Н. Н. Энгвер

Непоправимость зла

© Ю. В. Голик, предисловие, 2010

© Н. Н. Энгвер, 2010

© Изд-во «Юридический центр Пресс», 2010

Предисловие

Читатель! Ты взял в руки книгу и предвкушаешь интересное путешествие по ее страницам. Сразу тебя огорчу: не надейся получить удовольствие от этого путешествия. Более того, если у тебя слабые нервы или слабое сердце, то поставь эту книгу на место – это чтение не для слабых. В крайнем случае, пропусти первую сотню страниц.

Дело в том, что это единственная (очень надеюсь, что других и не будет) на сегодня книга о «лагерных детях» и о их жизни в лагерях, куда были помещены их осужденные матери. Многие из них и родились-то в этих самых лагерях.

В русской литературе существует обширнейший пласт произведений на «лагерную» тематику: от «Записок из Мертвого дома» Ф. М. Достоевского до множества сегодняшних «бандитских романов». В 20-х годах прошлого века издавались всевозможного рода воспоминания каторжан или политкаторжан. Затем их издание прекратилось: то ли каторжане отошли в мир иной, то ли политика партии и правительства изменилась. В 60-х годах гремел роман А. И. Солженицына «Один день Ивана Денисовича», в 80-е появился целый ряд интересных произведений – прежде всего, произведения Варлама Шаламова, – которые стали доступны читателям, хотя написаны были намного раньше. Потом такие произведения самых разных авторов пошли косяком. Но все это были книги, написанные взрослыми людьми, которые и в лагеря попадали взрослыми. Детских же воспоминаний нет. Они не дошли до нас не только в силу того, что детская память ненадежна и хрупка (хотя на самом деле человек ничего не забывает в принципе; он просто не может вспомнить), но и потому, что это очень часто негативные, пугающие воспоминания (детские страхи), и память маленького человечка их «смывает» с поверхности, утрамбовывая в недоступные глубины сознания. Это делает великая Природа для сохранения физического и психического здоровья растущего человека и, видимо, для чего-то еще, что ведомо только ей самой. Так бывает почти всегда.

Но иногда Природа дает сбои, и человек помнит то, что помнить никак не может или не должен. Один мой хороший знакомый утверждает, что он помнит, как начал ходить, когда ему еще не было и года. Он внимательно смотрел на какую-то «тетю» и решил, что все достаточно просто: надо делать, как она. После этого встал и пошел. Так и ходит до сих пор.

В случае с автором настоящей книги все произошло иначе: он хоть и фрагментарно, но сохранил в памяти многие картинки совсем раннего детства: период 2–3 лет, период, который не сохраняется в памяти почти ни у кого. Это ненароком подтверждает и сам автор: в книге неоднократно упоминается Илюша Шермергорн – такой же маленький узник лагеря в Потьме. Автор встретился с ним через много, много лет и с удивлением увидел, что тот ничего не помнит. Совсем ничего!

Это хорошо знали организаторы лагерей, позволявшие держать детишек при матерях только до трехлетнего возраста. Потом их отправляли в детские дома «на воле». Но автору и здесь «повезло»: его, как инвалида, оставили при матери до окончания срока ее заключения – пять лет. И произошло нечто: память этого маленького гражданина великой державы («Широка страна моя родная…»), оказавшегося за колючей проволокой еще до своего рождения, стала впитывать в себя, как губка, все картинки повседневной жизни, что видели глаза, все разговоры взрослых и детей, что слышали уши, все запахи, ощущения, а также имена, клички, названия станций и полустанков, улиц, номера домов, даты, а главное – факты обыденной жизни и картинки быта того времени.

В самом начале своего повествования автор слегка сетует на то, что не смог прибегнуть к архивам при написании этой работы. На мой взгляд, это хорошо, что она написана именно без использования архивов. Память выдала «на гора» только то, что сочла нужным сохранить, возможно, даже в не совсем «правильной» формулировке. Но память сохранила самое важное. Для чего и для кого – это совсем другой вопрос. В конце концов, автор прав: «Вся история строится на забытиях, на руинах памяти». Да, это будет не вся история, она будет не полная, но это есть история, увиденная конкретным человеком. И таких людей на самом деле миллионы, а без них никакой истории не может быть совсем.

Во второй части книги мы не найдем лагеря как места существования, но постоянно будем сталкиваться с лагерем как образом жизни и образом мышления. Видимо, память навсегда запечатлела в себе то, что никогда не смоется и всегда будет требовать какого-то своего учета в текущей жизни. На самых последних страницах автор, как смог, объяснил свое видение проблемы выживания для исковерканной жизни исковерканного поколения.

Во второй части мы увидим послевоенную страну глазами растущего мальчика. Это тоже очень важно, ибо восприятие ребенка и восприятие взрослого очень сильно различаются. Те, у кого есть дети и особенно внуки, знают это очень хорошо.

Жизнь человеческая в те годы ничего не стоила (сегодня она стоит не намного больше, но уже совсем по другим причинам). Вчитайтесь, а потом представьте, у кого хватит мужества, как ребенок видит свой «дом» – детский барак: «Между малышовой группой и старшей был тамбур – хозяйственный темный коридор, куда зимой выставлялись гробы с умершими детьми, а летом складывали заготовки банных веников». Про этот тамбур он упомянет еще раз: «…там куча картошки лежала навалом между заготовленными заранее гробиками для умерших малышей». Вдумайтесь: гробы с умершими детьми и тут же банные веники, картошка и новые гробики, заготовленные заранее…

В 1991 г. сибирский поэт Роман Солнцев – из нашего союзного депутатского корпуса, подарил мне свою новую книжку. Там было маленькое стихотворение «Свадьба»:

Двоих на этой свадьбе поженили,

кричали, пели и стреляли в пень,

троих убили, в угол положили,

чтоб хоронить как раз на третий день…

Обратите внимание, в этом четверостишии нет ни одной точки, только запятые: гуляли, кричали, убили, – через три дня похоронят и снова загуляют, но уже на поминках… Жизнь, тем не менее, продолжается, хотя и не для всех, а лишь для тех, кто умудрился выжить, поэтому поэт поставил в конце многоточие. И автор книги, которую вы держите в руках, тоже сумел выжить, несмотря ни на что, даже сумел пережить эксперимент, который ставили над ним лагерные врачи.

В книге можно встретить удивительные наблюдения, подмеченные зорким и любопытным глазом ребенка. Так, описывая свой быт в детском бараке, он сокрушается, что в малышовом крыле барака были цветы, а в детском бараке цветы на подоконниках были запрещены. Ребенок не знает (и автор не знал этого до того момента, пока я ему не рассказал, в чем здесь дело), что цветы запрещены, так как была жесткая установка создавать максимально отюремленный режим в зонах. Весной, когда просыпалась природа, осужденных – «зэков» – заставляли вытаптывать траву по этой же установке. Вот почему в зонах, но особенно в тюрьмах, привлекает внимание всякая живность, оказавшаяся там. Поскольку домашние животные запрещены, внимание обращается, например, на крыс и мышей. В известном романе Стивена Кинга «Зеленая миля» это описано очень хорошо.

Конечно, дети не были ни в чем виноваты и на них этот запрет распространился чисто автоматически (что касается малышовой группы, то они совсем несмышленыши, с них и спросить-то нельзя).

Разтюремливание зон началось вместе с хрущевской «оттепелью». Поначалу это встретило глухое противодействие администрации. Еще в середине 60-х годов прошлого века на страницах газет – особенно в «Известиях» – шли дискуссии о человеке за решеткой. В итоге все-таки возобладал здравый смысл: за решеткой находится именно человек и обращаться с ним надо по-человечески, пусть и с соблюдением тех ограничений, которые предусмотрены законом в рамках отбывания наказания.

Как следует из материалов книги, а это именно материалы, которые еще будут исследовать ученые разных специальностей, утверждаю это, ибо сам постоянно прибегаю к подобного рода исследованиям, автор – человек увлекающийся. И он сохранил это качество по сей день. Так, читатель будет часто встречать в тексте упоминание о злом и добром Хаосе, или ему будет попадаться термин «флуктуации» (иногда, на мой взгляд, совсем не к месту). Дело в том, что эти записки писались им на одном дыхании (обратите внимание на даты). Для их написания он прервал свою работу по теории Хаоса и выплеснул на бумагу то, что уже не могло молча существовать в нем. В теории же Хаоса флуктуации играют особую роль. Ведь флуктуации – это случайные, как правило, не прогнозируемые отклонения каких-то величин от их средних, опять же, как правило, давно известных и легко рассчитываемых значений. Именно флуктуацией является то, что автор каким-то чудом выжил после поставленного над ним жестокого эксперимента, хотя и стал калекой. Несмотря ни на что – выучился, стал доктором наук, профессором, Народным депутатом СССР, членом Верховного Совета СССР. Это – результат его воли. Он сам сделал себя, вопреки року и обстоятельствам жизни. Вопреки злому Хаосу. Злой Хаос продолжает испытывать его. Сегодня автор прикован к креслу, но продолжает истово работать. Я убежден – это зачем-то нужно и нужно не только ему. Это нужно людям.

Последнее: эта книга будет полезна нынешним сидельцам. У них будет возможность ознакомиться с живым и наглядным примером: как человек ломает ситуацию, не подчиняется ей, а заставляет ее работать на себя. Прочитав, каждый для себя сможет решить: Человек он или «тварь дрожащая».

Читатель, я не желаю тебе приятного чтения. Я желаю тебе мужества и силы духа. Поверь мне: они тебе понадобятся.

Юрий Голик, доктор юридических наук, профессор

I. Гулаг: Договор щепок с топором

Миф как движущая сила истории – весьма почтенная форма ментальности; бывают мифы-идиллии, бывают мифы-химеры, бывают мифы-кошмары. Ни идиллии, ни химеры, ни кошмары в истине не нуждаются. Истина им не нужда. Им нужен враг. Потому что миф – это политическое средство сплачивать людей. Потому что миф – это средство высвобождения энергии людей, а именно – политической энергии.

Еще все помнят, как нас дурманили мифы перестройки и гласности. Итогом этих мифов стал развал великой страны: СССР не распался сам по себе; его сознательно развалили, не считаясь ни с ценой, которую пришлось заплатить народу за его создание, ни с ценой, которую уже пришлось и еще придется заплатить за его развал.

На первой сессии Верховного Совета СССР 1989–1991 гг. мне пришлось выступать на совместном заседании Совета Союза и Совета Национальностей 7 июля 1989 г. Мы рассматривали вопрос о составе коллегии Прокуратуры СССР. Заслушав выступление Генерального прокурора СССР Александра Яковлевича Сухарева, перешли к обсуждению кандидатур в члены коллегии Прокуратуры Союза ССР. Я записался для выступления по кандидатуре заместителя Генерального прокурора СССР Ивана Павловича Абрамова.

Выступая на утреннем заседании 7 июля 1989 г., я очень волновался, потому что хотел донести до депутатов, что мы приступили к довольно ответственному вопросу – к формированию правоохранительной системы нашего государства. Депутатам надо было напомнить, что в правовом отношении наша страна была одним из самых отсталых государств мира. Поэтому забюрокрачивание обсуждения кандидатур очень губительно. Необходимо было осознать, что от всех нас требуется настоящая ответственность. Я знал, что мне будет тяжело говорить, и от этого волновался еще сильнее; я хотел положить такой камень на чашу весов, чтобы процесс перестройки нашей правовой системы стал поистине необратимым. Тогда, в зале заседаний Верховного Совета СССР в Кремле я понимал, что необратимость – одна из главных характеристик Хаоса, стрелы времени как в природе нашей Вселенной, так и в ходе нашей истории.

Как экономист и преподаватель политологии, я знал завет Ленина, основу практики и теории революций: Хаоса бояться не надо; крушение благополучной жизни, к которой люди привыкли в годы застоя, не исчерпывает полностью содержание динамического Хаоса. Кроме бед и отчаяния, любой Хаос несет в себе новые возможности и новые стратегии, а значит – и новые надежды. Много позже, уже в 2006 г., когда я рассказывал об этом Ю. В. Голику, доктору юридических наук, профессору, такому же депутату Верховного Совета СССР 1989–1991 гг., как и я, он дополнил меня: не только новые надежды, но и новых людей.

Это очень важное свойство – выдвижение «новых людей» – дает Хаосу основную энергию для порождения и становления новых структур. Сейчас уже осталось очень мало людей, которые реально понимают, чем была наша учеба и наша жизнь в тот период, когда у власти оказался М. С. Горбачев.

Тоталитарная каторга ума – вот что такое наша жизнь и наша учеба. Характеристика «каторга» очень точная – особенно крепко прилепляется к тем, кто был связан с общественными науками и должен был служить партии, т. е. КПСС, на идеологическом «фронте». Со времен Ф. М. Достоевского нам хорошо известно, что наказание каторжным трудом связано не с его физической непосильностью для человека, а с его совершенной и абсолютной бессмысленностью. Точным образом для выражения «каторжный труд» является миф о Сизифе. Каторга – это сизифов труд. Работа пропагандиста и агитатора той эпохи – после XIX съезда, после XX съезда, и после всех съездов, которые предшествовали XIX партконференции, с которой и началась идеологическая перестройка по-настоящему, – это и была каторга, настоящая каторга для ума.

«Новые люди», которые взяли на свои плечи Хаос перестройки и не дали стране вернуться вспять к эпохе Хрущевского и Брежневского безвременья, это были те люди, которые не побоялись, вернее, пересилили в себе страх перед железобетонной тупостью программы КПСС, которая торжественно провозгласила на весь мир, что нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме. Но теперь, 17 лет спустя, я доволен, что мне не хватило благоразумия понять, что запускать Хаос, не просчитав его близких и дальних последствий, очень опасно.

Поскольку Иван Павлович Абрамов занимал особое место в коллегии Прокуратуры СССР и радел о восстановлении доброго имени реабилитированных сограждан, я хотел поднять вопрос, который в нашей публицистике того времени по-настоящему не ставился ни в государственных, ни в партийных документах; это был вопрос о детях, рожденных в ГУЛАГе, о детях, рожденных в наших лагерях, в Потьме и в других. Потому что эти дети от рождения начинали там «тянуть» свой срок, и их правовое положение представлялось, с точки зрения юриспруденции, очень неясным.

Конечно, депутаты Верховного Совета 1989–1991 гг. знали, что за соблюдением законности должны следить Генеральный прокурор и коллегия Прокуратуры СССР. Но я сам родился в лагере в Потьме Зубово-Полянского района Мордовской АССР, и клеймо «лагерника» сопровождало меня всю жизнь, даже в той тяжкой предвыборной борьбе, которую пришлось вести в округе. И раздавались распоряжения, чтобы этот «лагерник» не появлялся на страницах газет; это удалось преодолеть. Но ведь кроме меня там были еще дети. И они тоже выросли, и кто знает, как это отражается на их судьбе, когда решаются вопросы бытовые и профессиональные? Как сказались запреты, которых официально нет, но которые на деле существуют? Ивану Павловичу тоже этими вопросами пришлось заниматься с правовых позиций.

Лагерь в Потьме был особый – для жен репрессированных чекистов, что тоже не облегчало положение, а затрудняло. Рассуждают обыватели так: вы заварили кашу, так вам и надо! В бытовом сознании именно такой стереотип крутится. Я очень понимаю Владимира Солоухина, моего любимого поэта, который написал стихотворение о волках:

Мы волки.

И нас, по сравнению с собаками —

мало;

Под грохот двустволки

Год от году нас убывало,

Мы, как на расстреле,

Ложились на землю без стона,

Но мы уцелели,

Хотя и стоим вне закона.

Мы – волки, нас мало,

Нас, можно сказать, единицы,

Мы – те же собаки,

Но мы не хотели смириться

Вам – блюдо похлебки

В январские лютые стужи,

А нас окружают флажки роковые

Все туже

Дрожите в подклети,

Когда на охоту мы выйдем!

Всех больше на свете

Мы – волки, собак ненавидим.

Это стихотворение В. Солоухина крутилось у меня в голове, когда, выступая 7-го июля на заседании палат Верховного Совета СССР я упомянул его. Владимир Солоухин отказался подписывать обращение о создании «Мемориала». Я тоже отказался это сделать. А когда меня спрашивали: «За что? И почему?» – я отвечал, что жертвы, которыми озабочен «Мемориал», сами еще не смыли со своих рук кровь гражданской войны, кровь убитых священников, белых офицеров, заложников-«баржевиков». За неправду гибели жертв Гражданской войны и неправду осужденных «клиентов» «Мемориала» расплачивались своими судьбами мы, лагерные дети, рожденные «там».

Напоминая депутатам, что прокуратура должна быть на стороне закона и следить за соблюдением закона, я понимал, что для многих депутатов это пустые, холодные слова.

Но продолжал спрашивать: какого закона? Ведь у нас был Закон о расстреле 12-летних детей за сбор колосков. Сына Зорге, напомнил я депутатам, расстреляли… А прокуратура строго следила за соблюдением этого Закона. Именно поэтому, мы, новые законодатели, должны решать, как оценить все это? Двенадцатилетнего сына Зорге расстреляли… 12 лет дали Чурбанову. Именно так выглядит динамика нашей социальной справедливости. Легко относиться к этим вопросам безнравственно. Или же надо признать полный провал Божьего проекта о человеке, что, кстати сказать, задолго до меня сделал в «Братьях Карамазовых» Ф. М. Достоевский?

В том же выступлении я сказал, что нравственность должна быть выше закона: закон на втором месте после нравственности, а политическая целесообразность – на третьем месте, после закона. Вся иерархия гуманитарных ценностей, по моим тогдашним представлениям, выглядела так: нравственность – законность – политическая полезность.

У нас нет закона о лагерных детях, напомнил я депутатам. Их правовой статус неизвестен. Это сфера административного произвола.

Наш лагерь, помимо того, что он был такой специфический, был еще и интернациональный. У нас находились, например, голландцы; один из них – Илюша Шермергорн, самый высокий в нашей детской группе – опекал меня все время, чтобы здоровые дети не пиратничали… Китаец Юн Сан… Их какова судьба? Не знаю.

Почему-то эта история имела странное продолжение. Заседания Верховного Совета в 1989 г. транслировали по всесоюзному телевидению. В какой-то день после этого заседания мне позвонила сестра из Ижевска и рассказала, что ее по телефону нашел из Казани тот самый Илюша Шермергорн, она дала ему номер моего телефона в гостинице «Москва», где тогда жила часть союзных депутатов. Я обрадовался, что через столько лет увижу человека, который был моим защитником в детстве.

Но оказалось, радовался я зря: Илюша, приехав в «Москву», ко мне в гостиницу, меня не узнал и ничего не помнил из нашего совместного детства. Он стал профессором химии в Казани, был недоволен тем, что я публично выдал его тайну – «лагерное» детство. Откровенного разговора у нас не получилось, хотя я узнал его и рассказал всякие мелкие эпизоды из нашего детства. Оказалось, что он не помнит никого из наших однолагерников: ни тихого Юн Сана, ни моего главного обидчика Моторина, от которого Илюша защищал меня чаще всего, ни Юру Гармаша – весельчака. Он не мог даже вспомнить, как стояли наши кровати – Илюша спал слева от меня, Юн Сан – справа, а первым в нашем кроватном ряду был Генка Моторин.

С точки зрения герменевтики (гуманитарной), смысл государства состоит в том, чтобы оно подчинило насилие праву, произвол – законности. Смысл закона о лагерных детях должен был бы состоять в том, чтобы они были на законных основаниях обретателями полноты бытия. Этого не понимал ни Хрущев, ненавидивший покойного Сталина, ни Горбачев, затеявший перестройку как разрушение Союза, тогда как разрушать надо было лишь политический режим страны. Закон о детях-лагерниках в той форме, в какой его воплощает в жизнь ельцинская и путинская бюрократия, настоящих мучеников мордовских лагерей, насколько я знаю, не коснулась никаким боком. Поэтому и нужно было развенчать миф о ГУЛАГе.

На самом деле ГУЛАГ – это категорическое, беспощадное и бесповоротное отрицание ценностей равенства. Прогресс в осознании свободы еще, хотя бы как иллюзия, возможен; но прогресс в осознании равенства людей – никогда; потому что

– все равны перед смертью,

– все равны перед Богом,

– все равны перед неодолимой силой рока,

– все равны перед законом.

Процессы последних лет (Ходарковский и др.) показали, что равенства не только нет, но оно и невозможно. Чтобы понять хоть что-то, надо осознать, что флуктуации равенства так же внезапны, как и корреляции. Социальный мир непоправимо хаотичен; в этом и состоит расколдованный мир мифа. Людям не нравится расколдованный миф, а волшебных мифов ни история, ни общество для нас не припасли.

Жестокость по-лагерному

За какие-то детские провинности мы были жестоко наказаны. Наказанные – это дети трех, редко четырех лет, потому что после достижения трехлетнего возраста детей отбирали у родителей и отправляли «на волю», т. е. в детские дома. Там, в детских домах, или, если кому-то повезло – у родственников, они, видимо, теряли воспоминания о жизни в лагере.

Я совершенно не могу вспомнить, в чем мы тогда провинились. Наша воспитательница Б. И. требовала от всех детей беспрекословного подчинения. Но дети не всегда слушаются взрослых. Тогда Б. И. придумала такое наказание: не пускать родителей на свидание с детьми. Поскольку мы все были рождены уже в лагере, после ареста наших матерей, то распоряжение, по замыслу Б. И., заодно должно было уязвить и наших мам.

Это был очень коварный замысел, замысел двойного наказания:

– детей, чтобы подчинить их поведение своей воле,

– и матерей, от мучений которых Б. И. испытывала садистское наслаждение.

Был солнечный вечер воскресенья, когда матерям нашим давали свидание с детьми. Для усиления «наказательности» своего решения Б. И. надела на всех нас грязные половые тряпки, которыми в бараках моют полы. От тряпок воняло, но это было не страшно.

Горе началось, когда одна за другой в барак входили наши мамы. Б. И. посадила всех детей полукругом в центре барака. Когда мамы открывали двери детского барака, они сразу видели всех нас, и каждая шла к своему ребенку. Это была обычная процедура.

На сей раз все было по-другому. Как только чья-то мама появлялась в проеме двери, Б. И. сразу останавливала ее криком: «Вашему ребенку запрещено свидание с вами за непослушание. Уходите обратно». Пока приходили к другим детям их мамы, я думал, что меня это не касается. Но вот в дверях показалась моя мама. И я пополз к ней. Б. И. не дремала: «Вашему ребенку запрещено свидание с вами за непослушание». Я не слушал ее и полз к маме, но Б. И. силой подхватила меня и посадила на место. Вокруг меня уже плакали трехлетки, которых лишили свидания с мамами, и тогда я горько заплакал навзрыд вместе с ними.

Помню, что мама моя просила у Б. И. разрешения оставить для меня какой-то гостинец – маленький, с палец тряпочный мешочек, в котором мама приносила для меня сахар; она целую неделю ссыпала в этот мешочек каждый день по чайной ложке сахар, который экономила специально для меня, сама пила пустой чай, без сахара, и я очень ждал ее прихода.

Б. И. ничего не разрешила моей маме. И я забился в истерике, когда понял, что мама сейчас уйдет и я ее не увижу целую неделю. Вокруг меня уже плакали от такого же горя все дети, которые сидели в полукруге. А Б. И., наслаждаясь своей безнаказанной властью, получала дополнительный кайф от того, что наши мамы были против нее бессильны.

Когда шум от детского рева стал очень громким, пришли охранники и вытолкали наших мам из барака. Ничего более горького и безысходного я в своей жизни не видел и не переживал. Никогда больше, ни в какие трудные минуты я не впадал в такую истерику, так горько не плакал. И только став взрослым, осознал, как тяжело было моей маме видеть своего ребенка, больного мальчика, обернутого поломойными тряпками и быть недопущенной помочь ему, утешить его. Даже сейчас, когда я пишу эти строки, слезы горькие закипают в глазах, и хочется верить, что Бог есть, и что Он воздаст всем виновным за наши бессильные слезы.

Лирическое отступление

Мой рассказ о детстве и лагерной жизни будет сбивчивым. Это неизбежно. Я пишу не роман, а «мемуары». Что сохранила память и что в ней всплывет более или менее неожиданно и случайно – это тяжкий вопрос для всех, кто пробовал писать мемуары. Но, тем не менее, надо доводить начатое дело до конца.

Плохо то, что у меня нет никакой возможности использовать архивы, да и не уверен я, что наличные архивы хранят полную правду. Даже в летописях самых древних сохраняется не полная правда, а лишь та, которая выгодна историкам или политикам. Так как политические курсы государств меняются довольно прихотливым образом, то и сохранят эти архивы лишь прихотливую правду. История с «Новой хронологией» очень типична для исторической науки. Здесь трудно ждать помощи даже от герменевтики.

Мои самые первые воспоминания связаны с купанием в корыте с соленой водой. Купала меня мама, по совету врачей, в соленой воде – так в лагере пытались лечить детей от полиомиелита.

Из рассказов мамы я узнал и запомнил, что в нашем лагере была эпидемия полиомиелита. Мама часто рассказывала об этом тем женщинам, которые, выражая ей сочувствие, спрашивали, что случилось с сыном. Мама всем отвечала однообразно: «Вечером бегал здоровый, утром встал и без ноги».

Во время эпидемии полиомиелита заболело десять детей, выжило двое – я и еще один мальчик. Мне было год и 11 месяцев от роду. Остальные умерли. Женщины, товарки моей мамы по лагерю, выражали ей сострадание – теперь всю жизнь будешь с ним маяться. Хорошо тем бабам, у которых дети подохли.

Когда детям исполнялось по три года, их отправляли «на волю», т. е. отбирали от матерей и увозили. Первых из этих «отвозов-увозов» я не помню. Когда началась война, процедура «отвозов» усложнилась.

Наш лагерь шил обмундирование для Красной Армии: гимнастерки и штаны, всякую другую мелочь из обмундирования – подштанники, кальсоны, трусы, майки (это все сверх плана, почему и не всегда попадало в отчеты). Лагерь приносил большую пользу Родине. И люди очень гордились этой пользой. Потому что многие имели трудовое прошлое, пока не попали в ЧСВН (члены семьи врагов народа), пока не стали женами чекистов, женами-домработницами. Этих ЧСВН, как и мою маму, забирали прямо из семьи и отправляли в лагеря, на принудработы.

Когда пришла очередь отправлять «на волю» меня, мама упала в ноги т. Ляпушиной, начальнице женского лагеря в Потьме, и упросила ее оставить меня вместе с ней. Не знаю почему, но Ляпушина дрогнула и согласилась нарушить обычай. Хромой (после полиомиелита) ребенок был единственной радостью для матери, и Ляпушина, видимо, решила, что мама будет лучше работать, что под угрозой лишения свидания с ребенком ее можно заставить пахать сверх нормы. Я не знаю, как в дальнейшем сложилась судьба Ляпушиной, никогда ее не встречал и никогда более она не интересовала меня. Но я свидетельствую, что моя мама была очень благодарна ей, называла Ляпушину нашей спасительницей и доброй феей.

Я помню как шла отправка «на волю» моих товарищей-врагов Генки Моторина и Вити Циганкова, моих друзей Илюши Шермергорна и Юн Сана. Про маму Вити Циганкова говорили, что она была бандиткой, последней женой Нестора Махно. Сам Витька вечно весь в чирьях, весело смеялся. Маруся Циганкова – мама Витьки – в день отправки пришла – единственная из женщин-зечек – с сухими глазами. Все остальные расплакались, раскисли, подурнели, разлохматились.

На двор детского барака подогнали несколько подвод с конской тягой, т. е. запряженных лошадьми; у лошадей над глазами вились мухи и слепни, они отмахивались от мух и слепней хвостами, трясли гривами. Вошла охрана. Детей стали разлучать с матерями. Дети не плакали. Воспитатели рассказали трехлеткам-четырехлеткам, что они отправятся в интересную дорогу. Но матери цеплялись за детей, не хотели их отдавать. Тогда охрана силой отбирала ребенка и сажала его на телегу. Бабий вой нарастал постепенно. Женщины собирались в кучу, о чем-то договаривались сквозь слезы. Охрана учуяла неладное. Подводы оцепили, отделив от заключенных плотной цепью. Рита Ивановна, старшая из воспитательниц, которая к этому времени заменила Б. И., говорила начальнику конвоя: «Уезжайте скорее! Женщины скоро сорвутся, не выдержат». Начальник конвоя что-то отвечал ей, но подводы не трогались с места.

Кто-то из женщин истерически крикнул: «Не отпущу!» – и толпа баб бросилась на оцепление. Кто-то рукой прикрыл мне глаза и повернул к себе. По запаху я узнал маму. Она причитала: «Не смотри, сынок! Это нельзя видеть». Послышался свист бичей и скрип колес, телеги тронулись к воротам. Истошный вопль взвился над двором детского барака. Бабы бежали вслед телегам, сдерживаемые цепью охраны. Наконец весь поезд с детьми миновал черту лагеря и ворота замкнулись. Вой стал убывать, выплакивались. «Наконец», – сказала Маруся Циганкова и вытерла сухие глаза платком. С первой телеги ей махал рукой трехлетний Витька, что-то крича. Стал накрапывать дождь – теплый, весенний. Дело было в конце мая 1941 г.

Детский барак

В Потьме, в нашем лагере, детский барак был устроен весьма разумно – он делился на две части: малышовая группа – это те, кого нужно было вскармливать молоком, и старшая группа – те, кто мог сам кушать и ходить. Между малышовой группой и старшей был тамбур – хозяйственный темный коридор, куда зимой выставлялись гробы с умершими детьми, а летом складывали заготовки банных веников.

Малышовый барак был разделен на боксы, застекленные прозрачным стеклом, где лежали те женщины, кому предстояло родить, и был еще бокс для заболевших трехлеток, почему-либо задержавшихся с отправкой «на волю». И новорожденных, и больных было мало, поэтому медицинский и обслуживающий персонал держался за свои места, как мог. Новорожденных надо было поить молоком. Иногда это делали сами матери, но чаще давали бутылочки с соской. Зимой, готовя молоко заранее, утром его разогревали, ставя бутылочки в тазики с горячей водой. Кормление малышей происходило утром, рано, так как женщинам-роженицам надо было успеть на работу.

Условием свидания с детьми было выполнение производственных норм. Женщины работали по-ударному. Сбои происходили лишь тогда, когда поступала новая партия арестанток. Женщины, вырванные из семьи, трудно привыкали к работе швей: швейных машин не хватало, все они были разные, часто ломались. Больше всего было машин «Зингер», на них работали самые опытные швеи. Если машина ломалась, продолжали выполнять нормы ручной иголкой и наперстками. Новенькие арестантки, живя памятью о «воле», не сразу входили в нормальный лагерный ритм. Чтобы не допустить срыва плановых заданий, администрация ввела особое правило: если кто-то не выполнял норму, всю бригаду лишали свидания с детьми; так как в каждой бригаде было по 1–2 женщины, родивших уже в лагере, то им приходилось работать за новеньких неумех. Разумеется, это вызывало ссоры, женские истерики, придирки и даже драки. Я один раз был свидетелем такой бабской драки: две женщины сначала пинали друг друга под задницу, а потом вцепились друг другу в волосы и повалились на пол. Это было в мамином бараке, и мама поскорей увела меня обратно в детский барак.

Потом новенькие арестантки матерели, привыкали к своей доле и старались как и все, чтобы не подводить друг друга. Если драчливицы не унимались, приходила охрана и растаскивала их по карцерам силой. Карцер был второй главной угрозой для удержания дисциплины.

У меня не сохранилось воспоминаний о времени, когда я был здоровым ребенком. Первые, самые ранние воспоминания о лагерной жизни относятся ко времени, когда меня начали лечить от последствий полиомиелита – детского паралича: мама мыла меня в корыте с подогретой соленой водой, в окно светило солнце и солнечные зайчики, отражаясь и проникая сквозь рябь маленьких волн в корыте, играли на его бортах, а я их пытался ловить ладошкой и от радости смеялся. Почему-то мама в это время начинала плакать и наклонялась ко мне. Слезы у нее были такими же горько-солеными, как вода в корыте, в котором я полоскался.

После купания мама укутывала меня одеялом и усаживала в маленькое детское кресло, а сама садилась обедать со своими товарками-арестантками. У меня на глазах они готовили «мурцовку», особый лагерный суп: в кипяток крошили черный хлеб, нарезали лук и солили. Ели все вместе из одной миски, но разными ложками.

Так как я заболел, когда мне было 1 год и 11 месяцев, то в это время мне уже было, видимо, два года с чем-то.

Самым интересным местом в большой комнате (для ходячих детей) в детском бараке была огромная от пола до потолка печь. Возле нее, уложив детей после ужина на ночь спать, усаживались наши няни и воспитатели. Они рассказывали друг другу случаи из своей жизни «на воле», свои ожидания: что придет откуда-то уполномоченный, пересмотрит их дела и они выйдут «на волю».

Когда я стал постарше, дежурные няни доверяли мне закрывать заслонку печи, чтобы сохранять тепло в доме. Надо было дождаться, когда перестанут бегать по уголькам синие огоньки – это признак, что закрывать трубу можно, не боясь угара. До дверцы дымохода, где была чугунная задвижка трубы, достать нелегко – очень высоко. Я придвигал к печке стол, ставил на него стул и таким образом добирался до задвижки дымохода. Няни возвращались из своих бараков, где пили вечерний чай со своими подружками (обычно перед последней ночной поверкой) и хвалили меня за то, что я такой самостоятельный и сам справился со всеми задачами ночного бдения.

Главный вход в детский барак вел из тамбура в старшую группу. Запасный вход – выход был ориентирован строго на юг; из южных дверей мы попадали во двор детского барака, где играли после тихого (в лагере говорили «мертвого») часа и перед ужином.

Сразу за детским двором старшей группы, через небольшой пустырь, стоял дом без окон, в котором располагалась мертвецкая. В нее свозили умерших взрослых арестанток. Мертвецкая располагалась в самом углу лагеря. Вдоль южного фаса лагеря, чуть поодаль от мертвецкой, располагалось страшное учреждение, которым пугали старших детей. Это учреждение называлось карцер; очень честное и страшное название, которое сейчас заменили на «шизо» – «штрафной изолятор». По вечерам, перед заходом солнца, солдаты стаскивали в карцер провинившихся арестанток.

Карцер и мертвецкая стояли вдоль южного фаса. Детский барак одними окнами выходил на восточную ограду зоны, за нами сразу начиналась вспаханная бровка, потом ограда, потом внешняя бровка – ширина бровки, по памяти, метра три, в один прыжок не преодолеешь. Другими окнами, западными, детский барак выходил во внутренний двор лагеря.

В центре лагеря стояла двухэтажная деревянная «контора» – лагерная администрация и начальство. О нем ничего рассказать не могу, да и не видел я их никогда.

Сразу после мертвецкой и карцера на южном фасе располагались главные лагерные ворота и проходная. Заканчивался южный фас жилым бараком для женщин-швей. За ним, уже вдоль западной ограды располагались клуб, производственные цеха-бараки, жарилка, в которой жаром обрабатывали одежду арестанток, прибывших с воли, спасаясь от блох и вшей. Назначения сооружений вдоль северного фаса я никогда не знал и не интересовался. Помню, что там стояли очень длинные бараки совершенно без окон. Один раз на два летних месяца детей переселили в эти бараки: там ничего не было видно, совсем ничего, а в детском бараке в это время делали текущий ремонт.

По четырем углам зоны – лагеря стояли вышки с охраной. По смене охранников взрослые проверяли часы. Рита Ивановна, наша лучшая воспитательница, старшая над педперсоналом, была уже расконвоирована и жила сразу за бровкой нашей зоны. До нее можно было докричаться голосом. И я по ее просьбе, как только охранник сменялся с поста на угловой вышке, подходил к северной ограде и кричал во весь голос: «Рита Ивановна! Пора на работу»… Это означало, что наступило 8 часов утра. Рита Ивановна выходила на крыльцо своей избы и говорила: «Спасибо, Коля, иду», – и уходила обратно в сени.

У нас, в детском бараке, наступало время завтрака, и к его концу Рита Ивановна появлялась у нас. Это было радостно. Потому что она занималась с нами, придумывала игры и развлечения. Главным развлечением были качели. К северо-востоку от конторы росла куча старых берез, говорили, что их велела посадить еще императрица Екатерина II, когда решила проторить Сибирский тракт. Две из пяти берез были сравнительно молодыми, посажены не очень давно. На эти новые березы прибили гвоздями перекладину, и на веревки подвесили доску, которая и называлась качели. Было весело взлетать вверх, падать вниз и снова взлетать. Это было радостно.

Зимой, конечно, было меньше веселий. Я просто ждал вечера, когда потушат две керосиновые лампы и оставят одну маленькую коптилку на весь барак. Когда дети засыпали, я подбирался поближе к печке и слушал рассказы арестанток про жизнь и события «на воле». Тогда я еще не знал ни слова «герменевтика», ни термина «герменевтический круг», но теперь, на склоне лет, к концу своей бессмысленной, по большому счету, жизни, я понимаю, что в мозгу моем зрел «герменевтический круг»: «свобода власти – власть свободы» и вызревало понятие права, которое на латыни называется «эквитас» – равносилие притязаний и решений по всяческим человеческим распрям.

Наш ГУЛАГ, наша Потьма, снаружи казались страшным местом, и для меня это было непонятно, понимание ужаса ГУЛАГА приходит на воле, и притом очень не сразу, очень постепенно. В старшем отделении детского барака ничего страшного не было; особенно хорошо бывало весной, когда зеленели березы. Иногда в небе над нашими головами летали самолеты. Мы враз задирали головы кверху и кричали, махая руками: «Самолет, самолет, передай моей маме привет». Самолет летел «на волю», а все мамы были с нами, на производстве, расположенном к западной ограде, в специальных бараках: до них было рукой подать, но они были вне нашей воли. Поэтому и передавали привет через общение (визуальное и акустическое) с самолетом; вот это и есть настоящий миф, миф как хранимое заветное предание о сокровенных желаниях, об уповании маленьких сердец обездоленных детей.

Детский барак тянулся вдоль восточной ограды к северу. Сразу за ним, через маленький пустырь находилось самое вожделенное здание – хлеборезка. Ее назначение понятно, и между арестантками шла жесткая конкурентная борьба за назначение в хлеборезку, на подсобные работы.

Следом за хлеборезкой шла сапожная мастерская, где тачали обувь для охраны и тапочки для арестанток. Сапожная мастерская упиралась в северную бровку, к которой я и подходил, когда надо было звать Риту Ивановну на работу.

Вдоль северной ограды, недалеко от бровки, было еще какое-то здание. Я не помню, как оно называлось, кажется «старый клуб», потому что там часто устраивались детские праздники и концерты арестанток; в «новом клубе», который достраивали уже когда мне было около пяти лет, показывали кинофильмы.

Детские праздники

Из теории Хаоса известно, что события происходят в точках бифуркации. Главным событием моей жизни – первым главным событием – было рождение. Я родился 22 августа 1938 г. в Темниковских лагерях Мордовии – точнее, на станции Потьма Зубово-Полянского района Мордовской АССР.

В ту пору аборты были запрещены, и начальство лагеря строго предупредило арестанток, что если маме моей что-нибудь «помогут сделать», то всем участницам этой «помощи» накинут сроки заключения. Мама моя была арестована как член семьи врага народа (ЧСВН); отца арестовали перед этим за два или три дня, прямо в здании ЦК Компартии Азербайджана. К этому времени мой отец, Энгвер Николай Юрьевич, занимал должность начальника Каспийского пароходства в г. Баку. До этого, согласно моему пониманию поздних маминых рассказов, он работал в транспортном отделе ЗакЧК. Я никогда не видел отца, и не знаю, где он похоронен. Никаких бумаг на этот счет нам никогда на руки не выдавали. Мама делала запросы в разные высшие учреждения, когда сама оказалась на свободе, но всегда (до XX съезда КПСС) получала стандартный ответ: «Жив, здоров, осужден на 20 лет в дальние северные лагеря без права переписки». Мы были принуждены многие годы жить во лжи и безвестности. Но нам удалось выжить, потому что мы были способны жить во лжи. Обретение этой способности – главная трагедия жизни.

Таким образом, я не мог родиться свободным человеком. Я с самого начала был принужден к несвободе. Будь мама в своей воле, она никогда бы не родила меня, ей шел уже 44-й год; в таком возрасте по доброй воле женщины не рожают в христианских странах. Я получился чистокровным продуктом эпохи: я появился на свет не только против своей воли (так все рождаются), но и против воли своих родителей, т. е. по воле судьбы. «Планида моей траектории» встретилась с точкой бифуркации моей судьбы. Я родился на горе маме, на горе моей старшей сестре и на горе самому себе. Самослучайно рождены есм. Сейчас я понял, почему лес по дереву не тужит и не плачет. В лесу Бог деревья не уровнял, а на родстве – людей.

Мне шел уже пятый год и я был самым старшим из детей в старшей группе. Шел, если память меня не путает, к концу 1942-й год; уже состоялось успешное окружение немецких войск под Сталинградом. Наши воспитатели во главе с Ритой Ивановной решили порадовать наших мам-арестанток детским праздником. К новому году было решено поставить детский спектакль по сказке «Морозко». Мне выпало играть Деда Мороза. Девочке, которая играла героиню, было чуть больше трех лет, но зимой из лагеря детей не отправляли; и она, как я помню, с ролью справилась. Но сам я был озабочен только своей ролью.

Мне сделали из ваты бороду, очень красивую шапку из марли синего цвета, отделанную ватным околышем. Сшили такой же синий халат, его тоже оторочили ватой – воротник и подол халата. Нас накрасили красным гримом. Палку-костыль, без которой я не мог ходить, обмотали блестящей золотой мишурой.

Сцена вначале являла собой внутренность избы. Девочка сидела за прялкой и пела. Конечно, девочка сама петь не могла. За нее пела больная женщина-арестантка; молодая, очень певучая, с огромной, распухшей от болезни ногой. Ее посадили у окна за декорацией, чтобы из зрительских мест казалось, что поет сама девочка.

Женщина-арестантка чудным голосом пела известную народную песню «Матушка-голубушка, солнышко мое…» Песня так растрогала меня (на репетиции обходились без этой песни), что я от избытка чувств чуть всплакнул, но удержался, потому что в следующем эпизоде был моей выход. Много позже я узнал, что это была песня Александра Львовича Гурилева. Так началось мое знакомство с великой русской поэзией. Дальше девочка шла по зимнему лесу; избу убрали со сцены, оставили декорации деревьев, сугробов и лес, нарисованный на задней стенке. Все это было сделано руками женщин-арестанток, среди которых были художницы и мастерицы на все руки. Они делали эти декорации после трудовой смены, стараясь хоть как-то сделать детство в лагере более радостным.

Роль Деда Мороза, с красным носом и румяными щеками, состояла в том, чтобы засыпать девочку метелью. Эту метель делали моя мама и еще одна женщина, нарезая бумагу на мелкие клочки-снежинки. Эту метель делали всю ночь, чтобы метели было много, почти пурга. В этом месте вставили стихи «Вот ветер тучи нагоняет, подул, завыл…», которые поручили говорить мне.

Меня научили стучать палкой по земле и призывать метель, и в это время воспитательница брала из коробки «снежинки» и бросала в меня. Из зала воспитательницу не было видно, поэтому зрители – дети и их мамы, а также одинокие зрительницы-арестантки были удивлены, что по моему повелению шла метель. Это был великий трюк, он впечатлил меня очень сильно, и я долгое время спустя, вспоминая эту метель, в душе переживал чувство радости.

Повеление я выражал взмахом руки, метель – конфетти, которые ночью резала мама с товаркой по несчастью, обильно усыпала пол сцены. Краткий миг красоты съел долгий труд бессонной ночи. Но как еще наши мамы могли порадовать нас?

Следующий праздник, который я помню, пришелся на Первое мая. Он потребовал большой подготовки. Маленькие дети – 3–4 лет изображали сцену на тему «…летают и пляшут стрекозы, веселый ведут хоровод…» и «…дитя, подойди к нам поближе, пока не проснулась мать. Ты песенок много узнаешь, тебя мы научим летать…». Самое трудное для художниц было придумать, как сделать крылья для стрекоз и бабочек, а потом – как надеть их на маленьких девочек и мальчиков.

Выход был найден с потрясающей простотой: контуры крыльев согнули из тонкой проволоки, потом эту проволоку обтянули марлей, а марлю покрасили разноцветными пятнами, которые получали из самых дешевых акварельных красок, сохших где-то в кладовке еще с довоенных времен. Я был поражен такой ловкой изобретательностью и радостно поделился своим удивлением с мамой, которая вместе со всеми другими пришла на праздник для детей нашего лагеря. Мама сказала: «Да эти женщины – художницы – великие рукодельницы. Бери с них пример, когда что-то лепишь из земли (глины почему-то у нас не было) или из влажного песка».

Самым большим детским праздником в Потьме была новогодняя елка. У меня смешались в памяти две новогодние елки – утренняя и вечерняя. Теперь не могу различить, были ли они в один день или в разные дни. А дело было так: однажды утром мы просыпаемся, как обычно, няни нас умывают (я уже сам умывался) и ведут в соседнюю комнату, которая была приспособлена под столовую.

Кухня находилась в малышовом крыле. Поэтому пищу носили оттуда через спальню в нашу столовую. Спальня была в то же время игровой комнатой, кровати стояли вдоль стен, а середина была свободна, скамейки стояли вдоль спинок кроватей; на этих скамейках мы сидели, пока нам объясняли правила будущей игры или проводимого мероприятия. В этот день было что-то необычное: мы уже умылись и ждали завтрака, сидя на скамейке; дверь в столовую почему-то была плотно закрыта. И Рита Ивановна строго пеняла дежурным по кухне, если они забывали закрыть дверь в столовую. Это заинтересовало меня: я пересел на скамейку напротив. Оттуда было видна часть внутренности столовой, когда дверь приоткрывали. Я с интересом ждал, когда понесут следующую порцию еды. И дождался: когда дверь в столовую ненадолго приоткрылась, я вскрикнул от радостного удивления – там стоял какой-то предмет неописуемой, волшебной красоты; дверь мигом закрылась, но я уже понял, что это украшенная небывалыми игрушками елка.

Рита Ивановна позвала всех завтракать, я подошел к елке и не мог наглядеться на игрушки – скворечники из серебряной бумаги, конькобежцы, шарики стеклянные, флажки, мишура; это было настоящее волшебство – птички и бабочки, цепи, грибочки, выточенные из дерева мухоморчики с красными шляпками в белый горошек, сосульки стеклянные, медведи с медвежатами, совы и попугаи; бумажные, но очень красивые цветы – ромашки, маки и васильки. От елки пахло морозом и хвойной смолкой. Под елкой стояли дед мороз со снегурочкой и мешком подарков. Но самыми ценными были настоящие съедобные конфеты – бомбочки и бублики, которые висели прямо на елке. Рита Ивановна стала снимать угощенье с елки и раздавать их детям, начиная с самых младших.

Так как я был старше всех, до меня очередь дошла, когда все малыши уже были одарены конфетами и бубликами.

Елку венчала красивая красная звезда, от лучей которой ниспадал на ветви, украшенные белой ватой, серебряный дождь.

Еще более сильное потрясение я испытал, когда увидел вечернюю елку в старом клубе. Нас привели в старый клуб воспитатели. Когда мы разделись и вошли в зал, потрясение прямо обрушилось на меня.

Елка была очень высокой, от пола до потолка. Она вся была закрыта полупрозрачной тканью (может, марлей, а может, и шифоном); через ткань угадывалось богатое убранство. Зал освещали четыре восьмилинейные керосиновые лампы с рефлекторами, поэтому было очень светло, отчего елка выглядела еще загадочнее. Веселье началось, когда сняли с елки ткань, и она открылась во всей своей волшебной красе. Эта красота засияла еще ослепительней, когда на елке зажгли свечи. Электрических гирлянд тогда, в 42-м или 43-м году, не было. Но открытого огня свечей никто не боялся. Такая славная елка была. Особенно, одна стеклянная сосулька – так хороша была, что я решил попросить ее у воспитателей в подарок, но я так мучился этим решением, что в конце концов не осмелился просить. Два раза уже собрал душу в кулак, но все-таки не решился. Уроки Б. И. не прошли даром, я вспомнил горькое и незаслуженное нами наказание прошлых лет и чувство, что если в моей просьбе будет отказано, то весь кошмар повторится снова.

Наказание детей в лагере Потьма (трех-четырехлетки)

Самым тяжелым наказанием было мучение видеть, как каких-то женщин охранники тащат в карцер. Лиц тащимых женщин не было видно. Наш барак находился не настолько близко к карцеру, чтобы можно было разглядеть, кого именно из женщин-арестанток ведут на правеж карцером, но что волокут именно женщину – это можно было разглядеть. Обычно экзекуция проводилась вечером. Летом в это время было еще светло, а зимой – ничего не было видно. Я очень боялся этого часа. Я опасался, что услышу голос моей мамы. Дети научились по крику волочимых различать голоса своих матерей примерно в начале четвертого года жизни. Двухлетние дети на истошные вопли женщин-арестанток, затаскиваемых в карцер, не реагировали, видимо, не осознавая, в чем дело. Но трехлетки и те, кому пошел уже четвертый год, очень начинали бояться. Поэтому при воскресных свиданиях ни о чем мы так не просили, как о том, чтобы мамы хорошо работали и чтобы их ни за какие провинности не отправляли в карцер.

Был еще один выход: если мамам не удавалось избежать наказания карцером, то они тихо шли за конвойными, стараясь не травмировать детей.

Сама процедура водворения «непослушных» женщин-арестанток в карцер выглядела просто: два конвоира брали сопротивляющуюся женщину под руки с двух сторон, разворачивали лицом кверху и волокли в карцер головой вперед; новенькие (они-то и попадали чаще всего в карцер) бились в руках солдат, желая вырваться, сучили ногами, молотя ими землю. Но победа всегда была на стороне охраны. Когда женщину-арестантку запирали в карцере, она еще долго ломилась в дверь, голосила, визжала, умоляла о милосердии, но к полуночи успокаивалась и замолкала.

Администрация иногда пользовалась детьми для устрашения арестанток: в субботу, перед воскресным свиданием с мамами, кого-то вызывала воспитательница (все воспитательницы были из арестанток) и говорила трех-четырехлетнему ребенку: «Скажи маме, чтобы она работала хорошо, или ее потащат в карцер». Дети очень пугались и начинали плакать. Один раз только Витя Циганков возразил: моя мама всегда хорошо работает и ничего не боится. Это было перед самой отправкой его, Юн Сана, Илюши Шермергорна, Генки Моторина и Юры Гармаша – моих сверстников – в детский дом, «на волю». Я оставался в старшей группе самым старшим. Мне пошел уже пятый год, а всего я продержался в Потьме – лагере (в «Темниковских лагерях») до 1946 г., июня месяца, когда моей старшей сестре разрешили взять меня из лагеря, т. е. почти 6 лет, вернее 5 лет и 7 или 8 месяцев, это как считать.

Другие наказания касались непосредственного воздействия на детей; два из них, особенно неприятные, в моей памяти связаны с авторством Б. И.; это было при переходе от 2 лет к 3 годам. Нас никогда не били и не шлепали воспитательницы. Но от этого наказания были не менее мерзкими. Например, одна няня держала малыша за руки, а другая, предварительно намылив лицо, раздирала с силой глаза, чтобы в них попало мыло. Как мы ни увертывались, ни плакали, ни просили прощения, няни-арестантки были неумолимы. Однажды всю старшую группу подвергли такому наказанию. Детский душераздирающий крик в нашем бараке достиг таких децибел, что ворвалась охрана лагеря и заставила нянь и воспитательниц прекратить экзекуцию. Всполошились наши мамы в производственных бараках, побросали работу и охране еле-еле удалось восстановить швейное производство и успокоить матерей. После этого Б. И. сменили на Риту Ивановну, а саму Б. И. женщины-арестантки окрестили злобной ведьмой и обещали каждая поставить в церкви метровую свечу, когда эта ненавистная Б. И., наконец, сдохнет и перестанет глумиться над детьми.

Ходили слухи, правда, много позже, когда Б. И. уже не было в Потьме, что она была «бестужевкой», т. е. закончила Бестужеские курсы, где получила высшее педагогическое образование. Я ничего не понимал в этих разговорах о бестужеских курсах и педагогическом образовании, но слышал, как Б. И. огрызалась на упреки женщин-арестанток. Меня ее слова удивили еще тогда, в лагере. Б. И. уверяла слушавших ее женщин, что она таким образом приучает детей к жестокостям жизни, от которых им, детям, все равно никуда не деться; что она учит нас хитрости, когда надо подчиниться силе, чтобы тебя не сломали. «Лучше гнуться, чем ломаться – вот чему я их учу с малолетства, – говорила Б. И. – Они еще спасибо мне скажут, когда вырастут и разберутся, что к чему».

Мне хорошо запомнились эти слова. Я часто вспоминал их, когда в результате гигантской социально-политической флуктуации – перестройки, затеянной А. Н. Яковлевым и М. С. Горбачевым, – оказался в Кремле и заседал в Верховном Совете СССР, и, сидя на заседаниях палат, глядел на хрустальную люстру в Зале заседаний, вспоминал свое лагерное детство и не мог поверить, что все это происходит наяву. И благодарил Б. И. за ее уроки. Посмертно.

Другое наказание, изобретенное Б. И., было страшным только для совсем маленьких детей; оно заключалось в том, что провинившегося двухлетку брали за ноги и опускали очень ненадолго в бочку с водой. Малыш пугался, кричал, пытался сопротивляться, хватаясь руками за края бочки, но тогда его за ноги поднимали снова, а он, малыш, видя свое искаженное ужасом лицо, отраженное в воде, пугался еще больше. Это было наказание ужасом беспомощности и бессилия против произвола взрослых.

С возрастом я понял, как сделать это наказание нестрашным: просто – если я понимал, что его не избежать, то шел к бочке с водой, которая всегда стояла в углу спальни, и сам окунал голову в бездну; сделав это пару раз, я перестал бояться этого наказания, а вот разъедания глаз мылом – очень боялся и долго не мог к нему привыкнуть.

Иногда с воли приходили молодые, злые, неопытные женщины, которые ничего не умели делать – ни шить, ни готовить пищу, ни стирать, ни врачевать детей, и тогда этих несчастных злюк ставили к нам воспитателями. Это было чудовищным наказанием, потому что они прямо-таки наслаждались, издеваясь над нами. Помню – без имени – одну такую франтоватую женщину-арестантку, молодую и злую: она взяла моду хлестать нас розгами, если мы медленно выполняли ее команды. Один раз она так разозлилась на меня, что ударила розгой не по рукам, как обычно, а по лицу, и больно попала в глаз; я заревел, схватился за глаз руками; она испугалась, что повредила мне глаз, стала отдирать руки мои от лица, я ревел еще громче. Наконец пришла женщина-врач и что-то мне закапала в глаза. Эта любительница наводить порядок и послушание с помощью розог, была очень несчастной: она носила матроску с юбкой, а на затылке шелковый черный бант в форме большой бабочки (или пропеллера) и часто беспричинно плакала, видимо, тоскуя о воле и не понимая, как она могла сюда попасть.

Б. И. исчезла из нашей жизни, наши мамы очень радовались этому, но свято место долго не бывает пустым. Настало время частой смены женщин-арестанток, появлялись новые воспитатели, новые няни, новые врачи, которые тоже все были женщинами. К новым людям привыкалось очень трудно; у всех новых – свой норов, свои повадки, свои причуды. Надо было приспособабливаться к новым требованиям новых людей и к новым порядкам. Не менялись только ночные коптилки в детском бараке.

Побег из лагеря, или Красота виртуального мира

Однажды ночью, после поверки, в наш барак вдруг ввалилась охрана. Дети уже спали. Охрана быстро растолкала дремавшую возле печки няню и стала громко спрашивать про Колю Колесникова.

Коля Колесников был младше меня; золотушный мальчик, раскрашенный зеленкой по всем золотушным болячкам.

Няню подробно расспрашивал о нем начальник караула: когда сегодня заходила мать Коли Колесникова, о чем говорила с сыном, не было ли чего необычного в ее поведении. Няня что-то испуганно отвечала. Потом все ушли, а утром выяснилось, что две женщины-арестантки ушли в побег. Когда всех нас подняли к завтраку, от взрослых мы только и слышали: «Побег, побег…», а что такое «побег», никто из нас не знал.

Вдруг ночная няня сказала, глотая слезы: «Как же так, ведь все равно поймают… куда от них уйдешь? Только в могилу. Она уже на сносях». Только позже я понял, что одна из бежавших женщин-арестанток была беременна. И почему из-за этого надо плакать? И почему из-за этого нельзя уходить в побег? В это время кто-то радостно крикнул, кажется, Генка Моторин: «Смотрите!» И разом все – взрослые и дети – кинулись к окнам. Окна детского барака выходили на восточную ограду, за оградой было хорошо видно караульное помещение, где жил весь наш конвой. Из этого помещения высыпала на крыльцо команда, которой было поручено изловить беглянок. Солдаты бежали неровно, а впереди всех – огромная овчарка. Говорили про нее разное: кто говорил – немецкая овчарка, кто-то поправлял – не немецкая, а кавказская. Солдат, который держал собаку на привязи, не успел надеть телогрейку, они висела у него на плече и он все время поправлял злополучную телогрейку неудобной рукой; удобная рука была занята поводком, который натягивала собака, устремляясь вперед. Из разговоров взрослых мы поняли (я точно понял), что случилось нечто неожиданное: бежали две женщины-арестантки, одна из них была мамой Коли Колесникова, а другая – просто бездетная арестантка (т. е. ее детей в нашем лагере не было).

Между собой няни и воспитатели обсуждали подробности: оказывается, беглянки связали несколько простынь, закинули их на ограду и по простыням перелезли через ограду, не оставляя следов на бровке (вспаханной широкой полосе впереди и за оградой); я не понимал, как это возможно – ограда была высокой – как мне сейчас кажется – выше пяти метров, а тогда казалась еще выше; один конец связки простыней беглянки привязали за барьер, ограждавший бровку, а другой – забросили на ограду. Технологические подробности при нас не обсуждали, да, может быть, и не знали наши няни и воспитатели никаких подробностей.

Но все-таки было удивительно, как они спустились с ограды на «вольную» сторону. Видимо, здесь и случился прокол: беглянки оставили следы на внешней бровке; женщины бежали через западную ограду, от производственных бараков; шла война и наш лагерь работал в три смены, обшивая Красную Армию. Поэтому беглянок не сразу хватились на производстве. А когда поняли, что произошло, ночью погоню высылать почему-то не стали, дождались утра; сформировали «погонную» команду, дали собаке понюхать оставленные несчастными женщинами следы, и начали погоню по всем правилам этого искусства. В погоню ушло человек 12 солдат и собака. К вечеру беглянки были задержаны; усталые, зеленые от ожидания расправы за дерзость. Их нашли, замерзших и продрогших, в картофельной ботве, в десяти километрах от лагеря, как говорили взрослые, обсуждая это событие между собой. Детей они не стеснялись, полагая нас несмышленышами, у которых предстоящая жизнь сотрет из памяти такое малозначительное воспоминание.

Тяжесть положения беглянок усиливалась тем, что мама Коли Колесникова была беременная. Это особенно возмущало женщин-охранниц. Я помню, как старшая по караульному наряду, чуть не плача, говорила: «Как она могла это сделать?! Совсем не думала о будущем ребенке!»

Нам приказали отлипнуть от окон и постарались занять коллективными играми, вождением хороводов. Я не мог участвовать в хороводах, поэтому жался ближе к взрослым, а они, не замечая меня, продолжали вполголоса обсуждать между собой дерзкий побег беременной женщины и ее товарки.

Внезапно это происшествие возбудило во мне желание тоже совершить побег из лагеря. Я начал обдумывать его, заранее предполагая, какие преграды придется преодолеть.

Я понимал, что перелезть через ограду мне не удастся. Тогда я вспомнил, что подводы, привозившие в лагерь воду, хлеб из пекарни, увозившие на железнодорожную станцию детей и взрослых, освобожденных или переводимых в другие окрестные лагеря, проложили под воротами колею, глубокое углубление, которым пользовались большие лагерные собаки или куры, ходившие на волю и обратно совершенно свободно. Я много раз видел, гуляя в нашем барачном участке, как этим углублением пользовались охранники, когда им нужно было что-то передать своим товарищам, а получать разрешение, идти за ним в центральную контору, чтобы открыть ворота, вызывать охрану для этого, так как при открытых воротах охрана всегда должна была стоять на своих местах, все это было так хлопотно, что легче просунуть малую вещь под воротами. Правда, рядом с воротами был пропускник – помещение, из которого, не входя в коридорчик, можно было открыть дверь, ведущую на волю, но там тоже надо было показывать какие-то справки и разрешения, в общем – опять хлопотно. Поэтому всякие не очень крупные вещи передавали на волю, пользуясь естественным углублением под воротами. Я очень внимательно стал следить, какие вещи передают таким способом, и понял, что смогу сам пролезть в это углубление. Кроме того, при входе на наш дворовый участок тоже нужно было открывать калитку, которая запиралась на простую деревянную вертушку; под этой калиткой образовалось также углубление, как под воротами лагеря; правда, калиточное углубление было меньше воротного, но я уже несколько раз пользовался им, весьма удачно. Это вдохновило мои дальнейшие фантазии насчет побега.

Затем надо было решить, в какую сторону двигаться, когда я попаду за ворота. Мне шел пятый год, и познания в географии и ориентировании на местности у меня были нулевые. Но я понимал, что если не изобрести способа ухода от лагеря, меня найдут так же быстро, как маму Коли Колесникова.

Почему-то я не вспомнил об овчарках, которые сторожили лагерь. Но я знал, что идти можно по телеграфным проводам, то есть по столбам, на которых держатся провода. Теперь надо было решить, в каком направлении двигаться. Оно, это решение, оказалось совсем простым – двигаться надо на звук поездов, паровозов, на звук железной дороги – если дойти, то далее, везде – дальние страны (А. П. Гайдар) и муза дальних странствий (К. Г. Паустовский). Разумеется, в четыре с половиной года я еще не знал ни А. Гайдара, ни К. Г. Паустовского, ни «дальних стран», ни «музы дальних странствий», но я сейчас не умею выразить по-другому волшебное, творческое вдохновение, посетившее меня, когда я понял, что дорогу мне укажут столбы, а звук паровозов – позволит выбрать правильное направление. Это был образ воли, настоящей воли, вольных просторов и свободы.

Наконец, мне в голову пришла вполне житейская мысль: «А чем питаться в побеге?» Из разговоров взрослых я знал, что женщины, ушедшие в побег, собирались выкапывать картошку из-под неубранной ботвы и печь ее на костре. Несколько раз, когда я оставался за старшего в детском бараке, чтобы вовремя закрыть заслонкой вьюшку в печной трубе, я пек на горячих с синими огонечками-перебегунчиками угольках по одной-две картофелины, которые доставал из угла темного тамбура; там куча картошки лежала навалом между заготовленными заранее гробиками для умерших малышей. Но в дальнейший побег много сырой картошки с собой не возьмешь. И я придумал накапливать под матрасом сухари. С этого момента началась практическая подготовка побега.

Сладостно было после вечерней поверки мечтать о побеге: я живо представлял себе, как считаю столб за столбом по дороге на железнодорожную станцию; как вороны каркают мне вслед, как кукует кукушка. Я воображал себе сирень и черемуху, ландыши и землянику, лесную малину и чернику, лютики и ромашки. Все это в разные времена я видел в мордовских лесах вокруг нашего лагеря в Потьме. С трех лет расконвоированные воспитатели выводили нас гулять в окрестных лесах и лугах, в полях и песчаных карьерах. Мы очень любили эти короткие прогулки, и вот теперь все это слилось в моем воображении в одну волшебную картину мечты о побеге из лагеря.

Пришлось думать еще об одной проблеме: сам я из-за полиомиелита ходить не мог; мне нужно было опираться на посох, специальную палку; специальных палок или костылей для детей-инвалидов в Потьме не было. Мне выстругали простую палку, просто деревяшку, без рукоятки. Пока я ходил мало – по зоне, или по детскому участку, или до северной ограды, чтобы позвать Риту Ивановну на работу, палка меня выручала. Но если я двигался много, она изъязвляла мою ладонь на левой руке: детский паралич поразил мою левую ногу и надо было опираться на палку левой рукой. С опорой на левую руку, продленную палкой до земли, ходить очень трудно, и я не сразу этому научился. В качестве дополнительной опоры я использовал плечи какого-либо мальчика из нашей группы, который соглашался мне помочь. Так я и передвигался по бараку и по детскому двору: левой рукой опираясь на палку, а правой – на плечо моего друга. К своему стыду, за бегом дней и лет, флуктуации и пертурбацией жизни, я совсем потерял из памяти его имя, поэтому буду звать его в дальнейшем Витей Аношиным – это очень близко к тому, кто помогал мне реально готовить тот фантастический детский побег из лагеря.

Все было очень серьезно. Мы вместе начали готовить сухари, пряча куски хлеба под матрац. Во время общегрупповых детских игр, «хороводов» и прочей ерунды мы с Витей уходили куда-нибудь в уголок и я с упоением рассказывал о нашем побеге: как мы пойдем, направляемые столбами и звуками паровозных гудков, что увидим по дороге, какие цветы и ягоды, какие деревья и каких птиц встретим по пути. Витя слушал меня заворожено, потом сам начинал фантазировать, как нам будет хорошо и свободно на воле, можно будет вволю лазить по деревьям.

Наконец настал срок бежать из лагеря. Мы решили сделать это ночью, когда можно незаметно подкрасться к воротам и тихонько пролезть в углубление под ними. Я не мог заснуть и ждал, когда пройдет ночная поверка. Когда охрана закончила поверку, я не торопясь оделся, разложил по карманам накопленные сухари и стал будить Витю. Он заснул очень крепко, крепко-накрепко заснул. Я начал его расталкивать. Он открыл глаза и с недоумением посмотрел на меня. «Витя, одевайся», – сказал я шепотом, но он лег на другой бок и снова заснул. Чугунный рельс пробил час ночи. Надо было поспешать, но Витя никак не хотел просыпаться. Тогда я начал расталкивать его. Наконец, он сел в кровати и громко заплакал. Прибежала ночная няня, стала его успокаивать, а на меня глянула мельком. Я успел спрятаться под одеялом. Инцидент был исчерпан – побег отменялся.

Побег сорвался из-за отсутствия воли к действию. Ни у Вити, ни у меня не хватило воли осуществить план. Я очень испугался охраны. Я очень испугался охраны и карцера, куда отправляли пойманных беглецов, и могли меня тоже затащить в карцер. Это был первый сознательно пережитый мной страх, страх социального возмездия за умысел нарушения установленного порядка.

Утром няни и воспитатели, обсуждая ночной плач Вити, решили осмотреть его постель: осмотр дал результат, после которого начался общий «шмон». Сухари обнаружили не только у Вити, но и у меня. И еще – у Юры Гармаша. Витя – ему было три с половиной года – стал рассказывать про побег, а Юра Гармаш – про голод, который его мучил, если долго не давали есть. Я налгал тоже про голод. Воспитатели запутались в нашей лжи и предали весь «инцидент» забвению – детский вариант лагерной амнистии. Я впервые в жизни осознал силу случайностей – и положительную, когда «везет», и отрицательную – когда «не везет».

Надо было найти новую мечту. И тут мне повезло: откуда-то привезли много детских книжек, и воспитатели начали нам их читать вслух. Книжки были с большими картинками. Под картинами – стихотворные строки. Некоторые из них я помню до сих пор: «Побежала мышка-мать, тетю-лошадь в гости звать: приходи к нам, тетя-лошадь, нашу детку покачать. „И-го-го“ поет лошадка. Спи, мышонок, сладко-сладко, повернись на правый бок, дам овса тебе мешок…» Это была сказка про глупого мышонка, который не поддавался убаюкиванию, не хотел уснуть по-хорошему. Тогда мышка-мать позвала тетю-кошку, которая стала убаюкивать мышонка сладким мяуканьем и в конце концов съела его: «…Возвратилась мышка-мать, а мышонка не видать…».

Первое столкновение с детской сознательной подлостью

В начале осени из Потьмы увезли «на волю» очередную партию трехлеток и тех, кто уже немного перерос, кому шел уже четвертый год. Мама снова уговорила оставить меня с ней. Сердобольной, отзывчивой начальницы Ляпушиной уже не было, ее сменил капитан Гурьянов – фронтовик, после тяжелого ранения направленный к нам в Потьму. Видимо, уже шел сорок третий год, потому что у мамы закончился срок осуждения – пять лет – и ее, как и некоторых других женщин, расконвоировали, но не разрешили покидать Потьму до особого распоряжения, так как шла война и свертывать пошив воинской одежды было невозможно. Мама была очень хорошей швеей и вообще рукодельницей.

Еще до расконвоирования мама брала меня в гости из детского барака к себе в жилой барак и я видел, как несколько десятков женщин живут в одной комнате, очень большой и темной. Но спали они не на нарах, а каждая в своей кровати. Это был праздничный для меня и для мамы день, когда я «гостил» в ее бараке. Но сам барак оставил у меня жуткое воспоминание. Отводя меня обратно в детский барак, мама спросила, как мне понравилось у нее в гостях. Я не стал разводить дипломатию и сказал ей, что лучше жить в детском бараке. Мама опечалилась на мой ответ, но потом согласилась: «Конечно, ты прав. Женский барак не для детей». У нас вообще редко попадаются сведения о жизни лагерных детей. Надеюсь, мои свидетельства хоть как-то замажут этот чудовищный пробел. Жаль, что многое помня, я еще больше забыл, теперь уже не вернешь.

Однажды мне попалась на глаза маленькая заметка в газете «Красная Звезда» от 5 августа 1993 г. «Дети ГУЛАГа». Некто Андрей Соколов (из г. Пскова) писал в редакцию: «С ужасом недавно узнал о том, что не минула горькая участь гулаговской жизни даже детей». Редакция сообщала, что обратившись в Институт военной истории, ее работники узнали следующее: в 1940 г. в системе ГУЛАГа действовало 162 приемника-распределителя; за 4 года они приняли с улиц 952 834 подростка, часть из которых была направлена в детские учреждения Наркомпроса, Наркомздрава и Наркомсобеса, а часть – в трудовые колонии ГУЛАГа, которых насчитывалось 50; за 4 предвоенных года через эти трудколонии было «пропущено» 155 506 подростков в возрасте от 12 до 18 лет, из которых судимых была лишь половина.

Так я узнал о дальнейшей судьбе тех детей, которых по исполнении им 3–4 лет вывозили «на волю», в детские дома; видимо, в этих детдомах их держали до 12 лет, а затем отправляли в трудколонии (если не всех, то хотя бы часть из них). Только теперь я понял весь человеческий ужас и подвиг мамы, когда она отстояла мое пребывание в Потьме вопреки действовавшим инструкциям, ссылаясь на мою детскую инвалидность. Мама просто спасала меня от трудколонии. И за это ей огромное спасибо. Я доставил ей много горя и забот, был в детстве мерзким эгоистом, и меня постигло наказание, о котором старец Зосима предупреждал Алешу Карамазова: опоздаешь повиниться за свои грехи, а потом и не у кого будет просить извинения; душа будет требовать покаяния, а человека, которому досадил несправедливой обидой, не будет рядом; вот тогда и поймешь силу божьей кары: не перед кем извиняться, а душа требует попросить прощения у тех, кого незаслуженно обидел.

Как бы то ни было, подошел очередной Новый год. Его отпраздновали праздничной трапезой – вкусной едой. Вкуснятина состояла в том, что на большой кусок черного ржаного хлеба вместо масла накладывали тоненький кусочек белого хлеба, в чай добавляли ложку молока. Это было роскошное пиршество. И когда я в эпоху развитого социализма видел, как голуби и вороны клюют на помойных урнах брошенные детьми объедки мороженого, мне вспоминались эти праздники в Потьме. Мы встретили Новый год с радостью; наши лагерные производственные бараки перевыполнили план по пошиву солдатских гимнастерок, и командование тыла Красной Армии наградило бараки Потьмы несколькими пачками какао, полученными по ленд-лизу из США. Пачки какао обобществили у всех бараков; решили, добавив муки, сделать конфеты для лагерных детей, такие конфеты из какао мы называли «бомбочки», их делали в форме шариков, и они были очень вкусные. Все эти радости полагались к завтраку.

К 1944-му новогоднему празднику моя кровать уже стояла в самом дальнем от входной двери правом углу (если смотреть от входа). Следующую кровать, слева от меня, занимал странный мальчик, которого все взрослые звали Женька-припадок, он был на полтора года младше меня, и болел непонятной болезнью – ни с того ни с сего вдруг начинал биться в судорогах, весь синел – губы, нос, щеки, потом приступ проходил сам собой. Взрослые – няни и воспитатели – называли эти судороги то приступами эпилепсии (очень непонятное мне слово), то сердечными приступами. В общем, единства во взглядах не было.

Женька-припадок умел каким-то образом искусственно, по своей воле вызывать у себя эти судороги и сопровождающую их страшную синюшность; он делал это очень умело; видимо, ему нравилось, что всполошившиеся няни кидались к нему на помощь. Однако слишком долго находиться в искусственных судорогах Женька-припадок не мог, поэтому он очень дозировал свое состояние посинения и во многих случаях сам прекращал его. Это было игрой со смертью, но все-таки игрой. Если припадок начинался естественным путем, на лице Женьки проступала неподдельная мука. Ему было страшно. Но когда он вызывал у себя судороги понарошку, у него лицо было невыразительное, глаза закатывались на лоб, на губах пузырилась пена, и он бился на полу, как петух с отрубленной головой.

Сначала я очень боялся Женькиных припадков: этот страх поселяли во мне рыдания и причитания нянечек и воспитателей, которые с кудахтаньем бросались к Женьке, желая ему помочь. Но когда я открыл, что он каким-то образом сам регулирует длительность (т. е. начало и конец) припадка, стал уговаривать нянечек не плакать, стал утешать их, что сейчас все кончится, а поскольку Женьке страшно было затягивать приступ, то он на самом деле скоро приходил в себя, синюшность исчезала, щеки, сначала бледные, мало-помалу розовели, пена исчезала, взгляд становился осмысленным и все кончалось благополучно. Правда, детские врачи из малышового крыла нашего барака говорили, качая головами, что всегда так продолжаться не может, рано или поздно наступит exitus letalis (они говорили на латыни, как я понял много лет спустя, когда сам изучал фельдшерскую латынь). Но я тогда латыни не понимал и за Женьку не беспокоился.

Сейчас я тоже плохо понимаю латынь, хотя и очень люблю ее, но за Женьку не беспокоюсь, потому что ничего более о нем не знаю, мы с мамой никогда не вспоминали о нем.

Поведение Женьки-припадка, моего соседа по кровати, соседа слева, открыло мне первую тайну природы человека: внутри себя люди не такие, как снаружи. Это было самым крупным и потрясающим открытием моего детства. Оказалось, что есть люди, которых никто не учит подлости, они являются подлецами сами по себе, без всякой специальной учебы и без особой целенаправленности. А было дело так.

Через неделю после встречи Нового года мы вместе с воспитателями и нянями разобрали нашу красавицу елку. Мне разрешили помогать взрослым, поскольку я уже вырос из детского режима: мог не спать в тихий час и ложиться после вечерней поверки, когда все другие дети уже спали. Большую елку убрали, освободив от игрушек, и отнесли в темный холодный тамбур, отделявший нашу часть барака от малышового стационара; позже эту елку использовали для печки, в качестве дров. Я попросил разрешения у Риты Ивановны оставить себе одну веточку и пару бумажных игрушек: бумажную конфету, звезду и несколько снежинок, потом залез на кровать и укрепил эту ветку на стене, над своей головой, а сам отполз к печке, которую уже затопили няни, и сидя на лавочке, обсуждали события минувшего дня.

Через какое-то малое время мне стало скучно слушать разговор ночных нянь и я пополз обратно к своей кровати. К моему удивлению моя новогодняя ветка лежала на подушке, она упала со стены. Я исследовал, в чем дело: оказалось, что щель между нижней (темной) частью стены, к которой была прислонена моя кровать, и верхней (беленой) частью стены была слишком мала и еловая ветка выпала из нее; видимо, я плохо закрепил ветку в щели между темной рейкой и беленой стеной. Я постарался поправить все это и снова водрузил еловую ветку на стену, поправив все украшения. Оставшись доволен результатом, я пополз снова к печке, где няни приготовили чай, пили его вприглядку с сахаром и угостили меня, выделив малюсенький кусочек сахарку, чему я был очень обрадован.

Молодая няня, недавно попавшая в наш лагерь, сказала старой женщине-арестантке: «Ты чего его балуешь?» Старая няня ответила: «Ты, молодая, нашей жизни еще не знаешь. А его мать, – она кивнула в мою сторону, – помогала мне, когда я не справлялась с нормой». – «Ну, и что, что не справлялась? Эка беда!» – «То-то и дело, что беда большая. Если хоть кто-то не выполнял норму, ее тут же тащили в карцер. А всех остальных лишали свиданий с детьми в ближайшее воскресенье. Так что не болтай языком, чего не знаешь». Я был очень горд за маму, что о ней за глаза так хорошо отзываются. Обычно няни и воспитательницы, не стесняясь меня, рассказывали о тех, кто в производственных бараках творил всякие мелкие гадости, типа кто у кого нитки украл, кто у кого швейную машину испортил. Швейных машин на всех арестанток не хватало. Поэтому к ним допускали только самых аккуратных швеек. Но и здесь, по словам нянек, нужен был глаз да глаз; не ровен час, сопрут шпульку с нитками, или сломают иголку, или сотворят еще какую шкоду и пакость. Выпив чаю и сказав няням спокойной ночи, я вновь пополз к себе, а няни разбрелись по своим местам ночлега. Они спали тут же, в одной комнате с нами, со всеми детьми, но ложились на особые мостки, на которых были разложены постели-матрацы, подушки, одеяла и простыни.

Добравшись до своей кровати, я с удивлением обнаружил, что моя хорошо укрепленная в стенной щели еловая ветка опять валяется на одеяле. Я удивился: почему она в прошлый раз упала на подушку, а в этот раз – на одеяло. Я опять внимательно рассмотрел щель между темной рейкой и беленой стеной: опять воткнул ветку в щель, проверил, крепко ли она там сидит и принялся вновь развешивать украшения на паветвях с готовыми вот-вот осыпаться иголками.

Пока я возился с установлением еловой ветки и ее украшениями, молодая няня спросила опытную арестантку: «Татьяна, посмотри огоньки синие, или нет. Может, пора закрывать вьюшку заслонкой?» Мне было интересно, как они определяют, пора или не пора сберегать тепло в печи, чтобы не было угара, и я пополз снова к скамейкам, чтобы своими глазами убедиться, правильно ли я понимаю технологию истопника.

Не успел я отползти далеко, как раздался внятный шорох у моей кровати и я решил вернуться, чтобы выяснить, что это такое. Меня ожидало потрясение: Женька-припадок сидел на моей подушке и выдергивал еловую ветку из паза между рейкой и беленой стеной. Увидев меня, он здорово испугался и его начало трясти, но синюшность, сколько можно было распознать при свете ночной коптилки, пускавшей лучи во все углы детского барака, – синюшность не появлялась. Я позвал обеих ночных нянь, они быстро оглядели Женьку-припадка и пошли за дежурным врачом в малышовое крыло. Пока мы ждали врача, я убрал еловую ветку, убрал с нее все украшения и бросил все в печку. Я понял, что все три раза еловую ветку сбрасывал Женька-припадок.

Пришла врачиха и Женьку-припадка отвели в малышовый стационар. Окончание ночи я возбужденно размышлял: почему он так вредничал мне, что заставило его завидовать чужой радости; почему он так настойчиво уничтожал созданную мной примитивную красоту и новизну; откуда в этом маленьком больном тельце столько злобы и неприятия чужой активной радости. Конечно, тогда, в далеком 1944 г., я такими словами не думал, но чувствовал именно то, что сейчас описал этими взрослыми словами. Очень горькие чувства. Мир стал непонятен. Раньше зло исходило только от чужих взрослых, добро – от мамы и ее подруг. Но злобность детей мне была совершенно непонятна. Я и сейчас, уже зная концепции Фрейда и Юнга, Райха и Фромма, не могу вписать поведение Женьки-припадка в концепцию детской психологии. Если бы он хотел привлечь к себе внимание, он мог воспользоваться своим умением симулировать припадки и судороги. Но он хотел, упорно хотел насолить мне. Чем я мог вызвать у него такое чувство зависти, переходившее в ненависть?

Больше Женьку-припадка я никогда не встречал. Скорее всего, когда подошел срок, его отправили «на волю», вредничать другим детям. Помню, что очень долго после той новогодней ночи он провалялся в малышовом стационаре, но к нам его больше не помещали. С его мамой что-то случилось и ее перевели в другой лагерь. Наши няни долго обсуждали этот «казус»: сын лежит здесь, больной, а мать перевели в другое место. Я ничего не понимал в этих хитросплетениях, но Женьку-припадка запомнил на всю жизнь. Последний раз я его вспоминал, когда в Верховном Совете СССР друзья-товарищи из «комсомола» не дали мне перейти из Верховного Совета в Комитет Конституционного надзора. Соображения у них были такие же, как и у Женьки-припадка. Слова они говорили разные и складные, но суть одна: Женька-припадок хотел мне «насолить», а друзья-«комсомольцы» – просто нагадить. Никто из них от этого не выиграл, а я ничего не проиграл. Очень скоро СССР был беспощадно уничтожен, почти по сценарию Максимилиана Волошина (написанному, кстати сказать, в 1918 г.):

С Россией кончено… Напоследях

Ее мы прогалдели, проболтали,

Пролузгали, пропили, проплавали,

Замызгали на грязных площадях,

Распродали на улицах: не надо ль

Кому земли, республик да свобод,

Гражданских прав? И родину народ

Сам выволок на гноище, как падаль.

О, Господи, разверзни, расточи,

Пошли на нас огнь, язвы и бичи,

Германцев с запада, Монгол с востока,

Отдай нас в рабство вновь и навсегда,

Чтоб искупить смиренно и глубоко

Иудин грех до Страшного Суда!

(23 ноября 1917, Коктебель)

Я точно знаю, что не смог бы пережить тот Хаос флуктуаций, которые возникли, когда для миллионов людей стало явным, как их цинично «кинули», заманив лозунгами «перестройки» и «реформ», как превратили «гласность» в гласность для самих себя и заткнули рты всем остальным участникам процесса, если бы я не прошел прививку спонтанной, природной подлости маленьких людей вроде Женьки-припадка. На самом деле во мне всплывало это воспоминание и в шестом классе, и в десятом, и на первом курсе экономического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова, и вот, в конце концов, – в Верховном Совете СССР.

Сколько раз в жизни мне приходилось встречаться с разными видами подлости, но всегда, несмотря на все отличия, в них присутствовали черты поведения Женьки-припадка: немотивированная злоба, упорство и мелкопакостность; оказывалось, что мой образ жизни мог вызывать ненависть в людях, даже когда я сам не делал ничего вредного для них, и более того, я даже не знал, что ввел кого-то в досаду своими успехами, хотя таковых, по большому счету, не было и в помине.

Во взрослые годы я часто в памяти возвращался к этому случаю из детства, и все не мог взять в толк, почему людей сносит на обочину жизни, когда есть, всем дана от Бога, прямая дорога успеха, радость личных достижений, преодоления трудностей. И ведь действительно «сносит» и «заносит». Так я практически узнавал, что «чужая душа – потемки» и что «насильно мил не будешь».

Победа!

Когда у мамы истек срок заключения – это случилось в 1943 г., – ее расконвоировали: как член семьи врага народа (ЧСВН) она была осуждена на пять лет и провела их в Темниковских лагерях (сначала их называли «Дубровлаг»). Так как все еще шла война и нужно было обшивать Красную Армию, был издан Указ – всех осужденных задержать в местах заключения «до особого распоряжения». Весь сорок четвертый год мама ждала этого «особого распоряжения», но потом ждать перестала, уговорив себя, что такая задержка происходит из-за идущей войны. Это помогло ей собраться с силами, чтобы выдержать «последнее» испытание. Она часто разговаривала со мной об этом «особом распоряжении», но я только жалел ее и хлопал глазами.

Когда маму расконвоировали, она ушла из производственных бараков, отказалась от работы швеи. Начальство не возражало, так как начался перевод экономики на «мирные рельсы». Шел 1945 г., и мама беспокоилась, как я буду ходить в школу. Она много рассказывала мне о школе, об учебе. В августе 1944 г. мне исполнилось шесть лет, и мама написала моей старшей сестре Лиле, которая после ареста родителей, отца и мамы, была отправлена в детприемник. В 1937 г. маму пришли арестовывать к нам на квартиру при сестре, которая в это время училась в 9-м классе средней школы. Она доучилась в этом классе, а когда началась вербовка учителей русского языка в азербайджанскую деревню, сестра вышла замуж за своего одноклассника Адольфа Малиновского и уехала с ним учительствовать в азербайджанскую глубинку. Потом у сестры родилась дочь, Инночка, которая умерла во время войны. Муж развелся с ней, сестра вернулась в Баку, где как раз начался набор студентов на русское отделение республиканского драматического театра. Ей повезло, ее приняли в актерскую школу-студию.

Сестра часто рассказывала мне в поздние годы, как происходил на ее глазах обыск и арест. Арестовывали маму чекисты, бывшие сослуживцы отца. Отец работал в транспортном отделе ЗакЧК; но в 1938 г. его назначили начальником Каспийского пароходства, а через три месяца после этого назначения арестовали как врага народа. Во время обыска, когда арестовывали маму, на пол вывалили содержимое всех ящиков: кипы бумаг, альбомы с фотографиями, белье, полотенца, всяческую рухлядь. Лиля попросила разрешения забрать фотографии: ей сказали, что это запрещено; причины такого запрета объяснять не стали. Все смели в одну кучу, покидали в мешки и увезли. Маму увезли еще раньше, а Лилю сразу после обыска отправили в детприемник, где она встретилась со многими своими друзьями – дочерями и сыновьями других арестованных партийных и административных работников.

Первый раз маме разрешили написать Лиле в Баку в 1943 г., когда у мамы уже заканчивался срок, а мне шел пятый год. В этом письме мама просила Лилю, т. е. свою дочь и мою родную сестру, чтобы она выхлопотала себе разрешение приехать в Потьму и забрать меня из лагеря; мама написала Лиле, что я инвалид, паралич левой ноги, и очень мама боялась, что Лиля не сможет тянуть такую ношу, время трудное, послевоенное.

На хлопоты о разрешении забрать меня из лагеря ушло много времени, почти до весны 1946 г. Ускорило всю эту тягомотину и бюрократическую волокиту только то, что 9 мая был объявлен День Победы. Наш лагерь ликовал. Женщины плакали, все ждали каких-то уполномоченных, которые должны приехать из Москвы, разобраться в их невиновности, исправить ошибки. Красили губы (проблемой было, где достать губную помаду и духи, на худой конец – какой-нибудь одеколон; запах бараков стал всех раздражать), делали прически, накручивали на волосы папильотки, пытались ухаживать за ногтями, в общем, весна буйствовала и разгоралась.

По поводу окончания Великой Отечественной войны с крыльца главной конторы при огромном стечении женщин-арестанток и расконвоированных выступил начальник лагеря капитан Гурьянов. Он в моих глазах был образцом мужчины: широкоплечий, высокий, улыбчивый и, на мой взгляд, очень добрый. С какими бы просьбами и предложениями мама к нему ни обращалась, он всегда ее поддерживал. Много позже, уже «на воле», в Удмуртии, в Ижевске, мама мне рассказала, что капитан Гурьянов хотел усыновить меня и просил ее отдать меня ему: он говорил, что ей будет тяжело на воле с сыном-инвалидом, а он остался совсем один, родные погибли в оккупации, дом и все хозяйственные постройки сгорели во время немецких зачисток партизанских районов – не помню где, то ли в Украине, то ли в Белоруссии. Но мама наотрез отказалась отдавать меня. Капитан Гурьянов очень сожалел об этом.

Мне капитан Гурьянов очень нравился. Приходя в детский барак с дневной или ночной проверкой, он всегда разговаривал со мной, рассказывал о войне, позволял надевать на голову его форменную фуражку. У него был мягкий командирский голос. При мне он никогда ни на кого не орал; ни на женщин-арестанток, ни на своих солдат и помощников. Один раз он меня спросил, кем я хочу стать. Я ответил: «Я хочу стать как вы». Он заулыбался и сказал: «Для этого надо хорошо учиться. Сначала в школе, потом в училище». Я всегда ждал его прихода. И очень сожалел, когда его перевели начальником в какой-то другой мордовский лагерь. Это случилось в начале лета 1945 г., уже перед самым моим отъездом на волю, действительно на волю, а не «на волю», куда отправляли лагерных детей, трех-четырелеток. Мама рассказала мне, что это делается очень часто, так как охранники и начальники лагерей начинают через определенное время испытывать привязанность к тем людям, над которыми они начальствуют.

Мама была обязана по определенному расписанию отмечаться в нашем лагере в конторе и в охране. В остальное время она могла вести вольную трудовую жизнь, т. е. зарабатывать себе на хлеб и на продовольственные карточки. Одно время, осенью 1945 г., она работала телятницей на какой-то колхозной ферме. Однажды она выпросила у капитана Гурьянова разрешение сводить меня на эту ферму. Капитан Гурьянов счел такую «экскурсию» полезной и разрешил маме забрать меня из лагеря, но предупредил, чтобы я вернулся в детский барак вовремя, т. е. до ужина и до вечерней поверки. Это было огромной удачей. До сих пор нас, детей, выводили на прогулки по лесным полянам, в ближайших окрестностях. За оградой, где находилась комендатура и казарма конвоиров, стояли редкие сосны и между ними росла высокая трава. Это и было для нас местом отдыха и прогулок «на воле» под надзором воспитательниц.

Весна 1945 г. прошла празднично: в старом клубе ставили ту самую детскую постановку с бабочками и стрекозами, о которой я уже писал, вспоминая стихи «…дитя, подойди к нам поближе…». Осень 1945 г. выдалась совершенно прекрасной. В Мордовии, как я помню с детства, изумительной красоты лесная и полевая природа. Мы шли с мамой на скотный двор, я очень хотел посмотреть, как это «корова молоко дает». Мама обещала показать мне дойку коров, и я радовался лесной дороге.

Осень не смогли омрачить даже просочившиеся в наш лагерь слухи, что началась война с Японией. Пришла какая-то женщина-арестантка, отозвала Риту Ивановну в сторону и что-то прошептала ей на ухо. Рита Ивановна изменилась в лице и воскликнула: «Неужели снова война!», арестантка ей ответила: «Говорят, сам Сталин выступал»… «Сталин?..» – «Да…».

В конце сентября в Мордовии стоит золотая осень. Настроение было приподнятым, так как накануне пришел капитан Гурьянов в детский барак, собрал всех нянь и воспитательниц и официально объявил, что Япония повержена и мы снова победили.

Осень буквально распожарила мордовские леса в окрестностях Потьмы. Такую красочную осень я встречал только в юности, когда пристрастился к стихам Сергея Есенина. И до сих пор, когда читаю строки про костер рябины красной, который горит в саду, но никого не может согреть, я вспоминаю ту мордовскую осень 1945 г.; как мы с мамой шли по шпалам железной дороги на скотный двор, а вокруг все полыхало красой предсмертной, а все радовались победе над Германией и над Японией.

Тогда, на этой осенней дороге, мама подробно рассказала мне, что у меня есть сестра и что она, когда получит разрешение, приедет за мной, потому что мне пора учиться в школе, а в нашем лагере нет ни школ, ни учителей. Мое сердце было охвачено радостью, но я не понимал, откуда взялась эта радость. В общем, хорошо жить расконвоированным. Тут я вспомнил, что капитан Гурьянов очень убедительно говорил, что мы победили в войне благодаря мудрости товарища Сталина, и спросил маму, можно ли написать письмо товарищу Сталину, чтобы нас поскорей освободили? Ведь война уже кончилась. Мама печально улыбнулась. И сказала: «Не поможет».

Много позже, уже в Ижевске, после успешной сдачи какого-то спектакля (кажется, «Собака на сене» Лопе де Вега), находясь в хорошем настроении из-за удачной бутафории спектакля (мама в это время была помощником главного бутафора ГРДТ – Государственного русского драматического театра в г. Ижевске), она рассказала мне, как еще в 1939 г., сразу после приезда в Темниковские лагеря, они писали от имени нескольких арестанток письмо товарищу Сталину. Мне был в то время год с небольшим, я еще не болел полиомиелитом. Мама рассказала, что через некоторое время к ним в барак пришел комиссар лагеря и стал уговаривать отказаться от голодовки, которую они объявили: женщины-арестантки договорились, что будут голодать до тех пор, пока не придет ответ от товарища Сталина. Комиссар им объяснил, что письмо товарищу Сталину отправлено и вместо того, чтобы голодать они могли бы с большей пользой для страны работать на благо Родины. Кроме того, комиссар напомнил, что им надо думать о детях. После этих речей женщины-арестантки как-то угасли и перестали голодать. Потом в лагере разразилась эпидемия полиомиелита, и десять детей заболело в тяжелой форме. В общем, о письме товарищу Сталину вслух больше не вспоминали.

Какой был новый, 1946 год, я не помню. Прибыли в лагерь новые воспитательницы: женщины-арестантки учили их лагерному труду, но поскольку бешеные темпы больше не требовались, часть новеньких женщин-арестанток направили работать в детский барак, поскольку у нас в бараке обязанности были более привычными для женщин с воли. Это сразу сказалось на наших прогулках по свежему воздуху; теперь было кому возиться с нами, двумя мальчиками, выжившими после эпидемии полиомиелита.

Нас закутывали в одеяла и выносили во двор перед детским бараком; там сажали в кресла-стулья с высокой спинкой и подлокотниками – и оставляли до обеда на воздухе. Наступала весна, с крыш бренчала на землю капель; огромные сосульки свисали с крыши по углам барака. На высоких березах, перед конторой, там, где летом делали качели для детей, сидела умная ворона. Я подружился с ней, и она, как мне думалось, прилетала специально, чтобы увидеть меня. Это было первое живое существо, после мамы, которое полюбило меня. Мы с ней переговаривались. Я кричал ей: «Ворона!» Она тут же отвечала мне: «Кар-кар!» Я снова кричал ей, она снова отвечала мне. Так было каждое утро. Если меня вывозили на прогулку раньше обычного, ее на березе не было.

Но спустя какое-то время она все равно появлялась, и мы начинали свой диалог. Я спросил Риту Ивановну, о чем каркает ворона. Рита Ивановна ответила: «Ты, Коля, придумай сам ее ответ, тогда и поймешь, чего она сообщает тебе». Этот совет Риты Ивановны оказался очень полезным. Мне стало еще интересней общаться с любимой вороной. Я учил ее считать. Например, кричал ей два раза: «Кар-кар». Она отвечала мне тоже два раза: «Кар-кар». Тогда я кричал ей три раза: «Кар-кар-кар» и она тоже каркала мне в ответ три раза. Я чередовал свои карканья в произвольном порядке: 2–3 – 2—3–2 – 1—3–3 и т. д.; ворона, отвечая мне, ни разу не сбилась и воспроизводила мои последовательности карканий очень точно. Значит, она давала мне понять, что понимает меня; хоть по-своему, но все-таки понимает.

Сейчас у меня вызывает досаду, что в детстве я не додумался выяснить предельные интеллектуальные возможности моей вороны: могла бы она научиться различать пять сигналов, восемь и т. д. Видимо, хотя в 1946 г. мне уже шел восьмой год, я еще не знал арифметики. Но общение с вороной поразило меня в детстве так сильно, что я помню до сих пор.

Наступил май 1946 г. Мама ушла из телятниц скотного двора и стала обходчиком пути: теперь она могла ночевать вне лагерной зоны. Она построила себе шалаш у самой железной дороги и следила, не загорелся ли где лес, от искр, вылетавших кучами из труб паровозов, проходивших по ее участку ответственности. Чтобы не носить в лагерь и обратно одеяло, тюфяк и подушку, она закапывала их в шалаше и прикрывала сверху свежим еловым лапником. Мама привела меня в этот шалаш и долго рассказывала о своем житье-бытье. А я все время думал, как она будет спасаться, если вдруг ночью придет к ней серый волк. Мама посмеялась и сказала, что серых волков она не боится. Но воры могут нагрянуть: сейчас послевоенное время, многих мужиков поубивало на войне, кругом мордовские деревни, а в них остались только женщины.

Мы с мамой прошли пешком путь от ее шалаша до начала участка следующего путеобходчика. Весна буйствовала свежей зеленью листочков и травинок. Мама спросила меня, помню ли я, как мы ночью ехали по этой дороге в теплушке осенью 1942 г. Я помню мало: только то, что боялся потерять ее. Кругом были чужие лица. Стоял страшный галдеж и шум, перекрываемый время от времени гудками паровозов и лязганьем вагонов.

Помню, как нам давали на дорогу нюхать блюдечко с хлорной известью. Хлор убивал инфекцию в дыхательных путях. Блюдце источало омерзительный запах. Помню, как мама у меня на глазах просила начальницу Ляпушину разрешить мне поехать в общей теплушке и плакала. Ляпушина согласилась: конечно, если сына оставить здесь, он, инвалид, обязательно погибнет.

Вся суета с теплушками возникла из-за угрозы выброса немецкого десанта в тылу Красной Армии. Мы уезжали, чтобы не попасть в плен к немцам. А мама беспокоилась только обо мне. Как она вынесла всю нашу проклятую жизнь, я не понимаю. Оказалось, что вся эвакуация была просто переездом из 36-го сектора Темниковских лагерей во 2-й сектор тех же лагерей (или наоборот, я могу путать). Начальство укрупняло и концентрировало пошивочное производство, в продукции которого Красная Армия нуждалась все больше и больше. Но тогда, весной 1946 г., я этого не знал и знать не мог.

Ляпушина была толковым коммунистическим организатором. Когда я завершу свое призвание «Оглянись во гневе», я буду вынужден признать, что она действовала в условиях войны единственно возможным образом. Чтобы заставить несчастных женщин-арестанток работать эффективно, она создала систему поощрений «ударниц швейного дела». Наградой было свидание с родным ребенком; наказанием – лишение возможности видеть его. Это действовало безотказно. Если в какой-либо бригаде кто-нибудь не выполнял норму пошива, вся бригада лишалась свиданий с детьми.

Поэтому «детных» арестанток, равномерно распределяли по всем бригадам. Я не удивлюсь, если где-нибудь в архиве ГУЛАГа найдутся докладные от начальниц женских лагерей, хотя бы в Потьме или где-нибудь еще, с просьбой присылать побольше беременных женщин, особенно на последних месяцах беременности. Такая система заставляла опытных швеек, имевших в детском бараке детей, резко интенсифицировать свой труд. Особенно тяжело приходилось опытным швеям, когда приходила новая партия арестанток. Чтобы не лишиться свиданий с маленькими детьми, такие швеи брали на себя ту работу, которые не успевали в срок сделать новенькие.

Конечно, все эти подробности я узнал от мамы гораздо позже, а сейчас, идя по весенней железной дороге, проходившей через мордовский лес в окрестностях Потьмы, я пытался вспомнить ту нашу эвакуацию осенью 1942 г., но не мог вспомнить ничего, кроме мерзкого запаха хлора и слез мамы, молитвенно упрашивавшей начальницу Ляпушину разрешить взять меня в эвакуацию.

Главная радость от Победы состояла в том, что и природа, и люди почувствовали, как наши оковы стали ослабевать. Только год прошел после окончания войны, а весна стала более весенней, лето стало более летним, люди стали более человечными. Так прекрасно выглядела иллюзия, рожденная Победой. Людям стало легче верить в хорошую судьбу. Но это настроение длилось недолго. В конце мая – начале июня, когда умер М. И. Калинин, за мной приехала старшая сестра. Началась новая эпоха. Сначала оформление документов на освобождение меня, потом подготовка в путь-дорогу. Надо было озаботиться множеством мелочей. Недаром говорится, что сила мелочей в том, что их много. Но мы с мамой и Лилей притерпелись ко всему.

II. Прощай, Гулаг – здравствуй, тоталитаризм

С северного торца детского барака, в «малышовом конце», было несколько грядок, на которых по весне сажали огородные культуры, а зимой ставили на воздухе кресла, где сидели больные дети, выжившие после эпидемии полиомиелита. На одной из грядок мне выделили бороздку, и я посадил несколько семян редиса, моркови и одно семечко подсолнуха. Теперь нужно было каждый день поливать посадки. Колодец, из которого брали воду, находился между «старым клубом» и сапожной мастерской. По утрам приезжала водовозка (телега с бочкой, в которую наливали воду из колодца), ее наполняли колодезной водой и централизованно развозили по лагерным баракам: сначала в детский барак, потом в жилые бараки, потом в производственные и, наконец, в контору. Это было сделано, чтобы заключенные не шастали по лагерю с пустыми ведрами.

Когда воду подвозили к детскому бараку, я просил водовозчицу, женщину-арестантку, чтобы она отлила мне в банку немного воды из бочки и затем принимался поливать свои бороздки на грядках. Я очень любил смотреть, как появляются всходы, листочки, как они раздваиваются. Рита Ивановна, моя первая учительница по огородничеству, показала мне, что такое рост и что такое развитие растений, как они тянутся к солнцу и свету. Первая зелень с этих грядок – зеленый лук и редис, обогащала завтраки воспитанников детского барака.

В середине мая 1946 г. я присутствовал при странном разговоре на грядках двух женщин-арестанток: они были нашими нянями в детском бараке, но знали, что Рита Ивановна официально разрешила мне копаться на огороде, что более младшим детям было строго запрещено.

Два листочка редиски, вылезшие из-под земли, показались мне особенно крупными. И так вдруг захотелось свежей редиски, что я начал глотать слюну. Я попробовал потянуть растение за листочки, хотелось, чтобы редиска росла быстрее. Одна из женщин-арестанток, исподтишка наблюдавших за моим ковырянием в грядке, тихо засмеялась и сказала: «Так созревание не ускоришь». «А как его ускорить?» – спросил я. «Никак, – ответила другая женщина-арестантка, – само созреет, дай только время». Потом они продолжили разговор между собой. «Кстати, к нему, – женщина кивнула головой в мою сторону, – говорят, сестра с воли приехала. Заберет его с собой». Я навострил уши. Неужели правда? Я прервал размышления над созреванием редиски и глубоко задумался над известием о таком важном событии.

Теперь время пошло быстро: одно событие за другим. После обеда, когда я хотел идти качаться на качелях у берез, за мной пришла женщина из комендатуры и сказала, что мы сейчас пойдем «за ворота». Раньше это означало прогулку всей группы детей. Но сейчас у детей был тихий час, мне разрешалось днем не спать, чтобы ночью хорошо засыпать. Я очень удивился. Женщина из комендатуры показала мне на деревянный дом недалеко от главных ворот на вольной стороне, где жили женщины из охраны. «Мы пойдем сейчас туда – там тебя ждут». Сердце мое забилось радостно. Я никак не мог надеть носки и тапочки. Обычно внутри лагерной зоны мы носили тапочки на босу ногу, а я вообще носил только один тапок на здоровой ноге, парализованная нога болталась, как плеть. Наконец все получилось, и мы пошли на вахту, там, где отпирали дверь, ведущую на свободу. Тамбур вахты был узкий и длинный. Дверь, ведущая на свободу, запиралась на металлический засов изнутри караульного помещения. Из тамбура было небольшое стеклянное окошко с узенькой щелью. В эту щель воспитатели просовывали пропуск, который давал право на выход из лагеря. Пропуск – это картонный квадратик, который нельзя было терять. Выдавали этот картонный квадратик в конторе только тем, кто был в особых списках.

Теперь женщина из комендатуры что-то сказала женщине за окошком, та улыбнулась, засов лязгнул, дверь открылась и я вместе со своей сопровождающей оказался на свободе.

Мы прошли в жилое помещение женщин-охранниц и, войдя в комнату, которую называли «зало», оказались среди домашних цветов и птичьих клеток. Из цветов на подоконниках меня больше всего поразили буйно цветущий в ящиках и горшках «огонек», мечта наших нянь и воспитательниц. Почему-то им не разрешили разводить цветы на подоконниках детского барака, хотя в малышовом крыле, как я помню, цветы были всегда.

Особо красивыми были цветы в висячих горшках на окнах; женщины-охранницы, видя мое остолбенение перед цветами, сказали, что красивые цветы в висячих горшках называются «царская невеста». И в самом деле, на зеленых стеблях, свисавших почти до подоконника, красовалось множество белых цветочков, густо закрывавших сами горшки.

В клетках были бойкие птицы: синицы, чижи, щеглы. Женщины-охранницы их кормили и поили. А птицы пели им вольные песни. Видя, что я ошарашен столь дивным зрелищем «вольной жизни», старшая охранница стала объяснять, что уже прошли все сроки отпускать птиц на волю весной, но без них так скучно, что никак не решаются открыть клетки и форточки, чтобы птицы разлетелись, куда их поведет свобода.

Только после впитывания всех этих новых для меня впечатлений, я заметил, что в центре залы, за столом, сидят две женщины в гражданской одежде (охранницы всегда ходили в форме). Одна из этих посторонних женщин была молодая, другая – пожилая; в ней я с трудом узнал свою маму; я впервые видел маму в нормальной одежде, а не в арестантской робе.

– Вот, Коля, – это твоя старшая сестра, – теперь она будет тебе как мама, пока наша участь не повернется к лучшему.

Я не мог прийти в себя от радости и неожиданности этой встречи.

Женщины-охранницы стали угощать маму, сестру и меня сладким чаем с бубликами и печеньями; у многих из них блестели слезы на глазах. Мама тоже плакала, но хорошими слезами, а не теми горькими-горючими, какими она упрашивала начальницу Ляпушину разрешить взять меня в эвакуацию в далеком 1942 г., когда мне шел четвертый год от роду. Теперь мне шел восьмой год. И мама с Лилей наперебой, сквозь слезы рассказывали мне, что теперь жизнь моя станет интересной, потому что я, наконец, начну ходить в школу.

Потом Лиля стала рассказывать, как она доехала от Баку до Москвы, как гостила в послевоенной Москве у нашей знакомой Нины Тучкиной, молодого архитектора, как добиралась до Зубовой Поляны и от нее до Потьмы, как железные дороги забиты поездами, длинными составами: солдаты все еще возвращались из Германии, с войны.

Я слушал все это с широко раскрытыми глазами, впитывал каждое слово, все было так необычно, непривычно, так непохоже на вечный скулеж наших нянь и воспитательниц о несправедливости их осуждения, о мифических уполномоченных, которые вот-вот должны явиться из Москвы и все уладить. Я почувствовал дыхание большого, нового мира, без жарилки, хлеборезки, мертвецкой и карцера. Свежий ветер вошел в мое сознание.

Наконец, когда сестра закончила рассказ о поездке от Баку до Потьмы через Москву, ее в деталях стали расспрашивать женщины-охранницы: что теперь носят в Москве, какие чулки, какие шляпки (с вуалью или без): Лиля даже показала им свою шляпку с вуалью, все женщины так и впились в эту шляпку глазами; какая губная помада теперь в моде, где ее достать, эту губную помаду, что можно найти в магазинах и все прочие женские важности.

В восемь вечера мне надо было уходить; об этом напомнила женщина из комендатуры, которая привела меня сюда. Лиля и мама меня расцеловали, сказали, что через несколько дней, когда оформят все положенные документы, они придут за мной.

Мы с женщиной из комендатуры вернулись в лагерь. Каким противным он показался мне теперь, после короткого и бессмысленного глотка свободы! Этой ночью я долго не мог заснуть, вспоминая встречу с необычной сестрой и обновленной мамой. И проснулся на другое утро тоже очень рано. Я хотел поскорее позвать Риту Ивановну, чтобы с ней поделиться переполнявшей мою душу радостью. Я чувствовал, говоря языком современной теории Хаоса, что приближается «точка бифуркации»; за этой точкой – созидающая, конструктивная, необычная новизна. Новизна впечатлений стала моим главным божком, который делал всю мою жизнь интересной. Я начал мечтать о поездах, о железнодорожных станциях, о приключениях и картинах за окнами вагона. Я пошел тем же путем виртуальной реальности, что и в случае с неудавшимся побегом из лагеря; детская фантазия шла проторенными путями.

Лиля уехала добывать необходимые справки. Мы с мамой все свободное время занимались подготовкой к отъезду. Надо было заказать дорожную обувь для меня. Это было большой проблемой. Сапожная мастерская – такой же барак, как и все, – располагалась вдоль восточной ограды, сразу за хлеборезкой, недалеко от колодца. Сапожником был мужчина, который сидел по какой-то уголовной статье. Среди заключенных нашего лагеря было всего двое мужчин – одного звали Силыч, он заведовал жарилкой; про него говорили, что он сидит за бандитизм; другой – дядя Саша – сапожник. Дядя Саша был очень хорошим мастером; он умел тачать модельную обувь – женскую (!!!) и мужскую. Это умение много значило в женском лагере. Дядя Саша тачал мужские сапоги и ботинки для конвоиров-солдат и офицеров; иногда, как говорили – по спецзаказу, конструировал обувь для начальниц лагеря и других важных (и полезных) особ женского рода. Иногда к дяде Саше было не подступиться ни с какими просьбами; он принимал частные заказы только на те изделия, которые считал достойными своего высокого художественного мастерства.

Иногда дядя Саша был прост, как пареная репа, брался за самый пустяковый, капризный заказ, и никто не понимал, почему у него происходит такое «сбрасывание» настроения. Если дядя Саша работал не на план, ему разрешалось принимать плату от женщин-арестанток «подарками», т. е. продуктами и вещами. Работая на план, он получал положенную пайку, как и все. Одно такое «сбрасывание», т. е. наплыв расположения к окружающим, принесло пользу и мне. Это было во время репетиций сценического действия по сказке «Морозко», где я играл Деда Мороза. На репетицию часто заглядывали женщины из производственных бараков: глянуть на своих детей, занятых в спектакле, порадоваться самой светлой радостью людей – успехами своих малолетних несмышленышей, попавших в жернова истории на беспощадный перемол, который на жаргоне советской педагогики назывался перевоспитанием, перековкой и т. п. Заглянул как-то, видимо, от скуки, а может, еще почему-либо, без всяких рациональных мотивов, на наши репетиции и дядя Саша. В середине репетиции он подошел к женщине-арестантке, которая руководила осуществлением постановки, и спросил, показывая на мои ноги: «А в какой обуви будет выступать этот „дед мороз“»? Худрук ответила: «Ума не приложу. Надо бы красные сапожки. Да где их сейчас достанешь. Детских размеров и при жизни мирной не было, а сейчас, когда война, – никакой надежды». Худрук тяжело вздохнула, тоскуя по минувшей жизни, и отошла.

Дядя Саша подошел ко мне, смерил мою ступню, попросил походить перед ним, посмотрел, как я управляюсь со своей палкой-клюшкой, покачал головой и был таков; никто и не заметил, как он ушел, и сразу же забыли про него.

В самый день спектакля, когда женщины-художницы надевали на нас костюмы и расставляли декорации, намалеванные на листах фанеры или картона, пришел вдруг дядя Саша-сапожник и положил на стол какой-то сверток. Когда приношение дяди Саши развернули, все вскрикнули от радости и восхищения: в свертке лежали изумительной красоты детские сапожки. Я боялся подумать, что это красота сделана для меня и забился в темный угол сцены.

Дядя Саша огляделся вокруг и спрашивает: «А где тот малец, который будет за Деда Мороза?» Меня вытянули из темного угла на яркий свет зимнего новогоднего дня.

– Ну, примеряй обувку, – сказал дядя Саша, протягивая мне сапожки.

На здоровую ногу они пришлись впору, а на парализованной ноге, которая была намного меньше здоровой, они болтались свободно. Я чуть не расплакался от обиды, что сейчас у меня заберут эту волшебной красоты обувь и передадут другому «артисту». Такая горькая обида пронзила мое детское сердце, что я не знал, куда девать глаза, чтобы не расплакаться у всех на виду.

Выход нашли: парализованную ногу обмотали старым полотенцем, как портянкой, и сапожок ловко устроился на ней. Вот к этому дяде Саше мама и привела меня, когда надо было решить проблему с дорожной обувью для меня.

Но сегодня, в отличие от того, давнишнего новогоднего дня – вечера, дядя Саша был угрюм, сосредоточен на себе; было заметно, что в его жизни в лагере что-то перекосилось. Он взглянул на нас с мамой, спросил: «Чего пришли?» Мама стала заискивать перед ним: «Вот, сына на волю отправляю; обуви нет, сделай, Саша, пожалуйста. Сам знаешь, кроме тебя здесь обратиться не к кому».

Дядя Саша, как и Силыч, не был расконвоированным, но по зоне, по территории 2-го сектора, мог передвигаться свободно, заходить в производственные бараки, в хлеборезку, в старый и новый клубы. Все знали, что у дяди Саши золотые руки, не удивлялись его свободному перемещению по лагерю.

Он осмотрел мои ноги, подумал и сказал: «Материалу на тапочки для него у меня хватит. Но ботинки сделать не из чего». Мама была и тому рада, что дядя Саша категорически не отказал нам. Ей надо было поспешать на работу, кого-то подменить из швеек, и она ушла в производственные бараки, связи с которыми не теряла, хотя, будучи расконвоированной, большую часть трудового времени расходовала на воле.

Мама ушла, а дядя Саша начал примерять мне колодки, по которым придется делать тапочки. Когда он закончил измерения, я попросил его сделать для парализованной ноги тапочек поменьше, чтобы во время ходьбы не терять его с ноги. Дядя Саша согласился с моим предложением, но спросил: «А с матерью посоветовался? Ведь если что не так, она на меня осерчает». Я сказал, что мама не осерчает, потому что она знает, что у меня ноги разные, значит, и обувь должна быть разной. Дядя Саша улыбнулся и сказал: «Рассуждаешь. Ишь какой философ выискался. Ну, смотри!». Это был первый случай, когда я услышал слово «философ», именно от дяди Саши-сапожника услышал, когда мне шел восьмой год, перед самым отъездом из Потьмы в свободную жизнь.

На другой день мы с мамой пошли к дяде Саше за тапочками. Настроение у него было такое же, как вчера, т. е. угрюмое. Дядя Саша посмотрел на нас, увидел, что у мамы в руках какой-то сверток, и сказал ей: «Положи там!» – он кивнул на полку за печкой. Мама его поняла и указание исполнила.

Когда она увидела тапочки, то возмутилась, почему они разного размера. Дядя Саша молчал, а я сказал: «Мама, так у меня же ноги разные. Если тапочки сделать одинаковыми, один будет все время спадать с ноги». А дядя Саша тоже поддержал меня: «Малый прав, Васильевна, он это все мне и подсказал. Лучше так, чем на каждом шагу терять тапок». Тут я не выдержал и задал дяде Саше вопрос, который довольно долго не давал мне покоя.

– Дядя Саша, если бы тогда на Новый год вы не принесли мне сапожки, как бы мы выкрутились?

– Никак, – ответил дядя Саша, – просто полы твоего халата опустили бы до низу и ты ходил бы в обычных шерстяных носках по сцене. Я видел, как мама вяжет тебе эти носки. Так что все было бы нормально.

– А где вы достали такой красивый материал, чтобы сделать голенища сапожек? Я спрашивал у мамы, она сказала что эта парча златотканая.

– Да у меня хранился еще с вольной жизни маленький кусочек. Я все не мог придумать, как его использовать. Никакую серьезную обувь из него не пошьешь. А тут подвернулся детский праздник. Я понял, что это лучшее применение для парчи. Ты, может, заметил, что только передок сапожек из парчи, а все остальное голенище – простое сукно, с каких-то бильярдных столов снятое. Так что вся парча, до последнего кусочка, пошла на радость детям.

Мама еще раз поблагодарила дядю Сашу, и мы ушли. Я отправился на обед в детский барак, а мама в контору, куда должна была позвонить Лиля и сообщить, как у нее продвигаются дела. Я жил все это время в радостном предвкушении перемен; появления новых расцветок жизни и совсем не думал, сколько горя нам с мамой и Лилей может принести эта новая жизнь.

Через некоторое время после истории с тапочками, мама порадовала меня «экскурсией» на кузницу. Кузница была прямо за северной оградой лагеря, недалеко от дома, в котором жила Рита Ивановна (если я за давностью лет чего-нибудь не перепутал).

Мы пришли с мамой к дяде Ивану – кузнецу – по особой надобности: надо было выковать новые подковы для нашей лагерной лошади, которая возила бочку с водой по баракам. Лошадь потеряла подкову еще зимой, но только сейчас начальник лагеря капитан Гурьянов распорядился исправить этот административный недогляд. Он увидел маму с крыльца конторы и тут же дал ей задание, как расконвоированной, сходить к кузнецу и передать ему поручение от капитана Гурьянова: срочно изготовить подкову для лагерной лошади. Мама не забыла про меня и спросила, можно ли ей Колю, сына своего, взять на «экскурсию», чтобы он, Коля-сын, посмотрел на работу Ивана-кузнеца.

Мы вышли из лагеря. В это время произошло чрезвычайное, по моим детским понятиям, событие: недалеко от лагеря прямо на дорогу приземлился самолет. У летчиков закончился бензин, и они совершили вынужденную посадку. Это было событие. Из лагеря уже воспитательницы выводили детей на прогулку, чтобы порадоваться такому чуду. Из казармы конвоя выбежали люди, одетые кто как, и устремились к самолету. Самолет был маленький, двухместный, четырехкрылая «этажерка»: из кабины уже спускались летчики. Они быстро заправились горючим, использовав емкости баков, стоявших у конвойной казармы, снова погрузились в кабину, пропеллер раскрутился, самолет побежал по сельской грунтовой дороге, поднимая клубы пыли, взлетел и улетел.

Чудо оказалось скоропроходящим. Лишь дети из лагеря махали ему вслед руками и посылали тоненькими голосками наказ: «Самолет, передай моей маме привет». Все произошло так же быстро, как и неожиданно. Позже я часто на лекциях приводил этот случай в качестве примера типичной флуктуации истории. Разговоры об этом случайном чуде в лагере шли еще несколько дней, но потом, как и все чудесное, это событие ушло во тьму людских сердец как реальная возможность осуществить нереальные мечты.

Мы с мамой продолжали путь на кузницу. Иван-кузнец встретил нас приветливо. Он был голый по пояс, одет в передник из какой-то клеенки для защиты от горячих искр, летящих от раскаленных железяк при каждом его ударе по ним тяжелым молотком. Он производил впечатление необычайно сильного человека, сильного и доброго.

В кузнеце было очень жарко, несмотря на открытые двери и окна. В центре стоял горн, в котором алели уголья, к горну были подведены меха, с помощью которых вздували пламя, раскаляя угли до белизны; в это пламя Иван-кузнец клал необходимую заготовку, доводил ее до красноты или даже до белизны, когда как; переносил ее щипцами на наковальню, стоя вплотную перед горном, и ударами своего ручного молота придавал изделию необходимую форму; потом этими же щипцами брал изделие, которое к этому времени становилось пепельно-серым, и опускал его в бочку с холодной водой. Раздавалось злобное шипение стихий, сошедшихся в схватке за свою самобытность, поднимался пар над бочкой с водой, как душа изделия, отлетавшая к небу.

Иван-кузнец перестал качать меха и спросил маму: «С чем пожаловали, Васильевна?» – потом обернулся ко мне и заговорил низким (утробным) голосом: «Не бойся, малой, сейчас огонь не царь, сейчас человек – царь огня. Вот если огонь вырвется из горна, – продолжал Иван-кузнец, – тогда беда. Он снова станет человеку царь. Столько бед натворит – только успевай креститься и воду подавать».

Мама передала Ивану-кузнецу заказ на подковы для лагерной лошади. Он тут же отыскал у себя на дальней от горна металлической полке подходящую подкову и стал над ней колдовать. Я смотрел на работу Ивана-кузнеца во все глаза. Все здесь было для меня необычно новым. Эта власть над жаром огня и над формой металла, послушание материала замыслу Ивана-кузнеца вселяли в душу удивительную гордость. Но окончательно Иван-кузнец покорил меня, когда спросил: «Хочешь, я сделаю тебе настоящий детский топорик. И молоток?» – Я, не веря надвигавшемуся на меня приливу счастья, согласно кивнул Ивану-кузнецу головой.

Мне вспомнился случай из 1941 или 1942 г., когда готовили к отправке «на волю» моих сверстников – Генку Моторина, Илюшу, Юн Сана, – тогда воспитательницы повели нас на прогулку по лагерю (выход на прогулки за ворота лагеря еще не вошел в обыкновение) – к еще только строившемуся новому клубу. Стены уже подвели под крышу, но оконных рам и дверей еще не было. Вся наша группа играла на парадном крыльце, и Генке Моторину необыкновенно повезло – он первым забрался на крыльцо и там, прямо на ступеньке, нашел два новеньких, средней величины гвоздя. Это была такая радость! Вся группа столпилась около счастливого Генки, а он, как герой, всем хвастался, показывая свою находку. К Генке пришла слава удачника. Даже воспитательницы его хвалили, так как он выручил их, заняв всю группу своей находкой, и воспитательницы могли спокойно разговаривать о своей судьбе, о войне, обо всяких важных лагерных делах; в общем, воспитательницы были рады, что дети не отвлекали их от тяжелых дум разными детскими пустяками.

Постепенно интерес к Генкиной находке пропал. Я любил путешествовать и отправился в рейд вокруг недостроенного здания клуба. Душа моя свернула вправо от крыльца и решила осмотреть северный торец клубного дома. Я был первым из детей, кому пришла в голову эта идея.

К северному торцу тоже было пристроено крыльцо. И здесь мне выпал фарт, который затмевал удачу Генки Моторина: я наткнулся на богатую россыпь таких же гвоздей, которые на парадном крыльце нашел Генка Моторин. Я набрал полную ладонь этих дорогих гвоздей.

Переполняемый успехом и радостью я с полным кулаком гвоздей вернулся к группе и похвастал: «Я нашел целую кучу гвоздей», – и показал рукой на направление удачи! Что тогда началось: дети гурьбой кинулись на северное крыльцо и почти все набрали помногу гвоздей. Редкость перестала быть редкостью. Генка сердито не понимал, что произошло, но вскоре отвлекся какой-то летающей божьей коровкой. Это тоже было очень интересно. И вот, находясь в гостях у Ивана-кузнеца, я снова ярко пережил ту радость открытия богатой россыпи гвоздей, которую пережил когда-то давным-давно. Только теперь, когда дядя Иван-кузнец обещал мне сделать детский инструмент – топорик и молоточек – это было несравненно более высокой радостью, чем тогда, когда я открыл россыпь гвоздей на северном крыльце нового строящегося клуба для женщин-арестанток.

И страшная мука детской тоски охватила мою душу: ведь нет никого из тех, перед кем я мог бы гордиться своими инструментами, которые мне сделает Иван-кузнец; нет ни Илюши Шермергорна, ни Юн Сана, ни Витьки Циганкова, ни даже заклятого друга моего, Генки Моторина. Нет никого из близких друзей. У меня остались только мама, Рита Ивановна, дядя Саша-сапожник, Иван-кузнец, с которым я познакомился только сегодня. Иван-кузнец, мой щедрый благодетель, исполнитель детской мечты, да старшая сестра Лиля, с которой я познакомился несколько дней назад.

А друзей со мной не было. И я не знал, где они и помнят ли они меня. Радость, которую не с кем разделить, быстро теряешь. Она просто угасает, как спичка на ветру. Иван-кузнец уже вздул меха, из горна пошел жар, и я увидел как ловко Иван левой рукой поворачивает раскаленную добела болванку, а правой рукой, держа в ней кузнечный молот, умно формует болванку, придавая ей вид топорика; Иван уже завернул обушок, оставив отверстие для насадки топорища и сейчас отделывал щеки лезвия. Колдовство было в разгаре; рождалась умная вещь, которая предназначена для сотворения мира, для его преобразования, изменения. Наконец, когда топорик из вишнево-красного стал пепельно-серым, Иван-кузнец взял его большими щипцами за проушье и сунул в бочку с холодной водой, стоявшую перед наковальней. Снова раздалось шипение и повалил пар, как будто душа уходила из болванки, которая умерла в топорике, обретя новую, невозможную в природе самой по себе форму.

Иван-кузнец снова подошел ко мне и, видя мой интерес к работе коваля-ковальщика, стал объяснять, завоевывая мою душу. Топор – орудие для тесания дерева или рубки. Хорошие кузнецы различают топоры плотничьи и столярные. В любом топоре различают широкую тонкую лопасть и острый носок, который именуется лезвие, или просто называют лезом. То, что противоположно лезу, лезвию, называют обухом; обух имеет проух, в который насаживают топорище. Обух – тыл всякого острого орудия, будь то нож, или топор, или еще что.

Мой интерес к рассказу Ивана-кузнеца не угасал, поэтому он, вдохновленный моим искренним восхищением, продолжал: есть еще наковальня — железная опора, кованая четырехгранная толща, на ней куют изделия, которые замыслил кузнец. Видишь, наковальня к верху шире, спереди у нее рог; он служит обушиной – кузнечным приспособлением для выковывания топорного обуха.

Мех – поддувальное устройство в кузнице, чтобы подавать свежий воздух в горн, чтобы угли давали больше жару и раскаляли заготовленную болванку как следует.

Наконец, главное орудие кузнеца – огонь. Царь-огонь. Он живет в горне. «Кузнечный горн, – вдохновенно продолжал Иван-кузнец, заканчивая мой топорик и подкову для лагерной клячи, – это особая печь, в которой не только живет, но и работает огонь. Трудится огонь. Сила природы на службе человеческому труду». Мне сейчас трудно в точности отделить слова, которые сказал сам Иван-кузнец, когда я впервые был на кузнице и разговаривал с ним, вернее, наружно, слушал его, от тех слов, которые к нему примыслила моя благодарная память.

Но чувство трудового праздника, труда – как игры духовного здоровья и зрелых мужских сил, залегло в моей памяти прочно, и я часто в отрочестве и юности вспоминал эти чувства, и когда учился в 6-м классе, когда понял, что физика – моя любовь, и когда учился в 9-м классе, когда пришел к выводу, что выше физики и философии природы, может быть только политэкономия, т. е. марксизм, и в зрелые годы, когда наконец обрел свою душу в математике и общей теории статистики. Во все времена, когда моя судьба подходила к точкам бифуркации, когда чудовищные флуктуации судьбы бросали меня из огня да в полымя, я всегда вспоминал добрую силу Ивана-кузнеца, выковавшего для меня маленькую детскую радость и так отчетливо и ясно показавшего мне, что умение думать – это умение различать «сходное в несходном и несходное в сходном». Я сейчас слышу голос Ивана – добрый, с хрипотцой, – как он произносит: «Пень топорища не боится, а человек должен различать лопость топора с его лезом и обух с проухом».

Мы полдня с мамой провели в кузнице; я не хотел уходить от дяди Ивана-кузнеца, но он сам сказал, что ему надо отнести подкову нашей лагерной водовозной кляче.

– Не забыть бы прихватить ухналей (гвоздей, которыми прибивают подковы к копытам).

– А лошадь для подковывания в станок ставить не будешь? – спросила мама.

– Нет. Кляча спокойная, да и не впервые прибиваю ей подковы. Да она меня помнит, – ответил Иван-кузнец.

Накануне вызволенья

Третьего июня 1946 г. умер главный помощник Сталина по санкционированию массовых репрессий, всесоюзный староста Михаил Иванович Калинин. Среди женщин-арестанток нашего лагеря в Потьме возникло возбуждение, как несколько лет назад, когда пронесся слух, что из Москвы должен был приехать какой-то чудо-уполномоченный, чтобы разобраться в нарушениях законности относительно наших мам и всех других арестанток.

Снова пошла в ход потаенная лагерная косметика. Но на этот раз я знал, что эту косметику достают арестанткам женщины-охранницы. Эта женская косметика (губная помада и одеколон «Шипр» – мужской, но его любили женщины) была платой за «стукаческие» услуги тем женщинам, которые соглашались сплетничать с охранницами о житье-бытье, о делах в производственных бараках.

Это было довольно глупо, ведь как только от женщины начинал исходить аромат одеколона, про нее сразу шла молва (т. е. «сплетни»), что она «ссучилась». Хотя наш лагерь считался политическим, уголовная лексика все же проникла и сюда. Единственное ограничение, которое строго соблюдалось, – это запрет материться при детях. Я твердо помню, что ни воспитательницы (наши пресловутые «бестужевки»), ни няни никогда при нас не употребляли отреченных (т. е. бранных) слов. Этот запрет распространялся даже на Силыча, который вообще не знал никакого другого языка, кроме матерного; поэтому в нашем присутствии Силыч просто-напросто молчал.

Почему женщины-арестантки так всполошились, когда узнали о смерти одного из ближайших пособников Сталина, я понял значительно позже, уже «на воле», в 1953 г., когда умер сам Сталин. В один июньский день – это случилось вскоре после известия о похоронах М. И. Калинина, одну очень приметную женщину-арестантку предупредили, что ее вызовут к московскому уполномоченному, который все же заехал к нам. Эта женщина была очень представительной и работала одно время у нас воспитательницей.

Теперь она вертелась и так и сяк перед мутным зеркалом, которое висело в нашем бараке напротив печки, которую летом не топили. Меня поразили мелочи, которым эта представительная арестантка придавала огромное значение. Она несколько раз – больше трех – перевязывала шарф на своей шее; пробовала и так и эдак менять посадку шляпки на голове – откуда взялась эта шляпка – ума не приложу, а hypotheses non fingo, так сказал намного раньше меня великий Исаак Ньютон. Но теперь я гораздо лучше понимаю Ньютона. Хотя я узнал это изречение еще на первом курсе экономического факультета МГУ на лекциях самого великого из живых философов, которого я лично встретил в жизни, Владимира Петровича Калацкого, только сейчас, когда я взялся за воспоминания о своем лагерном счастливом детстве, – только сейчас я понял всю глубину мысли Ньютона «о неизмышлении гипотез». Недаром, если самого Ньютона спрашивали, как он пришел к знанию и пониманию закона всемирного тяготения, Ньютон тихо отвечал: «I thought, sir».

Сколько ни вертелась представительная арестантка перед зеркалом, ее ничто не устраивало. Наконец, за ней пришла охранница и сказала: «Пора!». Они вместе вышли из барака; охранница, соблюдая дисциплинарный устав, и представительная арестантка – «дыша духами и туманами». Эти последние слова пришли ко мне из современной взрослой жизни, тогда я их не знал, но то, что я чувствовал тогда и чем был тогда особенно сильно впечатлен, они передают очень верно.

Когда глубоким вечером представительная арестантка вернулась к нам в барак (вместе с той охранницей, которая ее сопровождала в контору к особо уполномоченному), на ней не было лица – так неотвратимо, непоправимо и навсегда рухнули ее надежды. Мое маленькое сердце готово было лопнуть от сострадания к этой женщине-арестантке. За горем рухнувших надежд этой женщины я вдруг увидел свое горе того давнего вечера, когда Б. И. одела нас всех в половые тряпки и усадила кружком на полу барака, не допуская наших мам к свиданию с нами. Такое же глубокое, непоправимое и неотвратимое горе грянуло на душу представительной арестантке сейчас, когда она вернулась от особо уполномоченного.

Жалость к ней шла от осознания совершенной бесплодности тех горячих усилий, которые она затратила на то, чтобы выглядеть как можно лучше. Она так старалась. И вот, все оказалось напрасно. Все рухнуло. Теперь это называется фрустрацией из-за стресса рухнувших надежд. Когда я сам читал лекции по педагогике и психологии, студенты дополнительно расспрашивали меня и о фрустрациях, и о стрессе рухнувших надежд. Я им отвечал: по-настоящему вы все это поймете, когда, не дай Бог, вам самим придется все это пережить.

Студенты дневного отделения, так и не «врубались» в эту тематику, а по глазам заочников, особенно старшего возраста, я видел, что они очень хорошо понимали те примеры, которые я в лекции приводил.

Через недолгое время моя старшая сестра Лиля вернулась со всеми необходимыми документами. Она прошла в контору, когда мы еще завтракали, и я пропустил ее приход. Ко мне подошла наша воспитательница и сказала: «Коля, твоя сестра приехала. Она сейчас в конторе. Только смотри, не говори никому, что я тебе об этом рассказала». Она взяла с меня слово, что я не «воспользуюсь» этими сведениями. Я так боялся, что что-нибудь случится нехорошее и сестра не сможет за мной вернуться, что, недослушав слова воспитательницы, похромал в контору. Воспитательница пыталась остановить меня голосом, но я понял, что это она делает для «близиру», чтобы отвести от себя наказание за разглашение излишних сведений.

Я с большим трудом преодолел конторское крыльцо, там была очень высокая наружная лестница. Хромать по ней было очень непросто. Когда я открыл парадную дверь конторы, то сразу попал в большую светлую комнату и первым делом увидел родное лицо Лили, и похромал к ней. Она обернулась ко мне, привстала и приняла меня в свои объятья. Потом я разглядел – ведь я был внутри конторы первый раз от рождения за весь срок жизни в лагере, – что за массивным старинной постройки дубовым столом сидел капитан Гурьянов; он широко улыбался и я почувствовал, что он очень рад перемене моей участи. Пока они о чем-то говорили с Лилей и рассматривали разные справочные бумажки, я заинтересовался столом.

Это был письменный стол с огромной бронзовой чернильницей. Тумбы письменного стола имели огромное количество выдвижных ящиков и снаружи были искусно украшены богатой резьбой по дереву. Второй раз я видел такой стол в 1989 г. в г. Глазове, в музее пребывания Сталина и Дзержинского на Восточном фронте во время Гражданской войны. После той беседы, которую я слушал у дяди Ивана-кузнеца насчет различения плотничьих и столярных топоров, я стал очень приглядываться к продуктам человеческого художественного мастерства.

Тем временем капитан Гурьянов закончил сортировку бумажных справок. Все оказалось в порядке, и он сказал: «Ну, что же! Завтра с утра, когда Лидия Васильевна (это моя мама) сменится с ночного дежурства в клубе станции Потьма, забирайте Колю и уезжайте. Счастливого пути!»

Я воскликнул: «Что, еще ночь буду здесь?!» Капитан Гурьянов улыбнулся: «Да. Ничего, потерпи. Завтра скоро наступит». Лиля сказала, что она пойдет в Потьму, к маме, а завтра утром вместе с мамой вернется за мной. Лиля уехала к маме, которая теперь работала ночным сторожем в клубе станции Потьма, а я остался в лагере. Поскольку тихий час днем для меня был необязателен, я пошел с прощальным обходом по зоне. Зашел на качели, к березам, потом во двор детского барака. Здесь все было очень знакомым и привычным. Этот двор был тароват на всяческие сюрпризы. С него увозили подросших детей «на волю», в детприемники и детдома. Однажды привезли – это была золотая осень год или два назад – целый воз гороха огромными плетями, горох прямо с поля, и мы после полдника набросились на эту кучу, с жадностью обрывая толстые, зрелые стручки, вылущивая из них круглые спелые горошины.

Эта картина представилась мне очень живо. Маленькие дети быстро объели весь горох сверху и оставили кучу. А я продолжал находить новые и новые стручки. С этой поры сырой горох в стручках стал моей любимой едой. На этой куче гороха я кормился еще два дня. Младшие дети подходили ко мне посмотреть, что я делаю, но сами не умели разбирать кучу, чтобы найти новые стручки. Когда я им показывал, как это делается, и отыскивал каждому один-два стручка, они их охотно выщелучивали, но самим искать им быстро надоедало, и они просто уходили куда-нибудь побегать. Ни с того, ни с сего сердце укрылось грустью.

Стояла тишина, которая всегда сопутствует послеобеденному сну. Я оглянулся на южное крыльцо детского барака, с которого уже несколько раз провожал младших детей «на волю», и решил пройти вдоль внутренней бровки к мертвецкой.

Со двора детского барака было видно, что мертвецкая открыта. Видимо, ее проветривали. С замиранием сердца я прошел сквозь лопухи и бурьян, которыми зарос пустырь между двором с южной части детского барака и мертвецкой. С бьющимся сердцем я заглянул с мертвецкую – там было пусто; стеллажи вдоль стен – пустые, и проходы между стеллажами – тоже пустые. Ржавый засов, которым закрывали двери, висел на одной петле, откинутый в сторону. Было тихо. Я похромал к карцеру. Это было страшное место. Я несколько раз видел, как солдаты-охранники волокли туда женщин-арестанток.

Заглянув в карцер, который был открыт для проветривания, как и мертвецкая, я увидел там голые стены, высоко под самым потолком – маленькое оконце, забранное крупной решеткой. Голый пол, охапка соломы в дальнем углу. И все – ничего страшного не было.

Я вспомнил случай, от которого меня всего передернуло. Однажды, задолго до 1946 г., я случайно оказался один на южном крыльце. Солдаты волокли женщину-арестантку, в чем-то ослушавшуюся начальницу лагеря; она вся извивалась, сопротивляясь своей скорбной участи. Я узнал в ней маму одного моего товарища по старшей группе. Я мигом вернулся в барак, нашел этого мальчика и сказал ему о том, что видел. Мальчик испугался и заплакал. Но плакал недолго. Он сказал мне, что я все вру. Мне стало жаль его, и я ему ответил, что если дождемся следующего свидания, то спросим сами. Он был уверен, что я солгал и поэтому смело согласился со мной.

И вот сейчас, стоя возле открытых дверей карцера, я остро вспомнил окончание той давней истории. К этому мальчику мама долго не приходила на свидание, а когда пришла, он бросился к ней с такой радостью, что я не рискнул напоминать о своем подлом рассказе. Это было явной подлостью; мне потом уже мама моя объяснила, что о таких случаях рассказывать нельзя. Потому что это большое горе. У меня первый раз взволновалась совесть; я почувствовал, что сделал что-то очень нехорошее.

К сожалению, мальчик тот, который плакал от моего рассказа, сам спросил свою маму, показывая пальцем на меня: «Он говорит, что тебя тащили в карцер? Ведь это неправда?». Она бросила на меня такой умоляющий взгляд, что я должен был сгореть от стыда. Она ответила сыну: «Нет, ничего такого не было», – и обняла его. Вот тогда и заколыхалась моя совесть. Я понял, какую злую оплошность совершил: отравил маме свидание с сыном.

Даже сейчас вспоминать об этом тяжело. Трехлетний мальчик, радость которого и надежда – бессильная мама. Я от воспоминаний уткнулся в дверь карцера и заплакал горько-горько.

На следующий день, утром, после завтрака за мной приехала сестра Лиля вместе с мамой, и мы пешком пошли на станцию Потьма. Было недалеко пешком, но мама взяла меня на руки, потом Лиля. Расстояние до станции было небольшое, примерно три километра, и мы прошли его быстро.

Пристанционный клуб, где мама работала сторожем, был на самом краю Потьмы. За клубом сразу начинался лес, очень красивый в разгар лета, цвела липа (это значит, шел конец июня или начало июля): сразу за клубом я, гуляя, набрел на земляничную поляну, даже нашел несколько ягодок. Я собрал их в красивый букетик и принес в клуб, чтобы угостить маму и Лилю. Они очень обрадовались, но ягоды велели скушать мне самому. Я никак не мог привыкнуть говорить Лиле, «ты» вместо «вы», и они с мамой меня все время поправляли. Поезд от Потьмы на Зубову Поляну – узловую станцию – уходил только через два дня. Эти два дня мы жили в клубе, который был закрыт на ремонт.

Так началась для меня свобода. В нее невозможно было поверить, и я все время ждал, что счастливый сон кончится, я проснусь и охранники снова водворят нас с мамой в лагерь. Лиля и мама, которым я все время надоедал, рассказывая о своих опасениях, как могли утешали меня, что уже все плохое позади, но я чувствовал, что что-то не так. Ловил каждое их слово. Пытался понять их разговоры между собой.

Из разговоров я понял, что в Зубовой Поляне, куда мы приедем со станции Потьма, у нас будет пересадка в другой поезд, который повезет нас в Москву. Это меня обрадовало. Мама оставалась в Потьме «до особого распоряжения». Два дня жизни на воле прошли очень хорошо, я бродил по клубу, заходя во всякие таинственные уголки, потом целый день гулял вокруг клуба – заходил в лес, находил палестинки – особо уютные и красивые полянки, где росли колокольчики, ромашки и васильки.

Лето было в разгаре. Стояла умеренная жара. Пчелы вились вокруг отцветавших лип. Если бы здесь было, где мне учиться, а маме с Лилей – где работать, можно было бы никуда не уезжать. Лиля восторженно рассказывала про театр русской драмы в Баку, где они ставили азербайджанскую классику – спектакль «Вагиф», про то, как там было хорошо. Мы с мамой заворожено слушали про хорошую жизнь на воле во время войны.

Подошел день отъезда, вернее вечер; мы загодя пришли на станцию. Посадка была спокойной. Поезд был полупустой. Мама собрала наш скарб: подушки, лагерное одеяло, которое нам разрешил взять с собой капитан Гурьянов, о чем мама договорилась с ним заранее, когда он работал еще начальником нашего лагеря, до перевода в другое место.

Чемоданов у нас не было; были только узлы с подушками, одеялами и простынями. Мама передала мне тапочки, сшитые дядей Сашей-сапожником. Попросила моего разрешения оставить у себя топорик и молоток, детские инструменты, которые для меня сделал дядя Иван-кузнец. Принести эти инструменты в лагерь почему-то не разрешила охрана. Мама сказала, что инструменты очень удобные, если надо зимой наколоть дров для клуба или прибить какой-нибудь гвоздь. Я разрешил, не понимая, почему у меня спрашивают разрешения, а Лиля расплакалась и обняла маму, как бы заранее прощаясь с ней.

К поезду на станцию мы пришли все вместе. Освещение было слабое, у вагонных работников фонари с толстыми свечами за стеклом, чтобы свечи не задувало ветром. Мы вошли в вагон. Это была первая реальная трудность, которую мне пришлось не претерпеть, а преодолеть. Ступеньки были высоко над землей, и я не знал, как ухватиться за поручень, чтобы поставить здоровую ногу на нижнюю ступеньку. Я не знал, куда девать свою клюку-костыль. Какой-то военный подсадил меня, пока мама и Лиля возились с погрузкой наших узлов.

Наконец все утряслось, мы заняли нижнюю скамью в сидячем вагоне. Он был полупустой. Мест свободных много. Позже я больше никогда не видел таких пустых вагонов: обычно всегда была давка при посадке, неразбериха и почти паника. Я впервые понял, что из неволи уезжает мало людей, и не мог понять рассказов мамы, что их везли в лагерь в вагонах, набитых битком. Мама рассказывала, когда я уже учился в шестом классе, в ижевской мужской школе № 22 им. А. С. Пушкина, что их особенно поразили названия станций «Явас» и «Потьма», второе они прочли по правилам русской, а не мордовской орфографии, как синоним слова «впотьмах». Но сейчас, когда мы уезжали из Потьмы, вагоны были почти пустыми. Мы с Лилей устроились вольготно. Поезд долго не трогался. Лиля вышла к маме; им было о чем поговорить. А я все боялся и боялся, что она отстанет от поезда; под конец, устав бояться, я заснул.

Мне снился наш лагерь, каким я его видел в последний день, когда обходил хлеборезку, наши грядки, двор детского барака, пустырь, отделявший наш двор от мертвецкой и карцера, оставленных с открытыми дверями на проветривание. Сторожевые вышки по четырем углам лагеря. На той вышке, что была ближе к дому Риты Ивановны, стоял часовой, которого я мог хорошо разглядеть с земли; это был капитан Гурьянов; он по-доброму улыбнулся мне и тихо сказал: «Прощай».

Я проснулся от резкого толчка: это дернулся наш поезд, которому, наконец, прицепили паровоз. Мы плавно поехали. Я оглянулся, Лили нигде не было, в вагоне темно, не мелькают даже свечи в фонарях проводников. Я хотел уже было закричать от ужаса, но в это время Лиля появилась: оказывается, она прощалась с мамой. Не могу сказать, как прощался с мамой, когда мы с Лилей уезжали из Потьмы.

Мне все вспоминаются сахарные мешочки, которые мама шила из красивых разноцветных лоскутков и всю неделю ссыпала в них по чайной ложке сахарного песку, чтобы идти в воскресенье ко мне в детский барак не с пустыми руками. А как мы распрощались с мамой, когда Лиля увозила меня из Потьмы, я совершенно забыл. Мы ехали до Зубовой Поляны недолго, часа два, и прибыли на эту Зубову Поляну очень рано утром. Летом ночи короткие. Тут мы с Лилей застряли надолго. Несколько дней ночевали на лавках в зале ожидания. Народу было очень много. Билетные кассы приходилось брать штурмом, особенно тем, кто ехал на Москву.

Наша скамейка стояла напротив двери, на которой было что-то написано. Лиля растолковала мне, что это ресторан. Оттуда шел очень вкусный запах. Но Лиля снова растолковала мне, что мы туда кушать не пойдем, так как это очень дорого, а у нас совсем мало денег. Мама отдала нам все деньги, которые у нее были, но их все равно едва хватало на дорогу. Я удивился, я первый раз узнал, что деньги надо копить; те деньги, что заработал, нельзя сразу тратить на еду, а часть надо откладывать в копилку. Здесь конвоя нет, чтобы поддерживать порядок; если сам себя не заставишь, никто не заставит. Полнота жизни на самом деле оказалась более сложной, но ядро жизненных коллизий было открыто мной правильно на станции Зубова Поляна в Мордовии, совершенно правильно. Это было летом 1946 г.

Промаявшись несколько дней, я начал привыкать к вокзальной жизни. Скамья в зале ожиданий становилась почти как родной дом. Когда открывалась билетная касса, мгновенно возникала очередь и толпа вокруг нее, которая состояла из людей, желавших пробиться к кассе без очереди. Я видел, что Лиля полностью вымоталась в борьбе за место к кассе. Когда она ложилась на скамью, где лежали наши узлы, я садился и глядел по сторонам, Лиля дремала от одного открытия кассы до другого. Кассу открывали каждое утро, но народу не убывало. Иногда кассу открывали поздно вечером, продавая билеты на проходящие поезда.

Когда мне не хотелось спать, я стал потихоньку обследовать разные двери, которые были входами и выходами в зал ожидания. Соседи наши по скамье все время менялись. Рядом со входом в ресторан, была дверь, ведущая в привокзальную парикмахерскую. На стеклянной двери была нарисована мужская голова, вся в мыльной пене, из парикмахерской пахло одеколоном, который напоминал мне лагерь, когда женщины готовились к приезду особо уполномоченных.

Возникла проблема с туалетом. Лиля отвела меня туда и дождалась, пока я не вышел. Это было трудное испытание. В детском бараке я до последнего дня пользовался горшком, на котором можно было сидеть. В привокзальном туалете надо было сидеть на корточках, чего я не умел. Кроме того, некуда было девать мою клюку-костыль; я приловчился сидеть на очке, постелив под себя двойную газету и старался поскорее отделаться от этой необходимой процедуры. В туалете сладко пахло бензином от редких проезжавших автомашин («полуторок») и хлоркой; запах хлорки сидел в моей памяти со времен эвакуации.

Наконец, богиня Судьбы – Фатум, – призвав на помощь бога плутовства Гермеса, сжалилась над нами. Каким-то чудом Лиля достала билет на ближайший проходящий московский поезд. Посадка была суматошной. Лиля тащила почти бегом наши узлы со всяким скарбом. Поезд стоял всего несколько минут, а идти надо было чуть ли не в конец поезда. Я не мог успеть за сестрой, стал резко отставать. На меня напал страх. Мне показалось, что Лиля уедет без меня, ее уже не было видно впереди; я хромал, отставая все больше и больше и вдруг отчаянно заплакал. Какой-то военный подхватил меня на руки и понес. Я испугался еще больше, потому что нигде не видел сестры и заревел еще громче. Вдруг Лиля показалась в дверях вагона, к которому мы шли, и военный передал меня ей прямо на руки.

Сестра моя Лиля родилась 7 января 1921 г. в городе Мурманске, где служили тогда мои папа и мама. Значит, летом 1946 г. ей шел 26-й год. Я до сих пор не понимаю, как она выдержала всю эту поездку: от Баку через Москву до Потьмы, и вот теперь от Потьмы до Москвы. Видимо, правильно говорят, что молодость все одолевает. Мы нашли место в плацкартном вагоне. Место было сидячее, и Лиля сразу устроила меня спать. Но я спать не хотел.

Посадка прошла ранним утром. Лиля очень устала, она легла на мое место, а я сел возле окна на той же скамье, на которой она сразу заснула. Я прилип к окну. Со всех сторон дремали уставшие люди, мужчины и женщины, и за окном проносилась моя страна.

Я вспомнил, как воспитатели разучивали с нами песню «Широка страна моя родная», и вот эта родная моя страна мелькала за окном. Она была очень красивая, бескрайние поля сменялись густыми лесами и надо всей этой бескрайностью и волей висело голубое, ясное, как цветы скошенных незабудок, небо. Еще гуляя в лесах Мордовии, в окрестностях Потьмы, с воспитателями, мы наткнулись на группу вольных женщин, мордовок, одетых в яркие платья. Эти мордовки косили луговую траву. Видимо, косили с раннего утра, потому что некоторые валки скошенной травы успели увянуть. И среди этой травы я увидел, что глазки небесно-голубых незабудок распахнулись еще больше, тогда как другие цветы скукожились.

И вот теперь из окна вагона я увидел такое же голубое, распахнутое небо. Забылись сразу все страхи и слезы трудной посадки на поезд, в груди клокотала радость настоящей «музы дальних странствий» (этот образ я вычитал в студенческие годы у Константина Георгиевича Паустовского). Я не могу найти слов, чтобы выразить свою детскую радость от первого дальнего путешествия-странствия. Только слова К. Г. Паустовского точно выражают мое тогдашнее состояние.

Впереди была Москва, о которой все последние дни мы с Лилей мечтали. И была лишь одна грусть: с нами не было мамы. От этого возникало новое чувство – чувство заброшенности в этот мир, где все не так; все время не хватает счастья на всех, обязательно кто-то несчастлив.

Зал ожидания в Зубовой Поляне теперь вспоминался как страшный сон, который уже отпустил душу и оставил в ней лишь затихающие содрогания. Кануны вызволения все не кончались и не кончались. Я про себя решил, что мы окончательно вызволимся из лап судьбы, когда мама присоединится к нам на воле. Без нее мы как бы неполные, не все, не вместе. Нет полноты жизни. Успокаивало лишь то, что мама уже не заключенная, а расконвоированная, т. е. ходит в лагерь лишь отмечаться, что она никуда не делась, не исчезла, не сбежала. Хотя, если подумать, куда сбежишь из страны, от судьбы, от Сталина с Берией.

Но это все мысли после XX съезда КПСС и знаменитого доклада Хрущева. А в 1946 г. в голову взрослым ничего такого и прийти не могло. Во всяком случае, в голову «продвинутым» взрослым. Ведь будущее было неизвестным – кто в 1946 г. мог предвидеть, что в 1956 г. произойдет XX съезд КПСС? Разве что сам Хрущев, да и то он гнал от себя эти мысли, чтобы не проболтаться о них во сне – так вот, оттого, что будущее неизвестно, оно кажется неодолимым, неустранимым, неисправимым, и человек из царя природы превращается в жалкого червя.

Каким гигантским прогрессом жизни на Земле было появление червей, кольчатых червей. От кольчатых червей берет начало эволюционное развитие центральной нервной системы всех высших организмов. Когда появились кольчатые черви – они были вершиной жизни. А теперь их клюет любая курица, топчет лошадь, растирает в пыли человек. Черви, конечно, сопротивляются, некоторые становятся паразитами – гельминтами, т. е. глистами, другие – противными лямблиями, т. е. одним из видов паразитов.

Когда же черви утратили свое ведущее царственное положение? Наука – биология – когда-нибудь выяснит эту печальную историю. Может быть, когда на смену человеку придут более царственные организмы, а человек превратится в лямблию и будет паразитировать в этих более царственных организмах.

Как долго мы будем оставаться царями природы, т. е. рабами обстоятельств, создавших нас самих и нашу историю?..

Поезд, которым мы ехали из Зубовой Поляны в Москву, шел медленно, с частыми и долгими остановками, пропуская какие-то более важные эшелоны. Через два дня пути мы прибыли в Москву, на Казанский-Рязанский вокзал. Потом ехали на метро – первый раз; я был в восторге, хотя костыль мешал мне пользоваться лестницей-чудесницей – эскалатором – и Лиля брала меня на руки и непонятно как управлялась с нашими узлами. Потом сели на автобус и, наконец, добрались к старинной знакомой нашей семьи тете Нине Тучкиной.

Лиля с тетей Ниной говорили другу другу «ты», но маме Нины Тучкиной говорили «вы»; эта мама Нины Тучкиной показалась мне очень древней старушкой. Увидев меня, она воскликнула: «Ох, как на отца похож! Ну вылитый Николай Юрьевич!». Так я впервые узнал имя своего отца. Бабушка Тучкина назвала его по имени и отчеству, чего никогда не делали ни моя мама, ни моя сестра Лиля.

Жили Тучкины в деревянном доме, одноэтажном, но имели отдельный от других жильцов этого дома вход. На ночь мы укладывались в большой комнате, на полу, так как спальных мест на всех не хватало. Вот тут и пригодились те узлы с постельными принадлежностями, которые мы с таким трудом везли от Потьмы до Москвы.

Оказалось, что Нина Тучкина и Лиля – одноклассницы. Но пока Лиля мыкалась по детприемникам, куда ее забрали после ареста мамы, Нина поступила учиться на архитектора, успела получить диплом и теперь работала в каком-то архитектурном учреждении Москвы. Лиля с упоением рассказывала Тучкиным, каких сил стоило выехать из Зубовой Поляны в Москву.

– Я бы никогда не достала эти билеты, если бы не хитрость. Я показываю все справки из Потьмы, говорю со мной маленький брат, он болел полиомиелитом…

Начальник вокзала спрашивает меня:

– Болезнь заразная?

– Да, – отвечаю я, зная, что это не так.

– Только инфекции нам здесь не хватало, – начальник хватается за голову. – Идемте со мной, – говорит он мне и проводит сквозь очередь толпы к кассе. Там сразу находится какой-то резерв или какая-то бронь. – Не знаю, как и благодарить начальника вокзала. А ведь и к нему нелегко было пробиться.

Я зажил московской жизнью. Утром – завтрак. Хлеб с маслом и чай. Потом гулянье во дворе. Потом тетя Нина возвращалась с работы и следом за ней Лиля.

У Лили в Москве было три заботы. Надо было найти работу. Для этого она каждый день ездила на актерскую биржу. Ей шел 26-й год, и она была очень привлекательной. Надо было свозить меня к врачам на консультацию и понять, что делать дальше с моим параличом и как мне обустраивать жизнь дальше. И надо было пробиться к какому-нибудь высокому чину, чтобы похлопотать об «особом распоряжении» на предмет освобождения мамы, чтобы мама могла жить с нами там, где Лиля найдет работу.

На актерской бирже дела шли очень трудно. Вечером, возвращаясь в дом, где жили Тучкины, Лиля подробно рассказывала, что с ней было, с кем она встречалась, какие возникали перспективы. Из ее подробных и эмоциональных рассказов Тучкиным, я понял, что главная проблема решается очень трудно. Режиссеры сразу обращали внимание на ее внешнюю привлекательность (актерским мастерством, как я понял из ее рассказов, никто не интересовался, полагаясь на свое режиссерское умение «воспитывать» настоящих актрис), но как только речь заходила о том, что надо будет устраивать на работу маму, которой не разрешат жить сразу во многих городах, все привлекательные варианты отпадали, оставалось лишь то, что никем не было востребовано, оставались лишь бросовые варианты. Лиля продолжала упорно ходить на актерскую биржу, но все безуспешно.

Больше ясности удалось внести в результате консультации о моей болезни. Врачи, все московские «светила», относились ко мне с состраданием и ласково. Они отвечали Лиле честно (даже при мне): «Вылечить его мы уже не можем. Если бы в первый год после заболевания применить соответствующую терапию, тогда можно было бы хоть на что-то надеяться. Сейчас уже время ушло. Поделать ничего не можем». Лиля возила меня к самым разным врачам и в разные больницы, которых оказалось очень много в Москве.

Однажды она прямо спросила врача: «Может ему просто ампутировать бесполезную ногу?» Врач – это была мудрая женщина – ответила: «Зачем? Ведь она у него не болит и двигаться не мешает. А наука не стоит на месте. Может быть, через какое-то время ученые откроют что-нибудь новое. То, что невозможно сейчас, станет возможным в новых условиях. А сейчас всякое лечение бесполезно. Просто вам надо смириться со своей судьбой и привыкнуть жить с таким увечьем. Будьте реалистами».

Наконец, оставалась третья забота: как ускорить «особое распоряжение» для освобождения мамы, чтобы она могла жить по своей воле, а не по воле начальства.

Лиля пошла по всем приемным. Сначала в приемную Председателя Президиума Верховного Совета СССР, там, где еще недавно царил М. И. Калинин. В этой приемной ей ничего не обещали, а посоветовали обратиться в МГБ и МВД.

В приемной МГБ висели ящики с фамилиями заместителей Министра. Лиля нашла фамилию Круглова и опустила в соответствующий ящик просьбу о вызволении мамы. Когда они с Ниной Тучкиной обсуждали этот Лилин шаг, я услышал, что в Баку они знали Круглова как друга отца и всей нашей семьи.

Жизнь в Москве была полна ярких и неожиданных событий. Гуляя по двору, я обнаружил, что через пустырь от нашего дома виднелись огромные кирпичные дома, такие красные, кирпично-красные, как будто с них, живых, содрали кожу. Смотреть на эти дома было страшно, но очень притягательно. Дом, в котором мы жили, был бревенчатый, с двумя крылечками. Жили в нем две семьи, Тучкины и еще кто-то. У каждой семьи свое входное крыльцо и заднее крыльцо для выхода на хозяйственный двор. Жилье у Тучкиных было очень опрятным. По стенам висели ковры, пол был застлан половиками ручной работы. Кухонька была маленькой, готовили на примусе. Мне все это было в диковинку. Особенно шум пламени в примусе.

Центром жилья был обеденный стол, покрытый кружевной скатертью. Над столом низко нависал огромный оранжевый абажур. Если давали электричество, в нем загоралась яркая лампа. Я впервые увидел электрическую лампу и спросил бабушку Тучкину: «Что это такое?». Она, как могла, объяснила, что это светильник, работающий от особой энергии, которая называется электричеством. Потом добавила: «Чтобы все это правильно понять, надо много и хорошо учиться». «В школе?» – спросил я. Бабушка Тучкина ответила: «Школа всякая бывает – сначала начальная, потом средняя, потом десятилетка». «И все?» – допытывался я. «Нет. Чтобы получить профессию, надо закончить институт или университет». «А совершенствовать профессию можно всю жизнь», – добавила бабушка Тучкина и занялась работой по кухне. Пока Лиля с Ниной решали наши дела «в Москве», бабушка Тучкина готовила очень вкусную еду: завтрак, обед и ужин.

Самым незабываемым впечатлением из московской жизни для меня осталась поездка в Химки. Ехали мы сначала на метро, и я не уставал удивляться работе «лестницы-чудесницы», или, как говорили все москвичи вокруг, – эскалатора. Это, оказалось, тоже – сила электричества. Потом мы пересели на какой-то автобус, который назывался троллейбусом.

Химкинский водный вокзал меня удивил своей архитектурой. Тетя Нина принялась объяснять мне, какое это чудное произведение архитектуры. Вокруг нас цвели на клумбах и в вазах розы. Их я тоже видел в первый раз и был потрясен их нежной и грозной красотой. Розы были различных цветов: белые, желтые, красные, розовые. Одни розы были крупными, другие – мелкими, но все они были несказанно красивы. Нина Тучкина рассказала мне, что из лепестков розы делают розовое масло, очень душистое, и духи «Красная Москва».

Палисадник перед парадным крыльцом Тучкиных был засажен кустами разросшейся сирени, которая уже давно отцвела, и длиннющими желтыми акациями, в которой с утра шумели, буянили воробьи.

Заднее крыльцо, выходящее на хозяйственный двор, было более интересным. За забором заднего двора находился огромный котлован; рыли его под какую-то стройку. В этом котловане работали люди в темных, серо-зеленых одеждах, похожих на военную форму. Бабушка Тучкина сказала мне, что это работают пленные немцы. Так я впервые увидел живых немцев. Бабушка Тучкина предупредила меня, чтобы я близко не подходил к краю котлована.

Наконец, Лиле повезло, нашелся режиссер, который помнил ее по актерской студии в Баку. Он предложил ей поехать в Ижевск. Через два месяца откроется новый театральный сезон, и она успеет познакомиться с коллективом. Но главное, она начнет играть на сцене настоящего театра.

Вечером того же дня все эти новости обсуждали «под абажуром» – символом уюта в послевоенной Москве. Тучкины очень переживали за нас; они хорошо помнили нашу маму и желали ей скорейшего возвращения на свободу. Прямого поезда до Ижевска тогда не было, и нам предстояла пересадка на местный поезд, после того как мы доедем до узловой станции Агрыз. Дорога от Москвы до Агрыза была очень интересной. Я не мог оторваться от окна. Когда переезжали Волгу, мое потрясение достигло высшей тоски. Все дневное время, когда я прилипал к окну вагона, Лиля пыталась отоспаться за все неприкаянности наших ночевок на лавке в зале ожидания Зубовой Поляны. Теперь мы ехали по Рязанской железной дороге, а из Зубовой Поляны – по дороге Москва – Куйбышев. Поэтому Волгу я тогда увидел в первый раз.

Такой «водопад» нового был для моей лагерной психики слишком большой перегрузкой. Когда приехали в Агрыз, я был измотан всей совокупностью новых впечатлений.

Агрыз оказался менее «шикарной» станцией, чем Зубова Поляна, но такой же суматошной. Русский язык в больших дозах перемешивался с другим, непонятным мне языком, очень бойким и эмоциональным. Оказалось, что это татарский язык. У нас в Потьме лагерь был интернациональным, там смешались многие языки. Я часто слышал, как мамы, приходившие на свидание со своими маленькими детьми, говорили на своих родных языках: по-польски, по-голландски, по-немецки, по-китайски и т. д. Со мной мама говорила по-русски. Но татарского языка я никогда в Потьме не слышал. Это был совершенно новый для меня язык. Но моя душа его не отвергала, а просто рвалась поскорее научиться понимать татарскую речь.

В этот раз Лиля как-то очень быстро достала билет на проходящий поезд, и, как только он был подан на наши пути, мы поторопились с посадкой. Тут я снова испугался, что отстану. Я не успевал ковылять за Лилей, а она торопилась в наш вагон, так как поезд стоял очень мало времени – всего несколько минут. Вдобавок, при смене паровозных бригад к составу, в котором был наш вагон, цепляли новый паровоз. При сцепке паровоза с вагонами состава, весь ряд вагонов дергался с устрашающим лязганьем, и я подумал, что это наш поезд уже тронулся в путь. Лили опять нигде не было видно, ну хоть плачь. Но я теперь помнил, чем закончился мой рев при посадке в Зубовой Поляне, и старался крепиться. Опять повезло. Меня снова подхватил какой-то военный, и, благодаря его своевременной сострадательности, Лиля снова приняла меня из рук в руки.

Дорога от Агрыза до Ижевска была заставлена белоствольными березками, как свечами. Они росли густо, образуя небольшие рощицы по обеим сторонам дороги. Черный дым, идущий из трубы паровоза, окутывал белоснежные станы березок словно траурная лента.

Ижевск показался внезапно из-за очередного поворота – скопище низеньких сереньких домов и домиков. Пока мы ехали, Лиля успела разговориться с тем военным, который помогал мне садиться в вагон.

Оказалось, что этот военный был командирован на какой-то ижевский завод. Лиля рассказала ему, что она будет актрисой в местном театре. Военный с удивлением посмотрел на нее и, указывая на виды, проплывавшие за окном, сказал: «Вы только взгляните на этот пейзаж. Разве здесь может быть театр?» Лиля испуганно, но с задором ответила: «Неужели мы сели не в тот поезд?.. – Нет, все верно, вот билеты, вот направление от актерской биржи…». Военный по-доброму засмеялся.

Поезд остановился. Мы приехали в Ижевск. Нас встретила женщина, работница театра, и сказала, что ей поручено дирекцией доставить нас и еще двух актеров, семейную пару, к худруку. Мы ехали в маленьком, пропыленном автобусе по совершенно разбитым и размокшим улицам. Выехали на какую-то улицу, замощенную деревянными чурбаками, кое-где выдерганными из своей основы, и поэтому вся улица состояла как бы из ухабин (позже выяснилось, что эта дорога называлась улицей Ивана Пастухова); на улице Карла Маркса стояло здание Государственного Русского драматического театра – ГРДТ.

Женщина, встретившая нас на вокзале, провела Лилю и меня внутрь театра – нижнее фойе. Это была красивая комната, большая, вся в голубых занавесках и васильково-синих бархатных (или плюшевых, сейчас не могу вспомнить) диванах. От входа направо были огромные окна, это западная сторона фойе; другая, восточная сторона, зияла проемами гардероба-раздевалки для зрителей, как я установил позже. Сейчас гардероб-раздевалка был заполнен пустыми вешалками, так как сезон в театре еще не начался.

Снова появилась женщина, встретившая нас на вокзале, она сказала, что сейчас появится администратор театра, которой поручено подыскать для нас жилье. Оказалось, что женщину, встретившую нас на вокзале и привезшую в театр, зовут Валентина, а фамилия у нее была странная и почему-то запомнилась мне – Распэ. Валентина Распэ курила огромные папиросы, и я с изумлением заметил, что моя сестра Лиля тоже курит. Увидя мое изумление, Лиля сказала, что в Потьме не курила, так как не хотела расстраивать маму, поскольку курить очень вредно, но тянет на курево так, что сил нет противиться.

Женщина-администратор не появлялась, и Валентина Распэ предложила пройти в зрительный зал. Там шла репетиция нового спектакля, который в нашем театре назывался «За Камой-рекою», но из разговоров Лили и Валентины Распэ я узнал, что в других театрах этот спектакль называется «Далеко ли до Сайгатки?». Пришлось менять название, как я тогда понял, потому что этот спектакль предстояло вести на гастроли по районам Удмуртии, а там, в этих районах уже прошел спектакль другого театра, то ли Сарапульского, то ли еще какого, с названием про Сайгатку.

Я мало что соображал в этих разговорах, но на репетиции мне показалось все волшебно-интересным. Помня свое участие в спектакле по сказке «Морозко» и прекрасную песню, исполненную под видом маленькой девочки больной певицей-арестанткой, я с огромным интересом и всей душой отдался событиям, происходившим на сцене.

Мы из зрительного зала наблюдали репетицию отдельных кусков пьесы. На сцене изображалась учительская какой-то закамской школы, близ Сайгатки, готовилось празднование Нового года, актеры, игравшие учителей этой школы, наряжали в учительской новогоднюю елку. Игрушки были очень красивые и вместо свечей, как у нас в старом клубе Потьмы, елку озаряли гирлянды электрических лампочек.

Актеры говорили какие-то положенные тексты и отвечали друг другу репликами. А я не мог оторваться от сияющей новогодней елки. Это было в конце июля или в начале августа 1946 г. Так я впервые ощутил «волшебную силу искусства». Оказывается, не обязательно ждать январской зимы. Сыграть Новый год можно и в июле. Если есть средства, желание и талант. Это открытие потрясло меня.

К сожалению, пришлось покинуть зрительный зал театра, не досмотрев волшебной репетиции настоящего спектакля. Появилась из недр театра женщина-администратор. Ее звали Арина Петровна. Она тоже курила папиросы и выдыхала из себя непроглоченный дым, едкий, как от махорки, несмотря на то, что у нее были очень хорошие папиросы в красивой коробке, а не в пачке из толстой бумаги как «Беломор» у нашей Лили и Валентины Распэ.

– Вы Лилия Энгвер? – спросила Арина Петровна у моей сестры.

– Да – ответила Лиля.

– Пойдемте, я провожу вас до дому, в котором мы договорились с хозяйкой, что она сдаст вам угол. Здесь недалеко.

И мы пошли за Ариной Петровной.

Дом, в котором нам предстояло жить, был бревенчатый, как большинство домов в Ижевске, двухэтажный. На второй этаж вела высокая крутая лестница, по которой я с большим трудом взбирался (а спускаться было еще труднее). Лестница была покрашена светло-бежевой масляной краской, и моя клюка все время норовила поскользнуться.

Хозяйку нашего жилья звали Екатерина Ивановна. У нее было двое детей – дочка Ада и сын Вовка. Ада сразу понравилась мне; она была очень разумной девочкой и хозяйственной. А Вовка все время норовил поиздеваться надо мной, как Генка Моторин, мой славный враг в лагере, в Потьме. Ада не давала меня в обиду, она была старше Вовки на два года, и он ее слушался.

Екатерина Ивановна шила на дому; принимала заказы от клиентов, поскольку была очень хорошей портнихой и швеей. Я много раз слышал от ее клиенток восторженные отзывы о ее работе. И как-то раз похвастался ей, что моя мама тоже умеет хорошо шить и в лагере, когда ее расконвоировали, получила даже благодарность от начальника капитана Гурьянова.

Екатерина Ивановна почему-то тихо заплакала, стала гладить меня по голове и принесла вкуснейшую булочку с изюмом – большая и редкая радость в послевоенном Ижевске.

Екатерина Ивановна сдала нам малюсенькую комнатку на своем втором этаже. Хозяином первого этажа с отдельным входом был какой-то мужик, работавший мастером на одном ижевском заводе.

У Екатерины Ивановны была своя швейная машина, ручная, фирмы «Зингер». Никому – ни Аде, ни Вовке, ни мне – не разрешалось ее трогать. Машина «Зингер» стояла в самой большой комнате, которая называлась «зало». Главным украшением этой комнаты было большое, в человеческий рост зеркало-трельяж, которое называлось «трюмо». На столиках перед створками трюмо стояли вазы из толстого стекла, в которых чахли, покрываясь пылью, бумажные розы, залитые парафином. Если с них сдували пыль, значит, ждали прихода клиентки-заказчицы. Дом Екатерины Ивановны по улице Труда имел номер двадцать два.

Пристроив нас у Екатерины Ивановны, Арина Петровна засобиралась обратно в театр. Возник вопрос, куда девать меня, поскольку одному оставаться среди незнакомых людей мне очень не хотелось и я никак не отпускал Лилю. Арина Петровна, как администратор театра, разрешила Лиле взять меня на репетицию. Среди артистов театра и цирка это было обычное дело, но мне все казалось новизной жизни.

Арина Петровна раньше была артисткой цирка. Она была в цирке женщиной-тяжелоатлетом. Я хорошенько не понял, в чем состоял ее номер, но, видимо, что-то связанное то ли с женской вольной борьбой, то ли с поднятием тяжестей.

У Арины Петровны была добрая страсть благоустраивать всяких «бродяг и скитальцев», оставшихся без крова и попечения. Такое качество в послевоенную эпоху было очень ценным и безумно хлопотным.

Вот и сейчас, глядя на мою клюку-костыль, снова по дороге в театр, она спросила у Лили: «Вы в школу его записали уже или еще нет?» Лиля ответила ей, что еще не успела, поскольку нужны новые медицинские справки, которые надо снова собирать, а времени мотаться со мной по врачам в незнакомом городе пока нет. Арина Петровна задумалась и сказала: «Может, это и к лучшему. Пусть привыкает к воле, а то он у вас какой-то диковатый. Давайте попробуем устроить его в какой-нибудь детский садик. Поживет среди нормальных детей, а на будущий год можно будет его спокойно определить в школу». Лиля ответила, что была бы рада такому решению моей участи. «Тем более, – сказала она, обращаясь к Арине Петровне, – что у него никакой другой одежды и никакой другой обуви нет». «Чтобы все это приобрести, надо весь год работать», – завершила Лиля. «Ну, с этим мы, театр, чем можем – поможем».

Арина Петровна летом слетала в гороно, выяснила насчет детского сада. Оказалось, что меня можно поместить в детский сад № 20. Он и сейчас существует, правда, в совершенно изменившемся архитектурном контексте. В детском саду № 20 началась моя первая школа свободы.

Лиля повела меня в детский сад уже на следующий день. Мы шли по каким-то узеньким, не мощеным улицам, по деревянным тротуарам, и мне казалось, что мы никогда никуда не дойдем. Но все-таки дошли.

Детский сад начинался с приемного покоя. Прямо перед нами на высокой стене висела огромная цветная картина «Сестрица Аленушка с братцем Иванушкой» по русской сказке. Пока мы ждали врача, которая должна меня осмотреть, Лиля рассказала мне эту сказку.

Аленушка на картине была окружена березками с кудрявыми нежно-зелеными листочками. И рядом с ней стоял то ли Иванушка, то ли белый козленок и тянулся ротиком к ясной дождевой луже, в которой отражалось незабудковой синевы высокое небо с белыми кудряшками облаков.

По левую руку от входящего находилась ванная комната для сан обработки вновь прибывающих. Вошла откуда-то из глубины детского учреждения женщина-врач. Звали ее Мария Григорьевна. Она носила пенсне и была очень доброй. Когда она меня увидела, стала расспрашивать Лилю, что у меня с ногой. Лиля ответила – детский паралич, результат полиомиелита. Пришла нянечка в белом халате, как и Мария Григорьевна, и они вдвоем позвали меня в ванную. Помня лагерные помывки, я испугался, что они тоже будут намыливать мне лицо, а потом раздирать глаза, чтобы в них попала жгучая мыльная пена. Но пронесло. Ничего этого не было. Они положили на уголок ванной розовое земляничное мыло, наполнили ванну водой и сказали, чтобы я мылся сам; когда обе женщины в белых халатах вышли я быстро разделся, окунулся, намылился пахучим земляничным мылом и тут же смыл его.

Одежду мне оставили совсем чистую: майку, рубашку с короткими рукавами (было лето), большие до колен трусы и белую панамку. В таком виде я и вышел из ванны.

Лиля, которая ждала меня в вестибюле (так все вокруг называли комнату приемного покоя), сказала, что пора расставаться, что теперь я буду жить в этом садике вместе с другими вольными детьми, а она будет навещать меня по воскресеньям, в выходные дни. Вышла наша воспитательница, Анна Валентиновна, и увела меня в группу старших детей. Анна Валентиновна сказала детям, что я приехал из Москвы, и попросила рассказать что-нибудь о столице. Я долго стеснялся заговорить, но потом преодолел смущение и сам увлекся своим рассказом о поездке на московском метро, рассказал, как там светло, как с радостным ревом подходят к платформе поезда на электрической тяге. Я особенно напирал на отсутствие у поездов метро дыма и пара. Это я воспринимал как чудо.

Наш детский садик был очень цивилизованный, или, как сказали бы теперь, «продвинутый», все воспитатели учились заочно в местном пединституте, на отделении детской педагогики. Поскольку мне было тяжело гоняться за здоровыми детьми, которые часто меня «обижали», первое прозвище, которое я заработал от них – не со зла, а от искренности выражения впечатлений – «хромая собака». Воспитатели, выведя детей на прогулку, часто усаживали меня с собой под высокими акациями, а сами, не теряя бдительности и пристально следя за играющими детьми, садились учить педагогические предметы, по которым им предстояло сдавать экзамены, когда начнется осенняя сессия. Я помню, как они изучали тему «детские игры», как дети, по учебнику, распределяют игровые роли между собой: «Я – капитан», «я – командир» и прочие.

Директором нашего детского сада была Нина Андреевна Пенкина – добрая и очень добросовестная женщина. Время было тяжелое. Родители детей не всегда аккуратно платили за содержание своих отпрысков в детском саду, и тогда Нина Андреевна отправляла воспитателей по домашним адресам, чтобы поторопить родителей-должников с уплатой. Все обсуждения этих жизненно важных вопросов велись при мне, сначала полунамеками, а потом, когда привыкли к моей молчаливости, откровенно и искренне.

Устройство «социума» в нашем садике было таково: все дети разделялись по возрастному признаку:

– малышовая группа – от трех до пяти лет;

– средняя группа – пятилетние и те, кому исполнилось шесть лет;

– старшая группа – те, кого готовили к поступлению в школу. Я, само собой, попал сразу в старшую группу.

Тех, кому надо было идти в школу 1 сентября, в садике торжественно напутствовали праздничным полдником (так называлось чаепитие после тихого часа); подавали лакомство – сдобную выпечку местной поварихи, которая особенно старалась, чтобы у детей оставалось праздничное воспоминание о пребывании в детском саду.

Такую же сдобную выпечку готовили детям старшей группы в дни рождения. Это было чудо-сюрпризом. Перед днем рождения именинника вся старшая группа готовила подарки – рисунки, плетения, вышивания – для героя (или героини) торжества. При этом заранее расспрашивали именинника, что ему больше всего нравится.

Мне повезло: мой день рождения был 22 августа, мне исполнялось 8 лет, и Анна Валентиновна целый день расспрашивала меня, что мне больше всего нравится в рисунках и плетениях. Я, ничего не подозревая, рассказывал, как надо раскрасить конверты, в которых будут лежать подарки. И когда во время полдника меня перед всей группой начали поздравлять с днем рождения, я так растрогался, что расплакался, впервые не испытывая никакого стыда за свои сладкие слезы. Я не помню, что было в подарочном пакете, кажется три печененки и конфета, но я хорошо помню, что очень обрадовался и полюбил детский садик.

Вскоре, 29 августа, мы провожали выпускников старшей группы в школу. Это было серьезное мероприятие, и мы готовились к нему от всей души. Дети учили приличествующие случаю стихи, разучивали новые песни. Музыкальным руководителем у нас, в старшей группе, была пианистка Лидия Оттовна. Ко мне она относилась очень хорошо. Все дети ее любили; когда она начинала играть на пианино, старались исполнить песню как можно лучше. Одна песня особенно запомнилась, и даже сейчас, у самого порога семидесятилетия, после двух инсультов я помню, хоть и с «прополкой», некоторые фрагменты тех выпускных торжеств в нашем садике:

…смотрим, Сталин

по саду идет.

Мы к нему поспешили и его окружили

И приветствовать

Стали его…

Принесли мы с газонов

Самых лучших пионов,

Что на солнце, как флаги, горят.

Их в букеты связали

И вождю передали:

«Вам привет от советских ребят…»

Однажды Лидия Оттовна встретилась – в какое-то из воскресных посещений – с моей сестрой Лилей. Они о чем-то долго говорили, и после этого Лидия Оттовна стала учить меня игре на пианино. Не знаю уж, о чем они без меня договорились, но только Нина Андреевна разрешила мне после завтрака, когда музыкальный зал был свободен от занятий с детьми, «работать с инструментом», т. е. играть на пианино. Я был этим очень недоволен, так как в это время самое интересное происходило на участках групп, где в это же время развлекались, заполняя играми время между завтраком и обедом, все три наши детские группы.

К счастью для меня, Лидия Оттовна довольно быстро и весьма профессионально определила, что я совершенно лишен музыкального слуха. Тем не менее, она показала мне простенькие гаммы – до, ре, ми, фа, соль, ля, си, – си, ля, соль, фа, ми, ре, до, – и я их разучивал непослушными пальцами, в наказание всем слышавшим эти мои упражнения.

После выпускного торжественного полдника для наших будущих школьников, я оказался самым старшим среди детей нашей группы, которая пополнилась теми, кого по возрасту перевели из средней группы к нам. Средняя группа пополнилась теми, кого перевели из малышовой группы. А малышовая группа пополнялась вновь принятыми воспитанниками.

Человеческие страсти начали бурлить во мне; самая противная из этих страстей – обида и ревность к первенству. Я хорошо запомнил тех детей из средней группы, которые в первые дни моей жизни в садике обзывали меня «хромой собакой». Теперь они перешли в нашу старшую группу, и я мог им отомстить. Видимо, Бог сохранил меня от вредных действий, потому что, пока я обдумывал план мести, этих детей – двоих мальчиков – по каким-то причинам отчислили из садика; то ли из-за несостоятельности родителей, то ли они отличились у себя «на хуторах» (это особо хулиганский по тем временам район Ижевска, поставщик всей уголовщины в городе, как мне позже объяснили люди, знавшие ижевскую жизнь).

В отличие от детского барака в Потьме, жизнь в садике № 20 Ижевского гороно состояла из праздников и периодов подготовки к этим праздникам. Праздники были такие: выпускной торжественный полдник для будущих школьников, праздник Октябрьской революции, Новый год, день Советской Армии и Военно-Морского Флота, День Восьмого марта, День Первого мая. Особенно тогда отмечался день памяти В. И. Ленина. Подготовка к этим праздникам состояла из разучивания стихов и песен, а также небольших инсценировок на сюжеты народных сказок и под Новый год – разных фокусов.

После торжественного полдника в честь наших выпускников, мы, в старшей группе, занялись подготовкой к празднику Октябрьской революции. Причем занялись этой подготовкой, что называется, не переводя дыхания. Первое мероприятие, которое я запомнил с того времени, – это чтение вслух детской революционной литературы. Читали нам воспитатели, которые работали через день. Лучше всех читали Анна Валентиновна и Ирина Александровна. Иногда к воспитательному процессу подключалась Надежда Семеновна; она была старшей воспитательницей, как Рита Ивановна у нас в Потьме; но здесь, «на воле», Надежду Семеновну все называли каким-то недоделанным словом «завуч» (что означало, как я узнал позже, то ли заведующая учебой, то ли заведующая учебной частью). Надежда Семеновна поправляла всех воспитательниц, если полагала, что они делают что-либо неправильно, или, как она сама выражалась, «непедагогично».

Однажды в конце сентября Лиля пришла навестить меня не в воскресенье, а в будний день. Она сказала, что не сможет бывать у меня две недели, так как труппа ее театра уезжает на гастроли по районам Удмуртии. Сказала, чтобы я вел себя хорошо, чтобы воспитательницы могли гордиться моими успехами. Анна Валентиновна и Надежда Семеновна в разговоре с Лилей очень хвалили меня: он у вас настоящий организатор, дети слушаются его.

Подготовка к празднику Великого Октября продолжалась. Мы приступили к слушанию детской книжки, которую начала нам читать Анна Валентиновна. Книжка называлась «Таня-революционерка». В ней описывалось, как царские жандармы пришли с обыском к Таниному отцу, рабочему-печатнику, который у себя на работе, в надежной типографии, печатал листовки против царя.

В книге была картинка: два звероподобных жандарма держали Таниного отца за руки и, топорща свои страшные усы и выкатывая из орбит глаза, требовали показать им, где спрятан украденный из типографии шрифт. Таня была догадливой девочкой. Когда пришли жандармы, она проскользнула на кухню и высыпала шрифт из мешочка, в котором его принес домой отец, в глиняный кувшин с молоком. Жандармы при обыске ничего не нашли. Отвели Таниного отца к себе в участок, но вечером вынуждены были – почти через сутки – его отпустить. Когда отец вернулся домой, Таня рассказала ему про свою хитрость. Отец похвалил ее и назвал настоящей революционеркой, что было в его устах высшей похвалой.

Я очень волновался, когда нам читали этот рассказ Анна Валентиновна и Ирина Александровна, каждая в свою очередь посменного дежурства. Меня очень беспокоил вопрос о том, что стало с молоком; ведь шрифт был грязный, в книге говорилось. Что его промывали в керосине, он противно пах, и молоко с такими добавками пить вредно. Однако естественный вывод, что молоко просто вылили на землю, казался мне настолько кощунственным, что я не мог себе представить человека, который решился бы его исполнить. Молоко было недоступной редкостью. В малышовой группе детского барака в Потьме его давали грудничкам по маленькой бутылочке; при этом каждый день из охраны интересовались, не умер ли кто-нибудь из новорожденных или грудничков, чтобы сразу уменьшить количество бутылочек для малышового стационара. А тут надо было вылить на помойку целый кувшин молока. Мое детское сердце разрывалось от осознания неразумности всей этой ситуации. Сейчас я с горечью бесполезного сожаления очень печалюсь – и это на 69-м году жизни, – что не знал в те далекие годы слова У. Черчилля о том, что самые эффективные инвестиции – это вложения в заботу о производстве детского молока. Тогда у меня в голове впервые в жизни завертелось нечто, что, сейчас, я называю особым Хаосом судьбы, т. е. герменевтическим кругом: «Необходимость случайности – случайность необходимости».

Таня-революционерка реализовала давнее пророчество К. Маркса: «Родители, не забывайте, что дети играют в вас!» Жандармы случайно не нашли «революционный» шрифт. А ведь еще во времена Ивана Федорова, русского первопечатника, набравшего книгу «Апостол», предупреждали, что дело, попади оно в руки «слуг дьявола», будет использовано для совращения и искушения православных людей, для отвращения от православия. Но чему быть, того не миновать, в этом необходимость случайности и привязанная к ней тайным смыслом круга случайная необходимость. В этом реальная действенность сослагательного наклонения в истории.

К середине октября я уже с нетерпением ждал возвращения Лили с гастролей по районам Удмуртии. Она пришла, как и обещала, но с ней была какая-то женщина, очень похожая на арестантку. Когда я всмотрелся в попутчицу, которая пришла ко мне вместе с Лилей, сердце мое екнуло в груди и я зашелся от несказанной радости. Это была моя мама.

Мама стала рассказывать, что в середине июля в Потьму пришла телеграмма из Москвы с предписанием лагерному начальству немедленно освободить Энгвер Лидию Васильевну из заключения и, снабдив всеми необходимыми документами, отправить на свободу.

Однако исполнение этого долгожданного распоряжения затянулось: капитана Гурьянова уже куда-то перевели, а вновь назначенный начальник лагеря сначала принимал дела, зная, что с этим спешить не стоит, и лишь потом приступил к исполнению повеления московской телеграммы. Расставаясь с арестанткой, расконвоированной Энгвер Лидией Васильевной, он признался, что не поверил первой телеграмме, поскольку она противоречила каким-то ранним документам, еще довоенным, в которых утверждалось, что этот контингент никогда не выйдет на свободу. Поэтому он, новый начальник лагеря, послал в Москву запрос на подтверждение первой телеграммы. Этот запрос пришел не сразу, но все-таки быстро, и мама была освобождена как раз в те дни, когда Лиля уезжала на гастроли. Через два дня после освобождения мама добралась через Казань и Агрыз до Ижевска. Из писем Лили, которые моя сестра посылала маме в Потьму сразу после отъезда из Москвы, мама знала, что мы приехали в Ижевск. Добравшись до города, мама первым делом отправилась в милицию встать на учет; таков был порядок для всех бывших заключенных, особенно для тех, кто шел по списку ЧСВН.

Начальник гормилиции Ижевска оказался родственником – то ли братом, то ли племянником – местного знаменитого большевика Ивана Пастухова, который был зверски замучен врагами революции – похоронен заживо; и родственник его тоже не терял бдительности. Он отказался регистрировать маму, сказал, что ей, как бывшей заключенной по списку ЧСВН, запрещается жить в Ижевске, и посоветовал – добрый человек – переехать в расположенный неподалеку город Воткинск. Мама переехала в Воткинск – это 50 км от Ижевска, и туда по расписанию ходил автобус. Кроме того, была специальная Воткинская линия железной дороги, но поезда по ней в 1946 г. ходили по какому-то странному расписанию, которое менялось если не каждый день, то через день.

Маме повезло. Пытаясь найти Лилю и меня, она сделала запрос в адресное бюро, а пока ждала письменную справку из этого бюро, рассматривала театральную афишу. Эта афиша анонсировала спектакли предстоящего сезона в Ижевске, и в ней были напечатаны фамилии всех участников труппы сезона 1946–1947 гг.; среди всех фамилий мама сразу нашла, в конце списка, фамилию Энгвер Лилии Николаевны, т. е. было напечатано Энгвер Л. Н., но мама с удовольствием рассказывала, что она мысленно расшифровала инициалы Л. Н. как означавшие именно Лилию Николаевну.

К нам, на нашу встречу – мою встречу с мамой и Лилей, вышла детский врач Мария Григорьевна. Мама очень обрадовалась ей, потому что врач сразу начала интересоваться историей моего заболевания полиомиелитом. Мама выложила ей историю с эпидемией в Потьме.

Мария Григорьевна выслушала, сострадая тем женщинам, дети которых умерли во время эпидемии, и с грустью сказала маме: «Не знаю, много ли вам будет радости от того, что он – она глазами показала маме на меня, – выжил. Ведь теперь такая трудная жизнь». Мама ей ответила: «Это нам привычно и все равно теперь лучше, чем в Потьме». Мария Григорьевна печально согласилась с ней.

Тогда же мама сказала Марии Григорьевне, что на следующий год меня надо отдавать в школу, а в Ижевске милиция ей жить не разрешает. Тут Лиля показала все разрешительные бумаги на проживание в Ижевске, которые ей выдали в Московской актерской бирже труда. Мария Григорьевна все внимательно рассмотрела и сказала: «Я поговорю с зав. гороно, они должны быть в курсе особых льгот для детей-инвалидов». Врач попросила на время у Лили московские справки для обоснования своего ходатайства перед зав. гороно. Лилия отдала бумаги врачу, и мы остались радоваться освобождению мамы.

Мама подробно рассказала, как она узнала, где расположен театр, как в театре познакомилась с Ариной Петровной, которую помнила еще по гастролям в Баку артистов цирка, как нашла фамилию Лили на афише. Арина Петровна отвела маму к Екатерине Ивановне, показала, где Лиля снимает угол.

Мама очень обрадовалась, что наша комнатенка выходит окнами на юг, что здесь всегда солнце. Потом, простившись с Ариной Петровной и Катериной Ивановной, мама снова уехала в Воткинск. Там ей сразу же дали регистрацию – заметим, не прописку, – при условии, что она согласится поработать временно на овощной базе: нужно было перебирать картофель, потом морковь, потом капусту. Маму завербовали на эту работу временно, на две недели.

Мама очень обрадовалась этому и, когда мне описывала такие важные события, отметила: «Коля, обрати внимание. Завербовали. Это хороший признак. В Потьме нас гоняли на работу, а здесь вербуют». Мне, как никак, шел девятый год и разницу эту я очень чувствовал.

Когда контракт с овощебазой в Воткинске закончился, мама снова приехала в Ижевск. К этому времени Мария Григорьевна, врач в детском саду № 20, выполнила свое обещание: она переговорила с зав. гороно, тоже очень продвинутой женщиной, та поговорила по партийной линии в горкоме ВКП(б) с кем надо, и милиция перестала сопротивляться нашему маленькому счастью. Нас прописали всех троих у Екатерины Ивановны, на улице Труда, дом № 22.

Сейчас эта улица называется улицей Ленина, если новый режим снова не переименовал ее в эпоху перемен и бифуркаций (как назвал всю горбачевскую затею академик Андрей Дмитриевич Сахаров на заседании Верховного Совета СССР, когда мы с ним с одного микрофона № 5 убеждали депутатов обеих палат проголосовать за амнистию для «афганцев»). Я давно не был в Ижевске, о переименованиях улиц этого города ничего сообщить не могу.

На этом лагерная эпоха нашей жизни завершилась. Семья воссоединилась. Мы жили все в одном городе, в одном доме, у хороших людей, душевных и мастеровитых.

Надо было забыть о прошлом, надо было укореняться в новой жизни, перезимовать и весной, когда появятся подснежники, взлетят бабочки, поплывут над цветами пчелы, затрепещут крыльями стрекозы, надо попытаться самим обрести зеленое сгущение ветвей, набрать бутоны будущих цветов, продолжить радости возрождающейся жизни на воле, свободной жизни.

«На воле» и «воля»

Кануны вызволения завершились. Теперь надо было привыкать к воле. Прошлое еще очень долго не отпускало нас, и я думаю, что до конца никогда не отпустит. Теперь я понимаю мудрость Моисея, водившего сорок лет свой народ по пустыне, чтобы люди смогли забыть о своем постыдном рабстве.

С нами не было ни Моисея, ни силы религиозного духа, который обеспечивает победоносное претерпевание всех несчастий непоправимого зла. У каждой птицы, побывавшей в сетях, в клетке или в силке, навсегда остается какая-то печать в поведении, и по этой печати опытные птицеловы и любители птиц сразу узнают: «сиделая птичка». Так и мы, пережившие лагерное насилие, узнаем друг друга по манере поведения, по манере непослушания, по манере бороться за еду, жизнь и по особой ненависти к удачливым прощелыгам вроде Глеба Павловского («бывшего диссидента») или Сергея Адамовича Ковалева («бывшего узника совести», извлекающего всяческие блага из этого статуса). Я им не судья. Надеюсь, сказано не зря в одной священной книге: «Мне отмщение, и аз воздам». Жаль, что там нет добавления: «Аз упокою вы».

Когда в детском саду № 20 заканчивались приготовления к празднованию очередной, 29-й годовщины Великого Октября, возник вопрос о том, как поторжественнее украсить нашу игровую комнату. У каждой группы были свои игровые комнаты. Одна часть игровой комнаты выделялась под столовую. В ней стояли столы, за которыми мы принимали пищу, другой конец был кукольным уголком, там лежал ковер и на нем располагались домики из кубиков, маленькие кукольные кроватки, сами куклы и куколки, разные тряпичные звери.

В юго-западном углу игровой комнаты, сразу после участка столовой, располагался живой уголок старшей группы. Здесь были аквариум для рыбок и террариум для земноводных. В террариуме жили две лягушки и две небольшие ящерицы. Рядом с террариумом стояла клетка с морскими свинками, похожими на рыже-белых крыс, а над ними – клетка с воркующими голубями. На западной стене никаких клеток и картин не было, зато висел небольшой белый экран, на который через проекционный фонарь по праздникам проектировались диафильмы. Надписи под кадрами диафильмов нам читали воспитательницы Анна Валентиновна и Ирина Александровна. Мы очень любили эти примитивные кинорадости, особенно сказки Корнея Чуковского, по которым у нас было два диафильма: «Ехали медведи на велосипеде» и про муху-цокотуху. Мне особенно нравился тот диафильм, который заканчивался частушечными стихами: «…А слониха-то, слониха так отплясывала лихо, что румяная Луна в небе задрожала и на бедного слона кубарем упала. Вот потом пошла работа: за Луной нырять в болото и гвоздями к небесам приколачивать».

Вот эту стену с экраном для показа диафильмов я и предложил Анне Валентиновне украсить, как мы делали когда-то в лагере. Она очень удивилась и спросила меня: «А ты разве помнишь, ведь это было давно?» Я ответил, что помню все очень хорошо. И стал рассказывать.

Сначала воспитатели принесли еловых веток, потом сплели из них гирлянды, потом обвили эти гирлянды кумачовыми лентами, потом повесили их над дверью в виде буквы «П», пустив свободные концы гирлянд по стене, вдоль дверных косяков. По стене между притолокой и верхним горизонтальным косяком образовывалась ниша, в которой помещались римские цифры XXIV и слова «года Великому Октябрю». Я нарисовал все это Анне Валентиновне; но название римских цифр я тогда не знал; их объяснила мне сама Анна Валентиновна. Выслушав меня, и забрав мой эскиз, Анна Валентиновна пошла к директору Нине Андреевне посоветоваться. Нина Андреевна все одобрила, поручила завхозу достать еловых лап для гирлянды и пришла к нам в группу. Она с удивлением спросила меня, как же я мог запомнить все это, особенно цифры XXIV? Я ответил, что в 1941 г. мне уже исполнилось три года и пошел четвертый. Так что по тамошним лагерным понятиям я был вполне взрослый мальчик и мне доверяли закрывать заслонку трубы в верхней вьюшке, когда исчезали синие огоньки. «Да, – задумчиво проговорила Нина Андреевна, – видимо, там дети развиваются и взрослеют быстрее, чем наши».

Я запомнил слова Нины Андреевны. Они мне часто потом помогали учиться в школе, особенно, когда надо было запоминать формулы или стихи. В особо трудных случаях мне достаточно было вызвать в памяти образ страницы текста, и я читал этот образ как по писанному. Но в пятом или шестом классе я уже перестал пользоваться этой формой зрительной памяти. Особенно, когда дело касалось стихотворений: я просто сам додумывал текст, который затруднялся воспроизвести, и выдавал свою импровизацию за авторское слово. Это довольно часто сходило мне с рук. Позже я понял, что у меня были очень хорошие учителя, они берегли меня от публичного позора перед одноклассниками, и шли мне навстречу, не ругая за импровизацию, не подавляли во мне ростки творческой инициативы.

Подготовка к празднику Великого Октября шла у нас в двадцатом садике своим чередом. Однажды Анна Валентиновна спросила меня: «Скажи, Коля, что особенного у вас произошло, что ты запомнил еловую гирлянду и цифры XXIV?» Я подумал немного и сказал: «Особенного ничего. Но все женщины очень серьезно говорили о параде в Москве на Красной площади. Говорили, что на параде выступал сам Сталин и очень хвалили его. Это, правда, было очень давно. Я сейчас не могу вспомнить подробности».

Анна Валентиновна похвалила меня за хорошую память и сказала, что, видно, и вправду тебя окружали хорошие люди, если ты с трехлетнего возраста помнишь такое. А лагерные женщины-арестантки восторгались речью Сталина на параде на Красной площади 7 ноября 1941 г. Я думаю, что если бы сам Сталин слышал, как его хвалили арестантки за речь на параде, его стальное сердце расплавилось бы от благодарной нежности к этим женщинам, которым он принес столько не заслуженных ими страданий. Но его стальное сердце только ожесточилось еще больше после военных поражений Красной Армии в начале войны с Германией. И я, как ни напрягаю свою память, больше ничего не могу добавить к воспоминаниям об этом знаменитом параде. В годы студенческой молодости, после периода «героизации Наполеона», я занимался военной историей и эпохой 1941–1945 гг.

Только после изучения доступных нам тогда документов, я осознал огромное значение парада на Красной площади в 1941 г., а также выступления И. В. Сталина по радио 3 июля 1941 г. Это были узловые точки духовной борьбы великого русского народа и его союзников в России и за рубежом с совращенным и развращенным, угнетенным и ослепленным нацистской пропагандой великим немецким народом.

К пятому классу, когда мы в школе начали изучать немецкий язык, я с интересом обнаружил, что моя мама прекрасно владеет живым немецким языком, его прибалтийским («остзейским») вариантом (говором, наречием, диалектом). Для меня уже во взрослые годы было страшной загадкой, как Гитлеру удалось такой великий народ, как немецкий, превратить в безропотное стадо скотов, с которых быстро облезла броня культуры и цивилизации. Я зачитывался книгами о войне; покупал все мемуары советских маршалов и генералов, мемуары немецких военачальников – Типельскирха, Манштейна и Гудериана. Я собрал огромную библиотеку по военной истории и военному искусству. Но нигде не находил ответа на главный вопрос: как удалось заставить великий немецкий народ служить «бесноватому фюреру». В советской литературе Гитлера иначе и не называли.

После XX съезда КПСС началось развенчание Сталина. Теперь к вопросу о великом немецком народе добавился тот же самый вопрос о великом русском народе. Как мог народ, давший миру литературу великой совести – Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Тютчева, Леонова, А. А. Игнатьева, С. А. Есенина, А. А. Блока, М. И. Цветаеву, И. Г. Эренбурга (один «Хулио Хуренито» чего стоит!), А. А. Ахматову – как мог такой народ попасть под влияние такого изверга рода человеческого, как Сталин, и его подручных, которые едва ли не перенегодяйствовали своего верховного кумира.

И чем является после всего этого история, обладающая колдовской силой превращать все возможности в необходимость, в неотвратимую действительность? Вот к каким вопросам привело меня тихое размышление над историческими следствиями речи Сталина 3 июля 1941 г. и парада на Красной площади 7 ноября 1941 г.

Мой сегодняшний ответ на все эти вопросы таков: 3 июля и 7 ноября 1941 г. Сталин был совсем другим человеком, не человеком 1937 г. Не человеком, которому нужно было во что бы то ни стало одолеть троцкизм и уничтожить всю ленинскую челядь, которая вертелась под ногами истории, стремясь с настойчивостью самого бесстыдства пробиться к сладкому пирогу власти. 3 июля Сталин духовно переродился, он осознал себя действительно творцом истории, а не просто

– самым верным

– самым последовательным

– самым непреклонным

учеником Ленина. Он осознал себя как творца будущей победы над искаженной, бездуховной волей огитлеренного немецкого народа. Такого мистического перерождения не произошло ни с Рузвельтом, ни с Черчиллем, ни с Гитлером. Сталин одержал самую немыслимую свою победу, победу над самим собой. Такая победа всегда мистическая. История религий знает много случаев таких побед над самими собой всех без исключения основателей мировых религий – от языческих примитивов до современных универсалов, обеспечивших нравственный прогресс человечества. После Победы Сталин снова деградировал к состоянию 1937 г., и только смерть спасла его от вторичного перерождения.

Наконец, все приготовления к дню Великого Октября в нашем садике были завершены. Наступило 7 ноября 1946 г., 29-я годовщина Великой Октябрьской Социалистической революции. После завтрака ко всем детям пришли родители. Пришла и моя мама. Мы собрались все в музыкальном зале. Внесли скамейки, чтобы рассадить всех родителей. Лидия Оттовна была в праздничном платье, черном, отделанным то ли бисером, то ли стеклярусом, очень празднично сверкавшем. Под торжественные звуки фортепьянного марша дети построились в линейку. Начался праздничный концерт для родителей.

Моя мама куда-то вышла. Я завертелся, ища ее глазами, но Ирина Александровна успокоила меня: «Не волнуйся, мама сейчас появится. Она беседует с Ниной Андреевной».

Результат этой беседы оказался тоже радостным, как праздник. Мама попросила Нину Андреевну принять ее в садик на работу. Нина Андреевна сказала, что может принять ее только ночной няней, работать попеременно со сменщицей через сутки. Ночная няня должна была следить, чтобы детям спалось нормально. Вовремя укладывать спать, следить, не раскрылся ли кто ночью от жары и верчения на кровати; менять простыни тем, кто обмочился или обкакался спросонья. Мама согласилась на такую работу. Тем более что за нее давали продуктовые и хлебные карточки. Те талоны, которые маме выдали в Потьме, давно кончились, и мама с Лилей жили впроголодь, на карточки одной Лили, радуясь, что их сын и брат Коля пристроен к регулярному питанию в детском саду.

Мама работала хорошо. Я видел ее через день и уже забыл, что такое разлука и тоска по маме. Лиля заходила все реже, так как у нее стало непомерно много работы. Ставили новый спектакль – детскую сказку «Золушка» (по Евгению Шварцу) и начали репетировать «Фронт» Корнейчука. В «Золушке» Лиля играла какую-то вещь: то ли каминные щипцы, то ли кочергу. Я уже этого не помню. Детские спектакли шли по воскресеньям днем, и меня водили на эти спектакли, забирая из садика, а потом, к ужину, возвращали обратно. В «Золушке» я Лилю не узнавал, никак не мог представить, что она – кочерга или каминные щипцы. Но однажды случилась беда: актриса Павлова, которая играла Фею Мелюзину и спускалась к Золушке с неба, оступилась на скрытой за расписными облаками от зрителей в зале лестнице, и пришлось по ходу спектакля срочно заменять ее. На роль феи срочным порядком ввели нашу Лилю. Благо, она знала эту небольшую роль наизусть. Лиля не только хорошо справилась с ролью на злополучном спектакле, но и заменяла Павлову на все дни болезни; с Павловой не случилось ничего страшного, она просто вывихнула лодыжку. Причина несчастного случая долго обсуждалась в театре с актерами и рабочими сцены.

Театральный художник, ответственный за проекты и эскизы декораций к спектаклям, в 1946 г. был человек с очень громкой художественной фамилией – Левитан. Его по каким-то причинам не брали на местные заводы на работу. По образованию Левитан был инженер, рассчитывал разные конструкции на прочность. Он и к декорациям подошел как действующий инженер, совершено не принимая иллюзию бутафорской достоверности. Рабочие сцены вечно ворчали на него из-за того, что спроектированные им, Левитаном, декорации всегда оказывались тяжелее, чем те, к которым эти рабочие привыкли. Дома Лиля с мамой всегда обсуждали все эти рабочие передряги. Обсуждали при мне, и они запомнились как бы сами собой, без всяких сознательных волевых усилий с моей стороны.

Так вот, Левитан предупредил рабочих сцены, что при установке скрытой от зрителей лестницы, по которой фея Мелюзина спускалась с облаков к Золушке, все ступеньки, чтобы они не «веселились», надо шурупами прикручивать, а не просто забивать шурупы, как гвозди. Пожилые рабочие, уважая инженерный талант Левитана, всегда точно следовали его указаниям. Но тут, как на грех, пришлось нанять несколько молодых ребят из местного ремесленного училища, поскольку старикам впервые за много лет разрешили взять отпуск. Эти ребята по молодости лет еще не привыкли к трудовой дисциплине, и для них указания Левитана не служили приказом или законом.

Поэтому когда Павлова в образе феи спускалась с облаков к Золушке, одна из ступенек «завеселилась» и актриса неудачно упала. Так я впервые осознал законы возникновения Хаоса из череды случайных флуктуаций. Но, как показала сама царица-жизнь, Хаос несет не только беды и несчастье, он создает новые возможности и перспективы, а также порождает новые, необычные стратегии, выводит на свет новых людей. Замечание насчет «новых людей» я услышал сначала от Ю. В. Голика, моего соседа по дому на Рублевке, который инициировал создание данной рукописи. А потом обнаружил эту идею в ранних работах А. Н. Яковлева, ныне покойного, по стратегии перестройки, когда А. Н. Яковлев обосновывал тезис о том, что свободные выборы (самая большая флуктуация, вызванная перестройкой) неизбежно поднимут во власть совершенно «новых людей». Так и случилось по жизни. Но тогда, осенью 1946 г., в Ижевске «новым человеком» в спектакле «Золушка» оказалась моя старшая сестра Лиля.

Так проходили наши дни на воле. Мама стала работать ночной няней. Лиля снова уехала на гастроли по районам Удмуртии. Все шло очень хорошо по сравнению с тем, как мы жили в Потьме, изолированные от мира искусств, творчества и фантазий о будущих радостях. Но Хаос никогда не дремлет; особенно – динамический Хаос. Он подкинул постановление о сокращении штатов во всех государственных учреждениях (а других в 1946 г. не было).

Через какое-то время после выхода этого постановления Нине Андреевне, директору нашего детсада № 20, тоже пришло предписание уволить с работы всех, кто не предусмотрен новым штатным расписанием. Как ни билась Нина Андреевна за штатную единицу ночной няни, ей говорили, что в качестве ночных нянь можно использовать воспитателей, которые тоже работали посменно, по очереди друг с другом.

Мама безутешно плакала, что только-только наладившаяся жизнь снова пошла под откос. Но Нина Андреевна не сдавалась: она нашла выход; после одной проверки со стороны гороно, случившейся сразу после Нового года, Нине Андреевне вписали замечание, что надо обновить шторы на окнах в игровых комнатах детсада. Выписали даже хорошего полотна и разрешили пригласить на сдельную работу мастерицу-вышивальщицу для художественного воплощения рисунков на шторах для игровых комнат детсада.

Нина Андреевна вспомнила, что я ходил всегда в очень красиво вышитых белых рубашках. Она спросила меня, где мама достает такие рубашки. Я ответил, что нигде не достает, а сама их вышивает. Нина Андреевна погладила меня по голове (почему-то в детские годы все женщины, которые разговаривали со мной на жизненные темы, норовили погладить мою голову). И вот теперь Нина Андреевна вспомнила поручение инспекционной комиссии гороно и спросила мою маму, согласится ли она сдельно вышивать шторы для игровых комнат детсада. Мама согласилась. Они вместе с Ниной Андреевной выбирали рисунки, которые мама выпросила у лагерных художниц, когда тех перемещали от нас в другой сектор, и остановились на самых красивых: плети стеблей колокольчиков, васильки и ромашки, колосья созревающей ржи, ландыши. Все это Нина Андреевна попросила маму перенести на шторы. Когда мама выполнила эту весьма кропотливую работу, Нина Андреевна забрала проекты и помчалась в гороно.

Вернулась Нина Андреевна обратно в детсад только на другой день и, улыбаясь, поздравила маму с успехом.

Проекты произвели в гороно фурор. Оказалось, что теперь мама без работы сидеть не будет. Как только она управится со шторами для нашего детсада, ее завалят частными заказами. Когда мама рассказывала нам с Лилей об этом, она вспомнила Екатерину Ивановну, нашу домохозяйку, и сказала: «Шторы я, так и быть, сделаю. Но дальше надо снова искать работу. Иначе фининспекторы не дадут покоя. Так застращают налогами, что волком взвоешь от всяческих поборов и проверок». И мама засела за вышивание штор. Ей отвели пустующую комнату медицинского изолятора, она разложила там свои пяльца и шторы.

Тем временем пришла пора готовиться к Новому 1947 году. Мне шел уже девятый год, в сентябре меня отдадут, наконец, в школу, и я доживал свои последние детсадовские месяцы на особом режиме. Как и в Потьме, мне разрешили не спать днем, а вечером ложиться позже всех детей. Перед входом в большую детскую спальню был маленький тамбур. Там мне поставили кровать, и я мог ложиться отдельно от других, не вызывая никакого переполоха. Это было очень удобно, особенно в новогоднюю ночь, когда готовят главный праздник – нарядную елку. Здесь, на воле, интерес добавился в том, что в детсаде № 20 был с довоенных времен богатый набор всяких игрушек и гирлянд, собранных из электрических лампочек.

Елку привезли высоченную, от пола до потолка, т. е. не менее четырех метров; таково было раньше расстояние между полом и потолком. Сейчас почти все привыкают с детства к малогабаритным жилым помещениям, где расстояние между полом и потолком составляет 2,4–2,6 м. Но при Сталине, если не брать в расчет ужас бараков, все было сильно «не так», все было по-другому. Правда, не для всех. Но хоть для кого-то жизнь складывалась удачно. В этом смысле надо благодарить архитекторов, создавших довоенные проекты детсадов и общеобразовательных школ. В этих учреждениях царили свет, воздух и простор, вольная воля для детворы и школьника.

Наш детсад № 20 был одним из лучших. Во всех внутренних помещениях расстояния между полами и потолками были по четыре метра. Выбирать елку в лес ездили наш завхоз, весьма хозяйственный человек, и водитель закрепленной за детсадом полуторки. Полуторка стояла на хозяйственном, заднем дворе, рядом с конюшнями. В этих конюшнях когда-то, еще до войны, жили лошади, на которых в детский сад привозили продукты из закрепленных магазинов, овощебаз и редко-редко с рынка.

Привезенную из леса елку завхоз и водитель полуторки втащили мимо «Аленушки и братца Иванушки» на второй этаж. Из обрезков толстых досок была изготовлена большая крестовина. Елку поставили в эту крестовину и водрузили на ее законное место в центре музыкального зала.

От елки шел густой морозный запах хвои, постепенно оттаявшей в тепле. На коре выступили смоляные слезки. Елка оживала на глазах. Принесли несколько больших коробов с игрушками. Когда их открыли, у меня от восторга сердце зашлось: такая эта была волшебная красота. Достали игрушки из ящика; отдельно положили большие стеклянные шары, они предназначались для верхних веток елки; потом в отдельную группу выделили ожерелья из стеклянных бус и бумажные флажки, которые надо вешать на елку в последнюю очередь, перед развешиванием серебряного дождя.

Совсем отдельно разложили во всю длину музыкального зала гирлянду электрических лампочек; их все надо было проверить – та первая электрическая гирлянда, которую я увидел, была собрана нашим завхозом вручную, поэтому вся длинная цепь оказалась весьма ненадежной – лампочки были соединены последовательно и малейшая оплошность или неосторожность могла испортить всю иллюминацию елки. Потом, уже учась в 7-м классе, когда сам научился собирать гирлянды электрических лампочек, я очень удивлялся, почему это длинная гирлянда, которой мы украсили елку в Новый, наступающий 1947 г., все-таки не погасла. Она исправно светила все праздничные дни, хотя по законам теории, это было очень маловероятно.

Отделили также ватные и бумажные игрушки: снежинки, сосульки, картонных птичек (попугаев, павлинчиков с роскошными хвостами, голубков и пр.). Еще одну группу составили деревянные игрушки – лошадки, грибочки, пряники, выпиленные из фанеры, конькобежцы – ватные, на основе проволочных каркасов, снаружи покрытые серебряной краской; из грибочков особенно радостно смотрелись красные в белый горошек шляпки мухоморов; они были выточены на токарном станке так ловко, что даже волнистый воротничок на белой ножке под шляпкой был сохранен.

Я вертелся под ногами у устроителей новогоднего праздника с самого начала. Но теперь, когда время близилось к 10 часам вечера, разбирать елочные игрушки пришло много людей – воспитатели всех групп, ночные няни, дежурный электромонтер дядя Костя, повара с кухни и медсестры. Я первый раз наблюдал детскую натуру взрослых людей. Они рассматривали игрушки, громко обменивались замечаниями, шутили над бумажными гномиками и клоунами, вырезанными из картона. Шло настоящее, беззаботное веселье. Когда на верхушку елки водрузили пятиконечную звезду, и она уперлась в самый потолок, наступил ответственный момент. Надо было подключать гирлянду – электрические лампочки. Электромонтер дядя Костя, почувствовав всю важность своего присутствия, принялся колдовать над схемой соединения елки с электросетью всего детсада.

Поскольку наша электрогирлянда была самодельной, ее нельзя было включить прямо в сеть, надо было рассчитать совместимость напряжений. Я придвинулся ближе к дяде Косте. Он принес простую стеклянную банку с водой, насыпал в нее пищевую соль (несколько ложек), опустил в этот раствор тот конец провода, который шел к розетке, и осторожно стал опускать оголенный конец провода, шедшего от гирлянды. Я смотрел на волшебника дядю Костю во все глаза и мигом вспомнил Ивана-кузнеца из Потьмы, который выковал мне топорик. Чем-то монтер дядя Костя и Иван-кузнец были очень похожи – мастеровитостью, умением делать дело.

Когда оголенный конец провода, шедший от гирлянды лампочек, коснулся раствора, елка ярко засияла. Дядя Костя сказал: «Надо увеличить сопротивление гирлянды. Иначе лампочки быстро перегорят». Я внимал его словам как завороженный. И все время ждал, что он дальше будет делать. Дядя Костя взял еще одну банку с водой, подсыпал туда пищевой соли из пакета, который принесла наша повариха, поставил вторую банку рядом с первой, убрал конец оголенного провода, шедшего от гирлянды, из первой банки и положил его рядом с собой на резиновую старую галошу, кстати оказавшуюся рядом.

Потом дядя Костя огромными ножницами вырезал из жестяной консервной банки ленточку средней ширины, согнул эту ленточку в форме подковы и опустил ее концы сначала в первую банку с водой, потом во вторую. После этого он снова взял провод, шедший от гирлянды, и окунул его оголенным концом в раствор второй банки. Елочная гирлянда снова засветилась разноцветными огоньками: красными, зелеными, желтыми, синими. На этот раз свет был более тусклым, елка светилась, но не сияла, как в первой попытке.

Тогда дядя Костя начал маленькими дозами подсыпать соль в обе банки. Елочная гирлянда светила все ярче и ярче. Наконец, дядя Костя сказал: «Ну вот и хватит. Теперь напряжение в самый раз». Все присутствовавшие радостно заулыбались, восхищаясь успехом дяди Кости в таком сложном искусстве, как умение управлять электрическим светом через разноцветные лампочки елочной праздничной гирлянды. Таким образом, дядя Костя стал третьим великим кумиром моего детства наряду с сапожником дядей Сашей и ковальщиком подков и топоров Иваном-кузнецом.

Когда церемония и суета вокруг украшения новогодней елки закончилась, воспитатели и няни наводили в музыкальном зале порядок, я не мог оторваться от разглядывания всяческих подробностей нарядной лесной красавицы. Но, тем не менее, пора было отправляться в спальню. Все-таки я дождался, когда дядя Костя вынул провод, шедший к гирляндам, из банки с водой и положил его на полку рядом. Я подошел к дяде Косте и спросил его, где можно выучиться мастерству электромонтера. Дядя Костя ответил мне, что сначала надо хорошо закончить школу, потом, если будешь успешно усваивать знания, учителя подробно объяснят тебе, как поступать дальше. А сейчас ты ведь даже читать не умеешь. Так что готовься к школьной жизни.

Я был ряд, что дядя Костя так серьезно отнесся к моему вопросу и так обстоятельно ответил на него. Эта встреча перевернула мою душу. Я стал мечтать о том, чтобы поскорее пойти в школу и обязательно научиться читать. Это было потрясающее детское желание, которое позволило мне продержаться на плаву все 10 лет школьной жизни.

Наступил 1947 г. Я не мог долго спать, несмотря на поздний отход ко сну накануне. В окно над моей кроватью глядел пронзительно серебряный полумесяц Луны. Я встал и начал одеваться. Постепенно проснулись все дети. Пришли няни, повели всех умываться перед праздничным завтраком. Центральным событием этого дня должен был стать большой концерт – выступление детей перед родителями в музыкальном зале, где вчера вечером наряжали елку.

После праздничного завтрака, встав из-за столов, все пошли на веселый детский утренник. Сначала Лидия Оттовна сыграла на пианино главную новогоднюю песенку «В лесу родилась елочка, в лесу она росла…». Ее пели все группы хором, малыши особенно старались, но несовпадение стараний малышовой, средней и старшей групп вызвало некий разнобой (дисгармонию) в исполнении всем известной песенки. Однако этот разнобой никого не расстроил и не рассердил. Даже совсем наоборот. Родители и дети рассмеялись и заулыбались всеми молодыми зубами. Подошел момент, когда надо было выступать со стихами. Анна Валентиновна по очереди вызвала чтецов-декламаторов, а родители не могли скрыть своей радости, когда ребятня успешно справлялась с рифмами. Мне досталось, как самому старшему, читать стихотворение о Ленине:

…Когда был Ленин маленький

С кудрявой головой,

Он тоже бегал в валенках

По горке ледяной…

Все шло отлично. Всем было по-новогоднему радостно. Пора было включать главное волшебство – электрические гирлянды на елке.

Ирина Александровна в одежде Деда Мороза – красная шапочка, отороченная полосой белой ваты; ватные усы и широкая ватная борода до пояса, алый бархатный халат с шалевым воротником из белой ваты, красные сапожки, обвитые серебряной мишурой, – появилась с девочкой из средней группы, которая была одета Снегурочкой. Анна Валентиновна построила всех детей вокруг елки, а в центре, под самую елку, встали Дед Мороз и Снегурочка. Когда суета построения успокоилась, Дед Мороз объявил всем, что сейчас он зажжет елочную гирлянду и разноцветные огоньки побегут от крестовины до звезды на макушке елки. Но сначала, продолжал Дед Мороз, вы все хором должны попросить елку: «Елочка, зажгись!» «Сейчас я скомандую – раз – два – три, а вы дружно скажите: „Елочка, зажгись!“» «Приготовились! – скомандовал Дед Мороз. – Раз-два-три!» Тут же дети грянули хором: «Елочка, зажгись!» Краем глаза я заметил, что Анна Валентиновна подошла к этажерке, что стояла в углу музыкального зала, и куда дядя Костя перед уходом поместил провода и банки с водой, взяла провод, шедший к елочной гирлянде, и незаметно окунула оголенный конец этого провода в раствор. Все замерли в ожидании, что елочка исполнит просьбу детей, подсказанную им Дедом Морозом. Однако ничего не произошло. И елочка как сияла убранством своих игрушек, так и осталась сиять, не добавляя к этому сиянию никакого электрического великолепия.

Дети еще раз крикнули, по указанию Деда Мороза: «Елочка, зажгись!» Но снова ничего не произошло. В эту минуту послышался тоненький голосок маленькой девочки, перевоплотившейся в Снегурочку: «Во всех сказках полагается повторять просьбу три раза». Дети, сорвавшись в убедительный крик, третий раз попросили: «Елочка, зажгись!» Но елочка не зажглась, сказались последствия войны. Подачу света (электрической энергии) ограничивали из-за тяжелого положения с топливом на местной ТЭЦ. Электричество экономили, как только можно. Чтобы не срывать праздника, продолжили концерт.

В запасе оставался волшебный ящик (сундук), из которого должны были появиться девочки-снежинки и под музыку, исполняемую Лидией Оттовной, исполнить танец.

К боковым дверям подкатили огромный кованый сундук. Крышка его открылась, издав какую-то хрустальную мелодию, и из сундука одна за другой стали появляться девочки-снежинки. Со стороны музыкального зала их принимала Анна Валентиновна, которая уже оправилась от смущения из-за неудачи с электрической гирляндой и бодро называла поименно девочек-снежинок.

Сундук был достаточно вместительный, но не настолько, чтобы в нем могли находиться 15 девочек-снежинок. Поэтому вся публика – и дети, и взрослые – кинулась к сундуку, чтобы разгадать секрет этого нехитрого фокуса, который для свежего человека выглядел, как настоящее чудо или волшебство.

Я тоже подошел посмотреть. Оказалось, все очень просто. Дверной проем, около которого стоял чудо-сундук, был затянут черной материей. За драпировкой слышались голоса девочек: у сундука просто сняли заднюю стенку и в образовавшуюся амбразуру (окно) влезали на четвереньках девчонки в одежде снежинок. Анна Валентиновна, принимая этих девочек, заодно следила, чтобы «посторонние» не заглядывали внутрь сундука. Когда все девочки были в зале, сундук закрыли (и заднюю стенку и крышку), а Лидия Оттовна заиграла музыку, под которую снежинки начали танцевать. Танцем снежинок праздник завершился. Родители забрали своих детей и на два праздничных дня все разъехались по домам.

Моя мама тоже сказала мне, что в семь часов вечера, когда закончится ее дежурство, мы тоже уедем домой, т. е. к Екатерине Ивановне, у которой мы продолжали снимать комнатенку. Я очень обрадовался, но не поверил маме. Ведь была зима, и зимой, по снегу, я не мог ходить с клюкой-костылем. Оказывается, мама подумала и об этом: она выпросила у завхоза старые детские санки, чтобы можно было довезти меня до улицы Труда, дом номер двадцать два. Мне очень понравился этот выход из неразрешимой, как мне казалось, ситуации. Я впервые сознательно подумал, что мама – моя самая надежная опора в жизни. И с ужасом представил себе, что будет со мной, если она вдруг заболеет. Но мама чем-то отвлекла меня, и я стал ждать вечера.

В семь часов вечера зимой, в Новый год, в Ижевске уже совсем темно. Зимней одежды у меня после Потьмы совсем не было, и мама укутала меня несколькими одеялами, посадила на санки, и мы, наконец, поехали. Мама везла меня, как мне казалось, очень легко. Но санки были очень неудобные, без спинки и без боковых ограждений, поэтому я все время боялся вывалиться из них.

Детсад № 20 стоял в низкой части города, в Широком переулке, который на самом деле был довольно узким. От Широкого переулка надо было по Пушкинской улице подняться на Михайлову гору, а потом спуститься с этой горы на улицу Труда. Весь подъем на Михайлову гору я высидел на санках, но когда стали спускаться, какой-то толчок в бок вывалил меня из санок в снег. Я ударился носом о мерзлую землю, угодил в какую-то ледяную глудку, выбитую из-под снега проезжавшей недавно лошадью, и заплакал. Из носа пошла кровь, увидев которую мама так испугалась, что хотела вернуться обратно в детсад. Я обещал ей, что если поедем дальше домой, то я перестану плакать, а кровь остановилась сама по себе. Мы поехали дальше.

С горки ехать получалось быстрее, и вскоре мы добрались до улицы Труда, до дома Екатерины Ивановны. Мама поставила санки во двор, возле ворот, и, взяв меня на руки, поднялась по лестнице. Я так обрадовался, что мы снова дома, что даже забыл поздравить Екатерину Ивановну с Новым годом. Мама сделала мне соответствующее внушение. Екатерина Ивановна стала жаловаться, что ее совсем заездил фининспектор, замучил проверками и посетовала: «Видно, кому-то из соседей глаза залило завистью, что у меня много заказчиков. Вот завидущие люди! Неймется им, что кому-то в жизни повезло. И строчат, строчат жалобы, лучше бы работали, чем жалобы строчить. Я, что ли, виновата, что они ничего не умеют хорошо делать – ни кроить, ни шить, ни вышивать. Учились бы у старых родителей…»

Во время этих сетований и причитаний мама зажгла спички, и я увидел в темном углу нашей комнатенки наряднейшую елку. А мама поднесла огонек к елочным маленьким свечкам, и елка заиграла всеми возможными лучами радости. Это тихое счастье давалось мне на два новогодних дня. Поздно ночью, после спектакля, домой вернулась Лиля. Наконец, вся семья в сборе. Если бы знать, что с отцом, совсем полное счастье наступило бы.

Первые два дня 1947 г. я жил очень счастливо, любовался красотой нашей домашней елки. В комнатенке, которую мы снимали у Екатерины Ивановны, мы жили втроем, в страшной тесноте, но не в обиде. Через два дня настала пора возвращаться в детсад. Я услышал разговор мамы с Лилей: в такой тесноте он (они говорили обо мне) не сможет учиться в школе; ведь здесь даже стол поставить негде, как он будет делать уроки? Как его собирать в школу? Сумки нет для книг, одежды нет, обуви нет.

В лагере в Потьме таких забот не было: крышу, пищу и одежду всем давало начальство. Но теперь мы были сравнительно вольными людьми, жили на свободе; обо всем заботиться надо было самим. Мама с Лилей решили еще раз попросить Арину Петровну, не поможет ли она подыскать нам чуть большую жилплощадь.

Возвращение в детсад прошло без приключений, я ни разу не вывалился из санок. Перед тем, как покинуть дом Екатерины Ивановны, Лиля с мамой подвели меня к елке и сказали, что я могу выбрать любую игрушку и взять ее с собой в детсад. Я выбрал самую сказочную игрушку на нашей елке – «Мери на Луне».

Эту елочную игрушку – «Мери на Луне» – придумала и сделала моя мама. Она нарисовала на плотном картоне Луну в форме растущего полумесяца. На нижнем рожке этого полумесяца сидела девочка-балерина (или девочка-снежинка, кому как нравилось из созерцателей новогодней елки), к верхнему рожку полумесяца крепилась проволочная или нитяная петля, за которую игрушку прикрепляли к еловой ветке. Левой рукой девочка держалась за серп луны, а правая, полусогнутая в локте рука, как бы приветственно махала ладонью восхищенным зрителям. Головка девочки была сделана, как и весь лунный серп, из серебряной бумаги, которой обертывали под фантиком дорогие конфеты. К фигурке мама приклеила личико, вырезанное из фантика очень вкусных послевоенных конфет «Светлана»; это было очень красивое личико, настоящая конфетная красота, которая встречалась разве что на детских дореволюционных рождественских открытках у ангелочков. Грудь девочки была задрапирована рубашечкой из белой марли и такая же белая марлевая на ней была юбочка, напоминающая пачки балерин.

Мама рассказывала, что она придумала эту игрушку в Потьме, когда ожидала моего рождения на свет. На создание образа ее натолкнула драматическая судьба героини кинофильма «Цирк», который был создан Г. А. Александровым в 1936 г., т. е. за два года до катастрофы нашей семьи. Мама очень любила этот фильм, потому что в нем в конце концов все хорошо кончается. Эта игрушка стала для нее символом хорошего исхода всех наших мучений. Мама истово верила в этот, ею же самой созданный благостный миф, и я думаю, что сила этого мифа такова, что он укрепил ее надежду в счастливое завершение всех наших несчастий. Миф, воплощенный в елочной игрушке, давал силу выдержать все пертурбации жизни, все флуктуации и злобство нашего социального Хаоса, который на самом деле был просто откровенно тоталитарным порядком. Хаос порождает не только порядок в космосе, точно так же Хаос порождает тоталитаризм в обществе, и все войны между народами (и классами) – суть порождения злобного Хаоса, присущего всем проявлениям живой и неживой природы.

Когда мы добрались до садика, передо мной встал горький вопрос: где хранить мою заветную игрушку? Мне остро вспомнилось, как разорял мой новогодний уголок в детском бараке злобный сосед по бараку – Женька-припадок. Это тяжелое воспоминание (до сих пор отравляющее мою память своей бессмысленностью и беспричинностью) крутилось в моей голове, пока мама везла меня на санках в детсад; потом оно соединилось с воспоминанием о первом дне в детсадике, когда воспитанники из средней группы обозвали меня «хромой собакой». Эти два воспоминания слились в моем мозгу в твердое решение: отдать маме «Мери на Луне».

Мы приехали в детский сад вовремя, к самому завтраку. Маме нужно было садиться за вышивание, и я вернул ей серебряный серпик Луны, на котором сидела изящная девочка. Мама удивилась, но я объяснил, что хранить эту красоту здесь негде, пусть она лежит дома, вместе с другими игрушками, до следующего Нового года.

Желание продлить новогоднее празднество бурлило во мне. У нас в живом уголке стояло комнатное растение, довольно ветвистое, с листочками, очень похожими на иглы еловых веток. Я вообразил, пусть это будет елочка. Растение было невысоким, не более 30 см в высоту. И я решил его украсить. Для украшений нужны хотя бы самодельные игрушки; проще всего было сделать из бумаги разноцветные цепи и маленькие флажки. Бумагу для цепей и флажков можно было раскрасить цветными карандашами, а потом нарезать лоскутками необходимых размеров.

Сложнее всего было сделать бумажную гирлянду лампочек. Я решил начать с самого трудного – на длинной бумажной ленте – обрезанные поля четырехполосной газеты «Удмуртская правда», которыми мы заклеивали на зиму окна, чтобы в них не дуло холодом, – я нарисовал много лампочек, поскольку я еще не умел считать числа больше 10, то я разграничил всю бумажную ленту на четыре части (по числу будущих оборотов вокруг растения – псевдоелки) и в каждой части нарисовал по десять кружков с патронами, кружки изображали лампочки, а патроны – просто бутафорская имитация цоколей электрических лампочек. Теперь надо было раскрасить каждый кружок в какой-нибудь цвет. У меня было всего три разноцветных карандаша: красный, желтый и синий. Я очень горевал, что нет зеленого карандаша, но все-таки, высунув от старательности язык принялся раскрашивать кружочки на бумажной ленте, которой суждено было стать лжегирляндой.

Ко мне подошла Анна Валентиновна и поинтересовалась, чем это я так увлеченно занят. Я рассказал ей, что выбрал растение, стоявшее в живом уголке в качестве будто-то бы новогодней елки, хочу украсить ее игрушками, а сейчас рисую для этой елки гирлянду цветных лампочек. Заодно я посетовал, что у меня нет зеленого карандаша, а при отсутствии зеленых лампочек в гирлянде елка будет не такой красивой. Анна Валентиновна раскрыла мне секрет зеленого цвета: она сказала, что если кружок закрасить сначала желтым карандашом, а по желтому красить синим, то получится зеленый. Я не поверил ей, и тут же у нее на глазах закрасил кружок желтым, по желтому стал чиркать синим. К моему искреннему удивлению и восторгу там, где синий карандаш прошелся по желтой основе, появился ярко-зеленый цвет. От радости я забыл поблагодарить Анну Валентиновну за науку, и принялся дорисовывать гирлянду. Это было открытие для меня: оказывается, смешивая одни цвета, можно получать новые, которых у тебя не было.

Когда я завершил гирлянду и обмотал ее вокруг псевдоелочки, пришла мама и, посмотрев на мою работу, спросила: «Кто тебя научил рисовать эту гирлянду?» Я ответил, что никто не учил, что я все это придумал сам. Маме так понравилась моя самостоятельность, что она расцеловала меня. Я не понял, за что мне привалила такая нежность, и рассказал маме, что Анна Валентиновна научила меня, как делать из желтого и синего цвета зеленый цвет. Однако меня самого результат не порадовал; лампочки не выглядели свежо, цвет карандашей на газетной бумаге превратился в какую-то тусклую муть, не было в лампочках живого яркого блеска, который жил в моей памяти от новогодней гирлянды на нашей большой елке, стоявшей несколько дней в музыкальной комнате. Я утратил интерес к своей выдумке и включился в работу всей нашей старшей группы по подготовке к празднованию Дня Красной Армии 23 февраля 1947 г.

Мы вместе с Лидией Оттовной разучивали военные песни: «С листов неслышим, невесом слетает желтый лист», «На позиции девушка провожала бойца» и, конечно же, всенародную «Катюшу». Долго пробовали то одну песню, то другую, но, кроме «Катюши», ничего хорошего не получалось. Помню, что все песни забраковали, кроме бодрых, маршевых песен и «Катюши».

У нас, по моим понятиям, очень хорошо получался марш.

….Вылетают кони, да ляхом каменистым,

В передке привстал передовой,

И поэскадронно бойцы-квалеристы

Натянув поводья, вылетают в бой…

Очень удавался, по-моему, припев марша:

В бой за Родину,

В бой за Сталина,

Боевая честь нам дорога!

Кони сытые бьют копытами,

Встретим мы по-сталински врага.

Мне очень нравился припев марша артиллеристов:

Артиллеристы!

Сталин дал приказ.

Артиллеристы!

Зовет Отчизна нас

Из сотен тысяч батарей

За слезы наших матерей

За нашу Родину – огонь! Огонь!

Но все эти песни были трудны для исполнения даже старшей группой. Поэтому до исполнения на детском утреннике, посвященном годовщине Красной Армии, допустили только «Катюшу» и «Священную войну»:

…Не смеют крылья черные

Над Родиной летать,

Поля ее огромные

Не смеет враг топтать.

Пусть ярость благородная

Вскипает, как волна,

Идет война народная,

Священная война.

Уладив дела с песнями, надо было подготовить чтецов-декламаторов. Еще в лагере Потьмы воспитательницы разучивали с детьми (и со мной, в том числе) очень хорошие песни: например, в три года я бодро горланил самую популярную перед войной песню:

Если завтра война,

Если враг нападет,

Если черная сила нагрянет,

Как один человек

Весь советский народ

За свободную Родину встанет.

На земле, в небесах и на море

Наш напев и могуч и широк,

Если завтра война,

Если завтра в поход,

Будь сегодня к походу готов.

Я очень старался, пел в хоре громче всех. К тому же не постеснялся спросить воспитательницу, что означает слово «небесахи». Она даже не сразу поняла меня: «Какие „небесахи?“ Никаких небесах в песне нет». Я упорствовал (видимо, уже в трехлетнем возрасте во мне сидел неукрощенный «диссидент-отщепенец»): «Почему же, если их нет, мы хором поем: „На земле в небесах и на море“?»

Только тут воспитательница-арестантка, руководившая лагерным детским хором, поняла, о чем я ее спрашиваю. Она, видимо, не владела педагогической методикой ответа на «детские» вопросы, и сказала мне: «Пой, как умеешь, только не очень громко».

Сообразив, что я не очень гожусь для хорового пения, сама Б. И. подыскала мне подходящее стихотворение, которое я очень полюбил и рассказывал его раненым, лечившимся в госпиталях г. Ижевска после войны. Но это было уже на свободе, когда нас отпустили на волю. А тогда, в начале 1942 г., я выучил это стихотворение в лагере, в Потьме, со слов одной из наших воспитательниц. К сожалению, не помню ее имени. Исполнение этого простого стихотворного повествования пользовалось успехом у всех слушателей, видимо, из-за контраста между содержанием стихотворения и мелким возрастом (и ростом) исполнителя. Содержание этого стихотворения таково:

Прибыл к нам, в морскую роту,

Молодой такой стрелок.

У него лицо в веснушках,

Золотистый хохолок.

Парень роста небольшого

Не плечист и не речист

И, сказать по правде надо,

С виду очень неказист.

Посмотрели, повздыхали

Морячки-фронтовички

«Не вояка, а цыпленок,

Ох, уж эти новички».

Дальше идет куплет, стихотворную форму которого я, за давностью лет, не могу вспомнить, но связный смысл которого могу изложить прозаически: когда морячки-фронтовички завершили свои комментарии, их командир скомандовал: «На врага, за Родину, вперед!» и тут новичок с золотистым хохолком показал себя: он

…Первым прыгнул в их блиндаж

Сразу видно – парень наш.

…И сейчас уже после боя

Разговор у них пошел…

Не цыпленок, а орел…

С такими пропусками это хорошее стихотворение, которое я читал искренне (т. е. мастерски), показывая пальцами на веснушки, усыпавшие мою мордашку в детстве так густо, что курице некуда было клюнуть, и дергая себя за настоящий золотистый хохолок, Анна Валентиновна не могла пропустить на торжественный детский утренник. Мне было жаль, я рассчитывал повторить успех трехлетнего маэстро в девятилетнем возрасте (в 1947 г. мне шел уже 9-й год).

Тогда Анна Валентиновна придумала для меня такой триумф: она достала где-то старый номер «Красной Звезды», в котором было помещено одно из самых сильных стихотворений эпохи Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.

Это стихотворение называлось «Атака!» или «Перед атакой» – сейчас уже не могу вспомнить. Оно принадлежало перу Семена Гудзенко:

Когда на смерть идут – поют,

А перед этим можно плакать,

Ведь самый страшный час в бою —

Час ожидания атаки.

Снег минами изрыт вокруг

И почернел от пыли минной

Разрыв – и умирает друг,

И, значит, смерть проходит мимо

Сейчас настанет мой черед,

За мной одним идет охота.

Ракеты просит небосвод

И вмерзшая в снега пехота.

Бой был коротким, а потом

Глушили водку ледяную

И выковыривал ножом

Из-под ногтей я кровь чужую.

Позже, уже после окончания экономического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова в Москве, я прочитал в мемуарах И. Г. Эренбура, что в бесцензурном варианте предпоследний куплет звучал так:

Сейчас настанет мой черед,

За мной одним идет охота,

Проклятый сорок первый год

И вмерзшая в снега пехота.

Мы выучили цензурный вариант этого стихотворения, т. е. тот, который был опубликован в старом номере газеты. Но когда пришла вторая наша воспитательница, Ирина Александровна, она отсоветовала Анне Валентиновне выпускать меня на утренник с этим стихотворением: оно слишком взрослое, недетское; пойдут всякие разговоры, мол, вот чему детей учат в детсадах – «глушить водку ледяную». Анна Валентиновна нехотя, но все-таки уступила Ирине Александровне, и я остался на день Красной Армии без выступления на детском утреннике.

На дворовом игровом участке старшей группы, между тем, продолжалось празднование Нового года. Когда из музыкального зала выносили елку, ее не выбросили, а поставили комлем в сугроб, который образовался, когда завхозы разметали прогулочные дорожки от выпавшего за декабрь и январь снега.

Анна Валентиновна придумала еще одну радость для детей: лепили небольшие комочки из снега («снежки»), обрызгивали их разведенной акварельной краской (в кладовке у завхоза хранилось много высохших коробок с акварельными красками) и прилепляли их на ветки елки. Через некоторое время эти разноцветные снежки примерзали к еловым веткам очень прочно. Верхние ветки украшал, принеся лестницу-стремянку, сам завхоз дядя Миша. Он включался в радость детей, как маленький, и всем было весело. За несколько дней елка покрылась разноцветными снежками сверху донизу. К нам приходили смотреть на это новое чудо даже из других садиков. Руководители гороно были довольны таким изобретением.

Другим чудом были вышитые мамой шторы на окнах в комнате старшей группы. Когда мама закончила их вышивать перед праздником 23 февраля, их постирали, высушили и погладили. Развешивать чудо-шторы на окна собрались все воспитатели и няни. На стремянку залез дядя Миша: он прицеплял шторы к гардинам, а женщины подавали ему вышитые полотнища снизу. Все выглядело очень красиво. Особенно радовалась директор сада Нина Андреевна Пенкина, потому что угодила со шторами проверяющей из гороно, которая тоже порадовалась и выразила свою радость словами: «Теперь ваш садик можно сделать образцово-показательным и водить сюда других директоров детских учреждений для обмена опытом эстетического воспитания детей младшего возраста».

Праздник 8 Марта в 1947 г. мне ничем не запомнился, видимо, никаких детских утренников к нему не готовили. Но начались большие изменения в жизни нашей семьи.

Арина Петровна подобрала нам новое жилье, и Лиля с мамой ходили договариваться с новой домохозяйкой. Ее звали Мария Ефимовна. Муж ее был мастером в каком-то из цехов металлургического завода, который в то время еще не называли «Ижсталь», а говорили просто: «номерной завод», или еще проще – «71-й завод».

От Екатерины Ивановны мы съехали к Марье Ефимовне поздней весной. Комната, которую по договоренности с новыми хозяевами мы снимали, была несколько больше, чем комнатенка у Екатерины Ивановны. В нашем новом жилье уже можно было поставить стол, где я готовил уроки, когда осенью 1947 г. поступил в начальную школу.

Из последних детсадовских воспоминаний мне запомнилась новая воспитательница – Раиса Борисовна, очень полная женщина, которая всячески подчеркивала свое уважение ко мне и к моей маме. Она часто отпускала меня на улицу, на игровой участок, где я подолгу играл сам с собой, когда дети мирно спали во время тихого часа.

С восточного торца детсада, тоже среди огородов и деревянных домов, по Широкому переулку, возвышалось четырехэтажное каменное стандартное здание средней школы № 28 (если мне не изменяет память), в которой теперь дислоцировался военный госпиталь. Весной – в апреле и мае – больные, лечившиеся в этом госпитале, открывали окна и высовывались наружу. Их вид меня очень угнетал. У них были перебинтованы головы, руки висели в бинтах, на шее, но лица, очень молодые, светились улыбками. Мария Григорьевна Коробейникова, наш детсадовский врач, заметив однажды, что я пристально разглядываю раненых, высунувшихся в открытые окна, сказала мне: «Видишь, как они улыбаются. Это улыбка победы. Когда в начале войны здесь развернули госпиталь, раненые весной также выглядывали в открытые окна, но улыбок на их лицах не было».

В природе все остро пахло весной, первой весной победы. Мама закончила вышивать шторы, и ее снова взяли в штат детского садика ночной няней, с выходными через сутки – день работать, день отдыхать, т. е., как и другие ночные няни, она работала посменно с другими женщинами.

К празднику 1 Мая 1947 г. мы не готовили никакого утренника, потому что заболела Лидия Оттовна. Детей всех отпустили на праздник по домам. Мне уходить было некуда: от Екатерины Ивановны мы уже съехали, а к Марье Ефимовне еще не въехали; возникли какие-то проблемы с новой пропиской.

Как только в милиции узнавали, что мама недавно вышла из лагеря, сразу начинались всяческие придирки и волокита. Лиля в это время ночевала в театре (после вечернего спектакля возвращаться темной ночью по неосвещенным улицам было опасно – в городе очень усилилось ночное хулиганство), а мама оставалась в детсаде вместе со мной. Она как-то выразила свою досаду на волокиту с новой пропиской при Марии Григорьевне. Выслушав маму, Мария Григорьевна предложила ей отпустить меня погостить два первомайских денька у нее в доме.

Мария Григорьевна жила на самой зеленой в то время улице Ижевска – на улице Ленина (бывшей Церковной), между Советской улицей и улицей Труда. Дом Марии Григорьевны был деревянный, одноэтажный, но достаточно просторный. В этом доме жили две семьи: сама Мария Григорьевна и ее родная сестра со своими детьми-школьниками. У них был хороший сад, они жили дружно, и, когда мама согласилась отпустить меня на майские дни к Марии Григорьевне, все ее родные и сестра, и ее дети – очень хорошо встретили меня. Первого мая мы запускали с крыши сарая, стоявшего в глубине двора, бумажных змеев.

Племянники и племянницы Марии Григорьевны хорошо обучили меня искусству конструирования летающих змеев: научили их собирать и склеивать, привязывать им хвосты и, когда змей взлетал в небо, посылать ему телеграммы. Это оказалась очень интересная забава, я так ею увлекся, что решил непременно осуществить ее, когда возвратимся после майских праздников в детсад.

Вечером первого мая у Марии Григорьевны и ее сестры был праздничный ужин для всех детей: это была настоящая весенняя сказка – хозяева угостили всех детей настоящим мороженым, которое, как выяснилось, закупили еще накануне и полные сутки хранили в огороде, в специальной яме, которая называлась «ледник». На другой день они показали мне этот ледник – довольно глубокий и объяснили, что заготовили лед в марте, на ижевском пруду, он сохраняет холод в погребе все лето.

За два майских дня 1947 г. я обрел новую полноту картины мира: оказывается, холод можно хранить в самую сильную жару, а потоки ветра можно использовать для удержания довольно тяжелых предметов в воздухе. Это была революция в моем мышлении. Несколько удивлений:

– крой тапочек по размерам обеих ног,

– выделывание горячего металла в топорик,

– получение зеленого цвета с помощь желтого и синего, все слились в одну идею – детскую философию природы, а осознание того, что холод можно хранить в самую жаркую жару, а змеек можно делать тяжелыми, приклеивая, привязывая и т. п. хвосты разной длины к замысловатым конструкциям, возвело эти удивления в ранг открытия порядка в мире, в ранг открытия миропорядка.

Когда рано утром третьего мая Мария Григорьевна отвела меня снова в детсад, я очень не хотел расставаться с теми детьми, с которыми так неожиданно познакомился и так сильно подружился. Но злобный Хаос не дремлет: в шестом классе, учась в школе № 22 г. Ижевска, я встретился с одним из племянников Марии Григорьевны, которая к этому времени уже умерла. Племянника, моего одноклассника, звали Слава Коробейников. К сожалению, он совершенно не помнил меня. Я описывал ему и Марию Григорьевну, и ледник в их огороде и мороженое на первое мая, и запуски змейков с крыши сарая в их дворе – все это он более или менее помнил, но меня вспомнить напрочь не мог. Слава учился очень хорошо, у нас вообще был очень толковый класс, Слава Коробейников и Слава Солодянкин были самыми сильными, физически сильными, умственно продвинутыми школьниками среди всех шестиклассников 22-й школы. И меня крайне удивила его полная забывчивость. Но это все происходило намного позже.

Как бы то ни было, вернувшись после праздника в детсад, я со всеми делился своими открытиями о природе. Но тут новые события отвлекли меня от праздничных впечатлений.

Надежда Семеновна, наш детсадовский завуч и главный методист-воспитатель, раздобыла две книги, которые перевернули мою душу. Первая книга, автора не помню, называлась «Побежденный Карабас». Это было продолжение сказки Алексея Толстого «Приключения Буратино», но сделанная на более убогом уровне, в стиле, который в современном кино называют «экшен». Никто из нас не знал сказки Алексея Толстого, поэтому «Побежденного Карабаса» приняли с радостью.

Нам читали эту повесть вслух Анна Валентиновна и Ирина Александровна. Вторая книга, которую нам раздобыла Надежда Семеновна, была еще лучше. Она называлась «Что бывало». Написал ее очень мудрый писатель Борис Житков.

Анна Валентиновна и Ирина Александровна читали нам эти книги – сначала одну, потом другую – с разной степенью выразительности, но всегда очень образно. Они, как актрисы, «играли» сюжеты. Чтение всегда происходило после ужина и вечернего умывания. Никогда раньше я не видел, чтобы дети так охотно торопились на ночной сон. Секрет был прост: всем хотелось узнать, что будет дальше, чем завершатся приключения.

«Побежденного Карабаса» одолели быстро. Мне из этой книги больше всего запомнилось, с каким вожделением пудель Артемон в буфете Дома пионеров, в Ленинграде, выбирал бутерброды с колбасой и сыром. Эти сцены описывались так живо, что изо рта текли слюнки.

Но когда с «Побежденным Карабасом» было покончено и Анна Валентиновна начала читать про Почемучку, где были описания Московского метро и гостиницы «Москва», мне вспомнилось, как мы гостили в Москве у Тучкиных, и живые картинки толпились в моей голове сами по себе. Когда чтение прекращалось (обычно на самом интересном) и воспитатели уходили по домам, другие дети обрушивали на меня град уточняющих вопросов. Я отвечал, как помнил, а если не помнил – тут же, на ходу, фантазировал. Дети охали от удивления и продолжали вопрошать меня. Но постепенно все засыпали.

Книгу «Что бывало» нам читали маленькими порциями. Уже много позже я узнал, что эта рекомендация напечатана прямо в предисловии к сборнику Бориса Житкова. Книгу оставляли на окне, и мы на другой день, после завтрака, рассматривали ее, пока не приходило время идти на предобеденную прогулку, игры на воздухе, уход за грядками, в которые высаживали горох, лук и морковь, а также пахучий укроп.

Кроме чтения книг, мне нравилось еще одно интересное занятие. К концу мая вырастала первая зелень: крапива и чуть позже – щавель. Мы ходили собирать эту зелень, а потом воспитательницы сдавали ее на кухню, где из нее готовили зеленые супы. Крапиву собирать надо было с умом, чтобы не обстрекать себе руки и ноги: она, когда вырастает, жалит очень больно, от нее бывают даже волдыри. Но я довольно быстро приспособился собирать ее голыми руками. Остальным детям и воспитателям приходилось надевать специальные матерчатые рукавички. Зеленый суп из молодой крапивы мне очень полюбился. Особенно после зимней недостачи в наших организмах витаминов. Я и по сию пору жду конца мая, когда молодую крапиву можно собирать здесь, в Москве, на Крылатских холмах и в оврагах, отделяющих холмы друг от друга. Правда, супов не варю, а отправляю весеннюю зелень прямо в рот.

В мае 1947 г. у нас в детсаде, у старшей группы, случились еще две радости: это были пешие экскурсии, одна – на культбазу, к городскому болотцу, другая – на берег городского пруда, к бывшей пуговичной фабрике. Обе пешие экскурсии шли самым простым маршрутом: первая – налево от детсада, до конца Широкого переулка, который и упирался в болотце, вторая – до начала Широкого переулка, где он упирался в берег Ижевского пруда.

Сам пруд был творением рук царских инженеров и крепостных крестьян, приписанных к ижевским заводам. Когда в 1859 г. было решено построить на реке Иж завод для производства продукции, в которой была заинтересована казна, реку Иж перегородили плотиной, завод построили ниже плотины и сбрасываемая из пруда вода, крутила заводские машины до наступления века электрификации. Все это нам объяснила женщина-экскурсовод, которая пришла специально проводить для нас экскурсию. Конечно, некоторые ее слова – «термины», нам были непонятны, но экскурсовод этим не смущалась, а, предвидя наши вопросы, сказала, обращаясь ко всем: «Если чего не поняли, не стесняйтесь. Придет время, вы станете постарше и тогда все поймете». Она ушла, а мы все рассыпались по берегу пруда и занялись кто чем. Довольно быстро мы обнаружили, что весь берег усыпан ракушками речной перловицы – такого безобидного моллюска, которым кишели прибрежные воды ижевского пруда. Мы все набрали огромное количество этих ракушек. У них была одна странная особенность: в центре самой выпуклой части обеих створок раковины были пробиты большие дырки.

Мы принесли эти находки воспитательнице Ирине Александровне, и она объяснила нам, что здесь, на берегу, была пуговичная фабрика, на которой делали пуговицы для нижнего белья наших солдат. Юра Лопухов, из нашей старшей группы, спросил Ирину Александровну: «А куда девали мясо этих ракушек?» Ирина Александровна ответила, что при фабрике был курятник, и моллюсков, освобожденных от раковин, скармливали курам, уткам и гусям. Поскольку фабрика работала три сезона – весной, летом и осенью – корма хватала всем окрестным домашним птицам, добавляли весной немного рубленой лебеды и крапивы, все были довольны – и куры, и утки, и гуси; кроме того, возле домашних птиц украдкой питались воробьи и голуби.

Экскурсия на берег пруда была не очень удачной: наступили «черемуховые холода» (у нас черемуха зацветает после 16 мая) и мы все продрогли. Зато очень интересной оказалась экскурсия на культбазу, к небольшому, но очень оживленному болотцу. Городское болотце было как бы продолжением нашего детсадовского живого уголка. Оно представляло собой неправильное зеркало, проросшее там и сям болотной осокой. Я впервые в жизни увидел здесь жуков-водомеров и пиявок. Жуки-водомеры – это такие пауки, похожие на комаров, которые свободно бегают по воде, причем очень быстро. Если пруд располагался в самом начале, то городское болотце находилось в самом конце Широкого переулка. Почему это место называлось культбазой, я так никогда и не выяснил.

С конца мая 1947 г. наша группа стала готовиться к выпускному утреннику. Для прощального концерта перед родителями и воспитателями решили инсценировать сказку «Репка» («детский» вариант, во «взрослом» варианте, в трехтомнике «Русских сказок» Афанасьева, окончание сказки совсем другое, не то, которое известно всем русским и русскоязычным детям).

Саму репку изображал Юра Лопухов. У этого мальчика была огненно-рыжая, очень красивая голова. Лицо было исклевано веснушками, которые, как ни странно, не делали его безобразным. Ему сшили очень яркий, интенсивно желтый костюм. Этот интенсивный цвет получали, растворяя в воде таблетки красного стрептоцида, которым после войны женщины красили волосы, так как в магазинах невозможно было купить хны, и смешивали его с раствором таблеток акрихина. Акрихин, как и красный стрептоцид, можно было достать в аптеках. Акрихин давал ярко желтую окраску. Если им красили волосы, то в свете театральных прожекторов голова людей выглядела, если смотреть из темного зрительного зала, как спелые колосья овса на августовском поле. В смеси растворов красного стрептоцида и акрихина костюм для репки смотрелся очень живописно.

Чтобы Юра выглядел очень пузатой репкой, его перед тем как обрядить в костюм народного овоща, обкладывали со всех сторон подушками. Юра становился очень смешным и неповоротливым. Остальные роли распределили между всеми подходящими выпускниками детсада: дедку, с приклеенной длинной бородой, бабку в большом платке в синий горошек, внучку, в девчоночьем сарафане до пят, жучку с хвостом колесиком и длинными висячими ушами.

Постановка имела успех у зрителей – родителей, детей, воспитателей и нянечек, – у всех, кто был прямо и косвенно причастен к работе над воплощением популярной сказки. Но самый большой успех имел, конечно, Юра Лопухов – он так радостно сопротивлялся той очереди, которая выстроилась, чтобы вытащить репку с грядки, что его старание не раз и не два прерывалось хохотом всех зрителей. Это тем более поразило меня, что все зрители, как я точно знал, прекрасно были ознакомлены с сюжетом сказки и ее развязкой. Ничего неожиданного ни в сюжете, ни в развязке ни для кого не было; и тем не менее зрители беззаботно смеялись.

В конце апреля 1947 г., перед самыми майскими праздниками, произошло событие, которое приоткрыло мне глаза на себя самого. Был в нашей старшей группе мальчик, которого я назову Митей Карамазовым. Он вечно глумился надо мной, но так как я был на два года старше его, он побаивался моего гнева и не очень-то выпендривался передо мной.

Однажды мы пришли с предобеденной прогулки, и, следуя установившему обычаю, все кинулись к столам, чтобы отщипнуть себе кусочек от горбушки. Горбушек было мало на тарелке, общей для всего стола (на 4 человека). Считалось, по обыкновению, что если ты успел отщипнуть от хлеба кусочек, то его уже никто другой не заберет, своего рода тамга, выработанная в детском коллективе. У каждого из нас было свое место за столом. Воспитательницы приглашали всех к столу, когда приносили горячее первое (супы, рассольники, борщи и т. п.), но еще до этого приглашения все хорошие куски хлеба уже были помечены «собственниками». Не знаю, почему, но это обыкновение всеми детьми строго соблюдалось. В этот день, когда произошло значимое для меня событие, я успел к столу первым (это была чисто детская удача) и отщипнул краешек от самой аппетитной горбушки – благо, тарелки с хлебом уже были расставлены на наших столах.

Митя видел, что я пометил тамгой свою горбушку, но ничего мне не сказал. Я лишь удивился его торжествующей улыбке. Когда нас воспитательницы позвали к обеду, в тарелках уже дымился борщ. Мы расселись, и Митя, нисколько не стесняясь, взял мою горбушку, отломил от нее мой щипок, положил отломок рядом с моей тарелкой и стал преспокойно уписывать за обе щеки мою горбушку. Я оторопел от такой неожиданной наглости, такого нарушения негласно установленного обыкновения. Нас учили за столом сидеть молча, ни о чем не разговаривая. За этим воспитатели следили строго. Поэтому, вместо того, чтобы заорать на Митю, я молча стерпел его наглость и решил, что после тихого часа, когда можно подкараулить Митю в туалете, накостыляю ему по башке своей верной, неразлучной клюкой.

В тихий час я так и не уснул, в душе переживая горькую обиду. Тихий час кончился, и я пошел за Митей в туалет. Он уже успел оправиться по-маленькому, когда я вошел. Взглянув на меня, Митя сразу угадал мои намерения и бросился к выходу, но я встал на его пути. Тогда Митя отпрянул к окну и быстро взлетел по трубе парового отопления к потолку. Я хотел достать его клюкой, но она была коротковата, тогда я схватил чьи-то ботинки, оказавшиеся на батарее парового отопления (мы часто таким способом сушили обувь после утренней прогулки по весенним лужам), и стал угрожать Мите, что кину в него эти ботинки. Видимо, лицо у меня было до озверения злое, потому что Митя неожиданно заплакал, держась за трубу у самого потолка, и стал сквозь слезы просить меня: «Не надо, Коля, не бросай!» И столько мольбы было в его голосе, что я запустил в него ботинками. Я попал ему в живот. Думаю, что не больно, но он заорал по-настоящему.

Воспитательницы возились возле столов, накрывали нам полдник, и не могли оперативно оторваться на жалобный крик Мити. Я вышел из туалета. Меня остановила Ирина Александровна: «Что там происходит? Кто кричал?» Я ответил: «Митя». В это время он сам тоже вышел из туалета. Ирина Александровна его тоже спросила: «Ты чего кричал? Что случилось?» Он что-то пробурчал ей в ответ и убежал в спальню. Надо было звать детей на полдник. Ирина Александровна занялась организационными делами: она выбросила из головы Митин крик, поскольку никакого события за ним не последовало. А у меня стояло перед глазами Митино лицо в слезах, и звучал в ушах его голос: «Не надо, Коля! Не бросай». На душе стало гадко: первый раз в моей жизни человек обратился ко мне с просьбой о пощаде, а я не пощадил его. Не важно, виноват он в чем-нибудь передо мной или нет. Он просил меня о пощаде, а я его не пощадил. В дальнейшей жизни я часто вспоминал этот первый случай осознанной мной самим моей собственной подлости.

Я очень остро переживал в душе этот случай. Второй раз я о нем вспомнил, когда в четвертом классе первый раз читал роман «Овод» Э. Л. Войнич. Меня так впечатлила страстная сцена разговора Монтанелли с Оводом, где Монтанелли три раза молит Овода о пощаде, просит Овода смилостивиться над ним, его отцом. И получает трижды отказ. Два раза к Монтанелли беспощаден Овод. В третий раз ему отказывает в пощаде Христос.

Еще раз я вспомнил случай с Митей, когда в Верховном Совете СССР мы обсуждали демократические основы закона о свободе совести. Патриарх, выступая тогда перед депутатами, сказал всем нам, что совесть как способность различать добро и зло от природы, т. е. от Бога, присуща каждому. Я вспомнил слова Мити: «Не надо, Коля! Не надо!..», слова, которым я не внял. Снова через столько лет я испытал болезненные угрызения совести.

После постановки «Репки» мама забрала меня на новое место жительства, к Марии Ефимовне. Мужа Марии Ефимовны звали Макар Васильевич. Дом у них был новый, только-только построенный, бревна его стен еще не почернели. Над трубами были водружены маленькие домики, искусно вырезанные из листовой кровельной жести. Эти узорчатые, красивые домики предохраняли дымоходы от дождей и метелей.

Дом был двухэтажным. Первый этаж приспособлен под курятник, куда хозяева попадали из кухни на втором этаже. Наша комната тоже была на втором этаже, рядом с хозяйским «залом» и спальней.

Основной проблемой для мамы и Лили стала моя одежда. Нас выручили артисты Кремлевы, которых режиссер пригласил на ведущие роли в театре (так мне запомнилось). Кремлевы жили на улице Ленина (бывш. Церковной) – самой тихой и зеленой улице, где стоял дом Марии Григорьевны, у которой я гостил в майские праздники. Только дом Марии Григорьевны был расположен выше улицы Труда, а дом, где жили Кремлевы, – ниже, между улицей Труда и улицей Пастухова.

Кремлевы пригласили нас с мамой к себе на чай и незаметно – как настоящие русские интеллигенты – подвели разговор к обнаруженному у них внезапно избытку детских вещей, из которых их дети уже выросли. Не возьмет ли мама посмотреть эти вещи и примерить их на меня?

Мама согласилась, плача от неожиданной помощи совсем посторонних для нас людей. Кремлевы начали рассказывать, как они познакомились с Лилей на актерской бирже в Москве, какая наша Лиля хорошая актриса, и за этими разговорами принесли штаны, рубаху, пиджак и даже зимнее пальто. Мама, плача, благодарила их горячо, и даже истово. Я почти все могу объяснить в действиях Сталина, обрекшего нашу семью на такое поругание, а почти все объяснив, могу понять. Понять, по словам Ф. М. Достоевского, значит простить. Но этих слез моей мамы простить ему не могу и не хочу. Лучше бы он нас просто уничтожил. Но он заставил нас выживать, терпеть унижения.

Мама связала все подаренные нам Кремлевыми вещи в один узел. Мы уже собрались уходить, когда гостеприимные хозяева торжественно принесли еще один важный предмет – это был фанерный ящик, обтянутый темно-зеленой материей, который можно было носить в руках или на спине, за плечами, как рюкзак. Это был школьный подсумок для книг, тетрадей, чернильницы и пеналов. Такие подсумки я видел на фотографиях молодого Ленина, когда Ленин учился в гимназии, т. е. это был ранец гимназиста, чудом сохранившийся во всех вьюгах и буреломах двадцатого века в семье Кремлевых и теперь в качестве дара добрых людей доставшийся мне.

До этого момента все слова, которые я слышал в этом доме, произносили женщины – или хозяйка дома, или, сквозь слезы благодарности, моя мама. Первый раз вдруг заговорил сам Кремлев: «Запомни, Коля, русскую мудрость: без ружья – что без жены, без ранца – что без матери. Теперь у тебя будут две мамы: Лидия Васильевна, – он указал на мою маму, – и школьный ранец». Странная мудрость, но мне она в жизни очень пригодилась. И не только в школьные годы, но и в годы учебы в Московском университете, и в годы аспирантуры, и в годы депутатства, пребывания в Верховном Совете СССР. Ранец – кладезь мудрости. В него нельзя класть все, что может пригодиться на жизненном пути; в него надо положить только то, без чего нельзя обойтись.

Уходя от Кремлевых, я почувствовал себя разбогатевшим. Я радовался за маму: одной заботой у нее стало меньше. Приближался мой день рождения. И однажды я услышал, что Лиля просит маму сводить меня в главный универмаг Ижевска. «Пусть посмотрит на игрушки, а ты, мама, примечай, что ему понравится. Может быть, удастся купить ему подарок по душе». Я никогда не был еще ни в каких магазинах, тем более в универмагах. И даже не знал, что такое универмаг.

Универмаг (главный в Ижевске 1947 г.) был расположен в самом центре, на улице Советской, рядом со старым (так говорили в 60 – 70-е гг.) Домом Правительства. Когда я в 1967 г. ездил в научную командировку в Ленинград (ныне снова Санкт-Петербург) и прошел пешком весь Невский проспект от Московского вокзала до Адмиралтейства, то с удивлением обнаружил, что Ижевск спроектирован именно как подражание Невскому проспекту. Главная улица Ижевска – Советская – в те времена была вымощена булыжником, асфальт лежал только на тротуарах. Главная улица, как я обнаружил в зрелые годы, начиналась и заканчивалась обрывами-оврагами. На западе обрыв был укреплен высоченной лестницей, которая спускала вас с высот Советской улицы к плотине, от падения воды которой работали заводские машины. В конце плотины, где стоял памятник строителю Ижевского завода, обер-бергмейстеру Дерябину, была пристань для катеров, которые бороздили все три шири Ижевского пруда: первая ширь примыкала к самому городу и заводу, потом шло сужение («узкость»), за которой начиналась самая большая вторая ширь, и, после узости юровского мыса, начиналась самая маленькая – третья ширь, где стояла деревня под названием Воложка.

Как только вы с плотины поднимаетесь по высоченной чугунной лестнице на Советскую улицу, перед вами «необозримые громады Советской улицы встают» (так писал самый известный русскоязычный поэт Ижевска – Яков Гордин, который жил задолго до другого известного поэта из советской Удмуртии – Хлебникова, но не дожил до начала массового индустриального строительства в Ижевске).

В августе 1947 г. несколько пятиэтажных домов (без лифтов и без мусоропроводов, без горячего водоснабжения и без газа) действительно воспринимались маленьким мальчиком как каменные громады, правда, весьма обозримые. Сразу за ними начинался одно-и двухэтажный Ижевск, с огородами, курами на улицах и привязанными к деревянным колышкам козами, пасшимися прямо на «газонах».

Жемчужиной улицы Советской был универмаг. Его красочные витрины ломились от прекрасных детских игрушек, о существовании которых я даже не подозревал. Чего там только не было: и деревянные лошадки, сверкающие лаковыми красками, и железные заводные птички, махающие крыльями и весело свистящие, и разные детские качели (подвесные), и скакалки, которые очень любили девчонки приносить последнее время в детсад (теперь я понял, где они их достают).

Но главной игрушкой, как мне тогда показалось, было настоящее, стреляющее детское ружье. Я умолил маму спросить продавщицу, сколько оно стоит. Продавщица дала это ружье мне в руки и показала, как его заряжать и как из него стрелять: это было очень просто. С помощью шомпола, вставляемого со стороны ствола (тогда я говорил со стороны «дула»), сжималась пружинка и взводился курок. Потом тем же шомполом в этот ствол загонялась пуля (в качестве пули можно было использовать палочки, которые прилагались к ружью, или подходящие по калибру мелкие камешки). После прицеливания надо было нажать на курок, и происходил выстрел. Дальность стрельбы была небольшой.

Я так загорелся этой игрушкой, что маме пришлось уговаривать меня зайти еще в школьный отдел. Там снова мои глаза разбежались в разные стороны: было столько цветных карандашей, акварельных красок, чернильниц разной величины, самих чернил в бутылочках, разных тетрадей, ластиков, что я готов был с ними идти в школу хоть завтра. Свою психическую энергию потребительских желаний я растратил в двух отделах универмага: в отделе игрушек и в отделе школьно-письменных принадлежностей. Я вдруг утратил интерес к необычным продаваемым вещам. Душа устала, и мама легко уговорила меня уйти из магазина. Она сказала мне: «Все это стоит денег. Мы должны посоветоваться с Лилей, где можно сэкономить, чтобы купить хотя бы самое необходимое». Так я впервые узнал слова (и стоящие за ними понятия) «богатство», «бедность» и «нищета». Тогда я еще не предвидел и даже не предчувствовал, какую важную роль в моей жизни сыграют размышления о скудости и богатстве, размышления о причинах богатства народов.

Уходя из универмага, я вдруг, не знаю почему, вспомнил пустырь за нашим игровым двором в детском бараке в Потьме, вспомнил мертвецкую и карцер, которые лежали за пустырем у самой бровки, разделявшей волю и неволю, раскидистую лебеду и глухую крапиву, сквозь которую пробивались кустики полыни и цикория, и так вдруг защемило в душе от страха, что я мог там умереть, как другие мальчики, и не увидеть всю ту красоту, которую мы с мамой только что разглядывали на прилавке самого волшебного дома на воле – универмага. Столько прекрасных возможностей не осуществилось, было пресечено в корне, что свернулись и погасли в памяти синеглазые цветы цикория.

Вечером, когда я уже лег спать, вернулась Лиля, и мама тихонько стала разговаривать с ней. К моему удивлению они, называя мое имя, разговаривали о папе. Лиля мечтательно сказала, как был бы рад папа, если бы знал, что Коле уже исполняется девять лет. Мама задумчиво ответила: «Не знаю, он не хотел второго ребенка. Ты уже была взрослая, а возиться с малышом в нашем с отцом возрасте уже не привлекает». «Нет, нет, – возразила ей Лиля, – я помню, он всегда мечтал о сыне!» Мама ей ответила: «Конечно, мечтал…» – потом я, видимо, зашевелился спросонья, и они замолчали.

Помолчав, они заговорили снова: «Жаль, что у нас не осталось ни одной вещицы на память о нем», – это сказала мама. Лиля ей ответила: «Осталось, но очень мало. Когда я собирала вещи, чтобы ехать в детприемник, кто-то из чекистов, делавших у нас обыск, незаметно сунул мне в карман фотографию с папиного удостоверения. Маленькую фотографию. А я сама положила в рюкзак с пожитками, которые разрешили забрать с собой, папину белую фуражку».

Мама заволновалась и чуть громче, чем прежде, сказала: «Что же ты раньше молчала?» Лиля ответила: «Чтобы ты не выдала своим волнением ни себя, ни меня, ни того сотрудника, которого стали бы искать за нарушение приказа. Забыла, какое суровое было время? Каждое лыко ставили в строку». Мама замолчала, и я почувствовал, как она сжалась от испуга. Мне тоже стало очень страшно. Второй раз я испытал такой же страх, когда после расстрела Дома Советов (который сволочи-дерьмократы называли «Белым домом») ко мне зашел Юра Голик и сказал, что на несколько дней пропадает из дому, чтобы не навлечь беду на свою семью – жену и двух дочек-школьниц; кроме того, Ю. В. Голик попросил меня не оставлять в одиночестве Таню, жену С. Н. Бабурина, которая жила надо мной, на девятом этаже, с несколькими сыновьями – старшим Костей, который тогда учился в седьмом классе, и младшеньким, который родился незадолго до того. К своему стыду, я никогда точно не знал, сколько у Бабурина сыновей, знал, что их несколько.

После ухода Ю. В. Голика, я поднялся к Тане. Она держалась очень мужественно и спокойно. Сказала, что ей никакой помощи срочной не требуется, что беспокоится только за судьбу и здоровье Сергея. Сам С. Н. Бабурин некоторое время спустя появился и рассказал нам много интересного о тех нескольких днях, когда они ожидали расправы от ельцинской банды за то, что отстаивали конституционный способ изменения Конституции.

После расстрела «Белого дома» 34 октября 1993 г. победители-дерьмократы много налгали об этих событиях, особенно Георгий Саттаров и его радиоприспешник, выдающий себя за главного поборника свободы слова и автора одноименного закона. Если Богу будет угодно, я когда-нибудь напишу правду об этих гнусных событиях, но это будет уже совершенно другая история, как любили выражаться мои любимые писатели и великие фантазеры братья Стругацкие. Это действительно другая история.

А сейчас, когда я тайно подслушал ночной разговор мамы с Лилей, ледяной страх сжал мое маленькое сердце: в моем воспаленном воображении возникли жуткие картины, что нас снова помещают в лагерь в Потьму, или еще хуже, куда-нибудь в Кайский край, и мы с мамой гибнем там от недоедания и непосильного обязательного труда. Я боялся громко заплакать и с облегчением почувствовал, что из моих глаз тихо текут горячие, как угли, и горькие, как голубая полынь, слезы. Так, в слезах, я и заснул.

На другой день у мамы был выходной (она работала через день, снова ночной няней в детсадике № 20). Она сводила меня в школу, в которой я должен был начать учиться с первого сентября.

Школа № 9, где занимались только начальные классы с 1-го по 4-й, занимала новое двухэтажное здание, построенное перед самой войной. На втором этаже располагался детский дом, на первом этаже – наши учебные классы и зал для физкультуры, в котором стояло пианино. Вход в детский дом был с другого двора, отделенного от школьной территории сплошным забором. Парадный вход в здание со стороны Трамвайной улицы (так в просторечии называли улицу Карла Маркса) принадлежал нашей школе. От трамвайных путей школа тоже была отгорожена частым забором. В школу можно было попасть двумя путями: либо по Красной улице, на которой стоял дом Марии Ефимовны и Макара Васильевича, у которых мы квартировали, до Боденевского переулка, который кончался у моста через речку Иж, от которой пошло название города, потом по Трамвайной улице, тут же начинался двор девятой школы; либо по улице Карла Либкнехта, которую все называли ее старым, досоветским именем – улица Мокрецовская; местная легенда гласила, что на ней некогда жил купец Мокрецов, благодетель Ижевского завода; тогда городом называли Сарапул, а Ижевск и Воткинск – заводами; причем ижевских звали рябинниками, а воткинских – чебаками, по имени очень вкусной рыбки, которая водилась в Вотке-реке, но не водилась в Иж-реке. Не знаю, так ли это, но знающие люди утверждали, что так.

Так или иначе, все местные жители называли улицу, которой большевики дали имя Карла Либкнехта, Мокрецовской улицей. Эта традиция продолжалась довольно долго, до столетия со дня рождения Ленина, когда местные идеологические тугодумы переименовали улицу Труда в улицу Ленина. Тогда молодому поколению привили название улицы Карла Либкнехта. Об улице Розы Люксембург, по правде говоря, я лично никогда не слышал. Но во времена моего школьного детства никому даже в голову не приходило называть улицу Мокрецовскую улицей Карла Либкнехта. Даже билетерши в трамваях объявляли: «Улица Карла Либкнехта, бывшая Мокрецовская».

От Мокрецовской от нашего дома по улице Красной (бывшей Куренной) можно было дойти до Трамвайной, повернуть направо и дойти по правой стороне до двора школы № 9. Я описываю эти маршруты так подробно, потому что когда выпадал стойкий снег, я сам не мог ходить в школу, и мама, дежурившая в детсаду через день, вынуждена была возить меня в школу на санках. Теперь я понимаю, сколько самоотверженности ей потребовалось, чтобы выдержать эту пытку заботой о родном сыне, который стал ее проклятием и неблагодарным сорванцом.

День моего рождения, 22 августа 1947 г., запомнился мне несказанной радостью: когда я проснулся, на столе лежал подарок – то самое желтое ружье, которое я видел в волшебном магазине под названием «Центральный Ижевский универмаг». Я так обрадовался, что упросил маму взять меня с собой в детсад на дежурство. Я хотел похвастаться перед друзьями своим новеньким ружьем. Мама согласилась и взяла меня с собой. В этот раз мы доехали на трамвае до улицы Бородина (бывший Вятский переулок), а оттуда до детсада в Широком переулке было рукой подать. Я первый раз после Москвы ехал на трамвае. Все было очень интересно. Я пытался запомнить дорогу, чтобы обратно вернуться самому, но мама сказала, что я переночую в детсаде, а утром мы вместе вернемся в дом Марии Ефимовны и Макара Васильевича.

Но в детсаду меня ждало разочарование: от радости я забыл, что все мои друзья из старшей группы уже готовились стать школьниками. В детсаде остались только дети из средней группы, которые теперь перешли в старшую группу. Не было ни Славы Буданцева, который в «Репке» играл дедку, ни Юры Лопухова, самого успешного исполнителя «Репки», ни даже того мальчика, которого я на предыдущих страницах назвал Митей Карамазовым и который совершил такой переворот в моей душе, когда я вдруг осознал свою жестокую беспощадность.

Наступил послеобеденный тихий час, и я пошел на игровые участки детсада пострелять из подаренного мне мамой и сестрой ружья. Самым зеленым участком был сектор малышовой группы. Он весь зарос акациями, в которых всегда кричали и дрались между собой воробьи. Я пошел на этот участок. Охота на воробьев окончилась ничем. Мои пули не попадали в них и не могли причинить им вреда. О таком оружии, как простая рогатка, я в те годы даже не подозревал. Ружье перестало развлекать меня. Видимо, я действительно вышел из возраста игрушечных ружей, если даже охота на воробьев с игрушечным ружьем перестала увлекать меня.

Я адаптировался к жизни «на воле», начал привыкать к свободе передвижений и к свободе выбора занятий. Я начал привыкать к жизни вольных людей, но повадки бывшей «сиделой птички» нет-нет да и прорывались в манерах моего поведения.

Во мне мало-помалу стал пробуждаться будущий герменевт. Я хотел понять, что случилось на моем коротком веку, что случилось с нашей страной, нашим государством и со всеми нами.

Однажды – это было еще в Потьме – мы разучивали песню про комиссаров:

Комиссар! Нас с тобой

Побратал первый бой,

Нам повсюду победа близка

Нашей жизни орел,

Боевой наш орел,

Беззаветное сердце полка.

Мы тучи все развели с горизонта,

Победой славной кончим все бои.

Сойдутся вновь товарищи по фронту,

И вместе вспомнят подвиги свои.

Я никогда после лагеря ни от кого не слышал этой песни, но помню, что разучивала ее с нами новенькая, только что присланная женщина-арестантка. Если это было в 1942 г., то мне тогда шел уже пятый год, так как дело было поздней осенью.

Я не знал, что означает слово «комиссар», и спросил ее об этом. Она очень странно взглянула на меня. Я до сих пор не могу понять, почему ее взгляд показался мне странным и, особенно, почему он так запомнился мне. Это какая-то мистика. Она чем-то неуловимым напоминала непрозрачную русалку из повести Н. В. Гоголя «Майская ночь, или Утопленница». По этой непрозрачности Левко, герой повести «Майская ночь», вычислил ее как ведьму, спрятавшуюся меж прозрачных русалок-утопленниц.

Новенькая женщина-арестантка еще раз странно посмотрела на меня и сказала: «Вот ты скоро вырастешь и пойдешь в школу. Если будешь хорошо учиться, научишься писать, читать и считать, тогда ты тоже станешь комиссаром. И тебя все будут любить, потому что комиссаром становится тот, кто знает, что делать, чтобы приблизить победу».

Именно эта женщина-арестантка пробудила во мне тягу к учению. Я очень захотел учиться, но почему-то стал бояться этой новенькой арестантки. Исчезла она из нашей лагерной жизни так же внезапно, как и появилась.

Школа – осознанный путь к осознанной свободе

Первого сентября Лиля отвела меня в школу № 9 (у мамы было суточное дежурство в детсаду). Мы сразу же пришли в классы. Лиля узнала у нашей учительницы, что ее зовут Галина Андреевна и что сегодня будет всего четыре урока, т. е. в 12.00 я могу быть уже дома.

Самое главное, думал я, это поскорее научиться читать. Но оказалось, что сначала надо изучить алфавит. Этим и занялась с нами, первоклашками, Галина Андреевна. Сначала мы учились писать простыми и химическими карандашами, потом, после Нового года, в третьей четверти, стали пользоваться чернилами.

У нашего поколения школьников был очень красивый букварь. Когда его заменили более современными букварями, я понял, как сильно деградировала советская педагогика, занимающаяся начальным обучением.

Первый послевоенный букварь был сделан мастерски. На твердой обложке была размещена репродукция картины великого русского художника Исаака Левитана, родившегося в бедной еврейской семье. Все иллюстрации были такого высокого полиграфического качества, какого я не встречал больше ни в каких изданиях букваря. И я до сих пор не понимаю, почему Сталин не установил свою премию художникам, авторам и издателям этого букваря, по которому усваивали русскую грамоту первые школьники послевоенного набора.

Конечно, страна лежала в руинах, напрягала все силы для восстановления народного хозяйства, но то, что издали такой изумительной красоты букварь, – это говорило о силе духа и воле к знанию, к истине и красоте. Ни буквари брежневской эпохи, ни буквари хрущевского времени в подметки не годятся тому букварю, по которому учились мы, пришедшие в первый класс первого сентября 1947 г. Это было самым ярким событием моей жизни «на воле». Даже поездка в Москву из лагеря в Потьме не оставила такого яркого и глубокого впечатления в моей душе, как овладение первым послевоенным букварем.

Другим ярким впечатлением моего присутствия в первом классе было обучение чтению. Дома, готовясь к урокам, я несколько раз перечитывал текст букваря, заданный к следующему дню. Я быстро, с одного-двух раз, запоминал прочитанное. И мог пересказать то, что запомнил, без запинки. Но злобный Хаос и тут не дремал: я вообразил, что учительница мне не поверит, если я прочту текст без запинки, и тогда принял решение имитировать всех других школьников, которые всегда читали по слогам, запинаясь на каждом слове. Это меня и подвело. Галина Андреевна в эти дни болела, и ее заменяла директор школы. Директриса не разгадала моей хитрости, сказала, что я плохо готовил уроки дома, и поставила мне тройку. Лиля очень расстроилась из-за этой тройки, так как это была самая первая моя оценка в школе, и пообещала маме, что проследит за мной со всей строгостью.

К слову сказать, в Баку у Лили был педагогический опыт обращения с детсадовскими детьми. Пока ей не повезло с поступлением в актерскую студию русского театра в Баку, она несколько месяцев подвизалась воспитательницей в детском саду, видимо, как я теперь понимаю, в средней группе. И там она практически усвоила, что знать – значит выучить наизусть; эта идея шла от необходимости давать детские утренники перед родителями. Там, действительно, знать стихотворение или песню означало запомнить, выучить наизусть. Вот эту практику она перенесла на общение со мной.

Но я тоже к тому времени обрел опыт общения с миром взрослых. Прежде всего, я еще в лагере понял, что иногда обмануть взрослых «не грех». Это понимание тоже было связано с приездом Лили за мной по просьбе мамы и разрешению начальства. Когда одна из воспитательниц-арестанток проговорилась мне, что она видела, как моя Лиля прошла в контору, то взяла с меня слово, что я туда не пойду, пока за мной не пришлют. Удивительно, но я бесстрашно обещал этой женщине, что сдержу слово, но тут же похромал к конторе (этот эпизод я уже упоминал на предыдущих страницах). Еще более удивительно, что уже на следующем уроке я взял реванш у директрисы и когда она вызвала меня к столу перед всем классом читать текст по букварю, я, поглядывая в текст, отчебучил его без запинки. Я легко запоминал текст, и даже тень страха, что моя «игра» будет легко обнаружена, если меня заставят прочесть новый текст, который я не готовил дома заранее, не останавливала осуществление моей задумки. Директриса выслушала меня, ничего не сказала, никакой оценки не поставила и разрешила сесть на место. Это был очень противный урок.

На другой день выздоровела Галина Андреевна и все пошло по знакомому руслу.

Накануне нового, 1948 г., наш класс предупредили, что будет новогодняя елка, и надо сдавать деньги на подарки, которые каждому, кто сдаст деньги, вручит Дед Мороз. Это была завлекательная идея, но мне она не понравилась. Я знал, что у нас дома денег нет.

Я дома рассказал маме про эту затею с елкой и подарками. Но мама сказала, что мы дома сделаем свою елку. «Я уже купила елочные свечи», – добавила мама. Эти новогодние свечи уже свободно, без карточек, продавали в магазинах, потому что перед этим отменили карточки и провели денежную реформу. Первую послевоенную денежную реформу.

Декабрь 1947 г. многим запомнился именно отменой карточек и денежной реформой. Все дензнаки, как тогда говорили, были обменены на новые деньги по соотношению 10:1. Хотя реформа готовилась скрытно от населения, каким-то образом люди прознали о ней, и в Ижевске началась страшная паника: в магазинах скупали все нужные и ненужные товары, лишь бы избавиться от старых денег. Вклады трудящихся, как говорили взрослые вокруг меня, до 3000 рублей не подвергались переоценке, а свыше 10 тыс. рублей – обменивались по другому курсу.

Дома и в школе люди только и говорили об отмене карточек и денежной реформе. У нас не было никаких денег, тем более таких фантастических сумм, как 3000 рублей, поэтому нас денежная реформа не коснулась, но отмена карточек нам помогла. Хлеба можно было накупить вволю. И, наконец, наесться до отвала. Это было мечтой всех послевоенных мальчишек нашей начальной школы.

При карточном режиме все-таки можно было что-нибудь ненормируемое купить по «коммерческим», т. е. по завышенным ценам. Например, в определенные сроки мама и Лиля могли получить по карточкам на себя и на меня, как едока-иждивенца, две с чем-то буханки хлеба по низкой государственной цене. Одну буханку мама продавала на базаре за 80 руб. (рынок был зоной коммерческой торговли) и на вырученные деньги покупала у Марии Ефимовны молоко для меня; сами Лиля с мамой слегка подкрашивали молоком свой утренний чай.

Все, кто имел в жизни опору более надежную, нежели способность к труду, от денежной реформы сильно пострадали. Наши хозяева, Мария Ефимовна и Макар Васильевич, радовались вслух, что сумели построить очень добротный двухэтажный дом сразу после войны, до реформы.

Мария Ефимовна вела все домашнее хозяйство, а Макар Васильевич был целыми днями занят на заводе. У Марии Ефимовны была корова, Милка, которую доили по три раза в день. Для этого ее надо было хорошо кормить, и Мария Ефимовна в грязной одежде целый день ходила по столовым и детским садам, где ей разрешали забирать всевозможные объедки и очистки. Принеся эти ценности домой, Мария Ефимовна вываливала свои мешки на пол, посередине кухни, и начинала перебирать и сортировать это несказанное богатство.

Я с интересом наблюдал за сортировкой отбросов: капустные листья и огрызки моркови и свеклы Мария Ефимовна складывала в одну кучу, это пойдет на корм Милке; хлебные корки и объедки – в другую кучу, это пойдет на корм свинье или поросятам; каши, смытые остатки засохших пищеотходов шли курам. Кости – хотя их попадалось мало – шли соседским собакам в обмен на горсть пшена или какой-нибудь другой крупы, чтобы было чем кормить курей. И она целый день возилась со всем этим добром, так как скотина и куры давали главный доход ее бездетной семье. Зарплаты Макара Васильевича на жизнь не хватало. Мария Ефимовна часто жаловалась, что их совсем задушили налоги. Эта жалоба была мне давно знакома по жизни в доме Екатерины Ивановны.

При доме Мария Ефимовна держала большой огород. Она выращивала картошку, свеклу, немного капусты, моркови. Имелась грядка редиса и грядка укропа. Но основная площадь была отдана под картошку. Эта выращенная прямо при доме картошка давала главный корм для хозяйкиной скотины. То, что она собирала по задним дворам различных кухонь, было только добавкой к тому, что давал ее участок при доме.

Постепенно я начал понимать, как устроено это трудовое хозяйство. Однажды я спросил Макара Васильевича, откуда на сеновале над коровником сено, которым Мария Ефимовна по утрам потчует свою корову Милку. Хозяин ответил, что у них есть свой участок луга за Костиной мельницей и они с Марией Ефимовной в летние месяцы косят на тех лугах траву, сушат ее и подсохшую привозят к себе на сеновал. Я спросил его: «Сколько же возов сена надо заготовить на зиму, чтобы прокормить одну корову до следующего сенокоса?» Он ответил: «Это зависит от того, как укладывать сено на возу. Если гнет хороший, то возов 10–12 на зиму хватает». Я не понял, что такое гнет, и Макар Васильевич мне ответил: «Это такая жердь, которой прижимают сено, чтобы его не растрясло по дороге, не сдуло ветром с подводы».

Макар Васильевич по-доброму привязался ко мне и подробно отвечал на мои вопросы; и вообще он очень любил, когда я его о чем-либо спрашивал.

Однажды Макар Васильевич пришел очень расстроенный. Это случилось через несколько дней после объявления денежной реформы. У нас во дворе лежали заготовленные для какого-то строительства доски. Я знал, что Макар Васильевич продал их какому-то мужику еще за старые деньги. Но у того мужика не было с собой денег, и доски остались лежать во дворе Макара Васильевича. В тот день ни Макара Васильевича, ни Мария Ефимовны дома не было, я сидел один на кухне и рисовал на листке бумаги то, что видел за окном: облетевшие деревья, дома, занесенные снегом, птиц на снегу. Вдруг ворота сами собой открылись, к нам во двор въехала санная подвода, и мужик, которому Макар Васильевич продал доски, стал их грузить на свои сани. Погрузка закончилась, мужик достал кучу денег, не считая их, положил на крыльцо, придавил каким-то кирпичом и выехал со двора, едва притворив ворота.

Мне не разрешалось открывать дверь в наши сени никому, если я оставался дома один. Поэтому я и не очень беспокоился о том, что мужик увез со двора те доски, которые он при мне купил у Макара Васильевича. Но, вернувшись с работы, Макар Васильевич очень расстроился. Оказалось, что деньги, которые мужик оставил на крыльце, придавив их кирпичом, были старые дензнаки, на которые уже ничего нельзя купить.

Подошел новый, 1948 г., закончилась вторая четверть в школе. Нам сказали, что после новогодних каникул нам разрешат, как взрослым, писать настоящими чернилами. Чернильницу мама уже купила, а в маленькой бутылочке развела горячей водой кусочек грифеля из химического карандаша.

Наступило время украшать нашу первую домашнюю елку. Мама купила на рынке очень красивую елочку в один метр высотой. Мы поставили ее на угол стола, придвинутого к окну и к стене. Елочка смотрелась очень уютно. Новых игрушек у нас не было. Лиля принесла два серебряных стеклянных шарика. Два выточенных из дерева мухомора хранились у нас с елки 1947 г. И, конечно, знаменитая «Мери на Луне». Я очень хотел достать золотой мишуры, но мама сказала, что на этот год обойдемся тем, что есть. Она испекла вкусное печенье, и мы его тоже повесили на елку вместе с конфетами «Светлана» за нитяные петли. Наконец, подошло время прикрепить к веткам елочные свечи, которые можно было купить заранее, поскольку карточки были отменены и твердые государственные цены делали это украшение новогоднего праздника вполне доступным. Мы зажгли свечи на елке вечером, когда стемнело, 31 декабря. И я тут же попросился у мамы погулять вблизи дома. Мама согласилась. Я осторожно, чтобы не упасть, вышел из ворот, обогнул угол нашего дома и перешел с Красной улицы на Мокрецовскую, на которую выходило наше единственное окно.

Я увидел наше окно и узнал его по огонькам свечей, которые сияли новогодним мерцающим светом на нашей елке. Огоньки свечей выглядели очень уютно и сказочно, они туманно просвечивали сквозь морозные узоры на стекле, которые возникали к ночи, хотя днем морозы были весьма мягкие. Я не мог оторваться от красоты и уюта нашего окна, и так бы простоял очень долго, но мама забеспокоилась обо мне и позвала домой. Вот ради этой красоты и уюта я очень любил всю жизнь празднование Нового года. Мне нравилось все: мастерить, клеить или вырезать из бумаги игрушки, флажки и цепи, разные узоры снежинок, нравилось украшать елку, нравилась ее новизна неповторимая, поскольку ни в каком лесу не бывает двух одинаковых елок и никто никогда точно не запомнит, как висели игрушки в прошлый Новый год. Каждая елка уникальна, неповторима. Даже по фотографии никогда не удастся точно через год воспроизвести прошедший праздник Нового года, осуществленную красоту сказки.

После того как выпал устойчивый, согласно народным приметам, третий снег, мне невозможно стало ходить в школу. Я все время скользил на дороге и падал, не пройдя и нескольких шагов. Поэтому директор школы разрешила мне ходить в школу через день. Меня возила в школу на санках мама. Школа была совсем недалеко от нашего дома. Мама отвозила меня к восьми утра, к первому уроку, и забирала обратно в 11.30, после четвертого урока, всегда в одно и то же время. Поэтому я не пропускал занятий больше положенного и не отставал в учебе, так как целый день, сидя у окна на кухне у Марии Ефимовны, мог заниматься самоподготовкой, делать уроки или просто рисовать. Я полюбил рисовать и писать стихи. Стихи Лиля не одобрила: я не соблюдал никакой формы, никакой рифмы. Мне казалось, что если образ найден интересный, то он сам найдет себе подходящую форму. Поэтому писал слова (крупными буквами, как первоклассник!), как они выльются из души.

Лиля решила подправить мою поэтику и прочитала мне стихи Сергея Михалкова из пьесы «Красный галстук». В Ижевском театре на новогодние каникулы как раз поставили этот школьный спектакль. Я очень удивился, когда Лиля привела меня в один из каникулярных дней в театр. Мы приехали с мамой на санках к служебному входу, оставили санки у дежурного пожарного дяди Сени и прошли в нижнее (синего бархата) фойе, то самое, где мы с Лилей оказались в день нашего приезда в Ижевск.

И вот теперь, читая мои «стихи», Лиля напомнила мне отрывок из своей роли в спектакле «Красный галстук»:

Как повяжешь галстук,

Береги его.

Он ведь с красным знаменем

Цвета одного…

Приводя эти строки, Лиля хотела внедрить в мой разум представление о ритме и рифме, но тщетно. Я понимал ее умом, но не душой. Наконец, я согласился, что мои стихи написаны плохо, а стихи Сергея Михалкова – хорошо. На этом мое эстетическое воспитание закончилось.

К 23 февраля мы в школе учили стихотворение «про войну»:

Резвится молодой мороз,

Морозец пятиградусный,

А на снегу, повесив нос,

Стоит фашист безрадостный…

Но сам школьный утренник на День Красной Армии я не помню. Так и завершилась в конце марта наша самая длинная третья четверть. От коротких каникул я не удержал в памяти никаких впечатляющих событий.

Начальная школа № 9 была чисто мужской. У меня появились первые друзья. Когда в апреле снег окончательно сошел, я снова смог сам ходить в школу. И с некоторыми мальчиками мне было по пути. С ними я и подружился.

Одного звали Володя Иванов. Он всегда сидел на первой парте, так как был самым маленьким в нашем классе. Другой мой одноклассник – Слава Шуткин, мог идти со мной до самого дома, если я выбирал путь по трамвайной улице до Мокрецовской, потом наши пути расходились. Володю Иванова и Славу Шуткина я встретил через тридцать лет, после того как наши жизни разминулись в конце второго класса. Но первый класс мы закончили вместе.

Самым ярким событием той весны, т. е. конца апреля – начала мая 1948 г. было открытие «вешняков». Вешняк — это особый запор, творило, с подъемным заслоном в запрудах на уральских реках; вешняк предназначен для сброса вниз по течению лишней вешней воды. Ижевский пруд – перегороженная плотиной река Иж. Во время весеннего таяния снегов возникает угроза переполнения пруда вешними водами. Если избыточная вода хлынет через плотину, она обязательно зальет все цеха заводов, которые в старые времена на Урале всегда строили ниже плотины, чтобы заставить энергию падающей воды крутить заводские механизмы. Вот для того, чтобы весеннее половодье не затопляло заводы, устраивали эти самые вешняки, через которые сбрасывали избыток воды. Когда вешняки открывали, тихая речка Иж становилась грозным бурным потоком, подтопляя подвалы и первые этажи домов, в которых прозябали коренные жители Зареки. Они каждую весну, после открытия вешняков, спасались от наводнения и половодья на вторых этажах и чердаках своих деревянных домов.

Чтобы хоть как-то ослабить ущерб от весенних половодий, вокруг домов рыли глубокие водоотводные канавы. Самые глубокие из этих канав заодно служили стоками для летней ливневой воды, т. е. выполняли функцию ливневой канализации.

Наша девятая начальная школа тоже располагалась на берегу Ижа, ниже плотины, которая была оборудована вешняками. Выхода на берег Ижа наша школа не имела, так как располагалась на первом этаже. Но из детдома, который занимал второй этаж, был прямой выход на реку, очень красивый, так как по обоим ее берегам росли древние, дуплистые плакучие ивы.

После открытия вешняков воды Ижа стремительно заполняли дворы детдома и нашей школы, и мы пользовались высокими деревянными мостками, которые гордо назывались тротуарами, чтобы добраться от высокого парадного крыльца до таких же тротуаров на Трамвайной улице. Вокруг школы и детского дома во дворе шли водоотводные канавы. После того как первые воды схлынули, в канавах можно было руками ловить попавшую в них рыбу. В этом состояла главная радость ожидания открытия вешняков. Как только школьный двор заполнялся водой, всем было не до занятий – ловили живую рыбу, прямо руками, сачками, ведерками. Попадались обычно окуни и уклейки, реже – молодые щуки, скорее щурята, было много лягушек, но их бросали обратно в канавы. Для школьной и детдомовской детворы это была ни с чем не сравнимая радость. Детдомовские отдавали свою рыбу на кухню, им готовили свежую уху. Школьники относили рыбу домой. Мелкую – на корм домашним кошкам, крупную – жарили или варили, изредка вялили.

Учителя использовали вешняки для наглядного обучения школьников основам краеведения. Предметы учения в начальной школе состояли из привыкания к основным цивилизационным навыкам: письму, чтению и счету. В конце первого класса, уже освоив алфавит и счет в пределах двух десятков (до Нового года) и до ста – в третьей четверти, в четвертой четверти мы закрепляли эти навыки на уроках чистописания, чтения и арифметики. В дополнение к этому Галина Андреевна в четвертой четверти научила нас правильно узнавать время по часам. Она объяснила нам значение большой и маленькой стрелок; большая стрелка называлась минутной, маленькая – часовой. Галина Андреевна сама дома изготовила для наглядности циферблат и прикрепила на ось-гвоздик стрелки. Передвигая пальцами эти стрелки, мы учились устанавливать необходимое время на циферблате.

Вообще, Ижевск в 1948 г. узнавал время по заводским гудкам: утром один гудок означал, что наступило семь часов, два гудка – половина восьмого, три гудка – восемь часов утра, т. е. начало первой смены на заводах, начало первого урока в школе.

Потом шла серия гудков, которые оповещали рабочих и служащих о времени обеденного перерыва: один гудок – полдень, два гудка – половина первого – конец обеда. Далее была серия гудков об окончании первой смены на заводах: один гудок – три часа дня, два гудка – половина четвертого, три гудка – четыре часа пополудни, т. е. окончание первой и начало второй смены (или, как ее еще называли – вечерней смены).

То же самое повторялось и для третьей смены – ночной, которая начиналась в 12 ночи (один гудок) и заканчивалась через восемь часов. Таким образом, сутки членились на три восьмичасовые трудовые смены. Наручные часы мало кто имел; наручные и карманные часы, как патефоны и велосипеды, были признаками богатства после войны. Мы, ни мама, ни Лиля, ни, тем более я, не могли даже мечтать о таком богатстве.

Все население жило по заводским гудкам: вставало, трудилось, обедало, отдыхало по системе заводских гудков, которые были слышны во всех частях города.

В конце мая каждому из нас выдали табель успеваемости. У нас в классе был только один полный отличник – Володя Иванов, он по всем четырем предметам, которые мы осваивали, получил за год пятерки. На заключительное занятие мама сделала мне подарок – вышила мою белую рубашку синими колокольчиками; одна веточка по воротнику, два стебелька спускались с плеч на грудь и еще два стебля струились по рукавам. Было очень красиво, и мне понравилось. В моем табеле троек не было, но и пятерки были не все. Зато – чем я очень гордился – было написано, что меня перевели во второй класс. Не знаю почему, но я очень стеснялся отвечать на вопрос, в каком классе я учусь. Видимо, горько было чувствовать себя переростком. Учиться во втором классе было, по моим тогдашним понятиям, намного более почетным, чем быть «первоклашкой».

Летние каникулы 1948 г. – первые в моей жизни – я проводил на улице Красной, играя в разные игры, которые были приняты в то время: в чижа, в лапту, в кле и популярную после войны азартную игру «в чику с належкой». Много играли в прятки. Но самой популярной игрой у нас на Красной улице Ижевска (от Боденевского переулка до Мокрецовской улицы) были шахматы. Весной завершался чемпионат мира по шахматам, где чемпионом стал Михаил Моисеевич Ботвинник. Все мои ребята, мальчики-соседи, очень хорошо играли в шахматы, и я жаждал тоже научиться играть в древнюю игру мудрости.

Наш дом стоял на углу Красной и Мокрецовской улиц. Первым соседом (с юга) у нас был дом, хозяева которого носили фамилию Бяковы. Их сын Слава Бяков, очень добрый мальчик, который помогал мне преодолевать все детские трудности, был лучшим шахматистом на нашей улице. Мы бредили шахматами и, встречаясь на улице, обсуждали самые горячие новости, которые услышали по радио о шахматных поединках и наших гроссмейстерах.

Через улицу, на другой стороне, жил Биша, мальчик из татарской семьи, воплощение нашей дворовой справедливости. Рядом с ними в двухэтажном доме, на втором этаже жила русская семья, тоже белошвейки, как и прежняя наша хозяйка Екатерина Ивановна. Их сын, которого на улице звали просто Бобча, был очень щепетильным и краснел при каждом грубом слове, которые, как мне скоро стало ясно, оказались просто матерными, т. е. отреченными словами. В детсаду я не слышал слова грубее, чем «мудак», так назвал нашего завхоза при мне шофер полуторки, которая привозила в детсад продукты. В лагере, в Потьме, при нас, маленьких детях, взрослые вообще никогда не матерились. Даже уголовник Силыч, который заведовал в лагере «жарилкой», воздерживался от выражения своего настроения с помощью матерных слов.

Классику русского мата я освоил на своей малой родине, в г. Ижевске, на том отрезке – квартале этой улицы, которая была ограничена с одного конца Боденовским переулком и мостом через Иж, а с другого – улицей Мокрецовской (ул. Карла Либкнехта). Недалеко от дома Бобчи стоял дом, перед которым росли три березы. В этом доме жили две девочки из нашего двадцатого детсада – Неля и Света Винокуровы. В те время школы для мальчиков и школы для девочек были разобщены. Поэтому сестры Винокуровы не попали в нашу девятую школу, а были зачислены в женскую школу, тоже по Трамвайной улице, № 25. Двадцать пятая школа была от нас, живших на улице Красной, близ Мокрецовской, так же недалеко, как и девятая школа. Из каких «высших» соображений мы должны были учиться в разных школах, я не знаю, и это дело, за неимением сознательных виновных, лучше предать забвению. На улицу девочек не пускали одних, а всю мальчиковую компанию взрослые из соседних домов именовали «шпаной».

Соседи часто говорили мне: «Хромой, ты со шпаной не играй. Доиграешься до беды». Я спрашивал: «Кто шпана?» Они отвечали: «Сам увидишь», – и уходили. Ближе к мосту через Иж стояла частная фотография. После войны в Ижевске было несколько частных фотографий и парикмахерских. Даже был один врач – зубной техник, который жил тоже на Красной улице, но выше Мокрецовской. Про него говорили, что он вернулся из Франции после войны. У этого зубного техника тоже была частная зубопротезная мастерская. Зубные техники – это, проще говоря, слесари по вставным зубам. Но факт, что частная собственность после войны помогала обеспечить повышение благосостояние людей и, тем самым, дискредитировала основное положение марксистско-ленинского учения о коммунизме, как строе, призванном уничтожить частную собственность. Без частной собственности ничего не получалось. Всем рабочим завода и работникам советских учреждений выделили участки земли под картошку. Эта земля выделялась вдоль всех дорог, куда можно было добраться пешком или на каком-либо транспорте. Даже строгую карточную систему надо было дополнять частной собственностью на продукты собственного личного труда, не облагаемого никакими налогами.

Мастера нашей частной фотографии на улице Красной под названием «Мерцающее мгновение» я видел один раз, когда он жаловался отцу Славы Бякова, как и Екатерина Ивановна, что его задушили фининспекторы, что химикатов для фотодела в магазинах нет, бумаги тоже нет, все плохо и прибыли при таких условиях быть не может.

Мокрецовская улица через квартал от нас впадала в улицу Горького (бывшую Базарную) и здесь кончалась. Прямо напротив этого впадения жил еще один татарский мальчик – Амир. Он играл в шахматы лучше всех, даже лучше Славы Бякова. Дом у Амира был очень красивый, весь в цветах. Сам Амир часто приходил к Славе Бякову, и я очень любил смотреть на их игру и слушать их разговоры обо всем на свете. Мне нравилось, как Амир говорил о науке и шахматах. Я первый раз услышал от него, что шахматы объединяют в себе одновременно искусство, науку и спорт. Мне очень нравилась научная сторона шахмат и красота шахматных задач – особенно двухходовок, которые мне первый раз в жизни показал Амир.

У Амира был хороший вдумчивый друг, которого звали Алик Каримов, тоже татарин. У Алика в гостях я никогда не был; он жил в большом двухэтажном деревянном доме на самом берегу Ижа, куда я ходить сам по себе боялся, потому что меня там очень дразнили. Алик, как и Амир, очень хорошо играл в шахматы, но уступал Славе и Амиру. Из-за этого он не любил спортивную суть шахматной игры, но очень высоко ценил шахматную аналитику – задачи, этюды и комбинации. Я тоже не любил спортивную суть шахмат. Позже, когда я научился удить рыбу, я понял, в чем дело. Когда проигрываешь в шахматы или не клюет рыба, раздражение от неудачи достигает такого накала, что возникает желание дать со зла кому-нибудь в морду. А дать в морду – некому, так как в неудаче сам виноват: в шахматах – потому что «зевал», был невнимателен, выбирал неподобающую последовательность действий, т. е. ходов; в рыбалке – потому что плохо прикормил рыбу, неудачно выбрал место, не посчитался с народными приметами, пролетел с наживкой. Но во всех случаях – виноват сам, и злость сорвать не на ком.

Общаясь с моими друзьями на улице Красной, я сильно повзрослел, так как все они были умнее меня, учились уже в четвертом классе и свободно читали «Пионерскую правду», в которой тогда лучше всего и понятнее излагались интриги шахматной борьбы на первенство мира, которая в это время завершалась в Колонном зале, в Москве. Они все уже бегло читали, а я стыдился того, что так долго не мог овладеть этим умением. Амир и Алик Каримов мне рассказали про Александра Алехина и Капабланку – своих шахматных кумиров. У них часто возникали споры о том, кто победил бы, если бы на чемпионате мира играли Чигорин, Алехин и Капабланка. Алик, самый невозмутимый в горячих спорах, стоял за Чигорина, Амир – за Алехина, но никто из них не защищал Капабланку, хотя все им восхищались.

В день моего рождения, 22 августа 1948 г., Лиля и мама купили мне в подарок шахматы. Я был счастлив в полной мере. Вместе с коробкой, в которой лежали точеные фигурки, они купили картонную доску для шахмат и шашек. Макар Васильевич научил меня, вдобавок, играть в шашки. Слава Бяков довольно быстро научил меня «ходить» по шахматным правилам. Амир показал элементарные дебюты. Он начал показ с примитивного киндер-мата, потом научил меня играть итальянскую партию. Но по-настоящему я влюбился в шахматную стихию и осознал ее затягивающую романтику, когда Амир показал мне королевский гамбит. Это было потрясающе. Идея сознательной жертвы качества ради открытия линий для свободного маневра так понравилась мне, что я долго не желал знать ничего другого. Заставил меня более трезво посмотреть на шахматную игру только Алик Каримов, когда он показал мне ферзевой гамбит и сицилианскую защиту. Это давало так много материала для раздумий, что мне не хотелось ничем больше заниматься.

Недалеко от дома, где жил Амир, было учреждение, которое называлось трест «Водоканал». Его ворота были всегда открыты, и через них мы всей нашей улицей в жаркие летние дни ходили на берег Ижа. Берег был крутой, поросший старыми дуплистыми ветлами, ветви которых склонялись до самой воды. Все мальчики быстро спускались к воде, а я оставался на круче, так как был не способен подняться обратно наверх без посторонней помощи. Мне было интересно смотреть сверху на то, как ребята бултыхались и плавали. Однажды в жаркий июньский день Слава Бяков на моих глазах даже переплыл Иж и выбрался на противоположный берег. Меня это потрясло, и я еще больше зауважал Славу.

На это «купание в водоканале», как у нас в разговорах называлось такое мероприятие, иногда ходили Биша и Бобча, иногда Кругляковы, которые жили на Красной улице точно напротив нашего дома, тоже на углу Красной и Мокрецовской. У них во дворе рос огромный тополь, был санный сарай, оставшийся от прошлых времен. В этом сарае было хорошо играть в прятки.

В последние дни летних каникул мы только тем и занимались, что играли на улице то в городки, то в лапту, или во дворе Кругляковых – в прятки. В городки лучше всех играл Биша. Он очень гордился тем, что с одного раза мог выбить такую сложную фигуру, как «письмо». Это всегда получалось с одной биты, но если вообще получалось у кого-нибудь, то этот кто-нибудь был непременно Бишей.

Первого сентября 1948 г. я пошел во второй класс. Теперь меня уже свободно отпускали в школу одного. Пока стояла осень, никаких проблем добраться до школы не было. Произошло лишь одно изменение. Комната, в которой занимался в прошлом учебном году наш класс, теперь была занята первоклашками, а мы перебрались в самую последнюю комнату коридора.

В последние дни сентября, когда стояла золотая удмуртская осень, Слава Бяков взял меня с собой в городской парк. Ехать надо было на трамвае, чего я очень боялся, но мама охотно отпустила меня со Славой, взяв с него обещание, что он присмотрит за мной. Мы сели на ближайшей к нашему дому остановке трамвая на улице Мокрецовской. Трамвайное движение в то время было однопутное; трамваем доезжали до разъездов, где надо было дождаться встречного вагона, чтобы, пропустив его, самим ехать дальше по тому пути, который только что освободил этот самый встречный вагон. Городской парк Ижевска находился на конечной остановке.

Разъездов со встречным вагоном было несколько: на Советской улице, в самом центре города, у Пушкинской амбулатории, перед городским парком непосредственно, и у остановки, которая называлась «Воткинская линия», недалеко до следующей остановки «Вокзал». Таким образом, однопутная трамвайная линия шла от одного конца города – «Вокзала» через весь город, до другого его конца – «Парк культуры и отдыха им. С. М. Кирова»; встречные вагоны разъезжались, освобождая путь друг другу на трех разъездах: «Воткинская линия», «Советская» и «Пушкинская амбулатория». Из-за такой организации городского трамвайного движения часто приходилось на разъездах ждать пресловутого «встречного», так как, не пропустив этот «встречный», невозможно было ехать самим дальше к необходимому пункту назначения.

Все эти важные подробности трамвайного движения объяснил мне Слава Бяков, пока мы с ним добирались до конечной остановки, т. е. до «Парка». Сам городской парк Ижевска в 1948 г. переживал период сталинского возрождения. Городской парк – это огромный участок леса, включенный в городскую территорию, и значительная часть берега Ижевского пруда, его первой шири, запланированной под городской пляж. Территорию парка обнесли красивой металлической оградой. На строительстве этой ограды работали пленные немцы (как и в Москве на строительстве рядом с домом, где жили Тучкины). У нас со Славой были с собой свертки, в которых лежало наше питание – хлеб, соль и зеленый лук, – поскольку мы со Славой ехали в парк на целый день.

Слава был очень добрый человек: он предложил половину провианта отдать пленным немцам, работавшим на строительстве ограды и парадных ворот – арок для городского парка. Я удивился: «Как же так? Они на нас пошли войной! А мы их будем кормить?!» Слава ответил: «С них за все спросит Бог. А мы с тобой – люди, и не людям судить людей». Я удивился его речам, но возражать не стал, еще силен был во мне лагерный инстинкт послушания старшим. Кроме того мне понравилась идея, что немцы – такие же люди, как и мы, только попавшие в несчастье. Но как передать немцам пищу? Их охраняли наши солдаты. Слава оставил меня стоять на остановке, а сам пошел к немцам, вроде как разглядывать, что они делают. Немцы копали ямы под опорные столбы ограды парка. Слава улучил момент и бросил им половину нашего провианта. Пленные поймали его посылку и быстро заныкали ее между собой. В это время раздался окрик сторожевого солдата: «Эй, что там?» Слава ответил: «Ничего, просто смотрю, как они работают». И мы со Славой прошли дальше по центральной парковой аллее, до парашютной вышки – главного паркового аттракциона послевоенных лет. Мы дошли до конца парка, где еще не начинали строить ограду, потом вернулись к парашютной вышке, и от нее спустились к пруду.

Парк был разбит на высоком берегу пруда. Удобного спуска по берегу к воде не было, и мы решили возвращаться домой. Путь назад прошел без происшествий, только на разъездах приходилось долго ждать встречного. Слава все время сожалел, что мы сюда не съездили в жаркие июльские дни, тогда можно было бы искупаться в пруду, а сейчас уже вода слишком холодная. Ожидая трамвая на конечной, парковой остановке, мы доели хлеб, закусывая его луком и солью. Было очень вкусно.

К концу первой четверти второго года обучения в начальной школе я научился читать самостоятельно, по-настоящему, без предварительного заучивания текста наизусть. Случилось это так.

Лиля принесла из театральной библиотеки только что вышедшую книгу Сидора Артемовича Ковпака «От Путивля до Карпат». Мама начала сразу же читать ее мне, но каждый раз прерывала чтение на самом интересном. Особенно невыносимо было ждать маму после ночного дежурства, так как ей надо было хотя бы немного самой поспать и приготовить для всех нас обед. Книга С. А. Ковпака всегда лежала на столе, и мама аккуратно вставляла в нее закладки, чтобы потом долго не искать то место, на котором мы прервались в предыдущее чтение. Однажды мама остановилась на том месте, где партизанская армия Ковпака ввязалась в боестолкновение с немцами под Старой Гутой (а может быть, это место называлось Новой Гутой; через полвека с лишком память не различает подробности). Но я хорошо помню эмоционально: я очень хотел узнать ход и исход этого боя.

Наконец, мне в голову пришла самая конструктивная мысль моего детства: я сказал себе: «Ты уже во втором классе, весь первый год после выучивания алфавита тебя учили читать по слогам, так чего же ты ждешь? Бери книгу и читай сам». Я так и сделал. Спустя некоторое время очень удивился – я на самом деле понимал, что читаю, и чтение утоляло мою жажду знать, чем окончился бой. В этот день я читал, когда вернулся из школы и дотемна.

Мария Ефимовна не разрешала жечь лишнее электричество – у нас на всех был один домовой электросчетчик – но на кухне зажигали яркую лампочку, так как надо было готовить теплую вечернюю еду корове, свинье и курам. Я садился за кухонный стол, выскобленный до блеска сразу после обеда, и начинал читать. Марии Ефимовне было скучно молча перебирать мешки с пищевыми отходами, и она сказала мне: «Читай громко, вслух». Я начал читать книгу Ковпака с того момента, где мы с мамой остановились в последний раз. Мария Ефимовна слушала меня не перебивая, только иногда уточняла какой-нибудь поворот сюжета. Я отрывался от чтения и объяснял Марии Ефимовне интересующее ее место, как мог, в силу своего понимания прочитанного.

Когда мама вернулась с работы (она задерживалась ненадолго, если по пути заходила на базар), Мария Ефимовна ее поздравила: «Ваш сын, – сказала она маме, – читает уже очень бегло». Я удивился слову «бегло», но тут же сообразил, что Мария Ефимовна просто похвалила меня за то, что я читал без запинок напечатанный текст. Оказывается, вчера мама поделилась с Марией Ефимовной тревогой, что я долго не начинаю самостоятельно читать и это может быть признаком отставания в умственном развитии. Ведь, действительно, после 22 августа 1948 г. мне пошел одиннадцатый год, а нормальные дети выучивались чтению в 7 лет. Услышав это, я дал себе слово, ничего не сказав маме, что теперь буду читать книгу за книгой: как только прочитаю одну, тут же начну другую – и так весь год.

Это решение было нетрудно выполнять: более того, его выполнение доставляло мне радость. И я, ближе к Новому году, сообразил, что такая чистая радость возникает потому, что книги стали для меня источником знаний. Более того, я полюбил читать даже газеты, чего раньше и вообразить не мог. В школе на стене всегда висел полный разворот «Пионерской правды», и я, приходя в класс загодя, успевал прочитывать все ее четыре полосы.

Сам праздник 7 ноября 1948 г. я не запомнил, но мама должна была дежурить в детсаду все праздничные дни, и я упросил ее взять меня с собой на дежурство, рассчитывая получить тихую радость, самому прочитать те книги, которые нам читали вслух перед сном наши воспитательницы. «Побежденный Карабас» и «Что бывало» Бориса Житкова. Здесь случился «облом», выражаясь современным молодежным сленгом: ни «Побежденного Карабаса» – советского «продолжения» сказки Алексея Толстого «Буратино», ни сверхпознавательную книгу как раз для старших групп детсада и самых младших школьников, я на месте, в детсаду, не нашел. Пришлось довольствоваться «Таней-революционеркой». Но это тоже была интересная книга, особенно, когда ее читаешь сам.

Вторая четверть началась со знаменательного события. Наша учительница объявила всех нас октябрятами, которые через год, в третьем классе, будут на торжественной линейке вступать в пионеры. Чтобы стать достойным вступления в пионеры, надо было проявить себя активным октябренком. Это значило, что тебя выберут кем-нибудь на общественную работу, а по итогам ее качественного выполнения ты получаешь от коллектива рекомендацию в пионеры. По тем временам все это было очень серьезно.

Когда я понял, что будут выбирать среди всех прочих старосту класса, ответственного за санитарию, дежурного, который должен был следить, чтобы доска была вытерта от следов предыдущего урока, а тряпка намочена и прочее, и прочее, так вот среди этих прочих будут выбирать и звеньевого нашего звена, я очень захотел быть избранным.

В те времена я еще не отдавал себе отчета, что некоторые русские слова имеют по несколько смыслов и воплощают тот смысл, который порождают окружающие такое слово контексты.

К числу таких слов, двойной смысл которых я осознал сам, а не вычитал из книг по филологической герменевтике (которую в Советском Союзе и вовсе не преподавали, поскольку товарищ Сталин испытывал страх перед ней еще со времен семинарских своих штудий), я относил прежде всего «быть избранным», что означает не только должность, но и в определенном смысле судьбу. Второе из этих слов, которое я осознал лет на 30 позже, было слово «преданный», воплощавшее в себе два прямо противоположных смысла: «быть преданным» чему-то или кому-то и «быть преданным» кем-то или чем-то.

Много позже я услышал от мамы такую оценку: в Потьме сидело много преданных делу партии коммунистов; они страдали за правое дело и были преданы своей партией. Я сказал маме, что партия исправила ошибки «культа личности». Она мне ответила: «Много ты понимаешь! У людей жизнь погубили. Это непоправимое зло…» Я понял, что мама по сути права, и замолчал. Этот разговор случился в поезде Москва – Баку. Я только что закончил первый курс экономического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова, и мы с мамой ехали в ЦК Компартии Азербайджана на реабилитацию. Моя мама – типичное, примерное воплощение двойного смысла слова «преданный», «преданная»: она была предана делу партии и в то же время была предана той партией, которой служила со времен революции и Гражданской войны.

Но тогда, в середине ноября 1948 г., я еще не осознавал даже двойственного смысла слова «избранный». И жаждал, прямо-таки горячо жаждал, быть избранным на пост звеньевого нашего третьего звена (звеном называлась группа учеников, сидящих на ряду парт от начала рабочего пространства класса до задней стены). В классе было три звена, т. е. три ряда парт, и учительница мне сказала: «Смотри, Коля, ты самый старший из всех наших звеньев. Твое звено должно быть лучшим». Я с благодарностью согласился. Выписал себе в тетрадку (особую, специально мной заведенную) обязанности звеньевого. Они состояли в том, что звеньевой должен был отмечать всех отсутствующих и всячески критиковать тех, кто плохо выучивал заданный на дом урок.

Я с рвением неофита взялся за работу, подражая живому примеру капитану Гурьянову из нашего лагеря в Потьме и литературному образу из книги С. А. Ковпака «От Путивля до Карпат» – образу комиссара Руднева, который у меня в мозгу совпал с образом капитана Гурьянова.

Но добрый Хаос, как и его неотделимый собрат – злобный Хаос, тоже не дремлет: я заболел свинкой и положенное количество дней пролежал дома, лечась от этой весьма противной болезни. А когда перед новым, 1949 г., снова очутился среди своих однокашников, никто уже и не помнил о том, что меня выбрали звеньевым, а учительнице хватило житейской мудрости не напоминать всем об этом.

Наша домашняя новогодняя елка была еще краше, чем в прошлом году. Мама снова доверила украшение елки мне, а сама позаботилась о покупке елочных свечей. В этом году елочные свечи продавали со специальными металлическими прищепками, которые держали свечку и крепко сидели на еловых ветках. Мы с мамой вырезали из бумаги больше узорчатых снежинок, цепей и флажков. Так что елка казалась более нарядной, чем в прошлом году.

Наступил вечер 31 декабря 1948 г. Мама ушла на ночное дежурство в детсад. Уходя, она сказала мне, чтобы я сам не зажигал свечи. «Вечером придет Лиля, она покормит тебя и все сделает». Я сел у елочки ждать Лилю. Дверь в нашу комнату не закрывал, и она была освещена лампочкой из кухни.

К хозяевам пришли званые гости; они все вместе сели встречать Новый год. Как водится, выпили за уходящий год, закусили, включили на кухне «воронье гнездо», радиорепродуктор простейшей конструкции; ждали, когда начнут бить в Москве кремлевские куранты. Снова выпили, заиграл механический патефон на половине хозяев, и, несмотря на шум хозяйских гостей, я заснул, так и не дождавшись Лилю.

Утром 1 января на меня свалились чудеса. Я обнаружил под елочкой очень красивого Деда Мороза. Он был вырезан из картона, раскрашен клеевыми красками в живые реалистичные цвета, за плечами у него был мешок, явно с новогодними подарками: его красная шапка с белой морозной опушкой была заломлена набекрень, его красный халат свободными складками струился вниз от шалевого воротника на плечах до парчовых сапог. Это было настоящее художественное чудо, верх рукодельного мастерства. Он стоял под нижними, самыми большими еловыми лапами, и, хитро улыбаясь о чем-то, молчал.

Я пришел в еще больший восторг, когда обнаружил у себя под подушкой кулечек с пряниками и печеньями. Я никак не мог понять, откуда все это взялось. И стал снова напряженно ждать Лилю. Я сел на кухне, у окна, и стал смотреть на улицу. Из репродуктора – «вороньевого гнезда» – лилась какая-то новогодняя музыка. Начало смеркаться. Я ничего не мог понять, откуда взялись обрушившиеся на меня чудеса. Наконец из театра после двух детских новогодних утренников пришла Лиля. Я бросился к ней и торопливо начал рассказывать ей о чудесах, которые для меня были необъяснимы.

Лиля остановила меня: «Неужели ты нечего не помнишь? Я же приходила поздно вечером. Ты уже спал. Я показала тебе все подарки, гостинцы. Предупредила, что завтра приду только к вечеру, так как надо будет играть два утренника. Ты кивал головой, изображая понятливость. Но когда я ушла, ты быстро, видимо, очень быстро заснул. И заспал все, что видел ночью. Поэтому и не мог ничего вспомнить». Я спросил ее: «А хозяева? Они тебя видели?» «Конечно, – ответила Лиля, – я их тоже с Новым годом поздравила. Но все они – сами и их гости – были уже крепко навеселе».

Еще чуть позже вернулась с ночного дежурства мама, и мы с Лилей дружно, наперебой стали рассказывать ей чудесные события этой ночи. Мама все выслушала и сказала: «В этом году исполняется 70 лет товарищу Сталину. Может быть, выйдет амнистия тем, у кого 58-я статья. Может быть, вернется к нам ваш батька». И у нее из глаз потекли слезы. Она все-таки надеялась на настоящее чудо, а не на сказочное, как я.

Мамины слезы меня сильно всколыхнули. Я не знал, как себя вести. И боялся расспрашивать ее. Зимние каникулы кончились, и мама снова стала возить меня через день в школу на занятия. В школе начались интересные темы. Особенно хорошо было узнавать новое по математике. Мы начали изучать деление. Вдруг откуда-то у нас появились дроби: учительница принесла тарелку, разбитую на две равные половины и объяснила нам, что если любую единицу разделить на две части, то получится ровно половина, или одна вторая. Потом она рассказала нам, как разделить три яблока на двоих поровну: каждому надо дать по одному яблоку, а третье разделить на две равные части. Это все было так ново, интересно и увлекательно, что я не замечал, как быстро проходили у нас уроки арифметики.

Приходя домой, я теперь первым делом брался за выполнение тех домашних заданий, где надо было решать много задач и примеров на умножение и деление. Это потрясало меня. Никто из взрослых не мог понять, что такого особенно интересного я находил в этих незамысловатых арифметических действиях. Но Макар Васильевич поддерживал мою пытливость. Однажды он спросил меня: «Что тебя так удивляет?» Я ответил ему: «Я не могу понять, как бы я сам мог придумать все эти правила». Макар Васильевич погладил меня по голове и сказал задумчиво: «Далеко пойдешь, парень. Если только жизнь тебя не сломит. Ну да, ведь, волков бояться – в лес не ходить».

Постепенно приближалось 23 февраля. Я вспомнил, что в конце ноября мы с мамой отстояли огромную очередь в летний кинотеатр «Одеон», который работал последние недели перед закрытием на зиму. Фильм, за билетами на который стояла такая громадная толпа людей, назывался «Подвиг разведчика». Благодаря самым героическим усилиям мамы, ей удалось достать два билета, и мы пошли в кинозал. Уже было очень холодно, зал не отапливался, но мы решили досмотреть этот знаменитый фильм до конца. Однако я уснул на коленях у мамы. Она взяла меня на руки, чтобы я не замерз в зале, где царил собачий холод. Проснулся я, когда мама пересаживала меня в санки, после киносеанса, чтобы везти меня домой.

Вечером, когда все собрались на кухне у Марии Ефимовны за ужином, мама долго рассказывала соседям по дому содержание фильма. Макар Васильевич и Мария Ефимовна слушали с интересом, но скептически. Кроме нас, у Марии Ефимовны квартировали еще несколько человек. Во-первых, деревенский парень по имени Роман; он работал посменно, и когда не был на работе, дрых без задних ног на полатях, над русской печью – в центре кухни. Был еще один мужик, сильно верующий; когда он был свободен от работы, читал церковную литературу. Он тоже ночевал на полатях, где и Роман. Третья была женщина, тоже работавшая на заводе и приходившая только переночевать. На воскресенье они все трое уезжали в соседнюю деревню Пазелы, недалеко от Ижевска, а к понедельнику возвращались обратно, каждый к своей смене. С Романом и Макаром Васильевичем мы часто играли в шашки шахматными фигурками.

23 февраля Макар Васильевич предложил устроить шашечный турнир. Иван и женщина отказались, а мы с Романом вошли в стачку против Макара Васильевича и согласились. Турнир удался на славу, и позже я предложил в школе учительнице провести такой же шашечный турнир в нашем классе. Но учительница только удивленно спросила: «Где ты раньше был? А сейчас День Красной Армии уже миновал».

23 февраля 1948 г. я обнаружил в себе нечто вроде душевного переворота. Я стал сочинять в голове, в уме, всевозможные фантазии и жил в этом фантастическом мире, как в реальной действительности. В основу своих фантазий я положил образ героя из фильма «Подвиг разведчика», но мой, как теперь принято говорить, виртуальный герой осуществлял судьбу моего отца, причем этот образ одновременно походил и на артиста Павла Кадочникова и на капитана Гурьянова, из лагеря в Потьме. Особенно захватывающими были картины моей встречи с отцом, а также мамы и Лили с отцом. Но сильнее всего меня впечатляли мои встречи с отцом. Я молча их конструировал, сидя на уроке в школе или за кухонным столом дома, отрешенный взгляд был уперт в противоположную стену класса или в чело русской печи на кухне дома.

Мама, замечая мою отрешенность, спрашивала: «Коля, ты ведь сейчас был где-то далеко, далеко. Расскажи, где». Я сердился, что оборвали мои фантазии и молчал, переключаясь на перелистывание книг. По сравнению с моими собственными фантазиями, книги казались мне серыми и безвкусными.

Облегчение от захвата моей души моими собственными фантазиями пришло, когда Лиля принесла из театральной библиотеки толстую книгу Г. Х. Андерсена «Сказки». По-моему, это было самое полное издание сказок Андерсена на русском языке в советское время. Там были все сказки: «Огниво» и «Дюймовочка», «Стойкий оловянный солдатик», «Снежная королева», «Гадкий утенок», «Храбрый портняжка» и «Новое платье короля».

Все-таки память человека – странная структура и еще более странная функция жизни. Я создал по памяти список названий, которые были помещены в принесенной Лилей книге; но когда завершил его, вдруг засомневался: может быть, «Храбрый портняжка» из сборника сказок братьев Гримм? Оставаясь в сомнении, и не имея под рукой источников для проверки, не буду менять перечень сказок Андерсена, сохраненный в моей памяти.

Сказки Андерсена надолго излечили меня от обаяния «Подвига разведчика». Недаром Илья Эренбург писал, что от правды жизни легче всего укрываться в провалах памяти. Когда много позже я преподавал юристам-заочникам РосНОУ предмет «Педагогика и психология», объясняя концепцию Фрейда, посвященную толкованию сновидений, я приводил им в качестве примера этот случай из своего детства: мне казалось тогда, что память чем-то похожа на сновидения; ее ошибки, как и символы сновидений, могут быть истолкованы как результаты особых интенций души человека, занятой бессознательным трудом. В соответствии с образами, созданными в нашем воображении, мы действуем и в жизни вообще, и в политике, в частности, и что особенно важно при принятии военных решений и геополитических стратегий.

Вторая книга, которую я прочел в третьей четверти второго года обучения в начальной школе, после сказок Андерсена, была самая великая и благородная сказка советских времен – это книга А. П. Гайдара «Тимур и его команда». Лучше этой сказки о благородстве мальчишек и девчонок, была только сказка одного из дедушек Е. Гайдара – П. П. Бажова под названием «Живинка в деле». Настоящее понимание таких шедевров человеческой духовности возможно лишь в зрелом возрасте. Но без предварительного «детского» понимания направленности первых сказок, запавших вам в душу, взрослое понимание тоже невозможно; будет отсутствовать объемность смыслов, не проклюнется видение многих граней мира и нашей жизни в нем.

Было еще одно важное событие, пришедшееся на третью четверть второго класса школы. Из афиш мы с мамой узнали, что в кинотеатре «Смена» идет немецкий фильм «Моцарт». Я уже знал этот кинотеатр, там часто шли детские фильмы, но туда лучше всего было ехать на трамвае.

Я видел, что маме очень хотелось посмотреть этот фильм, но еще больше ей не хотелось оставлять меня в доме одного. Я решился обещать ей, что если выйдем заранее, то успеем дойти до нашей ближайшей остановки, а там от остановки «Горшечный» («бывший Вятский») до «Смены» так же недалеко, как от нашего дома до остановки на Мокрецовской. Мама, скрепя сердце, согласилась. Хотя было по-зимнему скользко, но все же я уже был постарше, мне шел как-никак уже 11-й год, и мой мозжечок научился держать мало-мальски равновесие в условиях нештатной ситуации.

До кинотеатра «Смена» на трамвае мы добрались без приключений. Но у кассы, к моему и маминому удивлению, оказалась очередь, хотя и не такая, как на «Подвиг разведчика», но все же немаленькая. Купив билеты, мы вошли в фойе кинотеатра. Надо было дождаться окончания предыдущего сеанса, после чего в зал запускали следующую партию кинозрителей.

Когда начался фильм и пошли первые звуки речи, лицо мамы осветилось. Фильм звучал на немецком языке. Это был язык маминого детства. Она услышала, наконец, через столько лет свою родную речь, язык своих родителей, своей семьи. Домохозяева, у которых мамины родители арендовали жилье в Двинске, где они тогда проживали, были немцами, и уважительно относились к тем латышам, которые владели немецким языком. Так или иначе, в семье мамы все говорили одинаково хорошо по-латышски и по-немецки. Позже мама освоила еще и польский язык.

Мой дедушка, мамин папа, зарабатывал очень хорошо, работая на Рижско-Орловской железной дороге, а поэтому мог себе позволить содержать большую семью. По воспоминаниям мамы, всего было одиннадцать детей. Работал один только мой дедушка, в смысле получал зарплату за квалифицированный труд. Бабушка, мамина мама, вела все домашнее хозяйство и занималась воспитанием детей. Иногда она получала особый приработок.

В те баснословно далекие времена существовало особое искусство – гладить брюссельские кружева. Мама рассказывала, что когда бабушке доставался такой заказ, она никогда не отказывалась. Гладить кружева – особое искусство и очень тонкая технология. Заказчики такой работы – всегда очень состоятельные люди.

Если бабушка садилась за глаженье кружев, вся остальная работа по дому ложилась на плечи старших дочерей. Самой старшей из дочерей была моя мама. Поэтому она с детства не любила кружева, как только в доме появлялись любители богатых кружевных украшений и отделок, жизнь моей мамы превращалась в ад. К обычным делам – кроить и шить одежду, вязать и вышивать (это должны были уметь делать все девочки в латышских семьях того времени), добавлялась новая забота: готовить для всей семьи, заботиться о зимних припасах еды, стирать и гладить тоже для всей семьи. Это была тяжелая нагрузка: младшие сестры мамы – Леонтина и Элеонора, еще не могли быть полноценными помощницами, поэтому весь груз домашних дел ложился на маму.

И вот теперь, в 1949 г., в конце февраля, в Ижевске, «в краю вечнозеленых помидор», где мороженая рябина считается виноградом, а лесные орехи – лещина – заменяют хлеб, мама, которую судьба основательно покарала Бог знает за что, слушала несущуюся с экрана родную немецкую речь. Какие волны чувств колебали ее грудь, я могу только догадываться. Когда с экрана полились звуки знаменитого моцартовского «Реквиема», мама заплакала уже не сдерживая слез. Достала платок, обняла меня и стала промокать платком глаза. А слезы все лились и лились из ее глаз, и мне стало так жалко ее, что я чуть было не расплакался сам.

Фильм «Моцарт» сопровождался титрами; тогда еще не было рождено искусство закадрового перевода и титрами снабжали все тексты: и диалоги, и песни, и авторские комментарии.

Когда мы возвращались домой, мама даже сначала заговорила со мной по-немецки, но так как я ничего не понял, она заговорила со мной по-русски. Я стал ее расспрашивать про бабушку и дедушку, но она почему-то замкнулась в себе и замолчала.

Однажды, это было еще в апреле 1948 г., когда мы заканчивали первый класс, идя по Трамвайной улице домой, я из-за чего-то поругался со Славкой Шуткиным. Тогда он применил против меня колдовство – нарисовал прутиком на песке какой-то колдовской знак, что-то пошептал над ним, и сказал мне, показывая на этот знак: «Сегодня в полночь ты умрешь». Я очень испугался, ведь я не хотел умирать, но виду не подал. На сердце у меня было так тяжело, такое нехорошее предчувствие какой-то беды, что мама, увидев меня, спросила, не заболел ли я. На всякий случай она измерила мне максимальным термометром температуру, напоила на ночь липовым чаем (у Марии Ефимовны нашелся небольшой запас липового цвета), и я быстро заснул. Спал крепко, но когда проснулся, первое что мне вспомнилось, это Славкино колдовство, из-за которого я уже должен был умереть.

Я обрадовался, что жив, и поспешил в школу, чтобы своим явлением пред Славкины злобные очи уличить его во лжи. Я напрасно предвкушал предстоящее торжество. Славка Шуткин оказался не так прост. Как только Славка увидел меня здорового и живого, он радостно подошел ко мне со словами: «Как хорошо, что ты жив, а я уже боялся, что опоздал. Понимаешь, придя домой и вспомнив, как хорошо мы дружили, я пожалел тебя и решил расколдовать. Я нарисовал такую же фигуру у себя во дворе и тут же перекрестил ее святым евангельским крестом. В тот же миг та колдовская фигура, которую я нарисовал при тебе, когда мы шли по трамвайной домой, – она исчезла. Поэтому ты остался жить». Я понял, что Славка хитро врет мне. И решил больше с ним не водиться.

Через много-много лет я встретил его в бассейне машзавода, где мы все плавали тогда. Славка совсем ничего не мог вспомнить из нашего школьного детства. Он начал помногу пить и в праздники, и в будни; женился, работал спасателем на Ижевском пруду, а теперь – в бассейне машзавода. Я даже удивился, как он мог вызвать во мне такой непонятный страх.

Теперь, возвращаясь из кинотеатра «Смена» после фильма «Моцарт», я видел, что мама моя околдована этим фильмом так же, как я почти год назад. Я видел, что мама начинает заболевать.

Злобный Хаос действительно не дремал: мама заболела очень серьезно и ее тут же на скорой помощи увезли в больницу. Лиле надо было через несколько дней уезжать на гастроли по районам республики, и она не знала, что со мной делать. Помогли опять хорошие знакомые: Арина Петровна, администратор театра, и Мария Григорьевна, врач из детсада, они вдвоем устроили меня на несколько месяцев, пока мама не выпишется из больницы, в детский дом № 5 для музыкально одаренных детей, оставшихся без попечения родителей, одни-одинешеньки.

Я понял, что судьба, сделав полный оборот, снова возвращает меня в детский барак. Все во мне возмутилось от этого, и я со слезами просил Лилю переговорить с начальством детдома, чтобы мне выделили хоть самую маленькую, но отдельную комнатку. Лиля, конечно, знала, что это невозможно, но, утешая меня, повторяла, как заклинание: не бойся, тебе там будет хорошо, не бойся, все будет хорошо.

С тех пор я ненавижу все формы общежитий и коммуналок. Я проклинаю, стоя у гробовой доски, всю свою несуразную жизнь, проведенную большей частью в детских бараках, детдомах, в общежитиях, на адаптацию к которым ушла вся творческая энергия моей жизни. И не вижу никаких оправданий тем людям, которые изобрели эту систему бараков, нар, общежитий и детских колоний.

К середине мая мама выздоровела и выписалась из больницы. Она пришла ко мне в детдом и уговорила побыть здесь до окончания второго класса: «Здесь, по крайней мере, ты можешь нормально готовиться к школьным урокам». Я спросил: «А почему нельзя нам вернуться к Марии Ефимовне и Макару Васильевичу?» Мама ответила: «Мария Ефимовна не стала ждать, когда меня выпишут из больницы. Она сдала нашу комнату другим квартирантам. Наши вещи – благо, их немного – связала в один узел и отнесла его на сеновал».

Таким образом, мы разом лишились постоянного жилья. Мама теперь ночевала в сторожке детского сада или с поварихами, у которых тоже не было пристанища – они приехали в Ижевск в эвакуацию из Белоруссии во время войны.

Лиля подрабатывала: за мизерную плату переписывала роли для артистов при подготовке новых спектаклей. Машинисток и машинок для этих целей все равно не хватало, поэтому администрация театра выкроила какие-то средства для оплаты труда переписчиков. Лиля взялась за эту работу, так как ее можно было делать по ночам, после вечерних спектаклей. А это, в свою очередь, означало возможность ночевать в театре.

Семью нашу снова разбросало: я жил в детдоме, мама – в детсаду, а Лиля – в театре. Когда они по воскресеньям заходили ко мне в детдом проведать меня, мама часто сетовала: был бы отец с нами, он бы что-нибудь придумал. Лиля плакала и соглашалась с мамой, но в то же время тихо говорила: «Что тут придумаешь…»

Выйдя из больницы, мама первым делом зашла навестить меня. Она расспрашивала меня о порядках и жизни в этом детском учреждении. Детский дом № 5, в котором я находился, действительно был очень хорошим детским учреждением. Он располагался на улице Ивана Пастухова. С парадного крыльца был очень хорошо виден русский драматический театр. Через Трамвайную улицу, на которой стоял театр, находилась также республиканская типография и редакция газет «Удмуртская правда» и «Советская Удмуртия»; обе газеты – органы обкома ВКП(б).

Сам дом был двухэтажным, с большим балконом – самый красивый дом в Ижевске. До революции здесь жил какой-то купец, а теперь вот – музыкально одаренные дети. Дети нашего детдома № 5 учились в обычных общеобразовательных школах. Но кроме этого они получали здесь начальное музыкальное образование по классу баяна, по классу скрипки, по классу фортепиано. Духовых инструментов я не запомнил. Возвращаясь из школы, обязательно обедали, те, кто учился в первую смену, т. е. с восьми утра, как и я. Несколько старшеклассников занимались во вторую смену, но они жили отдельно от нас, по своему распорядку.

Основной контингент воспитанников – учащиеся пятых – седьмых классов. Окончившие седьмой класс числились получившими неполное среднее образование и получали аттестат о неполном среднем образовании. Восьмые, девятые и десятые классы были платными. В год, например, за восьмой класс моей маме пришлось заплатить 150 рублей при месячной зарплате 400 рублей. Так что неполное среднее образование, бывшее бесплатным, коренным образом отличалось от полного среднего образования.

Многие дети учились здесь в детдоме № 5 до 10-го класса, а потом уезжали в Казань для продолжения музыкального образования или в город Молотов (сейчас его обратно переименовали, еще при Хрущеве, в Пермь). Дальнейшую их судьбу я не знаю. Россия велика, может принять и отнять всех, кого Бог пошлет.

Я рассказал все это маме. Она почувствовала, что я хочу покинуть это детское учреждение, но ей некуда было меня забрать. Тогда она оставила мне телефон детского сада – 2 – 20, я помню его до сих пор. Мама сказала, что по вечерам я могу звонить ей, если мне вдруг станет тоскливо. Я очень обрадовался этой возможности. Кто бы ни взял трубку телефона – наставляла меня мама, – сначала поздоровайся, потом попроси, чтобы позвали Лидию Васильевну.

Несколько раз вечерами я пользовался этим номером, и маму всегда приглашали к телефону.

Музыкальным образованием меня не донимали. Воспитанники музыкального детдома занимались в специальных аудиториях. Скрипки, баяны, флейты всегда звучали где-то внизу. По сравнению с лагерем в Потьме и детсадом № 20, здесь обнаружилась и произросла новая реальность: секс.

Раз в неделю, обычно по субботам, топили баню, стоявшую во дворе детдома, и мы становились участниками общей помывки: сначала мылись мальчики, потом девочки. Вот тут и выявилась детская сексуальность: совсем по Зигмунду Фрейду и с добавками открытий Карла Густава Юнга.

Когда после нас, мальчишек, запускали в баню девчонок, все помытые мальчики возвращались к бане и пробирались к задней стене. Баня стояла впритык к заборам, которые отделяли ее от соседних огородов. Оказывается, в окнах, выходивших на заборы и закрашенных зубным порошком, были процарапаны смотровые щели. Мальчики с вожделением приникали к этим окнам и подсматривали за купанием девочек. Иногда появлялись воспитатели и отгоняли «охальников», но на этом все и кончалось.

Самое интересное было потом, когда в спальнях, после общего отбоя и выключения верхнего света, начиналось общее обсуждение: кто что видел, кому что понравилось, кто как изменился со времени прошлой помывки и т. д. Тут, в ночных разговорах и рождались реальные мифы о сексуальном (половом) богатырстве. Если когда-нибудь судьба позволит мне подробно воспроизвести эту мифиологию, она, конечно, будет самой необычной книгой о различии между полом (сексом) и родом (гендером, т. е. типом различений грамматических реальностей мужского, женского, среднего и общего рода).

Любой миф есть выражение гендерных упований. Воспитанники детдома № 5 в большинстве своем были пятиклассниками. Они как раз изучали в школе историю древнего Вавилона и древнего Египта, и древняя мифология обретала для них актуальность. Согласно Юнгу, любой образ – это выражение подмеченных людьми состояний мифа, а когда эти состояния подмечаются детьми, то это означает индивидуальное для данного ребенка переживание давно прошедших периодов развития человечества, когда быть взрослым означало ту ступень развития человечества по вертикали, которая теперь означает период середины средней школы. И здесь выяснялось, какие околичности воспитательной практики и педагогической науки следует отбросить и прояснить, чтобы узнать, на какое добро ты сам способен и какие подлости ты в состоянии совершить сам. Только так реально можно жить без самообмана и самообольщения.

Подглядывание в бане за голыми девчонками было героическим действием в глазах музыкально одаренных детей. В ночной спальне актуально переживались те чувства, которые порождал этот подвиг. На него надо было решиться самому, не прячась ни за чей авторитет.

Днем самообразование состояло в том, чтобы идеально выполнять музыкальные упражнения. Однако ночью надо было совершать нечто необычное. К сожалению, субботних приключений хватало для обсуждения на всю неделю, до следующей общей помывки.

В детском доме № 5 я продолжил свое общелитературное развитие. С большим удовольствием прочел сборник рассказов о белофинской войне под названием «Падение Кимас-озера». Особо настаивали наши воспитатели, чтобы мы читали книги о Великой Отечественной войне. Выполняя это задание, я прочел книгу о Гуле Королевой «Четвертая высота». Из дому Лиля разрешила мне взять с собой в детдом сказки Пушкина. Это была книга с очень хорошими иллюстрациями и в ней были собраны все сказки Александра Сергеевича: «Сказка о Царе Салтане», «Сказка о семи богатырях», «Сказка о Золотой рыбке», «Сказка о попе и работнике его Балде», «Сказка о Золотом Петушке». Последнюю сказку мы даже проходили по учебной программе во втором классе, в последней четверти.

Выполнение домашних заданий воспитанниками проверяли детдомовские воспитатели. Меня наша воспитательница попросила пересказать «Сказку о Золотом Петушке» и объяснить, как я понимаю ее смысл. Я ответил, что смысл сказки простой: с царями плохо вздорить. Но сказка, конечно, не сводилась к этой морали. Мы в детстве не понимали, как братья, сыновья царя Додона, могли поубивать друг друга из-за шемаханской царицы, причем тут скопец, и вообще, что означает это слово «скопец».

Слушая ночные разговоры в спальне детдома № 5 после субботних помывок, я узнал многое, главным образом то, о чем у взрослых нельзя было спрашивать, и что дети, предоставленные самим себе, сами себе и объясняли. Время от времени мама навещала меня в детдоме – так же, как она делала это в Потьме, когда приносила мне гостинец – мешочек с сахаром. Здесь, конечно, ничего такого не получалось. Но иногда мне везло: забрав меня на воскресенье, мама водила меня в кино.

Один раз особенно повезло: это было в конце апреля или в начале мая 1949 г. Мы пошли в кинотеатр «Металлист» – огромный деревянный сарай с легким подогревом воздуха (теперь на этом месте здание Республиканской библиотеки им. В. И. Ленина, если ее не переименовали). В «Металлисте» шел потрясающий фильм про подводников «Четвертый перископ». Я смотрел его на едином дыхании и первый раз захотел побыстрее расстаться с мамой – чтобы побыстрей рассказать в ночной спальне содержание этого фильма. Мой рассказ имел успех. Я впервые видел, что мое выступление интересно всем, кто слушал. На вторую ночь мои товарищи попросили рассказать еще что-нибудь, но мой публичный репертуар еще не сформировался.

Вообще-то такой успех устного выступления в свободной детской аудитории сверстников или даже более старших товарищей является большой редкостью. Дети, воспитанники нашего детдома № 5, были очень развитыми, все учились довольно хорошо, так как воспитатели регулярно заходили в соответствующие школы, интересуясь учебными успехами своих питомцев. Это сыграло очень положительную роль, так как не давало мне расслабиться и быть поглощенным пучиной своих недетских горестей и страхов.

В нашем детском доме № 5 был очень хороший детский хор, которым управлял самый лучший дирижер Удмуртской республики. Я не могу вспомнить его имя, но часто видел его в русском драм-театре, если по ходу спектакля требовалось оркестровое музыкальное сопровождение. Видимо, в этом детском доме он подрабатывал. Я присутствовал на его репетициях, вслушиваясь в то, что он говорил. Для непосвященного человека все было непонятно. Но когда я после всех репетиций спрашивал у мальчиков, понимают ли они то, что он им говорит, ответ всегда был один и тот же: «Конечно!»

Постепенно завершался май 1949 г. Мама рассказывала мне, что в детсаду завершились выпускные утренники, садик будут ремонтировать, и я, как только получу в школе табель успеваемости и перевод в третий класс, смогу уйти из детдома, снова к ней. Мама сказала, что недели две мы с ней поживем в детсаду; детей там нет сейчас из-за ремонта, а потом я поеду в пионерский лагерь на все лето: проф союз дал Лиле две путевки с июня до июля и с июля до августа (с небольшим перерывом между сменами).

Наконец, мне выдали табель успеваемости, где в итоговой строке было написано, что я переведен в третий класс. Мама забрала меня из детдома, в котором я не успел ни с кем подружиться. Поэтому и расставаться мне с этим детским учреждением было совсем не трудно. Самыми светлыми воспоминаниями об этом детдоме были наши групповые походы в кинотеатр «Смена» и большие концерты у наших шефов. Шефами нашими был коллектив республиканской типографии. От них за концерты наших воспитанников награждали очень красиво сделанными альбомами. Все радовались, а мне было грустно: я был чужак на этом торжестве жизни.

Мы с мамой снова поселились в детсаду. Нового набора детей еще не было. Шла обычная санитарная профилактика и легкий ремонт. Все группы, которые не участвовали в выпускном утреннике будущих школьников, уехали на летнюю дачу, где-то на берегу Ижевского пруда, то ли на Воложке, то ли на Юровском мысу. Это очень красивые места: смешанный лес, вода рядом и полное раздолье света и радости. Позже, став уже старшим школьником и даже студентом, я любил бывать здесь на летних каникулах, и очень сожалел, что не попал в эти благословенные места, будучи ребенком.

Мой первый пионерский лагерь, куда Лиля достала путевку на две смены (два раза по три недели, с перерывом в одну неделю между сменами), располагался на самой опушке высокоствольного соснового леса, в школе № 16, в двухэтажном бревенчатом доме на окраине Ижевска. Доехать сюда из центра можно было на трамвае; это была конечная остановка у городского парка, который уже успели достроить пленные немцы. Школа № 16 была расположена совсем недалеко от конечной трамвайной остановки, позади огородов и дворов одноэтажных деревянных домов. Эта часть города издревле называлась Колтомой. Центральная часть, где когда-то, до эпохи разорения церквей, стоял знаменитый Михайловский собор, называлась Горой. Заводская часть города, расположенная вниз по Ижу, но ниже плотины, вместе с прилегающими домами рабочего люда, называлась Зарекой.

Из пионерского лагеря, расположившегося в школе № 16, несколько тропинок вели в городской парк им. С. М. Кирова; парк был окружен специальной оградой, но в ней уже были сделаны пролеты и пролазы, чтобы местным жителям было удобно ходить к «Водоканалу», учреждению, где были расположены водозаборные устройства, снабжавшие Ижевск чистой питьевой водой. Кратчайшая дорога на «Водоканал» лежала через городской парк, и местные жители умело сокращали ее, как могли. Вода, забранная из Ижевского пруда, поступала в специальную водонапорную башню – самое высокое сооружение Ижевска, расположенное на самой высокой точке Горы, а оттуда, уже самотеком, расходилась по всем потребителям, которые были обеспечены централизованным водоснабжением.

Наши спальни находились на втором этаже. После завтрака начиналась утренняя линейка. Я впервые столкнулся с реальной пионерской организацией. Это оказалось довольно интересно. Так, к воспитателям надо было обращаться через слово «товарищ».

Нашу вожатую звали «товарищ Миля». Это была очень молодая, но строгая девушка. Она зачитывала нам распорядок дня, основное содержание которого составляли военизированные игры. Например, надо было подкрасться к знамени (или флагу) и украсть его незаметно для караула. Караул состоял из наших же пионеров и октябрят. Разведчики, как называли тех, кто должен был украсть знамя, были тоже ребята из нашего отряда. На это уходило полдня, до обеда. После обеда – тихий час, как в детсаду. Вечером – какой-нибудь концерт, организованный силами наших отрядов, или гастроли кукольного театра. Здесь я впервые увидел спектакль кукольного театра под названием «Веселые медвежата». Труппа кукольного театра в Ижевске была очень хорошая. В наш пионерский лагерь они приезжали несколько раз со спектаклями «Братец кролик» и «Лиса-обманщица». Более хороших кукольных спектаклей я не видел, пока много лет спустя в Тбилиси не попал в театр под руководством С. Образцова. Гастрольный спектакль, который давали в Тбилиси, назывался поэтически «Под шорох твоих ресниц».

Вся первая смена пионерлагеря в колтоминской школе № 16 прошла в играх «Захват знамени» и экскурсиях в лес ближнего городского парка. Я научился распознавать траву под названием «заячья кислинка» (ударение во втором слове на первый слог). Бродя по лесу мы очень полюбили собирать заячью кислинку и тут же поедать ее. Зато аппетит к обеду разрастался до возможностей Гаргантюа, или как минимум, до претензий знаменитого Ламме Гудзака, повара морских гезов и товарища Тиля Ойленшпигеля (Уленшпигеля).

В одно из воскресений приехала мама навестить меня. Мама договорилась, что товарищ Миля отпустит меня на целый день гулять по парковому лесу. Но когда мы вышли с территории пионерлагеря, мама уговорила меня зайти в гости к семье Юры Лопухова, нашего детсадовского «репки». Я с радостью согласился. Оказалось, что Лопуховы жили в своем домике, на какой-то из Подлесных улиц (они именовались Первая Подлесная, Вторая Подлесная и т. д., но я забыл номер той Подлесной улицы, на которой стоял домик Лопуховых).

Домик Лопуховых был расположен совсем недалеко от школы № 16, и мы дошли до него совсем быстро. Юры дома не оказалось, его мама сказала, что он с ребятами-соседями уехал на рыбалку на Юровский Мыс. У многих колтоминских были на берегу пруда свои лодки, и летом они использовали их с огромной пользой. Юра учился в 16-й школе и тоже в этом году перешел в третий класс. Юрина мама познакомилась с моей мамой на том же детском утреннике, на котором Юра сам был героем – изумительно воплотившим образ огненно-рыже-золотой царицы всех огородных овощей – русской репки.

Юрина мама сказала, что она истопила баньку и предложила мне помыться. Я с радостью согласился, но мама сказала, что мы не взяли из лагеря чистой одежды, которую всегда полагалось надевать после бани. Юрина мама нашла выход: «Васильевна, так ты сама простирни – трусы да майку – пока он в бане моется, все успеет высохнуть на летнем солнце». Так и сделали.

Что за удовольствие мыться летом в своей бане! У Лопуховых, как и во всей Колтоме, баня стояла в конце огорода, позади дома, и поход в баню и летом, и зимой – всегда был великим событием колтоминской жизни. Недаром всю Колтому часто называли стороной многобанной. В огороде каждого дома обязательно стояла банька. Самое заветное место во дворе частного дома. Когда в Ижевске началось индустриальное строительство, всю Колтому застроили стандартными «коробками» жилых и промышленных зданий; старую Колтому моего детства уничтожили полностью; от старой Колтомы остались только названия улиц: номера Подлесных улиц, и огромные овраги, промытые малыми речками, вешними водами и летними и осенними дождями. Самая знаменитая из этих речек – Подборенка – впадает в пруд, т. е. в запруженное русло Ижа, не очень далеко от того места, где кончается Широкий переулок.

В пионерлагере, размещенном в 16-й школе, библиотека не работала, но зато ночью, в спальнях мальчики рассказывали друг другу страшные сказки, типа того, что «черной, черной ночью по черному, черному небу летел черный, черный гроб, который влетел в черную, черную дверь…» и т. д. Под эти сказки быстро засыпалось.

В конце концов, обе лагерные смены завершились, и снова встал перед нами грозный вопрос: где жить. В детсад возвращаться мне было нельзя: там произошел очередной набор воспитанников и вернулись с летних дач старшие группы. Нас снова выручила одна из воспитательниц детского сада, работавшая с детьми средней группы. Ее звали Раиса Борисовна, очень добрая и отзывчивая женщина, эвакуированная во время войны то ли из Ростова-на-Дону, то ли из Белоруссии. Она приютила меня в своей маленькой комнатенке, которую снимала у частных домовладельцев на Пушкинской улице (бывшей Восьмой) возле парадного входа на стадион «Динамо». Это было уже в середине августа 1949 г.

Снова наступил мой день рождения, 22 августа, и мама с Лилей купили мне в подарок особый прибор, который назывался фильмоскоп. Смотреть надо было одним глазом; кинопленка, называемая диафильм, вставлялась в катушечный механизм и перематывалась вручную. Этот аппарат стоил весьма дорого, по нашим доходам – очень дорого: 20 руб. Но мама и сестра не пожалели этих денег и потратили их для моей радости. Мне исполнилось одиннадцать лет. Я очень радовался этой игрушке. Во дворе у меня сразу возник большой авторитет: из соседних домов приходили мальчики, чтобы подивиться на необычную забаву. Это радовало меня. В магазине вместе с фильмоскопом Лиле продали два диафильма к нему (т. е. две кинопленки для ручного кручения); один фильм назывался «Югославия», про маршала Иосипа Броз Тито, второй – про летчика Водопьянова – героя первой бомбардировки столицы фашистской Германии в 1941 г. Летчики взлетали с аэродромов на территории Эстонии, с острова Саарамаа, и летели прямо на Берлин, а «отбомбившись», возвращались обратно на свою базу.

Разнообразие диафильмов вначале было невелико, и мы все стремились обмениваться своими лентами. Я тоже обменивался с другими мальчиками, но по какому-то непонятному наитию берег и никому не давал взаймы фильм про Югославию и Тито.

Когда Сталин разлаялся с Тито, это вызвало большой страх в нашей семье; две ночи мама с Лилей обсуждали, что делать с фильмом «Югославия», и, наконец, решили, что лучше всего будет эту поганую ленту сжечь. Лиля дождалась, когда я усну, выкрала ее у меня и сожгла. Утром я обнаружил, что моей спецленты нет. Чуть не разревелся. Но в это время вернулась с ночного дежурства в детсадике Раиса Борисовна, у которой в эту ночь мы все трое ночевали, и мама рассказала ей, что Мария Григорьевна, наш ангел-хранитель, пробила мне путевку в Лесную школу для ослабленных голодом детей. Мама сказала, что завтра днем мы уезжаем в Игру, райцентр, где и расположена Лесная школа.

Перед отъездом все свои драгоценности – фильмоскоп и уцелевшие диафильмы – я собрал в одну коробку и отдал маме на сохранение.

В Игру – райцентр Удмуртии, который сейчас превратился в столицу «Удмуртнефти», а тогда, в 1949 г., был просто глухим местом глухой республики под названием Удмуртия, поезда уходили с Увинского вокзала, которого сейчас, если не ошибаюсь, уже вовсе нет. Но в 1949 г. он соперничал с Казанским вокзалом, на который в Ижевск прибывали транзитные пассажиры (с пересадкой в Агрызе) из Москвы.

Вообще, ветка железной дороги, соединявшая северную железную дорогу, шедшую через Глазов и Кез, с Южной железной дорогой, шедшей через Казань-Агрыз – на Свердловск (ныне Екатеринбург), была построена во время войны с немцами в 1941–1945 гг. Эта ветка расширяла возможности поставок ижевского металла на машиностроительные заводы Северо-Запада, Урала и Сибири. До этого расширения возможности получения ижевского продукта (конструкционной, инструментальной и пр. стали) ограничивались пропускной способностью ветки Ижевск – Агрыз и Воткинск – Ижевск – Агрыз.

На плечи коренного местного населения (удмуртов, бессермян, татар и русских) легло основное обременение, связанное с обеспечением такого строительства. Старые люди позже мне рассказывали, что каждый третий двор деревни должен был поставить на строительство железной дороги Ижевск – Игра – Балезино лошадь и подводу (летом – телегу, зимой – сани), деревни, которые не могли этого сделать, строили насыпи и укладывали шпалы.

Кроме того, в Ижевске была построена ТЭЦ, которую, за неимением угля, топили торфом. В обязанности местного, в основном удмуртского, населения входило стоять по пояс в ледяной болотной воде на торфоразработках. Даже сам Ленин считал такой труд эквивалентом каторги. Всю войну удмурты несли на своих плечах эту ношу. И это не могло не сказаться на характере народа.

В самом конце августа мы с мамой отправились в поселок Факел, расположенный к северу от Игры. Сначала надо было приехать в Игру, потом пешком добираться до поселка Факел; это примерно 12 км. Когда мы вышли на станции Игра, был уже вечер. Пока мы дошли до переезда, за которым начинался Игринский тракт, уже совсем стемнело. Тьма была настолько густая, что я принял обгоревшее дерево, черную корягу, за медведя. Мама успокоила меня. На переезде стоял один дом, хозяева которого наблюдали за порядком, спускали и поднимали шлагбаум и делали еще какую-то работу для железной дороги. Мы попросились к хозяевам переночевать, объяснив, что идем в Лесную школу. Они слышали о такой школе, где поправляют здоровье больные дети, и впустили нас.

Света зажигать не стали, в потемках легли на полу, подстелив под себя, выданные нам хозяйкой какие-то ватные одеяла. На ночь хозяйка дала нам по кружке молока и по куску хлеба. Ночь я спал плохо; на нас напали полчища клопов, но под утро они отступили и я, наконец, заснул.

Вставать пришлось рано, так как надо было засветло добраться до Факела. Мама расплатилась с хозяйкой за ночлег, а хозяин вышел вместе с нами на крыльцо и показал дорогу. Мы тронулись в путь. По сторонам тракта лежала удмуртская тайна. На дороге не было ни души, но уже начали подавать голоса разные птицы. Шли мы долго, и мама все время рассказывала мне об окружающей лесной и луговой природе. Вдоль дороги стояли телеграфные столбы. Мама рассказала мне, что между столбами одно и то же расстояние – 100 метров. Значит, отсчитав десять столбов, мы узнаем, что прошли один километр пути. Мне вспомнился мой фантастический план побега из лагеря в Потьме: жаль, что я тогда не знал и не умел по столбам отсчитывать километры. Все же хорошо быть знающим школьником; есть большая польза от знаний.

Примерно через сорок пять столбов мы увидели идущего нам навстречу прохожего. Мама спросила его, далеко ли до Факела. Он ответил, что совсем недалеко: идти, никуда не сворачивая, километров пять с гаком. А там снова кого-нибудь спросить, где с тракта свернуть на Факел. Мы снова побрели. Мама все волновалась, чтобы я не натер себе пузыри на ладонях. Но я уже так привык к своим клюшкам, что мог, если двигаться не слишком быстро, идти довольно долго. В одном месте нам перебежала дорогу маленькая белочка. Ее было очень хорошо видно. А за белкой вылетела из того же леса сорока-белобока. «Интересно, что же их напугало в том лесу?» – спросила мама. В ответ я начал сочинять сказку про хитрого волка, который поджидает белочек внизу, так как не может лазить по деревьям, а сорока выдала хитро притаившегося волка. Тогда я еще не знал основного закона Хаоса и не понимал, как соорудить «каузальный мостик» (Карл Юнг) между разными событиями, которые порождают многозначительность совпадений.

Но хорошие сказочники всегда умели это делать. Я пытался походить на них, но только сбился со счета телеграфных столбов, и мама стала помогать мне пересчитывать их.

К середине дня мы добрались до Факела, но оказалось, что до Лесной школы надо еще топать и топать. Наконец, пришли. Оформление не заняло много времени, и мама сдала меня на руки новым воспитателям. Маме надо было спешить, чтобы не опоздать на Ижевский поезд, на который она должна была сесть в Игре.

Лесная школа по тем временам была очень благоустроенным детским учреждением. Сложенная из мощных сосновых бревен в форме буквы П («покоем»), двухэтажная, она имела теплые туалеты и хорошие умывальники. На первом этаже располагались классные помещения для третьих и четвертых классов. На втором этаже – спальни для девочек и мальчиков, а также игровой и концертный залы.

Окна школьных классов выходили на южную сторону, и поэтому классы всегда были залиты солнцем. Школа стояла на лесной поляне. С парадного крыльца в самом дальнем далеке был виден поселок Факел и его главное предприятие – стеклодувный завод. Поселковые умельцы с этого завода в изобилии снабжали нашу школу чернильницами-непроливайками.

Так случилось, что обучение в третьем классе я начал не в обычной школе, а в Лесной. Здесь был замечательный педагогический коллектив – воспитатели и учителя начальной школы. У меня на всю жизнь сохранилась добрая память о них.

Оставшись в школе один с незнакомыми взрослыми и детьми, я утешался только мыслью, что после Нового года мама заберет меня обратно в Ижевск. Мама обещала писать мне часто, и я стал ждать от нее открыток. Первая пришла через две недели после того, как мы расстались. Мама писала, что она вовремя дошла до Игры и не пропустила поезд на Ижевск. Еще она писала, что Арина Петровна нашла для нас угол у новой хозяйки-домовладелицы, которую звали Анна Степановна, если чего-нибудь не перепутала моя память. Эта почтовая открытка от мамы была самым дорогим моим достоянием, и я спрятал ее за фанерку, которой были одеты нижние части наших бревенчатых стен.

Уроки у нас теперь были такие: чтение («Родная речь для третьего класса» – одна из самых толстых, интересных и полезных книг, которые я когда-либо встречал; очень добрая книга), русский язык, чистописание («каллиграфия») и арифметика. У четвероклассников были еще два очень интересных предмета – география и история. Они готовились получить после окончания четвертого класса государственный документ о завершении начального образования.

По русскому языку мы начали учебный год с изучения падежей и падежной системы русского языка. И тут мне открылось, что сам собой развиться такой язык как русский не мог. Должен был быть кто-то, кто изобрел эту систему падежей, склонений и спряжений, типов предложений, членов предложений и частей речи. Я до пятого класса не различал подлежащее и существительное. Но в пятом классе у нас была очень хорошая учительница русского языка – Клавдия Никитична Бубушкина. Благодаря ей я полюбил русский язык во всех его проявлениях и воплощениях и, полюбив, стал разбираться и с членами предложения, и с частями речи, и с родами существительных, и с частицами «не» и «ни».

Но в осень 1949 г. у меня было очень плохо с русским языком. Падежную систему я выучил сначала в «шутливом» варианте:

Иван – именительный

Родил – родительный

Девчонку – дательный

Велел – винительный

Тащить – творительный

Пеленку – предложный

В третьем классе я вообще не понимал, для чего нужна сама падежная система. Я спросил об этом учительницу, которая вела у нас чтение (т. е. «родную речь») и русский язык: «Кто изобрел наш язык?» Она мне ответила: «Русский народ». Ответ показался мне слишком общим, но я не понимал, что меня мучает.

Однако добрый Хаос тоже не дремлет: несколько детей из нашего набора один за другим заболели скарлатиной, и я – первым из них. Нас изолировали, поместив в особую комнату на первом этаже Лесной школы, а потом, когда выяснился окончательный диагноз, на подводе отвезли всех заболевших в поселковую больницу.

Пока я лежал в изоляторе Лесной школы, зашла библиотекарь и спросила, что бы я хотел почитать. Тогда гремела первой славой книга Бориса Полевого «Мы – советские люди». Библиотекарша тут же принесла эту книгу мне, и я сразу начал читать первую повесть из этой книги «Последний день Матвея Кузьмина». Она меня увлекла, но болезнь брала свое. Голова пылала в жару, сознание мутилось, температура поднялась.

В школе не было какого-то лекарства, которым понижают высокую температуру, и меня срочно повезли в больницу поселка Факел. Потом, чуть позже, туда перевезли и других заболевших. Мы еще не успели толком познакомиться друг с другом, как оказались в общей больничной палате. С одним из мальчиков я подружился. Он был из удмуртского города Камбарка, и мы стали все звать его Камбарыч. Меня он называл просто: Колич. Я многим жизненным вещам научился у Камбарыча. Настоящее имя Камбарыча было Витя Копьев.

Еще до нашей болезни, которая началась в начале октября 1949 г., в Лесной школе произошло выяснение, кто кому должен подчиняться в детской иерархии. Камбарыч учился в четвертом классе. У него была своя позиция по всем существенным вопросам жизни. Он, как и Карл Маркс (о чем я узнал только на первом курсе университета), полагал, что при столкновении равных прав решение должно принадлежать силе. И сразу все поняли, что Витя Копьев – самый сильный мальчик из всех четвероклассников, а так как детей более старших возрастов в Лесной школе не было, все быстро признали его авторитет.

Мне повезло, Камбарыч относился ко мне уважительно; я не сразу понял источник его уважения. Но порождающая причина обнаружилась довольно скоро: он уважал мое лагерное прошлое. Оказывается, когда его мама сдавала в канцелярию Лесной школы соответствующие документы, кто-то из работников, увидев мои бумаги, выразился особо неприязненно обо мне: «Смотрите – еще один сын врага народа. Чем они там в Ижевске думают, когда посылают к нам таких детей?» Витя все это услышал, а когда вышел в коридор из канцелярии Лесной школы, увидев меня, сидящего возле двери на стуле, спросил: «Так ты и есть Энгвер?» Я ответил: «Да». Он покачал головой и побрел по коридору прочь. Его мама тоже собиралась в обратную дорогу, и ему захотелось проститься с ней.

Первые дни болезни протекали и у Камбарыча, и у меня очень тяжело, с высокой температурой, но когда температура упала до нормальной, мы должны были вылеживать еще сорок дней карантина. Камбарыч расспрашивал меня об устройстве лагеря, расположении сторожевых вышек. Особенно его радовало, когда я рассказал ему о плане побега «на волю», так и не осуществленном. Камбарыч со вкусом разъяснил мне, в чем состояли мои ошибки, и что бы он сделал сам, окажись в то время на моем месте.

Мне было очень интересно и поучительно его слушать. Он рассказал, что его отец погиб на фронте, т. е. он имел «все права» лечиться в Лесной школе как сын фронтовика. Он также рассказал, что его старший брат, когда они потеряли в сорок третьему году продуктовые карточки, попал «на зону» как малолетний преступник. Теперь связь со старшим братом потеряна, он давно не пишет писем маме и, вообще, наверное сгинул где-то на лесоповале. Короче говоря, он перенес на меня свою любовь к старшему брату и теперь всячески оберегал меня. Он понимал, что с позиции физической силы я по сравнению с ним ничего не стою. Но у него была внутренняя потребность защищать более слабых и помогать им.

Камбарыч был прирожденный дворовый лидер. Но иногда он харкал кровью. Врач, маленькая женщина по имени Кира Степановна, очень уверенная в себе, когда осматривала Камбарыча, говорила всегда: «Держись, богатырь, мы справимся с твоей болезнью».

Подобно многим сельским врачам, Кира Степановна была универсалом, как чеховский Ионыч или герой М. А. Булгакова из «Записок молодого врача». В больнице, где ее авторитет был непререкаем, она лечила все болезни и даже принимала роды. Она была истинным «врачом общей практики», жаль, что не дожила до путинских времен, и зарабатывала, как и все люди интеллигентного труда, сущие гроши и еле-еле сводила концы с концами. Жители Факела ее боготворили и что могли приносили ей в подарок из своих личных хозяйств – кто картошку, кто лук и чеснок, кто кринку молока, кто выпечку. Я никогда не видел, чтобы она отказывалась от этих приношений. Но так как у нее никакой родни в Факеле не было, она жила совсем одна, то отдавала все это богатство на кухню для инфекционного отделения, т. е. для нас.

Инфекционное отделение поселковой больницы было строго изолировано от всех других отделений. У нас была собственная кухня и собственная посудомойка. Нашей посудой никому не позволялось пользоваться. И даже вход в наше скарлатинное отделение был особый, никто не пересекался с нами. Дверь, которая вела от нас к другим палатам больницы, Кира Степановна приказала столяру и плотнику, мужчине средних лет, который только что демобилизовался, забить наглухо.

В силу такого режима, мы, уже перешедшие кризисную стадию болезни, вынуждены были изнывать от скуки, ожидая окончания карантина. Кира Степановна разрешила доставлять нам свежие газеты, а книги, принесенные кому-нибудь из нас и переданные через медсестер или санитаров, подлежали, как и газеты, полному уничтожению, т. к. они могли быть переносчиками инфекции.

Электрического освещения у нас в палатах не было. Горела только одна керосиновая лампа на всю палату. Она распространяла тусклый свет. Уже вовсю хозяйничала осень, темнело очень рано. Настоящее электрическое освещение включали только в операционной палате, но зато уже там оно было в самом деле насущно необходимым.

Поэтому вечерами мы любили сидеть на низких скамеечках перед дверцой печи, в которой бушевало пламя от березовых или сосновых поленьев. Все палаты поселковой больницы в Факеле имели печное отопление. Дрова заносили во время тихого часа, а перед ужином затапливали печь. Свет от печного пламени играл тенями на наших лицах. Тут каждый рассказывал о том, что ему помнилось интересного из его жизни, интересного и хорошего.

Камбарыч больше всех интересовался деталями жизни в зоне (так он называл наш лагерь в Потьме). Ему было все интересно – наши игры, наши песни, наши обеды и ужины. Я постепенно пересказал ему все, что помнил, но без сентиментальности, без дрожи в голосе и без слез на глазах.

Карантин длился сорок с чем-то дней, и к концу ноября мы снова вернулись в Лесную школу. Я сильно отстал в учебе. Мои одноклассники уже овладели сложением и умножением больших чисел (с большим числом разрядов), уже умели записывать не только тысячу, но и миллион. Когда я появился в классе, уже начали осваивать деление «уголком».

Началась пора подготовки к утренникам, посвященным дню рождения товарища Сталина и Новому году. Занималась этим одна очень талантливая воспитательница – Инна Федоровна Маслобойникова (будем ее так называть, поскольку в точности вспомнить ее имя, отчество и фамилию я сейчас не могу). Инна Федоровна оказала на меня очень большое влияние. Она начала с того, что придумала интересную историческую игру: путешествие по русским рекам. Первой рекой, по которой мы «путешествовали», была Волга. Правила игры таковы: между воспитанниками распределялись города, которые встретились бы нам по пути, если бы мы на самом деле плыли по Волге. Мы отплывали из Москвы по каналу Москва-Волга. Надо было пройти шлюзы и посетить города, которые попадаются, если плывешь по каналу, доплываешь до Углича, где начинается великая русская история – пока еще московского царства. После Углича и Рыбинска мы уже попадали в Волгу.

Каждый из нас должен был рассказать историю того города, который выпал ему по жребию. В Лесной школе была хорошая библиотека и очень добросовестная библиотекарша. Если каких-то книг не хватало, она приносила книги из поселковой библиотеки Факела или ездила за книгами в Игру. В результате получилась очень захватывающая, азартная игра.

Мы буквально осадили библиотеку и наперебой стремились блеснуть знаниями друг перед другом. В этом я вижу особую талантливость и педагогическое мастерство Инны Федоровны. Таких учителей-воспитателей мне больше нигде не встречалось: ни в детбараке Потьмы, ни в детсаду, ни в детдоме, ни в девятой начальной школе. Она сумела вызвать у воспитанников дух соперничества в поиске интересных исторических сообщений об этих городах, расположившихся на берегах великой русской реки Волги – русского Нила, как писал когда-то Василий Васильевич Розанов: мы рассказывали про Углич, Рыбинск, Ярославль, Кострому, Горький (т. е. на самом деле – Нижний Новгород, т. е. Новый Неаполь, а не Горький), Чебоксары, Казань, Куйбышев (Самару), Саратов (с городом Энгельсом на противоположном берегу Волги), Сталинград и Астрахань. Благодаря этой игре в историю городов я навсегда полюбил Россию.

Мне самому довелось рассказывать о Сталинграде, а Камбарычу об Угличе. Наши выступления имели успех. Углич – город, в котором во времена Бориса Годунова пресеклась династия Рюриковичей из-за убиения царевича Дмитрия. Сталинград – вершина стойкости русского характера. В год юбилея, семидесятилетия рождения нашего генералиссимуса, который не поддался унынию из-за поражений первого периода войны, мы читали все сообщения о Сталинграде в «Правде» и «Красной Звезде», в старых подшивках этих газет, которые нам приносила библиотекарша, собирая их по соседям, по другим школьным библиотекам, в общем, используя все возможные «источники информации» (если выражаться современным канцеляритом).

Сначала я подготовил сообщение об истории двух городов, которые достались мне по жребию: Углича и Сталинграда. По Угличу основным источником был А. С. Пушкин и его пьеса «Борис Годунов». В этой книге содержались краткие исторические сведения об Угличе: этот город известен со времен святой Ольги, с XIII в. – удельное княжество, в конце XIV в. присоединен к Москве; пережил множество нашествий и разорений – татары, тверские князья, литовцы – все побывали тут, все промелькнули на этой земле; в 1591 г. в своем дворце здесь был убит последний Рюрикович – царевич Дмитрий.

Сложнее было выяснить историю Царицына; оказывается, населенный пункт до революции был уездным городом Саратовской губернии, одним из главных торговых пунктов Поволжья. Благодаря своему расположению на Волге, Царицын вел огромную транзитную торговлю: керосин, нефтепродукты, хлеб, лес, рыба, соль, шерсть, летом арбузы. Все эти сведения я почерпнул из случайно оказавшегося в Факеле и принесенного нам библиотекаршей тома Энциклопедии Брокгауза и Ефрона.

Советский период освещать было проще: в учебнике по истории СССР для четвертого класса рассказывалось про строительство Сталинградского тракторного завода – гордости первых довоенных пятилеток. Еще в детдоме № 5 я любил читать учебники по истории для старших классов. Так что здесь никаких психологических преград для меня не было. Камбарыч поддержал мое начинание и специально приходил на выступления участников нашей исторической игры.

Но мне вся эта затея так понравилась, что я составил сообщение об истории всех тех волжских городов, которые вошли в наш воображаемый маршрут.

В конце декабря 1949 г. надо было принимать участие в утреннике, посвященном 70-летию товарища Сталина. Вернувшись из больницы, я получил сразу много открыток от мамы и теперь засел за ответы на них. Я написал, что уже выздоровел, и что мы живем в Лесной школе очень интересно.

Мы разучивали песни о Сталине:

Сталин наша слава боевая

Сталин нашей юности полет,

С песнями, борясь и побеждая,

Наш народ за Сталиным идет…

Нам даны сверкающие крылья,

Юность нам великая дана

С песнями любви и изобилья,

Радуется славная страна…

Чувствую, что в последних строчках что-то не так, но не могу вспомнить что, а редактировать память совсем не хочется. Память, если и ошибается, то очень мудро; точное воспоминание никогда не бывает таким мудрым, как забывчивая память.

Сталин с особым цинизмом издевался над теми, кто верил ему. Это удивительное явление. Но еще более циничен он был с теми, кто претерпевал от него зло. Уже в студенческие годы я поразился, когда узнал судьбу маршала Кирилла Афанасьевича Мерецкова. Когда Сталин вызволил его из застенков Берии и вызвал Мерецкова в Кремль, чтобы поставить перед ним боевые задачи, у вождя хватило садистского цинизма спросить: «Как там было? Тяжело?» Мерецков пишет, что он ответил Сталину: «Давайте не будем об этом, ставьте задачу». За Мерецкова отвечу я: «Да, там было невыносимо тяжело». Любой человек – неразгаданная загадка. Но загадка загадке рознь. В русском языке есть очень точное понимание загадки через саму же загадку. Это понимание само имеет форму загадки: без лица, а в личине. Ответ точен, как выстрел в упор: это и есть сама загадка.

Когда я думаю о судьбе нашей семьи, отнятых возможностях, о судьбе нашего поколения и нашей страны – меня потрясает несоизмеримость достигнутых результатов с морем-океаном страданий и жертв, принесенных на алтарь ненасытного молоха истории. Я начинаю тогда различать

– загадку Дьявола,

– загадки Бога

– и загадку Человека.

В античные времена Аристотель выразил следующую мысль о сущности загадки: «Суть загадки состоит в том, чтобы говорить о действительном, соединяя невозможное с возможным». Сегодня, оглядываясь на судьбу страны и необъяснимые успехи Сталина, мистику его успехов и метафизику его деяний, мы видим, что его успех – успех разгаданной им загадки Дьявола: делай то, что другие считают неприемлемым, и успех будет с тобой. Но смысл истории состоит в том, чтобы из животного естественным путем развился и успешно преодолел свое становление человек.

В Потьме я подслушал такой диалог: «Почему сегодня не шьют? – Всех погнали на картошку». Это было страшной осенью, где-то в октябре 1942 г., мне уже шел пятый год. Потому и запечатлелись эти жуткие для детской души слова, что я живо представил, как маму конвойные гонят на картофельное поле и бьют ее за то, что она работает недостаточно расторопно. Мое сердце сжалось от бессилия помочь маме, единственному близкому человеку. Я впервые осознал человека перед машиной государственного насилия. Я с надеждой обратился к Б. И.: «А мою маму тоже погнали на картошку?» Б. И. улыбнулась ведьминой улыбкой: «А как же?! Что, твоя мама не такая, как все!?»

Этот разговор слышала Рита Ивановна, она еще не была расконвоирована. Рита Ивановна остановила Б.И. взглядом и сказала: «Не беспокойся, Коля, я только что была в производственном бараке и видела твою маму. На картошку погнали только тех, кто не умеет хорошо шить». По щекам Б. И. текли слезы. Я не понял тогда, почему она заплакала после слов Риты Ивановны. Что ее так задело? Что моя мама оказалась среди лучших? Но Б. И. плакала тихо, только слезы текли.

Это комментарии к тем дням, когда мы готовились к утреннику в честь дня рождения товарища Сталина. Ни проблемы загадки, ни проблемы Дьявола, Господа Бога и Человека у меня в голове тогда не было. Я был тогда в третьем классе, поклонником товарища Сталина, его пламенным сторонником, восхищался гениальностью Сталинградской победы, одержанной благодаря Сталину и стойкости защитников Сталинграда.

В один из дней подготовки к утреннику в честь семидесятилетия товарища Сталина, Инна Федоровна пришла особенно радостная. Она вся прямо светилась изнутри: «Дети, я принесла вам чудесные стихи о товарище Сталине». Это было стихотворение Михаила Исаковского, специально посвященное юбилею. Мы учили его наизусть. Но законы памяти весьма лукавы: мы можем живо помнить то, чего не было, и забываем то, что было на самом деле. Я хорошо, полностью и выразительно прочитал это стихотворение на детском утреннике 21 декабря 1949 г., но сейчас могу вспомнить из него только те строки, которые в те годы наиболее поразили меня:

Мы так Вам верили,

Родной товарищ Сталин,

Как, может быть, не верили себе.

Здесь надо остановиться и постараться понять, какие беспрецедентно жестокие методы должна была применить история, чтобы

– люди чужого человека называли родным

– и верили ему больше, чем себе.

Даже история с отречением Галилея при всех ужасах средневекового менталитета и средневековой образности целей, стоявших перед действующими лицами, бледнеет перед изуверством органов, применявших крайние методы дознания, чтобы выбивать «признания» у попавших в их лапы несчастных интеллигентов. То, что творили чекисты-большевики, не имеет никаких оправданий. Галилея заставили самого отречься от своих открытий, реальных открытий. И человек, чтобы избежать смертных мук, душевных и физических страданий, оговорил сам себя, понимая, что «все-таки она вертится!»

На допросах у сталинских следователей люди должны были не отрекаться, а предавать самих себя, часто понимая, что ничего хорошего они этим предательством не добьются.

Но никто – никто! – не может выкупить своего прошлого. Никто не отвертится на Страшном Суде от причастности к торжеству Сатаны. В том и загадка человека, что он во всех своих подлостях полагается, в конце концов, на милосердие Божие. Видно совершенно ясно, что вся история строится на руинах памяти, на останках прежних опор, древних опор, на которых держалась личность человека и которые реально определяли судьбы народов, стран и государств.

Сталин не считался ни с какими нормами человеческого общежития: ему это требовалось для аристотелевского соединения, невозможного с возможным. То, что он достиг конечного успеха:

– индустриализовал крестьянскую страну;

– выиграл самую страшную в тысячелетней истории России войну;

– вывел научно-техническую мощь страны в космос; все это говорит о том, что дьявол истории победил ее Бога. И мы теперь, разинув рот и стеная, стоим перед этим неоспоримым историческим фактом.

Сталин заплатил за этот успех жидовские проценты, но он расплачивался не своими деньгами. Когда клеветники и ненавистники великой России уничтожали созданную Лениным и Сталиным великую страну – СССР, – они добились успеха без единого выстрела, потому что действовали сталинскими методами: расплачивались не своими деньгами, компенсируя те же жидовские проценты несчастьем тысяч и тысяч ни в чем не повинных людей во всех союзных республиках.

Главное орудие Сталина во внутренней политике – метод беспощадной скотинизации людей во имя великих государственных целей. Главное орудие Сталина во внешней политике – максимальное наращивание государственной мощи СССР во имя реализации «завещания Петра Первого», или, выражаясь более современным языком, обеспечения глобального комфорта России в современном мире.

Но недаром Люцифер (т. е. падший ангел, носитель света, а по-народному – сатана и черт) до своего падения был светоносным ангелом. Он так вознесся в своей гордыне перед Богом, столько ангелов возмутил против Бога, что был низвергнут в Бездну Тьмы. Если Сталин был земным Дьяволом, то ясно, что он служил Сатане, но прошлое, светоносное начало в нем, зажженное самим Богом, зиждителем всего сущего, не исчезло. Эта Божья искра проявилась в Сталине в суровую годину Великой Отечественной войны дважды, повторюсь, дважды:

– во время знаменитого выступления по радио 3 июля 1941 г.,

– и в речи на Мавзолее во время знаменитого военного парада войск на Красной Площади, возле Кремля.

Речь Сталина 3 июля 1941 г. обозначила окончательный духовный перелом в Великой Отечественной войне в пользу русских смыслов Нашей истории; в пользу стойкости русского характера, долженствующего выдержать нехристианскую, более того – антибожественную поступь истории; в пользу русской воли, написанной и окрепшей благодаря воле всех народов Российской империи за тысячу лет и всех народов Советского Союза, в пользу победы Русского Духа, Русской Духовности и самоотверженности Святой Руси, у которой хватило божественной мудрости принять в свое общежитие такое множество народов и такое количество религий, что когда осознаешь все это, остается только воскликнуть: «Славны дела твои, Господи!»

Перед таким ясным, ярким и неоспоримым воспламенением Божьей Искры, тлевшей в душе Сталина, никакие изворотливости и выкрутасы невозможны. Снова старый вопрос Достоевского: в чем загадка Человека (и Бога, и Дьявола) и кто же это нас так обманул, что служить Богу можно, только пресмыкаясь перед Дьяволом? В чем материализовано зло – в воле Дьявола, в воле Сталина или в воле таких больших денег, как у Билла Гейтса или Романа Абрамовича – это уже не имеет значения и не играет никакой роли в истории. Если Бога нет, то люди сами во всем виноваты и нет никого, кто бы выразил соболезнование и сострадание всем, кто погиб ни за понюх табаку, ни за что, ни про что.

Если Бог не сотворял человека, а человек развился обычным, естественным путем, то и ждать нечего; впереди нет ничего хорошего, потому что позади нет ничего по-божески хорошего. Тогда все решает сила: физическая сила, как у животных; сила ума, как у очень умных животных; сила денег, как у самых хитрых животных; и сила воли, в которой осуществляется история, не знающая, как говорят глупые люди, сослагательного наклонения.

Сталинский утренник прошел в Лесной школе, как сейчас бы сказали, гламурно и в шоколаде. На самом деле все были просто довольны, и неутомимая Инна Федоровна тут же, не переводя дыхания, включилась в подготовку к празднованию нового, 1950 г.

Не знаю, как уж так случилось, но для новогоднего утренника была выбрана из всех пяти сказок Пушкина только одна, а именно «Сказка о Попе и работнике его Балде». Мне второй раз в жизни крупно повезло – мне досталась роль старого черта. Я нашел такой прием выразительности этой маленькой роли, который обеспечил мне блистательный успех.

Игровой и концертный зал – одна и та же комната, разделявшая большую и маленькую спальни для мальчишек. Спальни для девчонок находились в другом конце коридора. Сам коридор был зрительным залом, его ширина позволяла установить там несколько рядов скамеек. Авансцена представляла собой, в зависимости от рисованных от руки задников то хозяйский двор попа и попадьи, то берег моря, а волны двигались перед зрителями в противофазе двух трафаретов, у одного из которых вершины и впадины не совпадали с вершинами и впадинами другого.

Приводили эти трафареты в движение мальчики, стоявшие за кулисами. Третий трафарет, который размещался на самом дальнем плане, был просто горб волны с перехлестывавшим через самого себя пенным гребнем. Это был просто стол, закрытый синим покрывалом, поверх которого шла марлевая, слегка всхолмленная пена.

Весь музыкальный фон этой сказки – шум моря, поповское подворье, базар – все это выражалось вокалом Инны Федоровны, которая проявила потрясающую энергию в имитациях и мелодическом сопровождении сценической ситуации.

Когда отдернули бутафорский занавес, отделявший «зал» от «сцены», мальчишки и девчонки, наши зрители, и взрослые, собравшиеся на представление, захлопали в ладоши. Это были первые аплодисменты, искренность которых я воспринял сознательно. Те аплодисменты, которые пришлись на сказку «Морозко» в лагере в Потьме, я воспринимал как установленный лагерным начальством ритуал, обязательный к исполнению, за ненадлежащее исполнение всех ждало неотвратимое наказание.

Здесь, в Лесной школе, лагерный ритуал, как я понял, прожив на воле с июня 1946 г. по декабрь 1949 г., три с лишним года, – здесь лагерный ритуал был немыслим. Немыслим, но тем более вызывал удивление; то самое удивление, которое у древних греков породило философию как особый вид человеческого, т. е. сверх инстинктивного знания, знания, аккумулирующего личный опыт человека как обобщение человеческого, общечеловеческого знания.

Когда Балда получает от попа (по наущению догадливой попадьи), задание востребовать от чертей морской оброк и идет возмущать пучину морскую, впервые появляется старый черт, которого играл я.

Меня нарядили в вывернутую наизнанку меховую шубу, мне приклеили бороду из пакли, всю в колтунах, из папье-маше слепили рога, на резинках крепившиеся к голове, и посчитали мой образ внешне завершенным. Но я каким-то седьмым чувством понимал, что образу не хватает динамики. Я первый раз в жизни решился на импровизацию (т. е. действие, не согласованное с режиссером-постановщиком). Я заранее приготовил стакан воды и ждал нашего появления перед зрителями.

По режиссерскому плану мы должны были откинуть синее покрывало, чтобы зрители увидели место, где живут морские черти. Инна Федоровна ставила этот момент как постепенное открытие глубины. Я решил, что надо действовать внезапно и быстро, так как зрители, посещавшие чуть не каждый день наши репетиции, знали это развитие событий не хуже нас.

Я набрал воды в рот и резко сдернул покрывало. Зрителям открылась внутренность сценической волны, и тогда, не мешкая, я опрыскал их водой изо рта. Раздался визг и хохот все подались назад; пока публика успокаивалась, мы с Балдой начали положенный нам пушкинский диалог.

Со мной внутри «волны» сидели еще три второклассника, игравшие маленьких бесенят, как и положено по тексту сказки Пушкина.

Мы доиграли сказку под нескончаемые аплодисменты благодарных зрителей.

После представления Инна Федоровна поблагодарила меня за импровизацию. «Успех представления, – сказала она мне, – обеспечила твоя импровизация. Это значит, что у тебя есть творческие задатки. Не знаю, кем ты будешь, когда вырастешь, но творческие задатки у тебя есть».

Эти слова часто поддерживали меня во взрослой жизни. После Инны Федоровны ко мне, уже в столовой за праздничным обедом, подходили мальчики из четвертого класса и выражали свое одобрение ходом выступления на сцене.

Один из мальчиков, Володя Бушмелев, которого родители привезли в Лесную школу из райцентра – города Можги, рассказал, что его отец (или брат, не помню) присутствовал на утреннике (по окончании срока действия путевки в санаторий Лесная школа такое допускалось), очень смеялся.

Другой мальчик, которого все прозвали Яша-офицер, тоже подошел ко мне после новогоднего обеда, но с совершенно другой оценкой. Яшу-офицера дети не любили; я вообще не обращал на него внимания, пока он не постарался сблизиться с девочкой, которую звали Галей Царегородцевой. Яша-офицер изображал из себя взрослого мужчину, хотя учился всего-навсего в четвертом классе. Он ходил по коридорам Лесной школы, заложив левую руку за спину, а правую за борт куртки, которая имела военный покрой и всегда была застегнута на все пуговицы. Говорил он тихо, вполголоса, всегда ровно, но всегда «со значением», с глубокомысленными недомолвками. Камбарыч мне рассказал, что в эту, самую красивую девочку в их четвертом классе, были влюблены все остальные мальчики, но она, эта самая Галя Царегородцева, предпочитала «дружить» с Яшей-офицером.

От Яши-офицера я впервые узнал, что офицеры разведки обязательно должны носить по два пистолета, чтобы в случае осечки одного добить врага выстрелом из второго. Я возразил Яше-офицеру, что в фильме «Подвиг разведчика» ничего такого нет. Яша-офицер не стал спорить; только устремил взгляд свой куда-то вдаль, сквозь стены и загадочно улыбнулся.

Теперь он подошел ко мне, чтобы сказать, что он сам, Яша-офицер, никогда не согласился бы на роль такого мерзкого персонажа, как старый черт из сказки Пушкина. Я ответил, что никому и не пришло бы в голову предложить ему сыграть на сцене этот сказочный образ. На том мы и разошлись. Но то, что Яша-офицер сам подошел ко мне оставило след в моей душе. Не знаю почему. Ведь раньше он меня в упор не видел и не замечал. Чтобы сказать какую-нибудь оценочную глупость о нашем представлении классической сказки, надо, чтобы это представление чем-то живым тебя задело. Я не находил никакого объяснения тому, что Яша-офицер вдруг снизошел до общения со мной.

Приближался грустный час расставания. Я осознал все райское счастье пребывания и в факельской больнице, и в Лесной школе только тогда, когда вся детская радость закончилась. Я вдруг ясно ощутил, какое счастье читать каждый день свежие газеты, как мы это делали в больнице. В газетах тогда самой главной темой был венгерский процесс над Ласло Райком – наймитом мирового империализма, которого наняли, чтобы вредить Советскому Союзу. В больнице ничто не отвлекает от размышлений о высокой политике, кроме ожидания обеда. Почему-то мы все время боялись, что нас в срок не накормят. От конфет-помадок, которые мы берегли, чтобы гасить голод в ожидании обеда, уже ничего не оставалось.

Сейчас, ожидая, что вот-вот за мной придет мама и увезет обратно в Ижевск, я с грустью вспоминал наши обсуждения в палате процесса Ласло Райка, отчего в сердце закипала ненависть, и нашу дружбу с Камбарычем. Всплыл в памяти случай, как мы с ним подсматривали за приемом родов у женщины, внезапно привезенной в больницу. В темном коридоре нашего инфекционного отделения мы потихоньку подтащили к заколоченным дверям стол, взгромоздили на него стулья и стали смотреть сквозь верхние застекления двери в операционную, где уже было развернуто акушерское кресло-стол. Кира Степановна командовала своими помощницами уверенно. Мы с Камбарычем сидели совсем тихо, затаившись, но жадно всматривались во все, что происходит в операционной. Потом все склонились над роженицей; нам ничего не было видно. Потом раздался детский крик, и появился ребенок. Нам стало нехорошо от всего увиденного; мы с Камбарычем потихоньку слезли, убрали стулья и стол. Наконец все угомонилось, и мы пошли в палату спать.

Вспомнил, как в ворохе газетных статей о негодяе Ласло Райко я увидел театральную рецензию на спектакль Государственного русского драматического театра. Среди многих фамилий, перечисленных через запятую, я увидел в газетной статье фамилию моей сестры. Я ничего не понял в той рецензии; она, как водится среди тех, кто пишет о театре, была создана на особом птичьем языке, но я был очень горд, что автор упомянул имя Лилии, моей сестры.

Мои воспоминания о жизни в больнице и в Лесной школе прервались, так как приехала мама. Я остановил подведение промежуточных итогов жизни и радостно похромал к ней. По пути встретил Володю Бушмелева и его отца, они тоже уезжали домой, в Можгу, но каким-то другим транспортом, на попутной машине.

А мы с мамой должны были засветло попасть в Игру, чтобы не брести пешком по зимней дороге. Набралась целая группа детей с родителями, которым нужно было на поезд в Игру. Дирекция Лесной школы договорились с поселковым начальством, что за нами пришлют лошадей и сани. Мы разместились на двух санях, и наш санный поезд тронулся в путь на Игру.

Чтобы веселее было ехать, Инна Федоровна, провожавшая наш санный поезд в зимний путь от Лесной школы через Факел до Игры, затеяла, чтобы дети читали те стихи, которые все мы учили под ее руководством к Новому году для родительской елки. Когда очередь дошла до меня, я осознал, что тихая поступь лошадки, ведущей наши сани, – прекрасное место, не хуже сцены для сказок А. С. Пушкина, и начал читать:

Новый год над мирным краем,

Бьют часы двенадцать раз.

Новый год в Кремле встречая,

Сталин думает о нас.

Он желает нам удачи

И здоровья в Новый год,

Чтоб счастливей

И богаче становился

Наш народ.

Только я завершил чтение, как лошадь запрядала ушами и припустила мелкой рысью. Это наш возница решил огреть ее кнутом, чтобы не плелась, а шла веселее. Все схватились за края саней. Путь продолжался.

Тот маршрут, на который в последних числах августа мы с мамой потратили полсуток, лошади теперь по зимней дороге прошли за три часа, только ледяные глудки от копыт отскакивали. Начался ранний закат, морозных звездных высот, и мы увидели, что уже подъезжаем к игринскому вокзалу.

Поезда пришлось ждать долго. Мама прикорнула в зале ожидания рядом с нашим жалким скарбом, а я отправился изучать вокзальные помещения. В вагон мы сели уже глубокой ночью и поехали в Ижевск к новым поворотам судьбы.

Я затосковал по Камбарычу, смотрел в окно вагона, за которым плыла безвинная тьма, и в этой бездне тьмы изредка высверкивался огонь сторожек путеобходчиков, да звезды на небе, казалось, стали ближе к земле. Потом сквозь полудрему увидел в дурмане полусна Яшу-офицера: он доставал из карманов пальто по пистолету и наводил их на меня. Но не стрелял, а только улыбался: «Что, старый черт, боишься пули? Правильно! Ведь я стреляю без промаха». И смеялся тихим смехом.

Потом вдруг мама меня разбудила. Оказалось, что мы уже в Ижевске, на старом Увинском вокзале, том самом, с которого мы уезжали в Лесную школу. Наш поезд пришел в Ижевск поздно ночью, но дежурный автобус еще почему-то ходил. Мама очень обрадовалась, что нам не придется пережидать на вокзале до утреннего транспорта. Увидя мои клюшки-костыли, водитель, ввиду позднего ночного времени, согласился нас довезти до самого дома. Из объяснений дороги, которые мама давала водителю, я понял, что мы теперь живем на углу Пушкинской (бывшей восьмой) и Красногеройского переулка. Снова у частников снимаем угол за печкой на втором этаже деревянного дома. Дом нашей новой хозяйки стоял недалеко от ворот стадиона «Динамо» и дома Раисы Борисовны, у которой мы ютились перед отъездом в Лесную школу. Но самое большое преимущество нашего нового жилья состояло в том, что совсем близко, наискосок через дорогу находилась мужская средняя школа № 30. В эту школу меня и определили. До этой школы я мог добраться своим ходом, и мама наконец могла отдохнуть от забот обо мне, хотя бы в самой малой доле.

Угол, в котором мы втроем ютились у нашей новой хозяйки, был мало приспособлен для жилья. Было очень холодно, стена за ночь промерзала настолько, что к утру покрывалась инеем. Спать приходилось в верхней одежде и даже в пальто; на ночь нужно было одевать валенки. Писать за столом было невозможно, очень зябли пальцы. В чернильнице замерзали чернила. Это был самый тяжелый период нашей «вольной» жизни.

И все-таки однажды мама сказала мне: «Не хнычь и терпи, ты же видишь, мы с Лилей все делаем, чтобы хоть как-то выкрутиться». И добавила: «Как бы тяжело и трудно здесь ни было, это все равно лучше, чем лагерь в Потьме». Я очень расстроил маму, когда в ответ на эти слова сказал: «Мне в лагере в Потьме было лучше». Мама обняла меня и горько заплакала. Таких горьких слез я у нее больше никогда не видел, и лишь много позже осознал, насколько глубоко ее ранили мои глупые слова.

Наш третий класс в 30-й школе шел с опережением учебной программы: здесь, в Ижевске уже разделались с делением до конца и пошли осваивать учебный материал дальше, чем в Лесной школе. Я совершенно не понимал технику деления «уголком», так как большую часть первой и второй четверти болел скарлатиной и пребывал в карантине.

Наша учительница в 30-й школе была очень хорошим педагогом. Ее звали Лидией Андреевной Крутнер. Знакомясь со мной, она подробно расспросила меня об учебе в 9-й школе, что мне там понравилось, и такой же расспрос учинила мне, когда узнала, что первые две четверти третьего класса я учился в Лесной школе. Я искренне рассказал ей обо всем, но пожаловался, что совсем не понимаю, как надо осуществлять деление «уголком».

Лидия Андреевна сказала, что надо побольше решать примеров из задачника и всегда проверять результат деления с помощью обратного действия – умножения; она пояснила, что если я произвел деление правильно, то, умножив частное на делитель, я снова получу делимое. Меня восхитило это правило проверки. Дома я не мог остановиться, рассказывая маме, как можно без посторонней помощи проверить, правильно ли совершено деление. Лидия Андреевна на всякий случай прикрепила ко мне в помощь Витю Одинцова, отличника из нашего класса, чтобы он помогал мне быстрее усвоить действие деления.

В какой-то из дней мы с мамой пошли в гости, навестить Марию Ефимовну и Макара Васильевича. Надо было забрать остатки того нашего скарба, который оставался на хранении у Марии Ефимовны.

Макар Васильевич с добродушным смехом вспоминал, как я, учась в первом классе, под влиянием цирковой рекламы знаменитой укротительницы Ирины Бугримовой, приезжавшей на гастроли в Ижевск, пытался дрессировать корову Милку и кормил ее из своего рта морковкой. Большую немытую морковку я брал в рот, подходил к стойлу, за которым стояла Милка, подзывал ее к себе и пытался заставить Милку брать морковь у меня изо рта. Я воображал, что изображаю Ирину Бугримову, которая, держа кусок сырого мяса во рту, угощала им своего свирепого льва. Во всяком случае на афише лев был очень свирепый. Денег, чтобы ходить в цирк, у нас тогда не было, но афиши в те времена были очень красочными.

Макар Васильевич с веселым добродушием вспоминал тот случай и радостно смеялся вместе с Марией Ефимовной. Я рассказал Макару Васильевичу свое новейшее открытие в математике: как без посторонней помощи самому проверить правильность исполнения действия деления. Макар Васильевич лукаво посмотрел на меня и сказал: «А вот мы сейчас проверим, твердо ли ты усвоил действие деления? Смотри сюда», – сказал он и, взяв листок бумаги в клеточку, начал писать: разделим 27 на 3; уголком:

27 3

24 81

3

3

0

Я был поражен. 27, деленное на 3, у Макара Васильевича получилось равным 81! «Абсурд! Нелепость!» – восклицал Макар Васильевич, глядя на этот поразительный результат и лукаво посматривая на меня. Поначалу я смешался и не вдруг мог сообразить, в чем здесь дело. А Макар Васильевич, весело смеясь, продолжал: проверим результат умножением и написал:

81 – частное,

× 3 – делитель

3 – один умножить на три

+ 24 – восемь умножить на три

27 – делимое».

И только тут я сообразил, в чем дело: две ошибки погашают друг друга. При делении надо брать в качестве первой цифры частного наибольшее число, умножая которое на делитель, получим ближайшее целое к данному делимому; значит, первая цифра частного будет не восемь, а девять; при проверке умножением ошибочные действия совершаются строго в обратном порядке.

Только после этого шутливого примера Макара Васильевича я действительно понял смысл действия деления. Макар Васильевич порадовался, что я сам сообразил, в чем суть этой арифметической шутки. Он похвалил меня: учись, у тебя светлая голова, тебя фокусами не собьешь с правильного пути.

Когда я на другой день пришел в класс и показал Вите Одинцову эту арифметическую шутку, Витя даже не удивился. Он сказал: Лидия Андреевна показала нам ее сразу, как только мы начали решать примеры на деление. Но такой скепсис относительно моих арифметических прозрений не обескуражил меня. С тех пор я очень полюбил математику. Она стала моим увлечением на всю жизнь.

К празднику Красной Армии добрый Хаос подбросил нам совершенно необычную флуктуацию: маме, Лиле и мне дали комнату в артистическом общежитии театра. Кто-то из артистов уехал раньше срока, и Лиля выпросила у директора театра В. Н. Черемовского освободившуюся комнату для всей нашей семьи.

Площадь комнаты в общежитии, которую нам отдали под жилье, составляла 11 кв. м, что было настоящим раем по сравнению с тем, как мы жили у нашей хозяйки на Пушкинской улице. Общежитие артистов находилось в двухэтажном крыле здания театра, на Трамвайной улицы, слева от парадного подъезда самого театра, если стоять лицом к проходящим мимо трамваям. На первом этаже левого крыла театрального здания разместилось общежитие артистов Удмуртского театра, на втором этаже жили семьи артистов русского театра.

До войны здание театра было заводом сельскохозяйственного инвентаря – делали вилы, косы-литовки, грабли, серпы и прочие снаряды сельскохозяйственного труда. Во время войны здесь было налажено производство легкого стрелкового оружия – в основном пистолетов. Но к концу войны все эти производства были переведены на настоящие оборонные заводы, которые всегда в качестве «маскировки» производили полезную для гражданского населения продукцию по традиционным технологиям, и здание передали Комиссариату (впоследствии – министерству) по делам культуры. Это было очень удобно. Самый большой цех стал зрительным залом, огромные цеховые ворота – въездом на сцену, которую пришлось нарастить в высоту, заводские бытовки – гримерными для актеров, переходы между крыльями здания стали верхним и нижним фойе, часть коридоров отрезали от фойе и разместили в них актерские общежития, но самая большая часть других цехов в правом крыле здания стала поделочным цехом. Здесь изготовляли декорации к спектаклям, здесь были столярная и плотницкая мастерские, художественная мансарда, где писали все задники к спектаклям и, наконец, лицо любого классического театра – костюмерная и бутафорская мастерские.

Бутафором театра была пожилая женщина, эвакуированная из Ленинграда во время войны, Антонина Алексеевна Алешковская. Когда война закончилась, Антонина Алексеевна поняла, что в Ленинград ей возвращаться некуда, и осталась в Ижевске вместе со взрослым сыном – Михаилом Алешковским, который начинал свою артистическую карьеру в Ижевске. В 1950 г., в самом начале, Антонина Алексеевна вышла по старости на заслуженную пенсию, и театр срочно искал работника бутафорской профессии.

Лиля узнала об этом и упросила маму стать театральным бутафором. Мама умела делать бумажные цветы, вышивать, гладить кружева, лепить все, что угодно, из папье-маше. Это и есть главная работа бутафора. Заведующим бутафорской мастерской был человек с золотыми руками – звали его Иван Назарыч. Он умел все сам и еще руководил двумя краснодеревщиками, которые создавали сценическую мебель по заказу театральных художников.

Иван Назарыч, поговорив с моей мамой и выяснив, что она умеет делать, охотно согласился взять ее в театральные цеха на должность помощника бутафора. Поэтому директор легко согласился отдать нам освободившуюся комнату в актерском общежитии: он решал сразу две задачи – давал крышу над головой молодой актрисе и поселял рядом с театром ценного работника – помощника бутафора.

Мы тут же съехали от хозяйки холодного дома на Пушкинской и быстро перебрались в актерское общежитие. Стояла зима и дольше жить в морозном закутке было нельзя: вечная простуда и болезни типа ангины, гриппа, не дай Бог – воспаление легких плюс ревматизм.

Мы с мамой не могли нарадоваться столь удачной судьбе, Лиля прямо расцвела. Наш «пенал», как и большинство других комнат в этом общежитии, имел размеры 5,5 × 2 м, но зато высота комнаты была огромная – 4 м. Поэтому в ней достаточно свободно дышалось. А главное – было очень тепло, так как при театре была своя кочегарка, оставшаяся в наследство от завода сельхозинвентаря. Эта кочегарка располагалась прямо во дворе театра, и ее чугунная труба поднималась так высоко, что дым не ел глаза, а только оседал на снег мелкими черными сажинками.

В актерском общежитии наша семья прожила четверть века, иногда – все трое, иногда по двое: если уезжала Лиля, оставались мы с мамой, если уезжал я – оставались Лиля с мамой; однажды, когда я, по окончании экономического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова, получил распределение на Дальний Восток, в г. Арсеньев, я забрал маму с собой, но из-за йододефицита в местной воде маме пришлось вернуться в Ижевск, к Лиле.

После открытия свойств деления в тридцатой школе ничего интересного в учебном процессе для меня не запомнилось. Я продолжал ходить в эту школу до конца учебного года, а когда нам выдали табель успеваемости, я обрадовался только последней строчке – переведен в четвертый класс.

Мы вовсю занялись благоустройством нового жилья, хозяевами которого стали. Из поделочного цеха принесли использованную в каких-то спектаклях мебель: высокую, почти до потолка ширму, с помощью которой отделили уголок комнаты и разместили там электроплитку и кое-какую посуду – тарелки, чашки, вилки и ложки; во всех прежних местах нашего жительства все это, за исключением лагерной кружки, приходилось брать у домохозяев. Я только теперь начал понимать всю бездонную глубину обнищания нашей семьи. А ведь таких были – миллионы! И это массовое обнищание было не только результатом войны – на территории Удмуртии и Мордовии военных действий не было со времен окончания Гражданской войны, но и итогом построения социализма в одной, отдельно взятой, стране.

В комнате удалось разместить топчан, где спали мы с мамой, располагаясь «валетом», и один диванчик, на котором спала Лиля. Был стол, за которым мы по очереди обедали, а когда он освобождался от посуды, я делал за ним уроки. Все комнаты-пеналы располагались вдоль юго-западной стены: в первой жили сын и мать Алешковские; во второй – семья артиста Бассанова, в третьей – муж, жена и дочка Камкины, в четвертой – артист Поддубный с женой (работник издательства) и двумя сыновьями, в пятой – семейство Кобзевых, в шестой – мы, Энгверы, в седьмой семья – театральный художник Марин и его жена – детский врач. В восьмой жили театральный осветитель В. М. Свиридов, бывший артист оперетты, и его жена – театральная портниха и зав. костюмерным цехом. В девятой, очень большой, по сравнению с пеналами, квартире – артист Удмуртского театра Аполос Перевощиков – фронтовик, весь в следах от ран, недавно вернувшийся из армии с пятью красными звездами, и его жена, артистка удмуртского театра Вера Дзюина. В десятой, тоже большой квартире, жили русские артисты Аркадий Куприянович Войновский и его жена, заслуженная артистка Удмуртии Александра Александровна Соловьева. В одиннадцатой квартире жил главный режиссер театра Борис Борисович Ящиковский, а позже, когда Ящиковский уехал в другой город, в этой квартире после ремонта поселился директор театра Черемовский с женой и сыном-старшеклассником Эриком.

Дальше были огромная умывальня, общая для всех жильцов второго этажа, совмещенная с общей кухней, посреди которой стояла огромная печь-плита с 6 и 8 «конфорками»; печь нужно было топить дровами.

Туалет был общим, но он располагался на первом этаже. Ключ от туалета был тоже общим, один, на здоровой баклушке, он висел с обратной стороны кухонной двери.

Перед кухней-умывальней была квартира артиста Власова, который жил со своей женой Катей Романовой, дочкой Таней и старенькой мамой – Клавдией Васильевной.

В тринадцатой квартире жила та самая Распэ, с которой мы познакомились, как только приехали в Ижевск, и ее дочь – старшеклассница Ада Чернецкая. У Ады была роскошная русская коса, ни у кого из девочек нашего театрального двора не было такой великолепной, длинной и толстой косы. С Адой мы познакомились раньше, когда вместе находились в пионерском лагере на территории 16-й школы.

На лестничной площадке была квартира артистов Удмуртского театра Гавриловых; у них было два сына – Анатолий и Рудольф. Младший, Анатолий, имел домашнее прозвание Толяшкин, а старшего во дворе звали Ральф, или Рандольф. С обоими я долгое время дружил. К сожалению, Толяшкин умер в молодом возрасте, правда, успев жениться и оставив сына. Ральф жив-здоров, вырастил сына, обзавелся внуками, давно, сразу после окончания экономического факультета МГУ, через год или два, перебрался в Москву.

Мы обустроились в новом жилье так хорошо, как на моей памяти наша семья никогда еще не жила. Правда, вся мебель была бутафорская, но прочная и удобная. За всеми этими суетами стремительно приближался Первомай. Лиля с мамой выбивались из сил, чтобы создать домашний уют, не лагерную, а нормальную жизнь в нашем жилье. Они невероятными усилиями раздобыли 8 м марли и стали делать из нее шторы на окна в комнате, где высота потолка равнялась четырем метрам. Чтобы марля выглядела как тюль, надо было применить специальную бутафорскую технологию, которая имитирует бахрому по краям штор. Они шили, стирали, крахмалили, снова гладили и т. д., и т. д., пока не добились нужного впечатления – тяжелых, словно шелковых, складок на шторах.

Потом добыли у В. М. Свиридова, зав. электроцехом театра, лестницу-стремянку, чтобы нанизать шторы на металлическую круглую штангу. Я сквозь сон слышал, как они шепотом договаривались во чтобы то ни стало к утру повесить шторы. И слышал, как мама Лиле сказала, что уже совсем скоро, в 1952 г., «у вашего батьки закончится срок». Не стыдно будет его встретить в такой уютной комнате. Мама еще поудивлялась и выразила свое удивление особым образом: такую ударную работу в лагере мы делали только после Сталинградской битвы, когда поступил срочный заказ на солдатское обмундирование. Из этого разговора, услышанного сквозь сон, я еще раз убедился, как горячо мама с Лилей ждут отца, и не мог понять, почему у меня самого нет такого чувства. Мне было все равно, придет отец через 2–3 года или нет, но мама с Лилей очень ждали его. Летом, в конце июня, Лиля снова выхлопотала для меня путевку в пионерлагерь. Это стало уже традицией. Теперь стало легче получить профсоюзную путевку, ведь мама тоже работала в театре и состояла в профсоюзной организации работников искусств.

После окончания третьего класса, летом 1950 г., мама повезла меня по адресу, указанному в путевке: ул. 4-я Подлесная, школа № 32, обычная типовая двухэтажная каменная школа, очень похожая на девятую школу, в которой я начинал свои школьные годы. В 32-й школе расположился очень хороший пионерлагерь – рядом были и лес, и пруд; все порядки с линейками, утренним построением и даже товарищем Милей, которая, как и все мы, стала на год старше, были уже знакомы.

Но появился новый интерес. При школе был огромный сад-огород, у задней ограды которого росли молодые тополя. Мы любили после завтрака улизнуть от всех к этим тополям и там наслаждаться свободой ничегонеделания. Но товарищ Миля тоже не дремала и все время хотела пристроить нас к какому-нибудь общелагерному делу. Нас было трое – один мальчик с Михайловской горы, один с татарского базара и я. Мы уже раньше наигрались в «захват знамени» и в авиамодельные кружки. Поэтому, скрывшись от руководства, спокойно рассказывали друг другу разные интересные истории из жизни.

Однако товарищ Миля не любила такого индивидуализма и не теряла надежды превратить нас в активных общественников. Она спросила, чем мы хотели бы заняться, чтобы это было интересно. Не помню, что ответили мои товарищи, но я сказал товарищу Миле, что хотел бы писать стихи, но у меня ничего не получается, так как я пишу медленно и пока записываю одну строку, другая забывается. А стихи всегда складываются не меньше, чем две строки зараз, а бывает и больше – по четыре строки.

Товарищ Миля сказала, что она обязательно поможет мне. И в самом деле, через полчаса ко мне пришел длинный парень, явно ровесник товарищу Миле и ее однокурсник по пединституту. Он представился и сказал, что товарищ Миля прислала его записывать за мой стихи. Я должен был у него на глазах сочинять свои вирши. Далее он сказал, что с ним будет еще несколько студентов следить, чтобы он чего-нибудь не напутал.

Только тут я осознал, как по-глупому влип в историю со стихами. У меня никак не складывались никакие стихотворные строчки и я, обратившись к слушателям, сказал, что так на людях стихи не пишутся. Тут парень, которого прислала товарищ Миля, сказал мне: «Хватит придуриваться. Ты, видимо, не читал „Египетские ночи“ Пушкина». Мне ответить было нечего. Но, так или иначе, они от меня отстали, и товарищ Миля больше не допекала меня своими придирками.

Вскоре я нашел в нашей палате книгу «Двенадцать подвигов Геракла» и буквально «проглотил» ее. Это была очень интересная, но чересчур фантастическая книга. Еще через несколько дней я нашел изумительную пьесу-сказку С. Я. Маршака «Двенадцать месяцев». От этой сказки я был в восторге и каждый Новый год, даже сейчас, стараюсь не пропустить показа изумительного советского рисованного, а не кукольного, мультфильма, снятого по этой сказке. Жаль, что детство кончается не так, как в добрых сказках. После того, как я прочел «Двенадцать месяцев» Маршака, я вспомнил, что перед этим я читал мифы о «Двенадцати подвигах Геракла». Совпадение числа 12 в двух книгах меня почему-то поразило. И поражает до сих пор. Но я не могу рационально объяснить, что за этим кроется.

В зрелые годы, когда миновал полдень жизни, нам даровали «перестройку», а с ней и свободный доступ к прежде запретным источникам знания, в том числе к работам Карла Густава Юнга, реально великого человека, потому что у Джомолунгмы не может быть соперников, ни Эльбрус, ни Казбек, ни пик Ленина, ни пик Сталина с крышей мира не соперничают, а только тянутся к величию самой великой горы. Говорят, у одного из маршрутов восхождения на Эверест (Джомолунгму) стоит камень с надписью: «Прежде, чем начнешь восхождение, спроси себя, научился ли ты радоваться трудностям». Такими радостными трудностями для меня, работавшего над современной (математической) мифологией Хаоса, стали работы К. Г. Юнга, когда я понял, как он (в соперничестве с русским писателем-эмигрантом Набоковым) «умыл» своего учителя-фантаста Зигмунда Фрейда; чисто «умыл», очень чисто.

Так вот, у Юнга есть изумительная работа «О синхронистичности». Весь Хаос ГУЛАГа можно объяснить возникновением (становлением) внезапных корреляций между значимыми случайными совпадениями типа «Двенадцать подвигов Геракла» и «Двенадцать месяцев». Жаль, что это знание пришло ко мне лишь под вечер жизни, а не в пору работы над «Уравнением спортивного результата» и над «Формулой рекорда», когда сердце было отважным, а душа жаждала эвристики, безбрежной изобретательности и творчества за той крайней гранью безумия, за которой и начинается настоящая физико-математическая реальность, реальность подлинной природы, реальность настоящей полноты Природы в ее всецелой, т. е. безграничной и бесконечной, целостности.

Сама великолепная метафора, что у Эвереста не может быть мании величия, принадлежит Тимуру Зульфикарову, русско-таджикскому писателю, который смело отказался встать в строй помойщиков русской литературы типа «голубого сала» и прочих сомнительных изысков современной печатной продукции. Я пишу об этом не потому, что подобная «литература» оскверняет «Детей Розенталя», а потому, что она выявляет дальние последствия той деградации русского духа, к которой привело сталинское господство. Избавиться от этих последствий будет так же тяжело, как нелегко было преодолеть господство средневекового «Домостроя» в порядках русского быта и всей русской жизни.

Подошел мой день рождения, и мне подарили два литературных произведения, которые были очень нужны для дополнительных знаний ученику четвертого класса. Одна книга называлась «Твоя Родина». Ее автором был Михайлов. Она включала в себя фотографии и весьма поверхностное (т. е. адаптированное к идиотству четвероклассников массовых средних школ) описание различных уголков Советского Союза от Камчатки до Балтики.

Другая книга была очень хорошей – это двухтомник сочинений Аркадия Гайдара, включавший в себя все повести и большинство рассказов великого детского писателя. Книги Аркадия Гайдара стали моими спутниками на всю жизнь. Когда я был учеником четвертого класса, мне больше всего нравилась повесть «Судьба барабанщика». Я чувствовал, что Аркадий Петрович очень близко подошел к несчастьям, которые обрушились на нашу семью.

В шестом классе мне уже больше нравилась повесть «Школа», но она как-то «неправильно» кончалась: последними словами были «…шли санитары».

До начала учебных занятий в школе я успел прочесть рассказ «Р.В.С.». Он произвел на меня огромное впечатление описанием того, как красный командир защищал детей. Я очень хорошо понимал, что любой ребенок нуждается в защите от сверстников, а Аркадий Гайдар сумел выразить эту необходимость высокохудожественно.

Перед увлечением произведениями Аркадия Гайдара у меня произошла еще одна судьбоносная перемена участи: меня перевели из тридцатой средней школы в школу № 44, начальную школу, располагавшуюся гораздо ближе к нашему дому. Школа № 44 занимала второй этаж двухэтажного здания на углу улицы Ленина (бывш. Церковной) и Советской (бывш. Троицкой) улицы. Это было совсем рядом с домом Марии Григорьевны, детского врача из детсада № 20, и недалеко от дома Екатерины Ивановны, у которой мы начинали свою жизнь в Ижевске. Здание школы № 44 было одним из первых каменных зданий в Ижевске; на другом углу Советской и Карла Маркса находилось гигантское (по детским моим представлениям) здание главпочтамта, междугороднего телефона и министерства связи Удмуртии.

На здании главпочтамта висели огромные часы, освещаемые ночью. Под этими часами все старшеклассники имели обычай назначать своим друзьям встречи-свидания. Начальная школа № 44 была смешанной. Наш класс был целиком «мальчишечий». Девочки учились отдельно в «девчоночьем» классе, располагавшемся на другом конце коридора. Школа была маленькая, очень уютная, но работала в две смены. Мы учились в первую смену, а девочки – во вторую. Как это получилось, я уже не помню. Может быть, потому, что на первом этаже нашего здания размещались классы начальной музыкальной школы. Когда они занимались, я не помню, но никаких звуков с первого этажа до нас во время занятий никогда не доносилось.

Нашу учительницу звали Людмила Ивановна. Она была очень хорошим педагогом: интересно вела все уроки – и арифметику, и чтение («родную речь»), и письмо, и историю СССР и естествознание («природоведение»). Одним словом, учеба наладилась и пошла хорошо.

Но злобный Хаос не дремлет. Сначала Лиля познакомилась с каким-то артистом, который заехал к нам в Ижевск по каким-то своим обстоятельствам, и, познакомившись, уехала с ним в Магадан. Это была трагедия: при мне мама и Лиля не обсуждали свои дела, но я слышал, как Лиля сказала маме: «Может быть, найду там отца: Чем черт не шутит!» Мама всплакнула и тихо ответила: «Дай-то Бог».

Лиля уехала, мы с мамой взгрустнули, но жизнь продолжалась. К тому же начались неурядицы: в связи с приближением каких-то выборов пришлось срочно прописывать всех не имевших прописки работников театра. К нам захотели вселить молодую женщину – мать-одиночку – с сыном, заведующую реквизиторским цехом. Эта женщина оказалась дочерью В. М. Свиридова и его жены-портнихи, заведовавшей костюмерным цехом театра.

Мама пошла к В. М. Свиридову, который ведал в театре всем осветительским хозяйством, и попросила его обменять нашу комнату 11 кв. м на их комнату 9 кв.м. Это было выгодно всем: они будут жить всей семьей вместе, и у нас не будет чужаков. Свиридовы были очень хорошие люди. Они помогли нам перенести вещи, бутафорскую мебель: топчан, диванчик и письменный стол (бутафорский, т. е. у него внешне были тумбы с дверцами, но функционально в этих тумбах обреталась театральная пустота). Над письменным столом Василий Михайлович приладил нам вдобавок книжную полку, тоже бутафорскую, но книги ставить было можно, и мама использовала эту полку для размещения той посуды, которая у нас была.

За письменным столом, в дальнем углу от окна, у самой двери, Василий Михайлович поставил тумбочку с электроплиткой, где мама стала готовить нашу еду и лечить картофельным паром свой нос и горло. При всех вариантах так жить было гораздо удобнее, чем мучиться от пребывания подселенных.

Через какое-то время стали приходить письма от Лили. Они были неутешительны: Мартынов, – так звали артиста, с которым она уехала в Магадан, – сотворил что-то непотребное, его взяли под стражу, а Лиля осталась одна, без работы, без жилища и без денег, чтобы выбраться на Большую Землю, т. е. к нам. Лиле не разрешили даже работать диктором на радио: именно потому, что она имела фамилию Энгвер. Это известие взволновало маму: она почему-то решила, что Лиле не разрешают работать радиодиктором потому, что где-то там под Магаданом находится папа, и он по фамилии определит, что она здесь, рядом с ним.

Мы не знали, что нам делать. Полный тупик, но тут снова пришло письмо от Лили. Она писала, что из Магадана уехала в курортный поселок на Колымской трассе, который называется Атка: там она устроилась культработником, которых очень не хватает в этом поселке для организации отдыха курортников.

Мы с мамой хоть немного успокоились. Пошли спектакли, один другого интереснее, и мама так втянулась в работу бутафора-оформителя, будто всю жизнь готовилась к этой профессии. Ставили «Коварство и Любовь» Шиллера, и было очень много декоративной лепки, которая в театре заменяет реальную резьбу по дереву и камню. В спектакле «Дворянское гнездо» художник Марин вывел на сцену целый ряд кустов сирени, в которых должен был заливаться художественными трелями соловей. Я с большим интересом наблюдал, как Иван Назарыч с мамой вместе придумывали технологию создания этих кустов сирени. И когда у них все получилось, и Марин одобрил работу, радости не было конца.

Мама хотела меня пристроить к этому искусству, но тут уж я взбунтовался. К этому времени в читальном зале городской библиотеки я натолкнулся на великую книгу «Записки о Шерлоке Холмсе» Артура Конан-Дойля. Эта книга реально потрясла меня и предопределила мой жизненный выбор. Из всех книг, которые я прочел к этому времени, это была единственная, где воспевался ум человека, его мощный интеллект, примененный к решению насущных жизненных задач. Это было настолько увлекательно, что я, прочитав потрепанную, зачитанную почти до дыр библиотечную книгу, тут же начал ее перечитывать. Но за этой книгой в читательном зале была очередь, надо было уступать книгу следующему очереднику, и я сдался, отдал книгу библиотекарше, которая сильно удивилась такой захваченности моей души явно вымышленным героем.

После запойного чтения «Записок о Шерлоке Холмсе» я впервые почувствовал нечто, что позже осознал как зов судьбы; я стал понимать свое призвание в этом бренном мире: у меня проснулся горячий интерес к химии и криптографии. Интерес к криптографии – тайнописи – шел от рассказа «Пляшущие человечки» и «Золотого жука» Эдгара По, рассказы которого мне дали в библиотеке сразу после «Записок о Шерлоке Холмсе». Интерес к экспериментальной химии – от химических опытов, проводимых Шерлоком Холмсом у себя дома, в квартире миссис Хадсон, которую он и доктор Ватсон (в наших книгах имя второго героя писалось именно так и я всегда воспринимал как чуждое написание более поздних советских изданий «Уотсон»; мне казалось, что это все равно, что по просьбе трудящихся переименовать Шекспира в Шэйкспиэ, а Гитлера и Геринга в Хитлера и Херинга, это было психологически невозможно).

Я стал собирать домашнюю лабораторию и самостоятельно ставил опыты, описанные в учебнике химии для седьмого класса, который я по случаю выручил из помойки республиканской типографии, куда часто привозили всякую списанную литературу-макулатуру. Это была очень потрепанная книга, но в ней хорошо описаны опыты с получением кислорода и сжиганием в атмосфере чистого кислорода металлических ученических перьев для ручек. Лучше всего получалось горение перышек № 86 для каллиграфического чистописания.

В те годы Ижевск был совсем не такой, каким он стал сейчас. На месте нынешней республиканской библиотеки и «круглого» здания совнархоза (потом горком, потом, после переезда горкома в «мавзолей», какие-то городские службы) стоял деревянный сарай – кинотеатр «Металлург» и магазин «Динамо», которые числились по улице Советской, а за поворотом, по улице Свободы, магазин «Динамо» плавно превращался в магазин «Учебно-наглядные пособия». Этот магазин стал моим любимым магазином на долгие годы, пока его не снесли. Другой мой любимый магазин в эти годы – книжный магазин, но через год, когда я перешел в пятый класс, я научился различать разные типы книжных магазинов и выделил два типа – магазин научно-технической литературы и магазин общественно-политической книги, в котором был отдел подписных изданий.

Но в четвертом классе для меня главным был магазин УНП (учебно-наглядных пособий). Это был чудо-магазин: глаза разбегались от изобилия приборов и лабораторного оборудования: здесь были штативы для держания стеклянных сосудов, колбы, пробирки, весы с разновесами, подставки для пробирок, баночки с химически чистыми веществами, склянки с надписями, указывающими, какие кислоты или другие жидкости в них находятся, длинные полые стеклянные трубочки, которые можно всячески изгибать, нагрев место изгиба над пламенем свечи или спиртовки. Это был мир полного Хаоса, в котором провиделся моей детской фантазией какой-то грядущий порядок. Это был чудный мир разнообразных возможностей. И я часами после школы, если учились в первую смену, простаивал перед прилавками магазина и строил в уме свою домашнюю лабораторию. Главной проблемой сначала были штатив и пробирки, потом – колбы.

В конце концов, даже продавцы стали отличать меня от прочих посетителей магазина. И видя, что я вперил свой взгляд в какие-то приборы, спрашивали меня: «Мальчик, что тебе нужно?». Я отвечал: «Многое – штативы и колбы, еще бы пару реторт для сухой возгонки, но у вас на витрине их нет. Да и денег у меня хватает только на две простые пробирки». Я оплачивал в кассе чек и уносил заветные пробирки с собой, прощаясь с продавщицами до следующего раза.

Дома главным занятием химической лаборатории было составление симпатических чернил. Первым делом я использовал для целей тайнописи молоко. Мама, глядя на мое увлечение химией, поддержала мои старания. Она показала, как пользоваться молоком в таких таинственных целях. В серии рассказов про Ленина, изданных детгизом, упоминалось, что, находясь в тюремной камере, Ленин делал чернильницу из хлебного мякиша, а потом записывал молоком свои мысли между строк в своих книгах. Но самым химически интересным был процесс обратного потемнения букв так, чтобы можно было прочесть глазами то, что ранее записано молоком. Для этого, оказалось, надо было держать текст над свечой или спичкой, что-бы молоко, которым написаны слова, закоптилось или слегка обуглилось. На практике оказалось, что все это детские враки. Молоко можно было прочитать на свет, наклоняя лист под углом к потоку света и выяснилось, что почти все можно прочитать, не прибегая к огню.

Это открытие подвигло меня к поиску других смесей и составов для тайнописи, но средств моей любительской домашней лаборатории было недостаточно: слишком примитивен набор реактивов, которыми я располагал.

Неудача с симпатическими чернилами не убила моего интереса к химии. Я занялся добычей кислорода. Согласно учебнику химии, которым я пользовался, для получения кислорода нужно раздобыть бертолетову соль, белый порошок, при нагревании которого выделяется чистый кислород, или заполучить в свое распоряжение особое растение – водоросль элодею. Но для культивирования элодеи нужен был аквариум, который в нашей комнате было совершенно негде разместить. Наконец, выход был найден – марганцевокислый калий, т. е. попросту «марганцовка» (KMпO4).

Порошок марганцовки я сыпал в пробирку, затыкал пробкой, из которой выходило колено стеклянной трубки; в таз наливал воду, опускал туда стакан, наполненный до краев водой, переворачивал этот стакан, погруженный в таз с водой, вверх дном и подсовывал под него второе колено стеклянной трубки; пробирка с марганцовкой закреплялась в штативе, и под нее ставилась зажженная свеча; под действием огня марганцовка, разлагаясь, выделяла кислород, который по трубке отводился в стеклянный стакан. Когда кислород полностью вытеснял из стакана воду, стакан надо было достать из таза с водой и быстро перевернуть вниз дном. Так как кислород тяжелее воздуха, он оставался в стакане, пока я подносил обломок спички к свече и ждал, пока останется уголек, зажатый в расщеп перышка № 86. Как только я вносил этот уголек в стакан с кислородом, там вспыхивало яркое искрящееся пламя, похожее на маленькую звездочку, слышался треск и пахло каленым железом. Перышко горело очень ярко, сколько хватало ему кислорода для поддержания горения.

Я много раз проделывал этот опыт и решил, что обязательно, когда вырасту, стану химиком.

Описанный опыт требовал более солидного оснащения моей лаборатории. Однажды, когда Хаос созрел для добрых дел, он весьма помог моим шерлокхолмовским увлечениям. Я пришел, как обычно, в магазин учебно-наглядных пособий, и старшая продавщица стала расспрашивать меня о том, как я учусь, где, в каком классе. Я отвечал ей охотно. Она удивилась, что в четвертом классе у человека возник такой серьезный интерес к науке. Даже высказала сожаление, что, когда она работала учительницей в школе, ей не встретилось ни одного такого ученика. Потом, помолчав, сказала: «Расскажи еще раз, в каком оснащении нуждается твоя лаборатория». Я сказал, что прежде всего нужны штатив, пробирки, стойки для пробирок и колбы. Я потом долго сожалел о том, что не назвал никаких реактивов, но думаю, что их она бы мне все равно не дала из-за боязни, что я буду неосторожен при работе с ними.

Закончив перечисление необходимого оснащения, я почувствовал сладкую истому предчувствия радости на сердце: и действительно – старшая продавщица вышла куда-то в подсобку и вернулась с новеньким штативом. У него было все: высокий шток, который привинчивался к опоре – чугунной плиточке, размером с две мои ладони, и несколько держалок-зажимов, которые одними винтами прижимались к штоку (на любой высоте, какая нужна), а другим винтом сжимались захваты, куда вставлялись пробирки и колбы. Уголок чугунной опоры был отколот при какой-то погрузке-разгрузке и поэтому такой великолепный штатив пришлось списать. Я не поверил своему счастью. Старшая продавщица сказала мне: «Забирай его, все равно брак придется списать и выбросить, а так хоть доброму делу послужит». Я с радостью взял заветный штатив и похромал домой.

Я сразу со штативом зашел к маме на работу, в бутафорский цех, который находился в том же здании театра, где мы жили. У Ивана Назаровича под началом был столяр-краснодеревщик – дядя Саша Яковлев. Я обратился к нему с просьбой, чтобы он сделал мне досточку для опоры штатива. Эта досточка должна была сделать штатив устойчивым, т. е. компенсировать отколотый уголок опоры. Дядя Саша Яковлев тут же, при мне измерил чугунную плиточку и при мне же подобрал какой-то деревянный обрезок, отпилил и обстругал его по необходимому размеру. Чтобы досточка прочно держалась у опоры штатива, дядя Саша Яковлев предусмотрел специальные пазы, в которые вдвигалась чугунная плиточка. Со всем этим сооружением я вернулся домой и стал готовить опыт по добыче кислорода из марганцовокислого калия.

Но учеба в четвертом классе шла своим чередом. Приближался новый, 1951 г. Надо было снова браться за елочные игрушки. Мама выделила мне стол, на котором я мог вдоволь вырезать и клеить. Я склеил два крохотных скворечника из картона и одел их серебряной станиолью от шоколадных плиток, которые на Новый год выдали в театре на подарки для детей. На жердочке перед летком скворечников я посадил вылепленных из хлебного мякиша скворушек, которых пришлось закрасить черной тушью.

Случилась еще одна радость. В верхнем фойе театра нужно было наряжать огромную елку для городских школьных утренников, которые театр устраивал для горожан перед дневными спектаклями.

Директор Черемовский поручил это дело бутафорскому и электрическому цехам. Мама взяла меня с собой. Елку уже привезли и установили на крестовину. Оставалось самое интересное – развесить игрушки, гирлянды и электрические лампочки. Этот вечер для меня был самым лучшим праздником, после подобной же вечери в детсаду № 20 четыре года назад. В театре разнообразие елочных игрушек, мишуры, канители и гирлянд намного превышало возможности детсада № 20. Поэтому я был на седьмом небе от счастья и тогда впервые понял, что важен не сам праздник, но возможность активного участия в подготовке праздника, участия в производстве радости для многих людей. Особенно если эта радость новая и неожиданная, внезапная и неотвратимая. Словом, если это настоящая радость.

Вернулись мы с мамой из театра после того, как закончили убранство новогодней елки для детских утренников, очень поздно, глубоко заполночь. Я заснул быстро, но часа в три отчего-то проснулся. Я услышал, как мама тихонько молилась, чтобы отец мой через год вернулся. Мама обращалась к Деве Марии. Она просила ее, чтобы он был жив и здоров. Она обещала сходить в кирку и поставить свечку. В Ижевске не было ни кирхи, ни церкви; я подумал, что мама говорит сквозь сон, и снова уснул.

Утром я спросил маму, о чем она просила Деву Марию, мама удивленно посмотрела на меня и ответила: «Тебе все это приснилось. Смотри, никому не рассказывай таких снов». Я ответил: «Но ведь ты просила о возвращении отца…» Мама строго сказала: «Забудь. Не было этого».

Василий Михайлович Свиридов, заведующий осветительным цехом, ответственный за все электричество театра, тоже сделал доб рое дело: он изготовил вручную большую елочную гирлянду из электрических лампочек для нашей домашней елки. Он сделал ее очень квалифицированно: лампочки были красного, желтого, зеленого и синего цвета; Василий Михайлович сам их красил жидкими красками, а цепь собрал так, что если одна лампочка перегорала, то гирлянда в целом продолжала светить. Для меня это было таким же чудом, как и устройство гирлянды в детском саду № 20 с помощью двух банок с соленой водой в новогоднюю ночь 1947 г.

Наша елка сразу приобрела великолепие настоящего волшебства. Особенно хороша она была, когда мы выключали в комнате верхний свет и сияла только сама украшенная новогодняя елка. Стоявший под елкой картонный, но очень красивый и мудрый, наш самый первый дед-мороз приобретал особую, сказочную красоту в сиянии теней, падавших на него от электрических лампочек, спиралью окружавших ствол и ветви лесной красавицы, привезенной в теплую комнату. Наше жилье заполнил смолистый хвойный запах. Наступили зимние каникулы.

Эти зимние каникулы начавшегося 1951 г. я провел очень активно: добрый Хаос создавал для меня одну возможность развития за другой. В один из первых дней нового года я отправился на свалку старых книг в республиканскую типографию; надо было перелезть через забор, но так как по случаю праздника охраны не было, это не грозило никакими неприятностями. В этот раз мне очень крупно повезло: я сразу, поверх всей кучи брошенных старых книг, нашел тоненький учебник латинского языка, предназначенного для фельдшерских училищ и рассчитанного на полевых санитарок военных лет. Много было в моей жизни учебников латинского языка, но такого уютного, доступного, понятного, без помрачающих разум ребенка глубин и деталей, я больше не встречал никогда.

Я принес эту драгоценность домой, спрятал ее в «тайное отделение» письменного стола и воспылал желанием выучить по этому учебнику латынь – язык науки. В эти годы я не различал латинян и латышей, но так как мама много раз говорила мне, что мы – латыши, я очень гордился той мешаниной понятий, которая управляла моим сознательным поведением – я гордился, что вся наука говорит на моем родном языке, и решил досконально изучить латынь как свой родной язык, а потом вдруг удивить и обрадовать маму неожиданным знанием родного языка.

Но этот «нас возвышающий обман» длился не долго. Как только мама пришла домой с работы и стала разогревать праздничного гуся, которого она купила к новому году и приготовила на первое января, я рассказал ей весь свой замысел, достал учебник из «тайного отделения» и показал его маме.

Мама не стала остужать мой пыл к изучению латыни, но вразумила меня насчет различий между латинянами и латышами. Недолго спал злобный Хаос, и как только проснулся и потянулся спросонья всеми своими флуктуациями и странными сочетаниями событий, новых зверей и человеческих лиц, все сразу стало на свои места. Я отодвинул на время латынь в сторону и решил изучать стенографию по самоучителю, который удалось купить в книжном магазине совсем недорого. Я вдруг решил, что стенографию можно использовать в качестве маскировки какой-либо тайнописи. Учебник стенографии тоже попал в «тайное отделение» письменного стола.

Надо пояснить, что этот письменный стол был бутафорский; его списали, после того как он отыграл на сцене положенное количество спектаклей. Его с виду массивные тумбы внутри были полыми. Эта пустота прикрывалась тонкими листами фанеры или толстого картона. И фанера, и картон легко отделялись от остова всей конструкции, а потом снова легко навешивались на прежнее место. Вот эту бутафорскую пустоту я и приспособил для тайного хранения таких вещей, появление которых без разрешения могло бы вызвать огорчение у мамы. Так появились мои собственные первые тайны. Но я вовремя снова взялся за латынь.

Учеба в четвертом классе совпала с десятой годовщиной вероломного нападения гитлеровской Германии на Советский Союз. По этому случаю в книжный магазин Ижевска (в то время единственный на весь город) поступили красочные географические карты с нанесенными на них стрелами наших побед от Сталинграда до Берлина. На карте наших побед были обозначены все фронты от Карельского до Сталинградского и Северокавказского, все «Канны» советского командования с указанием количества разгромленных фашистских дивизий, все «десять Сталинских ударов», позволивших освободить страну от фашистских оккупантов и разгромить фашистского зверя в его логове.

У меня страсть к географическим картам пробудилась очень рано. Еще когда мы жили у Марии Ефимовны и Макара Васильевича, я вырезал то ли из «Огонька», то ли еще из какого-то журнала карту-схему маршрута чкаловского перелета через Северный полюс в Америку и прикнопил ее к стене в нашей комнатке прямо над столом, за которым делал уроки. Я очень любил карты во всяких школьных учебниках. В учебнике истории СССР для начальной школы (а мы изучали эту историю, начиная с четвертого класса) были карты Киевской Руси, Новгородской республики, Владимиро-Суздальской Руси, походов князей Олега и Святослава на Царьград и на хазаров. Я почти за два дня проглотил этот учебник истории и потом часами сидел над картами, размышляя над тем, почему походы княжеских дружин происходили так, а не иначе. Я фантазировал, как бы я организовал тот или иной поход, если бы пришлось руководить дружиной.

И тут, ну прямо с неба, такая удача! На одной огромной карте все великие сражения Отечественной войны 1941–1945 гг., с указанием окружений фашистских войск, направлениями наступлений и прочими важными деталями. Карта стоила недорого, всего пять рублей, но их надо было выпросить у мамы. К моему удивлению, мама сразу дала мне эти деньги. Сказала только, что на учебе экономить не будем, и так я пошел в школу слишком поздно; все что нужно для учебы будем покупать сразу, если деньги позволят. Я тут же отправился в магазин за картой, боясь лишь одного – что карты раскупят раньше, чем я вернусь к магазинному прилавку. К радости моего детского сердца варварства не произошло, карту не раскупили, и я спокойно приобрел все четыре листа. Дома склеил ее, тщательно следя за совпадением стрелок наступлений и стыковками фронтов.

По счастью, Василий Михайлович Свиридов был дома и согласился дать мне стремянку, а потом и сам вызвался помочь повесить карту на стену: «Еще свалишься, не дай Бог». Карта сразу украсила нашу комнату веселыми расцветками стрелок и линий: красный, оранжевый, фронты – светло-сиреневые, окруженные немецкие дивизии – черные с белыми полосами, перечеркнутые красными крестами.

Мама, когда вернулась из бутафорского цеха, очень порадовалась, что деньги ушли не на ерунду, а на вполне прекрасную вещь. Я наслаждался, изучая советскую военную стратегию, выучивая названия фронтов и последовательность «десяти Сталинских ударов». Все запоминалось само собой, без всяких сознательных усилий.

К занятиям истории в школе я относился трепетно и все время рвался к доске рассказать все, что знаю по любому вопросу. Людмиле Ивановне, нашей чуткой учительнице, даже пришлось сделать мне замечание: «Энгвер, ты не один в классе. Я должна многих спросить. Имей выдержку». Но 23 февраля я все-таки настоял, чтобы вызвали к доске меня, так как готов был без запинки наизусть ответить, перечисляя все фронты и не сбиваясь в номерах «десяти Сталинских ударов». Это был действительно праздничный день для меня. Людмила Ивановна с такой искренностью поставила мне в дневник пятерку (красными чернилами!), что я до сих пор вспоминаю, как дрожали слезы радости на ее ресницах и слова: «Если бы все так тянулись к знаниям!»

Дома я стал замечать, что разрываюсь между школьными занятиями, химической моей домашней лабораторией и латынью. Надо было что-то делать для упорядочения занятий. Прежде всего надо было привести в порядок лабораторию. Дядя Саша Яковлев из поделочного цеха театра, сделал и подарил мне маленький чемоданчик для хранения химреактивов и небьющихся приборов. Кроме того, он уже сделал настенную полку для пробирок, колб и штатива, который надо было хранить в разобранном виде. Василий Михайлович Свиридов прибил эту полку к стене, прочно, чтобы случайно не упала. Как и карта наших побед, полка разместилась над топчаном (тоже бутафорским, но пружинным), на котором я спал. Но полку Василий Михайлович повесил так, чтобы мне было безопасно спать: начиная работу, он спросил меня: «Ты куда головой спишь?» Я показал на край топчана, который находился под картой наших побед.

Уладив проблему с лабораторным порядком, я принялся наводить порядок в «тайном отделении». Из «Записок о Шерлоке Холмсе» я знал (это была самая полезная информация, которую я извлек из рассказов о работе самого прославленного сыщика), что основой реального успеха исследователя тайн и загадок является картотека; принцип построения картотеки был описан у Конан-Дойля достаточно прозрачно. К тому же еще в первом классе наша первая учительница весьма внятно объяснила, почему алфавит нужно знать наизусть так, чтобы последовательность букв (порядок алфавита) «отскакивала от зубов». Позже я убедился, что латинский алфавит тоже упорядочен, хотя и по-другому, чем наш русский, советский алфавит (о существовании кириллицы и глаголицы я тогда еще не знал).

Но составление картотеки – весьма кропотливая работа. Надо иметь карточки, ящички и прочую канцелярию. Это мне, четверокласснику, было не по силам. Снова мне пришел на помощь добрый Хаос. Зайдя как-то в библиотеку (я читал тогда захватывающий роман с продолжением «Тайна профессора Бураго» Ник. Шпанова о работе настоящих ученых, наших разведчиков и немецкого супершпиона – капитана Витемы), я увидел, что библиотекарша выбрасывает в мусор каталожные карточки, которые уже были не один раз заполнены, исправлены и вот теперь подлежали утилизации. Я набрался храбрости и попросил дать мне какие-нибудь ненужные карточки, объяснив, что они нужны мне для работы. Библиотекарша с радостью отдала мне большую пачку утилизируемых карточек, объяснив, что писать можно на обратной стороне, но обязательно разборчиво. Старые каталоги наших библиотек написаны очень красивым, каллиграфическим почерком. Для картотечного ящика я стал использовать коробки из-под печений или сигарет. Позже мама научила меня клеить коробки любых размеров из многослойной бумаги.

Оставалось привести в божеский вид мою латынь. Я тогда не различал разные функции грамматического строя и лексического состава языка. Мне казалось, что выучить язык – это значит запомнить слова и выражения. Конечно, это было далеко не так, но здесь незнание укрепляло во мне смелость, необходимую для такого дерзкого предприятия, как самостоятельное изучение Золотой Латыни. Потом я узнал, что существует много латыней: архаическая, Золотая, Серебряная, варварская латынь, средневековая; кроме того, оказалось, что латынь очень специализирована по отраслям знания: есть юридическая латынь, латынь алхимиков, латынь астрономов, латынь анатомов, филологическая латынь; существуют и более подробные подразделения воплощений латинского языка в разных видах знаний и разнообразной деятельности. Латынь «Математических начал натуральной философии» Ньютона, это не то же самое, что латынь «Дифференциального исчисления» Леонардо Эйлера.

Мой малюсенький учебник латыни для военных фельдшеров и полевых медсестер был наполовину анатомическим, наполовину общетерапевтическим. Причем анатомическая терминология включала немало греческих терминов, записанных буквами средневековой латыни. Сейчас, оглядываясь назад, я рад, что не пожалел времени на усвоение элементарнейшей (элементарнее не бывает) фельдшерской латыни. В начале четвертой четверти нам срочно ввели в дополнение к школьным предметам подготовку к сдаче норм ГСО (готов к санитарной обороне) и выдали через пять занятий соответствующий значок. Он выглядел как университетский ромбик с белыми эмалированными краями, по небесно-голубому полю в центре – маленький герб Советского Союза, а над гербом – красный крест, охваченный красным полумесяцем. Я очень гордился этим значком, так как благодаря латыни для фельдшеров был знаком с основной терминологией, которая «отскакивала у меня от зубов», и быстро усвоил, как использовать индивидуальный пакет (это было главное в нормах ГСО: остановить кровотечение простейшими санитарными средствами и наложить незамысловатые шины при переломах). Мы были последним набором в начальной школе, кому преподавали нормы ГСО.

В конце учебного года, т. е. в мае 1951 г., у нас были первые экзамены, так как мы завершали свое начальное обязательное образование. Все экзамены я сдал хорошо и получил Свидетельство об окончании начальной школы. С нового учебного года надо было идти в пятый класс. Нашу 44-ю школу закрыли, ее перевели куда-то в городок металлургов, или еще куда, не знаю, а нас, окончивших мальчишечьи классы 44-й школы, перевели в школу № 22, которая носила с 1937 г. имя А. С. Пушкина. Перевод в новую школу мама оформила без каких-либо затруднений.

Наш театр уезжал на гастроли в соседний город Сарапул. Мама ехала с театром: в труппе должен был быть кто-то из бутафоров для быстрого устранения всех пороков реквизита, которые могли возникнуть в дороге при перевозке декораций на раздолбанной полуторке, управляемой вернувшимся с войны развеселым человеком, которого все называли Саша-водитель. Так как путевку в пионерский лагерь удалось достать только на вторую смену, мама взяла меня с собой.

В это же время сарапульский русский драматический театр ехал на гастроли к нам в Ижевск. Сарапульцы играли на сцене Летнего театра, наши артисты тоже играли на летней сцене городского сада Сарапула. Сарапульский театр привез спектакль Бертольда Брехта «Великий еретик» – это был «гвоздь» сарапульской труппы; все дни – сколько сарапульские артисты работали в Летнем театре генеральского сада (ныне сад им. А. М. Горького в Ижевске, на высоком берегу пруда, но тогда внизу не было набережной, а было деревянное здание водной станции «Зенит», и городская общественная купальня, платная), спектакль этот шел с полным аншлагом, зрители валом валили на этот чисто «диссидентский» по меркам того времени, но все-таки разрешенный спектакль.

Наша ижевская труппа привезла в Сарапул спектакль по пьесе Лопе де Вега «Собака на сене», спектакль по роману И. Тургенева «Дворянское гнездо» и бравурную советскую комедию по пьесе А. Корнейчука «Калиновая роща».

Так как сарапульская труппа приехала в Ижевск еще до нашего отъезда в Сарапул, я успел посмотреть их спектакль «Великий еретик». Он произвел на меня огромное впечатление: на этом спектакле я понял, что какой бы строгой ни была католическая церковь и ее «святая» инквизиция, она всегда может простить любой грех, но ни за что не простит ересь. Грешников прощают, еретиков, особенно нераскаянных, уничтожают.

Из наших ижевских спектаклей в Сарапуле особенно много возни было с «Дворянским гнездом». Там есть сцена, которая происходит в саду. Сад этот – кусты сирени. Ее-то и приходилось перед каждым спектаклем освежать и подновлять, для чего маму и взяли на гастроли вместе с труппой. Бутафорская сирень в силу своей художественной театральной конструкции вещь чрезвычайно нежная, боится малейшей грубости. А бригада рабочих сцены под руководством «великого магистра» Беренгартена, была груба, как одесские биндюжники из песни про Костю-одессита.

«Магистр» сцены Беренгартен был настоящий театральный человек. Когда я только познакомился с ним, то спросил его, что главное в его работе. Он сказал, что ему приходится отвечать за все. И добавил: но главное, чтобы стены никуда не падали, пока идет спектакль. Потом я часто наблюдал за рабочими сцены и их магистром-распорядителем. Это целое искусство и даже наука: вовремя поставить и убрать декорации. Но в Сарапуле был новый состав рабочих сцены, и магистру Беренгартену не сразу удалось приучить их к изящным требованиям сценической дисциплины. Поэтому маме пришлось многое поправлять в сценическом образе кустов сирени, потому что рабочие относились к ним как к одноразовому продукту, а магистр Беренгартен никак не мог втолковать им, что каждый куст сирени должен служить свеженьким плановое количество спектаклей.

Это были хорошие деньки в чистом ухоженном городе Сарапуле. Сарапул всегда был городом, и знаменитая гусар-девица была родом из этого камского городка, она была дочерью сарапульского градоначальника. Здание суда до сих пор одно из лучших в городе; до революции это было здание дворянского собрания.

С города Сарапула писал свой провинциальный городок великий русский драматург Островский. Городок, где разворачивается действие «Грозы». Обо всем этом мне, четверокласснику, перешедшему в пятый класс, рассказал один из лучших актеров ГРДТ Аркадий Куприянович Войновский. Его жена, Александра Сергеевна Соловьева, была заслуженной артисткой Удмуртии, играла социальных героинь и партгрупоргов в советских пьесах. В «Калиновой роще» она играла председателя колхоза (или совхоза – ни тогда, ни сейчас я не понимал и не понимаю разницы; а когда мне ее объясняют, я вижу, что все это – чистое или голое словоблудие). Но Александра Сергеевна была очень хорошей актрисой.

В «Молодой гвардии» по роману А. А. Фадеева она играла роль мамы Олега Кошевого, там же моя сестра Лиля играла Валю Борц. И они дружили, пока Лиля не умотала с авантюристом Мартыновым на Колыму, в Магадан. Теперь Александра Сергеевна и Аркадий Куприянович в Сарапуле сняли комнату прямо напротив летнего сада и театра, в котором выступала труппа из Ижевска. Я любил заходить к ним, так как Аркадий Куприянович часто рассказывал мне разные события из русской жизни и русской истории.

Сарапул в 1951 г. был очень красивым городом, сохранившим в почти нетронутом виде русскую старину: резные наличники на окнах одно– и двухэтажных домов, деревянные резные коньки на крыльцах – символический знак далекого пути народа, как писал Сергей Есенин в работе «Ключи Марии», палисадники перед каждым домом, огороды и сады, море сирени и черемухи (видимо, весна в том году была поздней). С городской площади, где спуск к пристани, открывался захватывающий вид на Каму-реку и на другом берегу маленькая Ершовка. В разгар брежневского времени Сарапул потерял свою старинную красу; его постигла судьба многих малых городов – общая неустроенность, большой градообразующий промышленный гигант – ЭГЗ (электрогенераторный завод) на дальней окраине. Но все еще сохранялся чудесный краеведческий музей, влачивший, как и все старинное, жалкое существование.

Начальник мамы, заведующий поделочным цехом и бутафорской мастерской Иван Назарович вышел из календарного отпуска и приехал в Сарапул из Ижевска, чтобы заменить маму. Мы с мамой должны были заехать по пути из Сарапула в Ижевск в деревню, в которой в этом году располагался наш пионерский лагерь. Деревня называлась Старые Кены, в 17 или 20 км от Ижевска.

Мы ждали Сашу-водителя, которому директор театра поручил доставить меня в пионерлагерь, а маму отвезти в Ижевск. Саша-водитель где-то задерживался, и я от скуки стал расспрашивать маму о нашем совместном пребывании в лагере в Потьме. Мама уже давно привыкла, что я время от времени прошу ее вспомнить и рассказать мне что-нибудь из нашей лагерной жизни, и никогда не отмахивалась от моей просьбы.

Не знаю почему, но в этот раз я спросил ее, как начиналась история с письмом к товарищу Сталину, которое написали в Москву арестантки из Потьмы.

Мама начала рассказывать очень тихо, но отчетливо. Мы сидели среди роскошно цветущих пионов в летнем саду г. Сарапула перед театром и смотрели на дорогу, по которой должен был приехать за нами Саша-водитель.

– Все началось с того, – говорила мама, – что начальство отказалось принимать наши письма и, тем более, отправлять их в Москву. Поначалу мы растерялись, но потом вспомнили революционное прошлое наших мужей и решили всем бараком петь песни. Первая песня, которую поддержал весь женский барак, – уж очень всем хотелось домой, на волю, – была любимая песня В. И. Ленина – так нам говорили на всех партсобраниях в 1924 г., когда хоронили самого Ленина. Это были слова траурной песни:

Замучен тяжелой неволей,

Ты славною смертью почил,

В борьбе за рабочее дело

Ты голову честно сложил.

Когда зазвучали эти первые слова, барак затих, и у кого-то слезно задергались губы. Но основные зачинщицы писем к Сталину упорно продолжали:

Служил ты недолго, но честно

На благо родимой земли.

И мы, твои братья по делу,

Тебя на кладбище снесли.

Весь барак был охвачен задавленными рыданиями, всхлипами:

Наш враг над тобой не глумился,

Кругом тебя были свои.

Мы сами, родимый, закрыли

Орлиные очи твои.

Теперь уже весь барак был охвачен воем. Тут и мы не выдержали, заплакали навзрыд, но песню не остановили, продолжили, всхлипывая и сморкаясь:

С тобою одна нам дорога,

Мы к битве с врагами рвались

И мстить за тебя беспощадно

Над прахом твоим поклялись.

Конвойные и охрана ворвались в барак и стали заламывать арестанткам руки за спину, чтобы тащить их в карцер. Но пришла начальница лагеря, классическая старая большевичка, задержавшаяся с уходом на пенсию. Она скомандовала: «Всем молчать!» И, когда арестантки притихли, сказала: «Если не прекратите глотничать, я лишу всех кормящих матерей свиданий с детьми, если дети умрут, запишем в протокол причину: отказ матерей от кормления». И вышла. Это был самый первый случай полного повиновения такой наглой воле. Но ничего не поделаешь. Сила солому сломит, радуйтесь (так и получилось – СССР развалили).

Мама грустно замолчала, но в это время в своей дребезжащей полуторке на дороге показался Саша-водитель. Мы с мамой быстро взобрались в кузов, и машина поехала по сарапульскому тракту в Ижевск. Я всю дорогу до остановки в Старых Кенах размышлял, как Шерлок Холмс: «Ведь, если мама ни в чем не виновата, то все люди, которые обрекли ее на такую страшную судьбу, – преступники. Их надо выявить и покарать». Но дальше этих глупых, как я теперь понимаю, рассуждений мысль моя не проникла.

Тут и показались из-за поворота Старые Кены. Мама отдала мои документы старшей пионервожатой и уехала в Ижевск, обещав навестить меня в ближайшее воскресенье.

Я остался один. И такая тоска на меня накатила, что хоть волком вой ночью на луну. Но был день, и луны тоже не было, и волком выть понапрасну не стоило. Я пошел осматривать мой новый пионерский лагерь. Как и в прошлые годы в Ижевске, лагерь в Старых Кенах располагался в школе. Она была построена из бревенчатого кругляка, проконопачена; здание школы было одноэтажным, очень просторным и в вышину, и в ширину. Был и чердак, куда вели с разных концов здания две железные пожарные лестницы. Я сразу заприметил этот чердак как место, идеально подходящее для секретного штаба. Чердак был настолько удобным, что напоминал тот самый сарай, в который случайно забралась младшая дочь полковника Александрова из повести А. Гайдара «Тимур и его команда».

Пока я строил виртуальную реальность «скрытного штаба», подошло время обеда. Раздался звук пионерского горна, и пионерия потянулась к столовой, которая тоже была расположена в школе.

После обеда, как водится, до 16 часов полагался тихий час. Спать мне совсем не хотелось и я, выпросив в библиотеке книгу, лег на кровать с намерением почитать что-нибудь интересное. Мне досталась очень хорошая книга В. Беляева «Старая крепость». История Юзика Стародомского – Куницы, Петьки Маремухи и Василя Манджуры сильно увлекла меня. Позже я довольно регулярно перечитывал ее. Очень интересная была книга. Когда появились ее продолжения – «Дом с привидениями» и «Город у моря», – они уже не производили такого впечатления свежести, как первая книга трилогии. Но сама «Старая крепость» мне очень понравилась.

К этой лагерной смене я уже научился слегка разбираться в пионерской иерархии. Председателем совета дружины в нашем старокенском заточении на воле был очень красивый черноглазый мальчик по имени Лева Коган. Его брат, Миша Коган, спал на койке, которая стояла слева от моей кровати. Вообще, вся наша палата была спальней для мальчиков, девчоночья спальня находилась в другом крыле П-образного здания школы. Мы с Мишей дружили всю смену, пока жили в лагере. Он научил меня многой печальной мудрости жизни. После пионерлагеря наши жизненные дороги разошлись. И встретились мы много позже, совсем взрослыми людьми, оба уже были кандидатами наук (Миша по механике кузнечного дела, я по экономической статистике). Встретились на свадьбе его самого младшего брата – Яши Когана, – который в это время был студентом-математиком физико-математического факультета УдГУ (Удмуртского государственного университета, г. Ижевск) на курсе, где я читал лекции по математическому анализу и математической логике.

Потом жизнь снова развела нас по различным «жизненным позициям». Ничего хорошего в этом разведении я не нахожу, но с огромной теплотой вспоминаю нашу пионерскую молодость в Старых Кенах.

Для сплочения пионерского коллектива старший пионервожатый придумал военизированную игру «захват знамени». Нас всех поделили на две армии; я, поскольку ходил на клюшках, был зачислен в разведку. Одной армии выдали флаг зеленого цвета, другой – синего, и обе армии отправились в ближний лес: прятать свои символы единства и разыскивать флаги противников.

Наша группа разведки, как только перешла через гороховое поле и вошла в ближний старокенский лес, сразу же наткнулась на земляничную поляну. Никогда в жизни больше я не видал ни таких спелых, ни таких пахучих ягод земляники. Мы сразу кинулись к этим ягодам. Их было так много, что будь с нами лыковые лукошки или берестяные туески, мы набрали бы их полным-полнехонькими за полчаса ползанья по этой благословенной Богом-вседержителем земле. Но с нами не было ни лукошек, ни туесков; были только все поглощающие глаза и бездонные ненасытные рты, а также загребущие руки. Мы тут же забыли про «захват знамени» и, не обращая внимания на сигналы горнов, наших и наших супротивников по дурацкой (после испытания атомной бомбы американцами на японцах в августе еще аж 1945 г.) военизированной игре, рассыпались по сказочной земляничной поляне и оторвались от кустиков земляники только тогда, когда обобрали всю ягоду прямо с корня. Вот это были витамины! Вот это была вкуснота; не то что компот из сушеных груш на обед в лагере.

Снова приближалось время обеда и тихого часа; мы лениво перешли снова в обратную сторону гороховое поле и оказались на общелагерной линейке – т. е. на построении всех отрядов. На линейке старший пионервожатый подводил общие итоги военизированной игры. На подведении итогов, как я понял, слегка побранили нашу разведгруппу, которая куда-то испарилась так окончательно, что ее нигде не могли найти в намеченных заранее точках сосредоточения сил, но так как на построение линейки мы явились все почти вовремя, то внимание всех быстро переместилось с нас, бедолаг, на подвиги игрушечных победителей. Им стали хлопать (т. е. аплодировать), кричать «ура!», причем каждый раз троекратно, а про нас совершенно забыли. Это хорошо. Это одно из проявлений доброго Хаоса, которому я был премного благодарен.

Вторым удачным мероприятием по сплочению пионерского коллектива стало создание плотины на ручье, сквозившем по дну оврага, сразу за высоким обрывом, недалеко от здания старокенской школы, где размещались наши палаты.

Это была великая идея: пройти путь от учебной игрушки – турбины, приводимой в движение падающей водой, до реального, хоть и тоже игрушечного, строительства.

Целый день мы бились над перекрытием ручья с помощью плотины. Плотину делали из ивовых ветвей, а между ними закладывали камни разной величины. Довольно скоро выяснилось, что такая конструкция не держит воду, хотя уровень ручья удалось заметно поднять. Мы ушли на тихий час, а когда после полдника вернулись к плотине, оказалось, что ее полностью смыло. Мучились еще два дня и в конце концов силы природы были подчинены мальчишечьей воле. Этого удалось достичь благодаря более продуманной технологии.

Были применены доски от старого забора. Со стороны течения ручья они укреплялись кольями, которые вбивали в дно особым топором-колуном, используя его обух, как молоток; за первым дощатым щитом шли второй и третий щиты той же конструкции и с тем же укреплением в дно; потом между ними насыпали мелкий щебень, который набирали тут же в карьере оврага, выше по течению ручья. Эта плотина уже не пропускала воду и быстро подняла уровень ручья до глубины человеческого роста.

Мы пожалели, что раньше не додумались до этого строительства, так как пруд стал местом купания всей лагерной пионерии. Этот пруд, построенный руками пионеров лагеря в Старых Кенах, получил условное название «пруд им. Л. П. Берия». Существовали даже стихотворные строки:

Сегодня праздник у ребят,

Ликует пионерия.

Сегодня в гости к ним пришел

Лаврентий Палыч Берия.

Лагерная жизнь 1951 г. подходила к завершению. Пора было готовиться к новому учебному году. Но заключительное мероприятие по сплочению детского коллектива нельзя не отметить.

Так как дело построения плотины не дошло до установки гидротурбин и электрических приборов, а завершилось всеобщим ежедневным трехразовым купанием (утром, в полдень и вечером перед сном) пионеров ввиду бедности физического кабинета старокенской школы (то ли неполной средней, то ли просто средней), было решено завершить всю лагерную смену грандиозным карнавалом и огромным пионерским костром.

К заключительному карнавалу, который был назначен за день до окончания нашей смены, готовились всем лагерем. Все – и девчонки, и мальчишки – шили костюмы из подручных материалов и вырезали из картона маски: закрытый лоб и прорези для глаз. У кого хватало фантазии, прицепляли марлевые салфетки к основной маске, чтобы не было видно губ и щек. Все шло очень весело. Готовились к карнавалу с легкой душой.

Наконец, подошел день карнавала. Его начали после тихого часа и полдника шествием по школьному стадиону, по его гаревым дорожкам. Кто не участвовал в парадном шествии, те заняли все три ряда западной трибуны стадиона.

Парад масок начинала самая младшая группа – все они изображали «зверушек», «птичек» и «цветочки» – вроде лисичек и ежиков из «Теремка», сорок и лебедей из различных сказок; ромашки, васильки и гвоздики с полей или газонов. Потом шла средняя группа – это были герои Н. В. Гоголя из писаний о «Вечерах на хуторе близ Диканьки» – пан голова, кузнец Вакула с чертом, дьяк и прелестная Солоха, Левко и Оксана.

Замыкала карнавальный парад старшая группа. Во главе ее шел Лева Коган, в костюме турецкого султана, с мусульманской чалмой на голове, сконструированной из хитроумно навернутого огромного полотенца. Лева шествовал очень важно, медленно и крайне многозначительно. За ним шли маленькие черненькие арапчонки, вымазанные черной ваксой и блестевшие как подгоревшие масленичные блины у нерадивой хозяйки. Было много смеха, когда вся команда этих масок (от младшей группы до старшей) прошла по школьному стадиону. Было счастье.

Под занавес (т. е. вечером после карнавала) устроили настоящий пионерский костер – большой и пылающий, взметавший искры до черного неба. В самом деле настоящий костер; как в песне:

Взвейтесь кострами,

Синие ночи,

Мы – пионеры, дети рабочих.

Я в первый раз задумался над своей классовой принадлежностью: чье я дитя – рабочих? Вроде, нет. Я видел в Ижевске много настоящих рабочих. Мы явно к ним не относились. Чекисты, вроде моего отца, явно не были рабочими. Значит, и песня про пионеров – детей рабочих – это не про нас.

Неожиданно этот вопрос возник передо мной много лет спустя, когда я поступал в Московский университет им. Михаила Васильевича Ломоносова. Нужно было заполнять анкету, где была строка: социальное положение. Я обратился к Феликсу Волкову, молодому человеку, по слухам, ходившим среди робеющих абитуриентов, – аспиранту, с вопросом, что мне писать в этой строке. Он спросил меня: кем работают родители? Я ответил: отца – нет, а мама – помощник бутафора в театре. Феликс немного подумал – позже он стал профессором и даже проректором МГУ по воспитательной работе в эпоху самого мрачного сусловско-брежневского мракобесия в Московском университете, когда все общежитие студенческое разделили на две классические сталинские касты, обе неприкасаемые – мужчины и женщины; студентки жили в одной зоне, студенты – в другой; автором – инициатором этого разделения был новый проректор по воспитательной работе профессор Феликс Михайлович; но так как жизнь сложнее морально-педагогических заморочек, пришлось различить еще третью касту – «женатиков», т. е. семейных студентов; это немедленно возродило ситуацию злобного Хаоса; и в конце концов, когда я уже приезжал в МГУ на повышение квалификации, которую получал на факультете вычислительной математики и кибернетики, на студжаргоне – «кибематики», весь этот маразм сдох (как бы «als ob» сам собой) – и ответил мне: «Пиши „рабочий“». Так я и получил официальный социальный статус рабочего. Позднее выяснилось, что для «статистики» очень важно было принять определенный кем-то в ЦК КПСС процент: «рабочих», «крестьян», «воинов советской армии и военно-морского флота», «интеллигенции», «нацменов» («нацболов» тогда еще не было и в помине, и никто даже не подозревал, что они могут откуда-то появиться; Э. Лимонов (Савенко) только-только пробовал становиться «Эдичкой»). Но нацменов среди абитуры было хоть отбавляй: республики Северного Кавказа, автономии Камы и Поволжья, центральные и сибирские русские области. Чтобы не затеряться в пестроте этих «лиц, наречий, состояний», надо было стать таким, как большинство. Поэтому я легко смирился со своим новым социальным статусом, а потом даже начал гордиться им.

Когда костер догорел, все стали расходиться на последнюю (бессонную) ночь. Послекарнавальная ночь была ночью всяческой шкоды. Красили друг другу лица, животы, яйца, колени и прочие выдающиеся места. Всяческая шкода удалась весьма. Только утром разобрались, у кого, что и чем выкрашено, а потом пошли последний раз на нашу рукотворную запруду отмываться. Поскольку для шкоды использовались акварельные краски, умывание-отмывание прошло легко, и к завтраку все уже были чистыми и невинными, как сама юность.

На другой день возвращались в Ижевск. От Старых Кен до Ижевска ходил рейсовый автобус. Мама приехала на нем за мной. Но обратно мы возвращались с Сашей-водителем, который завершал очередной рейс от Сарапула до Ижевска и по пути заехал за мамой и мной в Старые Кены.

Возвращение в Ижевск после пионерлагеря стало праздником, поскольку я увиделся со всеми своими друзьями из нашего двора. Главным летним мероприятием в нашем дворе стал запуск с крыш театральных сараев, которые одновременно служили и гаражами, бумажных хвостатых «змеев» и «монахов». «Монахи» были по конструкции проще, но построение змеев было высоким искусством. У меня «змейки» и «монахи» получались хуже всех, и я старался присоединиться к ребятам, которые учились на год или два старше меня, т. е. к старшеклассникам, которые по возрасту были моими ровесниками.

В нашем дворе жило несколько любителей гонять голубей, но, в основном, голубятни располагались в соседних домах.

Мой день рождения в 1951 г. прошел без радостных подарков, не было ни книг, ни фильмоскопов, ни чего-нибудь еще, типа стреляющего ружья. Все деньги, которые мама, как я знал, копила на подарки, она истратила, чтобы купить мне ботинки, брюки и новый пиджак. Эти траты я еще не умел воспринимать как праздничные заботы. Поэтому ярких воспоминаний о том дне рождения у меня в душе не осталось.

Запуская змеев и гоняя по крышам наших дворовых сараев голубей из соседских голубятен, мы не заметили, как растранжирили последние денечки летних каникул.

Утром 1 сентября 1951 г. пошли в школу всей гурьбой: я в пятый класс, Рудик Гаврилов в седьмой, Феликс Князев – в шестой класс. К этому времени напротив парадного подъезда театра, где мы жили, сделали трамвайную остановку, и можно было доехать до школы № 22 совсем быстро – через две остановки наша школа, но трамваи подолгу ожидали встречных, чтобы разъехаться по однопутной дороге, и мы гораздо быстрее добирались до школы пешком.

Медицинские осмотры делали в школе регулярно, и однажды школьный врач расспросила меня, почему я хромаю; я рассказал подробно, что в лагере, в Потьме, была эпидемия полиомиелита, десять человек заболели, восемь умерло, а двое остались живы; сначала меня лечили лагерные врачи, потом началась война и лечение пришлось прекратить. Врач выслушала меня внимательно, о чем-то еще расспросила – ее интересовал характер эпидемии, почему она охватила только мальчиков, уточнила, не заболел ли кто из девочек, я сказал, что ни одной хромающей маленькой девочки в нашем лагере, в Потьме, я не помню, хотя самих девчонок было в общем-то столько же, сколько и мальчишек. Врач спросила меня, какими еще болезнями я в детстве болел; я ответил, что в лагере – только кашлял и ничем другим не болел. «А вот на воле, – добавил я, – уже переболел и свинкой, и скарлатиной». Я заметил, как эта седая женщина-врач странно передернула плечами, как будто ее коснулся посох Деда Мороза, и сказала, что выдает мне направление в Министерство социального обеспечения, после чего меня направят в протезную мастерскую, где мне сделают такое устройство для надевания на ногу, что я смогу ходить без костылей. Она действительно выписала мне такое направление.

Придя домой из школы, мы учились в первую смену, я сразу поспешил в поделочный цех, чтобы порадовать маму. Когда мама узнала от меня эту новость про протезную мастерскую, она сразу отпросилась у Ивана Назарыча с работы и мы пошли в Министерство соцобеспечения, к товарищу Ефремову. Он оказался на месте, и несмотря на большую очередь к его кабинету, сразу пригласил нас. Оказалось, что очередь – это все изувеченные войной фронтовики. Им всем нужны были протезы: кому руки, кому ноги, кому корсеты (у кого были повреждены позвоночники), но для всех них товарищ Ефремов уже решил удовлетворительно их заявления, и теперь он был свободен, чтобы плотно заняться мной.

Как только товарищ Ефремов выяснил, что я не жертва войны, а моя болезнь случилась в лагерной Потьме, он выразил крайнее недоумение: в лагере не могло быть, по его мнению, эпидемии детского паралича. Бургасов не мог допустить эпидемии в лагере.

Я не знал, кто такой Бургасов, и сидел, насупившись, а мама заплакала и стала упрашивать товарища Ефремова, чтобы он нам помог. Товарищ Ефремов сдался. (Я только тогда понял, почему Сталин считал человеческую слабость большим пороком (наряду с ленью и глупостью), когда преподаватель диамата на первом курсе МГУ – Владимир Петрович Калацкий, – нам разъяснил, что такую надпись Сталин сделал на работе В. И. Ленина «Материализм и эмпириокритицизм»).

Сдавшись, товарищ Ефремов выписал нам направление в протезную мастерскую. Эта мастерская находилась совсем рядом и от Министерства соцобеспечения, и от нашего дома в театре, на правом углу улицы Пастухова, в том месте, где она упиралась в улицу Милиционную, если стоять лицом к этой улице. Протезная мастерская занимала двухэтажный дом: на втором этаже – приемная для ожидающих и кабинеты врачей, на первом этаже – цеха самой мастерской, где рабочие разных специальностей изготовляли заказанные протезы.

В протезной мастерской нас приняла главврач, очень внимательная и доброжелательная женщина. В ее функции входило с помощью анамнеза, истории болезни и некоторых специальных анализов определять тип протеза, в котором нуждался тот или иной инвалид. Потом она передала нас старшей медсестре, которая должна была снимать гипсовый слепок с той культи или конечности, которую решено было протезировать. Гипсовый слепок передавался в цеха, где станочники, слесари и другие рабочие изготовляли протез по имеющемуся слепку.

Весь медицинский персонал отнесся ко мне с максимальным вниманием. Они подробно расспросили меня о мнении московских врачей, когда я рассказал, что еще в 1946 г. сестра возила меня по московским клиникам и больницам. Я рассказал ижевским врачам все, что запомнил о московских посещениях медучреждений. Рассказал, что моя сестра спрашивала прямо при мне у московских врачей, не лучше ли ампутировать мою парализованную ногу? Московские специалисты тогда ответили, что наука не стоит на месте. Поэтому, если парализованная нога не болит, то можно оставить ее, так как существует надежда, что рано или поздно ученые откроют способ лечения детского паралича. А если ногу сейчас ампутировать, то нечего будет в благословенный час открытия лечить.

Главврач порадовалась такому решению и сказала, что они, конечно, примут заказ к производству, но лимит гипса уже исчерпан, и даже не все фронтовики могут получить свои протезы своевременно.

Мама очень расстроилась, я как мог утешал ее, что, мол, рано или поздно очередь фронтовиков рассосется и протезная мастерская возьмется за меня.

Нас снова выручил добрый Хаос; мама рассказала о нашей неудаче Марии Григорьевне, детскому врачу из детсада № 20, которую случайно встретила в магазине. И Марья Григорьевна обещала хоть чем-нибудь нам помочь. Она спросила, сколько килограмм гипса надо для слепка моей левой, парализованной ноги. Мама сказала, что не знает, и попросила разрешения зайти к Марье Григорьевне, как только узнает.

Мама тут же сходила к главврачу протезной мастерской и спросила, возьмутся ли они за выполнение заказа, если ей удастся добыть гипс. Главврач ответила: «Конечно, возьмемся. Но гипсу надо не менее пуда, с учетом того, что с первого раза может получиться брак. Тогда придется делать повторный слепок». Мама пересказала весь этот разговор Марье Григорьевне, и та теперь уже твердо обещала, что сможет раздобыть для нас гипс.

Прошло сколько-то месяцев, и Марья Григорьевна действительно сумела где-то достать необходимое количество гипса. Мама сразу же отнесла его в протезную мастерскую. Главврач назначила мне день, когда явиться на слепок; суббота в те годы была еще рабочим днем, и оказалось, что нам назначено быть у врачей именно в ближайшую субботу. Мне не хотелось пропускать занятия в школе, и я договорился со старшей медсестрой, что приду к ней после обеденного перерыва, во второй половине дня. Но произошла неувязка. Так как тащить пуд гипса на руках очень тяжело, мама разделила его на две части, по восемь килограммов. Когда она пришла с остатками гипса во второй раз, старшей сестры уже не было, и гипс приняла сама главврач. Поэтому ошибка была неизбежной. Когда в субботу я заявился в протезную мастерскую, там сразу сказали, что нашего гипса не хватает. Я возразил, что этого не может быть. Тогда мне предложили подождать. И начались томительные часы бесполезного и бесплодного ожидания. Большей скуки я никогда в жизни не испытывал. Вот тогда я и понял смысл русского присловья: нет ничего хуже, чем ждать и догонять. Приемная протезной мастерской не имела окон; тускнела сорокасвечовая лампа под высоким потолком; из всех углов большой комнаты на меня полз мрак; на стене висела большая картина – какая-то зимняя дорога в лесу, вроде той, по которой нас везла лошадка из Факела в Игру, когда мы с мамой возвращались из Лесной школы. Надо было набраться терпения и ждать, ждать, ждать.

Чтобы скоротать время, я предался мечтам и воспоминаниям. Я вспомнил, как начиналась война; молодая война была ужасной, самое ужасное в ней – опасность разлуки с мамой; зрелая война была кровавой – самое кровавое побоище – две битвы: Сталинградская и Курская, это мы учили по истории СССР в четвертом классе; старая война – наплыв пленных немцев, ужасы пленения не превосходили ужасы нашего лагеря в Потьме; у пленных была твердая надежда на возвращение домой, а нам – некуда было возвращаться, просто лагерные мучения заменялись внелагерными муками, пыткой памяти о прошлой, доарестантской жизни. Я вспомнил, как однажды мама сказала Лиле (мы еще жили тогда у Марьи Ефимовны), показывая на меня: «Если бы не он, я бы не выдержала в лагере; многие женщины, у которых дети оставались „на воле“, не выдерживали…». Но казалось, что война может обретать «второе дыхание», которое сначала проявилось в войне с Японией, а позже в испытаниях ядерного оружия, сначала в США, а затем и в СССР.

За этими грустными мыслями меня застала славная перемена участи: вернулась из министерства соцобеспечения главврач, и вопрос о нехватке гипса для моего слепка тут же разрешился. Старшая медсестра позвала меня в процедурный кабинет, где уже лежали в белом эмалированном тазу бинты с гипсом. Я разделся и старшая медсестра, положив вдоль левой ноги кожаный ремешок, достаточно широкий, стала обвертывать мою ногу гипсовыми бинтами. Так она покрыла бинтами с гипсом всю мою конечность от паха до ступни, в несколько слоев марли, покрытой гипсовым порошком. Когда, минут через 20, гипс затвердел, старшая медсестра стала разрезать образовавшуюся гипсово-марлевую «скорлупу», сапожным ножом, очень остро заточенным. Теперь я понял, для чего медсестра подложила под гипс кожаный ремешок; она защитила мою кожу от чрезвычайно острого лезвия ножа, которым разрезала гипсовую марлю.

Закончив резать свежие гипсовые бинты, старшая медсестра разъяла всю конструкцию, и я в образовавшуюся щель вытащил свою парализованную ногу из марлево-гипсового плена. Вошла главврач и спросила: «Как дела?». Старшая медсестра ответила: «Все готово. Получилось хорошо». Я спросил у главврача: «А что вы будете дальше делать с этой конструкцией?» Главврач удивилась неуместному применению слова «конструкция», но ответила мне обстоятельно: «Видишь, получилась полая, точная копия твоей ноги; мы заполним эту полую форму тем гипсом, который остался от перебинтовки, и получим собственно слепок с твоей ноги. По этому натурному слепку мастера определят все размеры, которые нужно соблюсти, чтобы готовый протез пришелся тебе впору». Я поразился, до чего все точно продумано в технологии производства. Но в душе была досада, что пришлось так долго ждать в пустой, темной приемной, хотя вся процедура получения гипсовой полой формы моей ноги заняла час с небольшим.

Выйдя на улицу, я обнаружил, что стоит ясный осенний вечер. Главврач догнала меня в сенях, когда я уже ступил на лестницу: «Приходи месяца через два, мы сделаем примерку, а потом запустим твой протез в производство. К Новому году получишь новенький протез».

В школе № 22, носившей имя А. С. Пушкина, были очень хорошие учителя. Это было для меня чрезвычайно важно: после чтения «Записок о Шерлоке Холмсе» я понял ведущую роль человеческого ума в успехах любой деятельности.

Арифметику у нас вел Лев Наумович Морозов; в детстве он был беспризорником, но Хаос советской жизни был добр к нему: он попал в детскую колонию, которой руководил Антон Семенович Макаренко. Уроки у Льва Наумовича всегда были интересными. Он первым объяснил мне значение математической деятельности Пифагора, хотя саму теорему Пифагора нам предстояло изучать лишь в следующем году, в шестом классе. По словам Льва Наумовича выходило, что Пифагор первым стал рассматривать число как абстракцию; это было для меня новое понятие; оно, как объяснял нам Лев Наумович, означает, что число можно употреблять без всяких других наименований; Пифагор освободил числа от имен, связанных с внешними предметами. Например, до Пифагора нельзя было сказать просто «три» или просто «пять»; нужно было всегда добавлять «три чего?» – три воробья, три ласточки, три дерева, три человека и т. п. То же самое относительно числа пять – «пять чего?» – пять рек, пять курганов, пять мечей, пять воинов и т. п.

Но Пифагор очень одобрял выделение (выделение и различение – это главные умственные операции человека) чисел по их свойствам: например, четные и нечетные числа, простые числа, фигурные числа, дружественные числа. И, конечно, главное свойство чисел, открытое пифагорейцами, – различение во множестве всех чисел рациональных чисел натуральных и дробных чисел, которые являются отношением чисел натурального ряда. Все это Лев Наумович рассказывал нам очень вдохновенно, и на его уроках у меня возникла острая тяга к познанию мира вообще и мира чисел в частности.

Самые интересные уроки Льва Наумовича были те, когда он шаловливым пятиклассникам делал замечания за невнимание к признакам делимости: он только-только изложил признаки делимости на 2 и на 3. Если кто-то был недостаточно внимателен к этим вопросам, Лев Наумович сразу ставил эксперимент, например, спрашивал: 17 856 делится на 2? Или 377 делится на 3? Этот вопрос всегда был обращен к тому школьнику, который терял внимание к ходу урока. Особый интерес вызвало у меня определение понятия простого числа и предложенное Евклидом доказательство бесконечности ряда простых чисел. Это первый случай, когда человек не в мифе, а в точной науке столкнулся с понятием бесконечности. В практическом опыте людям никакая бесконечность не дана. Все, с чем на практике сталкиваются люди, конечно и бренно. Мне надо было много поразмышлять над уроками Льва Наумовича. И мне было на этих уроках очень интересно.

Русский язык и литературу у нас вела Клавдия Никитична Бабушкина. Она занималась с нами так самоотверженно, как могут заниматься с детьми только учителя от Бога. Она была влюблена в русский язык и русскую литературу. Приближался день памяти Н. В. Гоголя, и Клавдия Никитична прочитала с нами вслух все «Вечера на хуторе близ Диканьки», от предисловия пасечника Рудого Панька до самой последней повести «Страшная месть». Особенно хорошо получились «Пропавшая грамота» и «Сорочинская ярмарка». Начинала читать повести Гоголя всегда сама Клавдия Никитична, а потом, когда у нее уставало горло, она поручала продолжать чтение кому-либо из нас. На эти чтения оставался не весь класс, а только те, кто жил поблизости от 22-й школы; те, кто жил за Воткинской линией, или у Костиной мельницы, или в бараках, за кладбищем по Завьяловскому тракту, конечно, не могли задерживаться в школе, им было слишком далеко добираться до дому. Оставались все те, кто жил в центре Ижевска или в «шаговой» доступности от ближайшей трамвайной остановки.

По русской литературе мы в пятом классе изучали не только историю, но и композицию художественных произведений, а также такие приемы, как аллитерация, аллегория (тут я впервые столкнулся с особым видом знания – герменевтикой), тропы типа образа и метафоры, а также стихотворные размеры: ямб, хорей, амфибрахий, анапест и дактиль, научились различать мужские и женские, перекрестные и сплошные рифмы.

Ботанике нас учила Людмила Николаевна Замараева. Она привила мне любовь к поиску различий у одинаковых листьев, стеблей, цветков. Она обратила мое внимание на то, что не бывает двух одинаковых одуванчиков, двух одинаковых незабудок, двух одинаковых «часиков» (так мы все в детстве называли меленькие лесные гвоздички), не бывает двух одинаковых листочков у березы, ивы или тополя. Я сохранил благодарность к воспоминаниям об ее уроках до сих пор, т. е. до грустной старости.

Сложнее было с учителем по истории. В пятом классе мы изучали историю Древнего мира, начиная с Древнего Востока: пирамиды Египта, религия Вавилона (самые ранние формы мифологии), Древняя Греция и Древний Рим. Но с учителями истории нашему классу не везло. У нас сменилось несколько учителей истории, и все они, как я теперь понимаю, оказывались не на высоте. У меня интерес к истории возник в четвертом классе, когда учительница Людмила Ивановна посоветовала нам прочесть книгу «Приключения доисторического мальчика» (автором ее был Рони-младший или Рони-старший, сейчас не могу вспомнить). Во втором классе, когда злобный Хаос поместил меня в детдом № 5 для музыкально одаренных детей, я прочел там весь школьный учебник по истории Древнего мира.

Теперь, когда я учился в пятом классе, пришлось изучать эту историю по второму кругу. Ни свежести, ни интереса в таком изучении для меня не было. Смена учителей тоже не прибавляла усердия, и я сильно запустил историю, пока не перешел в шестой класс, где мы принялись за историю Средних веков. Тут интерес возродился благодаря роману Вальтера Скотта «Айвенго» и трофейному фильму «Робин Гуд» – очень красивый фильм, который наша ватага детей, живших с родителями в театральном общежитии, смотрела столько раз, сколько могли купить билеты на очередной киносеанс. «Робин Гуд» демонстрировался в кинозале клуба им. Ф. Э. Дзержинского, по адресу ул. Советская, дом № 17, в здании местного МГБ. Я помню, какой страх обуял мою душу, когда я понял, что в этом здании сосредоточена та необоримая сила зла и коварства, из-за которой наша семья претерпела такие бедствия. У меня первый раз возникла ненависть к государственному учреждению. Примирил меня с МГБ (в моей душе и в моем сердце) именно фильм «Робин Гуд». Его нельзя было посмотреть ни в «Колоссе», ни в «Смене», ни в «Металлурге» (или в «Металлисте», точно не помню, но понятия «Металлург» и «Металлист» я уже различал), ни в «Одеоне». Только в клубе им. Дзержинского, который существовал под эгидой МГБ.

Книга Вальтера Скотта и фильм «Робин Гуд» возродили у меня интерес к истории, но саму по себе историю Древнего мира я проворонил и не смог вникнуть в ее жизненное значение так, скажем, как вник в значение русского языка, арифметики и ботаники.

Как нам преподавали в пятом классе географию, я совершенно не запомнил. Вспоминается карта полушарий, саванна, джунгли, львы, тигры и слоны. Впечатления системного знания география, изучавшаяся нами в пятом классе, у меня не оставила. Я вообще не воспринимал ее как науку, просто она была для меня справочником, содержащим винегрет различных сведений о течениях, морях и реках, впадинах и горных вершинах. Но назвать это наукой у меня не получалось.

Много позже, читая работы М. М. Пришвина и изучая его взаимоотношения с учителем гимназии В. В. Розановым, я нашел, что в основе географии как научного знания лежат два фундаментальных открытия: движение Земли по орбите вокруг Солнца и суточное вращение Земли вокруг своей оси. Но в пятом классе я до этих абстракций и идеализаций еще не возвысился.

Экзамены в пятом классе я одолел легче, чем в четвертом, и перешел в шестой класс более гладко, чем из четвертого в пятый. Это имело важное значение: я понял, что за счет домашних занятий (химией и латынью) я развиваюсь более успешно, чем за счет сидения на школьных уроках. Исключение составляли только русский язык и русская литература. Тут школьные занятия давали мне намного больше, чем моя самостоятельная работа на дому.

Был еще один интересный предмет – немецкий язык, который у нас преподавала очень хорошая учительница.

Тут меня удивила первая неожиданность: немка, как мы звали между собой учительницу немецкого языка, была очень маленькая и тщедушная женщина необычайной отваги. Моя память не сохранила ее имени и отчества, но из уважения к ее подвижническому труду я буду звать ее Матильдой Германовной. Она начала свой урок с призыва осознать необходимость изучения именно немецкого языка. Она сказала: «Если вы думаете, что поражение Германии в войне с Советским Союзом избавляет вас от необходимости знать немецкий язык, то это большая ошибка. Ценность немецкого языка зависит не от побед или поражений немецких генералов, а от вклада немецких ученых в развитие науки и техники, культуры и искусства. Когда-нибудь вы узнаете не только имена Гитлера и Манштейна, но и имена таких ученых, как Макс Планк, создатель современной теории квантов, или Макс фон Лауэ, который стал нобелевским лауреатом по физике в 1914 г. Можно назвать многих ученых, инженеров и техников, которые создали научную и технологическую основу современного научно-технического прогресса. Так что изучение немецкого языка – это не блажь школьных учителей, а осознание необходимой приобщенности к науке и технике современного мира».

Меня в этом вступлении поразило то, что Матильда Германовна говорила с нами как с людьми, способными понять такие высокие материи, как наука, техника и культура. Я никогда раньше ни от кого не слышал этаких откровений. И это предопределило мою школьную любовь к естественным наукам; так прочно предопределило, как будто я воочию осознал свой Beruf, свое настоящее призвание. Это осознание оказалось пророческим: все последние годы перед выходом на пенсию по инвалидности я преподавал «Концепции современного естествознания», за что очень благодарен Матильде Германовне и ее страстному введению в изучение немецкого языка, которое она сделала на первом же уроке.

Мама очень обрадовалась, что я буду изучать в школе язык ее детства, ее семьи. Но я далеко не сразу осознал необходимость изучения иностранных языков, в частности – именно немецкого. У нас во дворе было очень презрительное отношение к изучающим немецкий язык. Меня самого стали обзывать фрицем и вместо дворового имени Колич стали говорить Колич-Фриц, или просто – Фриц. В детские годы, пока я не обрел самостоятельной воли, это очень ранило меня. И я, несмотря на все героические усилия Матильды Германовны, запустил занятия немецким языком, хотя мама старалась вразумить меня изо всех сил, помогая мне с домашними переводами с немецкого на русский и наставляя меня по всем письменным домашним работам.

Неожиданно подошел еще один, как бы внеочередной праздник – 5 декабря – День Сталинской Конституции, самой лживой Конституции всех времен и народов. В Сталинской Конституции – все правильно

– и право на труд,

– и право на отдых,

– и право на образование,

– и право на высококачественное медицинское обслуживание,

– и право на неприкосновенность жилища,

– и права человека, все правильно. Но в жизни все было не так. Поскольку жизнь не врет, значит, врет Сталинская Конституция.

Много позже, уже после Афгана, я осознал роль случая в реальной жизни. После Афгана я-таки написал «Пятую пулю»:

Мой конь, мой славный Ятаган,

Беги быстрей, нас догоняют.

Ты чуешь, что душман наган

Уже навел, уже стреляет.

Пять пуль в обойме у него,

Которая для нас отлита,

А черт ли знает про нее,

А ну-ка, брат, быстрей в копыта.

Чу! Слышишь, первая летит.

Не бойся, первый выстрел комом.

Он в спину нам не угодит,

Мне эти выстрелы знакомы.

Вторая — это хуже, брат.

Но злоба мушку замутила.

Со злобы, люди говорят,

Навряд ли попадешь в затылок.

Но третья – это брат, твоя,

Или моя, а, в общем, – наша.

Нет, пронесло, судьба не зла,

Еще не вся испита чаша.

В четвертой пуле толку мало.

Она, брат, мимо пролетит.

Душманская рука устала.

И правый глаз уже слезит.

Но пятой пули бойся, брат.

С последней пулей СЛУЧАЙ дружит. —

Ой… звезды черные горят,

И красный ворон в небе кружит…

Но разве кончен жизни путь?

Да! Кончен…

Это было печальное настроение, когда мне самому исполнилось уже много лет, и я точно знал, с кем водит дружбу тот самый случай, который создает в нашем космосе порядок.

Сейчас уже известно, что Сталинскую Конституцию писали Н. И. Бухарин и некто Радек, который знаменит тем, что стал прообразом одного из героев романа Ж. Сименона «Цена головы». Но когда мы учились в пятом классе 22-й школы им. А. С. Пушкина города Ижевска, ничего этого не было известно и даже подумать о чем-либо подобном было невозможно, а если и возможно, то так страшно, что сам страх обеспечивал невозможность. Все бесстрашные уже были напрочь уничтожены или в лагерях, или на войне с немцами, остались только люди, которые были хитрее самой хитрости, или люди трусливее самой трусости, или люди, которым было наплевать и на хитрость, и на трусость, т. е. те, кто выжил, чтобы славить Сталинскую Конституцию.

Когда я писал эти строки, ко мне заглянул мой соратник по депутатскому корпусу НД СССР Юрий Владимирович Голик. Я рассказал ему о своей оценке Сталинской Конституции. Ю. В. Голик – доктор юридических наук, профессор, читающий курс лекций по философии права, уголовному праву студентам многих вузов нашей страны. Он выслушал мои стенания по поводу лживости Сталинской Конституции и сделал интересное замечание. «Скажи, Николай, – обратился он ко мне, – ты помнишь такую статью Сталинской Конституции, ст. 131, где вводится понятие „враг народа“?» Я, конечно, не помнил такой статьи. Тогда Ю. В. Голик сказал, что согласно этой статье Конституции СССР враг народа – это расхититель социалистической собственности. Господа читатели! Каждый из вас может проверить этот факт, раздобыв издание (любое!) Сталинской Конституции СССР и прочитав соответствующую статью.

Для нашей семьи это имеет особое значение: ни мой отец, ни моя мама не были расхитителями социалистической собственности. Между тем мой отец официально был осужден на 15 лет с отбыванием наказания в дальних северных лагерях без права переписки именно как враг народа, а мама, будучи беременной, была приговорена к пяти годам принудительных работ как член семьи врага народа (ЧСВН). Между тем на суде даже не возникал вопрос о расхищении ими социалистической собственности. В этом и состоит суть смертельной тоски по справедливости и законности. Все негодяи, сотворившие зло с нашей семьей, ушли от возмездия, ушли навсегда. Мне остается лишь сожалеть, что я не могу воскликнуть вслед за М. Ю. Лермонтовым, что «не уйти вам от суда мирского, как не уйти от Божьего Суда». Но что такое Божий Суд для человека, который не верит в справедливость суда мирского, т. е. суда людей, суда людского?

Есть такая жуткая категория: Страшный Суд. Но в это надо верить. Страшный Суд – это суд истории, который никогда и ничего не значил. Правда, в шестом классе у меня еще не было такого всеотрицающего нигилистического отношения к основополагающим категориям страха перед неизвестным будущим, которыми религия воздействует на робкие души взрослых людей, как на неокрепшие души детей, во всем зависящих от произвола взрослых, особенно в сфере бессмысленных и капризных наказаний за то, что поведение ребенка вызвало у них досаду.

Теперь, когда мы пережили фарс брежневской конституции, которая тоже не была рассчитана на полномасштабное применение, оглядываясь на всю историческую клоунаду нашей жизни, я вспоминаю, что в возрасте примерно 30 лет мне довелось написать стихотворение «Клоун»:

Однажды я упал с трапеции.

С тех пор мой разум набекрень.

Как встарь, ругаю по инерции

Убогость русских деревень.

Я потерял парик свой рыжий,

И вот теперь, без парика,

Сижу в Москве, а не в Париже,

Изображая дурака.

Кругом сплошная клоунада,

Все очень ярко, не всерьез.

Лишь иногда по макияжу

Блеснут следы незримых слез.

Когда все чувства переломаны,

Шутите над собой, друзья.

Мир – это цирк,

Мы все в нем клоуны,

А лучший клоун – это я.

Может быть, в этом юношеском стихотворении, полном тоски по несбывшейся романтике всевозможных «бригантин», превратившихся в арены жизненных цирков, последнюю строчку надо заменить:

…А на арене ты и я;

будет скромнее, а главное – точнее. Но переделывать юношеские стихи в старческую мудрость – это дурной вкус. Согласно искреннему замечанию великого поэта Оскара Уайльда никто не сможет выкупить у судьбы свое прошлое.

Своим чередом подошел новый, 1952 г. В этом году должен был истечь тот срок, который был установлен в судебном процессе для моего отца. Мы с нетерпением ждали его возвращения из «дальних северных лагерей, без права переписки». Время шло, но ничего хорошего не происходило. Чтобы легче было ждать календарного окончания отцовского срока, мы вновь окунулись в суету текущих дел и забот.

После Дня Сталинской Конституции подоспел очередной день рождения самого Сталина, но поскольку дата была не круглая, ее отметили не так шумно, как в декабре 1949 г.; обновили стенгазету, которую готовила специально избранная редколлегия, но все под присмотром взрослых. Я не очень увлекался этой работой. Меня поглотило самообразование по химической науке. Походы в городскую библиотеку, где я начал читать Жюля Верна «Таинственный остров», в книжные магазины – Научно-технической книги и Когиз, где продавалась учебная, художественная и политическая литература, – и в магазин учебно-наглядных пособий поглощали все мое свободное время и всю энергию жизненного интереса к происходящему.

Надо было снова закупать свежие игрушки для новогодней елки. Для новогоднего стола мама впервые приготовила гуся, целиком, начинив его яблоками и картошкой. Она готовила его на кухонной плите, в духовке, и оттуда шел такой вкусный запах, что в коридоре одна за другой открывались двери и соседки, заходя на кухню, спрашивали: «Что вы такое вкусное готовите, Лидия Васильевна?» Мама отвечала: «Новогоднего гуся, по-латышски». И рассказывала, не отходя от плиты, так как надо было следить, чтобы ничего не пригорело, что у нас в Латвии на Новый год все семьи раньше готовили гуся к новогоднему столу. Оказывается, к этому Новому году маме в театре выписали премию, и она, чтобы «деньги не ушли на всякую ерунду», купила на базаре хорошего гуся. Это был настоящий подвиг, потому что самой маме нечего было надеть на праздник, никакой праздничной одежды, она все тратила на меня, а сама ходила, в чем придется. И тут такой шикарный праздничный обед. С 1952 нового года у нас на столе всегда был праздничный гусь. Эту латышскую традицию мама соблюдала теперь очень строго.

Наша елка получилась очень интересной: из бумаги и серебряной фольги, в которую обычно упаковывали шоколад, мы с мамой сделали много махоньких снежинок, развесили их весьма беспорядочно, этот Хаос оказался весьма эстетическим, «Мери на Луне» сияла на самой макушке, под завершающей елку звездой. Гирлянда электрических лампочек, которую сделал еще в прошлые годы Василий Михайлович Свиридов, служила весьма исправно.

Школьные занятия шли своим чередом. Я все больше и больше влюблялся в русский язык с его богатыми возможностями передавать все оттенки чувств и мыслей. Наша классная руководительница Клавдия Никитична, заметив мою тягу к русскому слову, посоветовала мне завести особую толстую тетрадь под названием «Золотые зерна», куда я записывал бы все, что привлечет мое внимание в явлениях и осуществлении русской речи и русского языка. Так появились «Золотые зерна» моей души. Но, как говорится, Бог дал – Бог и взял. В жизненных скитаниях моих по белу свету эта тетрадь у меня пропала. Бог знает, как сложилась ее окончательная судьба.

В пятом классе мы уже сдавали целую кучу разных экзаменов. Но ничего плохого не случилось. Весенние экзамены были сданы, я получил табель успеваемости, где было написано, что меня перевели в шестой класс. Это был мой праздник, потому что в шестом классе начиналось изучение одной из самых настоящих наук. Называлась эта наука физикой. У меня был старый учебник по физике, еще довоенный, но с очень хорошими иллюстрациями физических законов и, что еще важнее, физических опытов. В лагерь для пионеров я в этом году ехать не хотел, надоело подчиняться лагерному режиму. Но мама меня уговорила не упрямиться, ведь в этом году нас должны были разместить в городском парке, рядом с летним театром и стадионом, в палатах, где работают приезжие специалисты-тренеры и их подопечные – футболисты.

Жизнь в лагере шла по заведенному порядку, но в этом году вожатыми у нас были студенты мединститута. Это принесло мне огромную пользу, потому что наш вожатый заинтересовал нас анатомией обычных лягушек. Он препарировал и анатомировал их прямо у нас на глазах, исследуя содержимое желудка лягушки, рассказывая, что она ела перед тем, как попасть к нему в руки. Лягушачью холодную кровь вытирал прямо о траву и огромные лопухи. Мы совершали небольшие походы в Студенческий лог, на Птичьи скалы, берег пруда, за которым начинается вторая ширь Ижевского водохранилища, и на Важнин ключ, который был пустынным участком берега. Все эти места были как бы по границе круга, в центре которого стояли деревянные строения, занятые нашим пионерлагерем, а до нас эти строения были заняты футболистами городских команд.

Стадион находился тут же. Утренние и вечерние пионерские линейки проводились прямо на стадионе. Мы любили сидеть на трибунах, когда играли в футбол городские команды – районов или школ. Товарищеские встречи проводились каждую субботу, а в воскресенье – соревнования по легкой атлетике между отрядами нашего лагеря.

Была еще за стадионом, совсем рядом, огромная парашютная вышка. Вот по ней лазить не разрешалось, а тем более прыгать. Но мы придумали, как использовать этот аттракцион: брали чьи-нибудь брюки, завязывали веревками штанины и сбрасывали вниз штанинами вверх; получалось, что брюки выполняли роль парашютов, и пока они, раздувшись от напора воздуха, летели вниз, стоял оглушительно-радостный визг.

Это был первый случай в моей пионерлагерной жизни, когда я за всю смену не прочел ни одной книги и даже не скучал о книгах. Если отряды уходили в походы, я шел за ними. Конечно, отставал, но зато это было очень интересно: я впитывал в себя родную природу северо-западного Урала. Наблюдал за повадками лесных птиц и даже начал различать голоса некоторых из них. Первая смена кончалась в середине июня, и как мама меня ни уговаривала, я не согласился остаться на вторую.

Вернувшись из лагеря домой, я пристрастился ходить на «купалку» – так называлась водная станция «Зенит», где по билету, куп ленному в кассе, можно было сдать одежду в раздевалку и потом сколько угодно бултыхаться в воде. Купалка «Зенит» была разделена на два бассейна: «лягушатник», где плескались в воде малыши, не умеющие плавать; он был небольшой – 25 м, глубина доходила до пояса любому мальчишке, который ногами стоял на дне; другой бассейн – взрослый, глубокий; чтобы достать дно, надо было приложить усилие и направленную волю.

В этом бассейне, длина которого была 50 м, устраивались городские соревнования ДОСААФ по плаванию. Во время соревнований здесь натягивали восемь дорожек, чтобы спортсмены не сбивались с дистанции.

Водная станция «Зенит» находилась у самой плотины, у вешняков, по которым в Иж сбрасывали избыток весенней или осенней воды из пруда. Наша детская «купалка» находилась точно под «генеральским садом» (городской сад им. Горького), как раз под главной прогулочной колоннадой-верандой; от колоннады вниз вела деревянная лестница, пролегавшая сквозь густые заросли шиповника и акаций. Эта лестница подходила к «задним воротам» городского сада, которые всегда были закрыты на замок и, если мы пробирались на «купалку» через генеральский сад, то, дойдя до зарослей шиповника и утонувшей в них лестницы, приходилось перелезать через ограду сада. Но зато мы сразу попадали к кассам водной станции «Зенит».

С севера к «купалке» примыкала лодочная гавань, тоже из деревянных настилов, как и оба бассейна. Лодки выдавались напрокат по паспорту, и нам они без сопровождения взрослых пока были недоступны.

Северная сторона взрослого бассейна завершалась страшным сооружением: вышками для прыжков в воду; было три яруса вышек: трех-, пяти– и десятиметровые; чуть пониже располагались трамплины, тоже для прыжков в воду; но в целом северная сторона взрослого (т. е. глубокого, «с головкой») бассейна служила местом для восьми стартовых тумбочек, по числу разделительных дорожек.

В жаркие летние дни водная станция «Зенит», или по-дворовому – «купалка», кишела от жаждущих искупаться горожан. В основном это были дети всех возрастов. Но иногда не гнушались валандаться в прохладе текущей воды и взрослые. В нашем городском пруду имелось это санитарное преимущество: так как все водное зеркало образовалось в результате постройки запруды на реке Иж, то вода у нас была не стоячая, как на мелких озерах, а текучая.

Летом 1952 г. случилось для меня очень важное событие: я научился плавать, а не только держаться на воде. Обучал меня мальчик из соседнего двора, который жил через два дома от театра, т. е. был моим близким соседом. Звали его Валера Алтунин. Он оказался хорошим учителем плавания.

Сначала он отучил меня бояться водной среды. Мы приходили июльским утром в детский бассейн «купалки», заходили в воду, потом, набрав запас воздуха в легкие, опускали лицо вниз, пока оно не скрывалось под поверхностью, сгибались в пояснице и, обхватив колени руками, отталкивались от дна ногами. Это упражнение называлось «поплавок», потому что, оттолкнувшись от дна, человек всплывал на поверхность сам собой, спиной кверху, и в самом деле был похож на огромный поплавок.

Валера Алтунин объяснил мне на мелкой воде, что человек не топор, он не может утонуть, потому что легче воды. Упражнение «поплавок» показывало наглядно, что Алтунин прав.

Когда я освоил «поплавок» и перестал страшиться воды, он перевел меня в большой бассейн и научил плавать сначала «собачкой», а потом псевдобрассом, так как ногами я не мог совершать движения брассиста.

Когда я первый раз проплыл «собачкой» поперек взрослого бассейна, Валера следил, чтобы я держался ближе к бортикам. Это позволяло мне «в случае чего» схватиться за доски, отделявшие взрослый бассейн от остальной части пруда. Потом мы с Валерой закрепили успех, проплыв несколько раз поперек взрослого бассейна то «собачкой», то псевдобрассом.

Усвоив эти уроки, я рискнул уже самостоятельно проплыть псевдобрассом в длину весь взрослый бассейн, т. е. 50 м, без остановки на отдых, но держась поближе к плотикам, на которых загорали и бегали счастливые люди, умевшие плавать с детства. Когда я выполнил успешно эту программу преодоления трудностей, я понял, что теперь умею плавать, т. е. в шестом классе я уже смогу гордиться этим умением, обретенным в дополнение к умению говорить, писать, читать и считать. Таким образом, я только к шестому классу овладел всеми цивилизационными умениями и навыками, необходимыми для современного человека. Я особенно гордился перед дворовыми мальчишками, что все-таки научился плавать. И очень благодарен за это Валере.

В середине августа произошло еще одно важное событие, перевернувшее мою внутреннюю жизнь. Однажды, зайдя в Когиз по улице М. Горького (дом, где продавалась художественная и политическая литература), я увидел книгу с названием «Диалектический материализм». У меня были с собой деньги, я купил ее, чтобы почитать дома. Тут же, за другим прилавком, где продавалась научно-популярная литература, я увидел две брошюры общества «Знание» с удивительными названиями. Одна брошюра называлась «На чем Земля держится?», а вторая – «Есть ли разум в живой природе?» Все три книги захватили меня на всю жизнь и предопределили противодействие моей души всяким отклоняющим влияниям или, как принято говорить в современной теории Хаоса, случайностям и флуктуациям.

Придя домой и отчитавшись перед мамой за истраченные деньги, что я делал всегда, не боясь ее упреков, я мигом прямо-таки вгрызся в эти книги.

Сначала я рассмотрел «Диалектический материализм» и понял, что тут наскоком не возьмешь; нужна систематическая проработка материала, нужно время, чтобы усвоить те вопросы, которые там рассматривались. Но я понял совершенно ясно, что это – мое, точно мое, хотя и не осознавал, что это такое «мое» и «точно мое».

Обе брошюры общества «Знание» вошли в меня без труда, что называется «залпом». Они максимально просто излагали основные положения астрономии и биологии XIX в. В них все было мне понятно, о том, какие важные догадки и загадки содержали эти брошюры, я осознал только в очень зрелом возрасте, можно сказать, в старости, когда уже сам читал в РосНОУ курсы «Философии» и «Концепции современного естествознания».

Я, наконец, понял свое призвание именно в 1952 г., в августе месяце, в жару, у «купалки», когда, проплыв назначенную самому себе нагрузку – 4 × 50 м без отдыха, – я вылез на плотики и лег на теплые доски. Вдруг как будто что толкнуло меня: твое призвание – философия и наука. Ты будешь работником науки, Коля. Так я сказал самому себе, а жизнь вокруг сверкала всеми красками природы, небом и облаками, гульливой волной, шумом тополей, качавшихся на легком ветру.

Позже я узнал, что такое состояние души возникает у человека, если его случайно, пролетая мимо, заденет своим крылом ангел познания. Есть много мифов на эту тему, но тогда, в жаркий день 26 августа 1952 г., я ничего этого еще не знал; я просто понял, что теперь в свободное и учебное время буду заниматься наукой и философией и всю жизнь с радостью подчиню овладению ими. Я знал, что вступаю на тяжкий путь.

Когда-то давно, когда мне пришлось жить в детдоме № 5 и я учился во втором классе, в какое-то из воскресений меня взяли на смотр творческих достижений нашего детдомовского коллектива. Смотр детской самодеятельности проходил в самой красивой школе Ижевска – в школе «Свобода». У этой школы была очень оригинальная архитектура, очень нестандартная. Это было первое школьное здание, построенное в Ижевске при советской власти, за счет коммунистических субботников. В школе «Свобода» был прекрасный концертный зал, а не просто совмещение актового зала с залом для занятий физкультурой, как в других, более поздних стандартных школьных зданиях, построенных в годы первых пятилеток после Гражданской войны.

Вот в этом светлом концертном зале школы «Свобода» и выступали наши детдомовцы, когда подошла их очередь показывать свое художественное творчество.

Над сценой висел огромный плакат со словами Карла Маркса: «В науке нет широкой столбовой дороги, и только тот достигнет ее сияющих вершин, кто, не страшась усталости, упорно карабкается по ее каменистым тропам».

И вот теперь, жарким днем конца августа 1952 г., на водной станции «Зенит», когда я отдыхал после урочного заплыва, лежа на разогретых солнцем досках, ангел познания, пролетая по своим вечным делам, коснулся меня своим крылом, и я вдруг ясно вспомнил тот давний концерт и плакат над сценой со словами К. Маркса.

Это очень удивительное состояние: когда человек вдруг, словно по наитию свыше, осознает ясно и на всю жизнь свое призвание, и в нем рождается неодолимое желание достичь своих целей, тех сияющих вершин, о которых говорил Карл Маркс.

В Когизе (книжном магазине по улице Горького, магазине общего назначения) появился еще один соблазн, для меня тем более искусительный, что он стоил непомерно для маминых заработков дорого. Этот соблазн назывался «Географический атлас мира» (для учителей) и стоил он целых 40 (сорок) рублей. По нашим деньгам это была огромная, неподъемная цена. Я эгоистически измучил маму рассказами о том, как он, этот всемирный «Географический атлас», мне нужен для учебы. У мамы таких денег не было. Свою зарплату, 400 рублей, она получала двумя порциями, которые назывались «аванс», примерно рублей 150, и «окончательные», примерно 300–350 рублей; все, что оставалось за вычетом налогов, добровольно-принудительной подписки на облигации, шло на оплату жилплощади, коммунальных услуг, одежду и питание. Поэтому каким бы всемирным ни был этот вожделенный «Географический атлас», купить его было никак нельзя.

Но добрый Хаос не дремал: он уже сподобил меня научиться плавать и подсказал мне мое призвание, а теперь, в награду за какие-то немыслимые мои добродетели, подбросил нам деньги. Это был неожиданный денежный перевод от Лили из Магадана. Женщина-почтальон, которая разносила почту, и в том числе денежные переводы, была воспринята нами как добрая фея. Она спросила мамин паспорт, заполнила бланк перевода и выдала нам всю означенную сумму 200 руб. и телеграфное поздравление мне с днем рождения. Мама тут же отделила от общей суммы 10 рублей и отдала их женщине-почтальону. Та начала отказываться, но мама отказа не приняла, сказав, что это очень плохая примета. Если вы сейчас не возьмете этих денег, то, согласно примете, нам больше не придет переводов. Женщина-почтальон стала колебаться. Тогда мама окончательно сразила ее основным аргументом: вы от этих денег не разбогатеете, а мы, отдав их вам, не обеднеем. Тут уж женщина-почтальон согласилась взять эти 10 руб., простилась с нами и ушла дальше по адресам.

Оставшись одни, мы с мамой начали перечитывать телеграфное сообщение о переводе. Я спросил маму: «Разве мы должны были давать этой женщине-почтальону „на чай“»? Мама ответила: «Формально мы ничего ей не должны. Но по-человечески очень даже обязаны: ведь она принесла нам в дом радость. И потом: ты, Коля, заметил, какая она старенькая и какая у нее тяжелая сумка с почтой? Ей тяжело. И мне было бы тяжело таскать на себе такие тяжелые почтовые сумки. Да, видно, делать нечего, семью кормить надо. Никогда не жалей отблагодарить людей за принесенную тебе радость. Не забывай, что мы латыши, хоть и живем далеко от Латвии, но доброту сохранять надо всегда».

В этот же день я позвал в книжный магазин Валеру Алтунина и он помог мне «допереть» до дому вожделенный всемирный «Географический атлас». Он оказался очень большим по формату и весьма нелегким по весу. Один я бы не смог донести его.

Мы с мамой написали Лиле большое письмо и отправили его в Магадан авиапочтой. В письме мы горячо благодарили ее за присланную нам радость.

Я много раз во всяких жизненных обстоятельствах вспоминал это наставление мамы. Люди, с которыми я встречался по учебе, по работе или на производстве, как правило, воспринимали такую позицию. Но было одно «юридическое лицо» один субъект, который во всех случаях оставался глух и слеп к тем кромешным бедам и несчастьям, на которые он обрекал людей. Этот субъект – государство, а именно – государство в форме советской власти и в форме партии, которая узурпировала эту власть.

В сентябре начались, как всегда, занятия в школе. Я был рад снова встретиться с Клавдией Никитичной. Но математику у нас стал преподавать новый учитель. Вместо Льва Наумовича Морозова пришел человек с войны. Звали его Владимир Петрович Сентяков. Он хорошо знал математику – мы определили это по тому, как быстро Владимир Петрович решал разные головоломные арифметические проблемы. Геометрию он излагал предельно ясно, аксиоматически. Но он совершенно не умел управляться с подростками. Подростки – это такой контингент, который уже не дети, но еще и не взрослые, одним словом – переходный возраст. Они часто ведут себя, как отморозки, потому что за отсутствием глубокого социального опыта у них не сформировалось тормозов для страстей. Владимиру Петровичу было с нами очень тяжело и, доведя нас до седьмого класса, он ушел из школы и вообще из профессии.

Самым большим и общественно значимым событием осени 1952 г. стали подготовка и проведение XIX (девятнадцатого) съезда ВКП(б). Съезд проходил в Москве с 5 по 14 октября. Все ждали выступления товарища Сталина на этом съезде, но он выступил только в самом конце работы съезда с очень короткой, но яркой речью.

XIX съезд ВКП(б) всколыхнул во мне воспоминания о том, как я во втором классе читал «Краткий курс истории ВКП(б)» и его четвертую главу «О диалектическом и историческом материализме», написанную лично товарищем Сталиным. Дело в том, что незадолго до начала XIX съезда ВКП(б) товарищ Сталин издал работу «Экономические проблемы социализма в СССР». В этой работе Сталин сформулировал основной экономический закон социализма. Самым дискуссионным было обоснование товарного производства при социализме. Споры о законе стоимости при социализме носили сугубо идеологический и политический характер, а сама работа Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР» отравила научную жизнь экономистов на много десятилетий вперед. Она привела к трагедии Беловежской Пущи, к развалу СССР. Работа Сталина, о которой идет здесь речь, надолго законсервировала такие штампы мышления экономистов СССР, которые делали совершенно невозможным развитие экономической науки в СССР, абсолютно невозможным. Не было теоретически подготовленных умов, которые могли бы критически преодолеть эти железобетонные штампы научного мышления, созданные последней работой Сталина.

Тогдашняя пропаганда утверждала ни много, ни мало, что Сталин открыл основной экономический закон современного капитализма, научно обосновал и сформулировал основной экономический закон социализма. Мне пришлось полжизни потратить на то, чтобы разрушить в своей голове эти сталинские штампы; времени для творческого созидания в экономической науке уже не оставалось совсем. Последствия выхода работы Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР», как и более ранней работы «Марксизм и вопросы языкознания», вышедшей в 1950 г., заслуживают внимательного рассмотрения и полного герменевтического анализа. Но один факт я приведу прямо сейчас, хотя до меня он дошел только в 1994 г.

Речь пойдет об источнике, надоумившем Сталина принять именно такую, а не иную формулировку основного экономического закона социализма.

«Краткий философский словарь», выпущенный Госполитиздатом в 1954 г. под редакцией М. Розенталя и П. Юдина, приводит следующую формулировку основного экономического закона социализма, приписывая авторство Сталину: обеспечение максимального удовлетворения постоянно растущих материальных и культурных потребностей всего общества путем непрерывного роста и совершенствования социалистического производства на базе высшей техники. Интересно посмотреть, как эта идея выглядит в первоисточнике, на который не ссылаются ни сам Сталин, ни редакторы «Краткого философского словаря».

Первоисточником этой идеи является работа Д. И. Менделеева «Заветные мысли. Полное издание (первое после 1905 г.)». В главе VIII, которая озаглавлена «Промышленность» (с. 308) Д. И. Менделеев пишет об «идеалах промышленности, состоящих

– в достижении всеми

– наибольшего удовлетворения

– всяких потребностей

– при наименьшей затрате механической работы, производимой людьми,

– с возложением по возможности всех усилий этого рода на внешнюю природу,

– умножая лишь людской труд

– умственных усилий,

– внимания

– и предусмотрительной расчетливости,

– через что труд не только возвышается в своем общем значении, но и облегчается, открывая возможность общего довольства не только при прежнем количестве лиц, но даже и при умножении числа людей, что немыслимо было бы без развития промышленности в указанном направлении».

Говорят, что Сталин очень любил работы Д. И. Менделеева и даже приказал издать полное собрание сочинений великого ученого. Но помощники обманули Сталина. Они рассредоточили материалы, опубликованные великим исследователем природы, общества и мышления, по тридцати различным томам, чтобы не создавать у читателей впечатление, будто создатель Периодической таблицы химических элементов был ярым сторонником капитализма. Материал гл. VIII «Заветных мыслей» полностью никогда и нигде, насколько я могу судить, не был опубликован в советское время. Сталин, по-видимому, пользовался первым изданием «Заветных мыслей» 1905 г., где и нашел свой великий основной закон социализма. Так как обмануть Сталина реально можно было только в том случае, если он сам хотел быть обманутым, то издателям и редакторам полного собрания сочинений Д. И. Менделеева этот шаловливый трюк сошел с рук. И, может быть, Сталин был рад, что никто не решился оспорить его приоритет в деле открытия основного экономического закона социализма.

Тем не менее даже простое сличение текста «Краткого философского словаря» (1954 г.) и текста «Заветных мыслей» (1905 г.) не оставляет никаких сомнений насчет источника счастливых прозрений и ясных формулировок корифея наук, увидевших свет в сентябре 1952 г.

После XIX партсъезда произошли разительные перемены: ВКП(б) была переименована в КПСС. Любое наименование, а следовательно, и переименование означает начало тектонического сдвига в умах людей, а переименование политических партий – сигнал «поворота» мозгов у политического класса.

Первое тектоническое переименование произошло, когда РСДРП стала именоваться ВКП(б) (или РКП(б)). И это (б) означало такой же решительный отказ от исторических корней (связи с «Народной волей», «Черным переделом», группой «Освобождение труда» и пр., и пр.), как замена (б) на «…СС» означала осознание коммунистической элитой себя как полновластных хозяев земли русской (и советской).

С этого момента партия перестала служить народу и российскому государству и занялась «самообслуживанием», устройством своих дел.

«Свои дела» для КПСС означали прежде всего устранение всех фанатиков сталинского типа, всех фанатиков, которые всерьез ставили интересы государства и народа выше своих собственных «материальных и культурных» интересов.

Точно так же Сталин «зачищал» партию от пресловутой «ленинской гвардии», а сам Ленин, уяснив подлинный смысл уроков 6 июля 1918 г., «зачищал» партию и свой аппарат от «меньшевиков», «эсеров», «примкнувших попутчиков» и прочих специалистов по «классической подковерной борьбе». Конечно, из-под ковра время от времени вылетали те или иные трупы, много трупов, но годы подполья, революций и Гражданской войны не прошли даром. Интеллигентские «сопли» по поводу «слезинки ребенка», «бесценности человеческой жизни» обрели буквальный материально-исторический смысл. Революция была куплена таким потоком слез детей и невинных граждан, что превзойти эти потоки слез и крови смогли только жестокие годы коллективизации, индустриализации, борьбы с троцкистами и бухаринцами, потоки зла, обрушившегося на страну голодомора, и зла, рожденного в первые пятилетки «развернутым наступлением социализма по всему фронту».

После XVII съезда партию переименовывать не стали, хотя уничтожили 3/4 всего состава делегатов этого трагического «съезда победителей». Они действительно были победителями – без всяких кавычек; они победили социализм как утопию интеллигентов-теоретиков и фантазеров-утопистов, они построили социализм как необоримую бюрократическую реальность, основанную на власти бюрократии как «частном» собственнике государства. Оставалось совсем немного – легализовать коррупцию как «статусную ренту» чиновничьей иерархии. Но тут и началась «перестройка с гласностью»; извечный и давний враг бюрократии – любая демократия, будь то

– прямая, как в античной Греции,

– или военная, как у кочевников,

– или представительная, как в капиталистической Европе,

– или деспотическая (бывает и такая демократия во имя сбережения культуры),

– или суверенная, как в нынешней Российской Федерации, – поднял голову и заявил о своих претензиях. Утопии «перестройки с гласностью» кончились 8 декабря 1991 г., и началось мозголомство «реформ». Как и все благие дела, реформация кончилась контрреформацией.

Никто не ужаснулся количеством слез, крови и бед, обрушенных на голову народов СССР ельцинскими реформами. Никто не ужаснулся тем, что история оказалась не христианским делом, противохристианским и даже вообще антирелигиозным делом. Ни одна церковь не справилась с флуктуациями Хаоса, из которого рождается порядок.

Но тогда, после XIX съезда ВКП(б), которая стала КПСС, никто из нас не предвидел, к чему приведет переименование партии. Никто не понял (из нас, школьников тех грозных лет), что это переименование приведет к разрушению оков сталинизма, к торжеству партийной бюрократии и к Беловежским соглашениям.

Все эти рассуждения о переименованиях хорошо иллюстрируют то, что по-русски называется «задним умом все крепки». Если бы эти последствия были осознаны в октябре 1952 г., как бы пошла история дальше? Никто не знает. И даже нет идей, которые можно было бы рассматривать как альтернативу пройденному пути. Это как догма о том, что «в одну и ту же реку нельзя войти дважды», или догма историков, что «Клио не знает сослагательного наклонения». Уверяю вас: Клио знает все, кроме законов Хаоса. Разве Волга перестанет быть Волгой, если вы пару раз искупались в ней или переплыли ее где-нибудь недалеко от Белого Города? И достаточно поразмыслить о Лабиринтах истории, чтобы осознать, как в ней осуществляются сослагательные наклонения, какими путями вы можете сто раз прийти в один и тот же коридор, и какими путями вы можете сто различных раз выйти из этого коридора. Просто коридоры истории – пути истории – устроены несколько сложнее, чем тот Лабиринт, который придумали Дедал и сын его Икар, чтобы заточить туда царицын грех – Минотавра. Но остроумие и изобретательность истории намного превосходят остроумие полубогов-изобретателей античной Греции – так же, как мощь современных металлургических заводов намного превосходит искусство.

Ноябрьские праздники 1952 г. прошли для меня незаметно, потому что вокруг шло безудержное восхваление решений исторического XIX съезда КПСС, а мы с мамой с тревогой ожидали возвращения отца. Ведь он был арестован в декабре 1937 г., осужден на 15 лет «в дальние северные лагеря без права переписки», а сейчас уже шел 1952 год, следовательно, истекал срок его заключения. В декабре отец «по-любому» должен был вернуться домой. Мама волновалась, что из-за лишения «права переписки» он не будет знать, где нас искать сразу после освобождения. И мы потеряем его на многие месяцы, пока он найдет нас. Мама сходила в МГБ, но ее не записали на прием, хотя она устно изложила наши опасения. Чиновник, который с ней разговаривал, сказал, что предусмотрены все варианты исхода вашего казуса, в свое время вам сообщат обо всем. Он откровенно глумился над маминым горем; вежливо, но глумился, особенно это вежливое «в свое время вам сообщат обо всем».

Наступил декабрь 1952 г., надо было думать, как по-новому украсить елку. Мама снова купила гуся и сказала мне, что будет его опять готовить к праздничному столу. Холодильников тогда не было почти ни у кого, но мы повесили гуся за форточку в окне, завязав его в сетку-авоську; на дворе стояли морозы, и гусь должен был хорошо сохраниться.

В середине декабря к нам зашли директор детсада № 20 Нина Андреевна и завуч Надежда Семеновна. Они зашли специально, чтобы упросить маму сделать художественную вышивку на костюмах Снегурочки и снежинок для детского утренника. Мама поблагодарила их за такой неожиданный праздничный заказ и показала им рисунки, которые она сделает на головных уборах и пачках снежинок, а для Снегурочки показала особые выкройки, которые нужно было вышить ландышами, а потом, как аппликации, нашить на синий сарафан внучки Дедушки Мороза. При этом мама сказала, что белые ландыши будут очень хорошо сочетаться с васильковым сарафаном Снегурочки, если его оторочить белой ватой по краям подола. Нина Андреевна и Надежда Семеновна согласились с мамой, но сказали, что много денег заплатить не могут, потому что им этого не позволяет бюджет. Мама сразу согласилась, сказав, что она до сих пор в долгу перед Ниной Андреевной, которая спасла ее от безработицы в первые годы пребывания в Ижевске. Но Нина Андреевна сказала, что это все уже в прошлом, а вот вы с Колей приходите на утренник в детсад, заодно и праздничным обедом мы вас угостим. Чтобы поддержать маму, я согласился на праздничный обед в детсаду и сказал, что заодно прочитаю новогодние стихи для детей про товарища Сталина. На том и порешили. Мама вышивала целых две недели, но мы уложились в срок.

В последних числах декабря (из глубины лет я уже не различаю дни недели, но помню, что утренники, как правило, устраивали в субботу, чтобы в воскресенье дети могли побывать дома), мы с мамой пришли в детсад № 20. Настроение было праздничное, ожидалось наступление счастливейшего 1953 г.: должен был вернуться из дальних северных лагерей («без права переписки») мой отец; мама показала свою работу; красота ее вышивок, как всегда, произвела огромное впечатление на всех и добрых, и недобрых людей; ведь перед красотой все бессильны, не правда ли? Родители, которые из прежних репетиций знали, чьи дочки будут изображать снежинок, сразу разобрали мамины вышивки, а я увидел, как мама при этом побледнела. Когда мы вернулись с ней домой, я спросил, из-за чего она так побледнела. Мама ответила, что она испугалась: вдруг кому-нибудь из девочек-снежинок не хватит вышитых белыми ландышами по васильковому шелку кокошников, которые для них сделала мама. Она добавила: в Потьме я насмотрелась, как женщины ненавидят друг друга, если кто-то вдруг схватит за хвост удачу или что-то такое, вроде маленькой радости.

Но утренник в детсаду прошел на славу, кокошников хватило всем, и мама получила честно заработанные деньги. Наконец, подошло время выступить и мне. Я поздравил детишек с Новым годом, рассказал, как я сам посещал именно этот детский сад, и какие елки мы устраивали в игровом зале, здесь, именно на этом месте, какие елки ставили во дворе, в сугробах. Потом начал читать старое, выученное еще в дошкольном детстве стихотворение:

Новый Год над мирным краем.

Бьют часы двенадцать раз.

Новый Год в Кремле встречая,

Сталин думает о нас.

Он желает нам удачи

И здоровья в Новый Год,

Чтоб сильнее и богаче

Становился наш народ.

Утренник завершился. И мы с мамой пошли домой, чтобы успеть засветло. Теперь хорошо ходили трамваи, и мы быстро доехали до своего дома. В городе чувствовалась предпраздничная атмосфера, было слышно музыку из громкоговорителей стадиона «Динамо», где начали заливать каток.

Новый 1953 г. мы с мамой встречали праздничным гусем с печеными яблоками. Это было очень хорошее начало года, но мама сказала: «Какой-то будет конец»? Отец все еще не давал о себе знать. Но за праздничным столом мы старались думать только о хорошем.

После зимних каникул началась 3-я четверть учебного года, учеба моя шла хорошо, и Клавдия Никитична зашла к нам домой, когда я в конце января заболел гриппом, очень хорошо отозвалась обо мне. Мама даже всплакнула.

Лучше всего у меня шла физика. Я накупил в магазине учебно-наглядных пособий, несколько школьных пружинных динамометров и, построив дома маленький испытательный стенд для крепления этих динамометров, опытным путем проверял правило параллелограмма для сложения механических сил. Я почему-то не мог принять на веру, что равнодействующая двух сил пойдет по диагонали параллелограмма, построенного на силах, как на его сторонах. В энциклопедии городской библиотеки я вычитал в дополнение к тому, что нашел в школьном учебнике, сведения по истории вопроса. Оказалось, сам по себе параллелограмм сил открыл голландский математик и физик Симон Стевин, который жил на рубеже XVI–XVII вв. С. Стевин изучал движение шариков по наклонной плоскости, чем до него интересовался еще великий еретик Галилео Галилей. Но Стевина заинтересовал более общий вопрос: как будут действовать грузики на растяжение пружинок и в каких случаях наступит равновесие, т. е. пружинки перестанут растягиваться пропорционально подвешенным к ним грузикам? Я испробовал разные варианты соединения динамометров друг с другом и с точкой крепления на стенде. Закон неизменно и точно выполнялся. Тогда я первый раз поверил Льву Наумовичу, который преподавал нам арифметику в пятом классе, и часто вспоминал слова Пифагора: «Числа правят миром». Я срочно нашел Льва Наумовича в школе и рассказал ему о своей проверке открытия Симона Стевина по поводу параллелограмма сил. Лев Наумович похвалил меня за самостоятельную любознательность, но при этом строго предупредил: «Николай, это не очень хорошо, что Вы стараетесь обогнать учебную программу. Учеба приносит пользу только при систематическом усвоении учебного предмета. А так у Вас образуется мешанина в голове, знания станут разнообразными, но разрозненными». Мне это поучение не очень понравилось.

Второй раз в жизни я столкнулся с такой позицией моего учителя математики в восьмом классе. Я совершенно неожиданно нашел в магазине научно-технической литературы книгу Кутузова «Геометрия Лобачевского». Я купил эту книгу и дома залпом проглотил ее. Конечно, я почти ничего не понял, но меня удивил и заинтересовал сам факт, что о геометрии можно говорить что-нибудь иное, нежели то, что написано в учебнике Киселева.

В восьмой класс весь наш двор ходил уже в школу № 25 г. Ижевска, которая до 1954 г. была чисто женской, подобно тому, как школа № 22 им. А. С. Пушкина – чисто мужской. Но в 1954 г. мужские и женские школы объединили в чисто человеческие учебные заведения, всех мальчишек с нашего двора перевели в эту самую школу № 25 им. Зои Космодемьянской.

Математику в школе № 25 нам преподавала Анна Васильевна Фролова, которую я полюбил так же беззаветно, как в школе № 22 любил учительницу русского языка Клавдию Никитичну Бабушкину.

Я принес книгу Кутузова «Геометрия Лобачевского» в класс, и стал спрашивать Анну Васильевну что-то о теоремах Саккери, которые предшествовали открытию геометрии Лобачевского. Анна Васильевна, как и Лев Наумович, посоветовала мне не бежать впереди учебной программы, а лучше закреплять те знания, которые мы уже получили по программе. Но вдобавок она сказала, что Лобачевский от меня никуда не уйдет, а вот плохо закрепленные знания по пройденному материалу будут очень мешать при усвоении новых наук.

Злобный Хаос не дремал. Еще перед старым Новым годом, 13 января 1953 г., было опубликовано сообщение ТАСС о разоблачении в кремле группы врачей-евреев, отравителей советских и партийных вождей. Разоблачила их простая советская медсестра Лидия Тимашук, награжденная за этот «подвиг» орденом Ленина. С этого награждения простой медсестры орденом Ленина за то, что она погубила самых лучших наших врачей Вовси, Коганова, Эттингера и других, началась девальвация и деградация советской наградной системы. Своей кульминации эта деградация достигла в эпоху Л. И. Брежнева, которому, согласно народной молве, выраженной в советских анекдотах и в них же закрепленной навечно, даже планировали хирургически расширить грудную клетку, так как на его естественной груди уже не помещались все высокие награды. После этого гибель СССР стала неизбежной, а беловежские негодяйства лишь закрепили этот моральный факт.

Разоблачение группы «убийц в белых халатах», так называемых врачей-убийц, было для всех нас большим испытанием, духовным и моральным.

В нашем детском бараке в Потьме с одной стороны от моей кровати спал китаец Юн Сан, а с другой – голландец Илюша Шермергорн, а потому я с детства, что называется по-русски, «с молоком матери» впитал в себя идею интернациональной дружбы народов. И теперь надо было решать, стоит ли открыто вступаться за евреев, стоит ли ненависть к врачам-убийцам переносить на всех евреев, на весь еврейский народ. Это было немыслимо.

И у мамы спросить совета было нельзя: мне уже было вполне понятно, что это значило бы переложить ответственность на ее плечи, и без того обремененные заботами обо мне и тревогами за возвращение отца из дальних северных лагерей без права переписки.

Тогда, в январе 1953 г., я стихийно встал на защиту евреев, и когда в классе возникала эта проблема, объяснял ребятам, что народ не может быть виноват, что целый народ нельзя обвинять, даже если отдельные представители той или иной национальности и совершили преступления. И в подтверждение этого тезиса цитировал Сталина (из доклада на каком-то съезде или из речи на параде 7 ноября 1941 г., сейчас не помню), говорившего о немецком народе: «Гитлеры приходят и уходят, а немецкий народ остается, только народ бессмертен…»

Эпоха «стихийной» защиты евреев кончилась для меня в 1972 г., в Риге, куда меня распределили после аспирантуры, когда я защитил кандидатскую диссертацию по кафедре статистики экономического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова. Заведующим кафедрой статистики в это время был мой учитель, профессор, доктор экономических наук Арон Яковлевич Боярский; он читал нам еще на первом курсе новую дисциплину «Курс высшей математики для экономистов». Мы, студенты, набранные на экономфак МГУ в 1957 г. из абитуриентов, приехавших со всех концов великого Советского Союза, были первым университетским набором экономистов, будущих преподавателей политэкономии и основ политических знаний, которым возобновили преподавание высшей математики, потому что ее прекратили преподавать специалистам нашего профиля в 1948 г., после знаменитой августовской сессии ВАСХНИЛ; на этой сессии победил шарлатанский тезис «академика» Т. Д. Лысенко: «Наука – враг случайностей». «Академика» Т. Д. Лысенко поддержал, по его собственному заявлению, товарищ Сталин.

Возобновление преподавания высшей математики студентам-экономистам (и философам!!!) МГУ стало вторым существенным отражением переименования ВКП(б) в КПСС, тогда как первым было дело «врачей-евреев». Ни злобный, ни добрый Хаос не бывают однозначными. Хаос – это причудливая (для человеческого разума) вязь возможностей, их корреляций и флуктуаций, временами распадающихся и вновь возникающих, как узоры в немудреном калейдоскопе. Но история, как и социология, устроена сложнее, чем калейдоскоп для малышей.

Примерно к 1972 г. я осознал, что надо выработать ясное отношение к еврейскому вопросу, не впадая ни в юношеское умиление «мировой печалью» в любимых еврейских глазах, ни в оголтелый антисемитизм жидоненавистников, каковых на моем пути встречалось немало. И все со своей железной аргументацией, со своими доводами из историй цивилизаций, из истории культур, из истории наук, из человеческих судеб. Вот человеческие судьбы и стали главной основой моего отношения к «еврейскому вопросу».

Как человек русской культуры я не мог стать на позиции антисемитизма, потому что с детства помнил слова: «Нет истины в поношении и нет истины там, где нет любви». Эту истину посеяла в моей детской душе Клавдия Никитична Бабушкина, моя учительница русского языка и русской литературы с 5-го по 7-й класс в мужской средней школе № 22 им. А. С. Пушкина г. Ижевска. Я много раз и в детстве, и в юности проверял эту мысль А. С. Пушкина, и во всех поддававшихся наблюдению случаях А. С. Пушкин был прав. Как только «разбор полетов», «разбор аварий», «разбор житейских неурядиц в суде» и т. п. скатывался к поношению конфликтующими сторонами друг друга, истина в понимании и оценках свершившихся событий попросту исчезала.

Во всех проявлениях антисемитизма, с которыми я сталкивался в жизни, всегда на первом месте стояло поношение евреев. Причины были самыми разными, всегда неоднозначными, но общим в поношении евреев было всегда одно и то же – пещерное нежелание понять, здраво осознать, как они достигают успеха, который другим недоступен. Нескладуха в человеческих судьбах – самый частый источник бытового антисемитизма.

Любой антисемитизм – это поношение евреев из-за иррационального (бессмысленного) непонимания

– их жизни,

– их судьбы (исторической и личной),

– их культуры (!!!),

– их роли в истории.

Мне очень жаль, что русские ценности, осуждающие русский и любой другой антисемитизм, хуже всего известны нашим российским антисемитам – в этом позор для современных просветителей русского народа и всех других россиян.

Механизм успеха евреев чрезвычайно прост и доступен всем другим народам; этот механизм не заколдован злыми чарами; он реализует два типа связи людей в общинах: 1) чуткий отбор наиболее способных детей в еврейских семьях с малого возраста и поддержка их успеха на всех стадиях развития, это связь по вертикали одаренности; у всех народов люди различаются по степени талантов, одаренности, но только евреи как народ заботятся о своих «одарешках» на протяжении всей жизни; такая заботливость обеспечивает историческую селекцию народа; здесь нет ничего злокозненного, надо только не мешать человеку развиваться наилучшим образом; 2) это чуткая взаимопомощь «по горизонтали» в трудные минуты (или периоды) жизни; такие солидарность и взаимопомощь, какие выработали евреи, у других наблюдаются крайне редко. Поэтому Уинстон Черчилль был совершенно прав, когда объяснял отсутствие антисемитизма в Великобритании тем, что британцы не считают евреев умнее себя.

В самом деле, все время новой науки британцы заботились как ни один другой народ Европы о том, чтобы их «одарешки» не пропадали из виду в трудностях повседневного бытия, поэтому их вклад в мировую науку столь велик. Конечно, британцы уступают евреям по интенсивности и широте связей по горизонтали, но их правовая система, т. е. система разбора и разрешения всех распрей между ближними и дальними соседями по всякому поводу и даже без повода, компенсирует недостаток связей «по горизонтали». Здесь тоже нет ничего таинственного и ничего «масонски-заговорщицкого». Достаточно не забывать о способностях детей и поддерживать душевную связь (соучастие!) с соплеменниками.

У русских «связь по горизонтали» и «связь по вертикали» исторически были ослаблены. Это заметил еще Алексей Максимович Пешков (М. Горький), когда во многих своих работах выступал против «жаления» несчастных, убогих и попавших в беду людей. Горький говорил, что «пожалеть человека – это пустое дело, надо придумать, как ему помочь». Не жалеть, не унижать жалостью, а реально что-нибудь сделать для человека – вот о чем мечтал Горький, желая возродить ответственные связи «по горизонтали» между русскими людьми. И Горький здесь был не одинок; подобные мысли можно найти у Н. В. Гоголя, Н. С. Лескова, у Леонида Леонова.

Осознание всей значимости связей внутри народа «по горизонтали» и «по вертикали» в русской исторической науке, которая практически всегда несла в себе семена социологии и политологии, началось с работ Тимофея Николаевича Грановского, который в своих лекциях по российской истории так наставлял своих студентов: «Массы коснеют под тяжестью исторических и естественных определений, от которых освобождается только отдельная личность. В разложении масс мыслью заключается процесс истории. Ее (истории. – Н. Э.) задача – нравственная, независимая от роковых определений ЛИЧНОСТЬ, сообразное требованиям такой личности ОБЩЕСТВО». Так учил своих студентов Тимофей Николаевич Грановский, и добавлял, что независимая от роковых определений личность – это личность, освобожденная от предопределений, возникших до рождения личности, т. е. душевных задатков, умственных способностей и социальных условий, таких как богатство, сословная принадлежность (крепостной крестьянин, купец, ремесленник, мастеровой, дворянин, священник, фабрикант) и т. п.

Вот эту способность быть нравственными и независимыми от исторических и естественных определений и культивируют евреи как народ в своих детях, выдвигая наверх удивительные личности, которые вызывают черную зависть у тех, кто не понимает этого механизма еврейского успеха в жизни, сталкиваясь с такими гениями, как Исаак Левитан («Золотая осень», «Над вечным покоем» и др.), Альберт Эйнштейн (E=mc^2), Лион Фейхтвангер («Лисы в винограднике», «Испанская баллада», «Москва, 1937»), Феликс Мендельсон (под музыку которого женились все советские поколения в цивилизованных ЗАГСах после войны), Генрих Гейне («Во Францию два гренадера из русского плена брели…» в исполнении Ф. И. Шаляпина). Эти и многие другие еврейские гении, такие как Дизраэли, Авраам Линкольн, не с неба падают; они – плод целеустремленной работы целого народа над приоритетами «вертикальных» и «горизонтальных» связей. Здесь не нужно никаких «масонских лож» и «заговоров». Этот механизм доступен всем народам, но только евреи сумели конструктивно использовать его на благо себе и всему человечеству.

В царские времена «ученый еврей при губернаторе» был самым эффективным противовесом «альтруизму» с его поблажками своему («ну как не порадеть родному человечку») роду, клану, семейственности, работавшим на пользу реального «общего дела», общего интереса в таких реформах, как отмена крепостного права, организация банков, организация строительства железных дорог, организация суда присяжных и т. п.

В политэкономии говорят: «Золото по своей природе не деньги, но деньги по своей природе – золото» (или в варианте, который любил Геббельс: «Деньги – дерьмо, но дерьмо, кстати сказать, не деньги»). Точно так же и с евреями: евреи по своей природе – не сверхразум, и не сверхлюди: но общий разум, общечеловеческий интерес – это по своей природе именно еврейский разум, потому что именно он выражает общий интерес человека как именно человека, а не зверя, руководимого инстинктами.

Общий интерес – это выражение сути дела: мы рождены для наслаждения

– трудом,

– дракой

– и любовью (Исаак Бабель).

А евреи, вдобавок к этому, еще и для заботы об общих делах всего человеческого мира, всего гуманистического мира культуры.

К числу величайших заслуг еврейского народа как целого перед всем цивилизованным человечеством я отношу:

– реформу торгового обращения посредством введения современных денег финикийцами;

– реформу письменности, обеспечившую переход от иероглифического письма Древнего Египта и клинописи Древнего Вавилона к современному звуковому алфавиту (финикийский алфавит, древнееврейский, древнегреческий и т. п.);

– реформу верований, отход от языческого многобожия к единому Богу, который был обеспечен древним иудаизмом и реформами пророка Исаии.

Даже эти три прорыва к действенному гуманизму в эпоху, когда о гуманизме не только не слыхали, но и не думали, навсегда сохранят за еврейским народом всеобщее уважение на все будущие времена.

Но в январе 1953 г., когда только что по радио сообщили о деле врачей-евреев (радио – это «воронье гнездо» передававшее только одну, первую программу: «Говорит Москва») никаких таких рассуждений и размышлений не было и быть не могло. Большинство растерялось. И я впервые на воле увидел глаза затравленных людей (не только евреев, но и многих других). Прежде я такие видел только у женщин-арестанток, которые опасались, что к ним вот-вот войдет конвой и погонит куда-нибудь на картошку или поволочет в карцер. Но то был лагерь для осужденных, знаменитая и проклятая Потьма, а здесь все были на воле. И я уже, как дурачок, думал, что никогда больше не увижу задавленных страхом и бессилием людей, но вот – увидел.

Стало очень тошно жить, мама все время плакала; если за врачей-евреев взялись, то наших уж точно теперь не отпустят. «Нашими» она называла моего отца и тех, кого арестовали в декабре 1937 г. вместе с ним.

Еврейский народ, народ Израиля – это объективация общего интереса всех людей, всего человечества, как деньги, как язык, как письменность, как религии мира. Понимание истории всегда сводится к ясному установлению осуществленных фактов разного рода объективаций. Дух народа может объективироваться в языке или в праве, в богатстве или в господстве, но рано или поздно приходит осознание того, что все эти объективации происходят в мире, где только то обретает действительность, что отрешается от самого себя. История любого народа, в том числе и евреев, есть развертывание простого в своеобразное, простоты в многообразие индивидуального. Это целеустремленный процесс, а не целенаправленный. Свобода есть целеустремленность, интенция к активному, а не внешне принудительному целеполаганию.

Когда дело врачей-евреев стало затухать, а Лидию Тимашук наградили орденом Ленина, я понял, что жизнь, как поется в старой революционной песне, есть борьба. Правда, дальше идут слова, что «Буденный наш братишка, с нами весь народ», но для ясно мыслящего подростка выжемчужилась новая, подлинная реальность. Жизнь, конечно, борьба, но ни Буденный, ни «весь народ» (кто его видел, этот пресловутый «весь народ» или «всю партию»? Это лишь соединения слов, которые обессмысливаются квантором всеобщности «весь») не имеют к этой борьбе никакого отношения. Если есть «врачи-евреи, убийцы в белых халатах», то никакого «весь народ» нет. Есть банда обманутых жгучим лозунгом «бей жидов, спасай Россию», есть корпорация тихоньких трусов, которые обязаны ввязаться в борьбу Бога с Сатаной, если полем этой битвы выбрана душа человека, его дух и, не в последнюю очередь, его бренное тело.

Когда я, по совету Ю. В. Голика и по просьбе С. Н. Бабурина, начал писать данную работу, у меня в голове было три замысла: показать через судьбу лагерного ребенка историческое предопределение (или предназначение, призвание) трех великих супер-этносов (по терминологии Л. Н. Гумилева):

– русского этноса,

– еврейского этноса

– и монгольского этноса.

Но для осуществления столь грандиозного замысла моих сил оказалось явно недостаточно. Относительно исторического понимания судеб и призвания русского народа я высказался в серии статей под общим названием «Российская государственность». С. Н. Бабурин опубликовал эти статьи в газетах г. Омска, сначала в газете «Время», потом в газете «Сибирское время»: 1) «Русские смыслы российской государственности»; 2) «Русский характер российской государственности»; 3) «Русская воля российской государственности».

После событий в Кондопоге и еще раньше в Сальске я понял, что тянуть дольше с изложением понимания исторических судеб евреев в России нельзя. Меня сдерживало то, что по этой проблеме уже высказался корифей нашей литературы – лауреат Нобелевской премии Александр Исаевич Солженицын в работе «200 лет вместе». Тот герменевтический аспект понимания исторической судьбы еврейского народа, который не был затронут Александром Исаевичем, я осветил на предыдущих страницах. Осталось последнее большое дело: изложить историческую герменевтику монгольского народа, что я и надеюсь осуществить с помощью милостивого Неба (тэнгри, вечно голубого Неба).

Но для завершения этой работы надо описать смерть Сталина, как мы ее переживали и перечувствовали в 1953 г., будучи учениками шестого класса.

Сообщения в газетах о болезни Сталина появились, как мне сейчас помнится, на день-два раньше, чем сообщение о его смерти. Как и сообщение военной поры, сообщения о состоянии здоровья Сталина предварялись знакомыми позывными: «Широка страна моя родная». Иногда звуки этих позывных затягивались на несколько минут, и тогда под уличными громкоговорителями, оставшимися еще с войны, собирались огромные толпы. Население с каменными лицами вслушивалось в слова Левитана, такие родные интонации его голоса, как будто он был членом каждой семьи, откуда мужчины ушли на фронт.

Все ждали сообщения о неминуемом исходе жизни человека, который перевернул судьбы всех людей, живших в этой стране. Когда начинались позывные, я быстро собирался и шел на почту, к зданию центрального телеграфа и министерства связи Удмуртской Республики. В те годы это был один из двух центров города. Там, на здании центрального телеграфа, над огромными, круглыми, самыми точными в Ижевске часами были установлены и самые мощные громкоговорители. Хотя все эти сообщения можно было слушать по домашнему «вороньему гнезду», все-таки неудержимо тянуло на люди, к людям, к народу, хотелось быть в толпе, не быть одному. Раньше я не знал за собой такой тяги, такой власти стадного инстинкта. Выслушав сообщение ТАСС о состоянии здоровья товарища Сталина, мы всегда обращали внимание на то, кто подписал эти сообщения. Подписи всегда шли в стандартном порядке: министр здравоохранения СССР Третьяков, начальник лечсанупра Кремля Куперин (если мне правильно помнится эта фамилия), потом перечислялись профессора, которые лечили Сталина, и заканчивались всегда одной и той же фамилией – доцент Иванов-Незнамов. После шумного дела «врачей-евреев» эта процедура была необходимой, чтобы избежать «черных слухов» о том, что Сталина отравили евреи.

Наконец, 5 марта 1953 г. пришло сообщение, что Сталин умер, что комиссию по организации похорон возглавил Н. С. Хрущев, что прощаться с товарищем Сталиным советский народ будет несколько дней, в Колонном зале Дома союзов, что похороны состоятся 9 марта на Красной площади, в Мавзолее.

С того момента как по радио начали передавать бюллетени о состоянии здоровья товарища Сталина, я перестал посещать школьные занятия, проводя все время под громкоговорителями центрального телеграфа. Это было удобно, так как от долгого ожидания сообщений ТАСС наступало переохлаждение, и можно было согреться, зайдя в общий зал на почту в том же самом здании центрального телеграфа. Мама знала, что я пропускаю школьные занятия, но ни разу не упрекнула меня за это, видимо, понимая, что нельзя мешать подростку прочувствовать значимость момента и всей ситуации в целом.

После того как пришло сообщение ТАСС, что Сталин умер, в стране был объявлен траур; сейчас я уже не помню, отпустили нас на траурные дни по домам или нужно было ходить в школу, сам для себя я решил, что ходить на занятия до дня похорон не стоит, не нужно и вообще вредно.

Теперь, когда жизнь совершенно явно подошла к неизбежному, я хочу до конца высказаться о своей судьбе.

В судьбах всех «лагерников», т. е. детей, рожденных в сталинских лагерях, просматривается одна закономерность: ощущение непоправимости свершившегося зла и внутреннее равнодушие со стороны окружающих к тем, кому выпала страшная судьба. Здесь я изложил мысли и рассуждения по поводу судьбы мальчика со дня его рождения 22 августа 1938 г. до дня похорон товарища Сталина 9 марта 1953 г.

Когда я рассказываю о судьбе этого мальчика, словесных соболезнований, разумеется, хватает; но сквозь ручейки многословных состраданий видна ясно стремнина умонастроений: ни «лагерники», ни другие «синдромники» («афганцы» и «чеченцы» в России, «вьетнамцы» в США, «алжирцы» во Франции) никому не нужны. Правда, относительно США и Франции я не могу судить столь уверенно и сурово, но ради того, что творится в России, я должен быть суров.

«Лагерника», как и любого «синдромника», могут пожалеть, проявить «знаки внимания», что-нибудь еще сделать «от всей души», но тут же забыть. Никакое слово не заменит руку или ногу, не излечит душу, не выправит судьбу, но пустое слово ранит и убивает.

«Лагерный» синдром, особое состояние души, – участь всех, кто испепелен непоправимостью зла, бессмысленностью зла, глубокой, расчетливой, холодной ненавистью.

«Лагерный» синдром – это тупик жизни, порождение абсурда истории, ее творцов и, особенно, исправителей ее ошибок. Излечиться от «лагерного» синдрома невозможно, и единственная конкретная польза, которую может принести «лагерник» – это искренне рассказать людям о «стелющейся яблоне», пробившейся сквозь толщу асфальта траве, о том, почему трусость и ненависть помогают жить при полной бессмысленности самой жизни. По здравом рассуждении, когда наступает вечер жизни, я как лагерник пришел к своему пониманию и трусости, и смелости. Герменевтически и трусость, и смелость – это разновидности социального страха. Трусость – это страх перед смелостью. Смелость – это страх перед трусостью.

Порыв к единению с нормальными людьми у «лагерников» необъясним и неуправляем. Точнее, объяснений можно найти множество, но ни порознь, ни оптом они по сути ничего не объясняют. На самом деле, «лагерник» – это заложник до рождения, после рождения и на всю жизнь.

Напомню, я попал в заложники с самого рождения: маму арестовали беременной, аборты были запрещены законом, и всех женщин-арестанток в ее бараке предупредили: если помогут ей «что-нибудь» сделать, то всем накинут сроки. Это было в Потьме, в так называемых «темниковских лагерях», которые теперь почему-то переименовали в Дубровлаг.

Я заложник системы сталинских лагерей, ГУЛАГа, по рождению. Я овладевал ремеслом заложника вместе с родной русской речью. Говорят, народ «отстоял» социализм (не столько в боях за Родину, за Сталина, сколько в очередях), начальник «отсидел» его (не только в креслах, но и в лагерях), а мы, «лагерные» дети, прожили его в заложниках (сначала мечтая «о воле», затем – «на воле»).

Когда меня спрашивают, какой социализм народу нужен, я чаще всего лгу. Заложнику вообще приходится много лгать и лицедействовать – закон профессии как жанра и искусства жить, так что личное и входит в ремесло заложника. Но бывают моменты, когда я действительно «не могу молчать!», и тогда я отвечаю: «Никакой. Никакой социализм народу не нужен». Народу не нужен

– ни национал-социализм в его классической форме гитлеризма,

– ни в форме современного неонацизма,

– ни в форме классического сталинизма эпохи индустриализации, коллективизации и страшного голодомора,

– ни в форме, которую ему придал фанатик-недоумок Пол Пот,

– ни в форме, которую он получил от сверхумного фанатика Мао Цзэдуна и сверххитрого Дэн Сяопина. А других социализмов, кроме вышеперечисленных, ни наш народ, ни другие равнодостойные народы просто не знают.

«Лагерный» синдром – это результат освоения ремесла заложника. Я могу о нем судить только по опыту «лагерных» детей. Я не знаю, как он трансформируется в поведении взрослых и вольных людей, попавших в заложники. Зато о развитии этого синдрома у детей я могу судить изнутри, со всеми плюсами и минусами этой субъективной позиции.

В одной из работ Оруэлла мои любимые писатели, благодаря которым осознавал и постигал секреты ремесла заложника, – Илья Григорьевич Эренбург («Хулио Хуренито») и Алексей Николаевич Толстой («Русский характер») – названы литературными содержанками, у которых отнята главная ценность писателя – свобода самовыражения. Я должен четко возразить: здесь Оруэлл не прав.

Когда Оруэлл давал оценку И. Эренбургу и А. Толстому, они (в отличие от Оруэлла) уже поняли, что на их душу ляжет камень заботы о детях, рожденных в лагерях.

В тоталитарной системе никто из художников не может воспринимать свободу самовыражения как самостийную ценность. Этого не могут сделать ни те, на кого надели оковы, ни те, кто хотя бы условно остался на воле. Свобода самовыражения как самостийная ценность – это привилегия демократии.

У нас же условно свободные должны, пока на них не обрушилась мощная деградация, все время помнить, что где-то в Потьме, или в Заполярье, или на Колыме, под Воркутой или Норильском или в краю Кайском некий «мичуринец» усердно превращает здоровое дерево в «стелющуюся яблоню», да еще, не спрося никого, прививает на нее какую-нибудь «грушу».

Не дать яблоне забыть, что она была здоровой и может стать «нестелющейся», – с этой задачей справились не только А. Платонов, В. Шаламов, Б. Пастернак, но по силе выхода на массовую «душу народа», в первую очередь, именно И. Эренбург и А. Толстой. Я лично свидетельствую об этом со всей ответственностью.

«Лагерный» синдром выражается чувством, которое я не могу выразить более точно, чем словосочетанием «любовь к ненависти».

Если болеешь «лагерным» синдромом, то хорошо, естественно чувствуешь себя там, где тебя ненавидят. Ненависть окружающих – явная или скрытая – самая благоприятная среда для «лагерника». Такая ненависть дает силы держаться, несмотря ни на что. Я предупреждаю об этом, потому что подошел к порогу, перед которым надо остановиться или даже отойти назад.

Речь идет о средствах достижения целей. Какие средства позволительно применять заложнику?

Для «лагерного» ребенка, как и для травы, пробившейся сквозь асфальт, этой проблемы нет, ибо «там» совершенно другая парадигма бытия. Для меня лагерь в Потьме – родина, родное место. Но для людей, попавших в заложники с воли, существует много дурацких проблем, в том числе проблема соотношения целей и средств.

Я совершенно точно долго не воспринимал себя как искалеченную тварь: до встречи с протезной мастерской и первыми протезами. Не понимал я, что из меня сделали, совершенно в духе того времени, «нового человека», «стелющуюся яблоню».

Будучи народным депутатом СССР в 1989–1991 гг., я получал время от времени разгневанные письма от наших любезных граждан, осерчавших на то, что в моих выступлениях с трибуны Верховного Совета СССР звучало воспоминание и напоминание о судьбах лагерных детей и критика взаимоотношений между КПСС и КГБ после смерти Сталина, во времена сусловской амнистии преступлений сталинизма во имя завершения построения социализма в одной, отдельно взятой стране. В этих письмах непременно содержатся обзывания типа «кривоногая каракатица», «хромая собака», «жаль, что вас не утопили сразу в говне» и т. п. Должен сказать, что физическое увечье даже для «нового человека» необязательно, хотя и здесь мне по-настоящему повезло: в нашем лагере была эпидемия полиомиелита, детского паралича. В день своей смерти мама шепотом, на ухо, рассказала мне, что на нас экспериментировали лагерные врачи: сознательно заражали детей вирусом полиомиелита, с тем чтобы брать кровь и спинномозговую жидкость у тех, кто выживет, для производства противополиомиелитной вакцины. Когда я на заседании Верховного Совета СССР просил поддержать мое предложение о создании Депутатской комиссии по расследованию деятельности спецлабораторий НКВД в лагерях довоенного периода, депутаты не проявили никакого интереса к моему заявлению и даже отказались поставить вопрос на голосование. Что оставалось делать?! О, времена! О нравы! Но был выход: снова надеть привычную мне защитную броню заложника.

Во время эпидемии полиомиелита в нашем лагере заболело десять человек, как оказалось, все десять были мальчиками. Странная эпидемия, она не коснулась ни одной девочки, хотя в детском бараке в Потьме мы жили все вместе.

Из всех заболевших полиомиелитом нас выжило только двое: я и еще один мальчик. Но хромота осталась у меня на всю жизнь и помогала мне жить. Я пишу об этом не только без иронии, но даже без тени юмора.

Взрослые, попадая в заложники, часто мучаются из-за непоправимости случившегося зла и отсутствия праведных путей выхода из него. Заложничество – безвыходное зло. Но для меня оно естественно, как для рыбки-телескопа, родившейся в аквариуме.

Вытерпеть и вынести можно все, что ни придумают «селекционеры» и «мичуринцы», потому что если закончится терпение, проснется выносливость. Теперь, на 69-м году жизни, я понимаю, что все «родное» неразумно, а «правда жизни» такова, что делает нас – всех «заложников-лагерников» – лишними людьми в своей стране.

Такими, какие мы есть на самом деле, мы никому на воле не нужны. Однако мы сами не можем считать себя лишними, пока живы, а когда сдохнем, лишними и ненужными окажутся все остальные.

Секрет ремесла заложника прост: надо нести свои тяготы самому, не вешая их никому другому на шею и не перекладывая их на чужие плечи. Весь фокус в специфическом характере этих тягот. Пользуясь нейтральной лексикой, скажу, что это муки нечистой совести, и сама эта нечистота такова, что у всех вольных вызывает глубокое омерзение и неукротимо праведный гнев.

Но мы, заложники – и взрослые, и дети – выжили за счет этой нечистой совести. Может быть, есть исключения. Может быть, даже много исключений, но мне они неизвестны.

«Не воспринимать исключений» – это элемент мастерства в ремесле заложника. Я твердо знаю: если ты выжил в долгом заложничестве, да еще на воле сумел выйти в люди, значит ты, с точки зрения нормальных людей, подлец. Но именно с точки зрения нормальных людей. Потому что среди самих лагерников-заложников подлецом считается, наоборот, как раз тот, кто прервал свою стезю мучений: ведь всякий, кто самовольно покинул боевые порядки, усиливает врага.

Честь заложника – основа ремесла – не выходить из драки, несмотря ни на что. А «драка» состоит в том, чтобы выжить в условиях непоправимого зла, а выжить надо, чтобы жить. И если нормальный, вольный человек при этом, узнав толику правды, подлинной правды, корчится от омерзения и чистоплюйствует, то это его проблемы, проблемы нормального человека, которому хоть и очень тяжело жилось, но на воле, а мы свою задачу решили, мы пробились сквозь асфальт и бетон отнюдь не праведными и не чистыми средствами. Энергия жизни ушла на это пробивание. И сил, чтобы жить нормально, уже попросту нет. Но жить должно и поэтому можно.

Чистоплюям оставим их радость и гордость от своей чистоты. Им в жизни повезло, их не закатывали асфальтом, и за это я их ненавижу. Очень надеюсь, что они заплатят мне тем же. Тогда найдутся силы пройти по жизни. У И. Эренбурга есть стихотворение про Фому Неверного; там есть такие строчки:

…Может, был Фома тяжелодум,

Но подумав, он за дело брался,

Говорил он только то, что думал,

И от слов своих не отступался.

Это хорошие стихи, я полюбил их, как только узнал.

Но есть у И. Эренбурга и другие стихи:

…Не зря я слепоту зову

находкой,

Тоску зажать, как мертвого

птенца

Пройти своей привычною походкой

От детских клятв до точки,

до конца.

(или «до свинца», не могу вспомнить). Но я хочу пройти по жизни именно так, хотя понимаю, что это вряд ли кому-нибудь удается на 100 %.

Я с детства наблюдал, как с помощью страха от детей (и вообще от людей) добиваются покорности. Страх изменяет внутренний мир человека. Мой внутренний мир, конечно, устанавливает для меня границы того, что «можно» и чего «нельзя», но это не границы, которые привычны для нормального, вольного человека. Заложник есть заложник, если ему надо, он выживет вопреки всему. Если вообще суждено выжить.

Боль, вызывающая страх, это не обычная боль от ушиба или занозы. Это сознательно организованная боль, боль, причиняемая именно с целью внушить страх, чтобы добиться послушания. Например, повторяюсь, намыливают лицо; когда пена его покроет, с силой раздирают веки, чтобы мыло начинало выедать глаза; вой, конечно, стоит невообразимый, буратинный, которому отстругивают нос. Надо помнить, что это проделывается над детьми двух-трех лет только ради одного: чтобы добиться послушания то ли самих детей, то ли их матерей, женщин-арестанток. Ведь когда матери приходили на свидание к детям, мальчики и девочки первым делом рассказывали, как их наказывали и за что их наказывали. Конечно, это была очень действенная «воспитательная» мера. Я очень хорошо помню, как дрессировали нас, человеческих детенышей.

Когда воссоздаешь конкретные ситуации, в которых реализуется «ужас», вольные люди, как правило, не верят ни в то, что такое возможно, ни в то, что это может произойти с ними самими. Просто не верят. С такой установкой на неверие, конечно, невозможно питать уважение к заложникам.

За лагерную жизнь я прошел через процедуру «намыливания» несколько раз, но в пять лет от роду я перестал ее уважать; тем не менее ужас, порожденный переживанием раннего детства, в тяжкие минуты посещает меня до сих пор; этот атавистический ужас не спутаешь ни с чем.

Позже, когда я прочел протоколы Нюрнбергского процесса, учась на экономфаке МГУ, я узнал, что нет такого скотства, с которым не смирился бы человек ради избежания «фундаментальной боли», невыносимой боли. Пока я пользуюсь нейтральной лексикой, вроде слов «ужас», «фундаментальная боль» и др., вольные люди обычно слушают спокойно, хотя и не понимают, почему у заложников иные представления о границах «льзя» и «нельзя». Вольный человек не в состоянии представить себе, что такое «пытка холодным мраком», хотя он, наверняка, видел бледно-белые стебли картофеля, глазки которого прорастают при долгом лежании в погребе какого-нибудь белорусского или мордовского дома. Эти картофельные проростки тянутся к малейшей щелочке, в которую в погреб пробился свет; они бывают длинными, словно руки приведений, вырвавшихся из могилы, которых любили изображать на гравюрах средневековые художники мистических ужасов. И когда случайно заглянешь в такой погреб, душа проникается фундаментальным ужасом от внезапного осознания судьбы этих картофельных стеблей, как будто это была сама жизнь, вырвавшаяся из могилы клубней на горькую и желанную пытку жизнью.

Вольные люди не верят, что такое возможно, просто не верят. Отсюда и равнодушие к человеческим судьбам детей заложников ГУЛАГа; питать уважение к таким заложникам, не испытав на себе ужаса погребной тяги к свету, невозможно.

Мы, дети – заложники ГУЛАГа, клейменные дети проклятой страны. И нашей стране всегда почему-то не хватает клейменных детей. А. Т. Твардовский русским чутьем это понял и выразил. И горбачевская перестройка, и ельцинские реформы при победе любых сил – левых, правых, центра – кончатся одним: клеймением новых контингентов детей, изломом жизни взрослых, равнодушием к старикам. Страна больна «лагерным» синдромом, и на смену старым формам заложничества в виде погребов с проросшим картофелем, в виде карцеров в лагерях Потьмы и всего такого прочего придут новые формы, вроде заложников «Норд-Оста» или детей Беслана.

«Лагерный» синдром, как и другие, более продвинутые формы синдромов заложничества, это проявление глубокого кризиса всей культуры, всего человечества.

Благими средствами не выйти из заложничества, добрым смирением перед злом трава не пробьется сквозь асфальт, погребной картофель не дотянется до щели, в которую проникает свет.

Один из самых святых писателей мировой литературы, Антуан Де Сент-Экзюпери, в работе «Письмо заложнику», обращаясь к французам, попавшим в нацистскую оккупацию, писал, что в сознании сорока миллионов заложников рождается «новая истина». Экзюпери думал, что сможет понять эту истину, а поняв – принять ее.

У него были добрая душа и чуткое сердце. Попади он с такой душой и таким сердцем в наши заложники, он не выдержал бы и половины отмеренных каждому из нас издевательств и унижений. Он остался бы, может быть, человеком, но не пробился бы сквозь асфальт. Спасибо ему за личную человечность. Но тем, кто пробился, приходится жить с полным грузом прошлого, с полной выкладкой тащиться «в дождь и в зной» по ухабинам жизни, по разбитым дорогам, не ведущим ни к каким храмам. В статистике эти «ухабины» и «разбитые дороги» называют флуктуациями. В теории Хаоса факт флуктуаций используется для объяснения, как в точках бифуркаций, три– и полифуркаций рождаются новые космосы, новые порядки бытия, как из энтропии возникает информация, т. е. как появляются новые смыслы при становлении нового бытия. Но заложник, преодолевший эти ухабы и прошедший по разбитым дорогам, сам становится такой гигантской флуктуацией, которая в истории может играть роль, подобную роли Большого Взрыва в становлении нашей Вселенной. Большой Взрыв и есть тот храм, к которому не ведет никакая дорога. Злобный Хаос Большого Взрыва под видом нового порядка эволюции и новой Вселенной явно обессмысливает все страдания, муки и подвиги заложников. Это и есть «новая истина», которую предполагал в сорока миллионах французов, оказавшихся заложниками немецкого нацизма, немецкой оккупации Франции, великий романтик Сент-Экзюпери. Но что-то заставляет меня, как и многих других читателей «Письма заложнику», радоваться тому лучику света, который чувствуется в этом «Письме».

Я в жизни не встречал более тупой идеи, чем высказывание Карла Маркса: «…цель, для которой требуются неправые средства, не есть правая цель». У массовых заложников XX в. «правых» средств для пробивания асфальта нет, не было и быть не могло. Ни у сорока миллионов французов, оказавшихся под нацистскими оккупантами, ни у десяти миллионов заложников ГУЛАГа, всех, кто был осужден по 58-й статье, у членов их семей, включая детей, ни у тех миллионов вьетнамцев, которые погубил кровавый режим Пол Пота, ни у тех, кто стал жертвой культурной революции в Китае эпохи Мао Цзедуна, – ни у кого из них не было «правых» средств добыть человеческий доступ к источникам благополучия и развития для развертывания вовне всех задатков своей природы.

И сама проблема не в том, что неправые средства искажают праведную цель – это все терминология тех, кто не сидел в погребах и карцерах, кого не волокли конвойные, полуживого, в мертвецкую, словом, тех, кто не был в шкуре современного заложника, кому не намыливали лицо и кого не опускали в бочку с водой, держа за ноги, а ты в это время умолял пощадить тебя. Словом, это терминология тех, кого миновала участь массового заложника XX в., века пресловутой гуманности и научно-технического прогресса, века селекции и улучшения человеческой породы путем искусственного отбора.

Короче говоря, проблема в том, что средства, пробивающие асфальт и выводящие к свету, искажают самого заложника, калечат его тело и растлевают душу.

Если заложник пробился к свету, то можно уверенно сказать, что он совсем не тот, кем был, когда обрел решимость жить и выжить вопреки всему. Именно этого не понимают и, не понимая, ужасаются нормальные люди, вольные люди. На правду заложничества, как и на солнце, нельзя смотреть открытыми глазами.

Заложник всегда находится под знамениями такой угрозы и таких лишений, что его невинность и непоправимость вершимого над ним зла по-новому ставят извечные моральные проблемы:

– предательства, измены и продажности,

– подлости и низости деяний,

– способности доставлять удовольствие себе за счет лишений, на которые обрекаются товарищи по несчастью.

Все это висит проклятьем и заклятьем над каждым, кто пробился сквозь асфальт, над каждым, кто выбился из заложников сволочного, темного погреба к свету. Однако нормальная жизнь для заложников – сквозь асфальт – не получается, и для травы – сквозь асфальт – не получается тоже.

Для «стелющейся яблони» проблемы нет; она изувечена на всю оставшуюся жизнь. Для нее лишь один путь: найти радость в том, что она «стелющаяся». Опять-таки, это проблема абсурдности бытия, а не человеческой совести.

Заложничество оказалось самым эффективным оружием тоталитаризма. Я думаю, что Сталин (а вместо него, сложись их судьбы по-другому, это же самое сделал бы Троцкий, возродивший в Красной Армии древний обычай децимальных расстрелов ради повышения «устойчивости» войск перед возникшей смертельной опасностью) пришел к идее массовых репрессий и Большого террора, вспоминая о том, насколько эффективным оказалось потопление барж с семьями белых офицеров на Волге, на Каме и других великих водных путях во время Гражданской войны. Личному террору меньшевиков и эсеров Сталин противопоставил действенный массовый террор против членов семей белогвардейцев. Но Сталин не был первым эксплуататором этой эффективной идеи. Ему предшествовал Я. М. Свердлов, приказавший обрушить террор на казачьи станицы и вырезавший целые семьи и хутора тех казаков, которые бились с чумой большевистского фанатизма. Не отставал от товарища Свердлова и товарищ Троцкий.

Изощренные методы превращения людей в послушный скот, подчиняющийся

– удару,

– окрику,

– команде, в конце концов подтверждают, что бороться за свои убеждения

в условиях смертельной опасности – это ремесло солдата. Ремесло заложника – умело заменять одни убеждения другими – теми, которые помогают пробиться сквозь асфальт, помогают выйти к свету.

В отличие от нормальных людей, которым «если Бога нет, то все дозволено», лагернику-заложнику дозволено все именно потому, что Бог есть, Бог не умер. В этом суть сопротивления заложника своим несчастьям. Вседозволенности и произволу тоталитаризма заложник противопоставляет вседозволенность сопротивления, полную вседозволенность, включая покорность, коварство, обман и подлость. Ведь сама по себе покорность, которой администрация лагеря требует от заключенного, – это такая подлость, которую вольные люди и представить себе реально не в состоянии.

Покорность не может быть благородной или возвышенной, но она может быть эффективной, если помогает пробиться сквозь асфальт.

Заложник вжился в такие холода сердца, которых вольному человеку не вынести. «…А мы такие зимы знаем, вжились в такие холода, что даже не было печали, а только гордость и беда…», – писал И. Эренбург. Гордость – это от воли. В лагере перед начальством и другими зеками ничем не погордишься, кроме подлючести. А печаль неизбывная и беда непоправимая – не что иное, как прозрение самой сути заложничества.

Мысль трудно доходит до грани, где рвутся все стереотипы, шаблоны и штампы мышления. Оттого и тоска, что все рвется. Все обессмысливается. Есть мера страданий, настолько далекая от обычной жизни, что понять ее может только «стелющаяся яблоня». При этой мере мучений любая мораль спасает, как опиум: она не лечит, она снимает боль. Я по-настоящему могу служить людям, только полностью осуществившись в своем призвании. Мое призвание – моя последняя радость. Я могу доставить радость себе, только давая радость другим.

«Лагерный» синдром прошел для страны незамеченным, как незалеченная болезнь. «Лагерные» дети состарились. Должен удивлять «феномен молчания» этих жертв тоталитаризма. Я могу объяснить его только одним: чтобы пробиться к свету из того погреба, в который нас затолкала судьба, нам пришлось применять те самые «неправые средства», о которых говорил учитель советских вождей, рассуждая в молодости о соотношении в нашей жизни цели и средств. Я пытаюсь заговорить. Но помнит Святая Русь – «нам не дано предугадать, как наше слово отзовется…». А будет ли нам дарована благодать – я не знаю.

Воля любого народа изъявляется в его истории. Власть народа – это способность и возможность осуществлять свою волю. Чья же воля вершилась в нашей стране после 1917 г., после 1937 г., после 1941 г., после 1945 г., после 1953 г.?

Во все эти периоды центральной проблемой российской государственности было уразумение того, насколько русский народ и все народы России свободны в выборе своего будущего (исходя из знания истории) и насколько мы, т. е. русский народ и все народы России, подчинены необходимости (внутренней и внешней), выбирая свое будущее. Свобода воли есть только там, где есть свобода действий; эту свободу действий для любого исторического народа обеспечивает его государственность.

В истории действуют только те силы, которые умеют себя осуществить, добиться успеха в реализации устремлений своей воли. Поэтому сила воли любого народа, воплощенная в его государственности, определяется успехом его

– воли к жизни,

– воли к свободе,

– воли к порядку свободы,

– воли к правде (истине и справедливости)

– и воли к радости.

Человечность русских смыслов, отважность русского характера и сила воли, воплощенные в устоях российской государственности, искажаются, когда ослабевает соборная державность и наружу вырывается дикость звериного своеволия – «своя рука владыка», «что хочу, то и ворочу», «разогнать Верховный Совет к чертовой матери!»…

Вот эта вырвавшаяся дикость звериного своеволия и стала основой сталинизма и всего того, что называется ГУЛАГом. Так просто расколдовывается миф о ГУЛАГе.

Пройдя в детстве университеты ГУЛАГа, я, конечно, был рад началу перестройки, которую затеял М. С. Горбачев, но я с самого начала не мог поверить, что она завершится успешно. Ремесло заложника состоит в том, чтобы нести свои беды молча, не сваливая их ни на кого, самому выкарабкиваться. Мне не за что любить людей, хотя и у меня есть и друзья, и приятели, и хорошие знакомые; есть люди, для которых моя душа делает исключение, так как она судит их по добрым делам.

Темниковские лагеря в Мордовии, где меня с двух лет научили петь хором: «С нами Сталин-отец, с нами Родина-мать, ведь советский боец не привык отступать», усилили во мне творческое начало – склонность к умственному переустройству всего, что меня окружает. Поэтому уже в четыре года я пел последнюю строчку этой песни так: «с нами Сталин-отец, с нами Родина-мать, ведь советский малец не привык унывать». Охрана лагеря, приходя на вечернюю поверку, внимательно осматривала наши койки, выясняя, кто не спит, и приговаривая: «Ну, мальцы, спать, немедленно спать».

В Верховном Совете СССР мои выступления, касавшиеся «лагерных» детей, никакого реального отклика не получили. Там шла большая возня с МГД и группой «Союз», готовили под видом «Союзного договора» развал СССР, и нас, депутатов, держали за абсолютных придурков, которыми цинично манипулируют элитные кукловоды, кстати, тоже народные депутаты СССР, но причастные к тайной, внутренней «партии номенклатуры», успешно вписавшейся в перестройку и плавно перешедшие к ельцинским реформам.

У всех, кто претерпел ГУЛАГ, изломана жизнь, изломана судьба, многие получили увечья, заработали болезни. И здесь нельзя целиком винить государство. Еще не пришло время современных «Записок из подполья» и «Записок из мертвого дома» – несмотря на то, что есть потрясающие откровения А. И. Солженицына, Дьякова с его «Повестью о пережитом», рассказы Шаламова. Решение о создании ГУЛАГа – это дело партии, не …СС, а …(б). Эта партия и должна признать свою вину, а не президент, и не правительство. Темниковские лагеря – это лагеря, построенные коммунистами для коммунистов и их детей. У нас в Потьме беспартийных практически не было. Причем многие из тех, кто выжил, вырос, сами в период застоя стали коммунистами. Среди них оказался и я.

Иметь профессию политэконома и преподавателя основ политических знаний, жить в СССР и не быть членом КПСС было так же невозможно, как публичным журналистам или знаменитым киноартистам ходить по улицам нагишом, хотя бы и в плавках или в профсоюзных трусах. Это было особенно мерзкое издевательство над душами «лагерников», подобно тому, как среди уголовников существует обычай «повязать кровью». Коммунисты, принимая замену…(б) на …СС, фактически стремились замарать нас, «лагерников», своей бессовестностью, добиться санкции нашей души на «освящение» их бессовестности, сделав нас членами своей партии. В этом сосредоточена высшая степень непоправимости случившегося с нами зла.

Дело в том, что прошедшие через 58-ю статью люди и их дети для нормального общества уже неприемлемы.

Грех лагерей не в том даже, что неадекватные средства применялись для «построения светлого будущего», а в том, что этими средствами до неузнаваемости меняли самого человека, доводили его лагерями до перерождения, ломали безвозвратно и непоправимо. Такой человек, к сожалению, уже не в состоянии воспринимать те ценности, которыми живет общество, люди «на воле». Хорошо тем «лагерникам», кто помер, не дожив до воли, они уже не помнят ничего. Но я-то не могу не помнить этого.

Наша жизнь не только не соответствовала общественным идеалам, она была прямо противоположна им. И что тут делать? Нет у меня ответа. Разве что стать клоуном или фокусником; но, может быть, просто вспомнить Анну Ахматову:

Я пью за разоренный дом,

За злую жизнь мою,

За одиночество мое

И за себя я пью.

За ложь меня предавших губ,

За тихий голос зла.

За то, что мир суров и груб,

За то, что Бог не спас.

Или другое, самое лучшее, где она пишет про слышащийся ей Голос: «…я кровь от рук твоих отмою, из сердца выну черный стыд, я новым именем покрою боль поражений и обид…». Но Анна Ахматова не захотела, чтобы недостойная речь осквернила ее скорбный дух. Это высокая поэзия, достойная А. С. Пушкина и того народа, который создал великий русский язык.

Язык, на котором молчат «лагерники», все молчат: и взрослые, и дети. Высказался Солженицын, высказался Варлам Шаламов, еще кто-то, но таких немного. А ведь там, в лагерях, томились миллионы… И молчат. Почему? Я отвечу: им стыдно за то, что они выжили. Жизнь выше свободы. И когда нет сил отстоять или завоевать свободу, люди предпочитают рабство. Все помнят со школьных лет Спартака, человека, который за две тысячи лет до Свободы поднял восстание против Рабства. Его чтут до сих пор. И все помнят, что Христос победил, потому что потерпел поражение Спартак. Чтобы увидеть своими глазами падение ГУЛАГа надо было дожить до перестройки. Но цена этой победы – начало уничтожения Великой России, Святой Руси, гибель Русской Речи, конец российской государственности. Я не могу и не хочу быть сторонником возрождения ГУЛАГа, но еще больше я хочу набраться мужества, чтобы защитить Святую Русь. Русь без ГУЛАГа, Россия без коммунистов. Звать Россию к коммунизму – все равно, что призывать к возвращению в первобытно-общинный период, к возрождению родоплеменного строя.

Россия может выжить в современном мире, только став открытым, демократически-соборным обществом. И я всей душой хочу, чтобы люди в нашей стране осознали, что проклятое заклятье, наложенное на нашу страну бредом самоубийства в 1917 г., снято. Но вслед за «красным колесом» на страну накатывается «желтое колесо». На Святой Руси нельзя служить Богу и Маммоне, нельзя служить желтому дьяволу. И перед нами всеми сейчас ситуация июля 1941 г. 3 июля Сталин поднял страну на защиту от немецко-фашистских варваров и вандалов. В «Правде» было напечатано стихотворение Анны Ахматовой «Мужество», которое и сейчас, именно сейчас, в декабре 2006 г., так же актуально, как в июле 1941 г.:

Мы знаем, что ныне

лежит на весах,

И что совершается ныне.

Час мужества пробил

на наших часах,

И мужество нас не покинет.

Не страшно на землю убитыми лечь,

Не страшно остаться без крова,

Но мы сохраним тебя,

Русская Речь,

Великое Русское Слово.

Свободным и чистым

тебя пронесем,

И внукам дадим,

И от плена спасем

Навеки.

Я мог бы на этом закончить рассказ о том, что пережито в «лагерном» детстве и «на воле», когда наша семья выкарабкалась из когтей сталинского «социализма». Но мне не дает покоя смерть Юлии Друниной, поэтессы, санитарки в годы Великой Отечественной войны, народного депутата СССР и депутата Верховного Совета СССР. Я разговаривал с ней лично во время перерывов последнего, «предсмертного» Съезда народных депутатов СССР; я видел, что она остро и бескомпромиссно переживает все происходящее на Съезде. Перед уходом из жизни она написала такие стихи:

Ухожу, нету сил,

Лишь издали

(Все же крещеная!)

Помолюсь

За таких вот, как вы —

За избранных

Удержать над обрывом Русь.

Но боюсь, что и вы бессильны.

Потому выбираю смерть.

Как летит под откос Россия,

Не могу, не хочу смотреть!

После похорон Сталина, которые транслировались по радио на весь Советский Союз, наша семья жила ожиданием возвращения отца из мест заключения. Мне шел 15-й год, я заканчивал 6-й класс, ждал перевода в седьмой. Особенно хорошо у меня шли физика и математика, хотя не все на отлично, но главное – эти науки плюс будущая химия мне самому очень нравились. Приближалось время вступления в комсомол. Все, у кого подошел соответствующий возраст, учили Устав ВЛКСМ. Тогда еще маразм верхов КПСС не дошел до того градуса, когда нагло переписывают из Нового Завета проповедь Христа о любви и добре и потом называют ее «Моральным кодексом строителя коммунизма», делая одним из главных требований молодого человека «товарищеское отношение к женщине». Но не все шло так благостно. Я хочу завершить свой рассказ о судьбе заложника, прошедшего путь от детского барака в Потьме до Зала заседаний Верховного Совета СССР в Кремле, воспоминанием о том, как первый и единственный раз в жизни мама меня ударила по-настоящему, со всего маху – так, что у меня пошла кровь из носу.

Это случилось в конце июня, кажется, 26 числа 1953 г. Я сидел дома, заканчивал завтракать, строил планы на лето. Уже закончились школьные занятия, я получил табель успеваемости, где в последней строке было записано, что я переведен в седьмой класс.

Вдруг по «вороньему гнезду» начали передавать какое-то правительственное сообщение. Его, как было принято, читал узнаваемый голос Левитана, поэтому я стал прислушиваться к словам великого радиодиктора и обомлел от странной, ужасной радости. Диктор сообщил, что разоблачен тайный агент мирового империализма Берия, что теперь уже Берия арестован как враг народа, и ведется следствие. Вместе с Берией арестовали и еще кого-то из его окружения, но я уже не стал дослушивать, быстренько оделся и пошел к маме на работу; благо, поделочный цех и его бутафорская мастерская находились в этом же доме, только входить надо было со двора.

Я сразу же пришел к маме на рабочее место. Кругом пилили и строгали детали для декораций очередного спектакля. Когда я вошел, все отвлеклись от работы, чтобы ответить на мое приветствие «Здрасьте», но я громко заорал, так, чтобы слышали все: «Берия – враг народа, его арестовали!» Воцарилась мертвая тишина, а мама побледнела, что-то пыталась мне сказать дрожащими побелевшими губами, но ничего у нее не получилось. Она отложила свою лепку из папье-маше, подошла ко мне и ударила по лицу со всего маху. У меня хлынула кровь из носу. Я ничего не понимал. А мама обняла меня, тихо приговаривая: «Что ты несешь, дурачок, да еще при посторонних людях». Она достала из кармана носовой платок и начала унимать кровь, текшую из моего распухшего носа. Но тут в поделочный цех вошел директор театра Черемовский и сказал: «Только что по радио повторили сообщение, что в Москве арестован враг народа – Берия». Вечером сообщили, что было заседание Политбюро (или того, что его тогда заменяло – то ли Секретариата, то ли Пленума ЦК КПСС, то ли еще какой-то бесполезной истязательской партийной структуры) и там сообщили, что арестованы, кроме самого Берии, еще и его «подсвинки», т. е. подручные, – Деканозов, Кобулов, Гоглидзе, общим счетом сто человек. И когда сегодня я, слыша по моему самому любому СМИ «Эхо Москвы», что в Тбилиси организован музей «Российская оккупация Грузии», я, вспоминая тот страшный для меня день ареста Берии, благодарен Хрущеву за то, что он избавил Россию от грузинско-сталинской и бериевской оккупации Кремля, повторив подвиг Кузьмы Минина, нижегородского посадника, и князя Дмитрия Пожарского, воеводы, которые также избавили несколько веков назад Кремль от сволочной польской шляхты.

Мне до конца дней моих не избавиться от ужаса, который обуял меня, когда я понял, что страх перед Берией пересилил в моей маме, столько выстрадавшей из-за моего никому ненужного рождения, этот страх перед именем человека в пенсне, Берии, пересилил в ней любовь к собственному сыну, родному сыну, изувеченному в сталинско-бериевском ГУЛАГе на всю оставшуюся жизнь.

Но позже, оклемавшись, я осознал, что мама таким способом защищала меня от будущих бед, которые она предчувствовала, и наступление которых было совершенно неотвратимо.

Уже в начале июля, т. е. через несколько дней после разоблачения и ареста Берии, у нас во дворе все знали новые частушки и, не стесняясь, громко распевали их, что называется «во весь голос»:

Берия, Берия.

Вышел из доверия.

Председатель Маленков

Надавал ему пинков.

Маленков Георгий Максимилианович, с кремлевским прозвищем в узком кругу «наследников Сталина» – «Маланья» – был в то время Председателем Совета Министров СССР. Смысл появившейся так быстро после падения монстра Берии частушки, состоял в том, что безвестный автор ее не принял версию о засланце мирового империализма в самое сердце Москвы, а свел всю трагедию к обыкновенной комедии кремлевских разборок.

Мама попросила меня не повторять ни в коем случае этой частушки. Она сказала: «Ты уже сам взрослый. Должен понимать, что жизнь переменчива. Кто знает, как еще все обернется».

Оказывается, мой отец и мама были арестованы одновременно, в конце 1937 г. До июня 1937 г. мой отец работал начальником транспортного отдела НКВД г. Баку Азербайджанской ССР, а с июля того же года стал начальником Каспийского пароходства. Когда моих родителей арестовали, то долгое время не было ни следствия, ни суда. Это совершенно точно относительно мамы. Насчет отца я таких подробностей не знаю. Но у мамы, помню по ее рассказам, не было ни следствия, ни суда. Через семь месяцев после ареста ей просто прочитали приговор. В приговоре было сказано, что она осуждена на пять лет заключения в Темниковские трудовые исправительные лагеря, станция Потьма Мордовской АССР. При аресте у нее отняли все фотографии и все документы, включая партийный билет.

Позже, уже во время реабилитации жертв сталинских репрессий, Военный Трибунал Закавказского военного округа 7 февраля 1956 г. пересмотрел дело по обвинению Энгвер Лидии Васильевны, отменил решение Особого военного совещания при НКВД СССР от 29 мая 1938 г. в отношении Энгвер Лидии Васильевны, дело о ней прекратил с чудовищно дьявольской формулировкой «за отсутствием состава преступления». Согласно этому решению от 7 февраля 1956 г. моя мама была полностью реабилитирована. Справку о полной реабилитации моей мамы за № 189 выписал нам 8 февраля 1956 г. Военный Трибунал Закавказского военного округа г. Тбилиси. Справка подписана Председателем Военного Трибунала ЗакВО полковником юстиции Толкачевым.

Военный прокурор ЗакВО г. Тбилиси отправил в наш адрес, в г. Ижевск соответствующее уведомление за подписью старшего помощника военного прокурора ЗакВО по спецделам, подполковника юстиции Мараховского. В нашем доме потекли горькие слезы радости. Я не знал, как утешить маму. Она все время повторяла: «Неужели наше письмо из лагеря в Потьме наконец дошло до товарища Сталина? Но ведь он давно умер?! Неужели нашли его посмертное распоряжение, в его бумагах!..» Я совершенно потерялся. Дикость такого предположения уже явно граничила с безумием. Почему мама не хотела принять очевидное: со смертью Сталина начались тектонические подвижки в политической жизни всей страны? Но это сейчас я так пишу, а тогда, в 1956 г., как и мама, я растерялся, поняв, какую зверскую шутку сыграла с нами История, у которой (якобы!) не бывает сослагательного наклонения. И такая смертельная обида пронзила мое сердце, как будто я во всю силу выделенного мне Богом таланта написал своими руками самую мерзкую, гнусную, дешевую сказку – миф под названием ГУЛАГ. И что теперь было делать?!

Мне особенно не давал покоя один вопрос: дело в том, что 12 декабря 1937 г., в воскресенье, состоялись первые выборы в Верховный Совет СССР по новой Сталинской Конституции. И через несколько дней после этих первых «свободных» выборов были арестованы мои родители. Это был такой абсурд, который совершенно ясно показал всем, что Сталинская Конституция не была сконструирована так, чтобы ее можно было практически применять. Она была нарушена сразу же после первых выборов в Верховный Совет СССР, она прикрыла собой до мерзости откровенное беззаконие власти Сталина и всех его прислужников, подпевал и подсвинков. Теперь я понимаю, что означают в мемуарах Уинстона Черчилля слова, что в 1917 г. в Петрограде собрались все самые отъявленные негодяи Европы, и власть в России захватила банда отмороженных уголовников.

Вместе с тем, не могу не отметить, что маму реабилитировали до, а не после XX съезда КПСС (переименованной в последние месяцы жизни Сталина ВКП(б)).

Двадцатый съезд КПСС проходил 14–25 февраля 1956 г. в Москве. На этом съезде, как писали советские партийные издания, партия подвергла всестороннему разбору уроки культа личности Сталина (который, кстати сказать, умер 5 марта 1953 г.). Съезд «предложил» ЦК КПСС последовательно осуществить меры, обеспечивающие полное преодоление культа личности Сталина.

Секретарь парторганизации Русского драмтеатра Е. Г. Романова, впоследствии заслуженная артистка УАССР, вскоре после съезда пригласила маму на закрытое партсобрание и сказала, что по решению партийных органов на собрании прочтут доклад Хрущева на XX съезде КПСС о Сталине. Екатерину Григорьевну Романову в партийных верхах предупредили, что можно пригласить на закрытое партсобрание всех, кто раньше был коммунистом, но потом подвергся необоснованным репрессиям.

Когда мама получила справку о том, что ее полностью реабилитировали, она сказала об этом Екатерине Григорьевне, так что секретарь парторганизации театра знала, что полная реабилитация мамы состоялась чуть ли не за неделю до открытия XX съезда КПСС.

Приглашение прийти на закрытое партсобрание мама приняла, но при условии, что и мне разрешат прийти вместе с ней. Екатерина Григорьевна сразу согласилась, так как, по ее мнению, мы обязательно должны были знать содержание секретного доклада Н. С. Хрущева, а в газетах нигде его печатать не будут. Таким образом, я попал на первое и незабываемое чтение секретного доклада Хрущева.

В это время мне шел уже 18-й год, я учился в девятом классе. Еще с 7-го класса я начал мечтать о поступлении на физический или химический факультет Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова. Теперь появилась возможность эту мечту осуществить. Надо мной уже не висело проклятое клеймо сына врага народа (а когда я только начинал мечтать об МГУ им. М. В. Ломоносова в 6-м классе, такое проклятие надо мной висело).

Тяжесть этого проклятия была такова, что мама решила отдать меня в обучение художественному пошиву обуви и даже договорилась в «Сапожной мастерской по индивидуальному пошиву обуви», что тамошний лучший мастер возьмет меня к себе в ученики. Эта сапожная мастерская была расположена недалеко от театра, и я хорошо знал этого весьма знаменитого в Ижевске обувного мастера, поскольку он тачал сапоги для всех иванов-царевичей, бояр и генералов в спектаклях как Русского, так и Удмуртского драматических театров. Я верил словам мамы, что этот мастер хорошо обучит меня сапожному ремеслу, но возражал ей со всей юной страстью, так как был захвачен интеллектуальным блеском великой русской науки (а все началось, как я уже писал, с идолизации Шерлока Холмса, великого раскрывателя самых загадочных преступлений).

В 2007 г. исполнится 70 лет со дня тех проклятых выборов, первых выборов в Верховный Совет СССР, которые исказили всю мою жизнь и жизнь нашей семьи.

Но в 1953 г., хотя до XX съезда еще надо было дожить, сразу после смерти Сталина начались чудеса. Мы ощутили первый легкий весенний ветерок перемен. Возникло ощущение осуществимости любой, даже самой дерзкой мечты.

Моей первой и любимой учительницей физики была Екатерина Петровна Резвых, одна из самых опытных учительниц 22-й мужской средней школы имени А. С. Пушкина в г. Ижевске. Я в 7-м классе целиком погрузился в физику и дивную науку химию.

Но злобный Хаос тоже не дремал. И над нами всеми снова стали собираться черные тучи незабываемых тревог.

Сталин умер, Сталина похоронили, Берию арестовали, а мой отец все не возвращался из лагерного плена. Надо было что-то делать, что-то придумывать. Срок отца кончился в декабре 1952 г. Уже шел июль, а потом август 1953 г., я перешел в седьмой класс и с новым энтузиазмом взялся за науку о природе (физику) и науку о строении вещества (химию). Но от злобного Хаоса можно было ожидать любого свинства, тем более противного, что никакой Хаос, ни добрый, ни злобный – не отягощен никакими злыми или добрыми намерениями. Что же нас ждет впереди? Какой договор щепки (нашей семьи) с топором (Хаосом) нам предстоит заключить?

(Конец первой части)

7 сентября – 18 декабря 2006 г.

Справка об авторе, написанная им самим

Энгвер Николай Николаевич

Родился 22 августа 1938 г. в Темниковских лагерях, станция Потьма, Зубово-Полянский район Мордовской АССР.

Мать, Энгвер Алиде-Якобине-Иоанна Вильхельмовна, по-русски Лидия Васильевна, родилась в 1895 г., работала помощником бутафора в ГРДТ г. Ижевска, умерла в 1981 г.

Отец, Энгвер Николай Юрьевич, работал до 1937 г. в транспортном отделе ЗакЧК, последние месяцы перед арестом был начальником Каспийского пароходства; сгинул в лихолетье 1937 г., после ареста, как враг народа, дата смерти точно не известна; государственные документы о его смерти противоречат один другому.

В лагере я, Энгвер Николай Николаевич, стал инвалидом детства – остаточные явления полиомиелита; в школу пошел поздно, в 9 лет, так как из лагеря в Потьме мне разрешили уехать со старшей сестрой только в конце июля 1946 г.

В 1947 г. поступил в начальную школу № 9 г. Ижевска Удмуртской АССР, затем, в силу разных жизненных обстоятельств, учился в школах № 44, 30, 22 и, наконец, № 25 г. Ижевска, которую закончил в 1957 г. с золотой медалью.

В том же 1957 г. поступил на экономический факультет Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова; завершил учебу в МГУ в 1962 г., получив по диплому квалификацию экономиста, преподавателя политической экономии и основ политических знаний.

После окончания экономического факультета МГУ по распределению был направлен на Дальний Восток, где проработал в г. Арсеньев заводским экономистом все три года, которые полагалось отрабатывать по распределению. В 1965 г. вернулся в г. Ижевск, где устроился на работу инженером-исследователем в группу статистики Центральной заводской лаборатории Ижевского металлургического завода.

В 1967 г. поступил в аспирантуру по кафедре статистики экономического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова; закончил аспирантуру в 1970 г., успешно защитив кандидатскую диссертацию под научным руководством профессора Арона Яковлевича Боярского. По распределению был направлен в Латвийское отделение НИИ ЦСУ СССР в г. Ригу.

В 1972 г. вернулся в г. Ижевск, по конкурсу прошел на должность доцента в Удмуртский государственный университет, где преподавал различные математические дисциплины, сначала на физико-математическом, а затем – на экономико-правовом факультете.

В 1984 г. успешно защитил докторскую диссертацию по кафедре статистики экономического факультета МГУ при научном консультировании профессора А. Я. Боярского.

С 1988 по 1989 г. работал ведущим научным сотрудником Физико-технического института Удмуртского отделения Уральского Научного центра АН СССР.

В 1989 г. избран Народным депутатом СССР; на Первом съезде народных депутатов СССР в мае 1989 г. был избран в состав Совета Национальностей Верховного Совета СССР.

С 1992 по 1995 г. – безработный: 17 марта 1992 г. избран членом Постоянного действующего Президиума съезда народных депутатов СССР.

С января 1995 г. по декабрь 2004 г. – профессор Российского нового университета; в настоящее время инвалид I группы, пенсионер.

В области науки мои основные результаты связаны с 1) построением корректных эмпирических формул для описания разнообразий хозяйственных реальностей и 2) разработкой моделей прогнозирования на базе хронологических рядов разного типа.

Кандидатскую диссертацию я писал по теме «Проблема выбора формы связи при математико-статистической обработке экономической информации». Защита состоялась и прошла успешно в сентябре 1970 г.

Докторскую диссертацию я писал по теме «Математико-статистическая экстраполяция при обработке коротких хронологических рядов в экономике». Защита состоялась и прошла успешно в конце апреля 1984 г.

Обе диссертации я защитил по кафедре статистики экономического факультета МГУ.

Но самым интересным своим научным результатом, над которым я бился с периода Арсеньевской ссылки 1962 г. до работы в Латвийском отделении НИИ ЦСУ СССР, я считаю открытие – изобретение уравнения спортивного результата и получение на основе этого уравнения формулы рекорда для всех видов спорта, которые по характеру тренировочного процесса являются циклическими.

Формула рекорда неоднократно публиковалась в различных изданиях и получила одобрение у разных специалистов, как ученых, так и выдающихся спортсменов.

Награжден Почетной грамотой Президиума Верховного Совета Удмуртской АССР, Заслуженный деятель культуры Удмуртской АССР, награжден орденом Ломоносова от имени Национального комитета общественных наград Российской Федерации.

Николай Энгвер 27.03.2007 г.

Content

Н. Н. Энгвер
Непоправимость зла

Предисловие

I. Гулаг: Договор щепок с топором

Жестокость по-лагерному

Лирическое отступление

Детский барак

Детские праздники

Наказание детей в лагере Потьма (трех-четырехлетки)

Побег из лагеря, или Красота виртуального мира

Первое столкновение с детской сознательной подлостью

Победа!

II. Прощай, Гулаг – здравствуй, тоталитаризм

Накануне вызволенья

«На воле» и «воля»

Школа – осознанный путь к осознанной свободе

Справка об авторе, написанная им самим