.

Между тем вокруг поэтов, мечтателей и мистиков кружились новые грозные вихри. Утром 9 января 1905 года Андрей Белый приехал в Петербург – и едва выйдя из поезда, ощутил необыкновенность происходящего в столице.

Андрей Белый. Из воспоминаний об Александре Блоке:

«…Ещё на Николаевском вокзале парикмахер, бривший меня, сообщил, что сегодня рабочие пойдут к царю с требованием их принять, что они правы, что дольше так жить нельзя. Тон этих слов лежал на всём, – на том, как прохожие оглядывали друг друга, чувствовалось что-то чрезвычайное; полиции нигде не было видно; отряды солдат, поскрипывавшие по морозу, тащились с походной кухней, дымя в мороз. Всё это поразило меня на Литейном мосту. Наконец, я был в Гренадерских казармах… Умывшись с дороги, я тотчас отправился к Блокам и нашёл их всех… в сильном волнении… Александра Андреевна беспокоилась за мужа, вынужденного долгом службы защищать какой-то мост и вместе с тем с глубоким отвращением относившимся ко всем видам репрессий…

А. А. более волновался тем, что будут расстрелы и выражал своё возмущение по адресу правительства, превращавшего манифестацию в восстание».

События этого дня, вошедшего в историю под именем Кровавого воскресенья, не затронули напрямую семью Блоков. Но оставаться по-прежнему в таинственном приделе Иоанна, хранить огонь лампад – было уже невозможно. В России начиналась революция. Впрочем, предчувствие великих потрясений – земных, а не небесных – томило Блока уже давно, заставляя решительно менять художественную манеру, образный строй и тематику стихов.

Ещё в марте 1903 года, когда ничто ещё не предвещало великих потрясений, он пишет неожиданное:

– Всё ли спокойно в народе?

– Нет. Император убит.

Кто-то о новой свободе

На площадях говорит.

В конце того же года сквозь лирико-мистический звёздный туман прорываются остро-социальные «Фабрика» и «Из газет». Последнее стихотворение, написанное в реалистической манере неровным размером, приближающимся к свободному (акцентному) стиху, с использованием приблизительных и неточных рифм, свидетельствует о поиске новых стихотворных форм. В 1904 году Блок пишет поэму-цикл «Её прибытие», произведение в целом неудачное, незавершённое, насыщенное выдуманными образами и условным пафосом, однако же вдохновлённое смутно-напряжённым ожиданием великих перемен. В это же время в его творчество вторгается новая тема: Город. Огромный Петербург, новое воплощение апостольского Рима и апокалиптического Вавилона, двуликий град, святой и грешный, мир блестящих витрин и тусклых фонарей, рождающих чудовищные тени, тёмный лабиринт людских пороков и страданий – становится действующим лицом стихов Блока. Преодолевая мистическую риторику, отодвигая в сторону вымышленные книжные образы (красных карликов и лучезарных жён), на первый план выходят и говорят новым языком новые персонажи: красный комод, рыжее пальто, собачьи уши, фабрика, дощатый забор, площадная проститутка, её клиент с пробором в волосах, митинговый агитатор, хмурые рабочие, пьяницы с глазами кроликов…

Поиск нового и предчувствие великих перемен порождают в стихах Блока ещё одну тему. С января по октябрь 1905 года он пишет стихи, собранные позднее в цикл «Пузыри земли». Фантазийные, сказочно-весёлые и причудливо-печальные образы этих стихов – болотные чертенятки, колдун, русалка, светляки, Весна, Царица, Эхо – свидетели неустойчивости, странности окружающего мира, в котором добро и зло, прекрасное и безобразное смешиваются, совокупляются, меняются местами. Необычайность содержания раскрепощает форму: эти стихи становятся для Блока лабораторией стиховедческих открытий. Сложные ритмы, вольные стихи, игра строф, чередование размеров, эксперименты с рифмами – всё это придаёт мастерству Блока свободную завершённость. Но настроение этих стихов тревожно.

Продолжением «Пузырей земли» становится «Ночная фиалка» – магически-чарующее повествование, уводящее героя и читателя в инобытийный мир, в котором столетья проходят как единый миг и заветная прялка в руках некрасивой девушки прядёт нить: ожидание нечаянной Радости, противопоставленной здешнему тягостному миру.

Засим следует «Балаганчик» – сценическое произведение в стихах и прозе, жанр которого невозможно определить: печальная комедия, гротескная трагедия, пародия на собственную жизнь, поэма о разрушении прекрасных иллюзий, о безысходности «картонного» бытия… В «Балаганчике» темы и образы «Прекрасной Дамы» явлены в кукольном действе площадного балагана, но и балаган-то не подлинный, выдуманный; всё в нём не то, чем кажется, а истинны только неистинность картонных фигур и щемящая боль потерявшего Коломбину Пьеро.

Блок меняется. Возвышенно-условное, статичное единство «Стихов о Прекрасной Даме» расколото; в стихах 1904–1906 годов всё отчётливее проступает мотив трагической неуравновешенности мира.

Вокруг творится великое: Русь взвихрена в буре первой революции. Цусима; восстание на «Потёмкине»; взрывы эсеровского динамита; противоречащие один другому царские манифесты; миллионные стачки и стотысячные митинги; кровавые бои в Москве; красные знамёна на баррикадах и черносотенные погромы… Раскол нации и трагическое противостояние общественных сил – вот главный итог этих двух лет. Но и в личной жизни Блока в это время разыгрывается своя революция, свой раскол, своя трагедия.

Уже в 1905 году наметился, а в 1906 году стал явью семейный разлад.

Это – очень странная история. Странная прежде всего потому, что в ней совершенно немыслимым образом перепутано Божье с человеческим, высокое с низким, гениальное с заурядным. Они любили друг друга, и между ними установилась неразрывная жизненная связь, но «в плоть едину», как заповедано супругам в Писании, они не смогли соединиться. Двойственность Блока в этом удивительном браке проявилась вовсю. Его простая земная сущность требовала любви тоже простой, человеческой, с домашним уютом, налаженным бытом, детьми. Для этого существовали все условия: дом, материальная обеспеченность, общественное положение. Окружающий мир как будто говорил Саше и Любе: «Живите и будьте счастливы!» Но вторая, надзвёздная, тёмная и крылатая душа Александра Блока рвалась прочь из чертогов счастья, отвергала земные отношения, требовала трагедии. По сути дела, любимая жена оказалась отвергнута им; ей предназначалась близость духовная, но она лишена была близости телесной. В эту неестественную коллизию вмешалась ещё и третья сила в лице Бориса Бугаева, Андрея Белого, человека гениального, неудержимого и неуравновешенного до сумасшествия. Борис Николаевич начал с того, что, пристально вглядываясь, принялся искать в облике жены друга черты Лика Жены, облечённой в Солнце. Нашёл. Постепенно влюбил себя в этот образ. И затем с неистовой, всеразрушающей силой обрушил свою влюблённость на Любовь Дмитриевну.

Весь 1906 год прошёл в напряжённейшем развитии тройственного безумия. По милости Андрея Белого, неспособного держать свои переживания при себе, в семейную драму Блоков оказались втянуты многие лица. Не только близкие друзья, такие, как кроткий и молчаливый Евгений Иванов (надёжный конфидент и поверенный всех действующих лиц), но и посторонние любители вмешиваться, судить и сплетничать, включая Брюсова, Мережковского, Гиппиус. Тайное стало предметом всеобщего обсуждения. В литературных кругах едва не заключали пари: сбежит ли Любовь Дмитриевна от Блока к Белому или нет. Блок сохранял внешнее спокойствие, но внутреннее напряжение росло, восстанавливать душевное равновесие приходилось в загулах. Всё чаще его видят по ночам в ресторанах и иных злачных местах Петербурга. Вторая жизнь Блока чёрной нитью обвивала первую, светлую, и это всё заметнее отражалось в творчестве.

Любовь Дмитриевна осталась с мужем; Блок благополучно сдал итоговые экзамены в университете; Андрей Белый побезумствовал и уехал за границу. Летом 1906 года Блоки наконец покинули квартиру в Гренадерских казармах и поселились отдельно, в небольшой квартирке на Лахтинской улице. Здесь продолжается цикл «Город», здесь пишутся драматические поэмы «Король на площади», «Незнакомка», здесь начинается «Снежная маска».

VII

В 1906 году Блок – уже известный поэт, его имя всё чаще называют в ряду имён лидеров символизма: Бальмонт, Брюсов, Андрей Белый, Сологуб, Мережковский, Гиппиус, Блок.

В это время в Петербурге появляется новый центр литературно-художественной и вообще необыкновенной «сверхчувственной» жизни: квартира поэта, философа-«мистагога»[18] Вячеслава Иванова в доме на углу Таврической и Тверской улиц. На верхнем мансардном этаже в круглом зале угловой башни по средам поздним вечером начинались и под утро четверга заканчивались многолюдные бдения. Произносились доклады, звучала музыка, читались стихи. Вячеславу Иванову удалось превзойти Мережковских: среды «на Башне» собирали положительно всех примечательных людей творческого Петербурга – от тонких эстетов, подобных поэту и музыканту Михаилу Кузмину, до проповедников социал-демократии вроде Луначарского или Горького.

Конечно, и Блок был приглашён, и стал одним из постоянных посетителей «Башни». Здесь он читал стихотворение «Незнакомка».

По вечерам над ресторанами

Горячий воздух дик и глух,

И правит окриками пьяными

Весенний и тлетворный дух…

Возможно, именно во время этого чтения присутствующим стало ясно: вот он, великий поэт. Стихотворение поистине гениальное: реальный и сверхреальный планы соединяются в нём, создавая до потрясения конкретный образ хозяйки души человеческой, уводящей её, душу, за пределы этого невыносимого земного антуража. Под вуалью посетительницы ночного ресторана, «дамы сомнительного поведения», поэту, и только ему одному, открывается нетленное сокровище, путь в бесконечность, очарованная даль.

И перья страуса склоненные

В моём качаются мозгу,

И очи синие бездонные

Цветут на дальнем берегу.

Читал он своеобразно, глуховатым голосом, почти без интонаций, но его чтение оставалось в памяти слушателей надолго, навсегда.

Борис Зайцев (очерк «Побеждённый»):

«Стихи читал, как полагалось по тем временам, но со своим оттенком, чуть гнусавя и от слушающих себя отделяя – холодком. Сам же себя туманил, как бы хмелел».

Андрей Белый («Воспоминания об Александре Блоке»):

«Лицо его делалось при чтении соответствующим голосу: оно окаменевало, становилось строже, худее, очерченное тенями».

Сергей Владимирович Штейн, литератор. Из «Воспоминаний об Александре Александровиче Блоке»:

«Его голос звучал глухо, что сообщало его декламации особенно таинственный, сокровенный смысл. Он не смотрел на нас, – казалось, он нас и не видел, весь уйдя в себя».

Владислав Фелицианович Ходасевич, поэт. Из книги «Некрополь»:

«Слова он произносил очень медленно, связывая их едва уловимым напевом, внятным, быть может, лишь тем, кто умеет улавливать внутренний ход стиха. Читал отчётливо, ясно, выговаривая каждую букву, но при том шевелил лишь губами, не разжимая зубов. Когда ему хлопали, он не высказывал ни благодарности, ни притворного невнимания. С неподвижным лицом опускал глаза, смотрел в землю и терпеливо ждал тишины».

Евгений Иванович Замятин, писатель. Из «Воспоминаний о Блоке»:

«Голос какой-то матовый, как будто откуда-то уже издалека – на одной ноте. И только под конец, после оваций – на одну минуту выше и тверже – последний взлёт».

Для Блока настало время шедевров. Они рождаются и уходят в вечную жизнь: «Девушка пела в церковном хоре», «Незнакомка», «Придут незаметные белые ночи»,

«Окна во двор», «В октябре», «На чердаке»… В январе 1907 года выходит из печати второй сборник стихов Блока «Нечаянная радость» (издательство «Скорпион»). Известность его стремительно растёт, превращаясь в славу.

Решительным шагом на этом пути стала постановка «Балаганчика» в театре Веры Фёдоровны Комиссаржевской. Театр искал новых путей, нуждался в своём оригинальном репертуаре. Всеволод Мейерхольд, только что ставший режиссёром в этом молодом театре, выбрал для постановки странную, необычную, написанную вне драматургических канонов пьесу Блока. Постановка была столь же необыкновенной для того времени, как и пьеса: в условных декорациях, с картонными костюмами, с ярко загримированными лицами-масками актёров. Премьера состоялась 30 декабря. По завершении спектакля свист, овации, крики «браво!» и «позор!» слились в единую симфонию. В последующие дни газеты и журналы запестрели ругательными рецензиями. Это была, пожалуй, уже настоящая слава.

Следствием театрального успеха явилось внезапное увлечение, властная и скоротечная влюблённость, давшая новый импульс творчеству и разрушившая остатки семейного благополучия. Объектом страсти стала актриса театра Комиссаржевской Наталья Николаевна Волохова – Н. Н. В. стихотворных посвящений. Подробности отношений Блока и Волоховой, завязка, развитие и развязка романа скрыты от нас: их переписка не сохранилась; из записей Блока и дневников его близких можно почерпнуть только отрывочные сведения. Они сблизились в конце 1906 или в начале 1907 года, и настолько решительно, что Блок даже подумывал о разводе. Прошёл год с небольшим – и от былых чувств не осталось и следа. Однако остались неуничтожимое о них свидетельство: стихи.

С огненной тенью Н. Н. В. связаны книги-циклы стихотворений «Снежная маска» и «Фаина».

Эти стихи сюжетно обусловлены конкретными отношениями конкретных мужчины и женщины, но менее всего их хочется назвать «любовной лирикой». В них нет любви и не звенят лирные струны. Их движущий мотив – страсть, опьяняющая, окрыляющая, беспощадная, испепеляющая. Звучит мотив сей под аккомпанемент грозных труб и надрывных скрипок, под завывания вьюги и гудение огня, в ритмах топота копыт стремительной тройки. Эти стихи – ледяной огонь. В них соединяется несоединимое – невинность со змеем; и, вспыхнув то ли вьюгой, то ли пламенем, бытие уносится в миллионы бездн.

И вновь, сверкнув из чаши винной,

Ты поселила в сердце страх

Своей улыбкою невинной

В тяжелозмейных волосах.

В этом стихотворении, коим открывается «Снежная маска», является чудесная женщина. Её атрибут – чаша с вином, её время – ночь, её окружают змеи («И ты смеешься дивным смехом, / Змеишься в чаше золотой»; «На плече за тканью тусклой, / На конце ботинки узкой / Дремлет тихая змея»), её дом – ледяная бездна. В «Снежной маске», написанной залпом за несколько декабрьских и январских дней, Блок сознательно демонизирует образ своей лирической героини, и так же сознательно навлекает на себя обвинения в кощунстве, когда провозглашает:

И в новой снеговой купели

Крещён вторым крещеньем я.

В православном Символе веры сформулировано: «Верую во едино крещение»; вторым крещением отцы Церкви называли посмертное оправдание на Страшном суде и вечное спасение в Царстве Божием. Блок заменяет Царство Божие чертогом страстной ледяной Цирцеи, женщины-змеи, уносящей пленника в бездну. «Крещеньем третьим будет смерть», – не вечное спасение, а небытие. И вот, в завершающем стихотворении цикла появляется образ сжигаемого распятия:

И взвился костёр высокий

Над распятым на кресте.

Мы не знаем, в какой мере стихотворные образы соответствуют тому, что происходило в духовной эволюции самого автора. Его отношения с Богом, его истинные религиозные воззрения и переживания – тайна за семью печатями; он не поверял эту тайну даже своему дневнику. Несомненно то, что Блок всегда чувствовал Бога; так же несомненно и то, что он лишь формально принадлежал к православной Церкви. Образ Христа появляется в его творчестве редко, но именно в ключевые моменты; образ этот, явленный в финале поэмы «Двенадцать», по сути, завершит поэтический путь Блока. Сожжённое на вьюжном огне распятие – знак перелома, произошедшего в его жизни и творчестве в 1907–1908 годах. Ровно на середине пути.

В «Фаине» живут и дышат те же образы, что явлены в «Снежной маске», но здесь всё строже, реалистичнее, жёстче. Здесь, пожалуй, впервые появляется новое качество поэзии Блока: беспощадность. Как будто из снежного огня вышел иной человек, знающий тайны и равнодушный к страданиям. Его сердце сгорело. Он готов говорить правду.

Беспощадная правда проступает в образе лирической героини сквозь условно-искусственную красоту (Нагло скромен дикий взор…) и в образе лирического героя (Разлюбил тебя и бросил, / Знаю – взял, чего хотел…) И финал их опьяняющего и мучительного романа беспощаден:

Когда один с самим собою

Я проклинаю каждый день, —

Теперь проходит предо мною

Твоя развенчанная тень…

С благоволеньем? Иль с укором?

Иль ненавидя, мстя, скорбя?

Иль хочешь быть мне приговором? —

Не знаю: я забыл тебя.

Однако тема самоубийственной страсти – не последнее и не главное, что явлено в «Фаине». Здесь – тоже впервые в поэзии Блока, а, может быть, и вообще в русской поэзии – с ужасающей ясностью являются в неразрывном единстве две духовные бездны. Окрыляющая радость бытия звенит в строках:

О, весна без конца и без краю —

Без конца и без краю мечта!

Узнаю тебя, жизнь! Принимаю!

И приветствую звоном щита!

Но с такой же убедительной правдивостью открывается его же, бытия, смертельная безнадежность:

Работай, работай, работай:

Ты будешь с уродским горбом

За долгой и честной работой,

За долгим и честным трудом.

Соединение двух метафизических бездн в реальной жизни становится содержанием цикла «Вольные мысли», который писался одновременно с «Фаиной» в 1907 году. Тут перед нами предстаёт совсем иной Блок: мастер реалистических картин, мыслитель и наблюдатель, чей взор проникает под покровы бытовых явлений, в их скрытую суть. И то, что он видит там, – порывы к свету и торжество смерти – страшно. Особенно страшно потому, что прикрыто сверху покровом пошлого обывательского благополучия:

Что сделали из берега морского

Гуляющие модницы и франты?

Наставили столов, дымят, жуют,

Пьют лимонад. Потом бредут по пляжу,

Угрюмо хохоча и заражая

Солёный воздух сплетнями.

А между тем смерть и тлен незримо наполняют этот воздух:

…между свай,

Забитых возле набережной в воду,

Легко покачивался человек

В рубахе и в разорванных портках.

Один схватил его. Другой помог,

И длинное растянутое тело,

С которого ручьем лилась вода,

Втащили на берег и положили.

Две бездны – свет и смерть – наполняют сердце невыносимой полнотой.

Сердце!

Ты будь вожатаем моим. И смерть

С улыбкой наблюдай. Само устанешь,

Не вынесешь такой весёлой жизни,

Какую я веду. Такой любви

И ненависти люди не выносят,

Какую я в себе ношу.

Кто знает, может быть, в этих стихах разгадка непонятной и мучительной смерти Блока?

VIII

Чем мучительнее было внутреннее раздвоение, тем увереннее и бесспорнее становились его стихи, прочнее положение в литературном мире. С 1907 года систематически публикуются его критические статьи в новом московском символистском журнале «Золотое руно», появляется стабильный литературный заработок. В том же году отдельной книжкой была издана «Снежная маска». В 1908 году выходят два сборника: «Земля в снегу», в который вошли «Снежная маска» и другие стихи 1907–1908 годов, и «Лирические драмы» («Балаганчик», «Король на площади», «Незнакомка»). Он переводит со старофранцузского «Действо о Теофиле» Рютбёфа (XII век); участвует в работе над первым томом собрания сочинений Пушкина под редакцией С. А. Венгерова. Продолжает творить в лирико-драматическом жанре: в 1908 году пишет «Песню Судьбы» для Художественного театра Станиславского. Пьеса вышла неудачной и поставлена не была, но в ней исподволь проявляется ещё одна новая для Блока тема: Россия, её две бездны: трагическое прошлое и загадочное будущее, меж коими затеряно убогое настоящее.

Эта тема становится главной в цикле «На поле Куликовом», четыре из пяти стихотворений которого были написаны в июле 1908 года в Шахматове, а пятое, заключительное – в декабре в Петербурге; к ним примыкает стихотворение «Россия», написанное в октябре. Любопытно, что на Куликовом поле, том самом, меж Непрядвою и Доном, Блок не бывал. Он вообще почти нигде, кроме Петербурга, Москвы и Шахматова, не бывал в России, не путешествовал по её просторам, не видал ни её степей, ни тайги, ни бескрайней тундры, ни великих рек. Строки «Река раскинулась, течёт, грустит лениво…» написаны близ берегов маленькой подмосковной речушки Сестры, вытекающей из озера Сенеж. Тем удивительнее, насколько точно сформулированы в стихах Куликовского цикла сокровенные мотивы русского исторического самосознания:

О, Русь моя! Жена моя! До боли

Нам ясен долгий путь!

Наш путь – стрелой татарской древней воли

Пронзил нам грудь.

…

И вечный бой! Покой нам только снится

Сквозь кровь и пыль…

Летит, летит степная кобылица

И мнёт ковыль…

Чем было вызвано неожиданное обращение петербургского интеллигента к описанию российских дорог с расхлябанными колеями, к поэзии степей, к памяти о пролитой на них крови? Отчасти – нарастающим разочарованием в русской интеллигенции, в стремлении выйти за пределы её социальных и духовно-культурных ценностей. В это же самое время, в ноябре 1908 года он выступает в Религиозно-философском обществе с докладом «Народ и интеллигенция», опубликованном в виде статьи под заголовком «Россия и интеллигенция» в первом номере «Золотого руна» за 1909 год. Здесь он (без особой, правда, оригинальности) противопоставляет интеллигенцию с её нравственной непоследовательностью и культурной ограниченностью, народу, которой велик и целен, но спит, и пробуждение его станет смертным часом интеллигенции.

Блок был наделён неким пророческим даром. Он слышал грозный гул, идущий из глубин России, и знал, что это – предвестие разрушительных землетрясений, которые сметут с лица земли и интеллигенцию, и лелеемую ею культуру, и ненавидимую ею государственную власть. «Бросаясь к народу, мы бросаемся прямо под ноги бешеной тройке, на верную гибель». «…Над нами повисла косматая грудь коренника и готовы опуститься тяжелые копыта». Но погибель интеллигенции (в том числе и его, Александра Блока, и всех и всего того, что ему близко) станет очищением для России, откроет ей путь в будущее. Примерно таковы были тревожные предчувствия Блока.

Они, как это часто бывает, совместились с очередным поворотом личной жизненной драмы. Любовь Дмитриевна ждала ребёнка – не от него. Младенец Дмитрий, которого Блок готов был любить и воспитывать, умер на восьмой день после рождения. Через три месяца, в апреле 1909 года Александр Александрович и Любовь Дмитриевна уехали из Петербурга, из России в путешествие. В Италию, потом в Германию.

Творческим следствием поездки по Италии (Венеция – Равенна – Флоренция – Перуджа – Сполето – Сиена – Пиза – Милан) стали «Итальянские стихи», из коих большая часть была напечатана в новом журнале «Аполлон», детище художественного критика Сергея Маковского. Эти стихи строги, прозрачны, мастеровиты, но не идут ни в какое сравнение с обжигающими, трагическими, надрывными и проникновенными шедеврами из «Снежной маски», «Фаины», «Вольных мыслей», «Куликова поля». Заграница интересует, но не волнует Блока; в его душе беспокойно ворочается та самая пророческая тревога о России.

За Италией последовала Германия. Давно знакомый Бад-Наухайм, его тишина отразилась в небольшом цикле «Через двенадцать лет» с посвящением К. М. С. – воспоминание о первой затерянной любви, о синеокой даме. Потом Кёльн, где главное впечатление – огромный готический собор. Из Кёльна поезд увозит Блоков в Петербург.

Из записных книжек Блока. Записи от 21 июня 1909 года:

«Проснулся в России… Дождик, пашни, чахлые кусты. Одинокий стражник с ружьем за плечами едет верхом по пашне. Вёрсты полосаты – это книги стихов… Тучи расступаются и опять сдвигаются, и дождик идёт…

Уютная, тихая, медленная слякоть. Но жить страшно хочется… И потому ждёшь с нетерпением к вечеру – Петербурга. А что в этом Петербурге?»

В Петербурге, в конце ноября 1909 года Блок получил известие о тяжёлой болезни отца. Тут же выехал в Варшаву, прибыл туда вечером 1 декабря – но Александр Львович умер того же числа утром. Впечатления от этой траурной поездки, от разбора бумаг и вещей отца, от посмертного и во многом нового знакомства с этим странным и незаурядным человеком, от встреч с людьми, окружавшими его в последние годы жизни, станут исходным толчком для написания первых глав поэмы «Возмездие».

Впоследствии Блок сформулирует идею поэмы: «Тема заключается в том, как развиваются звенья единой цепи рода. Отдельные отпрыски всякого рода развиваются до положенного им предела и затем вновь поглощаются окружающей мировой средой; но в каждом отпрыске зреет и отлагается нечто новое… Мировой водоворот засасывает в свою воронку почти всего человека, от личности почти вовсе не остаётся следа, сама она, если остаётся еще существовать, становится неузнаваемой, обезображенной, искалеченной. Был человек – и не стало человека, осталась дрянная вялая плоть и тлеющая душонка. Но семя брошено, и в следующем первенце растёт новое, более упорное; и в последнем первенце это новое и упорное начинает, наконец, ощутительно действовать на окружающую среду; таким образом, род, испытавший на себе возмездие истории, начинает, в свою очередь, творить возмездие».

Ещё три смерти – Комиссаржевской, Врубеля и Толстого, – последовавшие одна за другой в 1910 году, придали новую силу этому грандиозному, но так до конца и не осуществлённому замыслу. В начале первой главы поэмы вновь звучат пророческие предчувствия:

И чёрная, земная кровь

Сулит нам, раздувая вены,

Все разрушая рубежи,

Неслыханные перемены,

Невиданные мятежи…

Замысел раздвинулся слишком широко, и поэма осталась незавершённой. В том, что было осуществлено, главное – пролог (написан в марте 1911 года). Именно в нём Блок совершает героическую попытку соединить в итоговой гармонии две бездны, изничтожающие трагическим надрывом его душу:

Жизнь – без начала и конца.

Нас всех подстерегает случай.

Над нами – сумрак неминучий,

Иль ясность Божьего лица.

Но ты, художник, твёрдо веруй

В начала и концы. Ты знай,

Где стерегут нас ад и рай.

Тебе дано бесстрастной мерой

Измерить всё, что видишь ты.

Твой взгляд – да будет твёрд и ясен.

Сотри случайные черты —

И ты увидишь: мир прекрасен.

«Познай, где свет, – поймёшь, где тьма…» Однако эти слова для самого автора остаются каким-то внешним повелением, указывающим на прекрасную, но недостижимую цель. В то же самое время, когда пишется «Возмездие», когда на деньги, полученные по наследству от отца, перестраивается для новой жизни шахматовский дом, в стихах Блока с неотразимой силой и ясностью открывается Страшный мир.

В мае 1911 года вышел первый том «Собрания стихотворений Александра Блока». Готовя это издание, Блок разделил все отобранные им для печати стихотворения на три тома, внутри томов сгруппировал в разделы-книги, в разделах расположил преимущественно в хронологическом порядке, некоторые стихотворения объединил в циклы. Этот порядок был сохранён в последующих дополненных собраниях его стихотворений. Образовалась единая структура всего поэтического наследия Блока, в которой соединены два принципа: линейность и цикличность. Прямая хронологическая последовательность придаёт «Собранию» свойства поэтического дневника; стихотворчество раскрывается как исповедь длиною в жизнь. Цикличность заставляет вспомнить Данте, тень которого прошла перед мысленным взором Блока в Равенне и отразилась в «Итальянских стихах». Три тома – как три части «Божественной комедии», только путь проделан обратный. Данте спускается в ад, из него попадает в чистилище, оттуда восходит в рай, где достигает созерцания вечного блаженства. У Блока первый том пронизан лучами небесного света, но предчувствие Божества сменяется тревожным ощущением надвигающегося разлада. Том второй – чистилище. Борение страстей, столкновение бездн. Движение – в противоположность Данте – от света во тьму: от невинно мающихся «Пузырей земли» через сжигающие соблазны «Снежной маски» и надрыв «Фаины» к смертоносным откровениям «Вольных мыслей».

Третий том в 1911 году ещё только начинался. Но было ясно: предстоит сошествие во ад.

В окончательном варианте («Стихотворения» в трёх книгах, 1916 год) третий том открывается разделом «Страшный мир». Его составляют стихотворения разных лет, с 1909 по 1915. Во вступительном стихотворении «К Музе», датированном 29 декабря 1912 года («Есть в напевах твоих сокровенных / Роковая о гибели весть»), чрез упоительную и влекущую красоту женского образа проступает видение адской бездны:

Зла, добра ли? – Ты вся – не отсюда.

Мудрено про тебя говорят:

Для иных ты – и Муза, и чудо.

Для меня ты – мученье и ад.

Завершающее стихотворение «Голос из хора», набросанное в 1910 году и переработанное в 1914-м, содержит гибельное пророчество:

И век последний, ужасней всех,

Увидим и вы и я.

Всё небо скроет гнусный грех,

На всех устах застынет смех,

Тоска небытия…

Холод и мрак грядущих дней – вот что мучает благополучного господина поэта, преуспевающего во литературе, примирившегося (хоть и ненадолго) с женой, шахматовского устроителя, законного претендента на лавры первого лирика современной России.

Композиционный центр «Страшного мира» – цикл «Пляски смерти». Это вершина поэзии Блока. Здесь его стих достигает предельной лаконичности, ясности и силы. И средоточие блоковского ада – второе стихотворение цикла: «Ночь, улица, фонарь, аптека…» Пожалуй, в русской литературе (а, может быть, и в мировой) нет более краткого, точного, ёмкого и безнадёжного выражения бессмысленности бытия. Вчитавшись в эти восемь строчек, начинаешь действительно испытывать муки ада – ибо ад есть отсутствие надежды. Все остальные стихи «Страшного мира» – лишь обрамление и пояснение к этому образу вечности:

Ночь, ледяная рябь канала,

Аптека, улица, фонарь.

В «Божественной комедии» Данте средоточие ада представлено как ледяная глыба, в которую вечным холодом впаян Люцифер. Имя Люцифер переводится с латыни как «светоносный», и корень здесь тот же, что в названии первого раздела первого тома «Собрания стихотворений» Блока: «Антелюцем», до света. Ледяная рябь канала, поглощающая бессмысленный свет тусклого фонаря – средоточие блоковского ада и в известном смысле финал его творческого пути, по крайней мере того, который осуществлён в трёхтомнике.

10 октября 1912 года, когда было написано это стихотворение, Блок не мог знать, что ему предстоит прожить ещё девять лет, пройти ещё один круг бытия, узреть неслыханные перемены и невиданные мятежи. И творчество его завершится не апофеозом ледяной безнадежности, а новым всплеском снежного пламени, в котором, как отпечаток света на фотобумаге, проявится лик Христа.

IX

Жизнь, в которой, казалось, всё перегорело, шла своим чередом. В 1911 году, почти одновременно с первым томом «Собрания стихотворений» вышел четвёртый сборник стихов «Ночные часы». Летом того же года совершена была, на сей раз в одиночку, заграничная поездка (Германия, Франция, Бельгия и Голландия), в поэтическом творчестве почти не отразившаяся. В следующем году возникает новый театральный проект – сценарий балета или оперы на сюжет из французского средневековья, о трубадуре и его возлюбленной. Инициатором проекта выступил молодой чиновник дирекции императорских театров, камер-юнкер и богач Михаил Иванович Терещенко (в будущем он станет министром финансов Временного правительства, будет арестован в Зимнем дворце в ночь с 25 на 26 октября 1917 года, отсидит в каземате Петропавловки, уедет за границу, где благополучно доживёт до 1956 года).

Из театральных начинаний опять ничего не вышло, но приятельские отношения с миллионером-меценатом, основателем издательства «Сирин», сохранились, а планы сценария выросли в объёмную драму «Роза и крест». Драма была закончена в январе 1913 года и в том же году напечатана в альманахе «Сирина». Станиславский взял её в Художественный театр, были репетиции, но до сценического воплощения дело так и не дошло. Действие драмы разворачивается в далёком и непонятном XIII веке в далёкой и непонятной средневековой Франции, во время Альбигойской войны. Две линии сюжета – жертвенная любовь рыцаря-неудачника Бертрана к графине Изоре и таинственное звучание в душе Изоры песни трубадура Гаэтана – сходятся в финальном аккорде: Бертран погибает, стоя на страже любовного свидания своей прекрасной дамы и пустого красавчика Алискана. Пьеса весьма поэтична, оживлена характерами персонажей, но ей не хватает правды действия, сценической жёсткости; в ней слишком много от литературы и мало от театра.

Театр не был стихией Блока, хотя Блок с юности страстно увлекался им, так же, как и Любовь Дмитриевна. Супруга Блока уже давно сделалась профессиональной (хотя и не очень успешной) актрисой, работала в труппе Мейерхольда, жила богемной жизнью. В 1912–1913 годах в их взаимоотношениях наступает новая тёмная полоса, вновь измены, дело едва не доходит до разрыва. Обстоятельства эти косвенно отразились в драме «Роза и крест», а также в стихах, включённых Блоком впоследствии в раздел «Возмездие» третьего тома «Стихотворений»:

Дева Света! Где ты, донна Анна?

Анна! Анна! – Тишина.

В литературной жизни тридцатитрёхлетний Блок теперь занимал прочное, но несколько унылое положение: бесспорный мэтр, живое ещё (пока) олицетворение умершего символизма.

Круг символистов окончательно распался; сама идеология этого ещё недавно могучего литературно-художественного течения сделалась анахронизмом. Новые ветры носятся в воздухе. На смену платоническим созерцаниям и мистическим прозрениям символистов приходят нарочито заземлённые, профессионально-литературные установки «Цеха поэтов» и неостановимое до скандальности новаторство «Гилеи». Агрессивно наступают новые «измы»: акмеизм, футуризм. Блок с интересом смотрит на эту публику, во многих стихах и стихотворцах находит талант. Но они – чужие. Отзывы Блока о них обычно доброжелательны, иногда критичны, всегда отчуждённы.

Об Ахматовой: «Она пишет стихи как бы перед мужчиной, а надо писать как бы перед Богом». О футуристах-гилейцах: «Подозреваю, что значителен Хлебников. Е. Гуро достойна внимания. У Бурлюка есть кулак. Это – более земное и живое, чем акмеизм». О Есенине: «Стихи свежие, чистые, голосистые, многословный язык». О новомодном «эгофутуристе» Игоре Северянине: «Я теперь понял Северянина. Это – капитан Лебядкин».

Ему с ними не по пути. И ни с кем. Он сам по себе. Он один.

Летом 1913 года – снова заграница: Париж – Гетари – Биарриц – Париж; теперь вместе с Любой. Взаимоотношения не очень радостные, перспективы их развития – тоже.

Из записных книжек Блока. 1913 год.

16 июля. «Вечером – горькие мысли о будущем и 1001-й безмолвный разговор о том, чтобы разойтись».

17 июля. «Утром – разговор до слёз. Потом весь день дружны».

22 июля. «Со вчерашнего дня нашла опять тоска».

4 августа. «…Как будто жизнь кончается. Какая безысходность на рассвете!»

После завершения «Розы и креста» в творчестве (и в жизни?) Блока наступила пауза – как будто ожидание чего-то нового. «Какая-то дремота перед взрывом» – говоря словами поэта Михаила Кузмина.

Взрыв не замедлил свершиться. Его отголоски звучат в стихах, по интонации напоминающих восклицания выздоравливающего тифозного больного:

О, я хочу безумно жить:

Всё сущее – увековечить,

Безличное – вочеловечить,

Несбывшееся – воплотить!

Это стихотворение, которое Блок впоследствии поставит в начале книги-цикла «Ямбы», датировано февралём 1914 года. В это время в его судьбе вовсю разгорается новый пожар, новая (и, по-видимому, последняя) любовь. И зовут её – Любовь. Любовь Александровна Андреева-Дельмас, меццо-сопрано новооткрытого театра «Музыкальная драма». Осенью 1913 года Блок увидел и услышал её в роли Кармен. Знакомство состоялось позже, в марте 1914 года. Но творческий подъём заметен уже в ноябре-декабре, стихи идут потоком; многие из них будут включены в сборник «Арфы и скрипки». В январе-феврале завершён цикл «Чёрная кровь», начата поэма «Соловьиный сад», написана часть цикла «Жизнь моего приятеля» и ещё десятки стихотворений. Именно он, этот подъём духа, сотворил любовь, а не наоборот, как обычно думают. Да и была ли это любовь, или снова – потребность в персонифицированном объекте поэтического действия?

28 июля 1914 года в записной книжке Блок подытожил: «Жизнь моя есть ряд спутанных до чрезвычайности личных отношений, жизнь моя есть ряд крушений и многих надежд». История взаимоотношений с Андреевой-Дельмас – тоже источник великих надежд, но закончилась она крушением. Иначе и быть не могло. Блок видел в своих возлюбленных то, что дано было видеть только ему. Кем были они с позиций житейской опытности и здравого смысла? Любовь Дмитриевна Менделеева – балованная барышня, весьма эгоистичная, с большими неутолёнными амбициями, жаждущая вполне обыкновенной, земной и даже плотской любви. Но для Блока она вначале – Царевна, Прекрасная Дама, просиявшая золотой лазурью, позднее, в записных книжках – Любушка, Буся, милая, маленькая (последнее особенно забавно, ибо телосложением она отличалась весьма крупным). Наталья Николаевна Волохова – та, которая «смеётся дивным смехом, змеится в чаше золотой», которую Блок видит в венце, – посредственная актриса, любительница богемных романов. Любовь Александровна Андреева (фамилия по мужу; Дельмас – сценический псевдоним) тоже не отличалась особенными талантами, была вовсе не роковой красавицей, а довольно-таки обыкновенной женщиной, обладательницей приятного голоса и весьма умеренных сценических данных. Но в марте-апреле-мае 1914 года Блок увлечён ею всецело, и в жизни, и в стихах. Он мечтает и боится познакомиться с ней, он бродит под окнами её дома, ищет случайных встреч, пишет влюблённые письма. Для него она – Кармен, её плечи – таинственны и бессмертны, её стан – певучий, глядя на него, поэт видит творческие сны.

Так пишется – менее чем за месяц – цикл «Кармен».

И слёзы счастья душат грудь

Перед явленьем Карменситы.

…

А там: Уйдём, уйдём от жизни,

Уйдём от этой грустной жизни!

Кричит погибший человек.

Уйти от жизни. Блок научался видеть жизнь без символических ореолов, и увиденное устрашило, измучило его. Об этом был написан цикл «Жизнь моего приятеля»: в нём явлено, как обыденность уничтожает самую душу человеческую, оборачивается тихим сумасшествием. «Кармен» – отчаянная попытка вырваться из оков «отменного порядка милого дольнего мира» в иные, лучезарные миры, на лоно всё той же вожделенной Мировой души:

Здесь – страшная печать отверженности женской

За прелесть дивную – постичь её нет сил.

Там – дикий сплав миров, где часть души вселенской

Рыдает, исходя гармонией светил.

Эта попытка обречена на провал, потому что нет иных миров – есть один мир, один-единственный, данный Богом человеку, чтобы жить в нём, преодолевая боль и бессилие, страх и страдание. В этот, а не в иной мир пришёл свет Христов. Блок был очень правдивый человек. «Слов неправды мне говорить не приходилось» – его собственное утверждение. Может быть, единственная его неправда – великая неправда – в этом увлечении миражами, в этой соблазнительной, как наркотик, вере в иные миры, где гармония светил утоляет измученную душу. В своих влюблённостях он искал путь к надмирным сферам, но то, что он находил, оказывалось иллюзией. Так было и с Андреевой-Дельмас.

Знакомство их состоялось; два месяца прошли в полёте. Блок снова думает расстаться с женой, жить отдельно, советуется об этом с матерью (которой, как и прежде, поверяет все свои тайны). 8 июня он уехал в Шахматово. Упоминания о Ней в записной книжке встречаются всё реже. В Шахматово приходят известия об убийстве в Сараево наследника австро-венгерского престола эрцгерцога Фердинанда, о международном кризисе, стремительно разрастающемся до угрожающих размеров.

18 июля по государеву повелению была объявлена мобилизация. В тот же день к вечеру почтальон доставил в Шахматово телеграмму: генерал-майор Кублицкий-Пиоттух, добрый и привычный Францик, сообщал, что он срочно отозван из отпуска в Петербург, в штаб возглавляемой им бригады; со дня на день могут скомандовать выступление. На следующее утро Блок с матерью выехали из Шахматова в Петербург.

В субботу 19-го около четырёх часов пополудни Блок уже выходил из здания Николаевского вокзала на обширную и шумную Знаменскую площадь.

Площадь шевелилась как море; через её широкое пространство катились волны взбудораженного народу. Мелькали трёхцветные знамёна; то там, то сям начинали петь «Боже, царя храни» и «Спаси, Господи, люди твоя»; иногда – что-то про «Варяг». Протискиваясь к трамваю и поневоле напитываясь горделиво-геройским духом масс, Блок своим пророческим взором мог увидеть другую толпу, которая будет бушевать здесь же, на этом самом месте через два года и семь с половиной месяцев, в феврале-марте 1917 года. Размахивать будут красными флагами, петь «Марсельезу» и «Варшавянку»; со стороны Лиговского проспекта будут вливаться в это море потоки серых солдатских шинелей, будут стрелять в воздух и кричать охрипшими голосами: «Долой царя! Долой Николашку с немкой!» Это – скоро, скоро… Этого Блок не сможет увидеть телесным своим оком: в те дни он будет на фронте, далеко, в Пинских болотах. А сейчас он едет через весь Петербург, отуманенный испарениями имперского восторга, к себе на Офицерскую улицу, чтобы наутро чётким и красивым почерком записать в тетрадь:

«20 июля. Манифест».

20 июля последовал высочайший манифест о войне с Германией. Началась Мировая война.

X

Мировая война в творчестве Блока почти не отразилась. Единственное исключение – стихотворение «Петроградское небо мутилось дождём» (1 сентября 1914 года). По интонации оно резко отличается от всего того решительно-патриотического, геройского, воинственного, чем затоплены были журналы и газеты первых месяцев войны.

Петроградское небо мутилось дождём,

На войну уходил эшелон.

Без конца – взвод за взводом и штык за штыком —

Наполнял за вагоном вагон.

В этом поезде тысячью жизней цвели

Боль разлуки, тревоги любви,

Сила, юность, надежда… В закатной дали

Были дымные тучи в крови.

В этой закатной дали, там, на западе, тысячи жизней с их тревогами, любовью, надеждами, будут оборваны, уничтожены, искалечены без пощады и смысла. Музыка навязчиво-однообразного анапеста усиливает ощущение трагической безысходности. В этой войне нет славы и подвига, у неё не будет победного конца. Отравленный пар – трупный смрад галицийских кровавых полей – вот единственный её итог.

Блок был человеком долга. В начале войны он честно пытался быть полезным воюющей родине. Работал в Комитете помощи семьям запасных – выявлял нуждающиеся семьи, чьи кормильцы были мобилизованы и отправлены на фронт, участвовал в сборе и распределении пожертвований. Любовь Дмитриевна отправилась на Юго-Западный фронт сестрой милосердия, и этим Блок гордился. В его подённых записях первых месяцев войны чувствуется тревога за Россию и армию, боль от поражений и потерь, радость при известии о победах. Со временем всё заметнее ощущается разочарование, неверие в благоприятный исход, неприятие войны в целом. И за этим – ощущение приближения катастрофы.

Из записных книжек Блока.

27 июля 1914 года: «У нас уже есть раненые».

19 августа 1914 года: «Мы потеряли много войск. Очень много».

24 мая 1915 года. «На войне всё хуже».

11 июня 1915 года: «Львов сдан – 9-го июня. Но это не так ужасно, как было бы две недели назад».

10 ноября 1915 года: «Пьяного солдата сажают на извощика (повесят?) Озлобленные лица у «простых людей»… Молодёжь аполитична и самодовольна, с хамством и вульгарностью… Победы не хотят, мира – тоже».

6 марта 1916 года: «…Отличительное свойство этой войны – невеликость (невысокое). Она – просто огромная фабрика на ходу, и в этом её роковой смысл».

28 июня 1916 года: «…Эта бессмысленная война ничем не кончится. Она, как всякое хамство, безначальна и бесконечна, безобразна».

В последнем случае Блок несколько ошибался. Война кончится великой смутой, революцией. Но революция станет помимо всего прочего торжеством хамства. Это он предчувствовал.

Роман с Дельмас угас как-то сам собой, несмотря на попытки Любови Александровны продлить его. Уже осенью 1914 года Блок испытывает нарастающую неловкость от этих отношений, а 29 мая 1916 года он фиксирует в записной книжке: «У меня женщин не 100–200–300 (или больше?), а всего две: одна – Люба, другая – все остальные…» Андреева-Дельмас попала, таким образом, во «все остальные».

Литературная работа продолжалась так, как если бы никакой войны не было. Блок переводит Флобера, пишет об Аполлоне Григорьеве (недооценённом писателе, критике и поэте, ровеснике Достоевского), готовит к изданию его стихотворные произведения. Готовит также и своё обновлённое собрание стихотворений, и собрание это, вышедшее в 1916 году, расходится мгновенно. Издаётся (в пользу раненых) книжка «Стихи о России». Стихи Блока печатаются в газетах (преимущественно в «Русском слове») массовыми тиражами: пролог «Возмездия», «Два века» (начало первой главы той же поэмы), «Петроградское небо мутилось дождём», «О, я хочу безумно жить», «Коршун».

Из поэтических произведений этого времени наиболее значительное – поэма «Соловьиный сад», проникновенный рассказ об обретённом и отвергнутом счастье. Конечно, в нём отразилась история любви и разрыва с Андреевой. Герой поэмы, бедный рабочий, добывающий у берега моря строительный камень, попадает в соловьиный сад, мир своей мечты, встречает там любовь и блаженство. Но гул прилива стучит в его сердце, и крик осла, товарища его трудов, звучит для него призывнее соловьиного пения. Он уходит, но уходит в никуда: его хижина разрушена, работу делает другой рабочий, «понукая чужого осла». Это, конечно, притча. Труд и лишения оживлены мечтой о счастье, но счастье уничтожает самую основу жизни. Испытавшему счастье нет места в этом мире.

Не значит ли это, что истинное блаженство иное, и путь к нему иной? Летом 1916 года в жизни Блока неожиданно зазвучала совершенно новая тема. Он читает «Добротолюбие», собрание святоотеческих творений, посвящённых теме аскетического преодоления греховности и несовершенства, обретения Божественного света в самом себе. В записной книжке отмечает: «Может быть, «Добротолюбие» и есть великая находка». Об этом же пишет в письме матери. Но времени углубиться в озарительное чтение уже не оставалось. В июле 1916 года война добралась до ратников 1880 года рождения. Блок был мобилизован и направлен на Западный фронт, в 13-ю инженерно-строительную дружину табельщиком. 26 июля отбыл к месту службы, в местечко Парохонск между Лунинцом и Пинском.

У позиционной войны три составляющих: кровь, грязь и скука. Семь месяцев Блок служил в своей дружине. Служил честно, но скучал отчаянно. Западный фронт погряз в окопном сидении, во вшах, слякоти и снегу, в нудной повседневной работе и мелких бытовых дрязгах, которые неизбежны между насильственно соединёнными на долгое, неопределённое время людьми.

Эту войну Блок возненавидел. Нужен мир. Любой ценой.

В начале марта до Парохонска докатились сногсшибательные вести. В Петрограде – беспорядки, восстание, образован какой-то Комитет Думы; царь отрёкся от престола. Это – революция. То, чего так долго ждали, вожделели и страшились – вот оно. Вскоре Блок получил отпуск и 19 марта прибыл в Петроград. Там – всеобщее людское кипение, толпы праздношатающихся солдат и рабочих, стихийные митинги, подсолнуховая шелуха на мостовых. И отовсюду веет воздухом великих надежд.

Из писем Блока матери.

19 марта 1917 года: «Произошло то, чего никто еще оценить не может, ибо таких масштабов история ещё не знала. Не произойти не могло, случиться могло только в России. <…> Для меня мыслима и приемлема будущая Россия как великая демократия… Все мои пока немногочисленные дорожные впечатления от нового строя – самые лучшие, думаю, что все мы скоро привыкнем к тому, что чуть-чуть «шокирует»».

23 марта: «Бродил по улицам, смотрел на единственное в мире и в истории зрелище, на весёлых и подобревших людей, кишащих на нечищеных улицах без надзора. Необычайное сознание того, что всё можно, грозное, захватывающее дух и страшно весёлое. Может случиться очень многое, минута для страны, для государства, для всяких «собственностей» – опасная, но всё побеждается тем сознанием, что произошло чудо и, следовательно, будут ещё чудеса…

Ничего не страшно, боятся здесь только кухарки. Казалось бы, можно всего бояться, но ничего страшного нет, необыкновенно величественна вольность, военные автомобили с красными флагами, солдатские шинели с красными бантами, Зимний дворец с красным флагом на крыше. Выгорели дотла Литовский замок и Окружной суд, бросается в глаза вся красота их фасадов, вылизанных огнем, вся мерзость, безобразившая их внутри, выгорела. Ходишь по городу, как во сне».

На фронт он больше не вернулся. В охваченной революционной лихорадкой столице для него нашлась другая служба, неожиданная, интересная и тяжкая.

По протекции своего сослуживца по Западному фронту известного адвоката Наума Идельсона Блок получил неожиданное предложение: работать в Чрезвычайной следственной комиссии для расследования преступлений царских сановников. Только что отшумел манифестациями и выстрелами первый послереволюционный политический кризис. Под свист и улюлюканье солдат в отставку (в небытие) были отправлены столпы либерализма – военный министр Гучков и министр иностранных дел Милюков. В опустевшее кресло последнего уселся изящно-светский Терещенко. Не без его покровительства Блок вступил 7 мая в должность главного редактора стенографического отчёта, который следственная комиссия должна была представить Учредительному собранию.

Несколько месяцев изо дня в день он будет присутствовать на допросах. Перед его глазами пройдут десятки людей, ещё недавно бывших сильными в мире сем, а теперь превратившихся в жалких арестантов и перепуганных подследственных. Непосредственные впечатления от допросов он зафиксирует в записях, сделанных во время заседаний. Тут перед нами живые люди, их характеры и судьбы – величественные и ничтожные, сильные и беспомощные, заурядные и трагические. Эти материалы лягут в основу интереснейшего исторического очерка «Последние дни императорской власти», который будет издан отдельной книгой в 1918 году. Но беглые наброски из записных книжек производят большее впечатление благодаря мастерски подмеченным и точно описанным деталям.

Из записных книжек Блока. Записи за май 1917 года.

О Белецком, бывшем директоре Департамента полиции: «Короткие пальцы, жёлтые руки и лицо маслянистое, сильная седина, на затылке чёрные волосы. Очень “чувствителен” – посмотришь на его руку, он её прячет в карман, ногу убрать старается. Острый чёрный взгляд припухших глаз. Нос пипкой».

О Горемыкине, бывшем председателе Совета министров: «Породистый, сапоги довольно высокие, мягкие, стариковские, с резинкой, заказные. Хороший старик. Большой нос, большие уши. Тяжко вздыхает… В паузах Горемыкин дремлет или вдруг уставится вперёд тусклыми глазами и смотрит в смерть…»

О Вырубовой, фрейлине и близкой подруге императрицы Александры Фёдоровны: «Комендант [Петропавловской крепости] сказал, что Вырубова всё плачет и жалуется. Мы зашли к ней. Она стояла у кровати, подперев широкое (изуродованное?) плечо костылём… Говорит всё так же беспомощно, смотря просительно, косясь на меня. У неё все данные, чтобы быть “русской красавицей”, но всё чем-то давно и непоправимо искажено, затаскано».

«Никого нельзя судить. Человек в горе и в унижении становится ребёнком. Вспомни Вырубову, она врёт по-детски, а как любил её кто-нибудь. Вспомни, как по-детски посмотрел Протопопов на Муравьёва[19] – снизу верх, как виноватый мальчишка, когда ему сказали: «Вы, Александр Дмитриевич, попали в очень сложное историческое движение»…»

В «сложное историческое движение» попал не один Протопопов, но и члены Чрезвычайной комиссии, и вся страна. Революция несла Россию в неизвестность. Всё шло не так, как ожидали либеральные интеллигенты в марте-апреле 1917 года. Развал армии, большевистский и анархистский радикализм, охватывающий массы, экономический спад, рост цен, разгул преступности, нарастающее бессилие власти. И это было начало бедствий. Катастрофическое движение подземных масс, которое давно предчувствовал Блок, началось. В воздухе всё явственнее звучал угрожающий гул – музыка революции.

XI

В конце августа взметнулась и рассыпалась прахом тень Корниловской военной диктатуры. В октябре власть в Петрограде захватил большевистско-левоэсеровский Петросовет, Временное правительство арестовано, образовано правительство Ленина. Бои между сторонниками и противниками Советов в Москве и под Царским Селом стали прологом Гражданской войны. В ноябре заключено перемирие на германском фронте; главнокомандующий генерал Духонин брошен на солдатские штыки. Повсюду – самосуды солдат над офицерами и генералами. Тут же – и декреты об отмене собственности, и выборы в Учредительное собрание, и независимость Финляндии, и самостийность Украины, и война на Дону, и нарастающий хаос, и надвигающийся голод…

В ноябре разграблена и разорена усадьба в Шахматово. Тридцать семь лет, прежняя жизнь, её наслаждения и труды, откровения и тайны – всё сожрано огнём, улетело в революционную бездну. Блок воспринял это известие на удивление спокойно.

Он принял Октябрьскую революцию в первую очередь потому, что она провозгласила конец войне. И потому что она несла гибель старому обывательскому миру, который он ненавидел.

В его квартире на углу Офицерской улицы и набережной Пряжки слышна стрельба. Толпа – солдаты, матросы, уголовная шпана, вооружённые и безоружные – громит спиртовые склады на Матисовом острове. Для пресечения грабежа прибывают отряды солдат и матросов, присланные Петросоветом. Погромщики разогнаны после жестокой перестрелки, есть убитые и раненые.

5 января нового, 1918 года под аккомпанемент солдатской брани и уличной стрельбы в Таврическом дворце открылось Учредительное собрание. Утром 6 января оно было разогнано. В тот же день два депутата – Шингарёв и Кокошкин – убиты солдатами и матросами в Мариинской больнице. В Петрограде – метели, сугробы, стрельба и страх.

8 января Блок снова – впервые после полуторалетнего перерыва – пишет стихи. Нечто новое и совершенно необычное. В записной книжке появляется запись: «Весь день – “Двенадцать”».

9 января Блок завершает начатую в декабре статью «Интеллигенция и революция».

Из статьи Блока «Интеллигенция и революция».

«России суждено пережить муки, унижения, разделения; но она выйдет из этих унижений новой и – по-новому – великой».

«Стыдно сейчас надмеваться, ухмыляться, плакать, ломать руки, ахать над Россией, над которой пролетает революционный циклон. Значит, рубили тот сук, на котором сидели? Жалкое положение: со всем сладострастьем ехидства подкладывали в кучу отсыревших под снегами и дождями коряг – сухие полешки, стружки, щепочки; а когда пламя вдруг вспыхнуло и взвилось до неба (как знамя), – бегать кругом и кричать: “Ах, ах, сгорим!”»

«Всем телом, всем сердцем, всем сознанием – слушайте Революцию».

19 января эта статья появляется в газете левых эсеров «Знамя труда». В тот же день красногвардейцы и матросы громят Александро-Невскую лавру. Непримиримая война, которую красные семьдесят три года будут вести против имени Христа, началась.

27 января Блок возвращается к стихам, набросанным 8-го. Два дня бурной, неостановимой работы. 28-го – снова в записной книжке (на сей раз большими буквами): «ДВЕНАДЦАТЬ». 29-го: «Страшный шум, возрастающий во мне и вокруг… Сегодня я – гений». Закончено произведение, которое станет главным событием в его жизни и творчестве и, возможно, самым значительным фактом русской поэзии XX века.

3 марта – в день подписания похабного, катастрофического и неизбежного Брестского мира – «Двенадцать» опубликованы всё в том же «Знамени труда». В мае, когда в Поволжье и на Кубани разгорается гражданская война, части Чехословацкого корпуса вступают в первые бои с красногвардейцами, а Петроград на глазах пустеет, вымирая от голода, «Двенадцать» выходят отдельной книжкой. Через несколько месяцев – второе издание (в только что созданном издательстве «Алконост») с иллюстрациями художника Юрия Анненкова.

«Двенадцать» мгновенно становятся знамениты. Сотни тысяч человек, далёких от литературы, впервые узнают имя Блока, прочитав или услышав «Двенадцать».

Сразу же после публикации «Двенадцати» литературный мир России раскололся на два лагеря, враждующих столь же непримиримо и жестоко, как армии на фронтах Гражданской войны. Одни возненавидели и прокляли Блока, другие прославили в нём пророка новой эры. Больше было тех, кто вознегодовал до крайности. Зинаида Гиппиус в своей статье причислила Блока к нелюдям. Владимир Пяст, которого Блок считал своим другом, перестал с ним здороваться. Анна Ахматова и Фёдор Сологуб отказались читать стихи на литературном вечере, где должен был выступать Блок. Это – близкие люди; что уж говорить о прочих! Трудно назвать другое поэтическое произведение (по крайней мере, в истории русской литературы), которое вызвало бы такую бурную, непримиримо-пристрастную общественную реакцию.

«Двенадцать» – самое простое и самое сложное произведение Блока. Несоединимое в нём соединено; высокое и низкое несутся в неразделимом вихре.

Жанр «Двенадцати» невозможно точно определить; поэма – наименование условное. Лубок? Листовка? Цикл? Концерт? Симфония? Сплавлены вместе пёстро-различные жанровые и стилистические компоненты: слышатся реплики площадного театра-балагана, тренькают куплеты городского романса, звенят частушечные и плясовые мотивы, гремят речи митинговых ораторов, им вторят пафосные маршевые ритмы, их пародийно отражают стишки солдатских окопных листков. Многоголосие сливается в стремительное музыкально-ритмическое целое, насыщенное энергией, наэлектризованное до предела.

Содержание каждого фрагмента поэмы просто и понятно, но целое – грозно-загадочно.

В «Двенадцати» присутствуют образы, знакомые нам по стихам Блока прежних лет. Снежные вихри; он и она, несущиеся в санях по занесённой снегом мостовой; «ночи чёрные, хмельные»; «огневые» Катькины очи – это из «Снежной маски» и «Фаины». Персонаж в примятом картузе, с платком, затянутым на шее, из «Страшного мира» («Шея стянута платком, / Под дырявым козырьком / Улыбается»). Христос и розы – из стихотворения 1905 года («Вот он, Христос в цепях и розах…», с посвящением Евгению Иванову). Строфика и ритмика отработаны в циклах 1907–1915 годов. Но при этом «Двенадцать», несомненно, противопоставлены всему остальному поэтическому наследию Блока.

В стихах Блока прежних лет всегда присутствует наряду с миром чувственно-реальным иной, незримый мир: очарованная даль. В «Двенадцати» нет этого двоемирия. Голодный пёс с поджатым хвостом – вовсе не фаустовский Прехтигиар, не посланец инфернальных сфер, а обыкновенный дворовый бродяга занесённого снегом Петрограда, жалким своим видом напоминающий побитых хозяев старой России. Так, наверно, выглядели на допросах Белецкий, Горемыкин, Протопопов, Вырубова… Треугольник «Катька – Ванька – Петруха» совершенно земной, он лишён второго плана, который является главным в аналогичном треугольнике «Коломбина – Арлекин – Пьеро» из «Балаганчика». И невидимый Христос появляется не в туманной бесконечности, а здесь и сейчас, в завьюженных переулках умирающей столицы, впереди, с кровавым флагом.

В стихах Блока прежних лет – даже в стихах влюблённых и ликующих – всегда присутствует некий трагизм, и это трагедия будущего. Влюблённость будет заглушена призывным шумом морской дали; радость обернётся мукой; и все пути ведут в «бездонной скуки ад». В «Двенадцати» есть злоба, скука, кровь, смерть, но нет трагизма. Историческая трагедия («– Предатели! / – Погибла Россия!») обращена в ничто презрительной иронией: «Должно быть, писатель – / Вития…» Трагедия личная – «А Катька где? – Мертва, мертва!» – исчезает в маршевом ритме наступающего времени:

– Поддержи свою осанку!

– Над собой держи контроль!

Не такое нынче время,

Чтобы нянчиться с тобой!

Трагизм есть следствие двоемирия, несходимости параллельных миров – горнего и дольнего. В «Двенадцати» тоже присутствуют два мира, но они не параллельны, а последовательны: старый и новый. Старый мир должен исчезнуть, и это не трагедия, а правда. Путь двенадцати человек с винтовками – путь из прошлого в будущее.

Кто эти двенадцать человек, герои поэмы? Их образы двоятся, меняются. Чеканный шаг красногвардейцев – стражей революции (Винтовок черные ремни, / Кругом – огни, огни, огни…) сменяется блатной расхлябанной повадкой (В зубах – цыгарка, примят картуз, / На спину б надо бубновый туз!). Бубновый туз – лоскут красной материи, который нашивали на бушлаты каторжников, на спину и грудь, чтобы при попытке побега конвоирам удобнее было целиться в беглеца. Так кто же перед нами? Красногвардейский патруль, защищающий завоевания революции, или вооружённая банда грабителей и убийц? И то, и другое. В революционном Петрограде трудно было по внешнему облику отличить налётчиков и погромщиков от защитников революционного правопорядка – в этом Блок мог убедиться во время погрома винных складов на Пряжке. Два мотива – уголовный и революционно-маршевый – всё время звучат, перебивая друг друга, во фрагментах поэмы со второго по десятый.

В одиннадцатом фрагменте маршевые ритмы побеждают и «блатная музыка» окончательно перекрывается лозунгом-призывом «Вперёд, вперёд, / Рабочий народ!»

В заключительном фрагменте шаг двенадцати становится державным. Старый мир отвергнут, он с поджатым хвостом ковыляет позади. Но впереди-то кто?

– Кто там машет красным флагом?

– Приглядись-ка, эка тьма!

– Кто там ходит беглым шагом,

Хоронясь за все дома?

Он невидим и неведом. Уж не враг ли он, тот самый, неугомонный, который не дремлет? «Выходи, стрелять начнём!» И стреляют – в него? Или в пустоту? Отзывается на выстрелы и выкрики только эхо – смех вьюги. Так кто же он?

С неожиданной и безоговорочной ясностью Блок завершает: «Впереди – Исус Христос». Так определён путь двенадцати: от разорванного плаката «Вся власть Учредительному собранию!» к невидимому Христу.

Образ Христа, появляющийся в финале «Двенадцати», – главная загадка поэмы. Этот финал вызвал яростное негодование врагов поэмы («Ложь! Кощунство! Христос во главе шайки красных безбожников!») и более или менее сдержанное неприятие большинства её поклонников («Это ошибка Блока; не Христос, а матрос!») Блок и сам себе не мог объяснить, почему – Христос. Колебался.

Запись в записной книжке Блока от 18 февраля: «Что Христос идет перед ними – несомненно. Дело не в том, «достойны ли они Его», а страшно то, что опять Он с ними и другого пока нет; а надо Другого —?»

Отношение Блока ко Христу всегда было сложным, двойственным – до враждебности – и очень личным. Тем более примечательна та решимость, с которой он поместил образ Христа в финал «Двенадцати» и, главное, сохранил его в дальнейшем, несмотря на критику, недоумение, угрозы. Но ведь в самом деле: попробуйте заменить Христа кем-нибудь или чем-нибудь другим – и вся поэма потеряет значение и смысл. Нет сомнения: Блок увидел в революционной вьюге то, чего не смогли увидеть другие. Увидел не по своей воле, а потому что был наделён особым (должно быть, пророческим) зрением и не умел лгать.

В Евангелии от Иоанна, которое Блок перечитывал именно в январе 1918 года, сказано, что Христос есть Слово, которое было от начала у Бога и которым всё начало быть, что начало быть. Он – хозяин и творец истории. Он ведёт человека и человечество из прошлого в будущее. Исторический путь человечества – как бы тяжёл, мучителен, жесток он ни был – есть путь от небытия ко Христу. Революция – Блок был в этом уверен – есть не падение в небытие, а мучительный и страшный рывок из прошлого в будущее. Значит, впереди – Христос.

XII

В день завершения «Двенадцати», 29 января (11 февраля[20]) 1918 года телеграф разнёс по всему миру две ошеломляющих новости. Глава советской делегации на мирных переговорах в Брест-Литовске Лев Троцкий в ответ на германский ультиматум объявил, что Россия мир не подписывает, войну не ведёт и армию демобилизует. В ответ с германской стороны последовало заявление, что отказ от подписания договора означает прекращение перемирия. Война, таким образом, возобновляется. Советская Россия должна вести её в условиях революционного хаоса и полного распада армии.

На следующий день, 30 января, Блок написал стихотворение «Скифы». Оно было опубликовано всё в том же «Знамени труда» 20 февраля (по новому стилю). Германские войска уже продвигались к Петрограду; спешно формировались отряды Красной армии; по городу носились слухи о скором пришествии немцев. Левые эсеры, анархисты, наиболее непримиримые большевики (левые коммунисты) повсюду выкрикивали лозунги «революционной войны».

«Скифы» – едва ли не единственное стихотворение Блока, которое можно назвать политическим. Впрочем, политическая тема в нём вторична; она рождается как продолжение темы революционной стихии, которая служит фоном поэмы «Двенадцать». В этот момент Блок по своему ощущению шума революции был близок к левым эсерам – боевым романтикам и жестоким мечтателям, свято верившим в наступление новой эры: всемирного союза трудовых коммун. Им, как и Блоку, был чужд приземлённый прагматизм большевиков-ленинцев. Идея великого революционного похода с Востока на Запад вдохновляла их. На какое-то время вдохновила она и Блока, принципиального противника и ненавистника войны.

Правда, Блок и здесь идёт своим путём, он вне партий. В его стихотворении озвучена не мечта о мировой коммуне, а старый мотив, варьировавшийся у Пушкина, славянофилов, Достоевского, Владимира Соловьёва, мотив, переложенный на музыкальный лад революций и войн XX века. Россия отворяет и затворяет врата Востока; она веками укрывала Запад от восточной угрозы.

Отвергнутая Западом, она откроет шлюзы – и Запад будет сметён жёлтой волной. Концепция не новая, совершенно искусственная, плод кабинетного теоретизирования, но в революционные годы она переживала второе рождение. Схожие идеи вынашивал в это время неприметный казачий офицер барон фон Унгерн-Штернберг, незадолго до революции изгнанный из полка и отданный под суд за воинское преступление. В то время, когда в Петрограде читатели «Знамени труда» передавали из рук в руки газетные листы со свежеотпечатанными строфами блоковской оды, Унгерн мчался в поезде встречь солнцу, чтобы в далёкой Даурии, в условиях разрастающейся Гражданской войны начать великое дело: воссоздание державы Чингисхана. Засим его мысленному взору представлялся крестовый поход с Востока на Запад; уничтожение прогнившей западной цивилизации вместе с её порождением – коммунизмом; установление над всем миром буддийского неба Майтрейи и закона Чингисхановой Ясы. Деятельность этого безумца, умевшего, однако, одерживать победы, станет прямым воплощением в жизнь блоковского предвидения о том, как

…свирепый гунн

В карманах трупов будет шарить,

Жечь города, и в церковь гнать табун,

И мясо белых братьев жарить!..

«Скифами» закончился короткий и бурный творческий подъём – последний в жизни Блока. За последующие три с половиной года он напишет всего четыре новых стихотворения, да ещё несколько незавершённых набросков и стихотворных шуток. Собственно говоря, после «Двенадцати» и «Скифов» начинается его смертный путь.

Внешне Блок оставался прежним: сильным, подтянутым, молчаливо-сдержанным, элегантным. Последние качества становились ещё приметнее на фоне того, что творилось вокруг. Революционные беды накатывали на Петроград одну волну за другой. Голод, разруха, тиф, красный террор, бандитизм, тревожные вести с фронтов. Город опустел, уже летом 1918 года он стал приобретать мертвенные черты – летучий голландец революции. Магазины закрылись, уличные фонари погасли, разорённые особняки зияли провалами окон.

Надо было выживать. А для этого – работать, выполнять заказы новой власти, зарабатывать паёк. Блок и за это дело берётся без скрипа и жалоб, с ответственностью и трудолюбием. С начала 1918-го по февраль 1919 года он трудится в Репертуарной комиссии или секции Театрального отдела Наркомпроса (на языке аббревиатур того времени – ТЕО). Осенью 1918 года Горький и Луначарский приглашают его сотрудничать в новом издательстве «Всемирная литература». Перед издательством поставлена задача: сделать мировую классику доступной рабоче-крестьянскому читателю, перевести на русский язык и напечатать её массовыми тиражами. Работы – непочатый край. Блок берётся за переводы и редактирование. Сначала – Гейне, затем другие немецкие и английские поэты. С декабря 1918 года он член коллегии издательства; с марта следующего года – главный редактор отдела немецкой литературы. С апреля – ещё и председатель режиссёрского управления (иначе говоря, завлит) Большого драматического театра. В 1918 году образован Союз поэтов – и Блок становится его председателем – ещё одна работа, нервная, нудная: приём новых членов, выбивание пайков, решение хозяйственных вопросов…

Параллельно он готовит новое переиздание трёхтомника стихов, составляет четвёртый том – из ранних стихотворений, не вошедших в основное собрание.

К этим бесконечным трудам добавляются неприятности, внешние и семейные. Мобилизован в Красную армию Женя Иванов – надо его выручать. Арестован Франц Феликсович Кублицкий-Пиоттух – надо его вызволять, идти на поклон к большевистским вождям, Луначарскому, Каменевой, Зиновьеву… Отовсюду приходят известия (верные и ошибочные, порождённые тревожным временем) о смертях и расстрелах знакомых. В феврале 1919 года под удар ВЧК попали левые эсеры – и сам Блок арестован за то, что год назад печатался в их издании. Провёл в здании на углу Адмиралтейского проспекта и Гороховой улицы два дня, ночевал в камере вместе с бывшим народным комиссаром юстиции левым эсером Штейнбергом. Был отпущен. Тут новое дело: по постановлению домового комитета гражданин Блок обязан дежурить в домовой охране, сидеть ночами в подворотне. К тому же – постоянная угроза «уплотнения» – вселения в квартиру посторонних жильцов, пролетариев. К тому же – холод и, главное, голод, от которого крупный, физически сильный Блок страдал очень сильно.

После смерти Франца Феликсовича в начале 1920 года Блоки переселились в квартиру Александры Андреевны, тесноватую и тёмную, всё в том же доме на углу Офицерской улицы и набережной Пряжки, в котором жили с довоенных времён. Об уюте можно забыть, главное, чтобы не вселили очередного матроса или рабочего с семьёй. Но ещё большая беда – домашний разлад. Всё тяжелее состояние матери; не утихают её конфликты с Любовью Дмитриевной, в которых невозможно понять, кто прав, кто не прав. Да ещё любимая тётя Маня периодически сходит с ума. Все эти застарелые проблемы до крайности обострены бедствиями революционного времени. От всего – нарастающая усталость.

Но и это не главное. В записных книжках Блока всё чаще, всё настойчивее являются фразы: «Ужасный день»… «Угрюмый день»… «Очень плохое состояние»… «Я уничтожен, меня нет уже три дня»… «Мой день ужасен»… «Какая-то болезнь снедает. Если бы только простуда. Опять вялость, озлобленность, молчание»… «На душе и в теле невыразимо тяжко. Как будто погибаю».

Работа во всевозможных отделах, союзах и секциях приносит всё меньше удовлетворения и всё больше раздражения. Даже выступления с чтением стихов – неизменно успешные – не дарят радости, а скорее усиливают внутреннюю тревогу.

И – сны. Мучительные. Яркие. Обессиливающие.

«Ночные сны, такие, что на границе отчаянья и безумия».

«Отчего я сегодня ночью так обливался слезами о Шахматове?»

«Какие поразительные сны – страшные, дикие, яркие».

Разобраться в причинах трагедии последних трёх лет жизни Блока – непросто, если вообще возможно. Здесь очень многое сошлось. Главное же то, что Блок всё острее чувствовал законченность своего творческого пути, ненужность и невозможность его продолжения. Всё, что ему дано и должно было сказать, он сказал. Новые слова не могли родиться. В будущем он не видел себе места. Отсюда – нарастающая непонятная болезнь, телесная и душевная.

Всегда здоровый, осенью 1920 года он стал серьёзно недомогать. Болела нога, беспокоило сердце. Гражданская война заканчивалась, впереди могло быть благополучие. Но он благополучия не хотел. Его глаза становились безумны – потому что они всё глубже вглядывались в нечеловеческую даль, в смерть. Его облик изменился.

Георгий Петрович Блок о предпоследней встрече с двоюродным братом в ноябре 1920 года (очерк «Герои «Возмездия»»):

«Огромная перемена произошла в его наружности за двенадцать лет. От былой “картинности” не осталось и следа. Волосы были довольно коротко подстрижены – длинное лицо и вся голова от этого казались больше, крупные уши выделялись резче. Все черты лица стали суше – твёрже обозначились углы. Первое моё впечатление определилось одним словом: опалённый, и это впечатление подтверждалось несоответствием молодого доброго склада губ и остреньких, старческих морщин под глазами».

Корней Чуковский о поездке с Блоком в Москву в мае 1921 года (очерк «Александр Блок как человек и как поэт»):

«Мы сидели с ним вечером за чайным столом и беседовали. Я что-то говорил, не глядя на него, и вдруг, нечаянно подняв глаза, чуть не крикнул: передо мною сидел не Блок, а какой-то другой человек, совсем другой, даже отдалённо не похожий на Блока. Жёсткий, обглоданный, с пустыми глазами, как будто паутиной покрытый. Даже волосы, даже уши стали другие. И главное: он был явно отрезан от всех, слеп и глух ко всему человеческому.

– Вы ли это, Александр Александрович? – крикнул я, но он даже не посмотрел на меня».

Во время этого последнего пребывания Блока в Москве произошёл знаменательный инцидент. На литературном вечере в Доме печати кто-то выкрикнул из зала, что поэт Блок мёртв и стихи его мертвы. Скандалиста урезонили. Но Блок потом не раз говорил:

– Да, я действительно стал мертвецом. Я совсем перестал слышать.

Он, конечно, имел в виду не только обозначившееся в последнее время ухудшение слуха. Он имел ввиду: перестал слышать гул времени. Перестал слышать жизнь.

В июне 1921 года самочувствие Блока заметно ухудшилось. Боли в ноге, отёки, слабость. Помимо нездоровья телесного, с ним стали происходить странные припадки: гнев, ярость до крика, до битья всего, что попадётся под руку; потом – резкий упадок сил, апатия, отчаянье.

В июле он слёг. Врачи лечили его, как могли, но причина болезни ускользала от их понимания. Ясно было одно: стремительно стало сдавать сердце. Друзья и близкие ходатайствовали перед властями о выезде для лечения за границу. Не удалось: сначала не хотел Блок; потом не давали разрешения власти; потом, в начале августа, разрешение было дано… Но он уже не вставал, порой впадал в полубессознательное состояние. Приходя в чувство, пытался работать. Разбирал архив, смотрел корректуру «Последних дней императорской власти».

7 августа, в воскресенье, Блок умер.

Вильгельм Александрович Зоргенфрей, поэт. Из очерка «Александр Александрович Блок»:

«А. А. лежал в уборе покойника с похудевшим изжелта-белым лицом; над губами и вдоль щёк проросли короткие тёмные волосы; глаза глубоко запали; прямой нос заострился горбом; тело, облечённое в тёмный пиджачный костюм, вытянулось и высохло. В смерти утратил он вид величия и принял облик страдания и тлена, общий всякому мертвецу».

Самуил Миронович Алянский, основатель издательства «Алконост». Из очерка «Встречи с Блоком»:

«Лицо покойного за болезнь так изменилось, что в гробу его невозможно было узнать».

Евгений Замятин. Из «Воспоминаний о Блоке»:

«Синий, жаркий день 10-го августа. Синий ладанный дым в тесной комнатке. Чужое, длинное, с колючими усами, с острой бородкой лицо – похожее на лицо Дон Кихота. И легче оттого, что это не Блок, и сегодня зароют – не Блока.

По узенькой, с круглыми поворотами, грязноватой лестнице – выносят гроб – через двор. На улице у ворот – толпа. Всё тех же, кто в апрельскую белую ночь у подъезда Драматического театра ждал выхода Блока – и всё, что осталось от литературы в Петербурге. И только тут видно: как мало осталось.

Полная церковь Смоленского кладбища. Косой луч наверху в куполе, медленно спускающийся все ниже. Какая-то неизвестная девушка пробирается через толпу – к гробу – целует желтую руку – уходит. Все ниже луч.

И наконец – под солнцем, по узким аллеям – несем то чужое, тяжелое, что осталось от Блока. И молча – так же, как молчал Блок эти годы – молча Блока глотает земля».

Поперёк течения

Александра Коллонтай

I

В январе 1918 года в облике Петрограда уже явственно проступали могильные черты. Погода стояла снежная и вьюжная, не особенно морозная. Люди ещё сновали по улицам, перестукивались извозчичьи экипажи, порыкивали автомобили, позванивали трамваи. Местами и временами бывало людно и оживлённо, случались демонстрации с транспарантами и пением песен, случались уличные митинги, даже и со стрельбой. Но на всём лежали сероватые предсмертные тени. Отовсюду наступал хаос. Неубираемый два месяца снег разрастался грязными сугробами вдоль и поперёк улиц. Угасали витрины магазинов. Не горела половина уличных фонарей, и их длинные крючкообразные силуэты темнели по краям тротуаров, как виселицы. Всё меньше оставалось по вечерам освещённых окон, всё больше домов щербато скалилось проёмами без стёкол. Ощущался голод. Движение людей в этом тёмном заснеженном пространстве постепенно утрачивало жизненную упругость и всё больше напоминало копошение личинок в туше павшей лошади.

Утром 13 января послушнику Александро-Невской лавры, имя коего утрачено (назовём его Серафимом), было видение. Он шёл по Старо-Невскому в направлении Лавры, крепко прижимая к животу свёрток с десятью картофелинами и парой свёкол – с теми дарами, что ему удалось добыть себе и духовному отцу на пропитание. Он шёл, не особенно оглядываясь по сторонам, – и вдруг услышал трубные звуки, увидел неизреченный свет фар и огненную колесницу, которая неслась прямо на него сквозь снежную крупу. На колеснице восседала жена, одетая в пурпурную одежду с серебристым боа на плечах; в руке её – что-то похожее на чашу. Лик её был красив: мягкие линии подбородка спорили с энергичным разлётом бровей; в глазах – очарование и ярость. За правым её плечом стоял ангел, облаченный в белые одежды, с образом богоматери на персях; за левым плечом – чёрный демон в матросском бушлате, с огненными угольями вместо глаз. Послышалось пение, как хор множества прекрасных детей – и тут же заглушено было злобной многоголосой матросской матерщиной.

Видение исчезло в зимней пелене, и Серафим не понял его значения.

В тот же день попозже в лаврские ворота въехал, медленно колыхаясь, легковой автомобиль. За ним на нескольких грузовиках следовал отряд вооружённых матросов. Через несколько минут наместник Лавры епископ Елисаветградский Прокопий держал в руках бумагу и от волнения с трудом разбирал отпечатанный на машинке текст: «Вследствие постановления Народного Комиссара о реквизиции всех помещений со всем инвентарем и ценностями, принадлежащих Александро-Невской Лавре, настоящим предписывается Вам сдать все имеющиеся у Вас дела по Управлению домами, имуществом и капиталами Лавры уполномоченному лицу…» Подпись: «Народный Комиссар Коллонтай».

Разгром Церкви начался. Операцией руководила женщина – изящная, красивая, с нежным подбородком и яростными бровками над холодными глазами – в общем, та самая. Народный комиссар общественного призрения, член Всероссийского центрального исполнительного комитета Советов, член ЦК партии большевиков.

То была Александра Коллонтай. Ей впоследствии придумают разные броские прозвания и роли, в которых правда перемешана с вымыслом. Красный дипломат, проповедница свободной любви, борец за равноправие женщин. Революционная валькирия, советская королева Марго, марксистская Геката, коммунистическая Мессалина. Одна из знаменитейших женщин XX столетия. И одна из самых легендарных.

Вокруг её имени до сих пор крутятся слухи, живут мифы. В советской России шептались о её бесчисленных романах в высших коммунистических сферах и о загубленных ею комиссарских судьбах. Разносчики вестей в белоэмигрантских кругах, округлив глаза, рассказывали сказки о роскошных приёмах, якобы устраиваемых ею в советском полпредстве в Норвегии или Швеции, о царицыных драгоценностях, надеваемых ею напоказ всему миру… Самая стойкая из легенд – легенда о стакане воды. Будто бы Коллонтай с революционным пафосом проповедовала, что в коммунистическом обществе совершить половое соитие с кем попало будет так же просто и естественно, как выпить стакан воды.

Всё это к реальности не имеет никакого отношения. Не было уймы безумных романов, не было императорских ожерелий. И ни в одной из многочисленных статей или записанных речей Коллонтай нет ни слова про стакан воды в вышеупомянутом смысле. Реальная Коллонтай, впрочем, куда интереснее и противоречивее того мифологизированного образа, который сложился в массовом сознании. Многажды первая. Первая в России женщина-министр; первая в мире женщина-посол. Наверное, первая русская женщина-социолог: её исследования об охране материнства и детства актуальны до сих пор. Создательница первого в истории руководящего органа коммунистических женщин – женотдела ЦК РКП(б). Устроительница детских садов, яслей, родильных домов.

Но и это не главное. Главное, пожалуй, то, что Александра Коллонтай – самая поперечная женщина русско-советской истории. Всегда во всём она шла поперёк. Против воли родителей. Наперекор общественному мнению. Вопреки грозным окрикам сильных мира сего. Наперерез политическим планам соперников и единомышленников. Против устоявшихся норм общественного бытия и морали. Только такие поперечные люди создают будущие. Люди «параллельные», готовые принять заданные правила игры, определяют стиль настоящего момента. Но будущее – в руках людей поперечных. Разрушительное и созидательное начала соединяются в них так же противоречиво и причудливо, как в поэзии футуристов. Поэтому дело Коллонтай живёт сегодня: современная социально активная, самостоятельная женщина – во многом творение Александры Коллонтай. Поэтому и сама Александра Михайловна – образ, сотканный из противоречий, а жизнь её – источник легенд.

Дочь царского генерала в красном стане. Из высшего света – в партию большевиков. Как так получилось?

Среди русских революционеров и бунтарей во все времена было много дворян, даже представителей самой родовитой аристократии. Дворянство являлось, как это ни парадоксально, самым «бунташным» сословием Российского государства. Дворцовые перевороты осуществлялись под звон дворянских шпаг. Формулы вольнодумства выковывались в кругу Радищева и Новикова, превращались в боевое оружие в руках аристократов-декабристов. Основы теории и практики революционного анархизма и терроризма закладывали столбовые дворяне и дворянки: Михаил Бакунин, Пётр Лавров, князь Пётр Кропоткин, Софья Перовская, Вера Фигнер.

Но золотой век аристократического бунтарства уже уходил в прошлое, когда 19 марта 1872 года в семье родовитого дворянина и примерного служаки Михаила Домонтовича, в Петербурге, в доме № 5 по Средней Подьяческой улице явилась на свет девочка, наречённая Александрой. По-домашнему – Шура, Шурочка. При крещении случилось забавное происшествие. В метрическую книгу её по ошибке записали мальчиком, Александром. Ошибка вскрылась через двадцать один год, когда потребовались документы для венчания. Как будто провидение давало знать: этой девочке предстоит уравнять в правах мужчин и женщин.

Семья Домонтовичей принадлежала к высшей имперской знати. И всё же, это была семья нового типа, как тогда говорили, «передовая». Брак родителей будущей поборницы равноправия основывался на двойном мезальянсе. Отец нашей героини, аристократ, гвардеец, был женат на разведённой плебейке.

Домонтовичи с гордостью выращивали своё родословное древо от древнего корня: святого князя Довмонта, в крещении Тимофея, водившего в XIII столетии псковские рати на ливонских рыцарей. Происхождение от Довмонта – скорее всего легенда. Домонтовичи – представители той русско-литовской шляхты, которая в конце XV – начале XVI века перешла на службу Московскому государю и тем самым обеспечила ему преобладание в борьбе за объединение Руси. За это предки нашей героини получили поместья в черниговском пограничье. И потом три века служили русскому царю без особых карьерных успехов. Только в конце XIX столетия род Домонтовичей пошёл в гору: два его представителя – Шурочкин отец и двоюродный дядя – достигли высших ступеней российской служебной лестницы.

Михаил Алексеевич Домонтович, черниговский помещик и офицер, родился в 1830 году. Так что Шурочка была поздним, следовательно, балованным ребёнком. Окончив Петровско-Полтавский кадетский корпус, Домонтович служил поначалу в Лейб-гвардии Гренадерском полку, потом в Генеральном штабе, потом на Кавказе. По возвращении с Кавказа получил полковничьи погоны и должность инспектора Николаевского кавалерийского училища. Взлёту его карьеры помогла русско-турецкая война 1877–1878 годов. Её называли войной за освобождение славян, но не в меньшей степени она была для русской знати войной за обретение чинов и наград. Генерал-майор Домонтович получает высокие назначения: сначала Тырновский губернатор, потом управляющий делами Российской комиссии в Болгарии. После гибели Александра II новая метла (Александр III), сметая в угол выдвиженцев своего отца, вымела было Домонтовича с реальной службы в сверхштатные члены военно-учебного комитета. Но царь сменил гнев на милость: Михаил Алексеевич произведён в генерал-лейтенанты, а затем назначен членом Военного совета. За два года до смерти по милости Николая II он удостаивается производства в генералы от инфантерии. Это высший реально достижимый чин царской армии (выше – фельдмаршал, но этот чин при последнем царе не присваивался). Умер Михаил Алексеевич в 1902 году.

Другой Домонтович, Константин Иванович, двоюродный брат Михаила Алексеевича, тоже совершил карьерный взлёт в благословенные времена Александра II, но не по военной, а по гражданской части, дослужившись до сенатора. Это ступень, равная второму классу Табели о рангах, как и генерал от инфантерии. Бывая постоянно в семье Михаила Алексеевича (собственно, семья эта жила в доме, принадлежащем кузену-сенатору), почтенный Константин Иванович подпал под обаяние молодости: влюбился в падчерицу своего двоюродного брата и в конце концов сделал ей предложение. Предложение было принято. Так единоутробная сестра Шурочки Домонтович двадцатилетняя Аделаида Мравинская стала сенаторшей Домонтович. Жених был старше невесты на сорок лет.

Образованный читатель, конечно же, обратил внимание: Мравинская, знакомая фамилия. Первым мужем матери нашей Шуры был военный инженер Константин Мравинский. От этого брака родился сын Александр и две дочери: Аделаида и Евгения. Все они воспитывались в семье Михаила Домонтовича. Сын Александра и племянник нашей героини, Евгений Мравинский, станет впоследствии знаменитым музыкантом, великим дирижёром, царём и богом оркестра Ленинградской филармонии.

Надо сказать, что семейство Домонтовичей было связано со многими известными людьми и родами. К примеру, Георгий Домонтович, брат сенатора, был женат на Наталье Степановне, урождённой Шеншиной, дальней родственнице маститого стихотворца Афанасия Фета и безвестного мальчишки Игоря Лотарева, который впоследствии станет скандально знаменитым поэтом Игорем Северяниным. Если о знакомстве Домонтовичей-Мравинских с Фетом сведений нет, то Северянин, вкушая горечь послереволюционного нищенства и изгнанничества, в длинной велеречивой поэме «Роса оранжевого часа» будет смаковать детские воспоминания об этом семействе:

Мне было пять, когда в гостиной

С Аделаидой Константинной,

Которой было тридцать пять,

Я, встретясь, в первый раз, влюбился…

И несколько ранее:

Наш дом знакомых полон стай:

И математик Верещагин,

И Мравина, и Коллонтай —

В то время Шура Домонтович, —

И черноусыч, чернобровыч,

Жених кузины, офицер…

Полпред Советской России в Норвегии Александра Коллонтай откликнется на себялюбивые стихотворные излияния Северянина проникновенным письмом в прозе: «Я помню Вас мальчуганом с белым воротничком и недетски печальными глазами. Я помню, с каким теплом Зоечка (старшая сестра Игоря Северянина – А. И. Г.) говорила всегда о своем маленьком брате, Игоре. Жизнь [в] эти годы равняется геологическим сдвигам. Прошлое – сметено. Но оно еще живет легкой, зыбучей тенью в нашей памяти. И когда вдруг встретишь эту тень в душе другого, ощущаешь, как оно оживает в тебе».

Прошлое – сметено. Но родственные связи остаются. Упомянутая Северяниным Мравина – вторая единоутробная сестра Шурочки, Женя Мравинская, обладательница прекрасного сопрано и несомненного актёрского таланта. Выбор жизненного пути, сделанный ею, был диаметрально противоположен выбору сестры Аделаиды, но ещё более скандалёзен для своего времени и круга. Евгения выбрала сцену, сделалась знаменитой оперной певицей, примадонной Мариинского театра. Мравина – её сценический псевдоним.

Мать нашей Шуры происходила из совершенно иного круга, откуда ход в великосветские гостиные был заказан. Александра Александровна Домонтович-Мравинская, урождённая Масалина, была дочерью финского крестьянина. Её отец когда-то чуть ли не босиком пришёл на заработки в Питер, выбился в люди, сделался преуспевающим лесопромышленником. Черта прогресса: брак лейб-гвардейца с дочерью «убогого чухонца», даже разбогатевшего, был немыслим в предшествующих поколениях. Согласно семейному преданию, молодой Домонтович обратил внимание на юную красавицу Масалину в театре, где семья лесоторговца абонировала ложу. Но о сватовстве не могло быть и речи. Лишь много лет спустя, уже будучи дворянкой Мравинской, Александра встретила своего Михаила на светском приёме – и в их сердцах, выражаясь языком тогдашних романов, вспыхнуло пламя взаимной страсти. Кончилось дело расторжением первого брака и новым замужеством. История по тем временам трудная, скандальная – незаурядная.

Любопытно вот что. На склоне лет своих Александра Коллонтай написала кое-какие воспоминания. Этим мемуарам свойственна та же особенность, что и её беллетристической прозе: схематичность в описании людей, отсутствие живых подробностей, деталей. Читая их, совершенно невозможно представить себе отца, генерала Домонтовича – какого роста он был, во что одевался, носил усы и бороду или гладко брился, какую музыку слушал и что предпочитал на завтрак. Так же неуловимы лики сестёр Адели и Жени, брата Александра, тётушек, родственников и знакомых. Единственный персонаж, чей образ ощутимо проступает сквозь бесстрастное повествование о детстве и юности – образ матери. Видимо, в её характере и судьбе было нечто слишком близкое, своё, чтобы превратить образ в схему. Умение идти против мнений и обстоятельств? Приглушённое, но непоколебимое бунтарство? Александра Александровна добилась-таки победы в своей семейной жизни, а это, пожалуй, было в тогдашнем обществе не легче, чем её дочери добиться победы в революционной борьбе…

Шурочкин характер складывался под смутный рокот назревающих социальных землетрясений. Их первый признак – появление трещин в фундаменте традиционных сословно-патриархальных семейных отношений.

II

Она стала знаменита в год революции. И позднее слава её (дурная ли, добрая ли) будет, не убывая, расти. О ней напишут мемуары, издадут книги, снимут фильмы. Но увидеть её живую, понять из этих рассказов, каким человеком, какой женщиной она была – как-то не получается. Всюду одни глаголы – «создала», «выступила», «написала» – и никаких прилагательных. Та же, кстати говоря, ситуация, что и в её беллетристической прозе: персонажи всё время что-то делают, а черт и выражений их лиц не разобрать. Самые простые вопросы: добрая она была или злая, нежная или жестокая, весёлая или меланхоличная – остаются без ответа. Личные дневники и письма мало помогают почувствовать её образ. Тексты деловые, прагматичные, тоже насыщенные глаголами. Маска деятельницы, эмансипированной женщины, у которой нет ни слабостей, ни личной жизни. Исключение – письма к сыну и к ближайшим подругам. Тут, наоборот, избыток уменьшительно-ласкательных суффиксов. Сыну Михаилу, уже взрослому: «Хохлёныш», «Хохлинька», «Мимулёк», «целую мордочку моего Хохлиньки». Подпись: «твоя Муру». Ближайшей подруге-конфидентке Татьяне Щепкиной-Куперник: «Танюсик», «сестричка дорогая», «целую глазки». Тон этот совершенно не меняется с годами: пятидесятилетняя Коллонтай, член ЦК РКП(б), полпред СССР в Норвегии, изъясняется точно так же, как осьмнадцатилетняя барышня. Опять ощущение, что видишь не лицо, а маску.

Трудно понять, какой она была в детстве, в юности. Её детство и юность были предельно благополучными. Любящий отец, умная мать. Обеспеченность, достаток. Блестящий круг общения. Во всём этом – запрограммированность прекрасного будущего и очень мало разнообразия. От её воспоминаний о ранних годах веет умилением и скукой. С одной стороны – далёкое милое детство, с другой – чёрт бы побрал эту добропорядочную жизнь, в которой девочка должна играть с девочками в куклы, потом стать девушкой, научиться ахать, восхищаться, секретничать с подругами и мечтать о молодом офицере, потом выйти замуж, растить детей, таких же благопристойно-запрограммированных…

Бунтарская нота изредка прорывается в воспоминаниях. «От тебя всего можно ожидать», – бросает ей мать по поводу некоего семейного конфликта. Значит, в семье у Шурочки уже сложилась репутация своевольно-непредсказуемой личности, которая не хочет быть такой, как положено. Но внешне жизнь протекает в спокойном русле. Отец служит в столице, получает повышения, потом с семьёй едет в Болгарию, в Софию, где его дом становится центром политической, а заодно и светской жизни, в коей участвуют подрастающие дети. Они резвы, милы и привлекательны. Старшие дочери – девицы-красавицы – имеют явный успех у противоположного пола. Младшая – ещё дитя, но и она очаровательна.

Тревожный, но кратковременный период опалы, постигшей генерала Домонтовича по возвращении из Болгарии, сменился вновь годами безмятежности. У дочерей, как и положено, появляются женихи. Подрастает и Шурочка. К ней тоже сватаются. Жизнь предлагает такие выгодные, такие блестящие партии! Молодой Иван Драгомиров, сын генерала от инфантерии, героя русско-турецкой войны; солидный Тутолмин, генерал-инспектор кавалерии… Шура не хочет благополучия. Высокопоставленным женихам – отказ, а сама тем временем сдаёт экзамен на аттестат учительницы народных училищ. Родители переживают, но терпят: сами воспитали в дочери высокие идеалы и стремление к самостоятельности.

(Заметим в скобках: Иван Драгомиров через некоторое время после неудачного сватовства застрелился. Позднейшая легенда связала его самоубийство с трагической любовью к роковой Шуре. Едва ли это так. В те годы среди русской аристократической молодёжи царила мрачно-декадентская мода на самоубийства. Поводов пустить себе пулю в лоб могло быть множество).

Перед своенравной очаровательницей открывались и более головокружительные перспективы. В 1890 году как генеральская дочь, достигшая совершеннолетия, Александра была представлена императрице Марии Фёдоровне. На неё обратили благосклонное внимание, стали приглашать на балы в Зимнем дворце. И ей это нравилось. Однажды сидела за одним столом с наследником престола цесаревичем Николаем Александровичем, о чём с трепетом писала в письме к подруге. Цесаревичу было двадцать два года, девице Домонтович – восемнадцать; он был красив и обаятелен, она – резва, умна и очаровательна. Кто знает, случись им свидеться ещё раз-другой, что выросло бы из их знакомства? Но отец-генерал по какой-то служебной надобности был отправлен в Тифлис; там-то и разыгрался первый акт биографической драмы.

Поперечный характер сформировался. Впервые родные ощутили это в полной мере, когда Шурочка наконец всерьёз влюбилась. Её избранником стал молодой военный инженер штабс-капитан Владимир Людвигович Коллонтай, дальний родственник по отцовской линии, красавец («черноусыч, чернобровыч», по Северянину), умница, весельчак и, по понятиям Шурочкиных родителей, голь перекатная. Ни солидного чина, ни состояния, только благородное происхождение от венгерско-польского дворянского рода Колонтари. Его отец к тому же был когда-то сослан в Сибирь за причастность к польскому восстанию и после отбытия ссылки проживал на Кавказе.

О браке не может быть и речи! Шурочку уговаривали одуматься, Владимиру отказали от дома… Но генеральская дочь не зря читала романы Тургенева. Два года прошло в глухой семейной борьбе, и в конце концов родительское благословение было получено, а вместе с ним и солидное приданое. В апреле 1893 года, скоро после Пасхи, состоялась свадьба. Шура Домонтович сделалась замужней дамой Александрой Коллонтай. А через год – матерью прехорошенького мальчика Миши, продолжателя славного рода.

Жизнь складывалась прекрасно. Для поперечной личности это значит: надобно эту жизнь беспощадно сломать. Решимость созревала постепенно. Всё-таки нелегко решиться разрушить блаженство любимого мужа, лишить покоя и сна любящих родителей. Для этого надо чем-то увлечься. Александра Коллонтай увлеклась марксизмом.

Марксизм тогда входил в моду среди благовоспитанной интеллигенции. Марксизмом увлекались будущие заклятые враги пролетарской революции: Пётр Струве, Николай Бердяев (опять-таки дворяне, мальчики из хороших семей). Знакомство Александры с марксизмом было следствием её напряжённых поисков выхода из круга благополучно-скучной семейной жизни. Через бывшую свою домашнюю учительницу Марию Страхову (конечно, женщину «передовых», то есть социалистических убеждений) она включается в работу Подвижного музея учебных пособий. Эта общественная организация преследовала благую цель: сбор и распространение наглядных пособий для народных училищ. Прекрасная точка приложения сил для молодой скучающей аристократки. Но в России устроено так: всякая живая общественная инициатива вынуждена осуществляться в глухой борьбе с ленивой и подозрительной государственной властью. Общественные организации, даже самые невинные, обречены вбирать в себя политически оппозиционный элемент. В работе Подвижного музея участвовали Генрих Графтио, Надежда Крупская, Елена Стасова – эти имена станут знаменитыми в революционной России. Коллонтай особенно сдружилась со Стасовой, и это не удивительно: Елена Дмитриевна – человек того же дворянско-интеллигентского круга, что и Александра Михайловна: дочь маститого адвоката Дмитрия Стасова, племянница знаменитого публициста и критика Владимира Стасова, внучка архитектора Василия Стасова. Она ввела Коллонтай в стан складывающейся российской социал-демократии.

В отличие от Струве, Бердяева и многих иных легальных марксистов и социал-демократических доктринёров Александра Коллонтай восприняла учение о социальной революции не отвлечённо-теоретически, а по-женски практически. В своих воспоминаниях она пишет о том, как с мужем и друзьями поехала в Нарву в 1896 году. Ради любопытства решила посетить крупнейшую фабрику города – Кренгольмскую мануфактуру и общежитие рабочих. «На полу среди нар играли, лежали, спали или дрались и плакали маленькие дети под присмотром шестилетней няни. Я обратила внимание на маленького мальчика одного возраста с моим сыном, который лежал очень неподвижно. Когда я нагнулась, чтобы рассмотреть, что с ним, я с ужасом убедилась, что ребёнок мёртв. Маленький покойник среди живых, играющих детей… На мой вопрос, что это значит, шестилетняя няня ответила:

– С ними это бывает, что они помирают среди дня. В шесть часов тётя придёт и его уберёт».

«Одного возраста с моим сыном… С ними это бывает».

Этот момент стал в жизни Александры Коллонтай переломным. Все долгие поиски своего особенного пути, самоутверждения, жизненного служения сфокусировались в одном видении: маленький мертвец на грязном полу общей комнаты душного, полутёмного барака. И вокруг него возятся, кричат, играют похожие на него маленькие живые мертвецы. Сложилось ясное сознание: так жить нельзя. Общество, которое устроено так – не имеет права на существование. Его надо переделать. Этой цели надо посвятить себя целиком.

Если бы Шурочка Коллонтай росла и воспитывалась в той среде, где горела бы хоть искорка живой веры в Бога, она, возможно, стала бы монахиней-подвижницей, сестрой милосердия, создательницей приютов и больниц – русским прообразом матери Терезы. Но в сформировавшем её интеллигентном дворянском мире вера в Бога считалась глупостью и мракобесием, а идолом, которому поклонялись, была идея прогресса. Оставался один путь: радикальное социальное переустройство мира на прогрессивной основе. Революция.

И Коллонтай уходит в революцию.

III

В 1916 году в издательстве «Жизнь и знание», руководимом социал-демократом В. Д. Бонч-Бруевичем, вышла книга Александры Коллонтай «Общество и материнство». Обширное, профессионально выполненное социологическое исследование. Если внимательно прочитать его, станет отчасти понятно, почему в России революция приобрела такой катастрофический размах и характер.

Вот некоторые бесстрастно-объективные данные из этой книги.

Смертность среди детей до одного года в 1901–1908 годах в России составила 27,2 случая на 100 рождений. По этому показателю (как, впрочем, и по рождаемости) Россия занимала первое место в Европе, в разы превосходя весьма в те времена неблагополучные Англию, Францию, Германию, опережая даже экономически отсталые Румынию, Болгарию, Сербию. В этой чёрной статистике лидировали не имперские окраины, а центр. Самые высокие, поистине чудовищные цифры – в Калужской и Вятской губерниях. Здесь из каждой тысячи рождённых родители свезли на погосты соответственно 358 и 356 младенцев до года, а к пяти годам эта убыль составила 476 и 508 маленьких душ. Лишь немного отставали губернии Владимирская, Московская, Костромская. Тут повсеместно почти половина детей умирала, не научившись толком говорить… Причём ситуация была примерно одинакова в больших городах и в захолустных деревушках. В целом по России лишь один из трёх родившихся доживал до взрослых лет.

За этими цифрами – страшный в своей бессмысленности конвейер рождений и смертей. Рождаемость в России тех лет была очень высокой – около 50 рождений на 1000 человек в год. Это значит, что среднестатистическая русская женщина, рожая раз в три-четыре года, произвела на свет шесть-восемь детей. То есть, каждый раз выносила, претерпела муки родов, кормила грудью, лелеяла, ночей не спала… И потом оплакала и похоронила одного… второго… третьего… четвёртого… При этом заметим: 90 % русских женщин – крестьянки, фабричные работницы, служанки – работали наравне с мужчинами. Никакого отпуска по беременности и родам им не полагалось, а уж об оплате нетрудоспособности нечего и говорить. Родила, за неделю оклемалась – и вперёд, трудиться: в поле, на кухню, за станок…

(Замечу от себя – в скобках. Моя крёстная, закончив после революции медицинский институт, в 1920-х годах работала несколько лет сельским врачом в одном из дальних уездов тогдашней Новгородской губернии. Она рассказывала: её пациентками были в основном женщины с тяжелейшими, глубоко запущенными женскими болезнями. Причина – постоянные роды без медицинской помощи и тяжёлый физический труд: пахать землю, колоть дрова, носить воду, ходить за скотиной…)

Не менее красочны и другие цифры, приводимые в книге Коллонтай. На одного врача в сельском округе России в среднем приходится 6500 человек (в Англии – 1700). На 4000 женщин – одна дипломированная акушерка. Даже в самых развитых губерниях – Московской и Петербургской – только 9–12 % рожениц пользуются услугами акушерок. В Новосильском уезде Тульской губернии из 8722 родов лишь 100 проходили при акушерской помощи; в Костромской губернии – из 7150 – 321. Это не удивительно: расходы на санитарно-гигиенические нужды составили в один из годов: в Малоярославецком уезде – 8 рублей 50 копеек; в Обояньском уезде – 23 рубля, в Лохвицком уезде – 6 рублей.

Ничуть не лучше, а, скорее, хуже обстояло дело в промышленных городах. Сейчас нам очень любят рассказывать трогательные истории о том, как в дореволюционной России предприниматели заботились о своих рабочих – прямо как отцы родные. Строили им больницы, открывали школы… На заводе «Треугольник» в Петербурге (крупнейшем в России предприятии по производству резины) условия труда в 1908 году были таковы, что около половины работниц рождали мёртвых детей. А родившиеся живыми младенцы часто умирали от голода, потому что материнское молоко, насыщенное вредными веществами, вызывало у них систематическую рвоту. А эта фабрика ещё считалось хорошей, передовой.

Что всё это значит? Это значит, что женщина в дореволюционной России жила в условиях постоянной физической опасности и систематического унижения. Женщина – не человек, а материал и механизм. Причём недорогой, испортить не жалко. Но женщина – это мать, и Сын Божий, Христос, рождён женщиной. Если в России не ценилось материнство, то значит, в России вообще человек, душа живая, не являлся ценностью. Две трети рождённых можно было выбросить на кладбищенскую свалку, как мусор. Да, здесь открывается великая историческая тайна о России. Человек не ценен. В этом и ни в чём другом причина огромных потерь русской армии в окопах Первой мировой войны, массовых убийств времён Гражданской войны, голодомора, сталинских репрессий и ни с чем не сравнимых жертв, понесённых в Великой Отечественной войне. В России людей не жалко. Бабы новых нарожают.

Но эти беды не были ещё ведомы Александре Коллонтай, когда она впервые осознала невозможность жизни в таких условиях. В её социальной среде – образованной и обеспеченной, составлявшей, правда, лишь 1–2 % населения страны, – материнство и детство были сравнительно неплохо обустроены. Платой за благополучие было, однако, отсутствие свободы жизненного выбора. Хозяйка при муже, мать при детях – вот две допустимых женских роли. Всё остальное, всякое проявление свободы, самостоятельности в общественной деятельности, в образе мыслей, в любви – осмеивается или осуждается. Женщина в обеспеченной семье – чижик в клетке. Первым следствием пережитого Александрой перелома становится её уход из семьи.

Странность, кажущаяся необъяснимость этого поступка заключалась в том, что поперечная Александра вовсе не разлюбила мужа, не бросила сына. И с мужем, и с сыном у неё сохранялись тёплые, даже нежные отношения. В 1914 году в письме к сыну она с негодованием пишет о каких-то недоброжелателях старшего Коллонтая (к тому времени уже генерала): «Папина честность и благородство им – бельмо в глазу». В 1917 году, перед возвращением в охваченную революционной горячкой Россию, беспокоится о здоровье Владимира Людвиговича, с которым за год до этого наконец официально оформила развод. Впоследствии, после его смерти (он умер в том же 1917 году), она возьмёт на себя заботу о его второй жене Марии Ипатьевне, устроит её секретаршей в полпредство СССР в Норвегии, поможет выйти замуж за норвежца и навсегда остаться в этой благополучной стране. О сыне Михаиле будет заботиться до самой своей смерти. Его тоже устроит на хорошую работу: в наркомат внешней торговли. Её уход из семьи в 1898 году был подобен уходу праведницы в монастырь: не от скуки и не за лучшей долей, а по великому призванию, которому невозможно сопротивляться.

Тут я должен разочаровать читателя, по крайней мере того, который ждёт рассказа о бурных романах поборницы «свободной любви». Дело в том, что рассказывать-то особенно нечего. Конечно, после странного полурасставания с мужем у неё были влюблённости и связи. Не больше, впрочем, и не меньше, чем у всякой самостоятельной женщины, не лишённой темперамента и привлекательности. Надо сказать, что Александра Михайловна никогда – ни в письмах, ни в дневниках, ни в мемуарах, ни в частных разговорах – не распространялась на эту тему. Копаться в её отношениях с мужчинами бестактно и неинтересно. Исключение составляет история её «коммунистического брака» с Павлом Дыбенко, ставшая неотъемлемой частью русской революционной эпопеи. Об этом речь впереди.

Кое-как объяснившись с отцом и с мужем, она уезжает в Европу – учиться. В Цюрихе слушает лекции профессора Гергхера, специалиста по рабочему вопросу, марксиста с бернштейнианским уклоном. Потом едет в Англию, знакомится и спорит с вождями тред-юнионистского движения. Вернувшись в 1899 году в Россию, общается и конфликтует со столпами русского марксизма. В это же время в лево-радикальной печати появляются её статьи на социально-экономические темы. В 1901–1903 годах – опять по Европам: Германия, Франция, Швейцария, Бельгия… Знакомства среди высшей элиты социал-демократии: Карл Каутский, супруги Лафарг, Плеханов. Постепенно она проникается утопической уверенностью: изменить женскую долю к лучшему можно только в социалистическом обществе, где каждый каждому – друг, товарищ и брат, где государство, утратив функции насилия и принуждения, сохранится лишь как инструмент всеобщей взаимопомощи. Об этом пишет статьи и книги, которые приносят ей известность в кругу социалистов. Вернувшись в Петербург, ведёт пропаганду равенства и братства в воскресной школе для рабочих и работниц за Невской заставой.

1905 год. 9 января. Кровавое воскресенье. Вместе со своими рабочими Коллонтай участвует в роковом шествии, расстрелянном солдатами и растоптанном казаками. В это же день в России начинается революция. Александра со всей страстью бросается в революционное море. В апреле 1905 года в качестве представительницы социал-демократии выступает на первом в России общеженском митинге в зале Тенишевского училища. В октябре включается в работу Петербургского Совета рабочих депутатов. На первом его заседании в стенах Технологического института знакомится с Троцким. Ведёт агитацию на фабриках и заводах. Создаёт женские рабочие организации. Заседает в Петербургском комитете РСДРП, не примыкая ни к большевикам, ни к меньшевикам, гнёт свою линию. Ещё одно знакомство этого времени – Ленин (до этого знали друг друга заочно, по печатным работам). В 1906 году редактирует «Рабочий ежегодник» (вышел только один номер) со статьями Луначарского, Мартова и других. Едет в Германию, в Мангейм, на конференцию германской социал-демократической партии; в следующем году – в Штутгарт, на международную конференцию женщин-социалисток. Пытается, правда, безуспешно, создать женскую организацию в составе РСДРП. В Петербурге на Лиговке организует «Общество взаимопомощи работниц» – нечто вроде женского политического клуба. Борется с буржуазными «равноправками» (русская версия тогдашнего феминизма). Участвует в подготовке Всероссийского женского съезда. Пишет статьи о женском вопросе. Перечислить всё, чем она успевает заниматься в эти три бурных года – невозможно. Но революционный вихрь затихает. Коллонтай грозит арест. Она переходит на нелегальное положение. 13 декабря 1908 года, так и не произнеся заготовленный для женского съезда доклад, по поддельным документам она уезжает за границу.

Восемь лет эмиграции наполнены переездами из страны в страну, писанием статей и книг, участием во всевозможных конференциях и конгрессах социалистов, новыми знакомствами (Клара Цеткин, Карл Либкнехт), увлечениями и ссорами. Поперечный характер сказывается и тут: дружба с немецкими социал-демократами переходит в конфликт из-за нелицеприятных высказываний о них в её книге «По рабочей Европе» и заканчивается полным разрывом в первые недели Мировой войны. С русскими эмигрантами – большевиками и меньшевиками – тоже сложные отношения. Начавшаяся Мировая война сближает её с большевиками. Как и Ленин, Коллонтай не приемлет социал-патриотизма и оборончества. Она убеждена: империалистическая бойня – пролог социальной революции.

И вот – началось: март 1917 года, в России свергнута монархия! Эта весть застаёт Александру Михайловну в Норвегии. Через считанные дни она уже в бушующем Петрограде.

IV

Гигантские социальные потрясения, мятежи, революции, смуты несут страх и гибель обыкновенным смертным. Но есть категория людей – тех самых, поперечных, – которые только в таких смертоносных вихрях могут окончательно состояться, обрести себя. Таковы Ленин и Троцкий, Слащев и Унгерн, Махно и Савинков, Дыбенко и Коллонтай… Их можно осуждать и ненавидеть, но без них немыслим исторический процесс. Кто бы помнил сегодня о нашей героине, если бы не 1917 год? Десяток-другой узких специалистов, историков и социологов. Но грянула буря – и Александра Михайловна оказалась на гребне всесокрушающей революционной волны.

В Петрограде нескончаемой чередой идут митинги, демонстрации, собрания, конференции, съезды и снова митинги. Коллонтай в идейном хаосе первых дней революции делает главный выбор: присоединяется к большевикам. Единственная женщина – член Исполкома Петросовета, она выступает на десятках митингов, руководит всеобщей стачкой прачек, проводит общегородской митинг работниц в цирке Чинизелли, организует грандиозную демонстрацию солдатских жён на Невском проспекте. 4 апреля чуть ли не одна из всего Петросовета поддерживает тезисы Ленина «О задачах пролетариата в данной революции»: «Никакой поддержки временному правительству!», «Вся власть Советам!», «Мир без аннексий и контрибуций!», «Экспроприация частной собственности»… Всё это казалось обывателю утопической болтовнёй. На следующий день ресторанные куплетисты уже пели:

Ленин, что там ни болтай —

Согласна с ним лишь Коллонтай.

По поручению ЦК большевиков она едет в Гельсингфорс, где находилась главная база Балтийского флота. Её задача – агитировать матросов против политики Временного правительства, против «Займа свободы», против войны. Там 28 апреля она знакомится с только что избранным председателем Центрального комитета матросов Балтийского флота (Центробалт) Павлом Дыбенко. В её дневнике появляется запись: «Заседание в Александровском театре. Выступал представитель Центробалта – Дыбенко, большевик… Дыбенко – это душа Центробалта, крепкий и волевой. Оборонцы его боятся».

Есть неразрывные связи. Как и почему они возникают – Бог знает. В жизни Александры Михайловны было несколько мужчин, с которыми долго длилась влюблённость, с которыми получалось нечто вроде сожительства. Но неразрывной (даже и после смерти) оказалась связь с Дыбенко. В жизни-то связь недолгая: всего четыре с половиной года, и то с перерывами.

И кто он, этот Дыбенко, – драчун, крикун и неуч? Что за странный выбор!

Дыбенко Павел Ефимович родился 16 февраля 1889 года в селе Людково Черниговской губернии в многодетной крестьянской семье. Существует его автобиография, она написана в советское время и весьма приукрашена в коммунистическом духе. Автор приписывает себе почётное бедняцкое происхождение, но по многим косвенным данным видно, что семья Дыбенко была материально устойчивой, середняцкой. Из деревни ушёл рано: учился в городском четырёхклассном училище. Школу не закончил, был отчислен, устроился служить в Новоалександровске в казначействе; оттуда выгнан. В автобиографии объясняет: отчислен и выгнан за революционную деятельность. Сие не подтверждается фактами. Вероятно, причина в ином: характер имел неуживчивый и буйный. Любил выпить и подраться. Физически был крепок; рост выше среднего: 2 аршина 7 и 4/7 вершка (176 см). Внешность Дыбенко впоследствии так опишет Фёдор Расколькников, его друг и соперник в политике и в любви: «В полной пропорции с богатырским сложением он обладал массивными руками, ногами, словно вылитыми из чугуна. Впечатление дополнялось большой головой с крупными, глубоко вырубленными чертами смуглого лица с густой курчавой бородой и вьющимися усами».

Молодой силач перебрался в Ригу, устроился работать грузчиком в порту; параллельно – на курсы электромехаников. Двадцать один год – призывной возраст. От призыва скрывался, был сыскан, арестован, направлен служить на Балтийский флот, в штрафную команду. По отбытии наказания переведён на линкор «Павел Первый». Тут спелся с матросами-большевиками. В автобиографии выставляет себя как организатора восстания на линкоре в 1912 году. Документами эта героическая версия не подтверждается. В тот год лишь двое матросов из команды «Павла Первого» – Ховрин и Марусев – были арестованы «за организацию незаконной сходки»; Дыбенко взысканиям не подвергался. О его революционной деятельности в этот период надёжных свидетельств нет.

Близился срок демобилизации, и отправился бы наш герой с дредноута «на гражданку», водку пить и драться с мастеровыми… Но тут – Мировая война. Балтийский флот в войне вёл себя пассивно, потому и матрос Павел Дыбенко до осени 1917 года в боевых действиях не участвовал. В 1916 году, когда немцы прорвали фронт на Рижском направлении, командование флота сформировало соединения из моряков для ликвидации прорыва. Тут Дыбенко проявил себя: взбунтовал сотню-другую «братишек», склонил их к невыполнению приказа. От сурового наказания укрылся в госпитале. Выписан, отбыл сорок дней на «губе» и вернулся в строй: на главную базу флота в Гельсингфорсе (Хельсинки).

И вот семнадцатый год. В ключевых, эпических событиях этого года, первого в цепи годов великих и страшных, Дыбенко непосредственно не участвовал. В феврале оказался в Петрограде случайно и был захвачен революционной стихией врасплох, как все. Во время июльского анархо-коммунистического мятежа и в судьбоносные дни Октябрьской революции пребывал в Гельсингфорсе. Так, незаметно, в судьбе двадцативосьмилетнего матроса наступил великий перелом. Взлёт.

В воспоминаниях, написанных лет через пятнадцать, Дыбенко утверждал, что, прибыв 5 марта на главную базу флота из охваченного сумасшедшим революционным цикло ном Петрограда, он привёз с собой текст «Приказа № 1 Петросовета по армии и флоту». Так это или не так – теперь сказать трудно. Содержание Приказа, датированного 1 марта, стало известно в Гельсингфорсе уже на следующий день. Главное в нём – предписание избирать в частях, соединениях армии и на кораблях флота Советы солдатских и матросских депутатов. Советам утверждать или отменять приказы командования, отстранять или избирать командиров. Поняли и стали действовать.

В Кронштадте 1 марта толпа матросов расправилась с адмиралом Виреном; в Гельсингфорсе убиты адмиралы Непенин и Небольсин. Нового командующего флотом выбирали, как на Новгородском вече, – криками и общим голосованием. Милости чёрно-красных матросов (цвета анархии и революции) удостоился адмирал Максимов. 5 марта в Мариинском дворце в Гельсингфорсе начал работу Совет матросских депутатов. В этот день Дыбенко примчался из Питера, и его тут же выбрали в Совет. Первые решения – переименование кораблей: «Павла Первого» в «Республику», «Императора Александра Второго» в «Зарю свободы», «Цесаревича» в «Гражданина»…

Семнадцатый год – год стремительного размножения всяких комитетов. В апреле принято решение: сформировать Центральный комитет Балтийского флота, на странном языке аббревиатур того времени – Центробалт. 28 апреля новый орган революционной власти уже испечён. На яхте «Виола» собрались делегированные от кораблей тридцать три матроса. Разобрались, кто какой партии. Большевиков оказалось шестеро. Один из них – крепкий, черноволосый красавец с браво торчащими усами, силач, говорун и талантливый организатор – Дыбенко. Его тут же избрали председателем Центробалта.

В такой вот обстановке впервые увидели друг друга Коллонтай и Дыбенко.

В их истории будет много политики, ещё больше обыкновенных бытовых человеческих сложностей и передряг и очень мало того романно-мелодраматического пыла-жара, который вот уже сто лет ищет в ней обыватель.

Существует миф о том, что страсть поразила Александру и Павла внезапно, с первого взгляда. Что Дыбенко на руках унёс Коллонтай с корабля, с митинга, в гостиницу… Полная чушь. В тот первый раз Коллонтай приезжала в Гельсингфорс только на один день, и этот день до такой степени был насыщен заседательно-митинговой деятельностью, что ничего, кроме беглого знакомства у неё с симпатягой матросом произойти не могло. Прошло два месяца, Дыбенко приехал в Петроград по делам Центробалта. Тут они с Коллонтай встретились как знакомые, как соратники. Александра Михайловна познакомила его с Лениным. Потом Дыбенко уехал в Гельсингфорс, а Коллонтай – в Стокгольм, на международное совещание социалистов-циммервальдистов. Потом в Петрограде грянул июльский кризис – анархо-коммунистический бунт против Временного правительства. В его организации «Временные» обвинили большевиков. По приезде из-за границы Коллонтай была арестована. Дыбенко постигла та же участь. Но её через пару недель выпустили под домашний арест, а он вышел на свободу только в сентябре и сразу же уехал к братишкам-матросам.

Арест Коллонтай выдвинул её в первые ряды большевиков. В июле, на VI съезде партии, она заочно избрана в ЦК РСДРП(б). 10 октября она участвует в том историческом заседании ЦК, на котором было принято решение о вооружённом восстании. 25 октября избирается в президиум II съезда Советов. 26 октября этот съезд провозглашает Советскую власть и формирует новое правительство под председательством Ульянова-Ленина. Коллонтай становится членом правительства – народным комиссаром государственного призрения (то есть социального обеспечения). Тут они снова встречаются с Дыбенко: он в правительстве член военной «тройки», а с ноября – народный комиссар по военно-морским делам (на футуристическом языке того времени – наркомвоенмор). В это время и совершается их революционное сближение.

Революционность тут во всём. Ей сорок пять лет, ему двадцать восемь. Она – учёная дама с общеевропейской известностью, он – едва грамотен, бывший портовый грузчик. Она дочь генерала, он сын крестьянина (из той же, кстати, Черниговской губернии, где помещиками были Домонтовичи). В старой России они не имели даже шансов встретиться. Сблизить их могла только радикальная социальная перетряска. Поэтому их роман, разбивавший все традиционные представления о возможном и невозможном, стал символом революции. А для Александры Михайловны – ещё и попыткой осуществить идеал нового, коммунистического брака, основанного на принципах свободы чувств, равенства полов и братства трудящихся.

V

Но идеал оказался недостижим – ни в личной жизни, ни в социально-политической борьбе. 1917 год был для Коллонтай временем высочайшего политического и жизнетворческого взлёта; год 1918 – началом великих разочарований. В России настало время, когда, казалось, можно всё творить, на всё замахиваться, реализовывать любые мечты и утопии. Коллонтай с жаром берётся за дело: четыре месяца на посту наркома госпризрения наполнены подготовкой и изданием декретов, долженствовавших защитить права женщин и детей, разрушить устои старой «буржуазной» семьи и выработать принципы новой семьи, коммунистической – на основе пролетарского коллективизма, равенства полов, отсутствия домашней эксплуатации… Но всё разбивается о реальность: кругом нарастающий хаос, разруха, насилие. В стране хозяйничают несколько миллионов вооружённых озлобленных мужиков. Разгорается Гражданская война. Какое тут социальное обеспечение!

Опять и опять Коллонтай пытается плыть поперёк течения. Подписанный по инициативе Ленина Брестский мир воспринят ею как капитуляция перед ненавистным империализмом. На IV Чрезвычайном съезде Советов, проходившем в марте 1918 года, после переезда правительства в Москву, она выступает против ленинской линии: «…Этот мир… едва ли будет представлять нечто большее, чем бумажку, которую подпишут обе стороны, с тем, чтобы её не соблюдать… Сейчас уже началась другая война, определённая, ясная война белых и красных… Мы должны использовать этот момент, создавая интернациональную революционную армию. И если погибнет наша Советская Республика, наше знамя поднимут другие…» Сразу же после съезда она уходит из правительства. Вместе с ней покидает свой пост и Дыбенко. Вдохновлённые совместным бунтарством, Коллонтай и Дыбенко публикуют в газетах объявление о том, что они сочетались первым в республике гражданским советским браком. Пример всем: никаких венчаний, регистраций. Свободные буревестники революции объявляют товарищам о своём союзе.

Известие о «коммунистическом браке» было опубликовано в тот же день, что и постановление об отдании Дыбенко под трибунал. На следующий день он арестован по личному распоряжению Дзержинского. Ещё через несколько дней освобождён из-под ареста по ходатайству и за поручительством гражданской супруги. (Попробовали бы не освободить! Примчавшиеся из Питера в Москву толпы матросов чуть не разнесли дом, в котором помещалась ЧК). Бросив свою поручительницу, Дыбенко немедленно уезжает из Москвы и приступает к активному революционному буйству в рядах анархистов и левых эсеров в разных уголках необъятной России. Ленин шутил: мол, надо приговорить Дыбенко и Коллонтай к нескольким годам взаимной верности, это будет для них худшим наказанием.

Во власть Коллонтай более не вернулась. Она осталась членом ЦК, но статус её – специалист по женскому вопросу, не более. Должности, которые она занимала в 1918–1922 годах, всё какие-то бумажно-говорильные: член комиссии при ЦК РКП(б) по работе и агитации среди женщин, нарком агитации и пропаганды Крымской советской республики, заведующая женотделом ЦК РКП(б). В эти же годы выходят её книжки-манифесты: «Семья и коммунистическое государство», «Новая мораль и рабочий класс». Основная идея: в коммунистическом обществе все трудящиеся – одна семья, подобная пчелиному рою. Воспитание детей и хозяйственные заботы – общее дело трудовой коммуны. Любовь свободна, как проявление творческой индивидуальности, но только в той мере, в какой эта свобода не противоречит интересам трудящихся классов. Коллонтай становится властительницей дум коммунистической молодёжи, но политического влияния это ей не прибавляет. Последний всплеск её политической активности – дискуссия о профсоюзах и так называемая «рабочая оппозиция», которую она вместе с Александром Шляпниковым, своим другом по эмиграции, пытается создать в 1920–1921 годах. Опять наперекор реальности! Идея передать власть над производством и над рабочими самим рабочим, хотя и соответствовала идеалу самоуправляющейся трудовой коммуны, не могла иметь успеха в то время, когда выросшая в Гражданской войне партийная бюрократия начинала строить свои ряды.

Создать образцово свободную коммунистическую семью с Павлом Дыбенко тоже не получилось. В 1919 году она записывает в дневнике: «Нельзя этих буйных людей сразу делать наркомами, давать им такую власть. Они не могут понять, что можно и что нельзя. У них кружится голова». На смену любви приходит трезвое, холодное видение человека. А человек этот – красивый, смелый, обаятельный, бестолковый, подвластный страстям порой довольно-таки низменного свойства… К тому же – кругом бушует Гражданская война; Дыбенко, красный командир, воюет (не очень, кстати, успешно) то на Дону, то на Украине, то в Поволжье, то в Крыму. Коллонтай сопровождает его, но гром войны – не её стихия. В ней вообще нет безрассудного авантюризма, который составляет чуть ли не главную особенность личности Павла.

Формальным поводом к разрыву становятся его пьянство и измены. Коллонтай, проповедница свободной любви, безоговорочно порвала отношения с Дыбенко, когда узнала о том, что у него есть другая женщина. И в этом нет непоследовательности. Свобода любви по Коллонтай – это, прежде всего, равенство мужчины и женщины. Это товарищество и доверие. Равенство было нарушено, доверие обмануто. Коллонтай уходит бесповоротно, несмотря на мольбы искренне привязанного к ней Павлуши, несмотря даже на его попытку застрелиться. При этом, как ни странно, сохраняет к нему добрые, даже по-матерински нежные чувства. В письме к М. Ф. Андреевой, написанном в 1923 году, Коллонтай подводит итог этого романа, а заодно и тридцати лет своего бунтарства в любовно-семейной сфере: «Раньше они уходили от жён к нам, свободным Лилит… Сейчас – это обычное, очень обыкновенное, юное, безличное существо, кто побеждает нас. В чём очарование этих девочек? Юность? Нет, не только это. Их сила в том, что «их» – нет, нет личности. Есть нечто «видовое», женское, и всё. Они не мешают мужской индивидуальности. Они, как эхо, как зеркало, ловят и отражают. Это отвечает мужскому самодовлению. В этом их скрытая власть. И потом – они такие беззащитные, их всегда надо жалеть…»

Главным врагом Александры Михайловны оказались не социальные условия и предрассудки, а сама природа, в которой женщина и мужчина не тождественны друг другу. Оказалось, что и в стране военного коммунизма женщины хотят быть матерями и жёнами, зависимыми, подвластными хранительницами очага, рабынями кухни, домашней прислугой для своих мужей и детей. Не все, конечно, но многие. Поэтому бесплодными были усилия Коллонтай и её единомышленниц по созданию домов-коммун с общими столовыми, фабриками-кухнями, фабриками-прачечными и детскими садами. Обитательницы этих райских кущ при первой возможности предпочитали заводить в своей комнате примус и корыто, варить, парить и стирать, словом, обзаводиться хозяйством маленьким и неудобным, но своим. Их мужья по-прежнему склонны были уважать только себя и своё дело, пренебрегать интересами и потребностями жён, иногда выпивать лишнее, да к тому же ещё и гулять на стороне. На этой почве возникали склоки и дрязги, драмы и трагедии, как будто и не было никакой революции. Социальная утопия не хотела становиться реальностью.

Письмо к Андреевой писалось уже в Норвегии, куда Коллонтай была назначена полпредом по её собственной просьбе. Это не удивительно. Революционная лава в России угасала, образуя причудливые извивы нэпа. Что такое нэп? Тройственный союз бюрократизирующегося партаппарата, обывательского стремления к покою и коммунистической идеологии, которая всё более каменеет в оторванной от жизни догме. Коллонтай не могла не понимать, что наступающее время – не её время. Попросилась на дипломатическую работу: страна Советов как раз в это время стала налаживать отношения с внешним миром. Её просьбу охотно уважили – сплавили с глаз долой поперечного человека.

Она становится канонизированной легендой женского революционного движения. Но её идеал коммунистической любви, семьи и брака из настоящего перемещается в будущее, из политической реальности в литературу. В это время появляются в печати повести и рассказы легендарной революционерки. Когда-то, в незапамятные 1890-е годы, она лелеяла надежду стать писательницей, даже отправила знаменитому В. Г. Короленко свою повесть… Его ответ: «Если бы Вы писали пропагандистские листовки, Вы бы могли достигнуть большего», – надолго отбил у самолюбивой Шуры охоту к литературным опытам. Теперь, в начале 1920-х, настало время соединить под одной обложкой изящную словесность с пропагандистской листовкой.

VI

Агитатор, социолог, народный комиссар, борец за чьи-то права… Всё это не женские роли, и сами слова сии не имеют женского рода. Слово «писательница» образовалось из мужского ребра ещё до рождения Александры Михайловны, так что писательство можно считать одним из наименее бунтарских её занятий. Но и тут она не плывёт по течению литературных традиций, а движется, как ножницы, наперерез всему.

Беллетристическое наследие Александры Коллонтай – две повести и пять рассказов. Рассказ «Скоро» был опубликован в Омске в издательстве Сиббюро ЦК РКСМ в 1922 году, все остальные произведения вышли в 1923 году в Москве, в Государственном издательстве, двумя сборниками: «Любовь пчёл трудовых» (повесть «Василиса Малыгина», рассказы «Любовь трёх поколений» и «Сёстры») и «Женщина на переломе» (повесть «Большая любовь», рассказы «Тридцать две страницы» и «Подслушанный разговор»). Второй сборник Александра Михайловна почему-то предпочла выпустить под своей девичьей фамилией – Домонтович. В 1927 году то же издательство переиздало рассказы «Любовь трёх поколений», «Сёстры», повести «Большая любовь» и «Василиса Малыгина». По этой последней писателем и драматургом Н. А. Крашенинниковым была составлена пьеса для театра «Вася. Любовь пчёл трудовых», опубликованная в 1930 году в Туле.

Конечно, это не великая проза. Недостатки беллетристических произведений Коллонтай сразу бросаются в глаза. Язык сух, небогат, несколько отдаёт чернильным запахом резолюций, воззваний, постановлений. В нём начисто отсутствуют тонкие художественные приёмы и ходы, всякие там метафоры, прозопопеи, оксюмороны. Персонажи – образованные и полуграмотные, интеллигенты и рабочие – говорят на одном и том же усреднённом языке, используют одни и те же синтаксические конструкции, одну и ту же простенькую лексику с вкраплением необходимого количества терминов из революционного «новояза»: «предгубкома», «хозорганы», «спец», «работа в массах», «загубернаторился» в значении «зазнался»… В повести «Василиса Малыгина» присутствует, правда, попытка создать ощущение этакой «советской народности», но средства и тут однообразны и просты, если не сказать – примитивны: всякие там просторечные «кабы», устаревшие «сударушка», песенные «постылый» в сочетании с вывернутым порядком слов – сказуемое в конце предложения, – долженствующим изобразить народную речь.

Персонажи говорят одинаково, и это не случайно. Они вообще не слишком отличаются друг от друга. В них мало индивидуального, трепетного. Это не живые люди, а схемы. Как в образах родных и близких, о которых Коллонтай пишет в воспоминаниях, так и в образах героев её художественной прозы мало портретных черт, мимики, характеристических жестов, описаний внешности, манер, ужимок – вообще практически нет деталей. Всё строится на глаголах, на простом, однонаправленном действии. Ни шагу в сторону. Место действия и род занятий персонажей – абстрактны: безымянный город, ответственная работа (не уточняется, какая). Полностью отсутствует природа, пейзаж. Нет лирических отступлений. Текст беден до аскетичности. Как будто автор торопится выразить мучающую его идею и, сознавая нехватку времени, чернил, бумаги, быстро-быстро выкрикивает главное. То, что «едино есть на потребу».

Тематика и сюжеты тоже соответствуют этой аскетической доминанте. Все они похожи друг на друга. Исключение составляет крохотный рассказ «Скоро», написанный в популярном тогда жанре социально-утопической фантастики («Красная звезда» Богданова, «Аэлита» А. Н. Толстого, финал «Клопа» Маяковского и тому подобное): о том, что будет через много лет, когда настанет вселенский социализм. Остальные произведения Коллонтай написаны на одну и ту же тему и даже порой на один и тот же сюжет. Вернее, с использованием трёх-четырёх однотипных сюжетных ходов. Нечто вроде дамского романа на коммунистической закваске. В основе – драма женщины, которая не может найти гармонии между своей любовью и своей работой, общественным призванием. На этой почве разыгрывается и другая драма – конфликт классического любовного треугольника, который в условиях социальной модернизации усложняется до многогранника: «он» – ответственный работник, или прогрессивный интеллигент, или деятель революционного движения; «она» – жена или возлюбленная, ответственная работница, революционерка, свободная женщина; «его» жена или любовница, простое, заурядное, но несчастное существо, заложница обстоятельств; «её» другой мужчина, достойный, но слабоватый субъект… Во всём этом, безусловно, слышатся отголоски собственного жизненного опыта – отношений с Коллонтаем, Шляпниковым, Дыбенко. Во всём этом много типического, общего для многих мужчин и женщин. Конечно, способы разрешения конфликта соответствуют эпохе и идеологическим установкам автора. Ревность не допускается, это собственническое, «буржуазное» чувство, герои обязаны перебороть его. Самоотвержение годится до определённого предела: пока оно не мешает общественной работе. Спасение и решение проблем приходит из волшебного ящичка, называемого «товарищество». Как только главная героиня вспоминает, что все участники многогранника соединены коммунистическим братством, что все они – товарищи, а уже потом мужчины и женщины, любовники и любовницы, – тогда легко находится выход. Общественное призвание и любовь соединяются в гармонии.

Всё это было бы скучно, если бы не одно «но». Проза Александры Коллонтай убедительна – прежде всего потому, что искренна и не вымышлена. Тут всё «по правде», всё соответствует убеждениям автора, всё выстрадано. Нарочитая безыскусственность, нехудожественность идут даже на пользу делу. В этих повестях и рассказах есть что-то такое, что заставляет вспомнить позднюю прозу Толстого – «Хаджи-Мурата», например. Конечно, ставить Толстого и Коллонтай на одну доску невозможно: Лев Николаевич и в рамках предельно аскетической художественной формы остаётся великим художником, мыслителем, насквозь видящим человека и эпоху. Александра Михайловна прямолинейна, идейно ограничена, навязчиво назидательна. Но в её «простой как валенок» коммунистической прозе есть двойное дно.

Как бы ни старалась член ЦК РКП(б) А. М. Коллонтай написать социально-правильные произведения о «пчелином рое», созидающем улей коммунистического общества, на самом деле в центре этих повествований – глубоко личные и в то же время вечные коллизии. В сущности, перед нами – истории женщин, возжелавших свободы, приложивших героические усилия для того, чтобы стать свободными, и в итоге оставшихся у разбитого корыта так и не реализованной судьбы. Поэтому в оптимистических финалах «Василисы Малыгиной», «Большой любви», «Сестёр» ощущается скрытая (и очень идейно невыдержанная) печаль. Чтобы достичь творческой свободы и общественной самореализации, надо пожертвовать семейным благополучием и любовью.

Не правда ли, в этом есть что-то монашеское? Отречься от всего ради «единого на потребу».

Смелая, деятельная, общественно-активная жизненная позиция чревата для женщины-матери неразрешимым конфликтом с собственными детьми. Об этом написано, пожалуй, самое лучшее из беллетристических произведений Коллонтай – «Любовь трёх поколений». Три поколения женщин – бабушка, мать и внучка – с одинаковой бескомпромиссностью борются за чистоту и свободу своей личной жизни, своей любви. Каждая из них – искренняя революционерка. И каждая с каждой приходит к точке неразрешимого, почти трагического взаимонепонимания. Проблема отцов и детей давно и хорошо известна. Проблема ценностно-поведенческого конфликта матерей и дочерей едва ли не впервые со всей остротой поставлена Александрой Коллонтай. И она ужасно актуальна во всякие переломные времена.

Неразрешённость конфликта и некоторая незавершённость сюжета повестей и рассказов Коллонтай соответствуют финалу её собственной биографии. Главные задачи так и не были достигнуты ни в её личной жизни, ни в общественной деятельности. Два образа, чёрный и светозарный, увиденные послушником Серафимом в январской метели, много лет боролись за её душу, как, впрочем, и за всю Россию. Российским государством надолго овладел грязно-чёрный демон бессмысленного душегубства. Кто победил в судьбе Александры Михайловны и в её совести – нам неведомо. В одном нет сомнений: светлые богородичные лучики жили в ней, не давали примириться с ложью и бесчеловечностью торжествующего партийно-бюрократического режима.

Из дневника Коллонтай, 1920 год:

«…У меня от Петрограда <…> жуткое впечатление… Не жаль мне прошлого Петрограда – барства и нищеты. Я тот ненавидела. Но не люблю и этого города новых властителей, где убита инициатива масс, её самодеятельность, где есть «мы» и «они» и где царит взаимная ложь, недоверие, фиглярство верхов и подобострастие, страх низов…»

Из речи Коллонтай на X съезде РКП(б) 9 марта 1921 года:

«…Каждый из нас, кто работает на местах, в массе, знает, что приходится сталкиваться с ужасающими картинами условий, в которых находятся наши товарищи-рабочие…»

«К нам примазался целый ряд чуждых элементов. Постановления об очистке партии принимаются только на бумаге и не проводятся в жизнь…»

«…Закулисно ведётся определенная оценка товарищей, расценка их, кого оставить, а кого отправить подальше от тех масс, на которые они оказывают влияние».

С 1923 по 1945 год она на дипломатической работе: в Норвегии, Мексике, Швеции. Об этой сфере её деятельности и об этом периоде её жизни мы рассказывать не будем. Пламя социального взрыва выплеснулось и угасло, музыка революции переродилась в тоталитарный марш. Поперечность характера нашей героини как-то потускнела, укрылась за дипломатической вуалью. И возраст уже не тот, чтобы бунтовать, да и время вокруг не то. Она была под постоянным надзором и знала об этом. Сотрудники диппредставительств, в которых она работала, а равно и жёны сотрудников следили за «товарищем послом» и доносили о каждом её шаге в Москву, кому следует. Её дневники как-то раз выкрали, скопировали и вернули на место, а копию направили в НКВД. В предвидении такого оборота она записывала в дневниках хвалебные фразы о Сталине. И – ни слова о близких людях, безвестно сгинувших в пасти сталинского левиафана.

Переплывающий быструю реку поперёк течения бывает выброшен на противоположный берег очень далеко от того места, к которому стремился.

Благополучно миновав пору сталинских репрессий, жертвами которых стали Шляпников и Дыбенко, она почила 9 марта 1952 года в Москве, чуть-чуть не дожив до своего восьмидесятилетия.

Вместо послесловия

Скрипка Милюкова

Из истории одной квартиры

Огромный серый Дом на углу улицы Некрасова и Греческого проспекта мрачно глядит в сторону Прудковского сада, как обиженный невниманием молодёжи старик. Построен он незадолго до революции на кооперативных началах: несколько десятков весьма состоятельных господ составили «Бассейное товарищество на паях». Исконное название улицы Некрасова – Бассейная, отсюда и название кооператива. Всё здесь сделано было самым передовым и наиудобнейшим образом. Железобетонные конструкции, лифт, телефон, электричество, встроенное отопление, вентиляция вытяжная и приточная, дорогие магазины на первом этаже, зал для собраний и балов во весь мансардный этаж. Внешний облик – суровый северный модерн с какими-то загадочными рельефами скандинавско-рунического стиля… Импозантное жилище для преуспевающих промышленников, модных художников, академических профессоров и перспективных политиков. Благо Государственная дума неподалёку: до Таврического дворца пятнадцать минут неторопливой ходьбы.

В этом Доме в разные времена много кто жил, в том числе и знаменитости. Например, Ираида Гейнике, известная как Ирина Одоевцева, поэтесса и мемуаристка, жила и даже написала про этот Дом балладу:

К дому по Бассейной, шестьдесят,

Подъезжает извозчик каждый день,

Чтоб везти комиссара в комиссариат —

Комиссару ходить лень…

Наведывался к ней, к своей юной ученице, Николай Степанович Гумилёв, а ещё чаще провожал до дому по пустынным заледенелым улицам «столицы Северной коммуны». На исходе двадцатых по тротуарам ожившего нэповского Ленинграда к Игорю Бахтереву, художнику и поэту-обэриуту, приходили в гости Хармс и Введенский. В сталинские и послесталинские годы где-то тут, в разных степенях соседства, обитали артисты: Олег Жаков, Сергей Герасимов, Аркадий Райкин с семьёй, Юрий Толу-беев, юная Людмила Савельева – будущая Наташа Ростова из фильма Сергея Бондарчука. И ещё жили тут, меж знаменитостями и безвестными пролетариями, мои родственники в квартире № 3.

Квартиру эту я помню с раннего детства, с шестидесятых годов. Может быть, самые первые мои воспоминания: тёмная прихожая, сумрачный изгибающийся коридор… Когда-то коридора не было, а была анфилада парадных комнат. В прихожей застеклённые двери на три стороны: кабинет, большая гостиная, малая гостиная. В кабинете тишина, приглушённость, лакированное дерево книжных шкафов, чёрные кожаные кресла, садясь в которые, кажется, тонешь в сосредоточенном покое. Просторный, как поле, письменный стол с зелёным сукном и огромным, из многих предметов, призовым чернильным прибором (надпись на бронзовой дощечке: «ПРИЗЪ Царскосельскаго общества любителей стрѣльбы. 19 февраля 1900»). Кого-то принимал, с кем-то курил в этом кабинете мой прадед, Пётр Сергеевич Иконников-Галицкий, саратовский помещик, успешный коннозаводчик и депутат Государственной думы от партии прогрессистов.

Другая дверь: гостиная в три окна, шум улицы (трамвай уже тогда скрипел и визжал на повороте под окнами). Гобеленовые гардины и шторы. Рояль, отражающийся в натёртом до блеска паркете. Камин розового мрамора; мебель розового дерева; два огромных прекрасных трюмо, делающих лица благородными, а фигуры подтянутыми. Всё это, кроме рояля и камина, сохранилось и до моего времени. Камин сломали в тридцатые годы практичные жильцы из Бердичева, заменив его удобно-уродливым стенным шкафом. Рояль и кое-что из мебели во время оно пришлось продать.

Из розовой гостиной – дверь в столовую, обставленную дубовой мебелью, украшенную камином и люстрой: модерн, извив бронзы с абажуром зелёного стекла. Дальше жилые комнаты: приёмная и спальня хозяйского сына и наследника, деда моего, Николая; будуар хозяйки с огромным гардеробным шкафом, больше похожим на маленький кабинетик, стенки которого образовывали романтический альков. Напротив хозяйской опочивальни – ванная комната, вся в кафеле; ванна на львиных лапах. Кафель и лапы ещё существовали в моём детстве. Дальше, в сумрачном закутке – дверь в узкую, изогнутую комнату прислуги. За ней просторная кухня с печью и кафельным полом.

Не знаю, как в ванную и в столовую, но в кабинет прадеда точно наведывался Павел Николаевич Милюков. Основатель и лидер Партии народной свободы, министр иностранных дел первого Временного правительства жил по этой же лестнице, соседом был. Сохранилось предание, что, покидая заснеженный и голодный революционный Петроград, Павел Николаевич отдал Иконниковым-Галицким на сохранение кое-что из вещей, в частности, скрипку, на которой сам музицировал. Лежала она на антресолях старой квартиры, перележала и нэп, и репрессии, и блокаду, и сейчас у меня тоже в кладовке на полке лежит, навевая философские мысли о странностях взаимоотношений вещей и их хозяев с вечностью. Вот к этой деке, к этим струнам прикасались пальцы, и через них дышал дух. И пальцы истлели, и дух отлетел Бог знает куда, а вещь почему-то существует…

В декабре 1915 года сюда вселились. Думали, что надолго. А через две недели Пётр Сергеевич, хозяин, умер. Так, внезапно: после обеда, в столовой, наклонился что-то поднять – и упал. Сохранилась кипа телеграмм с соболезнованиями, утешениями и прочими произведениями некрологического жанра. Тогда была война. Прошёл год. Отрёкся государь. Ещё через год начался голод. Потом террор. Дом на углу Бассейной и Греческого стал пустеть – как и весь Петроград. Уехал Милюков. Гумилёва расстреляли. Одоевцева с молодым мужем Георгием Ивановым готовилась к эмиграции. Только в двадцать втором году Питер стал оживать, непохожий на прежний «блистательный Санкт-Петербург», новый, советско-нэповский. В Дом и в Квартиру потянулись новые жильцы.

Это советские неологизмы – «съемщик, жиличка». В каждой комнате завелось по съёмщику, то есть по семье. Бывшим хозяевам разрешили проживать в двух комнатах. Вдова и её сын, научный сотрудник Ботанического института, «уплотнились» в столовую и в будуар. В этих загромождённых скрипучей фамильной мебелью хоромах в 1925 году поселилась ещё одна жиличка: молодая красавица с удивительно мягкими волнистыми волосами, собранными в длинную косу, – моя бабушка Вера Александровна. Внучка крепостной крестьянки вышла замуж за сына богатого помещика; хотя бы за это – спасибо революции! Через семь лет родилась моя мать, тоже Вера, а вскоре после этого бывшая хозяйка квартиры, Надежда, отошла в мир иной, и памятью о ней остался портрет в раме чёрного дерева на стене: великолепная дама в корсете, в жемчугах, с какой-то фантастической старорежимной причёской и простодушно-припухлым овалом юного лица.

Остальные комнаты жили своей жизнью, меняя обитателей.

Больше всего повезло Кабинету. Вначале на его двадцати восьми метрах обосновалась обширная семья то ли из Житомира, то ли из Бердичева, потом они съехали, и комната каким-то образом перешла в ведение Александринского театра. Перед войной в ней поселились скрипач из театрального оркестра Яков Израилич и его жена Берта. Эти сохранились надолго, и их я помню. Он был смирный, очень интеллигентный худенький плешивый старичок; она – как бы в противовес и в дополнение – толстая старая еврейка с местечковым акцентом и тяжеловесной походкой, ценительница чеснока и лука; топая по коридору на кухню, она любила громко утробно рыгнуть. Мужа своего, музыканта, называла Нюсей. В середине шестидесятых Берта с Нюсей получили квартиру, и в Кабинет вселилась семья молодого провинциального актёра, только-только приехавшего откуда-то с юга в Ленинград. По утрам бывало слышно, как актёр произносит трудные словосочетания и скороговорки; голос его звучал, как раковина. Впоследствии я часто слышал по радио этот голос, красивый, глубокий, барский. Актёр стал известным, даже получил «народного». На кухне актёр варил себе яйцо всмятку: стоял с часами и смотрел строгим взглядом, в положенное время снимал кастрюлечку и уносил свой завтрак в комнату. Звали его Николай Мартон.

После Мартона Кабинетом овладели жильцы совершенно другого рода. Милиционер Саша, родом из Краснодара, получил жилплощадь по службе и прописал тут же свою жену Валю, лимитчицу с фабрики. Был с ними и какой-то заброшенный синюшный мальчишка, слонявшийся по коридору (к тому времени малую гостиную разгородили, и образовался коридор), пока его родители общались между собой. Общение это обычно начиналось пьянкой, переходящей в любовь, а заканчивалось непременно дракой. Саша начинал «учить» свою жену (на что, видимо, имел веские причины). Валька орала благим и неблагим матом, била посуду, вырывалась нагишом в коридор, где начинались гонки до кухни, до ванной – и обратно… Сашу скоро за пьянство прогнали со службы; Валька спилась и пошла в проститутки. Когда за ней приходила милиция, она запиралась в уборной или хватала на руки ребёнка; в таких позициях осуществлять задержание запрещает закон, и милиция уходила ни с чем.

В конце концов против Валентины объединились все жильцы Квартиры. Дошло до суда; выселили Валентину, а вслед за ней сгинул и пьяненький Саша (к маме в Краснодар уехал; там его, кажется, зарезали). Мальчонку отправили к родне в Вологодскую деревню. А Кабинет ещё трижды заселялся новыми жильцами. Был тут Славик из Сочи, ресторанный официант, любвеобильный настолько, что возле коммунального телефона, по которому он часами, сидючи, беседовал со своими возлюбленными, на стене образовалось огромное жирное пятно. Была ярославская старушка (говорила на «о», по-деревенски) семидесяти лет, однако при любовнике – важном Израиле Лазариче с золотыми зубами. Всякое было в Кабинете.

В противоположность его бурной судьбе бывшие Комнаты Наследника обзавелись исключительно стабильными жильцами. В двадцать четвёртом году (мой дед ещё тогда не был женат на моей бабушке) там обосновалась супружеская пара: Давыд Александрович Зильбер, сокращённо Додя, из интеллигентных псковских евреев, и его супруга, Нина Ивановна, дочь православного священника. Нина Ивановна дольше других прожила в Квартире и к семидесятым годам стала в её стенах чем-то средним между домовым и бабой-ягой. Сгорбленная, хромоногая, с бесконечным запасом всевозможных историй житейско-нравоучительного характера, которые она любила повествовать, готовя что-то на кухне у стола или шаркая по коридору… Додя служил предметом её вечной гордости – именно за то, что он профессор и что у него родня. Старшим братом Доденьке приходился известный микробиолог Лев Зильбер, автор вирусной теории рака, а младшим – знаменитый писатель Вениамин Каверин (подлинная фамилия которого – Зильбер). Свояком Зильберам доводился Юрий Тынянов, и этим тоже чрезвычайно гордилась Нина Ивановна, не упуская случая напомнить всем на коммунальной кухне о непреходящем историко-культурном значении повестей «Кюхля» и «Подпоручик Киже».

Любопытно, что ни в какой обитавшей в Квартире семье не бывало больше одного ребёнка. Вообще, стариков и старух в Квартире всегда было много, а детей мало, и это добавляло ей какой-то особой чинной сумрачности. В конце нэпа у Нины Ивановны и Доди появился сын. Шли годы, Додя умер, а его сын вырос, служил где-то военным врачом, женился, и от него произошёл сын Алик. Алик, в свою очередь, вырос, женился на однокласснице, и у них родился сын. Дело шло к семидесятым годам. Нина Ивановна, не любимая внуком и невесткой, совсем одряхлела, растеряла энергию и силу слова, стала заговариваться и вообще впадать в слабоумие. Потом и умерла. Внук её долго ссорился с женой (я спал за стенкой, и мне по ночам слышно было, как жена его пилит: слов не разобрать, но звук ужасный, монотонный, как бензопила, и неумолимый, как гильотина) и, наконец, не выдержав, уехал навсегда в Бийск. В комнатах с лоджией остались одинокая жена Алика и её сын, Додин правнук, школьник с невыразительным лицом, серо-водянистыми глазами и скрытным характером.

Но это уже была вечерняя эпоха: угасание Квартиры.

Как днище корабля обрастает ракушками, так дверь Квартиры обросла за десятилетия пупырышками звонков и надписями. «Иконников-Галицкий – 2 звонка» – гравировано на медной дощечке. «Гороховым – 3 зв.» – выжжено на деревяшке. «Зильбер – звонить 4 раза». Отдельный звоночек – «Фиш Д. П.». Отдельный – «Мироновы», «Смирновы». На внутренней створке мощных дубовых двойных дверей ту же тему продолжали гвоздики с развешенными на них картоночками. На одной стороне картонки фамилия и надпись «Дома», на обратной – «Нет дома». С каким-то восточным акцентом: «Зильбер дома», «Гороховы нет дома». Это чтобы звать или не звать к телефону из недр и закоулков квартирного лабиринта. Дальше – тьма коридора, заставленного шкафами, сундуками, зеркалами. Антресоли и стенные шкафы. Множество электросчётчиков под потолком, в пыли: на каждого съёмщика по счётчику. Тусклое коммунальное освещение; тёмный паркет.

Пространство Квартиры начиналось с дверных табличек, её время – с утренней очереди в «места общего пользования». Существовал определённый регламент: пускать утром в ванную сначала школьников, потом рабочих и служащих, а уж потом идти пенсионерам, и долго не занимать. К счастью, хотя бы уборных в Квартире было две (одна когда-то служила хозяевам, а вторая – прислуге). Тем не менее, таскаться ночью по нужде было далековато. Поэтому все пользовались ночными горшками, с которыми хозяйки выходили утром пораньше в направлении отхожих мест. Сейчас этот предмет – ночной горшок – исчез из взрослого обихода, а тогда в Квартире без него жизни себе не мыслили, и никто его не стыдился, только называли уклончиво-иронически: «генерал». Вот утро и начиналось с прогулок жиличек с «генералами». После образовывалась небольшая очередёнка под дверью ванной. Дамы в халатах и джентльмены в майках, с полотенцами через плечо, обменивались приветствиями и утренними новостями.

При таковой бытовой непритязательности, однако, квартирная публика строго блюла то, что считала приличиями. Неприлично было выйти в трусах: это не допускалось. Помнится даже, приехавший к нам в гости польский знакомый (иностранец, что шестидесятые годы являлось большой редкостью в Ленинграде) был строго осужден за то, что ходил по Квартире в шортах. Неприлично было разговаривать по телефону после одиннадцати, приходить домой поздно (на ночь входная дверь запиралась на задвижку и огромный крюк, так что проникнуть домой не разбудив соседей звонком, было невозможно). Неприлично было приводить любовников или любовниц, во всяком случае, оставлять их ночевать. Даже одиноким. Это осуждалось. Квартира была строга, и в этом отношении дух её оставался неизменен: и до революции, и после революции; и до войны, и после войны; и при Сталине, и при Хрущёве, и при Брежневе.

Сталинские годы, кстати сказать, не повлияли на жизнь Квартиры практически никак. Арестован был только единственный жилец «из бывших» – мой дед. В тридцать седьмом, при Ежове, арестован, а в тридцать девятом, при Берии, выпущен – без зубов, но с полной реабилитацией.

А вот война, блокада…

Война.

Квартира как-то сразу замерла. Берта с криками и беготнёй собрала в дорогу Нюсю и маленькую дочку Танечку; они эвакуировались, успели до того, как немецкие танки оборвали последнюю железнодорожную нить, связующую город с тылом. Додя Зильбер, как всегда, замешкался, и ему с женой и сыном пришлось хлебнуть лиха в первые месяцы блокады. Они смогли вырваться в эвакуацию лишь в конце осени, уже по Дороге жизни. Моя родня осталась в городе. Дед Николай Петрович, бабушка, Вера Александровна, их дочь Верочка, девятилетняя девочка. Сюда же перебрались бабушкин брат Николай и другие родственники. Николай имел бронь по работе. Если бы не его присутствие в умирающей квартире – едва ли удалось бы выжить остальным. И я не появился бы на свет…

Чем ближе к зиме, тем робче сжималась жизнь в пустеющем пространстве Дома. Отключилось отопление и электричество, замёрз водопровод, вышла из строя канализация. Ходили «на парашу», а потом нечистоты выливали во двор. За зиму их там намёрзла целая гора. Для обогрева Николай и другой брат, Павел, сконструировали из железной бочки печку-буржуйку, трубу вывели в дымоход старинного камина. Чёрный прогорелый след от стального листа навсегда остался на паркете. Переселились все в маленькую комнату, бывший будуар: легче обогреться. В блокаду выживали те, кто жил большой семьёй. Только взаимопомощь спасала; одиночки и недружные семьи вымирали первыми. Как-то в начале зимы (вспоминала моя мать) зашёл в гости немолодой уже родственник, дядя Ваня. В гости просто так не ходили; но дяде Ване надо было выговориться, и он пришёл. Он жаловался, что жена и дочь отбирают у него последние крошки хлеба. Он показывал свои расцарапанные, разодранные руки: это жена и дочь вырывали у него хлеб. Рассказывая, он плакал. Его угостили чем могли: кипятком, какой-то картофелиной из неприкосновенного запаса. Он ушёл. Больше родственники его не видели: через полтора месяца он умер от голода.

И ещё моя мать вспоминала, как различали по звуку бомбы, мины и снаряды. Мины – те летали с противным сверлящим визгом и шлёпались, разбрасывая острые, как бритва, осколки. Бомбы выли по-разному: фугасные или зажигательные, дальние или ближние. Самолёты тоже определяли по звуку – наши или немецкие, бомбардировщики или разведчики. Эту азбуку знали наизусть и взрослые, и дети. Если бомбили слишком сильно, Верочка пряталась за шкаф. Как-то Вера Александровна пришла с работы домой, только что бомбёжка отгремела, а дочери нет. Стала искать, смотрит – та за шкафом стоит, тихо-тихо, не шелохнётся.

Из записной книжки моей бабушки, Веры Александровны Иконниковой-Галицкой:

«11 декабря 1942 г. Вышла [с места работы, больницы им. Володарского – А. И-Г.] в начале пятого […]. Неспокойно. Слышны снаряды. Тревожно на сердце. Чьи снаряды – непонятно. Доехала до [Московского] вокзала. Пошла пешком по Греческому. Около школы стоят трамваи. Темно, грязь. Только успела завернуть под арку нашего двора, как раздался разрыв, посыпались стёкла. С ужасом думаю о маме и Верочке – живы ли? Взбегаю по лестнице – ещё разрыв. Мама и Верочка стоят в коридоре. Уже часа два – обстрел района. Я удачно проскочила во время перерыва. Простояли до восьми часов. Обстрел был очень сильный. Попало в дом по улице Красной связи [Виленский пер. – А. И-Г.], в дом на Восьмой Советской (сосед нашего) и в дом № 12 [по Греческому пр.; все три дома расположены рядом – А. И-Г.]. Вошли в комнату. Холодно. Вылетели стёкла в первых рамах во всех окнах. На второй день нашли осколки [снарядов] в комнате. Один осколок [попал] так, что отлетела ножка у столика. Другой осколок пробил насквозь крёстнин буфет, ведро и застрял в рукомойнике. В этот день, оказывается, снаряд попал в трамвай, угол Невского и Литейного. Много раненых, убитых. После мне довелось слышать, что из 65 человек осталось 15».

Без даты (по-видимому, середина января 1943 г.). «В конце декабря, в двадцатых числах, к нам в дом попало три бомбы. В эти дни были частые тревоги. 25-го/XII меня тревога застала у Технологического в 7 ч. 15 м. […]»

Начало февраля 1943. «27-го вечером легли около 11 часов. Ночью были разбужены сильным толчком. Казалось, что вот-вот [раз]рушится стена. Прижала покрепче Верушку. Зенитки сильно стреляют, гул самолёта. Встала. Зажгла свет и просидела до 4 ч. утра. Мама оделась тоже, но не вставала. Коля проснулся, сказал “Здорово!” и предпочёл снова заснуть. Верочка, к счастью, не проснулась. Утром выхожу (на службу) – парадная вся в стёклах. Очень холодно. Стёкла везде побиты. На первом дворе груда мусора и разрушения большие. Говорят, что бомбы упали на первый, третий и четвёртый двор (наш – второй – А. И-Г.). Разглядывать не стала, и так очень неприятно. В первом дворе [бомба] упала на верх, а в третьем попала в квартиру первого этажа. Трое тяжело ранены и человек 16 легко осколками стёкол. Все тревоги действуют очень неприятно. Спрятаться негде.

Бомбоубежище залито водой. Чувствуешь себя затравленным зверем. Мне всё кажется, что вот-вот упадёт на нас».

Мой дед умер в первую блокадную зиму. К счастью, не дома – в больнице: это избавило родственников от физически тяжкой и небезопасной обязанности похорон. Ещё кто-то из жильцов умер. Квартира превратилась как бы в маленькую деревеньку. Две, от силы три отапливаемые комнаты – как избы, где жили, что-то готовили и даже что-то ели; откуда уходили на службу и куда даже возвращались. И между ними пространство холода. Застывшие стены, мёртвая мебель, нескрипучий пол, наглухо закрытые, забытые кубы пустых помещений. По Дому распространилось мародёрство: в некоторых квартирах, как писано в Дневнике Тани Савичевой, умерли все. Физиология Квартиры изменилась. Вместо уборки «мест общего пользования» – дежурства на крыше по «зажигалкам». Вместо квартирных склок – сотрясения от бомб и выбитые взрывной волной стёкла. Страх людоедства и обязательное затемнение. Весной – разгребание завалов нечистот во дворе; вынос трупов, война с крысами.

Да уж, это были крысы! За первую блокадную зиму они расплодились безмерно. В памяти моей матери запечатлелась картина. Весна, март. Окно во двор. Во дворе, на мёрзлой куче помоев и нечистот – пир крыс. Их сотни, а может, и тысячи. Они невероятно огромных размеров, иные чуть ли не с кота. И всех мастей: серые, пегие, рыжие, бурые… Хозяева двора. Эти звери хозяйничали и в квартире. На кухню выходить было опасно, особенно ночью; надо было вооружиться чем-нибудь тяжёлым и острым. Что их манило сюда? Людское тепло, а также наличие трупов. Мёртвых не хоронили по двум причинам. Первое: тяжело и опасно было волочить тела на саночках через город к кладбищу. Такой поход мог и жизни стоить обессилевшим, истощённым живым. Второе: хлебные карточки. До весны, скрывая факт смерти близких, можно было пользоваться их карточками. И ледяные трупы лежали – сначала один, потом второй, потом третий. На сундуке прямо в коридоре, напротив двери в нашу комнату. Со временем их, кажется, убрали в кладовку. Похоронили только в апреле, когда началась оттепель после той невероятно морозной, стойкой зимы.

В сорок пятом году стали возвращаться эвакуированные; на жилплощади умерших появились новые жильцы. Пространство оттаяло и было обжито снова. Стали жениться люди, от них рождаться новые. Оттаяли и зашевелились даже вещи, обломки старого бытия, сваленные на антресолях, в шкафах, кладовках.

Прошло лет двадцать. В углах, щелях и трещинах Квартиры скопилась сухая терпкая пыль. Я помню её аристократический запах. Я помню таинственные навсегда закрытые антресоли, гигантские сундуки, поставленные друг на друга и загромоздившие просторный коридор. Помню какие-то загадочные двери, которые никто никогда не отпирал… В этом замке Синей Бороды можно было неожиданно и случайно обнаружить диковинные предметы.

В бабушкиной комнате, той самой бывшей столовой, стоял огромный дубовый книжный шкаф. Не могу даже сказать, под какой формат книг он был рассчитан. В него, наверно, можно было уложить ту книгу, с которой снимает семь печатей Ангел Апокалипсиса. Его вершина, украшенная резным фронтоном со львиной маской, уходила под потолок. Верхнее его отделение было до отказа забито книгами, стоящими и лежащими в два, а то и в три ряда. Тут были собрания сочинений в кожаных тиснёных переплётах, все разрозненные – хоть одного тома да не хватает. Шкаф стоял когда-то в прадедовском кабинете, притом не запирался, и первые жильцы, въехавшие в туда, спокойно тырили книги для собственных нужд. На форзацах уцелевших изданий темнели номера, из которых явствовало, что библиотека прадеда насчитывала не одну тысячу томов. Рядом с этими аристократами торчали и валялись демократически изданные книжки советской поры, с восемнадцатого года начиная. На верхних полках возвышались стройные шеренги книг на немецком языке – это были невероятные красавцы, тиснёные золотом и наполненные никому не ведомыми готическими буквами. Их невозможно было прочесть, но их можно было брать в руки, вертеть, разглядывать, воображая себя при этом молодым Фаустом.

Нижнее отделение шкафа было столь обширным, что мне казалось, там можно жить. Сколько я ни рылся в нём, мне никак не удавалось добраться до дна, до задней стенки. Чего тут только не было! Альбомы с марками (их собирал мой дед) соседствовали с фамильными альбомами фотографий. И те и другие были какие-то неслыханно могучие. Один из фотоальбомов мне, пяти-семилетнему, не по силам было даже поднять: его обложка была сделана из мрамора, как надгробная плита, и украшена бронзовыми накладками и надписями. Альбомы поменьше я вытаскивал и разглядывал. Там, внутри, стояли, сидели, улыбались и переглядывались люди из совершенно другого мира. Сановитые старцы, красавцы-мужчины в длиннополых сюртуках, с чёткими, как будто нарисованными усами и бородами, в шёлковых галстуках, в перчатках и котелках. Дамы в корсетах и платьях с турнюрами, держащиеся невероятно прямо, смотрящие невероятно чистыми глазами. Кто-то из этих персон был узнаваем: мой прадед, высоколобый пожилой вдумчивый господин с усами и небольшой бородкой; прабабка, всегда молодая, стройная, ухоженная, причёска с наивной чёлкой; мой юный дед с непокорными вихрами… Про большинство других никто ничего не знал, даже моя бабушка, изучившая генеалогию своего мужа куда лучше, чем он сам.

Рядом с этими альбомами лежали в произвольном порядке: горы старинных книг без переплётов, обложек и титульных листов; древние школьные тетради и гимназические учебники; рукописные труды учеников Тенишевского училища, в коем учился мой дед – на год младше Мандельштама и на несколько лет старше Набокова; ящички с непонятными бумагами, средь которых попадались гербовые, украшенные двуглавыми императорскими орлами; пачки разноцветных денежных купюр – солидные царские «петеньки» и «катеньки», безликие керенки, шершавые совзнаки, денежные бумажки всяких эфемерных правительств времён Гражданской войны; латунные коробки с медными обойными гвоздями, фарфоровыми медальонами, мраморными шарами, бронзовыми финтифлюшками в виде лилий, ирисов, наяд и амуров, со всякой всячиной, осыпавшейся за полстолетия с предметов квартирной обстановки…

Среди этого всего, к вящему моему интересу, были навалены коробочки с детскими настольными играми, произведёнными ещё в девятнадцатом веке. Игра «Старайся вверх!»: в клеточках её поля жили цирковые персонажи – клоуны в колпаках, акробаты в трико, учёные собачки с испанскими воротниками, лошадки с плюмажами – через все эти фигуры надо было передвигаться фишкой по стрелочкам, кидая игральную кость. «Солдатская игра», изрядно разрозненная и поэтому не совсем понятная; там были карточки, на которых изображались приключения солдата (отличился при штурме, уснул на посту, спас утопающего, оскорбил офицера), а рядом – награды, поощрения и наказания, от солдатского Георгия и производства в унтер-офицеры до гауптвахты и гарнизонной тюрьмы. Особенно чудной была игра, именуемая «Пожар». Латунный раскрашенный дом, из окон которого вырываются огненные языки; пожарные повозки, бочки, лестницы; фигурки пожарных, объёмные из жести и плоские из картона – все в синей пожарной форме, в касках, все делают своё дело: кто лезет по лестнице, кто орудует багром, кто топором, кто поливает из шланга, кто правит лошадьми, кто всем этим командует… Фигурок сохранилось великое множество и, конечно же, не меньше было потеряно. Теперь-то куда все эти штуки и прибамбасы делись? Непонятно. Растворились в позднесоветском времени.

С книжным шкафом соседствовал, деля комнату почти пополам, не меньших размеров буфет ясеневого дерева. Лазать по его отделениям и полкам было ещё интереснее, особенно потому, что не разрешалось. Там прятались всевозможные хрупкие вещи. Хрустальные бокалы, фарфоровые статуэтки, сервизы, чашечки, рюмочки, декоративные настенные тарелки, обширные блюда, супницы, вазы… Почти все они были побиты или надтреснуты, но это делало их ещё более интересными, неповторимыми. Как уцелело всё это в годы революции и блокады – уму непостижимо. Кое-что из таящегося в буфете извлекалось наружу и ставилось на стол по торжественным случаям: 30 сентября, например, в день именин моей бабушки и мамы. В этот день собирались родственники и знакомые, и было их превеликое множество. Среди прочих приходил невысокий старичок с аккуратной профессорской бородкой и невероятно изящными манерами. Здороваясь с дамами, он непременно целовал руку, и делал это с таким достоинством, что, казалось, не он кланяется дамам, а они ему.

– Поздоровайся, это барон Штакельберг, – шепнул мне кто-то из взрослых.

Мне это запало в душу, хоть я не был ещё даже пионером и плохо знал про революцию. Все – с именами-отчествами, Пал Саныч, Иван Димитрич, а этот – особенный, по имени Барон…

Торжество проходило за столом, который казался мне бескрайним. За ним свободно умещалось человек двадцать, а втиснуться могло куда больше. Тарелки и чашки, вилки и рюмки красовались на нём разнокалиберные, ибо ни одного целого сервиза не сохранило советское время. Но в ансамбле с картинами в золочёных рамах на стенах, высокими зеркалами, сурово-громоздкими шкафами, под модерновыми завитками бронзовой люстры они составляли мизансцену благородную, даже величественную. Застолья проходили довольно-таки чинно, и тому были две причины, первая: вина испивали чуть-чуть, и вторая: молодого люда средь гостей становилось с годами всё меньше. Двадцатый век искоренял петербургско-ленинградский род и племя. У моей бабушки было десятка два родных, двоюродных и троюродных братьев и сестёр; у моей матери – четыре; у меня – одна троюродная сестра, с которой мы не видимся вот уж лет двадцать… Круг, соединяющийся за этим столом, на моих глазах старел, сужался… Исчез.

Ну а тогда гости приходили и к бабушкиной сестре, моей крёстной. Она переехала в нашу Квартиру уже при мне, в шестидесятых годах. Ей досталась бывшая большая гостиная, разгороженная прежними жильцами на две комнаты. Тут стояла чудесная и неудобная мебель розового дерева, огромное трюмо и, главное, прекрасное пианино «Беккер» 1905 года. Крёстную, занимавшую раньше заметные должности в системе Минздрава, навещали гости весьма разнообразные – врачи, отставные совработники, доктора наук; самыми интересными были её школьные подруги, «владимирки», как мы их называли.

Крёстная училась в Свято-Владимирской церковно-учительской школе при Новодевичьем монастыре. Основательницей и попечительницей школы была Екатерина Победоносцева, вдова знаменитого идеолога самодержавия. О ней «владимирки», когда собирались, всегда вспоминали, и всегда восторженно.

Они вообще были очень восторженны. Они представляли собой ту категорию ленинградских-петербургских старух дореволюционной формации, присутствие которых придавало городу неповторимый аристократизм и с исчезновением которых начался распад городской среды. Они были маленькие, чистенькие, аккуратные; они говорили с характерным старинным петербургским акцентом, очень чётко выговаривая согласные, почти по слогам; говоря, они всплескивали руками и поднимали очи горе, подобно Марии Магдалине на картине Тициана. Они держались очень прямо: когда они сидели, их спины не касались спинок стульев. Они вели эмоциональные беседы о выставках в Русском музее, о концертах в Филармонии, об экскурсиях по городам Золотого кольца, реже – о своих родных и знакомых, и ещё реже – о международном положении, неизменно осуждая Америку и восхищаясь политикой СССР. Обсудив всё это, восторженно оценив игру Рихтера или вытащенные из запасников эскизы Александра Иванова, они пододвигались ближе к пианино. Крёстная садилась за инструмент, начинала играть (она даже в старости играла прекрасно), а «владимирки» – петь. Это было немножко смешно, но очень трогательно. Пели тонкими старушечьими голосами, но чисто, правильно и вдохновенно. Их репертуар составляла невообразимая классика – не ниже романсов Чайковского. В заключение непременно пели итальянский романс «Санта Лючия»:

Неаполь чудный,

О, край прелестный,

Где улыбался

Нам свод небесный…

После этого расходились, поцеловавшись на прощанье.

С годами Квартира постепенно пустела. Это стало заметно в начале восьмидесятых. Её обитатели куда-то уходили, покидали её величественное пространство. Одни умерли, другие получили отдельные квартиры где-нибудь в Весёлом Посёлке или у озера Долгого. Теперь легче стало, загромоздив на время коридор, залезть в сундук, найти там старинные ёлочные игрушки или гору дореволюционных грампластинок, а потом снять с верха буфета хранящийся там под слоем пыли патефон, накрутить его ручку, поставить пластинку и слушать, сквозь скрип и шум, песенки, под которые танцевали давно умершие люди семьдесят лет назад.

В 1989 году, за два года до распада Державы, нашу часть Дома приговорили к капремонту. Мы были последними жильцами, покинувшими коммунальный корабль. Переезд был долгим. Пока он совершался, раскрывались загадочные двери шкафов, кладовок и чуланов. Чихая и плача от почти вековой пыли, я залез как-то на самые обширные, и потому забитые самым невостребованным хламом антресоли. Там лежали какие-то канделябры, поломанные стулья, коробки, картонки… Раскапывая всё это, я извлёк из дальнего угла длинный чёрный футляр. Спустился вниз, стёр пыль, открыл его. На изъеденном жуком и молью красном бархате лежала маленькая изящная скрипка с порванными струнами. Рядом с ней – разлохмаченный, тоже, как видно, испорченный молью смычок. Скрипка Милюкова, прожившая во тьме семьдесят два года. Я закрыл футляр и положил его к горке вещей, предназначенных к сохранению и перевозу на новое место обитания.

За всё время бытия в Квартире веселились, плакали, женились, разводились, ссорились, мирились, ели, пили, готовили пищу, разговаривали, пели и даже и молились – человек семьдесят. Сейчас в живых осталось от силы с десяток. Нет больше ни лепнины в виде маков и лилий, ни зелёного камина, ни вощёных паркетов, мраморных подоконников, бронзовых шпингалетов, дореволюционного кафеля в ванной, дубовых дверей, таинственных антресолей, медных дверных ручек, изъеденных жуком кухонных столов… Ничего нет. Окна моей Квартиры несколько лет чернели пустотой, и рамы их были выломаны, и сквозь эти чёрные дыры видно было, что обои со стен содраны и штукатурка с потолков сбита. Недавно вместо старинных рам появились пластиковые стеклопакеты. За ними, стало быть, живут люди, и ни о чём, что здесь было до них, даже не подозревают.

Примечания

1

Аршин – 71,12 см; вершок – 4, 45 мм; 2 аршина 7 7/8 вершка – 177,28 см.

2

Встречается написание Лепкова.

3

Герштеккер Фридрих (1816–1872) – немецкий путешественник и писатель, автор путевых очерков и приключенческих романов («Разбойники Миссисипи», «В Америку!», «Приключения юного китолова» и др.), очень популярных среди юношества.

4

Дрэпер Джон-Уильям (1811–1882) – американский химик, автор книги «История умственного развития Европы», популярной в России.

5

Эмар Гюстав (настоящие имя и фамилия Оливье Глу, 1818–1883) – французский писатель, автор множества приключенческих романов.

6

Жаколио Луи (1837–1890) – французский путешественник и писатель, автор путевых и этнографических очерков, а также романов приключенческого и научно-популярного содержания.

7

Судебный спор с издательством «Мысль» завершился в октябре 1930 года: по решению суда Грин смог взыскать оставшиеся невыплаченными 5637 рублей. Однако реальная стоимость денег в условиях «великого перелома» и «свёртывания нэпа» стремительно падала, и полученная сумма из крупной превратилась в весьма скромную.

8

Открытое письмо Амфитеатрова Ленину в некоторых публикациях датируется сентябрём 1920 года, но это очевидная ошибка. В начале письма автор упоминает о том, что думал над его содержанием и тогда, когда жил в пределах «империи Ленина», и после того, как ему «удалось, пользуясь утренним туманом и нерадивостью патрулей, её покинуть», т. е. после 23 августа 1921 года.

9

Цитата из сказки Ханса Кристиана Андерсена «Старый дом».

10

Мой дорогой (франц.).

11

Мадам (франц.)

12

Из всех стихотворений, подготовленных к печати самим Блоком, более ранним числом (31 октября 1897 года) датировано только одно стихотворение: «Ночь на землю сошла. Мы с тобою одни», включённое в раздел «Разные стихотворения» книги «Стихотворения, не вошедшие в основное собрание».

13

Мадмуазель (франц.), здесь – гувернантка.

14

То есть, 2 аршина 8 вершков, около 178 см.

15

Так называли коня, на котором любил ездить Блок.

16

Ныне Большой зал Петербургской филармонии.

17

На обложке и титульном листе указан 1905 год.

18

Мистагог (греч.) – тайноводец, руководитель священнодействия, в котором участвуют только посвящённые.

19

А. Д. Протопопов – последний министр внутренних дел царского правительства; Н. К. Муравьёв – председатель Чрезвычайной следственной комиссии.

20

С февраля 1918 года Советская Россия перешла на григорианский календарь (новый стиль).

Content

Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий
Три Александра и Александра
Портреты на фоне революции

Вступление Между солнцем и бурей Петроград, февраль-март 1917 года

I

II

III

IV

V

VI

Сотворение волшебника Александр Грин

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

Московский Фауст и его чёрт Александр Амфитеатров

I

II

III

IV

V

VI

Невидимый за вьюгой Александр Блок

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

Поперёк течения Александра Коллонтай

I

II

III

IV

V

VI

Вместо послесловия Скрипка Милюкова Из истории одной квартиры

Примечания