Арчибальд Кронин

Дневник доктора Финлея

Приключения черного саквояжа

1. Радикальное средство доктора Финлея

Когда Финлей чувствовал, что ему следует размяться после долгой ежедневной тряски в двуколке, он частенько отправлялся по вечерам пешком на Леа-Брэ.

В ту пору, еще до того, как преуспевающие горожане начали усеивать вершину холма своими картонными виллами, это была любимая прогулка доктора – по пологому склону от Ливенфорда и далее с крутым подъемом на запад, к заливу Ферт.

С вершины открывался великолепный вид на эстуарий. Тихим летним вечером, когда солнце опускалось за Ардфилланские холмы, этот широкий водный простор внизу, с едва заметным дымком парохода на горизонте, вызывал душевное волнение.

Но для Финлея все это было угроблено Сэмом Форрестом с его креслом на колесах.

Красный, в складках жира, откинувшийся на подушки, словно лорд, Сэм появлялся в сопровождении бедняги Питера Ленни, который, тяжело дыша, толкал перед собой кресло с Сэмом.

Затем наверху, пока Питер отдувался, вытирая пот со лба, Сэм величественно отпускал маленькую металлическую рукоятку руля, вытаскивал из кармана плитку прессованного жевательного табака, с хрустом откусывал, разевая пасть, как огромный бык, и торжественно озирал не открывающийся перед ним вид, а крутой спуск с холма, как бы говоря: «Вот, друзья мои! Вот где случился тот кошмар».

Все это произошло уже пять лет назад.

Тогда Питер Ленни был бойким молодым человеком двадцати семи лет от роду, очень скромным и услужливым, – он владел несколькими торговыми лавками на Колледж-стрит, которые с робкой дерзостью называл «Торговым центром Ленни».

В романах у малорослых мужчин, как правило, бывают большие властные жены, но в действительности это далеко не так. И Ретта Ленни была такой же маленькой, субтильной и непритязательной, как и ее муж.

А потому их часто «кидали» в бизнесе. Но, несмотря ни на что, дела их шли довольно успешно, перед ними открывалось прекрасное будущее, и они с двумя детьми с комфортом жили в доме на две отдельные квартиры на Барлоан-вей, в достойном квартале, где стремились поселиться торговцы Ливенфорда.

Однако в Питере Ленни, скромном маленьком продавце, прыгающем за прилавком, таилась никем не подозреваемая жажда приключений. Бывали моменты, когда, лежа воскресным утром в постели с Реттой, он, хмуро уставившись в потолок, вдруг заявлял:

– Индия! – (Или это мог быть Китай.) – Вот что мы должны когда-нибудь посетить!

И Ретта смотрела на него с восхищением.

Возможно, именно эти романтические замашки и привели к покупке велосипеда-тандема, поскольку иначе Питер никогда бы не поступил столь опрометчиво, пусть в тот момент повальное увлечение «велосипедом для двоих» и достигло своего апогея.

Однако приобретенный Питером тандем, это сверкающее средство передвижения, это коварное устройство с накачанными воздухом шинами, стоившее кругленькую сумму денег, будучи еще не распакованным, вынудило Ретту недоверчиво ахнуть:

– О Питер!

– Будем кататься, – сказал он, стараясь, чтобы это прозвучало как можно беспечнее. – Посмотрим окрестности. Запросто!

Однако все оказалось не так-то просто. Например, возникла заминка с шароварами для Ретты: она была маленькой застенчивой женщиной, и Питеру потребовалась целая неделя серьезных споров и уговоров, чтобы убедить жену выйти на люди в модной, но явно неподобающей одежке.

Сам Питер был в широкой куртке, довольно импозантно расстегнутой, так что, сидя на велике и крутя педали, он выглядел настоящим профи. И вот, одевшись как подобает, Питер и Ретта отправились осваивать свою покупку.

Они тренировались тайком, с наступлением сумерек, в тихих переулках вокруг Барлоан-вей, и многажды презабавно падали.

О! Сколько удовольствий было во всем этом! Раскрасневшаяся и хихикающая Ретта выглядела чрезвычайно привлекательно в своих шароварах, и Питеру нравилось поднимать ее, грациозно распластавшуюся на пыльной мостовой.

Супруги снова начали ухаживать друг за другом. И когда наконец, вопреки всем законам тяготения, они, ни разу не потеряв равновесие, объехали по кругу Барлоан-толл, то сошлись во мнении, что никогда еще их жизнь не была такой захватывающей.

Питер, многозначительно демонстрируя недавно купленную карту окрестных дорог, решил, что в воскресенье они совершат свой первый настоящий велопробег.

В то воскресенье был чудный рассвет, небо чистое, дороги сухие. И пара отправилась в путь. Питер неустрашимо припал к переднему рулю, Ретта позади мужественно крутила педали. Чувствуя на себе восхищенные и даже – о да – завистливые взгляды, они прокатились по Хай-стрит.

Динь-динь, динь-динь – тренькал их звонок. Какие мгновения! Динь-динь, динь-динь! Повернули налево – держись, Ретта, держись – через мост; затем вгрызлись в подъем на Ноксхилл и далее нырнули за гребень Леа-Брэ.

Они спускались по склону – все быстрее и быстрее. Навстречу свистел ветер. Никогда еще они не летели столь стремительно.

Это было великолепно, это было потрясающе, но – боже! – это было ужасно быстро! Гораздо, гораздо быстрее, чем они рассчитывали.

От избытка эмоций Ретта побледнела.

– Тормози, Питер, тормози! – закричала она.

Он нервно нажал на тормоза, тандем тряхануло, и Ретта чуть не перелетела через голову мужа. Тут он окончательно растерялся, отпустил тормоза и попытался выпростать ноги из педальных держателей.

Велосипедное чудище, вильнув вбок, закусило удила и взбесившейся ракетой понеслось вниз по склону холма.

А у подножия стоял Сэм Форрест.

Сэм намеревался послоняться по берегу Леа – это действительно было одним из двух его занятий. Другое занятие состояло в том, чтобы с особым усердием отираться у стойки бара «У слесаря».

Вообще-то, Сэм так редко покидал паб, что ему никогда не грозила реальная опасность свалиться на ровном месте.

Дело в том, что Сэм был бездельником, большим, толстым, ни к чему не пригодным пьянчугой, с женой, занятой стиркой, и целой оравой ничем не занятых крикливых детей.

Сэм изумленно и в то же время ошарашенно наблюдал за приближающимся транспортным средством. Оно скатывалось на такой скорости, что он на секунду подумал, стоит ли верить собственным глазам. Минувший субботний вечер оказался для него не из легких, и туман в мозгах Сэма все еще не развеялся.

Вниз-вниз-вниз – рассекал воздух тандем.

Питер, с застывшим от ужаса лицом, сделал последнюю попытку управлять двухседельным монстром, ударился колесом в бордюр, перелетел через дорогу и врезался прямо в Сэма.

Точнее – в его зад, поскольку Сэм уже успел изменить позицию, дабы ретироваться. Раздался отчаянный рев жертвы, сопровождаемый треском и грохотом тандема, части которого разлетелись в разные стороны, после чего наступила долгая тишина.

Затем Ретта и Питер выбрались из канавы. Они с недоверием посмотрели друг на друга, как бы говоря: «Мы живы? Этого не может быть».

Ошеломленный Питер слабо улыбнулся Ретте, и та, чувствуя, что вот-вот упадет в обморок, слабо улыбнулась в ответ. Но тут они вспомнили о Сэме!

А как же Сэм? Увы и ах! Бедный Сэм лежал в дорожной пыли и стонал. Они бросились к нему.

– Ты ранен? – воскликнул Питер.

– Я мертв, – простонал Сэм. – Вы прикончили меня, проклятые убийцы.

Ужасная тишина, прерываемая лишь стонами Сэма. Питера колотило от ужаса, и все же он попытался поднять упавшего, который был вдвое тяжелее его.

– Не трогай меня! Не трогай! – завопил Сэм. – Ты меня на куски разорвешь!

Ретта побледнела еще больше.

– Вставай, Сэм, вставай! – взмолилась она.

Он был ей хорошо знаком – неделю назад она отказала ему в кредите.

Но Сэм не хотел вставать. Малейшая попытка поднять его вызывала у Сэма жуткие конвульсии, и казалось, что в его больших мясистых ногах опоры теперь не больше, чем в водянистом желе.

Время шло. Ретта и Питер были в полном смятении; они уже представляли себе изуродованный труп Сэма и самих себя, несчастных, на скамье подсудимых, под суровым взглядом судьи, надевающим черную шапочку.

Однако тут как раз и подоспела помощь в лице Рафферти и его легкого грузовичка.

Рафферти, продавец масла и яиц, для которого воскресенье – после ранней мессы – было ничем не хуже любого другого дня, ехал из Ардфиллана, где собирал яйца. С его помощью Сэм был поднят, положен среди яиц и отвезен в свой дом в Веннеле.

В процессе его транспортировки разбилось несколько яиц, но Питер и Ретта были готовы оплатить ущерб, на чем они страстно настаивали. О да, они заплатят – лишь бы Сэма благополучно довезти, все прочее – ерунда.

Наконец под пронзительные причитания жены Сэм оказался дома в постели, окруженный своим любопытствующим потомством.

– Доктор, – стенала жена, – нам нужен доктор!

– Да-да, – пробормотал Питер. – Я позову доктора!

Как ему сразу в голову не пришло? Конечно, тут нужен доктор! Питер слетел с грязных ступенек и как ветер помчался за ближайшим доктором.

В то время доктор Снодди еще не был женат на богатой миссис Иннес и не переехал в полезный для здоровья Ноксхилл. Его еще ничем не примечательная недвижимость находилась на Хай-стрит, расположенной рядом с Веннелом. Этот Снодди и пришел к Сэму.

Сэм лежал на спине с открытым ртом и закрытыми глазами. Ни один мученик не страдал больше, чем Сэм, пока врач его осматривал.

Его стоны и в самом деле собрали толпу вокруг дома, полагавшую, что это он снова пользует свою жену, однако, когда истина открылась, сочувствие к Сэму было огромным.

Доктор был впечатлен, хотя и озадачен состоянием Сэма: никаких переломов костей, никаких повреждений внутренних органов, но что-то, несмотря на это, было не так, о чем свидетельствовали столь явные страдания пациента.

Наконец Снодди, маленький, заурядный, напыщенный человечек, преисполненный огромным чувством собственного достоинства, глубокомысленно и зловеще изрек:

– Это позвоночник!

С глухим стоном Сэм повторил эти слова. И Питера до мозга костей пронзил ужас.

– Понимаете, – прошептал он, – это мы виноваты, мы несем полную ответственность. У него должно быть все необходимое. Он ни в чем не должен нуждаться! Ни в чем!

С этого и началось. Больному было необходимо питание, хорошее, полноценное. Питание было ему обеспечено. А также антидепрессант. Питер заметил, что бренди подходило для этого как нельзя лучше. А также полноценная постель – Ретта сама поставляла ему сменные простыни и наволочки. Полотенца, нижнее белье, ночные рубашки, кастрюли, джем, чай, сахар – все это плавно перетекало в дом больного. Потом – немного табаку, чтобы успокоить измученные нервы. И еще немного денег, поскольку миссис Форрест, привязанная к лежащему Сэму, не могла, как раньше, зарабатывать стиркой.

«Отнеси это Сэму» – стало главной фразой дня.

Конечно же, и Снодди заходил регулярно как часы. И наконец настал день, когда, отведя Питера в сторону, он произнес роковое слово «паралич». Сэм будет жить, но он никогда больше не встанет на ноги.

– Никогда? – запнулся Питер. – Я не понимаю!

Снодди издал свой напыщенный смешок:

– Просто понаблюдайте, как бедняга пытается ходить, и все станет понятно.

Для Питера и Ретты это был сокрушительный удар. Они проговорили до поздней ночи, снова и снова возвращаясь к этой теме. Но выхода не было.

Ретта поплакала, и Питер тоже был близок к тому, но им следовало взять это на себя; это их вина – они и должны оплатить счет, а Сэм, бедняга Сэм… конечно, ему было намного хуже, чем им.

Купили кресло-каталку – Питера пробило потом, когда он увидел цену, – и Сэм в инвалидном кресле занял свое место в ливенфордском обществе.

Старший, четырнадцатилетний сын Сэма вполне мог катать его по прямой, и направление к торговому центру Сэм предпочитал всем другим. Он сидел возле магазина, греясь на солнышке и посылая за табаком, пирогом или своим любимым сушеным черносливом. Теперь не могло быть и речи о том, чтобы отказать ему в кредите. Кредит Сэма был неограничен, к тому же он получал от Питера еженедельное пособие.

Недолгая сенсация по поводу кресла на колесах быстро сошла на нет, и Ливенфорд забыл о Сэме. А когда Питер и Ретта покинули уютный маленький домик на Барлоан-вей и переехали в комнаты над магазином, едва ли кто-нибудь это заметил, как и то, что их маленькая дочка бросила уроки музыки, а сын внезапно покинул частную школу, чтобы зарабатывать в конторе Гиллеспи.

Нахмуренные брови и озабоченный взгляд Ретты, а также седина в волосах Питера мало кого интересовали и едва ли вызывали сочувствие.

Как говорил об этом лично Сэм, многозначительно покачивая головой: «Зато они при своих ногах!»

Именно эту фразу и произнес Сэм в разговоре с Финлеем в тот роковой вечер первого июля.

Вечер был яркий – красивый закат и великолепный вид на залив. Финлей стоял на вершине холма, стараясь обрести покой в этом зрелище.

Его мысли занимал только что законченный прием, день выдался суетным, и настроение доктора Финлея в целом было скверным.

Наконец его стала наполнять целительная тишина окружающего пространства – умиротворенный, он закурил трубку. А затем из-за гребня холма в кресле-каталке появился Сэм.

Финлей тихо выругался. История Сэма и Питера была ему давно известна, и вид этого большого, заплывшего жиром увальня, паразитом впившегося в тощего и голодного Ленни, не на шутку разозлил его.

Доктор наблюдал за их приближением, раздраженно отмечая про себя, как непросто приходится Питеру, и, когда они достигли вершины, ядовито высказался по поводу проблем подъема инертной массы на такую высоту.

– Ему неча жаловаться, – вздохнул Сэм. – Зато он при своих ногах.

И тут Финлей инстинктивно взглянул на ноги Сэма, комфортно устроившиеся на кресле-каталке. Как ни странно, это были на удивление крепкие ноги. Толстые, как и весь Сэм, бугрящиеся под синими саржевыми брюками.

Странно, подумал Финлей, что нет ни атрофии, ни истощения этих бесполезных конечностей. Очень странно! С растущим подозрением он долго не спускал глаз с ног Сэма, а затем с ужасающей проницательностью вперил взгляд в лицо ничего не подозревающего человека, развалившегося в кресле-каталке. «Боже мой! – осенило Финлея. – Неужели? Неужели все эти годы…»

И вдруг, стоя рядом с креслом на краю холма и повинуясь какому-то дьявольскому порыву, он поднял ногу и подошвой ботинка сильно толкнул кресло.

Без всякой преамбулы кресло ринулось вниз.

Питер, словно окаменев от повторения ужасной истории, стоял с разинутым ртом, провожая взглядом инвалидное кресло, а затем нервно вскрикнул.

Сэм с бычьим ревом пытался справиться с креслом. Но у кресла не было тормозов. На бешеной скорости кресло пронеслось вниз по дороге, врезалось в живую изгородь, перевернулось, и Сэм кувырнулся из него в заросли крапивы. На две секунды он исчез из виду в зеленом море жгучей крапивы, а затем чудесным образом выбрался оттуда.

Ругаясь на чем свет стоит, он вскочил на ноги и побежал к Финлею.

– Какого черта! – закричал он, размахивая кулаками. – Какого черта ты это сделал?

– Хотел проверить, не разучился ли ты ходить! – крикнул в ответ Финлей и первым ударил Сэма.

Питер и Ретта возвратились в дом на Барлоан-вей. Кресло-каталка было продано, и Сэм вернулся к своему прежнему занятию – отираться у стойки бара «У слесаря». Но каждый раз, когда Финлей проезжает мимо, Сэм шлет ему проклятия и плюет вслед.

2. Пантомима

Как правило, Ливенфорд обходился без театральных зрелищ.

К ресторанам и аттракционам на ежегодной ярмарке обычно добавлялись сеансы кинопередвижки, где в атмосфере, пропитанной запахом апельсиновых корок и керосиновым чадом, можно было за два пенса посмотреть «Девушку, которая свернула не туда» или «Убийство в красном амбаре».

Полной же противоположностью этому считались, конечно, любительские концерты. В зимний сезон по четвергам небольшая кучка утонченных леди и джентльменов развлекала столь же утонченную публику пением и декламацией.

«А теперь выступит мистер Арчибальд Смолл…»

После чего наливающийся краской мистер Арчибальд Смолл в скрипучих сапогах и вечернем костюме с чужого плеча выходил вперед и пел: «Тора! поговори сно-ова со мно-ой».

Между этими полюсами театральный ручеек в Ливенфорде пересыхал, и в городке опять воцарялся суровый дух ковенантеров[1].

Так что представьте себе, какой поднялся переполох, когда в начале декабря стало известно, что в Бург-Холл на неделю, начиная с хогманая, кануна Нового года, прибудет пантомима.

Пантомима! Ну конечно для детей! И все же даже в самом черством сердце она пробудила интерес и вызвала трепет у влюбчивой молодежи Бурга.

Даже Догги[2] Линдсей, сын провоста[3], не скрывал своего интереса к пантомиме – снисходительного интереса, естественно; довольно специфического интереса, ибо Догги был представителем местного света, а именно его центром. Этот небольшой светский кружок и диктовал городу моду на крикливую одежду и вызывающие манеры.

Догги был бледнолицым юнцом, со склонностью к беспричинному смеху, прыщам и к невообразимому панибратству, выражавшемуся в дурной привычке хлопать своих знакомых по спине и, похохатывая, громогласно называть каждого стариной.

«Тяпнем по бренди, старина?» – таким было обычное приветствие Догги, когда он со знанием дела стоял в зале «Слона и замка». Догги носил яркие рубашки, блестящие запонки, а зимой – пестрое пальто с огромными карманами и воротником, неизменно подпиравшим его оттопыренные уши.

У Догги были поражающие воображение настоящие курительные трубки всевозможных изгибов и тяжелая трость, которой он стучал, шествуя по дороге. Он считался энциклопедическим знатоком женщин, а некогда держал бульдога.

На самом деле в Догги не было ни грамма порока. Он страдал от богача-отца, любящей, все ему прощающей матери и от своего худосочного телосложения. Добавьте к этому тщеславное желание провинциала, чтобы местные считали его повесой из повес, настоящим исчадием ада, – и вот вам портрет Догги в худшем его варианте.

Прибыла рождественская пантомима, труппа номер пять из Манчестера, которая забрела в эти северные края в надежде охмурить местных жителей «Золушкой». Но местные жители оказались менее податливыми, чем ожидалось.

В Пейсли на гастролирующую труппу Сэмюэлса хлынул дождь не букетов, а помидоров, а в Гриноке – настоящий град яиц. Так что ко времени прибытия в Ливенфорд моральный дух лицедеев оставлял желать лучшего.

У комика был слегка потускневший вид, хор путал слова, а мистер Сэмюэлс втайне придумывал срочное дело, которое могло бы оправдать его внезапный вызов в Манчестер.

Через два дня после премьеры в Бург-Холле Финлей встретился на Хай-стрит с Догги Линдсеем.

– Смотрите-ка, старина! – воскликнул Догги.

Он в основном окучивал Финлея как сведущего в оккультных тайнах тела. У незатейливого Догги либидо остро нуждалось в иллюстрированной книге по анатомии.

– Смотрите-ка, старина! Видел пантомиму?

– Нет! – сказал Финлей. – Что, хорошо?

– Хорошо! – Догги запрокинул голову и загоготал. – Боже мой, это чудовищно! Гадость, ужас, дрянь! Но все же, старина Финлей, это писк! – Он снова загоготал и, схватив Финлея за руку, спросил: – Ты не видел Дандини?

– Нет-нет! Говорю же, меня и близко там не было.

– Финлей, ты должен увидеть Дандини! – возмутился Догги, и глаза его увлажнились. – Богом прошу, ты должен увидеть Дандини! Именно ее, Финлей. Последнее слово тетки-травести. Старая извозчичья кляча в трико. Сам поймешь, о чем я. Избежала живодерни – та еще мамочка. Лет полста на сегодня, танцует, как куча кирпичей, и голос, как из бочки. О черт! У меня истерика от одной мысли о ней. – Он замолчал, совершенно опустошенный собственным смехом, но, взяв себя в руки, вытер глаза и объявил: – Ты должен увидеть ее, старина. Клянусь, что должен! Такое удовольствие нельзя пропустить. У меня есть места в первом ряду на каждое вечернее представление. Пошли со мной сегодня вечером. Питер Уир тоже придет и Джексон из «Рекламодателя»!

Финлей смотрел на Догги, испытывая сложные чувства: иногда этот юноша ему очень нравился, иногда вызывал чуть ли не ненависть.

С языка Финлея едва не сорвался отказ, но по причине какого-то смутного интереса – назовите это любопытством, если угодно, – доктор счел за лучшее согласиться и довольно сухо сказал:

– Могу заглянуть, если у меня будет время. В любом случае оставь мне место.

Затем, отказавшись от экспансивного предложения Догги насчет «тяпнем по бренди», он зашагал прочь, чтобы продолжить свои визиты к пациентам.

В тот вечер Финлей действительно заглянул в Бург-Холл, предварительно объяснив Камерону свои мотивы.

Камерон кивнул, насмешливо посмотрев на него:

– Сходи, если хочешь, а я закончу прием. Малышу Линдсею пойдет на пользу, если ты не дашь ему вляпаться в какую-нибудь неприятность. Он безмозглый псих, но, чесслово, есть в нем что-то хорошее.

Представление едва началось, когда Финлей скользнул на свое место, а публика, состоявшая в основном из молодых подмастерьев с верфи, уже принялась освистывать действо на сцене.

И правда, это было жалкое зрелище, а нервный мандраж артистов делал его просто чудовищным. И был, конечно, Дандини – двойник Дандини, в исполнении травести, Дандини как зеркало моды и эхо двора, франтоватый спутник принца!

Финлей заглянул в программку. Роль мальчика исполняла Летти ле Брюн. Ну и имечко! Ну и женщина! Это было высокое, растерянное, худющее создание – призрак в трико, явно набитом ватой, со впалой грудью и изможденным лицом, на скулах пятна румян…

Исполнительница главной роли машинально передвигала ноги и в прострации танцевала. От нее даже не требовалось петь. И действительно, когда хор подхватил припев, она едва пошевелила губами. Финлей мог бы поклясться, что она вообще не пела. Но ее глаза завораживали – большие голубые глаза, когда-то, видимо, прекрасные, теперь были полны страдания и презрения.

Каждый раз в ответ на очередную порцию насмешек эти трагические глаза широко открывались, а лицо застывало в стоической гримасе. Чем дальше шло представление, тем напряженнее становилась атмосфера: шиканье, свист и, наконец, издевательские выкрики. Догги был в экстазе – сжимал руку Финлея и чуть ли не валился со своего кресла.

– Ну разве она не умора? Разве не отпад? Разве было что-то смешнее со времен моей бабушенции?

Как будто она была какой-то новой театральной звездой, а он – импресарио, который ее открыл.

Но Финлей не улыбнулся. В глубине души он испытывал боль, как при виде чужого унижения.

Когда под гром нарочитых аплодисментов занавес опустился, Финлей чуть не вскрикнул от облегчения. Но для Догги еще ничего не закончилось – нет, до конца было еще далеко.

– Мы обойдем вокруг, – осклабившись и подмигнув, заявил он, – заглянем за кулисы.

Похоже, он припас нечто более тонкое – какое-то более изощренное издевательство, нежели грубый акт яйцеметания.

Финлей попытался было возразить, но они уже двинулись – Догги, Джексон и молодой Уир. Так что он последовал за ними по продуваемым сквозняками каменным коридорам Бург-Холла и поднялся по скрипучим ступеням в артистическую уборную Летти ле Брюн.

На самом деле это была общая раздевалка, с условными перегородками, рваными обоями и запотевшими стенами, однако почти вся труппа уже покинула помещение, наверняка испытывая облегчение оттого, что можно вернуться к себе.

Но Летти была там – сидела за захламленным столиком и медленно застегивала пуговицы на платье.

Вблизи она выглядела еще уродливее. Она смыла с лица жирную краску, но на скулах все еще виднелись два ярких пятна, а под большими голубыми глазами залегли темные круги.

Она молча изучала гостей.

– Ну, мальчики, – не без достоинства произнесла она, – что вам угодно?

Догги с нарочитой галантностью шагнул вперед – о, он был большим выдумщиком, этот Догги Линдсей!

– Мисс ле Брюн, – чуть ли не жеманно сказал он, – мы пришли, чтобы сделать вам комплимент и спросить, не окажете ли вы нам честь, отужинав вместе с нами?

Она молчала, а стоявший позади остальных юный Уир фыркнул, пытаясь подавить разбиравший его смех.

– Сегодня не могу, мальчики. Я слишком устала.

– О нет, мисс ле Брюн, – возразил Догги, – всего лишь маленький ужин! Как он может утомить такую актрису с таким опытом?

Актриса почти невозмутимо окинула их всех печальным взглядом.

Она понимает, что он обманывает ее, с болью подумал Финлей, и принимает это как королева.

– Завтра вечером я бы могла с вами поужинать, если хотите.

Догги радостно улыбнулся.

– Отлично! Отлично! – воскликнул он и назвал время и место встречи.

Затем, не давая повиснуть очередной паузе молчания, он в своей обычной залихватской манере сверкнул перед ней золотым портсигаром.

Но она покачала головой:

– Не сейчас, спасибо. – На ее губах появилась легкая улыбка. – Я кашляю от курения.

Еще одна довольно неловкая пауза. Все оказалось не так забавно, как они ожидали. Но Догги встряхнулся:

– Что ж, мисс ле Брюн, пожалуй, нам лучше сказать au revoir. Мы ждем вас завтра вечером. И еще раз поздравляю вас с прекрасным выступлением.

Когда они выходили, она снова тихо улыбнулась.

На следующее утро, сидя за завтраком, Камерон бросил перед Финлеем только что полученную записку.

– Послушай, – суховато заметил он, – тебе лучше отреагировать на это, раз уж ты так интересуешься театром.

В адресованной доктору записке была просьба заглянуть к Летти ле Брюн.

Так вот и получилось, что Финлей отправился утром в дом номер 7 на Черч-стрит. Он пошел рано, движимый странным любопытством и странным же чувством стыда.

Должно быть, когда он вошел в комнату, что-то из испытываемых им чувств отразилось на его лице, потому что Летти чуть ли не ободряюще улыбнулась ему.

– Да не волнуйтесь вы так, – сказала она с меньшей, чем обычно, невозмутимостью. – Я хотела, чтобы вы пришли. Я справилась о вас после вашего ухода. Вы единственный, кто не пытался надо мной подшучивать.

Она лежала в постели, в окружении нескольких вещей, очевидно своих собственных: фотография в тисненой серебряной рамке, хрустальный флакон «Флоридской воды», маленькие, в когда-то изысканном, а теперь изрядно побитом корпусе дорожные французские часы.

Вокруг царила атмосфера какой-то странной утонченности, которую только сама Летти могла придать комнате для приезжих. Финлей это остро почувствовал, и в его голосе прозвучала исключительная сдержанность, когда он спросил, чем может ей помочь.

Она жестом пригласила его сесть и, перед тем как ответить, откинулась на подушку:

– Я хочу, чтобы вы сказали, сколько мне осталось жить.

В этот миг на его лицо стоило посмотреть, что, должно быть, даже позабавило ее, поскольку, прежде чем продолжить, она слабо улыбнулась:

– У меня чахотка… Простите, вы, наверное, предпочитаете слово «туберкулез». Я бы попросила вас послушать мои легкие и сказать, долго ли еще мне с этим возиться.

Он был готов проклинать себя за такую оплошность. Как можно было не заметить этого? Все симптомы были очевидны: лихорадочный румянец, истощение, учащенное дыхание – абсолютно все.

Теперь уже не было ничего непонятного в той странной, вызывающей жалость апатии, с которой она выступала накануне. Он поспешно поднялся и, не говоря ни слова, достал стетоскоп. Он долго прослушивал ее грудную клетку, хотя в длительной аускультации не было необходимости, настолько были поражены ее легкие.

Правое легкое практически не дышало, левое было испещрено активными очагами болезни. Закончив, он не знал, что сказать.

– Ну же, – подбодрила она его. – Смелее, просто скажите мне.

Наконец, в сильном замешательстве, он произнес:

– Вам осталось, наверное, месяцев шесть.

– Вы очень добры. – Она изучающе смотрела ему в лицо. – На самом деле вы имеете в виду шесть недель.

Он не ответил. Огромная волна жалости захлестнула его. Он пристально взглянул на нее, пытаясь представить, каким было в прошлом это изможденное лицо. Она и правда не была старой. Болезнь, а не годы, состарила ее. Глаза у нее были действительно необыкновенные; должно быть, когда-то она была прелестной женщиной – явно женщиной со вкусом. А теперь гротескно семенящая в десятиразрядной пантомиме мишень для каждого провинциального хама!

Его мысли невольно сложились в неуклюжие слова:

– Сегодня вечером вам лучше не беспокоиться насчет этого ужина. Вам явно не стоит туда идти.

– Ой, но я иду! Уже и не помню, когда в последний раз меня приглашали на ужин. А следующего – еще дольше ждать…

– Но разве вы не понимаете… – перебил он ее.

– Понимаю, – ответила она. – Но если им хочется, пусть пошутят. Что такое жизнь? Просто маленькая шутка.

Она лежала, глядя в окно.

Потом, словно опомнившись, достала из-под подушки кошелек и спросила доктора, сколько ему должна.

Финлей густо покраснел. Ее обстоятельства говорили сами за себя. Но, несмотря на всю свою неопытность, он обладал тактом. У него хватило ума назвать плату – очень небольшую, – и он молча взял деньги.

Когда он уходил, она сказала:

– Я надеюсь увидеть вас сегодня вечером.

Весь этот день он не мог выбросить ее из головы.

Он поймал себя на том, что с нетерпением ждет наступления вечера. Ему хотелось снова ее увидеть и, если получится, помочь ей, разгадать скрывающуюся в ней тайну. И все же ему становилось не по себе при мысли о предстоящем ужине. Он боялся, что беспардонные насмешки Догги оскорбят ее.

Наконец пробило одиннадцать часов, настало время, назначенное для званого ужина в маленьком ресторанчике, недавно открытом на Черч-стрит человеком по имени Уильям Скотт. Это было довольно приличное заведение, посещаемое главным образом коммивояжерами и известное жителям Ливенфорда как «Суонк». Возможно, оно было названо так по причине некоторой утонченности, касающейся убранства столов, а именно скатертей и стеклянной посуды.

Разумеется, «Суонк» закрылся задолго до одиннадцати вечера, но Догги, знавший всех и вся, уговорил Скотта организовать хороший ужин в маленькой, с пылающим камином комнате.

На самом деле это была очень уютная комната с ковром и пианино в углу, возле красных бархатных занавесок, – его прикатили сюда для танцев.

Финлей пришел рано, но вскоре появились и остальные. Догги ворвался первым, с важным видом, словно давая знать, что сопровождает королевскую особу.

– Дандини! – напыщенно объявил он. – А вот и Дандини!

Джексон и молодой Уир, очевидно, были готовы поддержать кривляние Догги, потому что с преувеличенным почтением расступились перед Летти, пропуская ее к огню.

Она была одета очень просто, в темно-синее платье, и, возможно, благодаря полноценному дневному отдыху выглядела лучше – лицо ее было не таким измученным, как вчера.

Сразу же сели ужинать: отличный томатный суп, холодный цыпленок и отличное заливное из языка.

Затем Догги многозначительно выдернул пробку из бутылки шампанского и наполнил бокал Летти, умело вспенив его.

– Вы, конечно, пьете шампанское? – спросил он, подмигнув Уиру.

Она, должно быть, заметила это, но проигнорировала и ответила просто:

– Раньше мне нравилась «Вдова Клико». Но я уже очень давно его не пробовала.

– Да ладно, мисс ле Брюн, – сказал Догги. – Вряд ли это так. Полагаю, вы, звезды пантомимы, себя не забываете.

С полной невозмутимостью она ответила:

– Нет! У нас в турне совершенно отвратительная еда. Я уже несколько недель нормально не ела. Вот почему для меня это такое удовольствие. – Она отпила немного шампанского. – О, очень хорошее.

– Ага, мисс ле Брюн, – усмехнулся Догги. – Сразу видно знатока. Вы ведь бывали на многих званых ужинах. Ну же, расскажите нам о них поподробнее. Чем вас там угощали?

Она мечтательно посмотрела на огонь, протянула руку, как бы желая уловить его тепло.

– Да, меня приглашали. Много раз в «Романо», также и в «Гатти», и в «Кафе Рояль».

Догги ухмыльнулся. Наконец-то дело пошло на лад; она попалась на крючок. Через минуту он заставит ее витийствовать на столе.

С хитрой усмешкой он долил шампанского в ее бокал:

– Это когда вы выступали в Лондоне?

– Да, в Лондоне.

– Естественно, вы играли в… ну… в более масштабных постановках, чем эта, мисс ле Брюн. Артистка вашего таланта…

Финлей стиснул зубы от наглости Догги, но прежде, чем он успел вмешаться, она покачала головой:

– Нет! Это я в первый раз попробовалась в пантомиме, – она бросила взгляд на Финлея, – и в последний.

– Может быть, вы выступали в Гранд-опера? – предположил коварный Догги.

На сей раз она спокойно кивнула:

– Да. В Гранд-опера.

Это было уже слишком, о да, слишком. Гранд-опера! Они чуть со стульев не попадали. Молодой Уир фыркнул, даже флегматичный Джексон хохотнул. Но Догги подавил смех, боясь испортить игру.

– Извините их, мисс ле Брюн, я полагаю, что с шампанским небольшой перебор. Вы сказали об опере, мисс ле Брюн, о Гранд-опера, мисс ле Брюн…

Она посмотрела на него спокойно и печально:

– Лучше не называйте меня этим глупым именем. Оно только для пантомимы. Мое настоящее имя Грей – Летти Грей, – распространенное имя в Австралии, откуда я родом, под этим именем я и пела.

Последовало ошеломленное молчание.

Затем Джексон, который так гордился тем, что помнит все публикации в прессе и что в его голове полно историй знаменитостей, длинно и насмешливо присвистнул:

– Летти Грей! Как можно выдавать себя за Летти Грей!

– Хотите верьте, хотите нет.

– Но Летти Грей была звездой. Она приехала из Австралии выступать в Ковент-Гардене. Она пела в «Изольде», «Аиде», «Богеме». У нее был триумф в «Мадам Баттерфляй». Десять лет назад Летти Грей была королевой Лондона.

– А теперь она здесь.

Джексон недоверчиво уставился на нее.

– Я вам не верю, – без обиняков брякнул он. – Летти Грей умела петь. Но вы, хоть убей, не запоете.

Она осушила свой бокал. Шампанское, ударив ей в голову, вызвало непривычный блеск в глазах, а щеки заметно порозовели.

– Вы не могли слышать, как я пою. – И в ее голосе неожиданно прозвучали надменные нотки. – Я уже много лет не пою. – Она снова бросила взгляд на Финлея. – Он мог бы сказать вам почему. Но сейчас мне хочется петь. Да, полагаю, что сейчас спою. Я спою джентльменам, чтобы они заплатили за мой ужин.

Теперь она была похожа на королеву, обращавшуюся к деревенщине.

Догги и Уир, разинув рты, смотрели, как она встала и подошла к пианино.

Она открыла его, опустила пальцы на клавиши и замерла в долгой выразительной паузе. Затем, запрокинув голову, сделала глубокий вдох и запела. Она запела по-немецки – одну из «Lieder»[4] Шуберта. Ее голос, в первые секунды еще неуверенный, как давно не использовавшийся инструмент, наполнил маленькое помещение божественной чистотой.

Он звучал все выше, выше, выше, поднимая их вместе с собой и насыщая сам воздух своей небесной гармонией.

Когда песня закончилась, наступила мертвая тишина.

Джексон смотрел на гостью как человек, узревший привидение, а в глазах молодого Уира были испуг и какой-то горький стыд. Но она забыла о присутствующих. Учащенно дыша, чуть наклонившись вперед, она мечтательно и отстраненно сидела за пианино.

Затем, уже для себя одной, снова запела – любовную арию из «Изольды».

Когда она закончила, они все еще сидели, словно окаменев. Наконец Догги очнулся.

– Боже мой! – смиренно прошептал он. – Это было какое-то чудо.

Она повернулась к ним и с полуулыбкой на губах сказала:

– Позвольте мне спеть «Allan Water».

Финлей, наблюдая за ней, за ее прерывистым дыханием, вскочил из-за стола.

– Нет-нет! – воскликнул он. – Ради бога, не надо… не надо больше петь.

Но она уже начала. Трогательные слова старой шотландской песни лились с несказанным подъемом:

На брегах спокойного Аллана,

Медленно струящегося с гор…

Они завороженно слушали ее – в глазах Финлея стояли слезы; Догги уронил голову на руки. Но голос, поднявшийся на втором куплете до последней, самой высокой ноты, внезапно оборвался и смолк.

Актриса покачнулась на стуле, на губах у нее выступила алая пена. Летти бессмысленно посмотрела на них и стала валиться на бок.

Финлей успел подхватить ее. Остальные с грохотом поднялись из-за стола.

– Что случилось? – ахнул Джексон.

– Кровотечение, – отрезал Финлей. – Принеси холодной воды, быстро!

Он отнес ее на диван в дальнем углу комнаты. Догги стоял и всхлипывал:

– Это я во всем виноват! Это все моя вина! О боже! Что я могу для нее сделать?

– Лови такси, дурак, – сказал Финлей. – Мы должны отвезти ее в больницу.

Когда ее доставили в больницу, Летти уже пришла в себя. В течение следующих нескольких дней она действительно немного окрепла, а затем стала медленно угасать. В общей сложности она прожила еще три недели.

Она была совершенно спокойна. Она не испытывала боли, у нее было все, что она хотела. Догги позаботился об этом. Он все оплатил. Каждый день он приносил ей цветы – огромные букеты цветов, которые вызывали на ее осунувшемся лице ту, уже знакомую, слабую, неуловимую улыбку.

Он был с ней, когда она умерла, и, выйдя тем холодным январским днем из больницы, он, пожалуй, выглядел несколько иначе, чем прежде, – взгляд его стал более зрелым.

Летти Грей похоронена на ливенфордском кладбище.

Каждую неделю Догги со своей большой тростью и трубкой ходит туда. Он утратил порывистость, свой пустой смех и отчасти свое пристрастие к «тяпнем бренди». Но что-то в нем еще осталось от того, прежнего Догги.

3. Сестры Скоби

В то ясное сентябрьское утро, когда Финлей грел башмаки у камина, прежде чем обуться, в комнату с листком бумаги в руке вошла Джанет.

– Это вызов, – заметила она, – от Анабель Скоби. – И с каким-то особым выражением на лице протянула ему листок.

Финлей взял его – необычную узкую полоску бумаги, аккуратно вырезанную по линейке, что почему-то произвело на него впечатление, – и прочел написанное угловатым старомодным почерком:

Мисс Бет Скоби любезно просит доктора нанести визит ее сестре Анабель, которая захворала.

– Хорошо, Джанет, – кивнул он. – Я у себя это отмечу.

Она постояла, наблюдая, как он делает запись в своем журнале, и явно горя желанием рассказать ему что-то о Скоби. Противоборство между напускной сдержанностью Джанет и ее ужасной склонностью к сплетням привело к тому, что опущенные уголки губ у нее дернулись, как у кошки, увидевшей запретные сливки. Внезапно подняв глаза, он поймал ее устремленный на него взгляд, полный жажды чем-то поделиться. Финлей откровенно рассмеялся.

– Не волнуйся, Джанет, – дружелюбно сказал он. – Я наслышан о Скоби.

– Это и к лучшему, – взвилась она. – А то из меня вы ни словечка про них не вытянули бы.

Джанет развернулась и в сильном гневе выскочила из комнаты.

Дело в том, что большинство жителей Ливенфорда знали о Скоби. Бет и Анабель были сестрами. Две незамужние дамы, в возрасте далеко за пятьдесят, занимали старый домик из серого камня в конце Ливенфорд-Кресент, стоявший за полосой деревьев прямо на берегу эстуария и продуваемый ветром, с чудесным видом на открытую воду и корабли, с привкусом соли в воздухе, насытившей морские глубины.

Он выглядел как дом морского волка, да таким он и был.

Построил дом капитан Скоби, когда после долгих схваток с атлантическими штормами, будучи вдовцом с двумя взрослыми дочерьми, ушел в отставку. Он построил его правильно и удобно, чтобы видеть, слышать и обонять море, которое так любил.

Абернети Скоби, невысокий, подтянутый, добродушный человек, отслужил свой срок на парусниках, нес вахту на старых, с гребными колесами, пароходах, которые в восьмидесятые годы с лязганьем и шумом ходили в Калькутту, и наконец стал капитаном «Магнетика», лучшего двухвинтового судна, когда-либо покидавшего верфи Латты и предназначавшегося для переходов через Южную Атлантику. Но это в некотором смысле преданья старины, ибо капитан Скоби умер восемнадцать лет назад. Однако его дочери Бет и Анабель все еще жили на берегу эстуария в прочном, обдаваемом морскими брызгами домике, который построил их отец.

Бет была старшей – маленькая, смуглая, сухопарая, с черными грозными бровями, волосы, как проволока, туго стянуты в узел на затылке.

Анабель, на два года моложе, была очень похожа на сестру, только повыше и поугловатее. Однако отличалась румянцем на щеках, а иногда, когда дул резкий ветер, увы, покраснением кончика носа.

Одевались они – две настоящие старые девы – одинаково: у обеих одинаковые туфли, перчатки, шляпы, чулки из одной и той же шерсти, и всегда в черных платьях с узкой белой оторочкой на воротнике и манжетах.

И у них было одно и то же выражение на лицах – мрачноватый и несколько враждебный взгляд, который, похоже, почему-то свойствен старым девам, вынужденным слишком долго жить вместе. А они и были всегда вместе.

За пятнадцать лет они ни разу не расставались. Но за те же пятнадцать лет они не сказали ни единого слова друг другу.

Сей поразительный факт казался невероятным. Но он действительно имел место. И как все самые невероятные факты, он возник самым нелепым образом. А именно из-за Руфуса.

Руфус был котом, большим рыжим котом, равно принадлежавшим обеим сестрам и равно уважаемым ими. Каждый вечер по очереди они вызывали Руфуса из садика во дворе, где он обычно, как разумный кот, совершал моцион, прежде чем с наслаждением растянуться на каменной плите перед кухонном очагом и уснуть.

– Руфус! Руфус! Иди сюда! – звала его вечером Анабель.

А на следующий вечер Бет, дабы не подумали, что она подражает сестре, восклицала:

– Киса, киса! Ко мне, Руфи, ко мне!

Все шло как часы до того рокового вечера пятнадцатилетней давности, когда Бет, оторвавшись от вязания, а может, от вышивки, посмотрела на часы и спросила:

– Почему ты не позовешь Руфуса, Анабель?

На что Анабель беззлобно ответила:

– Потому что сейчас не моя очередь. Я звала его вчера вечером.

– Вот уж нет! – возразила Бет. – Вчера вечером звала его я.

– Ты его не звала, Бет Скоби.

– Я звала!

– Ты не звала!

– Извини, но я звала! Я это помню, потому что он все время прятался в кустах смородины.

– Это было позавчера! Я прекрасно помню, что́ ты говорила мне, когда вошла. Это было не вчера.

– Прошу прощения, но это было вчера вечером.

После чего они обе вышли из себя и не на шутку распалились. В конце концов Бет решительно заявила:

– Последний раз прошу тебя, Анабель. Иди и позови кота!

На что Анабель с такой же решимостью прошипела:

– Сейчас не моя очередь звать кота.

Тут они обе вскочили и отправились спать. Ни та ни другая не позвала кота.

Все могло бы закончится хорошо, если бы Руфусу, столь неожиданно оказавшемуся на свободе, не взбрело в глупую кошачью голову гульнуть.

На следующее утро Руфуса в доме не оказалось – он пропал, и притом навсегда. И когда стало понятно, что Руфус безвозвратно потерян, Бет повернулась к сестре, как гадюка, на которую наступили.

– Я больше никогда, – заявила она со всей яростью, на какую только была способна, – не заговорю с тобой, пока ты не бухнешься на колени и не попросишь у меня прощения за то, что ты натворила.

– А я, – со всей страстью возразила Анабель, – больше никогда в жизни не заговорю с тобой, пока ты на коленях же не попросишь у меня прощения.

В ходе семейных ссор подобные клятвы звучали и раньше. Но на сей раз самым странным было то, что сестры Скоби стали блюсти клятву, и еще необычней было то, каким образом.

Итак, в половине двенадцатого, в тот самый день, когда Финлей получил записку с просьбой осмотреть мисс Анабель, он направился по усыпанной белой галькой дорожке к дому Скоби и осторожно постучал в дверь, которую открыла сама Бет Скоби.

Хотя сестры жили в достатке и получали доход от общей ренты, они гордились тем, что не держали горничной.

– Пройдите, пожалуйста, сюда, доктор, – сказала Бет, провожая его в холодную чистую гостиную с мягкой, набитой конским волосом мебелью, морскими пейзажами на стенах, превосходным фарфором Сацума в буфете и тяжелыми, представительского вида, мраморными часами, торжественно тикающими на каминной полке, и тем же бесцветным голосом добавила: – Я посмотрю, готова ли моя сестра вас принять.

И она вышла из комнаты.

Оставшись один, Финлей инстинктивно подался к камину, чтобы согреться. Однако в камине не было ни единого приветливого язычка пламени, только решетка, скрытая за резным лаковым экраном. Но внимание Финлея привлекла аккуратная стопка бумажных полосок на каминной полке, рядом с часами, таких же, как та, на которой была написана адресованная ему просьба. Рядом с этой стопкой лежал карандаш. Смутная догадка стала всплывать на поверхность сознания доктора.

Вдруг Финлей приметил две скомканные бумажки, валявшиеся за экраном на каминной решетке, и, движимый странным любопытством, наклонился и поднял их.

На первой было написано карандашом:

Я плохо себя чувствую, пожалуйста, пошли за доктором.

На второй:

Не мели чепуху, воображая, будто ты больна.

В изумлении Финлей бросил бумажки. «Так вот как они общаются все это время», – подумал он.

В этот момент посторонние звуки заставили его обернуться. В дверях стояла Бет.

– Моя сестра примет вас, – ровным голосом объявила она.

И он мог бы поклясться, что она сжимала в ладони скомканную бумажную полоску.

По указке мисс Бет – сама она не последовала за ним – он поднялся по лестнице и вошел в одну из двух спален.

Анабель лежала на большой кровати с медными набалдашниками, под красиво вышитым покрывалом. Постельное белье и подушки выглядели великолепно. Однако о самой Анабель этого никак нельзя было сказать.

Всего каких-то пять минут потребовалось Финлею, чтобы диагностировать у нее грипп – его ранние симптомы, – с которым ей придется несладко.

Сухая кожа, повышенная температура, учащенный пульс и уже начавшиеся подозрительные хрипы в основаниях легких.

Она с мрачным видом дала себя осмотреть. В ней не было пугливой стеснительности, столь часто свойственной пожилым незамужним дамам.

Едва закончился осмотр, как она сразу же перешла к делу:

– Значит, я заболела, судя по вашему лицу?

– У вас грипп, – честно сказал он. – Сейчас очередная эпидемия. Протекает он тяжело, но без серьезных последствий.

В ответ на его уклончивые слова она коротко рассмеялась, что вызвало у нее кашель.

– Я имею в виду, – покраснев, уточнил он, – что через неделю или десять дней все пройдет.

– Конечно пройдет!

– А пока мне лучше найти для вас сиделку.

– Вот только не это, доктор. – Взгляд ее глубоко посаженных глаз снова посуровел. – Моя сестра позаботится обо мне. Конечно, сиделка из нее, бедняжки, никакая, но я как-нибудь с этим смирюсь. – Анабель помолчала. – Знаете, доктор, она очень упряма. Упряма донельзя и сварлива к тому же. Но я терпела это в здравии. Перетерплю и в болезни.

Ему больше нечего было сказать Анабель. Он сложил стетоскоп, захлопнул саквояж и спустился на первый этаж.

В гостиной, окруженный мягкой, набитой конским волосом мебелью, морскими пейзажами, фарфором Сацума и монументальными часами со стопкой бумаги возле них, он сообщил Бет:

– У вашей сестры грипп.

– Грипп! Всего-то? Ну-ну! Анабель всегда любила себя пожалеть.

– Ваша сестра действительно больна, – резко повысил он голос. – Неужели вам не понятно? В ближайшие дни ей станет только хуже, прежде чем может наступить улучшение. Гораздо хуже. Этот грипп – не шутка. У нее настоящий легочный тип. Ей нужен будет уход.

Бет легко отмахнулась с ироничным видом:

– Уж я-то о ней позабочусь. И позабочусь как положено. Хотя я почти не сомневаюсь, что она только притворяется бедненькой больной. Она, знаете ли, упряма, доктор. Упряма донельзя и к тому же сварлива. Вы и не поверите, что мне пришлось пережить. Но то, что я от нее терпела, пока она была здорова, уж поверьте, перетерплю и теперь, когда она больна.

Финлей в изумлении уставился на нее:

– Есть только одна проблема. – Он сделал паузу и от неловкости прочистил горло. – Похоже, вы с сестрой не в ладах. В таких обстоятельствах вы не сможете ухаживать за ней.

Она улыбнулась усталой, невеселой улыбкой:

– Мы справимся! Мы и так неплохо справлялись все эти пятнадцать лет!

Наступило молчание. Финлей пожал плечами – ему ничего не оставалось, как принять ситуацию.

Он начал пространно объяснять, что нужно делать. Дав четкие указания, доктор взял шляпу и вышел из дому.

И Бет принялась ухаживать за сестрой в том же упрямом молчании, которое длилось пятнадцать лет. Поначалу это было не так уж трудно.

Пока болезнь Анабель протекала в легкой форме, записки, как ласточки, летали между сестрами. Приподнявшись на подушках, больная писала:

Дай мне сегодня мясной бульон вместо каши.

И сиделка с невозмутимым видом писала в ответ:

Хорошо. Но сначала ты должна принять лекарство.

Смех, да и только! Но смех это или нет, от пятнадцатилетней привычки не так-то просто избавиться.

Однако под вечер второго дня в прекрасно отлаженной системе связи случился сбой.

Анабель стало хуже, гораздо хуже. Она лежала неподвижно и выглядела престранно. За окнами стемнело, и она, с пунцовыми щеками и невидящим взглядом распластавшись на кровати, впала в легкое беспамятство.

Она несла какой-то бред, слышались обрывки слов и фраз, но вдруг, посреди этой бессвязной чепухи, она ясно произнесла, обращаясь к сестре:

– Я так хочу пить, Бет. Пожалуйста, дай мне воды.

От этих слов Бет вздрогнула, словно ее пронзили копьем.

Анабель заговорила с ней – спустя столько лет, – Анабель заговорила первой. Бет всю трясло. Она прижала руку к сердцу, а затем воскликнула:

– Да, Анабель, я дам тебе воды! Вот, пей.

Она бросилась к кровати, приподняла голову сестры и протянула ей чашку.

Голос Бет, казалось, вывел Анабель из забытья. Она посмотрела на нее и улыбнулась.

При этом Бет разрыдалась, резкие, отрывистые всхлипы сотрясали ее узкую грудь.

– Прости меня, Анабель, – заливалась она слезами. – Мне ужасно жаль. Это все моя вина. И на пустом месте.

– Может, это моя вина, – прошептала в ответ Анабель. – Может, была моя очередь его позвать.

– Нет-нет, – всхлипывала Бет. – Думаю, моя очередь.

Когда в тот вечер пришел Финлей, Бет ждала его в гостиной. Всю угрюмую мрачность с ее лица как рукой сняло, и теперь оно выражало неподдельную тревогу.

– Доктор, – заговорила она, едва он вошел, – моей сестре гораздо хуже. Вы же не допускаете… вы же не допускаете, что ей не станет лучше?

Взгляд доктора остановился на морском пейзаже на противоположной стене: «Магнетик», проходящий мимо мыса.

– Думаю, она поправится, – наконец сказал он. – Только немного удачи не помешает.

– Она должна поправиться! – истерично воскликнула Бет. – Неужели вы не понимаете, доктор, мы с этим покончили. Сегодня она заговорила со мной.

И без дальнейших объяснений мисс Бет залилась слезами.

Неожиданно для себя Финлей расчувствовался. Эти столь чуждые суровой натуре Бет слезы были подобны источнику, чудесным образом бьющему из голой скалы.

Он видел нечто удивительное и прекрасное в примирении двух сестер, двух этих злобных пустоцветов, превративших пустяковую ссору в дикую неприязнь и связавших свои жизни безмолвной враждой.

В каком-то внезапном поэтическом озарении Финлей подумал: спаси он мисс Анабель, и потом окажется счастливым свидетелем того, как ослабевают и распадаются узлы этих пагубных пут, как возрождается любовь, как два этих несчастных существа обретают все для щедрой и безбедной старости.

И столь сильна была эта мысль, что он произнес ее вслух:

– Мы должны спасти ее!

Но это было нелегко.

Дни текли незаметно, и Анабель то была в рассудке, то впадала в беспамятство, жар то нарастал, то спадал, силы постепенно покидали ее.

Эта болезнь вымотала ее. Казалось, вот-вот начнется повторная пневмония, которая могла положить конец всему. Во всяком случае, этого и опасался Финлей.

Временами он почти отчаивался – так долго не наступал кризис. Но Анабель была крепкой, была сшита из сурового материала. Она держалась мужественно. И у нее не было никаких просьб.

Бет преданно, с величайшей нежностью ухаживала за ней: уговаривала, ублажала, старалась развеселить.

– Давай, моя дорогая, прими свое лекарство. Попробуй еще немного этого замечательного куриного бульона. Это варенье из черной смородины должно облегчить кашель.

Наконец пришла награда – награда за бдительность Финлея и самоотверженную заботу Бет. Теперь, спустя полные две недели после начала болезни, Финлей имел все основания заявить, что Анабель выздоровеет.

Услышав эту новость, Бет опустилась на кровать и уткнулась головой в подушку рядом с сестрой.

– Благодарение Богу! – всхлипнула она, измученная тревогой и бессонницей. – Благодарение Богу, что вы помогали мне! Не знаю, что бы я без вас делала.

С этого момента Анабель пошла на поправку. Возможно, из-за того, что острый период ее болезни затянулся, выздоровление было необычайно быстрым.

Через десять дней она уже могла вставать и сидеть в своей комнате у окна, зачарованно следя за судами, торжественно пересекающими туда-сюда морской залив.

Через две недели она уже спускалась в гостиную, а еще через неделю стала выходить из дому. А в конце месяца Финлей объявил, что она абсолютно здорова.

– Вы совершенно правы, доктор, – подтвердила она с самодовольной улыбкой. – По правде говоря, я чувствую себя даже лучше, чем до болезни.

Он улыбнулся ей в ответ:

– Я загляну еще разок для порядка. Скажем, через неделю или дней через десять. Вас это устроит?

– Меня это вполне устроит, доктор, – со всей любезностью ответила она.

Когда он ушел, она продолжала тихонько раскачиваться в кресле-качалке.

– Славный молодой человек, – проговорила она, полная доброжелательства. – Да, он молодчага. Впрочем, теперь, когда все позади, я бы не стала утверждать, что это он меня спас. – Она многозначительно помолчала. – Да-да! Что действительно мне помогло, так это то, что ты взяла и заговорила со мной. – Еще одна пауза, полная смутного торжества. – Видишь ли, сама мысль о том, что ты сдалась, Бет, что ты заговорила первая, когда мне было плохо, подняла мне настроение.

Бет, слегка порозовев, села на диван:

– О чем ты говоришь, моя дорогая? Это ты, Анабель, заговорила со мной. «Дай мне попить», – сказала ты так же ясно, как я в данный момент говорю с тобой.

– Нет-нет, – мягко покачала головой Анабель. – Я прекрасно помню, как это было. Ты подошла к моей кровати и опустилась на колени. Затем, со слезами на глазах, ты сказала: «Это все моя вина, Анабель, дорогая. Это я во всем виновата».

– Что? – воскликнула Бет, напрягшись всем телом и устремив на сестру сердитый взгляд из-под черных бровей.

– Ну да, – хохотнула Анабель. – И ты даже сказала, что во всем была не права. «Это была моя очередь, – сказала ты. – На самом деле это была моя очередь позвать кота».

– Это неправда! – закричала Бет.

– А? Что это? – воскликнула Анабель, перестав раскачиваться и медленно заливаясь краской.

– Это неправда! – зло повторила Бет. – Это ты сама сказала, что ошиблась. Ты призналась, что была твоя очередь позвать кота.

– Я ничего подобного не говорила.

– Ты так и сказала.

– Я этого не говорила. Тогда была не моя очередь звать кота.

– Нет, твоя.

– Нет, не моя.

В том же духе они и продолжили. Дальше и дальше – напрямик к горькому, неизбежному финалу.

Поэтому, когда в конце недели к сестрам Скоби заглянул Финлей, между ними снова царило молчание. Бет и Анабель общались записками точно так же, как все эти пятнадцать лет.

Обхватив голову руками, Финлей в полном ошеломлении вышел из дому. Затем по примеру Камерона он воззвал к небесам:

– Господи! Если хоть одна из этих старых дьяволиц снова заболеет, я прослежу, чтобы она не выздоровела, даже если для этого мне самому придется ее отравить.

4. Жена героя

В течение нескольких дней в Ливенфорде только и разговоров было, что об этом матче. Конечно, в этих краях народ всегда был помешан на футболе. Тут, понятное дело, свои традиции. В старые добрые времена, когда центральные нападающие носили бакенбарды, а вратарские штаны застегивались под коленом, Ливенфорд был командой чемпионов.

То, что они после эпохальных триумфов померкли, скатившись на последние места во Второй лиге, ровным счетом ничего не значило. Ливенфорд все еще оставался Ливенфордом. И вот теперь, в первом круге Кубка Шотландии, они дома сыграли вничью с «Глазго роверс».

У себя дома – с «Глазго роверс», лидером первого дивизиона, лучшей командой страны!

На верфях, на улицах, в магазинах, в каждом заведении, включая бары «У философа» и «У слесаря», – от этого потрясающего события у всех просто мозг выносило.

Совершенно незнакомые люди останавливали друг друга на Кросс.

– Разве нам они по зубам? – с придыханием спрашивал один.

А другой, не скрывая чувств, отвечал:

– А то! Во всяком случае, у нас есть Нед!

Нед Сазерленд и был тем самым, о ком они говорили, – Сазерленд, кумир, чудо, эталон! Сазерленд, герой бессмертного афоризма Бейли Пакстона: «У него в одном мизинце футбола побольше, чем в мозгах у всей команды».

Старый добрый Сазерленд! Неду – ура! Нед был немолод; его возраст трудно было определить – как у женщины. Но знающие люди считали, что Неду под сорок, поскольку, как они мудро отмечали, он начал играть в профессиональный футбол не меньше двадцати лет назад. Только не в Ливенфорде, дорогие, нет и нет!

Блистательная карьера унесла Неда далеко от родного города – сначала в Глазго, где его дебют заставил обезуметь от восторга шестьдесят тысяч болельщиков, потом в Ньюкасл, оттуда в Лидс, потом в Бирмингем. О, Нед был везде и, заметьте, нигде не задерживался надолго, но всегда оставался центром притяжения, всегда кумиром толпы.

А затем, год назад, после короткого перерыва, когда все крупные клубы – нелепее не бывает – проигнорировали его «бесплатный трансфер», он распрекрасно вернулся в Ливенфорд, все еще, по его словам, в расцвете сил, чтобы возродить былую славу родного клуба.

Нельзя отрицать, что о Неде ходили разные слухи, в том числе нелицеприятные, которые являются неизбежной платой за славу.

Сплетничали, например, что Нед не дурак выпить, что Ньюкасл был рад от него избавиться, а Лидс не жалел о его уходе.

Стыд, позор и несправедливость – враки, которые повсюду следовали за ним по пятам.

Что с того, если Неду нравится опрокинуть стопку-другую? После этого он мог играть даже лучше, потому частенько и подогревался.

Что с того, если спонтанной выпивкой весело отмечался неизменный рост его славы? Пусть даже он и был расточительным в своих странствиях, разве при этом он не оставался именитым сыном Ливенфорда?

Долой клеветников! Так говорил Ливенфорд, и потому, когда Нед вернулся, город прижал его к своему сердцу.

Этот Нед был крупным мужчиной, с уже довольно явной лысиной, – бледное гладкое лицо, влажные глаза гуляки и весельчака.

Он не походил на футболиста, скорее на тамаду с городского банкета.

Одевался не без щегольства: опрятный, хорошо вычищенный костюм, неизменно из синей саржи, на мизинце тяжелый перстень с цветным камнем, на цепочке от часов, протянутой между верхними карманами жилета, набор завоеванных им медалей; а туфли начищены до блеска с особым тщанием.

Естественно, Нед сам не чистил туфли. Хотя почти все игроки команды Ливенфорда работали на верфи и литейном заводе, Нед, как и подобало его высокому статусу профессионала, не работал вообще. Туфли чистила жена Неда.

И здесь, упомянув миссис Сазерленд, мы подходим к моменту, который всеми трактуется однозначно.

Жаль, ужасно жаль, что жена Неда стала для него такой обузой, таким ярмом – не только жена, но и пятеро его детей. Боже! Разве не тошно оттого, что Нед так рано связал себя, что ему в его знаменитых разъездах пришлось таскать с собой жену и свое все увеличивающееся потомство.

В этом, если хотите, и была причина его заката. Так или иначе все сводилось к женщине, которая была его женой.

Как со знанием дела выразился Бейли Пакстон, сопроводив сказанное многозначительным жестом крайней неприязни: «Кто ей мешал получше следить за собой?»

Очевидный факт заключается в том, что Ливенфорд был довольно плохого мнения о миссис Сазерленд, бедном, безвкусно одетом создании с опущенными глазами. Если когда-то она и была красоткой – господи, почему бы и нет?! – то теперь ей было далеко до красотки.

Неудивительно, что Нед стыдился ее, а особенно в субботние вечера, когда, внезапно появившись из темноты, она маячила перед футбольным полем, дожидаясь его.

Только представьте, она никогда не приходила на сам матч, а просто ждала снаружи, пока Нед не получит деньги за игру. Прислуживать мужу за деньги в его кармане… Господи, разве это не прискорбно?

Надо признать, что кое-кто был на ее стороне. Однажды в заведении «У философа» во время обсуждения данной темы доктор Камерон, которому, как ни странно, нравилась эта женщина, с горечью проронил:

– А как ей не оттаскивать его от пабов, с пятью-то ртами, их же кормить надо. Да поможет ей Бог!

Только ведь этот Камерон всегда был еретиком с самыми странными представлениями о вещах и людях. А популярность Неда, как уже говорилось, была такова, что вздорные мнения отдельных умов для нее ничего не значили.

И правда, по мере приближения дня матча эта популярность стала довольно близка к славе.

Нед становился кем-то вроде бога. Когда он, сунув большие пальцы в проймы жилета, шел по Хай-стрит Ливенфорда, со своей гладкой, добродушной улыбкой, с танцующими на груди медалями, признанный здесь, там, везде, чуть ли не все приветствовали его. На Кросс его окружала толпа – толпа, которая ловила каждое слово, слетавшее с этих гладких, приветливых губ.

Именно на Кросс и произошла памятная встреча с провостом Уиром.

– Ну, Нед, мальчик, – сказал провост, по-свойски, если угодно, протягивая ему руку, – как ты думаешь, у нас получится?

Глаза Неда заблестели. Ничуть не смутившись, он пожал руку провосту и торжественно выдал следующее:

– Если «Роверсы» нас победят, господин провост, то только через мой труп.

Однажды вечером, за неделю до матча, к доктору домой явилась миссис Сазерленд.

Было уже поздно, так что вечерний прием давно закончился. И миссис Сазерленд очень смиренно вошла в кабинет Финлея, который был обязан принимать пациентов в любое время.

– Простите, ради бога, что беспокою вас, доктор, – произнесла она и остановилась, опрятно, но бедно одетая, держа в натруженных руках залатанные перчатки.

Она была хорошенькой, то есть когда-то была. Теперь же в ней было что-то увядшее, напряженное и съежившееся, какая-то странная прозрачность щек и взгляда, что-то такое, что поразило Финлея в самое сердце.

– Глупо с моей стороны было приходить сюда, – сказала она и снова замолчала.

Финлей поставил стул перед своим столом и предложил ей сесть.

Слабой улыбкой она поблагодарила его.

– Это так непохоже на меня. Думать о своей персоне совсем не в моих правилах, доктор. Мне действительно не следовало приходить. Все не могла решиться, так что чуть и вовсе не осталась дома.

Ее неуверенная улыбка… Никогда в жизни он не видел ничего скромнее этой улыбки.

– Но, по правде говоря, мне кажется, что один глаз у меня не видит.

Финлей отложил ручку:

– Вы хотите сказать, что ослепли на один глаз?

Она кивнула и добавила:

– На левый.

Короткое молчание.

– Головные боли бывают? – спросил он.

– Ну… иногда довольно серьезные, – призналась она.

Он, сама любезность, продолжал расспрашивать ее со всей непринужденностью, на какую только был способен. Затем, поднявшись, взял офтальмоскоп и приглушил свет в кабинете, чтобы осмотреть ее глаза.

Ему не сразу удалось увидеть сетчатку. Наконец, приноровившись, он получил отличное изображение. И он невольно напрягся.

Он был в ужасе. Разумеется, он не ждал ничего особо хорошего, но только не этого.

Сетчатка левого глаза была забита пигментом, который мог быть только меланином. Финлей еще раз изучил сетчатку – медленно, осторожно, – и никаких сомнений не осталось.

Он снова включил свет, пытаясь сохранять невозмутимый вид.

– У вас недавно не было ушиба этого глаза? – спросил он, не глядя на нее, но наблюдая за ее отражением в зеркале на каминной полке.

Он видел, как она сильно, болезненно покраснела.

И поспешила ответить:

– Должно быть, это я ударилась о комод. Я поскользнулась, да, в прошлом месяце.

Он ничего не сказал, но постарался сделать более-менее обнадеживающее лицо.

– Я хотел бы, чтобы вас осмотрел доктор Камерон, – наконец заявил он. – Вы не возражаете?

Она устремила на него спокойный взгляд:

– Значит, это что-то плохое.

– Ну, – беспомощно пожал он плечами, – посмотрим, что скажет доктор Камерон. – Он не придумал, что добавить, и, смущенный, боком вышел из комнаты.

Камерон сидел в своем кабинете, шлифуя наждачной бумагой заднюю сторону корпуса скрипки и что-то напевая себе под нос.

– У меня в приемной миссис Сазерленд, – сообщил Финлей.

– Да, – ответил Камерон, не поднимая глаз. – А она была вполне… Я знал ее еще девчушкой, еще до того, как она похоронила себя с этим футбольным пьяницей. Что привело ее сюда?

– По-моему, у нее меланосаркома, – медленно произнес Финлей.

Камерон перестал напевать, потом очень аккуратно отложил скрипку. Его взгляд надолго остановился на лице Финлея.

– Иду, – произнес он, вставая.

Они вместе вошли в приемную.

– Ну, Дженни, девочка, какие новости? – нежно, как с ребенком, заговорил Камерон.

Он осматривал ее глаз даже дольше и скрупулезнее, чем Финлей. Затем оба врача обменялись быстрыми взглядами, подтверждающими диагноз – смертный приговор для Дженни Сазерленд.

Когда она уже стояла в верхней одежде, Камерон взял ее за руку:

– Значит, так, Дженни, хорошо, если твой муженек заглянет утром к нам с Финлеем.

Она посмотрела ему прямо в глаза с той удивительной проницательностью, которая свойственна женщинам, знавшим жизнь далеко не с лучшей стороны.

– Со мной что-то серьезное, доктор?

Повисла тишина.

Во всем облике Камерона, в его голосе была сама человечность, когда он ответил:

– Что-то очень серьезное, Дженни.

Теперь, как ни странно, она выглядела спокойнее, чем он.

– И что это значит, доктор?

Но Камерон, несмотря на все свое мужество, не мог сказать всей жестокой правды.

Как он мог сказать Дженни, что над ней навис рок, что она поражена самой страшной болезнью из всех известных, то есть не имеющей аналогов злокачественной опухолью, которая, поражая глаз, распространяется, как пламя, по всему телу, разрушая, разлагая, уничтожая! Никакой надежды, никакого лечения – не остается ничего, кроме как встретить неминуемую и немедленную смерть!

Самое меньшее – шесть дней, самое большее – шесть недель, столько оставалось жить Дженни Сазерленд.

– Тебе придется лечь в больницу, девочка, – помедлив, сказал он.

На что она быстро ответила:

– Я не могу оставить детей. И Нед… у него важный матч… это же расстроит его, о, это ужасно его расстроит! Это вообще никуда не годится. – Она помолчала. – Может, я подожду до окончания матча?

– Ну да, Дженни, если хочешь, можешь подождать.

Вглядываясь в его полное сочувствия лицо, она вдруг осознала всю значимость этих слов. Она сильно прикусила губу. И, помолчав, ответила, с трудом подбирая слова:

– Понимаю, доктор, теперь понимаю. Вы хотите сказать, что в любом случае это не имеет большого значения?

Он опустил глаза. Она обо всем догадалась.

Утро великого поединка выдалось туманным, но еще до наступления полудня великолепное солнце пробилось сквозь туман. Город, напрягшийся от страшного волнения, был тих.

Уже в одиннадцать часов, опасаясь остаться без места, к парку потянулись люди. Не Нед, конечно! Нед лежал в постели, как всегда набираясь сил перед матчем. Вообще, у него был особенный распорядок дня, у Неда, и этот день был еще более особенным.

В десять Дженни принесла ему завтрак на большом подносе: кашу, два вареных яйца и великолепную овсяную лепешку, испеченную ею. Затем она отправилась на кухню, чтобы сварить особый мясной бульон, который вместе с двумя ломтиками тоста составлял его ланч в игровые дни.

Когда она стояла у плиты, до нее донесся капризный голос Неда:

– Принеси-ка еще одно яйцо заодно с супом. Думаю, оно будет мне не лишним.

Услышав эти слова, она в отчаянии прижала ладонь ко рту, затем с виноватым видом вошла в спальню:

– Прости меня, Нед! Сегодня утром я отдала тебе последнее яйцо в доме.

Он уставился на нее:

– Тогда пошли еще за одним.

– Если ты дашь денег, Нед.

– Деньги! Боже! Всегда эти деньги! Разве нельзя получить в кредит?

Она медленно покачала головой:

– Ты же знаешь, что с этим давно покончено.

– Боже мой! – взорвался он. – Но ты же отличная хозяйка. Хорошенькое дело, если меня отправляют голодным на поле. Ну тогда быстро принеси мой суп и побольше тостов. Поторопись, а то не успеешь меня растереть. И ради всего святого, успокой своих паршивцев. Сегодня утром от их криков я чуть не оглох.

Она молча вернулась на кухню и предостерегающим жестом утихомирила двух маленьких детей. Остальные встали довольно рано и, чтобы не мешать отцу, были отправлены играть на лужайке.

Потом она принесла суп и стояла у кровати, пока Нед шумно хлебал из тарелки. После очередного глотка он угрюмо посмотрел на нее:

– Ну что это ты у меня такая хмурая – от такой физиономии и француз дрогнет? Видит Бог, последние четыре дня от тебя ни одной улыбки.

Она изобразила улыбку – смутную, неуверенную пародию на улыбку.

– По правде говоря, Нед, в последнее время я чувствую себя не очень хорошо.

– Ага! Давай жалуйся, когда у меня на носу кубковый матч. Проклятье! Как тут с ума не сойти, когда ты все стонешь да охаешь.

– Я не жалуюсь, Нед, – поспешно сказала она.

– Тогда иди возьми мазь и натри мужа.

Лежа на спине, он вытянул мускулистую ногу. Дженни принесла мазь и начала привычное растирание.

– Сильнее! Сильнее! – настаивал он. – Напрягись хоть немножко. Чтобы мазь впиталась.

От слабости всю ее прошиб пот, и ей стоило огромных усилий закончить эту процедуру. Наконец он хмыкнул:

– Хватит, хватит. Хотя толку от этого было мало. А теперь принеси воды для бритья да проследи, чтобы она прокипела.

Он встал, побрился, тщательно оделся. Раздался звонок в дверь.

– Это Бейли Пакстон, – сообщила она. – Он готов отвезти тебя на матч в своем кабриолете.

Улыбка признательности медленно скользнула по лицу Неда.

– Хорошо, – сказал он. – Скажи ему, что я сейчас выйду.

Прислонившись к каминной полке, она смотрела, как он снимает с вешалки кепку. На ее лице были печаль и странная тоска.

– Надеюсь, ты хорошо сыграешь, Нед, – пробормотала она.

Сколько раз и где только она не произносила эти слова. Но никогда, никогда еще они не звучали так, как сейчас.

Он коротко кивнул и вышел.

Матч начался в половине третьего, и задолго до этого часа парк был забит до отказа. Сотням не удалось оказаться возле футбольного поля, сотни других прорвались через ограждение и уселись у боковой линии.

В центре поля гремел городской оркестр, на ветру весело хлопал флаг, толпа кипела от сдерживаемого возбуждения.

Затем на поле вышли «Роверсы» в своей очень нарядной ярко-синей форме.

Поднялся рев, потому что из Глазго прибыло два поезда их болельщиков. Но разве мог с ним сравниться рев, расколовший воздух, когда Нед вывел из павильона свою команду? Говорили, что этот рев был слышен в Овертоне, в добрых двух милях отсюда.

Бросили монету – Нед выиграл жеребьевку.

Толпа снова взревела, а затем настала мертвая тишина, когда «Роверсы» ввели мяч в игру. Наконец-то он начался – великий памятный матч.

«Роверсы» сразу же пошли в атаку.

Они играли умно – играли в футбол такого класса, что сердца местных болельщиков то и дело замирали. «Роверсы» были быстры, они прекрасно владели мячом, пасуя его с края на край с убийственной точностью.

Мало того, «Ливенфорд» нервничал и никак не мог собраться, выступая намного ниже своих возможностей, в смятении посылая мяч куда попало.

Только не Нед!

О, Нед был великолепен! Он занимал позицию центрального полузащитника, но сегодня он был везде – опорой, костяком команды.

Нед не был быстр, он никогда не был быстр, но его умение предвосхищать игровую ситуацию вполне компенсировало это – и даже с лихвой.

Раз за разом он выручал свою команду, ослабляя давление на ливенфордские ворота каким-нибудь хитроумным движением, обходным маневром, коротким пасом или мощным ударом по средней линии.

Нед был лучшим на поле, великим, прирожденным футболистом. Он – этот лысеющий гладиатор в шортах – был на голову выше всех остальных игроков числом двадцать один.

Конечно, это должно было случиться – ну не может один человек остановить эту дьявольскую атаку соперника.

Еще до свистка на перерыв «Роверсы» открыли счет. Нед не виноват. Промах правого защитника «Ливенфорда» – и быстрый как мысль левый нападающий «Роверсов» бросился на вращающийся мяч и направил его в сетку ворот.

Болельщики «Ливенфорда» помрачнели. Если бы счет оставался ноль-ноль, то на второй тайм их команда могла выйти более уверенной в своих силах. А теперь, увы, гол пропущен, и ветер против них, – даже оптимисты признавали, что ничего хорошего команде не светит.

Оставался только один шанс, одна надежда – Нед с его решительной фразой: «Если „Роверсы“ нас победят, то только через мой труп».

Начался второй тайм, и теперь стали возникать и драгоценные моменты для взятия ворот соперника. «Ливенфорд» показывал более организованную игру, быстро добился подачи двух угловых подряд. Во время атаки на свои ворота команда сплачивалась, а затем бросалась с мячом вперед навстречу ветру. Но «Роверсы» держались и не уступали.

Правда, они уже были не так агрессивны, как вначале. Играя на маленьком поле вдали от дома, они по ходу матча несколько угасли, и казалось, что их вполне устраивает преимущество в один гол.

Почувствовав, что гости предпочитают оборону, толпа взревела, подбадривая своих любимцев.

Великолепное безумие наполнило воздух и передалось от болельщиков игрокам «Ливенфорда». Они бросились вперед. Они яростно напирали, кружа пчелиным роем возле ворот «Роверсов». Но все равно не могли забить.

Еще один угловой, и Нед, красиво приняв мяч, попал им в перекладину. Раздался общий стон, в котором смешались экстаз и отчаяние.

День уже угасал, время быстро шло к финальному свистку – оставалось двадцать, десять, наконец, всего пять минут.

Над вопящей толпой нависло горькое разочарование, медленно оседающее вниз. В воздухе витал призрак поражения – жалкого и безнадежного.

А затем Нед Сазерленд получил мяч в середине поля. Не передавая его, он двинулся вперед, с невероятной ловкостью прокладывая себе путь сквозь заслон соперников.

– Пасуй, Нед, пасуй! – кричала толпа, надеясь увидеть, как он откроет фланги.

Но Нед не пасовал. С мячом в ногах, опустив голову, он продолжал, как бык, таранить соперника.

И тогда толпа взревела по-настоящему – они поняли, что Нед атакует в одиночку.

Левый защитник «Роверсов» тоже это понял. Когда Нед оказался в штрафной и был готов пробить по воротам, противник прыгнул в подкате на него. Нед упал с глухим душераздирающим стуком, и из десяти тысяч глоток вырвался неистовый вопль:

– Пенальти! Пенальти! Пенальти!

Судья без колебаний указал на одиннадцатиметровую отметку.

Несмотря на протесты игрока «Глазго роверс», судья дал – да! – дал «Ливенфорду» право на пенальти!

Нед встал. Он не пострадал. Эта искусная имитация страшной травмы была неотъемлемой частью его мастерства. А теперь он сам исполнит пенальти.

Когда Нед поставил мяч на отметку, воцарилась мертвая тишина. Он был хладнокровен, отрешен и как будто не чувствовал этой мучительной тревоги ожидания толпы. Все затаили дыхание, когда он постучал носком бутсы по траве, примерился долгим взглядом к воротам и сделал три быстрых шага вперед.

А затем – бах! Мяч оказался в сетке.

– Гол! – восторженно закричали зрители, и в тот же миг раздался свисток – время игры вышло.

«Ливенфорд» вырвал ничью. Нед спас матч.

Началось столпотворение. Шляпы, трости, зонтики, само собой, полетели вверх. Крики, рев, исступленный визг – толпа ринулась на поле.

Неда подхватили на руки, подняли над головами и торжественно унесли в павильон.

В эти минуты миссис Сазерленд сидела на кухне безмолвного дома. Она страшно хотела сходить в парк за Недом, но ей было не под силу даже надеть пальто, так что намерения ее были тщетны.

Подперев щеку рукой, она смотрела перед собой в никуда. Конечно, Нед сегодня же вернется домой, конечно, он не сможет не заметить тень смертной печали на ее лице.

Ей до отчаяния хотелось облегчить душу – все ему рассказать. Она поклялась себе молчать до окончания матча. Но теперь она должна ему рассказать.

Этот ужас невозможно было вынести в одиночку!

Она знала, что умирает. Даже за те несколько дней, что прошли после осмотра у Финлея, она стремительно ослабела – у нее болело в боку, а зрение ухудшилось.

Прошел час, а Неда все не было. Она вышла из оцепенения, встала, чтобы уложить спать двух младших детей, затем снова опустилась на стул. А Неда все не было. Старшие дети вернулись в дом, и от них она узнала результат матча.

Пробило восемь часов, потом девять. Теперь даже самый старший лежал в постели. Она чувствовала себя ужасно больной; ей казалось, что она умирает.

Ужин, который она приготовила для Неда, пропал, огонь погас, так как закончился уголь. В отчаянии она встала и с трудом дошла до постели.

Было почти двенадцать, когда он появился.

Она не спала – боль в боку была слишком сильной – и поэтому услышала медленные, нетвердые шаги, а затем громкий хлопок двери.

Нед был, как обычно, пьян, нет, гораздо сильнее, чем обычно, потому что сегодня вечером, набравшись до предела, он намного превысил свою обычную дозу.

Он вошел в спальню и включил керосиновую лампу.

Разгоряченный виски, восторгами в свой адрес, своим триумфом и сознанием собственного запредельного мастерства, он посмотрел на нее, лежащую на постели, затем, все еще глядя на нее, прислонился к стене, снял туфли и бросил их на пол.

Ему хотелось сказать ей, какой он замечательный и какой великолепный гол он забил.

Ему хотелось повторить ту свою блистательную, поистине историческую фразу, что-де если «Роверсы» победят, то только через его труп.

Он попытался произнести эти слова. Но, конечно, все перепутал. Вот что у него получилось:

– Я собираюсь… собираюсь… победить… через твой труп.

После чего он весело рассмеялся.

5. Неверное решение

Хотя поэты и заверяют нас, что человек – хозяин своей судьбы, а герои романов, однажды стиснув зубы, угрюмо идут до конца, добиваясь своей цели, на самом деле так не бывает.

Жизнь высмеивает даже тех джентльменов, которые умеют великолепно скрежетать коренными зубами и почти всегда, несмотря на утверждение поэта об обратном, склоняют свою буйную головушку перед лицом реальности.

Как было бы приятно представить Финлея в лучших викторианских традициях – сильным и молчаливым доктором, который, какие бы ни давал обещания, непременно их выполнял. Но Финлей был всего лишь человеком. Финлею приходилось считаться с обстоятельствами не меньше, чем нам и вам. И подчас эти обстоятельства сводили на нет его самые прекраснодушные решения.

Однажды, спустя несколько месяцев после приезда в Ливенфорд, он сидел в приемной и ничем не был занят. На самом деле он даже радовался, что ничем не занят, потому что его утренний обход был трудным, а ланч плотным и поздним.

Засунув руки в карманы и вытянув ноги, он откинулся на спинку стула, чувствуя, как усыпляющий эффект приготовленных Джанет клецек с салом благотворно сказывается на его самочувствие.

Его глаза только что закрылись, он дважды клюнул носом, когда в прихожей раздался резкий звонок и в приемную ворвался Чарли Белл и без всяких церемоний воскликнул:

– Мне нужна мамина бутылка!

На самом деле Чарли высказался иначе – на грубейшем ливенфордском диалекте это прозвучало примерно так: «Ме нуна моми будыка».

Но фонетика Чарли не поддается внятной интерпретации, и, к бесконечному моему сожалению, здесь придется от нее отказаться в пользу более нормальной речи.

Финлей досадливо вздрогнул – отчасти из-за того, что его потревожили, отчасти из-за того, что был уверен, что запер боковую дверь приемной, но в основном из-за грубых манер Чарли Белла.

Он сухо ответил:

– Сейчас приемная закрыта.

– Тогда что ж ты оставляешь дверь открытой? – раздраженно возразил Чарли.

– Забудь про дверь. Повторяю: приемная закрыта. Приходи сегодня вечером.

– Приходить! Мне! – презрительно усмехнулся Чарли. – Ни разу не приду, шоб я сдох.

Финлей пристально посмотрел на Чарли, коренастого крепыша лет двадцати пяти, широкоплечего, с коротко стриженными кирпично-рыжими волосами, бледным жестким лицом и маленькими насмешливыми глазками.

На его круглой башке красовалась, сдвинутая далеко на затылок, кепка, известная в округе под названием «шлюшка», которую он не потрудился снять, а на его короткой шее был небрежно завязан ярко-красный шарф.

Вид у Чарли был совершенно беззаботный; с самого раннего детства ему, этому Чарли, было на всех и вся наплевать. Мальчишкой он прогуливал уроки, его пороли, и он снова весело их прогуливал.

Он никому не давал покоя, разбивал окна, был вожаком банды юнцов, часто тонул, в основном когда купался в реке Ливен.

Если на главной улице Ливенфорда появлялся незнакомец, можно было не сомневаться, что бесцеремонный Чарли первым поднимет хай: «Гляди, какая шляпа!» – или, там, какие ботинки, или какое лицо – в зависимости от обстоятельств.

Он верховодил во всех играх, начиная с футбола, когда гоняли консервную банку в канаве, и кончая дракой – о, тут ему не было равных!

Исключение из школы, когда оно неизбежно случалось, становилось для него сплошным наслаждением. Потом Чарли стал во дворе играть с заклепками: накалял их докрасна и бросал вверх, дабы они падали на головы окружающих, – не забывая время от времени швырять их в кого-нибудь из своих приятелей: когда у тех загорался, допустим, карман – как же это было смешно!

Разумеется, это было много лет назад. Теперь Чарли сам был клепальщиком, признанным лидером шайки, слонявшейся по набережной, владельцем уипета, суки по имени Нелли, правильным парнем, которого все свои звали Ча, более жестким, чем заклепки, которые он всаживал в железные корпуса кораблей.

И сейчас, закипая под пристальным взглядом Финлея, Ча набычился, наклонив голову:

– Смотри на меня! Давай смотри на меня! Ты слышал, что я сказал? Я попросил тебя приготовить пузырек с лекарством для моей матери.

– Он готов, – жестко ответил Финлей и мотнул головой через плечо в сторону полки. – Но сейчас ты его не получишь. Это против наших правил. Заходи, когда положено.

– В самом деле? – тяжело задышав, спросил Ча.

– Да! – вспыхнул Финлей. – В самом деле. А когда придешь в следующий раз, постарайся чуток поправить свои манеры. Например, попробуй снять кепку…

– Ни хрена себе! – нагло рассмеялся Ча. – А если, допустим, не сниму?

Финлей медленно поднялся. Он весь пылал.

Не торопясь, он приблизился к Ча.

– В таком случае нам придется тебя этому научить! – ответил он срывающимся от гнева голосом.

– А ну-ка заткнись! – без обиняков выдал Ча. Он перестал смеяться и на своем вырубленном топором лице изобразил воинственную усмешку. – Считаешь, ты сможешь меня чему-то научить?

– Да! – крикнул Финлей и, сжав кулаки, бросился на Ча.

Далее, по всем этическим правилам беллетристики, должна была иметь место грандиозная драка – великолепная схватка, в которой Финлей – герой – в конце концов нокаутирует Ча – злодея, – загнав в угол ринга.

На деле же получилось совсем иначе. Последовал лишь один удар – один-единственный несчастный удар.

После чего, спустя две минуты, Финлей очнулся на полу, в сидячем положении, спиной к стене. Его слегка подташнивало, болела голова, из уголка рта по-дурацки сочилась кровь.

В это же время Ча, с лекарством для матери в кармане и с еще более лихо надвинутой на рыжий затылок кепкой, весело насвистывая, шагал посередине Черч-стрит.

Финлей долго сидел на полу, потом, чувствуя звон в голове и слабость, поднялся. Внутри у него были тьма и горечь, как от желчи.

Его жгло от воспоминания о дерзости Ча, он злился на себя, на то, что оказался абсолютно несостоятельным. Он был молод, силен, жаждал набить физиономию этому уроду Ча, а получилось, что… Он застонал от своего мучительного унижения.

Умывшись над раковиной, он принялся дотошно разбирать, что же произошло на самом деле. Было очевидно, что Ча умеет боксировать, тогда как он сам в боксе полный ноль. Он никогда даже не думал о подобном бое, никогда не сталкивался с такой ситуацией. А сам полез в драку, как невинный агнец, и напоролся на этот дьявольский удар Ча.

Ча! Как он ненавидел его – эту наглую свинью! Надо было что-то сделать – что-то обязательно сделать. Невозможно было жить дальше, не ответив на такое оскорбление.

И он дал себе страшную клятву, после чего почувствовал себя лучше.

Закончив вытирать лицо, он нахмурил брови и сел за стол, чтобы хорошенько подумать.

Результатом этого глубокого самоанализа стало знакомство Финлея с сержантом А. П. Голтом.

Арчи Голт был на «казарменном положении». Действительно, этот во всех отношениях достойный сержант жил в казарме, с годами ничуть не старея, насколько помнило большинство горожан.

Высокий, поджарый, со впалыми щеками и навощенными усами, в тесных брюках и с грудью призового голубя, Арчи Голт совмещал обязанности сержанта-вербовщика и инструктора по строевой подготовке добровольцев.

Физическая форма была его фетишем; все его тело было покрыто мускулами, которые как по команде вспучивались бильярдными шарами в самых неожиданных местах.

И у него были медали – медали борца, фехтовальщика, боксера… И правда, ходили слухи, что в свое время Арчи стал вице-чемпионом среди армейских тяжеловесов.

Слухи слухами, а факт остается фактом: Арчи действительно умел боксировать.

В тот первый день в большом, продуваемом сквозняками тренировочном зале он нанес Финлею немало сильных ударов – не так, разумеется, как Ча, а спокойно, взвешенно. От этих ударов вздрагивало, дребезжало и сотрясалось все вокруг – каждый из них, прекрасно выверенный, вложись в него полностью наш доблестный сержант, отправил бы Финлея в лишенное всякого достоинства беспамятство.

И в конце концов Голт с печальным видом снял свои огромные перчатки.

– Ничего хорошего, сэр, – откровенно заметил он на своем местном говоре, с которым не шли ни в какое сравнение диалекты Африки, Индии и самого Судана. – Уж лучше занимайтесь своим делом – лечите. А тут вы ничего не смыслите.

– Я могу научиться, – отдуваясь, проронил Финлей. Пот струился по его лицу; предпоследний удар попал ему в живот, сбив дыхание. – Я должен научиться. У меня есть причина…

– Хм! – отозвался Арчи, с сомнением покручивая навощенные усы.

– Это мой первый урок, – стоял на своем Финлей, хватая ртом воздух. – Я останусь. Я буду очень стараться. Я буду приходить каждый день.

Тень улыбки скользнула по бесстрастному лицу Арчи и тут же исчезла.

– Вы не из пугливых, – уклончиво ответил он. – А это уже кое-что.

Так начались тренировки.

Финлей прекратил свои обычные вечерние прогулки на Леа-Брэ. Вместо этого он стал посещать учебный манеж – тихо входил через черный ход после наступления темноты и быстро натягивал на себя свитер и шорты.

Затем он вставал напротив сержанта, постигая тайны удара прямой левой, кроссом, встречным, хуком, обучаясь финтам, умению включать ноги, голову – постигая все, чему мог научить его сержант.

Финлей получал ужасные удары. Чем больше он узнавал, тем сильнее бил его Арчи. Финлей обнаружил, насколько он слаб и уязвим, – он, Финлей, который всегда гордился тем, что так крепок.

Он прошел потрясающую подготовку. Рано вставал, делал пробежку и принимал перед завтраком холодную ванну. Без малейшего сожаления он исключил из своего рациона восхитительное печенье, которое пекла Джанет.

Совершенно сознательно, всем чертям назло, он решил сделать из себя кремень.

Камерон, конечно, что-то почуял. Его взгляд, проницательный и едкий, часто задерживался на Финлее, когда тот отказывался от какого-нибудь блюда за столом или спускался утром из спальни со слегка распухшим ухом. Но Камерон ничего не сказал, хотя раз или два едва сдержал улыбку. Он обладал даром молчания.

К концу первого месяца Финлей уже хорошо боксировал, а к концу третьего его успехи стали поистине необычайными. В конце мая он уже начал атаковать и однажды вечером, проведя с Арчи шесть быстрых трехминутных раундов, закончил потрясающим убойным ударом в челюсть, от которого сержант пошатнулся.

– Для начала достаточно, – решительно сказал Арчи, снимая перчатки. – Я не допущу, чтобы меня отколошматил парень вдвое моложе меня.

– О чем ты болтаешь? – удивленно спросил Финлей, упершись перчатками в бока.

Арчи сделал глоток из бутылки с водой и профессионально выплюнул ее уголком рта. Затем он позволил себе удовлетворенно хмыкнуть:

– Я имею в виду вот что, сэр. Я научил тебя всему, чему мог. – Он широко улыбнулся. – Тебе давно пора найти кого-нибудь своего возраста, чтобы отделать его.

– Значит, я не так уж плох?

– Ты хорош! Парень, ты чертовски хорош! Последние две недели ты просто огонь. Я бы сказал, что у тебя задатки отличного бойца. – Он помолчал, потом с неожиданным для него любопытством продолжил: – Теперь, когда мы, насколько я понимаю, хорошенько познакомились, может, ты все-таки кое о чем расскажешь мне. На что ты там намекал, если, конечно, ты можешь ответить на такой вопрос?

Финлей помолчал с минуту, потом рассказал Арчи о Ча. И снова на суровом лице сержанта неторопливо обозначилась усмешка.

– Белл, – констатировал он. – Я хорошо его знаю, этого хулигана с бычьей шеей. Он нокаутер, каких мало. Но теперь ты с ним разберешься. Ты преподашь ему урок, в котором он давно нуждается.

– Ты действительно так думаешь, Арчи?

– Черт подери, я в этом уверен! Я не говорю, что это будет легко. Но я не хотел бы оказаться на месте Ча Белла, когда ты будешь с ним разбираться.

В тот вечер, когда Финлей вернулся домой, в его глазах сверкала решимость встретиться с Ча. Пока он тренировался все эти недели, ему каким-то образом удавалось не думать о Ча, но теперь, когда он знал, что готов к схватке, в нем снова вскипела черная ярость.

Воспоминание о том, что случилось в приемной, стало еще болезненнее. А когда Финлею изредка случалось сталкиваться в городе с Ча, с дерзким взглядом этого наглеца, так что приходилось напускать на себя отстраненный вид, или когда раздавался вслед крик и издевательский смех Ча, чувство унижения с новой силой обрушивалось на молодого доктора и становилось непереносимым.

Шагая по подъездной дорожке к Арден-Хаусу, он гневно твердил про себя: «Я заставлю его заплатить. Теперь он вернет мне должок. Больше я не буду ждать ни дня. Я достаточно долго терпел. Теперь мы будем квиты».

В таком настроении он вошел в холл и там, как ни странно, на грифельной доске, специально для этой цели висевшей, нашел вызов от миссис Белл, жившей в маленьком домике на пристани.

Отчасти странно, но не необычно, поскольку миссис Белл была в некотором роде ипохондриком, и раз в месяц или около того Финлей был вынужден посещать ее и успокаивать по поводу появления какой-нибудь неясной боли или непонятного симптома.

Это его устраивало как нельзя лучше. Завтра, то бишь в субботу, он навестит старушку, выпишет ей лекарство и вежливо сообщит, что Ча должен зайти в приемную за лекарством после обеда.

Одни и те же обстоятельства, одно и то же время, одно и то же место – но насколько иным будет результат! Финлей крепко сжал челюсти. «Я выдам ему лекарство, – мстительно подумал он, – я выдам ему такую дозу, что он навсегда это запомнит».

На следующий день, закончив утренние консультации, Финлей направился прямо на пристань к дому номер 3. Это был покосившийся, односкатный старый домишко, притулившийся на берегу реки за «Слоном и замком», – он слегка выпирал из бестолкового ряда прочих строений, как будто выпихнутый соседями.

Миссис Белл встретила его в дверях, ее пухлое круглое лицо озабоченно хмурилось.

– О, доктор, доктор, – с укором заговорила она, – я хотела, чтобы вы пришли вчера вечером, а не сегодня утром. Почему же вы не пришли, когда я вас позвала? Я очень волновалась всю эту долгую ночь.

– Не волнуйтесь, миссис Белл, мы сейчас приведем вас в порядок, – ободрил он ее.

– Но это не я, – простонала она. – Это вовсе не я. Это Ча!

Ча… Выражение лица Финлея стало совсем другим, когда он под грузом самых разных мыслей последовал за ней по узкой деревянной лестнице в маленькую чердачную комнату, без ковра на полу.

Там, на обшарпанной кровати-раскладушке, в несвежей рубашке и знаменитом шарфе, со спортивной газетой с одного боку и пачкой дешевых сигарет с другого, лежал Чарли.

Он насмешливо поздоровался с Финлеем:

– Чего тебе надо? Старьевщик принимает только по вторникам.

– Тише, Ча, тише! – взмолилась миссис Белл. – И покажи доктору свою руку. – Затем повернулась к Финлею. – Он на работе порезался, доктор, в конце прошлой недели. Но рука начала распухать и, боже мой, теперь похожа на что-то страшное.

– Моя рука в порядке! – отрезал Ча. – Я не хочу, чтобы какой-то там фуфловый докторишка ее осматривал.

– О, Ча! О, Ча! – простонала миссис Белл. – Лучше попридержи свой ужасный язык!

Финлей стоял с окаменевшим лицом, пытаясь сдержать гнев, и наконец через силу выговорил:

– Полагаю, ты все же покажешь мне руку.

– О, какого черта! – запротестовал Ча, но все же извлек руку из-под лоскутного покрывала, причем с таким трудом, будто она была из свинца.

Финлей посмотрел на нее, и его глаза расширились от удивления. От запястья до локтя рука чудовищно опухла и покраснела – в диагнозе не было ни малейшего сомнения. У Ча была флегмона – острое гнойное воспаление подкожной клетчатки.

Сведя все свои эмоции к чисто профессиональным, Финлей приступил к осмотру. Он измерил температуру Ча. Когда он ловко сунул термометр в рот пациента, Ча заметил:

– Ты что, за страуса меня принимаешь?

Однако, при всем притворном хладнокровии Ча, температура тела у него была 103,5 градуса по Фаренгейту[5].

– Головная боль есть?

– Не-а, – соврал Ча. – И не надейся, что ты мне ее подаришь.

Помолчав, Финлей взглянул на миссис Белл.

– Мне придется дать ему понюхать хлороформ и разрезать руку, – бесстрастно заявил он.

– Ни за что на свете, – сказал Ча. – Никакого хлороформа. Если ты собираешься зарезать меня, то можешь и просто так это сделать.

– Но боль…

– Ой! Какого черта! – презрительно перебил его Ча. – Ты прекрасно знаешь, что хочешь сделать мне больно. Давай попробуй заставить меня визжать. Теперь у тебя есть шанс хоть чуток отомстить.

Кровь бросилась Финлею в лицо.

– Это ложь, и ты это знаешь. Просто подожди. Сейчас я тебе помогу. А потом преподам урок, который ты никогда не забудешь.

Он резко отвернулся и, открыв саквояж, стал готовить инструменты к операции. В ответ Ча начал насмешливо насвистывать «Голубые колокола Шотландии».

Но вскоре Ча умолк, как бы ни хотелось ему продолжить.

Когда тебе вскрывают такой огромный гнойник без анестезии – это дико больно.

Он оцепенел, а лицо стало грязно-серого цвета, когда Финлей сделал два быстрых глубоких надреза, а затем начал выдавливать гной.

Гноя было очень мало, плохой признак – из дренажных отверстий сочилась лишь какая-то темная серозная жидкость, хотя Финлей изучал ее чуть ли не с болезненной скрупулезностью, прежде чем наложить на рану марлю, пропитанную йодоформом.

Когда он закончил, Ча вытащил из-за уха окурок сигареты, закурил и сурово посмотрел на свою забинтованную руку.

– Ты сделал из нее просто отличный фарш! – усмехнулся он. – Но чего еще мы могли ожидать?

Затем, с сигаретой в руке, он потерял сознание.

Разумеется, он вскоре пришел в себя, но был далеко не в лучшей форме. В тот же день, зайдя еще раз, чтобы проверить состояние пациента, Финлей застал его в тисках септической лихорадки. Началось заражение крови. Ча был в бреду; температура 105, пульс 140 – ситуация довольно серьезная, – но миссис Белл решительно воспротивилась его отправке в больницу.

– Ча этого не позволит! Ча этого не позволит! – повторяла она, ломая руки. – Он хороший сын, несмотря на всю свою грубость. Я не пойду против него теперь, когда ему плохо.

Так что вся ответственность за этот случай легла на Финлея.

Целую неделю он боролся за жизнь Ча. Он ненавидел Ча – и все же чувствовал, что должен спасти его. Три раза в день он приходил в дом на пристани и тщательнейшим образом перевязывал его руку; он специально посылал к Стирроку в Глазго за неким новым антитоксином; он даже заходил к Пакстону на Хай-стрит и заказывал правильную еду – все только для того, чтобы помочь Ча выжить.

Это был не труд любви, можете не сомневаться. За неимением подходящего выражения назовите это трудом ненависти.

Наконец, после ужасной недели, у Ча на восьмой день наступил кризис. Сидя поздним вечером у постели Ча, Финлей ждал признаков того, что Ча пойдет на поправку. И действительно, ближе к полуночи Ча пошевелился и открыл запавшие глаза, – исхудавший и небритый, он уставился на Финлея. Ча смотрел и смотрел, а потом усмехнулся, едва двигая бледными губами:

– Вот видишь, мне становится лучше, в пику тебе.

Затем он заснул. По мере выздоровления Ча снова обретал наглость. Чем крепче он становился, тем возмутительнее себя вел.

– Я думал, ты отрежешь мне руку, чтобы было легче меня поколотить! – Или: – Думаю, ты бы меня прикончил, если бы у тебя хватило смелости на это!

Нет, Финлей вовсе не собирался терпеть все это – отнюдь! Никакого стоицизма с его стороны! Когда Ча был уже вне опасности, Финлей отбросил все свое профессиональное достоинство и позволил себе полностью расслабиться. И, отпустив вожжи, они со всей страстью принялись безжалостно оскорблять друг друга – молодой клепальщик и молодой доктор, – пока миссис Белл, в ужасе зажав уши руками, не выбежала из комнаты.

Наконец, когда Ча был уже на ногах и собирался отбыть на месяц в Ардбег-Хоум, Финлей демонстративно отвел его в сторону:

– Твое лечение закончилось. Тебе уже лучше. Ты поедешь на море набираться сил. Ну что ж, когда ты вернешься абсолютно здоровым, загляни ко мне в приемную. Я дам тебе то, о чем ты и не подозреваешь.

– Отлично! – вызывающе кивнул Ча. – Это меня вполне устраивает.

Четыре недели тянулись медленно. В самом деле, они тянулись слишком уж медленно.

Финлей считал дни. Он так ненавидел Ча, что скучал по нему. Да, он действительно скучал.

Жизнь была довольно бесцветной без презрительной усмешки Ча и его дерзкого, язвительного языка. Но в конце концов, в последнюю субботу месяца, Ча вернулся и ворвался в приемную, загорелый, коренастый, подтянутый и такой же сильный и насмешливый, как и прежде.

Он подошел к Финлею. Они смерили друг друга взглядом. Последовала пауза. Но то, что произошло дальше, было ужасно – настолько ужасно, что едва можно выразить словами.

Финлей посмотрел на Ча. И Ча посмотрел на Финлея.

Они смущенно улыбнулись друг другу, а затем обменялись дружеским рукопожатием.

6. Потерянная память Коротышки Робисона

Если бы вечер пятницы не был таким чудесным и располагающим к прогулке, Финлей легко отложил бы до утра визит к Робертсонам на Барлоан-толл.

Он подозревал что-то тривиальное, поскольку Сара Робертсон была такой заполошной. Крупная, грудастая, неповоротливая женщина с некрасивым плоским лицом и золотым сердцем, она вечно полошилась по поводу своей старшей дочери Маргарет и своего коротышки-мужа Роберта, пока Роберт наконец не перестал считать свою душу своей.

Она проветривала его фланелевые штаны, вязала ему носки, провожала в церковь, выбирала галстуки на распродаже, строго следила за его диетой («Нет-нет, Роберт, тебе, может, и нравится этот творог, но ты же знаешь, дорогой, что от него у тебя всегда запор. Фу-фу, забери тарелку у отца, Маргарет!»).

В ближнем кругу друзей на Барлоан-толл она по праву считалась образцом.

– Наш брак – самый счастливый на свете! – часто восклицала она, поджимая губы и восторженно закатывая глаза.

Она была самой лучшей из всех преданных жен. Или самой худшей.

Но сколько бы ни способствовала собственническая любовь Сары ее авторитету, недоброжелателей в Ливенфорде – а их было, пожалуй, не много – отчасти забавляло то, что Роберт ходит с жениным хомутом на шее.

– Он затюканный женой маленький дьявол, – заявил однажды в клубе Гордон.

И Пакстон, усмехнувшись, согласился:

– Да, это она носит мужские портки.

Хотя Роберт и преподавал в гимназии, он не числился в членах клуба. Ему было любезно сказано, что курение и выпивка – это не для него – нет и нет!

На самом деле невероятно, сколько разных вещей не подходило Роберту. Казалось, он почти нигде не бывал: ни на футбольных матчах, ни в боулинге, ни в Глазго с другими учителями, ни в театре.

Это был маленький, кроткий, непритязательный человек лет сорока четырех, довольно сутулый и молчаливый вне школы. У него были глаза как у собаки, карие, беспокойные, а также прекрасный тенор. В классе его ласково называли Коротышка Робисон.

На голос Роберта, по-видимому, был спрос, так как Сара, его законная жена, всегда заставляла мужа петь, когда у них бывали гости, и, благодаря более внушительному, чем его собственный, авторитету Сары, он год за годом имел особую честь – иначе это и не назовешь – разучивать с детьми приходской церкви разные песнопения, в том числе и псалмы, которые регулярно исполнялись на Рождество.

Таков был Коротышка Робисон, и все это промелькнуло в голове Финлея, когда он направлялся к Барлоан-толл, уже различая в вечернем аромате, разлитом вокруг, сладкое дыхание раннего лета.

Он позвонил в дверь дома Робертсонов, и его не заставили долго ждать: миссис Робертсон поспешно подбежала к двери и впустила его.

– Должна сказать, доктор, я ужасно рада, что вы пришли! – воскликнула она в гостиной, где в преданных заботах о Робертсоне ее поддержала большая, неуклюжая девятнадцатилетняя Маргарет, почти точная копия своей матери.

Сам же Робертсон, сидящий под люстрой, выглядел смущенным, и под пытливыми взглядами всех присутствующих он беспокойно заерзал в кресле.

– Надеюсь, ничего серьезного, миссис Робертсон? – приветливо спросил Финлей.

– Абсолютно ничего, – смущенно пояснил Робертсон. – То есть абсолютно! Я не понимаю, зачем они вас вызвали.

– Лучше помолчи, отец! – строго оборвала его Маргарет. – Пусть мама скажет.

Робертсон замолчал, и Финлей вопросительно посмотрел на миссис Робертсон, которая в своей супружеской озабоченности издала долгий, с присвистом, вздох.

– Ну, в общем, вот что, доктор Финлей. Я не говорю, что это серьезно, понимаете, это далеко не так, но все же я беспокоюсь за своего Роберта. Он слишком перетрудился в последнее время! Мистер Дуглас, учитель из класса на год старше, по какой-то причине отсутствовал, и Роберт взял на себя оба класса. Это такая обременительная ноша, скажу я вам. Так и в могилу себя можно свести. А кроме того, эти песнопения. В субботу дети выступают с представлением «Леди Озера» по случаю церковного юбилея. Все это просто одно за другим свалилось на бедняжку, и понятно, что я, как самая преданная жена на свете…

– Да-да, но какое все это имеет отношение к тому, что вы меня вызвали сюда? – улыбаясь, перебил ее Финлей.

– Да прямое, доктор! – возразила миссис Робертсон с видом величайшей озабоченности. – Все это привело Роберта в такое нервное состояние, что он сам не понимает, что делает. Готова поклясться, что он теряет память.

– Ради бога, женщина, – пробормотал Робертсон, – какие пустяки. Ты же знаешь, что я всегда был рассеянным.

– Ну отец… – снова укоризненно перебила его Маргарет.

– Нет, на сей раз не как всегда, – продолжала миссис Робертсон, подаваясь к Финлею в очередном приступе супружеской озабоченности. – Теперь он не помнит, что ему надо сделать. Сегодня он забыл купить мне шерсть, о чем я его просила. Вчера он забыл позаниматься музыкой с Маргарет. И так одно за другим – то одно забудет, то другое. Он в таком состоянии, что скоро забудет, где живет.

Так что, доктор, – подытожила миссис Робертсон, – будьте добры, возьмите беднягу под свой контроль и скажите ему, чтобы не перетруждал себя, вел себя как следует, и все такое, потому что я очень беспокоюсь. Я бы ни за что не позволила ему пропустить выступление с кантатой в церкви.

От слов миссис Робертсон Финлей едва не расхохотался. Подобная чудовищная озабоченность казалась ему бессмысленной, и все же он пребывал в сомнении.

Возможно, Робертсон действительно переутомился. Он был таким маленьким и забитым, что на него, вероятно, все и сваливали, но, кроме того, он в самом деле выглядел странновато: нервничал, не знал, куда деть руки, взгляд тревожно блуждал по стенам и потолку.

Финлей опустился на стул и в своей обычной манере, как хозяин положения, заговорил с ним. Он порассуждал об опасности переутомления, которое может привести к умственному расстройству. Он – сама доброжелательность – заверил в благополучном решении этой проблемы, а под конец, прежде чем встать и попрощаться, в порядке назидания рассказал о случае, который в самом деле имел место в его практике.

– Знаете, – сказал Финлей, – настоящее перенапряжение действительно иногда отключает память. Мы называем это афазией. И это происходит совершенно неожиданно. Помню, когда я служил в клинике «Роял», то был свидетелем такого случая. С одним бизнесменом. Он забыл, кто он такой, или, вернее, считал себя кем-то другим. Он приехал из самого Бирмингема и прожил две недели в Глазго, пока его близкие не связались с ним.

– Боже мой! – чуть ли не с испугом в глазах воскликнул Робертсон и выпрямился в кресле. – Это правда, доктор?

– Правда, – подтвердил Финлей.

– Вот видишь, – вставила Маргарет, – так что будь осторожным, отец, и делай то, что говорит мама.

– Никогда бы не поверил, – выдохнув, произнес Робертсон опять же странноватым тоном и глядя перед собой, как человек, потерявший рассудок.

– Ну что ж, может, теперь наконец поверишь, – с чувством удовлетворения сказала довольная миссис Робертсон.

Провожая Финлея до двери, она поблагодарила его за откровенность.

* * *

На следующее утро Роберт проснулся рано после крайне беспокойной ночи.

Была суббота, прекрасный день. В открытое окно с Уинтон-Хиллз дул приятный ветерок. Роберт тихо лежал в постели, уставившись в потолок.

Ему предстояла репетиция кантаты в Рехабит-Холле, где пятьдесят с лишним детей обоих полов – больших и маленьких, сопливых и без соплей, тех самых детей, на которых он ежедневно тратил свои последние силы, – будут ждать его появления с камертоном и маленькой канторской палочкой.

Он встал, оделся и позавтракал. Сара проводила его до двери и дала последние наставления:

– Будь осторожен, дорогой. Днем, когда вернешься, мы с тобой посидим в саду. Потом, может быть, немного прогуляемся вместе. Там, в витрине, я присмотрела шляпку, которую мы могли бы купить для Маргарет.

Робертсон покорно кивнул, затем повернулся и пошел вниз по дороге, через Коммон к Рехабит-Холлу.

Но в конце Коммон случилось нечто странное. Внезапно в его лице произошла перемена. Он оторвал взгляд от земли под ногами, куда обычно и смотрел, и, словно загипнотизированный, устремил его в бесконечность. Он инстинктивно ускорил шаг и, не доходя до Рехабит-Холла, повернул и направился к Черч-стрит.

На Черч-стрит, с той же странной гипнотической сосредоточенностью, он вошел в банк и снял со своего счета тридцать фунтов.

Выйдя из банка, он повернулся и пошел прямо к вокзалу. Встретившиеся ему на пути Дугал Тодд, художник по вывескам, и старый Леннокс, мясник, окликнули его в знак приветствия, но на лице Роберта не отразилось ничего похожего на узнавание.

Он, как деревянный, поднялся по ступенькам на платформу вокзала и без малейшего колебания вошел в вагон только что подошедшего поезда.

С бесстрастным видом он занял пустое купе первого класса, оказавшись среди непривычной для него роскоши. Затем он снял шляпу, изрядно помятый котелок, который носил уже лет десять, и положил его на сиденье рядом с собой.

Он смотрел на мелькающую за окном сверкающую панораму зеленых полей и лесов, на открывающийся эстуарий и красивый залив.

Через полчаса поезд остановился. Это была станция у Крейгендоранского пирса. Роберт вышел из поезда и направился прямо через пирс, как будто намеревался в самом конце шагнуть за край. К счастью, там стоял пароход. Это был «Властелин долин», и Роберт ничтоже сумняшеся поднялся на борт.

Мгновение спустя концы были отданы, сверкнули лопасти колес, и судно отчалило. Весело заиграл оркестр. Дул легкий свежий ветерок, светило солнце, и нос парохода был нацелен на Кайлс-оф-Бьют.

С непокрытой головой, поскольку шляпа осталась в поезде, маленький человечек расхаживал по палубе, так что волосы его развевались на ветру, а затем спустился в ресторан и плотно поел: суп, холодный лосось с огурцом, ростбиф, пудинг, печенье и сыр. Далее, слегка раскрасневшийся, он снова оказался на палубе и все так же странно, то есть машинально, принялся расхаживать взад-вперед.

– Билеты, пожалуйста, билеты, пожалуйста.

Появился молодой старший стюард, и маленький человечек, словно в замешательстве, приложил руку ко лбу. Билета у него не было.

– Кирн, Данун или Ротсей? – спросил стюард, вытаскивая пачку корешков билетов.

– Ротсей, – на автомате ответил он. Вот так!

Стюард выписал билет и мельком глянул на пассажира, после чего изменился в лице:

– Да ведь это мистер Робертсон, не так ли? Я учился у вас десять лет назад.

– Что-что? – переспросил пассажир с непокрытой головой. – О чем это вы?

Стюард смутился и покраснел.

– Извините, – запнувшись, сказал он. – Обознался.

В Ротсее маленький человечек быстро, машинально сошел на берег, и его взору предстал большой пансионат с нарядной позолоченной вывеской «Утес Коул», прямо напротив пристани. Туда он и вошел.

– Мне нужен хороший номер, – сказал он.

Администраторша за маленьким окошком приветливо улыбнулась.

– Да, – сказала она. – Вы заказывали?

– Нет, я только что с парохода.

– А-а, понятно. Ваш багаж доставят позже?

– Да.

– Я могу дать вам хороший номер с видом на море. Как ваше имя, сэр? – Она протянула ему ручку.

Он замешкался. Если он не Робертсон, то, значит, кто-то другой. Его взгляд затуманился, затем прояснел, словно учитель что-то вспомнил.

– Вальтер Скотт, – сказал он, скорее, себе самому. Так и написал.

Когда постояльца проводили в его комнату, он сполоснул там лицо и руки, затем вышел и зашагал вдоль фасада.

Он зашел в магазин одежды, где купил небольшой чемоданчик, ночную рубашку, разную мелочь и под конец фуражку яхтсмена.

Небрежно нахлобучив на голову обнову, он велел отправить остальные покупки в «Утес Коул» и заглянул в табачную лавку по соседству.

В табачной лавке он со странным блеском в глазах купил себе сигары – большие сигары, каждая была перевязана красивой лентой.

С дымящейся сигарой в уголке рта, в фуражке яхтсмена, лихо сидящей на голове, и с выражением одновременно отсутствующим и самодовольным, он прогуливался по набережной, как бы наслаждаясь солнцем и свежим воздухом.

Хотя он и выглядел до странности отрешенным и загипнотизированным, казалось, что все вокруг развлекало его.

В конце променада он прошел мимо молодой дамы с темными глазами и развевающимися на ветру волосами, выбившимися из-под красного шерстяного берета. Она шла, засунув руки в карманы короткого жакета, и в ней ощущалась какая-то мягкость, шаловливость и одиночество.

С той же своей отрешенностью он развернулся и зашагал вслед за ней. Когда она остановилась, чтобы посмотреть на парусник, стоявший в бухте у самого берега, он тоже остановился. Таким же отрешенным тоном он заметил:

– Прекрасный парусник, не правда ли?

Она согласилась.

– И сегодня прекрасный день, – сказал он бесстрастно и простодушно.

Она, улыбаясь, снова согласилась.

– Где вы остановились? – спросил он.

– В «Утесе Коул», – ответила она.

– Отлично! – произнес он. – Я тоже оттуда. Не пора ли нам вернуться к чаю?

Она расхохоталась:

– Думаете, я не заметила, как вы шли в другую сторону. Вы злой, цепляетесь к приличным девушкам. Я видела, как вы там зло на меня посмотрели.

– О нет, – возразил он, – вовсе нет.

– Ну же, – подтрунивала она над ним, – жду, когда вы скажете, что мы уже встречались раньше.

– Вполне возможно, – странно ответил он. – Я не помню.

Пока они шли к пансионату, она рассказывала ему о себе.

Ее звали Нэнси Бегг, и она работала в большом магазине на Сошихолл-стрит. Она взяла отпуск чуть раньше обычного и теперь призналась, что с тех пор, как приехала в «Утес Коул», ей очень одиноко. В августе Ротсей ей нравился больше.

Ему показалось, что ей лет двадцать семь, и в ней были живость и сдержанность.

– Но вы ничего не рассказали мне о себе. Чем вы занимаетесь? – Имея в виду его фуражку, она лукаво добавила: – Думаю, чем-то морским.

– Совершенно верно, – сказал он. – Старший стюард.

– Сразу видно, – согласилась она, снова улыбнувшись. – Есть в вас что-то… не знаю что. Думаю, что-то лихое.

За ужином они сидели рядом, и он был любезен и предупредителен. После ужина он сказал:

– Что вы делаете сегодня вечером?

– А что вы предлагаете? Есть эстрадные артисты, они чертовски хороши.

Они пошли к эстрадным артистам. Он занял лучшие места впереди и купил ей коробку шоколадных конфет. Когда представление закончилось и они вышли на свежий воздух, на залив опустилась мягкая тьма. Кончик его сигары ярко светился, и по дороге обратно он, как бы сам того не осознавая, обнял ее за талию.

– Ты славный парень, Вальтер, – прошептала она.

Следующие несколько дней были ясными и солнечными. Время шло быстро, а Вальтер и Нэнси наслаждались обществом друг друга. Они вместе гуляли, вместе ездили на машине и совершили круиз вокруг Кайлс-оф-Бьют. Они даже танцевали, потому что накануне ее возвращения в Глазго, проходя мимо Коул-Холла, они увидели вывеску:

СЕГОДНЯ СОСТОИТСЯ ПРАЗДНИЧНЫЙ ВЕЧЕР.

ВСЕМ ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ.

ПЕРЧАТКИ ЖЕЛАТЕЛЬНЫ.

БАЛЬНАЯ ОБУВЬ ОБЯЗАТЕЛЬНА

Нэнси мечтательно вздохнула, повиснув на его руке, и спросила:

– Ты танцуешь, Вальтер?

– Пожалуй, что да, – сказал он со странной, уклончивой осторожностью, к которой Нэнси теперь уже привыкла.

Он заметно изменился: слегка загорел, плечи распрямились, а взгляд, хотя все еще, увы, весьма отрешенный, стал ясным и дерзким.

Ее пароход отплывал в пять часов дня, и перед расставанием они в последний раз прогулялись мимо поля для гольфа за Скеох-Вуд.

Нэнси молчала. Вскоре она пожаловалась, что устала, и они сели. Они были окружены морем молодого папоротника, над которым стволы деревьев и пышная зелень кустов обрамляли полоску голубого неба.

Вдалеке они услышали стук колесного парохода, идущего на Кайлс-оф-Бьют, а затем наступила полная тишина.

– Ты ведь не забудешь меня, правда, Вальтер? – прошептала Нэнси, боясь нарушить это безмолвие.

– Не знаю, – загадочно ответил он. – У меня плохая память.

При этих словах она тихонько вздохнула и обняла его. А он рассеянно обнял ее.

Потом пришло время возвращаться к пароходу Нэнси. Она взяла Вальтера под руку и молча шла вплотную к нему.

Они уже дошли до набережной, ведущей к пирсу, как вдруг дорогу им заступила крупная тучная фигура.

– Привет, привет! – раздался удивленный голос. – Робертсон! Это ты, будь я проклят!

– Прошу прощения, – сухо сказал Вальтер, – вы ошиблись.

– Что?! – охнул толстяк. – Ты что, меня не узнаешь? Бейли Никол из Ливенфорда. Ни черта себе, Робертсон!

– Прошу прощения, – повторил Вальтер. – Моя фамилия Скотт. Будьте добры, дайте мне пройти.

– Да какого черта! – запротестовал Никол. – Черт побери, Робертсон, весь город только о тебе и говорит! Они перевернули все вверх дном в поисках тебя. Только о тебе и пишут…

– Эта молодая леди должна успеть на свой пароход, – заявил Вальтер и, оттолкнув ошеломленного Никола, повел Нэнси к причалу.

– Что это было, Вальтер? – удивленно спросила она.

– Откуда мне знать? – ответил он. – Я никогда в жизни его не видел.

На судне прозвонил колокол. Она крепко и поспешно его обняла.

– У тебя есть мой адрес, – сказала она. – Ты не забудешь меня, дорогой? Пожалуйста.

Когда он вернулся в «Утес Коул», ему показалось, что администраторша смотрит на него с каким-то странным вниманием, но он не придал этому значения.

После ужина он в одиночестве вышел прогуляться по набережной, и звезды смотрели на его маленькую фигурку, фланирующую с непонятно почему торжественным видом. Невозможно было сказать, о чем он думал, но в ту ночь он спал без сновидений.

На следующее утро он не спешил вставать. Около десяти часов он бодро спустился в холл и застал там администраторшу, явно его поджидавшую.

– Вас кое-кто хочет видеть, – решительно заявила она и отвела его в маленькую комнату.

Там он тупо уставился на Бейли Никола в компании двух женщин. Одна из женщин была высокой, грудастой и широкобедрой, с плоским лицом. В ее глазах блестели слезы, а руки дрожали. Рядом с ней стояла, очевидно, ее дочь.

– Итак, Робертсон, – осторожно сказал Никол, – это мы. Ты ведь рад нас видеть, старина?

– Что вы имеете в виду? – холодно спросил Вальтер. – Вы мне уже порядком надоели, сэр. И что здесь делают эти женщины?

При этих словах у женщины, что постарше, вырвался стон. Она подалась вперед и обвила руками шею Вальтера.

– О боже! О боже! – простонала она. – Разве ты не помнишь меня, дорогой? Разве ты меня не узнаешь?

Вальтер с каменным лицом высвободился из ее объятий:

– Отстаньте от меня, женщина! Как можно столь бесстыдно себя вести!

Жестом Никол остановил ее.

– Оставьте его пока, – шепнул он этой женщине. – Мы отвезем его домой. Он лишился памяти.

Объект их сочувствия и внимания, Вальтер был с большой предосторожностью и заботой препровожден в Ливенфорд.

Во время короткого путешествия он сохранял холодное и брезгливое достоинство, когда над ним рыдала то одна, то другая женщина. Но он не возражал против того, чтобы его перевозили, покорно пересаживаясь с парохода на поезд и с поезда в экипаж.

– Он словно заколдован, – всхлипывала женщина постарше, – мой бедный Роберт.

Когда они подъехали к дому на Барлоан-толл, там их уже поджидал молодой человек.

– О, доктор Финлей, доктор Финлей! – простонала женщина. – Только посмотрите на него! Все так, как вы сказали. О, что же мне делать? Что же мне делать?

Увидев на лице Коротышки Робисона новое, отстраненное выражение, Финлей всерьез огорчился. Он быстро подошел к нему и сказал:

– Пойдемте, дорогой. Просто сядем спокойно и немного поговорим. Разве вы меня не знаете? У вас был нервный срыв, и вы просто хотите прийти в себя без лишнего шума.

Похоже, эти слова не тронули Вальтера. С холодным неодобрением он огляделся вокруг.

– Что тут делают эти две женщины? – спросил он. – Скажите им, чтобы они убирались.

Финлей сделал знак миссис Робертсон и Маргарет покинуть комнату, и они неохотно вышли – их рыдания эхом разнеслись по коридору.

Какое-то время Финлей и Робертсон сидели молча. Финлею показалось, что выражение лица Робертсона стало меняться. Пребывание в собственном доме, хотя Робертсон и не узнавал родные стены, сглаживало выражение напряженной отстраненности. Наконец Финлей осторожно заговорил:

– А теперь послушайте меня. Вы должны понять, друг мой, что потеряли память. Это не страшно, но вы полностью потеряли память. Вам придется подождать, пока она вернется.

Наконец на лице пациента появилось выражение искреннего интереса.

– Это правда? – спросил он. – И сколько времени это займет?

– Ну… иногда она возвращается совершенно неожиданно, – сказал Финлей, стараясь, чтобы это прозвучало обнадеживающе, – и проблемы как не бывало…

Медленная улыбка обозначилась на лице Коротышки Робисона.

– Вот теперь все прошло, – сказал он. – Пусть они войдут! – Он нащупал в кармане жилета листок с адресом, и его улыбка стала еще шире. – Но клянусь богом, все это было просто великолепно!

И он тишком ткнул Финлея под ребра.

7. Человек, который вернулся

Однажды вечером в начале июня в приемную, где сидел Финлей, вошел человек, которого он никогда раньше не видел в Ливенфорде. Незнакомцу было, вероятно, от тридцати пяти до сорока лет, но не обязательно, поскольку на его худом, изможденном, желтушного цвета лице, обожженном тропическим солнцем, лежал отпечаток сомнительного опыта, который старит лики юности.

Манеры этого молодого старца были развязными, показными, почти наглыми. Он был в летнем костюме ультраспортивного покроя, с облезлой тросточкой из ротанга, в желтых потертых перчатках; шляпа, которую он не потрудился снять, была водружена на затылок под таким лихим наклоном, что пятна на ее потертом ворсе были почти незаметны.

– Добрый вечер, доктор-сагиб, – самоуверенно произнес этот необычный посетитель и без приглашения рухнул в кресло перед столом Финлея. – Заглянул к вам, чтобы познакомиться. Я Хэй, Боб Хэй, эсквайр Северо-Восточной индийской компании. Только что вернулся из Бомбея, чтобы снова лицезреть этот старый городишко.

Финлей удивленно уставился на странную личность. Подобных персон в его приемной еще не бывало. Придя в себя, он открыл было рот, чтобы задать вопрос, но вездесущий Хэй, постукивая тросточкой по своей остроносой туфле, сверху слегка потрескавшейся, но при всем том прекрасно начищенной, снова заговорил в своем нахрапистом стиле:

– Чертовски забавно выглядит старый городишко, в котором ты не был пятнадцать лет. Могу сказать вам, что, когда поболтаешься на Востоке и повидаешь мир, просто пупок надорвешь от смеха в такой заднице, как эта. Ха! Ха! Назови ее хоть королевской, хоть древней. С древностью тут все в порядке. Никакой жизни, док, никаких ярких огней – ничего! Чтоб мне лопнуть! Не знаю, как я теперь тут выдюжу, дома-то.

С легким смешком бывалого человека он вытащил из жилетного кармана сигару и небрежно сунул ее в рот.

Не отводя взгляда, Финлей с растущей антипатией изучал этого показушного Хэя – Боба Хэя, эсквайра, как он себя называл, – этого сына Ливенфорда, вернувшегося в родной город после многих лет за рубежом. Наконец он сухо спросил:

– Видя, что вас тут все не устраивает, можно ли поинтересоваться, почему вы вернулись?

Боб Хэй рассмеялся и беспечно помахал своей сигарой, которую зажег по-простому – позаимствовав спичку со стола Финлея и ловко чиркнув ею о подошву туфли.

– По состоянию здоровья, доктор-сагиб! Климат играет с печенью злые шутки и гасит огни Востока… жизнь, к которой привык, званые обеды, танцы, полковые балы. Господи, когда человек не может без общества, док, – о, вам ли этого не знать, старина! Пришлось на время отказаться от этого и вернуться. Пара моих приятелей в Бомбее, большие специалисты, отличные ребята, оба посоветовали мне немного отдохнуть и съездить домой.

Финлей помолчал, усваивая эту малоубедительную информацию.

– Значит, затем вы возвращаетесь в Индию? – спустя минуту спросил он.

– Возможно, все возможно, – уклончиво ответил Хэй. – Посмотрим, как оно пойдет в старом родном городишке. Может, и вовсе осяду здесь. Куплю небольшое поместье за городом. Кто знает. Ха! Ха! Компания хорошая, чтоб ей пусто было, – чертовски хорошая! Устроила знатную пенсию Бобби Хэю!

– Вас отправили на пенсию? – тут же отозвался Финлей.

При всей напускной беспечности, которую демонстрировал Хэй, было совершенно ясно, что если он получил пенсию от компании, то Индии ему больше не видать. Но в чем причина? Финлей еще пристальнее глянул на гостя, за натужливо-бодряческой бравадой которого при ближайшем рассмотрении обнаруживалось что-то явно неблагополучное. И, приглядевшись, Финлей отметил скрывавшуюся под загаром болезненную бледность Хэя, учащенное дыхание, мелкую нервную дрожь тонких желтых от никотина пальцев.

Доктор решительно придвинул к себе лист бумаги и взял ручку.

– Похоже, мы попусту теряем время, – заявил он. – Вы хотите, чтобы я вас осмотрел? Что именно я могу для вас сделать?

– О, ничего особенного, доктор-сагиб, ничего особенного, – милостиво отмахнувшись, возразил Хэй. – Консультация мне не нужна. И не беспокойтесь о диагнозах и всем таком прочем. У меня есть лекарство, назначенное моими бомбейскими друзьями. Принимаю, когда вспоминаю о нем. Собственно говоря, я заглянул к вам только потому, что компания попросила меня отмечаться у местного доктора. Мне придется каждый месяц посылать им от вас медицинскую справку о моем здоровье. – Он выразительно помолчал. – Разумеется, из-за моей пенсии, разве не понятно?

– Нет, – отрубил Финлей. – Мне не совсем понятно. Я не могу дать вам справку, пока не узнаю, что с вами. Мне очень жаль, Хэй, но, если вы хотите получить от меня справку, я должен вас осмотреть.

Последовала несколько курьезная пауза, которую Хэй с готовностью прервал своим характерным хохотком:

– А вы правы, старина. Я ничуть не против. Ни на йоту, чтоб ее… Ха! Ха! Поехали. Измерьте мне грудь чертовым метром. Боб Хэй может дышать, не дышать не хуже других.

С тем же притворным безразличием Хэй встал и снял пиджак и жилет, оставшись в более чем ветхом нижнем белье. По пояс обнаженный, в брюках и носках, он являл собой жалкое зрелище: руки – кожа да кости, ребра торчат, как корабельные шпангоуты, а в центре узкой грудной клетки – странная пульсация.

Весь облик Хэя свидетельствовал о скверно прожитом времени. Но Финлея меньше всего заботило телосложение этого человека. Взгляд доктора был прикован к пульсации посередине грудной клетки. Она выглядела неестественной, эта пульсация, и зловещей – ужасно зловещей.

Финлей осматривал Боба Хэя довольно долго, не задавая вопросов, лишь осторожно и методично прикладывая стетоскоп. Затем с совсем другим видом он снова сел за стол и сказал:

– Можете одеваться, на сегодня все. Я дам вам справку.

– Отлично, доктор-сагиб! – весело воскликнул Хэй. – Я знал, что не возникнет ни малейших препон. Старый боевой конь в добром здравии. Если не считать глупых придирок со стороны этих супердокторов в Бомбее. Они мои добрые друзья, заметьте, но нервные, словами не описать какие нервные. Со мной все будет в порядке, как только я нарою, где в этом городишке заняться спортом и развлечься.

Финлей ответил не сразу; он продолжал не спеша выписывать справку. Но когда Хэй оделся, он поднял глаза и бесстрастным профессиональным тоном, скрывавшим неприязнь, заявил:

– Спорт и развлечения – это не для вас, Хэй. Вы больной человек. Вам нужен полный покой и никаких волнений.

– Это чепуха, ясен пень, док! – засмеялся Хэй. – Я в полном порядке.

– Вы не в порядке, – с нажимом повторил Финлей. – Вы наверняка в курсе, почему вас отправили сюда. – (Пауза.) – Неужели вам не известно, что у вас прогрессирующая аневризма аорты?

После того как в приемной прозвучало роковое название этого ужасного недуга, снова повисла странная тишина. Затем Хэй улыбнулся, хотя на сей раз улыбка на его усохшем желтушном лице вышла несколько кривоватой, невольно превратившись в ухмылку, чуть ли не в гримасу.

Во взгляде, который он бросил на Финлея, были горечь, протест, искренность. Но лишь на мгновение. Тут же снова раздался дежурный смех – развязный, беззаботный, неудержимый смех.

– Хорошенькое дело, доктор-сагиб. Но вам меня не напугать этими фантазиями. Ха! Ха! Этот парень покрепче гвоздя и прочнее дубленой кожи, док. Старый насос немного забарахлил, только и всего. Ничего серьезного. Боба Хэя вам не прикончить, доктор, нет, клянусь Богом, сэр! Этого парня еще на сто лет хватит.

И, взяв справку, он неторопливо сложил ее, сунул в карман жилета, сдвинул шляпу набок, натянул свои дешевые перчатки, небрежно кивнул Финлею и, размахивая ротанговой тростью, самоуверенно вышел из приемной.

Финлей, нахмурившись, неподвижно сидел за столом, удивленный нахрапистостью Хэя и в то же время озадаченный безразличием этого странного пациента к своему ужасному недугу.

Осознавал ли Хэй, что это за страшная болезнь: аневризма – выбухание стенки самой крупной артерии, отходящей от сердца, на каком-то ее участке, где она могла в любую секунду разорваться, что привело бы к мгновенной смерти?

Неужели он не понимал, что его жизнь висит на волоске? Что в конце концов через какие-то несколько месяцев он будет лежать в холодной могиле? Финлей вздохнул, и им поневоле овладело огромное любопытство: кто же такой этот Хэй и какова его судьба?

Когда прием закончился и Финлей пошел в столовую, чтобы поужинать, он и в самом деле решил осторожно навести справки.

Камерон был на вызове, но Джанет, неиссякаемый источник сведений по вопросам, связанным с Ливенфордом и его жителями, охотно выдала ему всю необходимую информацию.

– И правда, – ответила она, качая головой и плотно сжимая губы, как бы осуждая и сожалея. – Я знаю Боба Хэя – и все-все про него. Сколько горя горького он принес своим родным, а особенно Крисси Темпл. – Джанет помолчала, снова покачала головой и продолжила суровым тоном: – А между прочим, каким чудесным парнем был он раньше. Из приличного рода – да, его предки были уважаемыми людьми в Ливенфорде. Они жили на Ноксхилл-вей, и у них был прекрасный большой дом. А Боб был единственным сыном. Он поступил в гимназию, как и почти все парни с Ноксхилл-вей, а потом стал работать на верфи в чертежной конторе. Да, он подавал немалые надежды в своем деле, люди в конторе его любили, он с удовольствием участвовал в городской жизни. И самое-то главное, когда ему было двадцать три года, он познакомился с Крисси Темпл и начал всерьез и самым достойным образом за ней ухаживать. Может, вам следует познакомиться с Крисси Темпл, доктор?

Финлей утвердительно кивнул, и Джанет, вдохновленная его интересом к этой истории, продолжила рассказ:

– Крисси – очень милая женщина. Хотя, конечно, в те дни она была намного красивее. Как вы, может, знаете, она была дочерью Темпла, городского писателя, живой темноволосой девушкой, невинной, мечтательной и довольно увлеченной Бобом. Они больше года хороводились. И между прочим, были помолвлены. Их привязанность друг к другу была широко известна в городе – все только об этом и говорили. Ну а весной год спустя вышло так, что Бобу предложили должность в одной из крупных индийских компаний в Бомбее. Это, доктор, шанс, который часто выпадает кому-нибудь в нашем городе, – может, вы даже знаете про внешние связи судоверфи и все такое. Так или иначе, Бобу предложили должность. О, это была великолепная возможность, которой, по мнению Крисси и Боба, не следовало пренебрегать, – шанс на продвижение по службе, чтобы через пять лет вернуться в Ливенфорд на верфь и занять там какой-нибудь хороший высокий пост. Итак, после долгих раздумий и сердечных терзаний – поскольку надо знать, что индийский климат не подходил для Крисси, а Бобу не хотелось ехать одному и оставлять ее, – было решено, что он все же отправится в Индию, где отслужит положенный срок. Крисси терпеливо подождет его возвращения, а потом они сразу же поженятся и начнут в Ливенфорде счастливую жизнь. В общем, Боб в слезах, с любовными заверениями и всевозможными клятвами верности простился с Крисси и за несколько месяцев разбогател и приобрел вес в обществе. А потом, постепенно, письма от Боба стали приходить не так регулярно. Вскоре они стали очень редкими и, наконец, вовсе прекратились. Но конечно же, самое главное – это дикие выходки Боба, о чем рассказывали люди по возвращении домой из Индии, те, что разъезжали туда-сюда между Северо-Восточной компанией и верфью. Поначалу Крисси категорически отказывалась верить этим россказням, но однажды, примерно через год после того, как Боб уехал, она получила письмо от этого героя с объявлением о разрыве помолвки. Он-де через пять лет домой не вернется. А местный климат для нее неподходящий. Сам же он, Боб, недостоин ее. Всю эту кучу причин он придумал, чтобы оправдать свой разрыв с ней, но Крисси считала, да и все в Ливенфорде считали, что истинной причиной была его порочная заграничная жизнь. Да, ну и когда Крисси наконец осознала, что Боб ее обманул, то была, в общем, потрясена. Она ничего не сказала, ничего не ответила, не сделала ничего такого. Но с того дня в чудесной девушке-красавице произошла перемена. Она стала тихой, замкнутой, отдалилась от городской жизни. Крисси осталась такой же нежной и кроткой, как всегда, даже еще больше, но почему-то выбрала одиночество, одна совершала долгие прогулки, будто ей в тягость было общество ровесников. Да, время шло, о Бобе Хэе ни слуху ни духу, пропасть между ним и Ливенфордом все увеличивалась. Только изредка всплывали какие-то постыдные истории о его тамошних непотребствах. А там такое было, что он сделался чуть ли не притчей во языцех в нашем городе. С разбитым сердцем, не в силах поднять голову от стыда, мать Боба так и зачахла. А вскоре после того и отец его лег в могилу. Но Крисси ходила с поднятой головой. Время от времени она получала предложения – лучшие женихи города сватались к ней, но она всем отказывала. Поверьте, хотя Крисси, наверно, года тридцать два, она все еще хороша собой, и, думаю, нашлось бы немало мужчин, которые всю жизнь ухаживали бы за ней. – Джанет помолчала и мрачно заключила: – Теперь, когда он вернулся, если, бог даст, они с Крисси снова встретятся, хотела бы я услышать, что она ему скажет.

Джанет наконец выскользнула из столовой, оставив Финлея за его ужином, и доктор погрузился в тяжелые раздумья о только что услышанном. Он знал Крисси Темпл, хотя до сих пор ему не была известна ее история, и только теперь Финлей понял это сочетание в ней красоты и печали, которое всегда поражало его.

Осознав, в какую драму превратилась жизнь Крисси, Финлей преисполнился еще большей неприязнью к этому развязному человеку, который вернулся все потерявшим, умирающим, но наглым до предела. В отличие от Джанет, Финлей всем сердцем молился, чтобы Крисси никогда больше не встретилась с Бобом.

Шло время, а Боб Хэй так и оставался в Ливенфорде.

Горожане с каменной враждебностью отпихивались от него, как от собаки, несмотря на все его заигрывания и попытки напомнить о себе. Но Бобу, похоже, было все равно. Неприятие его не обескураживало, а каждый раз только взбадривало. Во всяком случае, такое складывалось впечатление.

Он много бывал на людях, маячил на Кросс, днем и вечером прохаживался по Хай-стрит, одетый в свой щегольской наряд, размахивая тростью, беззаботно и нахально насвистывая.

И каждый месяц, самовлюбленный, одиозный, но, как всегда, неугомонный, он неизменно являлся в приемную за справкой, которая давала ему право на пенсию.

Объяснив, что предпочитает оплачивать свои медицинские счета раз в год, он самодовольно удалялся, не опускаясь до таких мелочей, как плата Финлею за услуги.

По всему городу уже ходили слухи, что он в долгах. Казалось, у него и в самом деле не было никаких средств к существованию, кроме пенсии, выплачиваемой ему компанией, хотя, как он снисходительно заявлял, эта пенсия выражалась в более чем солидной сумме.

Однако первого сентября Хэй не появился, как обычно, в приемной, и Финлей, который почему-то ждал этих встреч со смесью отвращения и интереса, гадал, что могло случиться с несчастным фанфароном.

Гадать пришлось недолго. На следующий день Финлей получил сообщение с просьбой навестить Хэя в отеле «Инверклайд». Движимый странным любопытством, Финлей не стал медлить.

Оказалось, что Хэй снимает маленькую комнатушку с видом во двор, а сам отель, несмотря на громкое название, представляет собой жалкую, с дурной славой гостиницу, приютившуюся за пристанью. Хэй лежал в постели, сильно расстроенный, бледный, небритый, и, по-видимому, страдал от боли. Однако, как всегда, тут же напустил на себя беспечный и вызывающий вид.

– Простите за беспокойство, доктор-сагиб, – прохрипел он, – но сегодня, похоже, не получается надеть все причиндалы. – А затем, прочитав неприязнь в глазах Финлея, добавил: – Да, места здесь маловато. Когда встану, то, черт возьми, устрою им взбучку! Кстати, в конце следующего месяца я собираюсь погостить у друзей.

Финлей осторожно присел на край кровати и, сделав собственное умозаключение, спросил:

– Пили небось?

На мгновение почудилось, что губы Хэя обозначили категорическое отрицание, но потом лицо его перестроилось, и он хохотнул:

– Почему бы и нет? Немного взбрызнуть никому не помешает. Печень взбадривает. Верно, док?

Финлей молчал, потрясенный, несмотря ни на что, притворством, жалкой клоунадой человека, беспомощно распростертого перед ним. Доктор не был склонен к проповедям, он ненавидел всяческое проявление религиозного ханжества и якобы праведности, но тут им овладело какое-то новое, ему самому неведомое чувство, и он воскликнул:

– Во имя всего святого, Хэй, что вы себе позволяете?! Это никуда не годится и для лучших времен. Но разве вы не понимаете – разве не понимаете, – он понизил голос, – что вам осталось жить всего каких-то несколько месяцев?

– Ха, чушь собачья, доктор-сагиб! – прохрипел Хэй. – Пойдите и расскажите это своей бабушке.

– Это вам я рассказываю, – чуть ли не умоляюще, вполголоса продолжал Финлей. – И я отвечаю за свои слова. Почему бы вам не взять себя в руки, Хэй?

– Взять себя в руки? Ха! Ха! Вот это классно, док! Ради чего это, во имя Аллаха, мне напрягаться?

– Ради самого себя, Хэй.

Снова возникла пауза, и непробиваемый Хэй с вызовом встретил умоляющий взгляд Финлея.

Все это показалось Финлею абсолютно безнадежным, и он потянулся было к саквояжу за стетоскопом, как вдруг нечто странное остановило его и он, пораженный, оцепенел, словно зажатый в тиски.

На лице Хэя, до того выражавшем лишь дешевое наплевательство, обозначилось какое-то невероятное волнение, щека его задергалась, и, чудо чудное, из глаза выкатилась и медленно поползла по щеке слеза.

Он отчаянно пытался сохранить маску безразличия, но тщетно. Она соскользнула и исчезла – раз и навсегда. Хэй сдался и, отвернувшись к стене, зарыдал так, словно сердце его было готово вот-вот разорваться.

Невольная жалость охватила Финлея.

– Ну будет, дружище, – пробормотал он, – возьмите себя в руки.

– Взять себя в руки! – в истерике прорыдал Хэй. – Ох, как классно! А что, по-вашему, я делал с тех пор, как вернулся домой, – только и брал себя в руки. Думаете, мне было приятно возвращаться, как побитая собака, чтобы сдохнуть в канаве? Разве я не делал вид, что все в порядке, не пытался не падать духом? Господи, разве нет?! Думаете, я пил? У меня, чтоб вы знали, ни капли во рту не было с тех пор, как вернулся! Это правда. Мне плевать, если не верите. А знаете, сколько я получаю? Три фунта в месяц. Отлично, да? Попробуйте прожить на три фунта! Черт, просто отлично можно прожить! Особенно такому, как я, когда сердце может разорваться в любую минуту.

Горестно скорчившись на кровати, Хэй содрогался от боли.

Последовало долгое молчание, затем Финлей инстинктивно положил руку Хэю на плечо. У него было ужасное чувство, что он недооценил этого человека: то, что он принял за дешевую фанаберию, было всего лишь маской мужества.

– Не горюйте! – тихо сказал он. – Мы что-нибудь придумаем.

– Нет, это бесполезно. Здесь меня считают придурком, – возразил Хэй с болью в голосе. – Со мной никто не хочет иметь дело. Я как прокаженный. Может, я и есть прокаженный. Здесь все только плюют в меня, обливают грязью. О, не думайте, что я жалуюсь. Я это заслужил. Я это заработал. Они имеют право рычать и огрызаться на меня. Чем скорее я умру, тем лучше.

Пока Хэй говорил, на лице Финлея появилось странное выражение – то самое, которое обычно предвещало принятие серьезного решения. Он больше ничего не сказал, даже не попытался далее утешать Хэя, но, встав со странной решимостью в глазах, покинул комнату.

Примерно через час, когда Хэй выплакал свое горе и, опустошенный, лежал в одиночестве, уставившись в потолок, дверь тихо отворилась, и кто-то вошел в комнату. Ему было безразлично, кто это, но, когда наконец он повернул голову и посмотрел, с губ его сорвался возглас.

– Ты, – словно в священном трепете прошептал он. – Ты… Крисси!

Она медленно вышла из тени – Крисси Темпл, скромная и достойная: темные над гладким лбом волосы, заплетенные в косу, в глазах доброта и сердечность.

Она села рядом и взяла его за руку:

– Почему бы и нет?

Он не мог говорить – казалось, его снова душили подступавшие к горлу рыдания. Наконец он прохрипел со стоном:

– Уходи, оставь меня. Разве тебе мало от меня досталось?

– Но я не хочу уходить, Боб, – прошептала она. – Если ты позволишь, я лучше останусь. Сейчас я тебе нужна.

Она спокойно улыбнулась ему, и было в ее улыбке что-то такое, что заставило его замолчать. Забыв о своей боли, он склонил голову ей на грудь – прощенный, любимый.

Позже он попытался объясниться, сбивчиво рассказал ей о причине своего предательства – о том, как он запутался в непредвиденных обстоятельствах, впал в нищету и долговую кабалу и в конце концов был отправлен в глухомань, в изолятор, где, преданный забвению, покорился судьбе.

Она с сочувствием и пониманием слушала, гладила его по голове, усмиряя взъерошенные волосы.

В таком положении их и застали сумерки, опустив перед помирившейся парой занавес, заглянуть за который было бы святотатством.

Неделю спустя Ливенфорд потрясло известие о том, что Боб Хэй и Крисси Темпл женятся.

Церемонию организовали для узкого круга, и Финлей был среди приглашенных. Затем Боб переехал в дом Крисси, где имелся небольшой сад, прямо на вершине Леа-Брэ, откуда открывался прекрасный вид на залив Клайд.

Исцеленный душевно и духовно, пусть и не телесно, Боб познал благость и заботу со стороны любящей женщины.

Бо́льшую часть времени он проводил в постели, но, когда на смену зиме снова пришла весна, Крисси отвела его в сад, где, откинувшись в глубоком кресле, он, полный нежности, держал руки жены, сидевшей рядом, и смотрел на распахнутый морской простор, с кораблями, уплывающими будто в иной мир.

Странный, но счастливый медовый месяц! Финлей часто посещал этот дом, но именно любовь Крисси и ее безграничная доброта, а не его врачебный опыт продлили Бобу жизнь.

Он прожил все это прекрасное лето в великом счастье и покое, его напускная бравада и дешевый гонор исчезли, и на смену им пришли подлинная сила и терпение, с которыми он переносил свои муки, свою боль.

Когда в ландшафте стали проявляться первые краски осени и первые листья, оттрепетав, неслышно полетели с ветвей деревьев, Боб Хэй мирно ушел, уплыл, подобно кораблям, в иной мир.

Когда он умирал, Крисси была рядом с ним.

Она по-прежнему почти не бывает на людях и по-прежнему совершает одинокие прогулки, но, когда Финлею случается встретиться с ней и он останавливается, чтобы обменяться парой фраз, ему кажется, что вместо печали на ее лице – счастье.

8. Чудо Лестрейнджа

Приезд в Ливенфорд Лестрейнджа, шарлатана и знахаря-целителя, сотворил странное чудо. Но чудо свершилось необычным и окольным путем, и случилось оно в женском сердце, и оказалось далеко не таким, на какое рассчитывал Лестрейндж.

Джесси Грант была вдовой, владелицей табачного магазинчика на углу Уоллес-стрит, рядом с банком Скрогги. Небольшого роста, темные волосы туго стянуты на затылке, одета просто – в одно и то же черное саржевое платье. Однако выражение ее бледного узкого лица могло вас поразить и испугать – такая сдавленная горечь полыхала огнем в ее темных, под черными бровями глазах.

Упрямой и жесткой была Джесси, известная всему Ливенфорду как женщина суровая, с трудным характером, которая не просит и не уступает.

Магазинчик был невелик – тусклое, дряхлое помещение, похожее на древнюю аптекарскую лавку, с прилавком и маленькими медными весами, рядами желтых жестяных коробок и тугой, облупленной от капризов погоды дверью, которая звякала, когда ее открывали.

За магазином располагалась кухня дома Джесси, с большим буфетом, вычищенным до ослепительной белизны столом, несколькими стульями с прямыми спинками и длинным, низким, набитым конским волосом диваном. На стене висели часы-ходики и две цитаты из Библии. Отсюда же узкая лестница вела в две спальни наверху.

Муж Джесси, человек дурной и ни к чему не годный, умер и был похоронен двенадцать лет назад. Она осталась одна с ребенком, мальчиком по имени Дункан.

Угрюмая и недоверчивая, она яростно боролась за то, чтобы обеспечить себе и сыну средства к существованию, и, хотя ей это удавалось, она еще больше ожесточилась.

Как говорят в Ливенфорде: «Попутный ветер не для Джесси Грант».

«Держать в строгости» – не то выражение, которым можно было бы характеризовать ее метод воспитания Дункана. В ее глазах не было ни проблеска человечности. Для тех, кто осмеливался обвинять ее в этом, у нее всегда был наготове ответ из Екклесиаста, глава 12, стих 8, чтобы бросить им прямо в лицо: «Суета сует. Всё – суета!»

Четырнадцатилетний Дункан, худой и долговязый, быстро вытянувшийся в ущерб здоровью, был молчаливым, весьма застенчивым и чувствительным мальчиком, но с самой дружелюбной улыбкой на свете.

В школе он был всегда одним из лучших учеников и просил позволить ему продолжить образование, дабы стать преподавателем. Но Джесси, как всегда неумолимая, сказала «нет», и Дункану за несколько месяцев до окончания школы пришлось бросить учебу и начать работать на верфи клепальщиком.

Люди тихо возмущались таким обращением с сыном, таким отсутствием материнской любви, но Джесси ничто не могло пронять. Горечью и суровостью было исполнено ее отношение к Дункану.

Естественно, такой женщине было не до каких-то там докторов. Ее спартанские принципы и непоколебимая вера в касторовое масло и свежий воздух исключали контакт с медициной.

Так что Финлею не приходилось встречаться с Джесси, пока однажды весной он не получил совершенно неожиданный и абсолютно необъяснимый вызов в ее магазинчик. Но разумеется, не к Джесси, а к Дункану – на сей раз касторовое масло не помогло. И Финлею не понадобилось и десяти минут в темной комнатке мальчика, чтобы определить, что дело действительно серьезное. На правой лодыжке Дункана виднелась крупная опухоль, зловещая опухоль, очень белая и мягкая, но без признаков воспаления. Вид ее не обещал ничего хорошего – ничего хорошего там и не было.

У Финлея после тщательного осмотра не осталось никаких сомнений в том, что это туберкулез голеностопного сустава.

Вернувшись в столовую, Финлей сообщил об этом Джесси, причем не стеснялся в выражениях, поскольку ее скепсис по отношению к нему и холодность в обращении с сыном уже вывели его из себя.

– Это означает, что нога шесть месяцев будет в железном протезе, – резко заключил он. – И притом – никакой работы.

Джесси ответила не сразу – казалось, она была ошеломлена серьезностью заболевания, – а затем воскликнула:

– Железный протез!

Финлей смерил ее взглядом.

– Совершенно верно, – прямо сказал он. – А также забота и внимание с вашей стороны.

Джесси снова замолчала, при этом сердито глянув на Финлея из-под темных бровей, как будто была готова его убить. С этого момента она стала его смертельным врагом.

В последующие недели это проявлялось во многом. Всякий раз, когда Финлей приходил к Дункану, она оказывалась рядом, суровая и критичная, чуть ли не полная презрения. С кислой, осуждающей миной она хмуро наблюдала за тем, как крепится железная скоба на ноге.

Джесси откровенно ворчала по поводу данных ей инструкций и язвительно высказывалась по поводу слишком уж медленного и нудного хода лечения. Ребенку-де нет никакой пользы от Финлея. Все, что доктор делал, – это полная чепуха.

Не раз они обменивались резкими словами, и вскоре Финлей возненавидел Джесси точно так же, как она его.

Он начал следить за тем, как Джесси обращалась с сыном, считая совершенно неестественной ее суровость.

Этот умный, нежный и чуткий мальчик тянулся к книгам, но был вынужден выживать в грубой и небезопасной среде судоверфи, которой он явно не подходил, тогда как легко мог бы выучиться на школьного учителя, о чем и мечтал. Но кривобокая воля Джесси препятствовала этому.

Выражалась она односложно и категорично – ни одного ласкового словечка не слетало с ее губ.

Время шло, и для Финлея эта ситуация становилась почти невыносимой.

А затем фанфары и многочисленные афиши, расклеенные на столбах ворот в округе, объявили о прибытии в Ливенфорд самого Лестрейнджа.

Этот Лестрейндж, или, как он гордо называл себя, доктор Лестрейндж, представлял собой смесь шоумена и псевдолекаря, родом из Америки, он объехал весь мир и наконец оказался в Ливенфорде.

Вооруженный внушительным электрооборудованием, он выдавал себя за великого целителя, мага, который помогает человечеству, излечивая безнадежных больных, когда обычная медицина бессильна.

Он имел обыкновение выставлять перед входом в зал, где проходили представления, умопомрачительную коллекцию медицинских шин, костылей и стальных ножных протезов, от которых якобы радостно отказывались исцеленные им пациенты.

Это было чистое надувательство. Но по случаю визита Лестрейнджа такая выставка действительно появилась и в Ливенфорде перед Бург-Холлом, дополненная множеством фотографий и кучей письменных свидетельств от бывших калек.

Финлей сам осмотрел эту выставку, и она вызвала у него не более чем удивление и насмешку. Там и думать было особо не о чем.

Но судьба распорядилась так, что Финлей будет в мыслях много раз возвращаться к Лестрейнджу.

Ближе к вечеру, когда он шел по Черч-стрит к своей приемной, на его пути возникла Джесси Грант. Она явно ждала его, и в ее глазах горел огонь решимости. Прямо, без обиняков она заявила:

– Больше не приходите к моему Дункану. С меня хватит и вас, и вашего бесполезного лечения. Сегодня вечером я отведу его к доктору Лестрейнджу.

Застигнутый врасплох, Финлей поначалу только хлопал глазами, но затем воскликнул:

– Ну что за глупость!

– Действительно глупость! – взорвалась она. – Я устала от этой вашей возни-размазни. Все одно от нее никакого проку.

– Но я же объяснял, что это дело долгое, – возразил Финлей. – Дункан поправится через пару месяцев. Ради бога, наберитесь терпения!

– Да вы уж мне все мозги с этим терпением проели! – огрызнулась она.

– Но этот Лестрейндж вовсе не врач, – возразил Финлей.

– Это вы так говорите! – вспыхнула Джесси, издав короткий едкий смешок. – А люди говорят иное. И я буду не Джесси Грант, если не отведу к нему Дункана.

И прежде, чем он успел еще что-то сказать, она напоследок бросила на него злобный взгляд и пошла прочь.

Финлей чуть не поспешил за ней следом, но тут же осознал, что возражать бесполезно. Покачав головой, он продолжил свой путь.

Ему было ясно, что Лестрейндж – самозванец, который никоим образом не вылечит Дункана. Этой мыслью он и довольствовался, подумав, что вмешательство этого человека приведет лишь к разочарованию и унижению Джесси Грант.

Но тут Финлей слегка недооценил и саму личность беспардонного Лестрейнджа, и его приемы воздействия на публику. Так называемый доктор столь долго торговал человеческой доверчивостью, что стал настоящим мастером в искусстве плутовства и обмана. Внешне он тоже прекрасно подходил для этой роли: высокий и прямой, с патриархальной гривой волос и сверкающим магнетическим взглядом.

Под стать ему была и его главная помощница, красивая молодая женщина по имени Мариетта, молчаливая, темноволосая, с влажными глазами, которую он называл дочерью индейского вождя. Поэтому неудивительно, что доверчивая публика попадала под гипноз такой вопиющей наглости.

В тот вечер перед переполненной аудиторией Бург-Холла Лестрейндж и Мариетта в окружении лейденских банок и прочих электрических приборов, включая нечто странное под названием «Камера возрождения», неуклонно продвигались к кульминации своего действа, то есть, разумеется, к демонстрации чуда исцеления.

Итак, эффектным взмахом руки Лестрейндж призвал всех к вниманию и попросил привести к нему хромого калеку.

Первым среди таких оказался Дункан Грант. Безжалостно вытолкнутый матерью, он стоял на сцене, бледный и дрожащий, в то время как на него были устремлены взоры всех, кто набился в этот зал.

Лестрейндж театрально шагнул к Дункану и покровительственно положил руку ему на плечо.

С показной благонамеренностью он уложил мальчика на специальную кушетку и на глазах у публики произвел как бы тщательнейший осмотр.

Хотя похожее на маску лицо Лестрейнджа не выразило никаких чувств, он, ощупав ногу Дункана, явно воодушевился.

Не имея никаких медицинских знаний, он тем не менее благодаря своему долгому опыту мог определить, кто из хромоножек наиболее подходит для его «чудо-исцелений». Дункан подходил идеально, потому что нога в результате терпеливого и настойчивого лечения прекрасно отзывалась на прикосновения. Опухоль спала, кость зажила – лодыжка, благодаря Финлею, в сущности, была почти здорова.

Театрально выпрямившись, Лестрейндж поднял руку, требуя внимания зала.

– Леди и джентльмены, – начал он своим резким гнусавым голосом, – теперь я приступаю к демонстрации своих способностей!

Продолжая гипнотизировать публику и используя малопонятные термины, он в самых суровых выражениях осудил «старомодных костоломов», изуродовавших ногу мальчика проклятым железом, а затем с пафосом объявил, что намерен вылечить его.

Кивнув Мариетте, подошедшей к нему с очаровательнейшей улыбкой, которую никогда не увидишь на лице опытной медсестры, он поднял Дункана с кушетки и с помощью своей красотки-помощницы повел к «Камере возрождения».

Облачившись в белые длинные одежды и натянув резиновые перчатки, Лестрейндж вместе с Дунканом вошел в «Камеру». В мертвой тишине были отрегулированы различные внушительные стержни и провода; затем в почти болезненном безмолвии прозвучала скрежещущая команда мага.

Мариетта повернула рычаг, и треск известил, что по аппаратуре пошел ток. Из камеры посыпались искры, окружив ее экраном голубого пламени. Затем рычаг вернулся на исходную позицию, пламя погасло, и наступило напряженное молчание.

Завороженные зрители видели, как Лестрейндж нагнулся, снял с ноги Дункана железную скобу и с видом победителя небрежно швырнул ее через сцену.

Затем, когда Дункан, пошатываясь, вышел из камеры, сделал несколько шагов и, повинуясь шипящей команде Лестрейнджа, бегом покинул сцену, в зале раздался громкий вздох, перешедший в вопль восхищения.

Под восторженные возгласы Дункан спустился по ступенькам и прижался к матери, а Лестрейндж, вытянув перед собой одну руку и приложив к сердцу другую, поклонился зрителям с благодарностью за признание его искусства.

О, это был волнующий, поистине великий момент для всех, кто находился во взбудораженном зале!

На следующее же утро, когда Лестрейндж и его компания, заполучив кругленькую сумму, были уже в тридцати милях от Ливенфорда, в приемную Финлея со зловещим торжеством в глазах ворвалась Джесси Грант.

Она полыхала таким мстительным огнем торжества, что слова сорвались с ее губ подобно языкам пламени:

– Вы не хотели, чтобы я отводила мальчика к доктору Лестрейнджу! Вы хотели, чтобы он на всю жизнь остался калекой, верно?! И если вы еще не слышали, довожу до вашего сведения, что я действительно отвела его. И он вылечился – вылечился, слышите? Сегодня утром он снова отправился на верфь. Он в состоянии работать, несмотря на все ваше головотяпство. Вот что сделал для него настоящий доктор, а не какой-то там никуда не годный невежда, вроде вас.

Финлей уставился на разъяренную Джесси – брань прошла мимо его ушей, однако столь неожиданный поворот событий вызывал тревогу.

– Разве я не говорил вам? – отчеканил он. – Этот человек – отъявленный мошенник.

– У него парнишка пошел без вашей железки! – взвизгнула она. – Вам и не снилось такое сделать.

– Но разве не понятно, – сдерживая гнев, тут же возразил Финлей, – что Дункан в любом случае сам мог ходить? Беда в том, что если слишком рано снять протез, то все эти недели лечения пойдут насмарку.

– Чепуха! – закричала она. – Чепуха и вранье! Я вас знаю. Вам лишь бы лицо свое спасти.

Финлей посуровел и посерьезнел.

– Миссис Грант, – твердо заявил он, – говорите обо мне что хотите. Я думаю не о себе, а о Дункане. Он должен еще два месяца носить железный протез. Умоляю, позвольте ему. Дайте мне еще немного времени позаниматься им…

– Нет и нет! – в порыве ярости прервала она его. – С вами покончено. Вопреки вам мальчик вылечился. Так что никогда больше не смейте появляться на пороге моего дома.

Разразившись торжествующим и презрительным смехом, она повернулась и бросилась вон из приемной.

Гнев слишком поздно охватил Финлея. Доктор был в бешенстве.

Горя негодованием, он проклинал себя за то, что так долго терпел Джесси. Она была неописуема! Пусть делает что хочет, сказал он себе, хоть на голове стоит, он не будет вмешиваться. Разве он не предупредил ее. Теперь пусть несется навстречу катастрофе и принимает на себя все последствия.

Но по мере того, как проходило время и дни складывались в недели, негодование Финлея тоже проходило, и он начал испытывать огромную тревогу за Дункана. Это сильное чувство, обусловленное его профессией, подкреплялось естественным инстинктом человечности.

Почти месяц спустя, в одну из июньских суббот, проходя по Черч-стрит мимо публичной библиотеки, Финлей наткнулся на Дункана, и все подавленные доктором чувства внезапно обострились.

Дункан, выйдя из библиотеки, где проводил немногие свободные часы среди любимых книг, ужасно хромал, едва осмеливаясь переносить вес на правую ногу.

Лицо Финлея исказила болезненная гримаса. Он так и встал посреди тротуара прямо на пути Дункана и хотя и нахмурил брови, но спросил тихо и по-доброму:

– Как поживаешь, Дункан, малыш?

Вздрогнув, Дункан поднял глаза на доктора, и его бледные щеки залились краской.

– Не так уж плохо, спасибо, доктор. – Он неловко помолчал. – По крайней мере…

– Что «по крайней мере»?

– Надеюсь, что доберусь, – с несчастным видом пробормотал Дункан. – Я иду на работу. Но нет, сам не знаю, что…

Однако Финлей знал, что к чему. Посмотрев вслед прихрамывающему Дункану, он вернулся домой и, пылая возмущением, бросился к Камерону.

– Это беззаконие, – заключил он, яростно вышагивая туда-сюда по комнате. – Мы должны остановить ее. Мы не можем оставаться в стороне и допускать такой произвол. Это совершенно невозможно.

– Да, невозможно, – помолчав, согласился Камерон. – Невозможно для нас в это вмешиваться.

– Но мы обязаны! – яростно воскликнул Финлей.

– Мы не можем! – покачав головой, ответил Камерон. – Ты же знаешь, что мы не можем. Она его мать. Мы не можем навязать свое лечение. Я знаю, что она жестока и сурова с ним, что собственное черное честолюбие ей дороже его здоровья. Но это не имеет никакого значения. Ты не можешь встать между матерью и сыном.

Последовало долгое молчание. Потом Финлей заскрежетал зубами:

– Хороша мать… Да плевала она на мальчика! Называть Джесси Грант матерью – это оскорблять прекрасное слово.

И с видом величайшего презрения Финлей вышел из комнаты в приемную, где сделал большой глоток холодной воды, словно желая очистить рот от мерзкого привкуса.

Дни шли за днями, и Финлей, хотя иногда и возвращался к этой теме, если они с Камероном оставались вдвоем по вечерам, постепенно погрузился в другие заботы. Он больше не видел Дункана, ничего не слышал о нем, к тому же на него навалилось столько дел, что он совсем перестал думать о мальчике.

И вот однажды осенним вечером Алекс Рэнкин, маленький оборванец, который часто бегал по городу, выполняя разные поручения, явился в приемную с совершенно нереальным сообщением для Финлея. Это был вызов от Джесси Грант.

Первой реакцией Финлея было оцепенение. Затем, когда на него нахлынули полные обиды и горечи воспоминания, связанные с Джесси, с ее несправедливыми нападками, он в запале сказал себе, что никуда не пойдет. Однако мысль о Дункане смягчила его, и он решил похоронить свое ожесточение и немедленно отправиться на вызов.

Вечер выдался темный, шквалистый, ни одной звезды не видно сквозь тяжелые тучи, которые заволокли небо.

Когда Финлей завернул за угол, в сторону кредитного банка Скрогги, ветер подхватил его и чуть не сбил с ног. Магазин Джесси был закрыт, но сквозь маленькое квадратное окошко пробивался слабый свет.

Он сильно дернул за колокольчик, который прозвенел в полутемном помещении, и дверь тотчас открылась.

Он вошел, ни слова не сказав, лишь посмотрев на укутанную в шаль Джесси, которая, сложив руки на груди, молча и непроницаемо глядела на него – ее лицо было суровым и грозным.

Наконец она разжала губы:

– Я хочу, чтобы вы осмотрели Дункана.

– Так я и думал.

Его тон был резким и враждебным, и ему показалось, что его ответ как-то задел Джесси, поскольку она поморщилась. Но ее голос оставался твердым и непреклонным:

– Он все время жалуется на боль в ноге. – И после паузы она добавила, будто через силу: – И кажется, он не горит желанием ходить.

При этих словах внутри у Финлея что-то взорвалось. Он был готов убить Джесси за бесчеловечность.

– А чего вы ждали?! – в бешенстве воскликнул он. – Разве я не предупреждал вас несколько месяцев назад, что так оно и будет? Я знал, что это безумие, я говорил вам, что это безумие – так вести себя, как вы, – но вы не слушали. Вы горе-женщина и плохая мать. В вас нет ни капли любви и доброты. Вы не заботитесь о своем сыне. То, как вы обращались с ним всю его жизнь, – это вопиющий скандал. Стыд – вот что вам следует испытывать, – жгучий стыд за саму себя.

И снова Джесси словно чуть передернуло – ее неподвижную фигуру. Но она не ответила на его филиппику, только холодно сказала:

– Раз вы пришли, осмотрите его.

– Да! – крикнул Финлей, уязвленный сверх всякой меры ледяным безразличием Джесси. – Осмотрю. Но не ради вас. Ради него самого, потому что я люблю его, потому что хочу попытаться вырвать его из ваших клещей.

И, не дожидаясь ее реакции, он повернулся и отправился в комнату, где лежал Дункан.

После его ухода Джесси так и осталась совершенно неподвижной, с по-прежнему напряженным и на удивление отстраненным выражением лица. Финлея не было долго, очень долго, но она даже не шевельнулась. И по мере того, как шли минуты, медленно отсчитываемые у нее за спиной стрелками старых часов, она становилась как бы все более затвердевшей, застывшей, чуть ли не статуей. Лицо Джесси, бледное на фоне темных теней кухни, было словно высечено из гранита.

Наконец Финлей вернулся. Шел он медленно, совсем не так, как когда в бешенстве покидал комнату. Он привел в порядок содержимое саквояжа, потом выпрямился и, не глядя на хозяйку магазина, строго сказал:

– А теперь перейдем от слов к делу. Пора действовать, или будет слишком поздно. Нога в ужасном состоянии. Остается только одно, и, помяните мое слово, делать это надо быстро.

Тишина.

Джесси сильно содрогнулась, как от внутреннего толчка, но в голосе ее сохранилась прежняя каменная суровость.

– Что вы имеете в виду?

Снова тишина. Наконец он взглянул на нее. Его голос был тихим, намеренно ровным:

– Я имею в виду, что ваш сын серьезно болен. Ситуация критическая. Мы должны немедленно доставить его в больницу, думаю, придется оперировать. Делать ампутацию! – Он помолчал, затем заговорил медленно, так, чтобы каждое слово было усвоено: – Вы, как мать, вели себя так, что это может стоить мальчику ноги.

Несколько мгновений не было слышно ничего, кроме завывания ветра снаружи, затем как будто во тьме ее души отозвалось эхо этого свирепого ветра, и Джесси глухо пробормотала:

– Вы имеете в виду, что он может остаться без ноги?

Финлей молча кивнул и, подхватив свой саквояж, вышел в темноту ночи.

Дункана отвезли в больницу на машине «скорой помощи», которую вызвал Финлей, и спустя час ребенок уже лежал в удобной постели. Ему дали разведенное в воде снотворное, и он тотчас заснул. Затем наступило утро, ясное и солнечное, и Финлей пораньше оказался в больнице, снедаемый тревогой по поводу решения, от которого зависела судьба мальчика и которое вскоре предстояло принять.

В светлой, сияющей чистотой палате, склонившись над Дунканом, он провел повторный осмотр – более скрупулезный, благодаря лучшему освещению и более спокойному состоянию пациента, – проверял, обдумывал, взвешивал в уме доводы за операцию и против.

Наконец он, казалось, пришел к благоприятному заключению и, решительно сжав губы, повернулся к стоявшей рядом старшей медсестре. Но не успел он открыть рот, как к нему подошла молодая медсестра:

– Доктор, вас хочет видеть его мать. Она ждет здесь с шести часов утра. Она говорит, что должна увидеть вас, и просто не принимает никаких «нет».

Финлей хотел было отмахнуться, но вдруг передумал. Повинуясь внезапному порыву, он вошел в комнату для посетителей, где его ждала мать Дункана.

И там, на пороге, он остановился. Джесси Грант действительно была в комнате – да, это была она, хотя в другой обстановке Финлей никогда бы ее не узнал. У нее был потухший, отсутствующий взгляд, словно она полностью ушла в себя, и за одну короткую ночь ее волосы приобрели цвет снега. Заламывая руки, будто сопротивляясь чему-то, она раскачивалась взад и вперед и была похожа на сумасшедшую. И все время со стоном произносила имя Дункана. Затем она подняла голову и увидела Финлея. Она рванулась к нему, и на ее лице отразилось невероятное волнение.

– Доктор, – она схватила его за руку, ее речь была прерывистой и сбивчивой, – скажите, как он. Вы не можете этого сделать… Вы же не оставите его без ноги?

Сбитый с толку, не веря своим глазам, Финлей смотрел на ее изменившееся, опустошенное лицо. Наконец он медленно произнес:

– Вы, конечно, немного опоздали со своей заботой.

Но она только сильнее вцепилась в его руку, в ее голосе звучало отчаяние.

– Неужели вы не понимаете, доктор? – Все ее тело содрогалось, как от боли. – Я никогда не говорила вслух, что люблю мальчика. Но я люблю его, доктор! Люблю! Я воспитывала его в суровости. Я боялась, что он станет таким же, как его отец, – слабым, безвольным и бесполезным. Я была с ним жестокой и несправедливой, но в глубине души, доктор, могу сказать, что я любила и люблю его.

Взволнованный этими мучительными признаниями, веря и не веря им, Финлей продолжал пристально смотреть на Джесси.

Она в отчаянии продолжала:

– Я поступила неправильно, доктор. Я честно в этом признаюсь. Но я все исправлю. О, я сделаю все, что вы скажете. Но ради всего святого, пощадите моего мальчика!

Теперь не было ни малейшего сомнения в искренности ее исступленной мольбы. Не в силах больше видеть боль, открыто написанную на этом беззащитном лице, Финлей опустил глаза. Последовало долгое молчание. Затем он тихо сказал:

– Я уже принял решение не оперировать. Думаю, мы можем спасти мальчику ногу. Для этого ему придется месяцы и месяцы лежать в гипсе здесь, в больнице.

– О, доктор, – выдохнула она, как будто читала молитву, – все это не имеет значения, лишь бы вы ему помогли.

Он не ответил, но, услышав странные надрывные звуки, так и замер, преисполненный жалости и удивления. Это были звуки страшных рыданий Джесси.

Табачный магазин, отданный под залог банку Скрогги, теперь в других руках, и Джесси Грант больше там не появляется. Но есть маленькая седовласая женщина, очень тихая и вежливая, которая ведет хозяйство в небольшом симпатичном особнячке на Гарслейк-роуд, принадлежащем Дункану Гранту, молодому преподавателю античности в ливенфордской гимназии.

Когда новые пациенты Финлея говорят, что миссис Грант слишком балует своего умника-сына, доктор отмалчивается. Даже когда Камерон поднимает эту тему, Финлей не ввязывается в дискуссию и лишь с загадочной улыбкой замечает, что всему причиной чудо Лестрейнджа.

9. Варенье из дикой малины

Каждый год, когда земля преподносит свои дары, щедро делясь урожаем созревших плодов и ягод и вынуждая степенных домохозяек приступать к их заготовке, Финлей неизменно получает великолепный большой горшок малинового варенья из Таннохбрэ, уютного маленького городка на берегу озера за Марклзом.

Много подарков получал Финлей от тамошних жителей, потому что они любили его, а он их, – более того, забота именно об их здоровье приносила ему наибольшее удовлетворение. Да, его много чем одаривали: то гусем, то, к примеру, головкой сыра или лососем, а в сезон и парочкой куропаток. И в частности, из Таннохбрэ. Но эти дары подносились исключительно из чувства приязни и доброты. За ними не стояло ни какого-либо расчета, ни, если уж на то пошло, какой-то необычной истории, но такой историей оказался отмечен этот простой горшок с вареньем.

А вот, если хотите, и сама история.

Несси Сазерленд, красавица из Таннохбрэ, юная и энергичная, пусть из бедных и порой бедно одетая, была так хороша собой и жизнерадостна, что ее прекрасные карие глаза вызывали смятение у тамошних молодых людей.

Да, надо признать, она была славной девушкой, разве что немного своенравной, слишком уверенной в своих чарах; ее голова слегка кружилась от всеобщего внимания, но в душе она была чистой и невинной, как королева лугов таволга, которая так свежо и живо цвела в низинах Таннохбрэ.

У Несси, хотя ей еще не исполнилось двадцати лет, было множество поклонников, но в гонке за ее вниманием и симпатией один из них, казалось, оставлял далеко позади всех остальных. Это был Хью Риах, лихой черноволосый Хью, шести футов ростом, в гетрах и башмаках, широкоплечий, красивый, с живым взглядом и всегда с бойким и сердечным словом наготове.

О, все соглашались, что это был замечательный парень, знающий себе цену, душа компании, завзятый ухажер, которому приписывали немало побед.

Но это еще не все, что можно сказать о Хью! Помимо привлекательной внешности и нескрываемой предрасположенности к галантному волокитству, он был наследником фермы в Таннохбрэ, что давало ему реальное преимущество перед прочими, особенно в глазах матери Несси, которая, вынужденная горбатиться по бедности, постоянно твердила дочери, что возок добра да горка серебра – весомый аргумент для бесприданницы.

Впрочем, это мало что меняло, хотя и было по-своему полезно, потому что Несси была увлечена бесшабашным Хью, а Хью на сей раз в такой же мере был увлечен ею.

В тот июльский день, рыбача на озере со своим лучшим другом Питером Дональдом, он не стеснялся откровенничать о своих высоких чувствах и намерениях.

– Я без ума от нее, Питер, – заявил он в своей пафосной манере. – Я не буду счастлив, пока она не станет моей. Она просто околдовала меня. Старина, ты вряд ли поверишь, но я настолько поглощен Несси, что даже мысль о сельском празднике и о том, чтобы выиграть в соревновании «Гордость Верескового края», ничего не значит по сравнению с этим. Говорю тебе, Питер, я не успокоюсь, пока не добьюсь Несси.

Питер Дональд молчал, размышляя, возможно, о том, сколь велика должна быть любовь Хью, чтобы он забыл о честолюбивой мечте, которая последние двенадцать месяцев не давала ему покоя, а именно выиграть соревнования на празднике под названием «Гордость Верескового края», где в качестве приза полагался бык. Наконец Питер пробормотал:

– Может, и поверю, Хью. Я сам всегда был хорошего мнения о Несси.

Он таким и был, немногословным, молчаливым и не очень-то общительным парнем, который учился на пастора, надеясь в конце концов получить приход в Таннохбрэ. Он был абсолютно не похож на красавца Хью: на вытянутом лице всегда серьезное выражение, в карих глазах не веселье, а сочувствие и доброта. И все же, хотя он был застенчив, побаивался женщин, предпочитая всему книги, в нем не было абсолютно ничего от книжного червя.

Питер знал лес, птиц и зверей, там обитающих. Он был лучшим рыбаком в Таннохбрэ и, несмотря на сутуловатость из-за долгого сидения за книгами, имел большие бицепсы и в метании кейбера[6] ему не было равных среди односельчан.

В этот момент Питер, казалось, боролся с собой, как будто хотел продолжить разговор, но что-то, возможно застенчивость, удерживало его. А потом вдруг ему на крючок попался лосось, и за суматохой, пока вытаскивали рыбину, тема разговора повисла в воздухе. Повисла, но не была забыта. Тем вечером в местном пабе «Герб Таннохбрэ» Хью продолжал разглагольствовать о своей страсти.

Стукнув кулаком по столу, после нескольких порций спиртного, воодушевивших его, он взревел:

– Есть две вещи, которые я собираюсь сделать в ближайшие несколько недель. Я собираюсь выиграть приз и сделать своей невестой прекрасную Несси Сазерленд. – (Ответом ему было настороженное молчание.) – Это просто поэзия, – продолжал Хью, озираясь вокруг с полупьяной ухмылкой, – лучшие стихи из всего когда-либо написанного.

Поэзия Хью, или, по крайней мере, его чувства, недолго оставалась тайной и, обойдя весь городок, достигла неприметного дома, в котором жили миссис Сазерленд и Несси.

Пожилая женщина пришла при этом в прекрасное расположение духа, да и сама Несси не стала изображать недовольство столь явными знаками внимания со стороны красавца-поклонника.

Мать и дочь сидели в теплых сумерках возле своего дома, обсуждая Хью и его достоинства, когда с пойманным в тот день лососем мимо проходил Питер Дональд.

– Миссис Сазерленд, – без всякой помпы заметил он, – я подумал, что, может, вам не будет лишней эта рыбина. У нас дома уже есть одна, и мы не такие уж большие любители лососины.

Такая застенчивость при преподнесении подарка вызвала смешок у Несси, и она подумала, что будь на месте Питера галантный Хью, он бы воскликнул: «Дарю прекрасного лосося, красавица Несси, я поймал его специально для тебя!»

Несси было хорошо известно об отношении Питера к ней, что началось еще в их общие школьные годы. Это льстило ее самолюбию, хотя, конечно, у Питера в этом смысле было мало шансов по сравнению с таким лихим кавалером, как Хью.

Таково было общее мнение городка и всей округи, но среди местных были и те, кто, сравнивая обоих мужчин, приходил к иному выводу. И в их числе был наш герой, Финлей.

Пожалуй, Финлей знал о Хью Риахе больше, чем кто-либо другой, а также о его делах за пределами тихого Таннохбрэ, например о его веселых похождениях в Ливенфорде субботними вечерами. Так что Финлей был далек от того, чтобы разделять общее мнение о достоинствах Хью.

Как-то под вечер на следующей неделе, выезжая с ежедневным визитом в Таннохбрэ, Финлей срезал путь через лес Таннохбрэ и совершенно неожиданно увидел там Хью и Несси, прогуливающихся по травянистой тропинке между дорогой и лесом.

Несси несла корзину, полную дикой малины, а шедший рядом Хью держал ее за талию.

Казалось бы, идиллическая картина, но что-то при виде этой чуть ли не обнимающейся пары, выбравшей для прогулки почти безлюдное место, заставило Финлея нахмуриться.

Повинуясь внезапному порыву, он остановил лошадь и как бы в шутку поинтересовался:

– Что это ты, Хью, болтаешься в лесу в такое время, когда должен работать?

Лицо Хью помрачнело, и он угрюмо сказал:

– Это мое дело.

А Финлей в том же невозмутимом духе продолжал:

– И ты, Несси… Ты должна быть дома и варить варенье. Ты не хуже меня знаешь, что ягоды надо засыпать сахаром, как только соберешь, иначе варенье будет не таким вкусным.

Несси подняла голову, ее лицо вспыхнуло, волосы растрепались – она была слишком смущена и растеряна, чтобы что-то сказать. Хью открыл было рот для очередной отповеди Финлею, но тот тряхнул поводьями:

– Садись, Несси. Я как раз еду мимо дома твоей матушки, так что подвезу заодно. Давай-ка. Как не воспользоваться такой возможностью.

Сконфуженная и не решающаяся сказать «нет» столь уважаемой здесь персоне, Несси послушно села в двуколку рядом с Финлеем, который, коротко кивнув Хью, покатил дальше.

Финлей неспешно вез Несси в Таннохбрэ. Поначалу он молчал, удивленный собственной выходкой. Но в глазах Несси и в ее стыдливой покорности было что-то, говорившее ему, насколько своевременным оказалось его вмешательство.

Постепенно напряжение ослабло, и Финлей как бы между прочим упомянул Питера Дональда, заметив, какой он славный малый, какой тихий, скромный, добрый и, главное, как любит ее, Несси. Но Несси, отчасти раздосадованная тем, что ее заставили расстаться с Хью, сердито покачала головой:

– Питер, он такой робкий. Если он любит меня, почему у него не хватает духу сказать об этом? Мне нравятся смельчаки.

Финлей вздохнул и больше не произнес ни слова, подумав, как и многие мужчины до него, что никакие его слова не могут изменить ситуацию. Своенравная женщина все равно поступит по-своему.

Время шло, и приближался праздник, отмечавшийся всей округой. Он проходил в Ливенфорде и, конечно, являлся большим, с нетерпением ожидаемым событием, особенно в этом году. Больше всего на него были настроены жители Таннохбрэ. Им хотелось, чтобы приз в соревновании «Гордость Верескового края» достался Хью. У самого Хью, казалось, не было никаких сомнений в том, что он станет победителем. Его хвастливые заявления на сей счет звучали более чем убедительно.

За два дня до праздника он, как настоящий хозяин положения, пригласил Несси и своего друга Питера посмотреть на призовое животное. С его стороны это было сделано из чистого тщеславия, дабы продемонстрировать Несси свое благосостояние, поскольку он еще не забыл об унижении со стороны доктора Финлея. Кроме того, Хью, возможно, догадывался о чувствах Питера к Несси и в своей манере надменного превосходства намеревался раз и навсегда покончить с иллюзиями друга.

Был прекрасный теплый день, когда Несси и Питер прибыли на ферму, и Хью сразу же повел их во двор, где барственно кивнул Дугалу, фермерскому работнику, чтобы тот вывел быка.

– Вот он! – громко сказал он Питеру, хотя его слова явно предназначались Несси. – Взгляни-ка на него, пожалуйста, и скажи, как он тебе?

Питер и Несси посмотрели на быка, которого Дугал вывел из темноты стойла. Это было великолепное животное, черной масти, молодое, сильное, неукротимое. Его черная шкура блестела на солнце, мускулы на шее вздувались мощным горбом, а глаза, со странными огоньками внутри, обратились на Хью – угрюмые, непостижимые. Что-то скрытое в этом взгляде, казалось, донельзя раззадорило бравирующего Хью.

– Эй, парень, эй! – с вызовом крикнул он. – Не смотри на меня так сурово. Ты никогда не выиграешь с таким красным глазом. Эй, эй!

И он стал дергать стальную цепь, прикрепленную к кольцу в носу быка, пока красивое животное не выгнуло в гневе спину.

– Вот видишь, – усмехнулся Хью, – он знает своего хозяина, зверюга. И это благородный зверюга. Эй, эй!

Он властно положил большую руку на бледно-розовые ноздри быка, как бы демонстрируя свою силу, свою власть. Но в этот момент бык яростно дернул головой и вырвал цепь из рук Хью.

Бык бросился во двор и замер, выгнув спину и опершись на передние ноги. Угольно-черный, весь само напряжение и энергия, он ярко выделялся на фоне беленых стен, огораживающих двор. Белизна этих стен слепила его, а горячий желтый песок, покрывавший территорию, раздражал и тревожил после покойной темноты стойла.

Хью вздрогнул, озадаченный тем, что бык вырвался на волю. Забыв о Несси и Питере, которые стояли рядом с ним, в углу между стенками хлева и стойла быка, он настороженно шагнул вперед.

– Сюда, – крикнул он быку, – сюда, парень, сюда!

Но бык не реагировал – он стоял как вкопанный, словно изваянный из черного дерева.

Хью сделал еще один шаг вперед.

– Что ты делаешь, парень? Сюда, парень, сюда! – Он еще пытался хорохориться, но в голосе его звучало чуть ли не заискивание.

В ответ бык двинулся на Хью, но не яростно, а неторопливо и вполне осознанно. Хью отскочил в сторону и выругался, когда животное тяжело протопало мимо него.

Прыгнув вперед, он попытался схватить быка за шею обеими руками и потянуть на себя, чтобы направить его к открытой двери стойла. Но бык оттащил его на несколько шагов, легко и нетерпеливо стряхнул с себя, а когда Хью упал, то боднул его и ткнул носом в спину.

Перевернувшись на бок, Хью почувствовал, как рога загребли мягкий грунт под ним. Потрясенный, весь в ссадинах, он снова вскочил на ноги.

– Черт бы тебя побрал! – воскликнул он. – Черт бы тебя побрал!

В этот момент бык, внезапно и резко повернувшись на передних ногах, прорвал своим правым рогом рубашку Хью.

Громко ругаясь, Хью растерянно попятился в поисках укрытия к постройкам, как раз напротив угла, где стояли Питер и Несси. Его разорванная рубашка тряпкой свисала с плеч. Он продолжал бормотать:

– Чего ты хочешь, а? Хочешь проткнуть меня, скотина! Я тебя проучу! Я тебе устрою!

Но – увы! – когда бык снова бросился на него, от бравады Хью не осталось и следа. Качнувшись, он развернулся и, увидев, что за его спиной открыта кухонная дверь, рванул в дом так, что только каблуки мелькнули.

При виде убегающего Хью у Несси сжалось сердце.

Ошеломленная, она не могла поверить собственным глазам: Хью – и такая скандальная трусость! Но уже в следующий миг, не дав ей времени на размышления, бык, преследовавший Хью, резко остановился, развернулся и, опустив голову, бросился прямо туда, где стояла она с Питером.

Этот дикий, стремительный бросок мог стоить жизни остолбеневшей Несси, но Питер оказался быстрее быка.

С силой оттолкнув ее в сторону, он отпрыгнул в другую, чем спас их обоих. Несси, мимо которой просвистел рог пронесшегося быка, увидела, как упал после прыжка Питер и тут же вскочил.

Лицо его было бледным, но не от ужаса, а от твердой, холодной решимости. Он понял, что они с Несси, запертые в углу между двумя стенами, оказались в отчаянном положении.

Быстро оглядевшись, он схватил ржавый серп, лежавший у бочки с водой. Это было слабое оружие, но Питер так стиснул рукоять старого серпа, что на руке выступили веревки вен. Его зубы были крепко сжаты, глаза широко раскрыты, бдительный взгляд полон решимости.

Бык, теперь уже окончательно взбешенный, снова бросился на него, опустив голову и напрягая мышцы спины. Питер стоял на месте до последней доли секунды, зная, что бык будет атаковать справа. Затем, прежде чем отпрыгнуть, он ударил тупой стороной серпа по шее животного.

Это был рубящий удар, но он почти не подействовал на быка, который, повинуясь импульсу, резко обернулся, а потом опять бросился на Питера. Снова и снова Питер бил его тяжелым серпом, прежде чем отскочить на безопасное расстояние.

Бык остановился в двадцати футах, тяжело дыша и косясь на человека маленьким злым глазом.

Охваченная ужасом, Несси видела, как расширяются его ноздри. Затем медленно, угрожающе он двинулся на Питера. Не торопясь, он стал теснить Питера к стене в углу двора, где стояла Несси.

Отступив на несколько ярдов, Питер осознал свою ошибку – осознал, что Несси в опасности. В это мгновение бык снова атаковал, но Питер не сдвинулся с места. Заслонив собой Несси и сгруппировавшись, он принял на себя всю мощь быка. Весь его натиск. Бычий рог вонзился Питеру в бок.

Несси закричала, увидев, как, схватившись обеими руками за свободный рог животного, Питер с искаженным от боли лицом освободился от пронзившего его рога и, соскользнув с плеч быка, упал на колени – из его разорванного бока хлестали струи крови.

Победно вскинув голову, бык снова бросился на Несси, но Питер, покачиваясь, опять поднялся, чтобы встать на его пути, – на сей раз он был безоружным.

Разгоряченный битвой, исполненный уверенности в себе, бык не торопился расправиться с человеком. А Питер даже не пошевелился. Он уронил голову, но на лице его была написана решимость держаться до конца.

Когда бык бросился в атаку, Питер сжал кулак и со всей силы ударил в мягкий нос животного. Питер чуть не сломал себе запястье от удара, а ошарашенный бык остановился. Казалось, он был удивлен. И в тот же момент с другого конца двора подоспела помощь.

Дугал и Мэтт, пахарь, привлеченные криками Несси, вбежали во двор и замахали руками, чтобы отвлечь на себя внимание быка. У Мэтта в руках был тяжелый молот. Когда бык бросился на него, Мэтт, широко расставив ноги, размахнулся молотом и ударил им прямо в лоб животному.

Раздался сильный, похожий на выстрел, треск. Ошеломленный, бык внезапно остановился. Вся его злоба, казалось, испарилась в воздухе. У него подогнулось одно колено, затем другое – он покачнулся и рухнул на бок.

Едва стоя на ногах, Питер тупо смотрел на упавшего быка. Потом он взглянул на Несси.

На его лице, испачканном кровью и пылью, отразилась огромная нежность. Он попытался поднять руку, чтобы вытереть губы, но не смог и тяжело повалился на быка.

Час спустя Финлей как сумасшедший примчался на двуколке в Таннохбрэ. Не обращая внимания на переполох, вызванный его появлением, он направился прямо на кухню, где на диване лежал Питер. Склонившись над ним в мертвой тишине, Финлей занялся его раной. Рядом с ним, держа в дрожащей руке стакан виски и оттого чуть ли не половину расплескав на пол, тяжело вздыхал Хью.

– Господи! Надеюсь, с ним все в порядке? – простонал он.

Финлей медленно выпрямился, вид у него был мрачный и недружелюбный.

– Да, с ним все нормально. Всего лишь мышца порвана. Через три-четыре недели он снова будет в порядке.

– Слава богу! – воскликнул Хью и попытался обнять Несси, но та, бросив на него холодный, отчужденный взгляд, отшатнулась.

Губы Хью задрожали. С какой-то отчаянной мольбой он оглядел собравшихся. Но все избегали смотреть на него. Хью снова застонал и рухнул на стул, съежившись и дрожа, как человек, слишком долго пробывший в холодной воде.

Затем он окончательно сломался. Всхлипывая, он прошептал:

– Господи, я не знаю, что на меня нашло.

Неделю спустя, когда Питер пошел на поправку, Несси отважилась навестить его.

– Что мне сделать для тебя, Питер, чтобы загладить вину? – сказала она, не сводя с него глаз. – Мне стыдно за то, как я вела себя с тобой. А ты спас мне жизнь. Какой ты храбрый, Питер, какой храбрый!

– Ну не знаю… – покраснев от ее похвалы, просто ответил он. – На самом деле там не было ничего такого…

На этот раз скромность застенчивого Питера не вызвала у Несси усмешки. Теперь она знала, что это говорит о его большом сердце.

Через год Питер и Несси поженились и теперь живут в квадратном, построенном из песчаника доме пастора на окраине Таннохбрэ. И хотя они любимы и почитаемы в городке, Питер с Несси ведут не такой степенный образ жизни, какой можно было бы ожидать, если иметь в виду род занятий Питера. Они катаются по озеру на своем маленьком парусном люгере[7] и любят бродить по вересковым пустошам за городком. Ничто не омрачает их счастья.

В тщетной попытке стать мужчиной сломленный и опозоренный Хью продал ферму и уехал в Канаду.

И теперь когда Несси водит своих детей в лес собирать малину, то не думает о нем, разве что только с жалостью – таково ее нынешнее счастье. Но она не забывает ни о докторе, ни о его любви к малиновому варенью, ни о том важном факте, что однажды в конце августовского дня он спас Несси от нее самой и от Хью Риаха.

Вот почему каждый год, когда земля преподносит свои дары, Финлей получает из Таннохбрэ большой горшок сладкого варенья из дикой малины.

10. Хорошо смеется тот, кто смеется последним

– Не ходи, – многозначительно сказал Камерон Финлею в то апрельское утро по получении вызова от Мэг Мирлис. – Мой совет – держись от этой славной леди подальше.

Финлей оторвал взгляд от копченой пикши, которую он уминал с большим аппетитом, и вопросительно посмотрел на своего коллегу и покровителя, из уст которого прозвучали эти мудрые слова предостережения и совет.

– А почему? – спросил он.

Камерон улыбнулся:

– Во-первых, платы тебе не видать как своих ушей, а во-вторых, с Мэг Мирлис все в порядке. Она самая здоровая, самая выносливая, самая скупая старая карга из всех, которые по милости Бога и провоста когда-либо обитали в этом древнем королевском городишке.

Финлей положил себе еще пикши, намазал маслом еще одну фирменную лепешку Джанет и приготовился послушать Камерона. Тот, криво улыбаясь своим воспоминаниям, продолжал:

– Да, никогда не забуду, как я впервые занялся ее здоровьем. Она вызвала меня из-за кашля, заявив, что у нее бронхит, хотя – черт возьми! – я так и не смог обнаружить в ее бронхах никаких неприятностей. Всю зиму я наведывался к ней, поскольку это было в дни моей юности в Ливенфорде, когда меня, зеленого и ретивого, легко было водить за нос. Короче говоря, когда я послал счет, то, чтоб мне пусто было, эта светлость развернулась на сто восемьдесят градусов и заявила, что вызывала меня только один раз, а все остальное время я, дескать, приходил для собственного удовольствия. Она спорила до посинения, и в конце концов я вышел из себя, разорвал счет и швырнул ей в лицо. – Камерон усмехнулся. – Бог мой, именно этого она и хотела! Когда я сказал ей, что не возьму ни пенни из ее дерьмовых денег, она, старая перечница, рассмеялась и указала мне на дверь.

– Вот, значит, она какая! – воскликнул Финлей.

– Да, – ответил Камерон, – именно такая. Она скопидомка, дружище, может, даже не столько скопидомничает, сколько просто экономит. Кочерга! Ей так же жаль своего добра, как безалкогольной гостинице спичек. Заметь, не то чтобы она была бедна. Денежек у нее хватает. У нее в доме полно отличных вещиц – у нее антиквариат, да, прекрасный антиквариат. – Камерон вздохнул с завистью конкурента-коллекционера, ибо, кроме скрипок, старый доктор был страстно увлечен китайским фарфором и собиранием всяческого раритета. – Ну у нее там есть тарелка, а именно подлинник из эпохи Мин – еще прабабка привезла из Кантона, стоит кучу денег. О господи! Я бы отдал за нее все что угодно.

Внезапная горечь, невольно прозвучавшая в голосе Камерона, вызвала смех у Финлея. Он свернул салфетку и сунул ее в кольцо держателя. Так или иначе, рассказ о мисс Мирлис заинтересовал его, и, вставая из-за стола, он заявил:

– Хочу взглянуть на вашу подругу. Меня-то она не проведет.

– Ну-ну, – склонив голову набок, проницательно заметил Камерон. – Держу пари, что она вытрясет из тебя все, что пожелает, и не заплатит ни пенни.

– Чепуха! – решительно возразил Финлей. – За просто так она не получит от меня ни слова по делу.

Камерон погасил улыбку и задумчиво погладил подбородок:

– Тогда сходи и проверь. Обязательно проверь на ней свои силы. Если ты считаешь, что сможешь сравниться с Мэг Мирлис, дружище Финлей, значит самомнения у тебя хоть отбавляй.

Раззадоренный таким поворотом и, кроме того, желая посостязаться с грозной старой дамой в том, кто окажется умнее, Финлей, завершив поначалу более серьезные врачебные дела, около трех часов дня заглянул к Мэг Мирлис.

Мэг жила на Чапел-стрит, узкой улочке, на которой стояли в основном старинные дома, очень тихие и горделивые, однако с выходом и на соседнюю Хай-стрит. И действительно, из окна гостиной Мэг открывался великолепный вид на Хай-стрит – и Мэг, удобно устроившись в кресле и вытянув шею, отсюда и наблюдала за текущей городской жизнью, критикуя, злопыхая, делясь ядовитыми замечаниями с теми, кто приходил составить ей компанию.

Друзей у Мэг не было, вместо них – крошечная кучка подпевал, которые лестью и подхалимством рассчитывали что-нибудь заполучить по завещанию Мэг.

Однако, когда пришел Финлей, Мэг была одна – сидела, скрючившись, у окна в своем обычном кресле: непреклонная, тощая, сморщенная старая дева с высокими скулами, здоровым румянцем и маленькими блестящими глазками-бусинками.

Вся одежда на ней была тускло-черная, выцветшая, на плечах – старая штопаная шаль, а на ногах – поношенные ботинки с резинками. Бумажный пакетик с маленькими леденцами – одно из ее сокровищ – лежал вместе с Библией на стоявшем рядом с ней табурете, покрытом изящной вышивкой.

Убранство комнаты было действительно великолепным: красивая старинная мебель, хрустальные светильники на каминной полке, а на столе лицевой стороной к окну – знаменитая тарелка эпохи Мин. Но в помещении, при всей ценности того, что в нем находилось, было холодно и пахло затхлостью.

– Да-да, доктор, – проскрипела Мэг в знак приветствия, – как хорошо, что вы заглянули к такому бедному старому существу, как я. Конечно, этот ваш визит никак не связан с вашим профессиональным долгом. В таком свете его и рассматривать не имеет смысла. Понятно же, что я просто пригласила вас для маленькой приватной беседы. – Прежде чем Финлей успел возразить, она поспешила продолжить: – Да-да, садитесь и отдыхайте. Сидеть не дороже, чем стоять. Собиралась разжечь огонь, но не стала. Надеюсь, вам не будет холодно.

Даже когда Финлея пробрала дрожь в холодной гостиной, он не смог не улыбнуться. Он понял: для Мэг сбереженный уголь дороже веселого пламени и тепла, которое она вполне могла себе позволить. Он сел в кресло и вперился взглядом в мрачное и хитрое лицо старухи.

– Ну, – произнес он оживленно, – и зачем вы вызвали меня, мисс Мирлис?

– Что вы, доктор! – запаниковала Мэг. – Что это вы так? Я же говорю, что вы могли случайно ко мне заглянуть, просто проходя мимо. Я хотела предложить вам чашечку чая, но, должна признаться, только что обнаружилось, что у нас кончился сахар, а чайник весь выкипел.

Она замолчала, печально покачав головой из-за странного совпадения двух обстоятельств, помешавших ей проявить все свое гостеприимство, а затем с явным предвкушением наслаждения отправила в рот маленький леденец и, подумав, качнула пакетиком в сторону Финлея:

– Если не возражаете попробовать, доктор… Вы же не будете против одного мятного леденца.

Мэг никак не ожидала, что он согласится, но прежде, чем она успела убрать пакетик, Финлей, подавив улыбку, протянул руку и угостился щедрой порцией.

– Спасибо, мисс Мирлис! – воскликнул он. – Я ужасно люблю сладости. Как вы догадались?

Лицо Мэг застыло при виде того, как он посягнул на ее сокровища. Она выхватила у него пакетик и холодно заявила:

– Да, похоже, они вам нравятся.

Плотно закрутив бумажный пакетик, она сердито посмотрела на Финлея и сунула конфеты в карман.

Наступила тишина, нарушаемая только дружным посасыванием леденцов.

Финлей, разогретый первой стычкой, начинал испытывать удовольствие.

– А теперь, мисс Мирлис, когда мы счастливы и чувствуем себя комфортно, не можете ли объяснить мне причину вызова?

Мэг уколола его взглядом, но, с усилием снова обретя душевное равновесие, принялась изображать крайнюю живость:

– Ну вот так, доктор. Допустим, у меня есть кое-что интересное для вас. О, я-то знаю, что касается наших хворей, то вам, врачам, только и покажи что-нибудь экстраординарное. – Она помолчала, пристально глядя на него. – У меня на макушке небольшая шишка. Меня она, заметьте, ничуть не беспокоит. У меня она уже шесть лет, но, док, в последнее время она становится все больше, так что, сказала я себе, молодому доктору Финлею наверняка было бы очень интересно посмотреть на нее и, может, проверить свои навыки и спокойно ее удалить. Вот уж, право, грандиозный опыт для молодого человека, подумала я. И нет никаких сомнений, подумала я, что он, получив такой редкий шанс, будет рад сделать это бесплатно.

От такой неприкрытой наглости у Финлея перехватило дыхание, но он сдержался и сказал:

– Тогда позвольте мне посмотреть.

– Ну посмотреть – не повредить, – со смешком ответила Мэг.

Финлей встал и подошел к окну.

Раздвинув пряди волос, все еще темных и густых, он осмотрел голову Мэг. Там, где она указала, была круглая розовая опухоль размером с голубиное яйцо.

Он тут же определил, что это обыкновенная жировая киста – проще говоря, жировик, который часто встречается и легко удаляется.

Вернувшись на свое место, он в нескольких словах объяснил Мэг, что это за новообразование у нее и как с помощью простой операции можно его удалить.

Ее глаза заблестели. Она потерла ладони:

– Да, думаю, вам понравится это дело, доктор. Я с самого начала знала, что для вас это будет грандиозный опыт.

На Финлея вдруг накатила неудержимая веселость, но, с напускной строгостью посмотрев на нее, он сказал:

– Мне не нужен такой опыт, мисс Мирлис. Если хотите, я сделаю вам операцию. – Он многозначительно помолчал. – Но это вам будет стоить полторы гинеи.

Ее лицо искривилось в клоунской гримасе, и она взвизгнула, в ужасе всплеснув руками:

– Доктор! Доктор! Вы меня удивляете. Разве можно так шутить!

– Еще никогда я не был так серьезен, – холодно ответил Финлей.

– Нет-нет, – взмолилась Мэг. – Вы же не бессердечны, доктор. Разве я не сказала вам…

– Не важно, что вы мне сказали, – твердо ответил Финлей. – Важно, что я вам сказал. Полторы гинеи – это стоимость операции, и ни пенни меньше.

– Я не могу себе этого позволить, не могу, не могу, – заскулила Мэг. – Так относиться к бедной старой женщине. О, доктор, доктор…

Так она и продолжала просить и умолять. Но Финлей был непреклонен. Он поклялся себе взять верх над скрягой Мэг. И собирался сдержать свое слово.

В конце концов Мэг, должно быть, поняла это, потому что отступила, и ее лицо вспыхнуло от гнева и досады.

– Тогда убирайтесь! – крикнула она. – Вы негодный, дурной человек! Я зря потратила на вас время. И не смейте брать с меня плату за этот визит. Я не заплачу ни фартинга[8]. У меня нет денег.

Сполна насладившись своей ролью, Финлей встал, чтобы уйти, как вдруг его осенила великолепная идея.

Это действительно великолепная идея, подумал он, и его взгляд упал на тарелку эпохи Мин, предмет зависти Камерона.

– Раз с деньгами трудно, – заявил он, – тогда забудьте про них, мисс Мирлис. Последние штаны с горца не снимают. Но давайте заключим сделку. Я прооперирую вас, если вы дадите мне вон ту тарелку у окна.

Трудно было бы представить себе более неожиданную и страшную реакцию на эти слова, чем та, что последовала. Приступ гнева Мэг был подобен взрыву.

– Моя тарелка! – взвизгнула она. – Моя прекрасная тарелка эпохи Мин стоит кучу золотых соверенов! Как! Как вам только в голову могло такое прийти! Чтобы так воспользоваться моим положением! Как будто я не знаю ее ценности! Убирайтесь из моего дома, дерзкий негодник, убирайтесь вон, пока я не ударила вас палкой!

И, размахивая маленькой черной тростью, с которой ковыляла по дому, она чуть ли не силком погнала Финлея из гостиной.

Финлей удалился, смеясь над собственным поражением и намереваясь со смаком рассказать Камерону обо всем случившемся вечером после ужина. Но в конце дня Мэг прислала ему совершенно неожиданную и удивительную записку с просьбой непременно на следующий день посетить ее. Финлей был озадачен, но в предвкушении дальнейшего развития событий промолчал о новости и на следующее утро снова явился в дом Мэг.

Она вела себя престранно: была подавлена, раскаивалась, извинялась со слезами на глазах.

– Я и правда сожалею о своем поступке по отношению к вам, доктор. Это было постыдно, я знаю, но вы должны простить меня. Видите ли, я дорожу этой тарелкой, и ваше требование застало меня врасплох. Но я все думала об этом, а мне ведь надо позаботиться о моей бедной голове. Это ужасный недуг. Я не могу откинуть голову на спинку кресла, то есть совсем-совсем. Это невыносимо, доктор. – И, буравя его своими острыми маленькими глазками, она добавила: – Поэтому я решила отдать вам тарелку в уплату за то, что вы приведете меня в порядок.

Финлея охватил трепет от испытанного им чувства триумфа – он таки заставил старую скрягу уступить, он добыл тарелку для Камерона! Ему всегда хотелось подарить Камерону что-нибудь коллекционное, и вот наконец такой шанс представился!

– Отлично, – поспешил ответить он. – Будем считать, что все улажено, мисс Мирлис.

Он подошел к окну, взял тарелку и неспешно осмотрел ее под скаредным взглядом мисс Мэг.

Вблизи она показалась ему самой обыкновенной тарелкой, бело-голубой, похожей на обеденную, но Финлей ничего не смыслил в антиквариате и прекрасно знал, как относились к ней Камерон да и сама Мэг. Возвращая ее ревнивой владелице, он твердо сказал:

– Запомните, мисс Мирлис, я должен забрать эту тарелку, как только закончу с вами. Это должна быть именно эта тарелка, и никакая другая.

– Отлично, – с серьезным видом кивнула Мэг. – Эта тарелка, и никакая другая. Договорились! – И после паузы: – Но вы должны это сделать красиво, доктор. Чтобы мне не было больно. Вы должны убрать жировик, чтобы он никогда больше не появился. И должны приходить ко мне каждый день для проверки.

– Хорошо, – сказал Финлей. – Согласен.

– И еще! – воскликнула Мэг. – Сюда же входят все перевязки и бинты. Все это должно быть включено.

– Да-да, – сказал Финлей, пытаясь вырваться, но Мэг, вцепившись в его руки, продолжала выторговывать все, что только можно.

– И за это, доктор, вы дадите мне флакон прекрасного тонизирующего средства, которое полезно для крови.

«Боже мой! – подумал Финлей. – Если я не выберусь отсюда, она еще попросит срезать ей заодно и мозоли».

Однако он постарался сделать вид, что на все согласен, и пообещал выполнить даже самую прихотливую из ее просьб.

На самом деле он прекрасно справился с этой операцией, максимально постаравшись, чтобы все прошло хорошо. Он тщательно заморозил округлую опухоль, опрыскав ее хлорэтаном, чтобы при разрезе Мэг не испытывала боли. Он безупречно вырезал маленькую кисту, зашил рану и наложил повязку из марли, пропитанной йодоформом. Это была весьма деликатная работа, на которую у него ушел целый час.

Мэг, полная решимости выжать из Финлея максимум выгоды, оказалась шумной пациенткой – она стонала и корчила ужасные гримасы. И в таком духе продолжала каждый день, когда Финлей приходил сделать ей перевязку. Она была сущим наказанием и изводила его по любому поводу. Только мысль о ценной тарелке, которую он получит и сможет подарить Камерону, удерживала его от того, чтобы проклясть Мэг с пожеланием вечных мук. Но он все вытерпел, и наконец, через две недели, все завершилось: рана зажила, жировика больше не было, и Мэг неохотно это признала. Все разрешилось, кроме платы.

– Теперь о нашей сделке, – решительно сказал Финлей и с необычным блеском в глазах продолжил: – Вот. Это флакон с тонизирующим средством, который я обещал под конец. Берите его и дайте мне тарелку.

Она взяла протянутый ей флакон с лекарством. Затем с неожиданной кротостью проковыляла к окну, сняла с подставки тарелку и молча передала ему. Он с гордостью оглядел свое приобретение.

– Не хотите ли завернуть ее в бумагу? – пробормотала она.

Пораженный ее щедростью, он кивнул. Возможно, она все-таки не такая уж скверная старушонка. Он пожал ей руку, потом, зажав под мышкой тарелку, завернутую в старую коричневую бумагу, вышел из дома Мэг и торжествующе зашагал домой.

Камерон, с трубкой во рту и руками в карманах, бродил по гостиной. Более благоприятного момента и не придумаешь. С напускным безразличием Финлей заявил:

– У меня для вас подарок.

– О! – сказал Камерон с довольным видом.

А когда Финлей без дальнейших проволочек принялся рассказывать о сделке с Мэг Мирлис, старый доктор от удивления открыл рот. Когда Финлей достиг кульминации, Камерон буквально просиял:

– Ну это что-то невероятное, Финлей! Подумать только, дружище, ты добыл мне эту тарелку. Ну-ну, парень, я с трудом могу поверить, ведь я давно положил на нее глаз.

И руки Камерона, руки знатока, буквально чесались от желания заполучить поскорее сокровище.

С деланой скромностью Финлей развернул тарелку – Камерон тут же нетерпеливо ее схватил. Выпучив глаза, он уставился на нее, а затем испустил крик.

– Нравится? – спросил Финлей, сияя от удовольствия.

– Нравится! – воскликнул Камерон.

Выражение нетерпения исчезло с его лица. Он посмотрел на Финлея, снова на тарелку, а потом вдруг на него что-то нашло, и он рассмеялся. Он смеялся, пока слезы не покатились по его щекам. Он смеялся и смеялся так, как не смеялся уже несколько месяцев, смеялся до тех пор, пока в двери не появилась Джанет – выяснить, в чем дело.

– О Господи, спаси и сохрани! – выдохнул Камерон. – Когда я об этом только подумаю, Финлей, как ты день за днем бегаешь за ней, вырезаешь ей жировик, служишь ей не на страх, а на совесть…

– Ну и что, – сказал Финлей, слегка раздосадованный. – У вас ведь теперь тарелка эпохи Мин, не так ли?

– Мин! – задохнулся Камерон в новом приступе смеха. – Дорогой мой, ничего похожего. Это обычная обеденная тарелка. Ты можешь купить такую за полтора пенса в любом магазине. Ставлю свою шляпу на то, что именно там Мэг ее и купила. Витрина забита ими.

Держась за бока, он в очередном приступе смеха рухнул в кресло.

Финлей сел на диван.

– Друг мой, мне все понятно, – продолжал Камерон. – В самом начале Мэг подменила тарелку. Она продала тебе кукиш с маслом. В эту самую минуту она хихикает и потирает руки, рассказывая своим подхалимам, как она тебя облапошила. «Это должна быть именно эта тарелка и никакая другая», – настаивал ты, держа в руках то, что стоит полтора пенса, – вот какую сделку ты совершил. И ты получил именно эту тарелку. Тут тебе ничего не светит.

В воцарившейся тишине Финлей смотрел на Камерона, который, обессилев от смеха, больше не мог говорить. Затем исподволь, инстинктивно, но все громче и с явным удовольствием Финлей тоже начал смеяться. И при этом выражение лица Камерона резко изменилось: вместо веселья на нем отобразилось крайнее удивление.

– Что? – воскликнул он. – Ты что это? Над чем, черт возьми, ты смеешься?!

– О, ни над чем, – небрежно ответил Финлей. – Просто так.

– Думаю, что не просто, – сделал акцент на последнем слове Камерон. – Я бы не очень-то смеялся над собой, если бы позволил Мэг Мирлис так легко меня одурачить.

– Возможно, возможно, – не без лукавства кивнул Финлей. – Но, по правде говоря, у меня все время было предчувствие, что Мэг может меня надуть.

– Чтоб я провалился на этом месте! – выдохнул Камерон, одновременно удивленный и озадаченный тем, что его молодой коллега так бездарно потерпел поражение от грозной Мэг. Если бы Финлей был в ярости, это бы Камерон понял. Но легкомысленный смех коллеги оставил его в недоумении. Он хотел еще что-то сказать по этому поводу, но Финлей без дальнейших экивоков вышел из комнаты – начинался вечерний прием пациентов.

В тот вечер за ужином о произошедшем больше не говорили, однако Камерон то и дело бросал на Финлея вопросительные взгляды, словно пытаясь понять, что скрывается за этим самодовольным молчанием, и, возможно, гадая, не заготовил ли Финлей чего-либо про запас.

И действительно, на следующее утро события приняли неожиданный и еще более загадочный оборот. Едва пробило девять часов, как поспешно, насколько это позволяли ей ревматические кости, приковыляла старая Джинни Глен, закадычная подруга и главная подхалимка мисс Мирлис, с настоятельной просьбой к доктору Финлею срочно навестить его подопечную.

Камерон, давший себе полчаса перекура, прежде чем отправиться на обход, недоверчиво посмотрел поверх утренней газеты на старую Джинни.

– Снова вызов от Мэг! – воскликнул он. – Что, повязка соскочила?

– Не-а, не-а, – тяжело дыша, ответила Джинни. – Это не с головой. Это совсем-совсем другое.

– Что же тогда? – гаркнул Камерон.

– Один Всемогущий знает, – дрожа от переполнявших ее эмоций, ответила Джинни. – Но если я не заблуждаюсь, это какие-то спазмы. Вы отправляйтесь прямо сейчас, доктор Финлей, а я сама вернусь к ней. О боже, о боже, там такие страсти, скажу я вам!

И продолжая что-то взволнованно бормотать, старая Джинни поспешила обратно.

Камерон бросил на Финлея взгляд, в котором читались целые тома самых насущных вопросов. Но Финлей не обратил на это внимания. Тихонько насвистывая, он преспокойно и неторопливо сложил в свой знаменитый черный саквояж все необходимое. Затем, подхватив его, надел шляпу под несколько фривольным углом, коротко кивнул Камерону и вышел из дому.

Однако, когда поднимался по ступенькам дома Мэг Мирлис, он напустил на себя официальный вид. Он вошел через заднюю дверь и с серьезным и строгим выражением лица направился к кровати-алькову, на которой, стеная и охая, лежала Мэг, а рядом сидела дрожащая Джинни Глен.

– А теперь в чем дело? – коротко спросил Финлей.

– Я умираю, – тут же без обиняков завила Мэг, с очередным глухим стоном скорчилась на кровати и обхватила себя руками. – Мой желудок в огне. В нем ничего нельзя удержать, даже глотка холодной воды. О доктор, дорогой, я уже больше не могу!

И, словно в доказательство своей правоты, она слабо отрыгнула в тазик, подставленный под ее костлявый подбородок верной Джинни.

– Что вы ели? – чуть погодя спросил Финлей.

– Ничего, ничего, – заявила стонущая Мэг. – Только завтрак – жидкую кашу с копченым лососем и дозу тонизирующего средства, что вы мне дали. Не прошло и получаса, как я начала убираться в комнате, и вдруг эта ужасная изжога пронзила меня, как удар молнии. О доктор, доктор, что, во имя всего святого, вы думаете?

Молчание.

– Может быть, – торжественно произнес наконец Финлей, – может быть, это вам наказание за то, что вы обманули меня с этой тарелкой.

Дрожь пробежала по страдающему телу Мэг.

– О доктор, доктор, – заскулила она, – не надо говорить об этом в такое время. Как мы договорились, так я и сделала. О, дайте мне что-нибудь поскорее, чтобы облегчить мою боль.

Финлей смерил старуху обвиняющим взглядом. Затем, не говоря больше ни слова, он склонился над кроватью и под аккомпанемент громких жалоб Мэг с хмурым видом осмотрел ее.

Когда все закончилось, Мэг снова вырвало, а потом она застонала в отчаянии:

– Вы можете вылечить меня, доктор? О боже, о боже, вы можете меня вылечить?

Снова повисло молчание, а затем Финлей с должной решительностью ответил:

– Да, я могу вас вылечить, но на сей раз не потерплю глупостей. Мне нужна тарелка, настоящая тарелка династии Мин, или я больше не Финлей, я уйду отсюда и оставлю вас на произвол судьбы.

Мэг тихо заскулила:

– Ах, доктор, доктор, неужели вы так жестоки?

– Тогда счастливо вам оставаться…

Финлей с суровым видом застегнул пальто, словно собираясь уходить, но тут Мэг пронзительно вскрикнула:

– Хорошо, я отдам вам тарелку, только остановите эту рвоту! – И, с трудом подняв руку, она указала на буфет в углу.

Следуя отрывистым инструкциям пациентки, Джинни Глен доковыляла до буфета, достала тарелку и протянула ее Финлею, который в почтительном молчании принял ее, а затем поспешно открыл свой черный саквояж.

Достав пакетик белого порошка, он приготовил для Мэг шипучий напиток. Она выпила его в лихорадочном нетерпении и снова упала на кровать, объявив через минуту:

– Вы правы. Мне легче. О, спасибо Всевышнему и вам, доктор. Это меня лечит.

– Конечно лечит, – холодно подтвердил Финлей. – К полудню вы будете в полном порядке. Только запомните одну вещь.

– Что именно, доктор?

Финлей взял со столика у кровати флакон с лекарством, которое дал Мэг накануне, и подошел к раковине. Глядя Мэг прямо в глаза, он решительно заявил:

– Вы не должны больше принимать это лекарство. – После паузы он откупорил флакон и вылил его содержимое в раковину. – Видите ли, Мэг, это все-таки не тонизирующий препарат. Я нутром чувствовал, что вы попытаетесь меня надуть, хотя и не знал как. Так что, на всякий случай, я дал вам это чудесное средство – ипекакуану. Я знал, что понадоблюсь вам после первой же дозы. Это рвотное средство, Мэг, – если вы понимаете, что это значит. Очень сильное рвотное.

– Сопляк, дьявол! – воскликнула Мэг, через силу поднимаясь с постели в ночной рубашке. – Дай мне вцепиться в тебя когтями, и…

Но Финлей, расхохотавшись, уже спускался по ступенькам на улицу – с настоящей тарелкой эпохи Мин под мышкой.

11. Медсестра Ангус

После первой же встречи Финлея с Пегги Ангус ему стало ясно, что он ненавидит ее, и, естественно, он подозревал, что это чувство взаимно. Но прав был или нет наш молодой доктор, сделав столь суровый вывод на основе изначальных впечатлений, станет ясно из последующего изложения имевших место событий.

Надо признать, встреча действительно была неудачной. Финлей был в плохом настроении. Полный тревоги по поводу состояния одного своего пациента, переутомленный на службе, в то утро, отмеченное, ко всем прочим удовольствиям, проливным дождем, он встал не с той ноги.

Под разверзшимися хлябями небесными он подъехал к больнице, спрыгнул с двуколки, затем, вжав голову в плечи, дабы укрыться от дождевых струй, проскочил через парадную дверь в коридор, где на полном ходу врезался в медсестру.

Он сердито поднял голову и мрачно посмотрел на нее. Она была молода, хорошо сложена и довольно мала ростом, весьма опрятная в аккуратной униформе, светлоликая, с живыми, сверкающими глазами. Большой рот, готовый к улыбке, белые и ровные зубы, нос же маленький и вздернутый, придающий ей решительный и дерзкий вид.

В целом она была, как отметил Финлей, необыкновенно хороша собой; более того, она собиралась ему улыбнуться. Но это по какой-то странной причине отозвалось в нем лишь добавочной порцией раздражения к тому, что уже варилось внутри.

Он, конечно, тут же догадался, что это новая медсестра, которую они ждали в больнице вместо сестры Крокетт, недавно переведенной в Ардфиллан. И он нахмурился:

– Вы хоть смотрите, куда идете? Или предпочитаете врезаться в людей?

Ее подчеркнуто дружелюбная улыбка тут же погасла, брови приподнялись, а глаза заблестели еще ярче.

– Это вы врезались в меня, – с чувством произнесла она. – Я пыталась посторониться, но вы ворвались в дверь, как бык в ворота, и помчались по коридору.

Финлей вспыхнул. Сегодня утром он чувствовал себя хуже некуда и знал, что это лишь усиливало его раздражение.

– Вы хоть знаете, с кем говорите? – рявкнул он.

На ее лице отобразилась насмешка.

– О да, – ответила она с притворным ужасом. – Вы, должно быть, доктор Финлей. Я слышала, что вы хороший. Я не могла ошибиться.

От чувства неловкости он покраснел.

– Пожалуйста, не забывайте о своем статусе. Вы медсестра в этой больнице, а я… я ваш начальник.

Снова искры вспыхнули в ее красивых темных глазах, но она поступила умнее его: она знала, что лучше не показывать свое возмущение. Опустив ресницы с деланой скромностью, она насмешливо заметила:

– Да, сэр. В следующий раз, когда вы врежетесь в меня, я не скажу ни слова.

Финлей вышел из себя:

– Как вы смеете так со мной разговаривать?

Но в этот момент старшая медсестра Кларк вышла из своей комнаты и не спеша направилась к ним по коридору – невысокая, довольно полная и важная, ее круглое жирное лицо сияло необыкновенной благожелательностью. Подойдя ближе и абсолютно не осознавая происходящего, она проворковала Финлею:

– Значит, вы уже подружились с сестрой Ангус, доктор Финлей? Я очень рада. Я как раз собиралась представить вас. Мы очень рады, что мисс Ангус с нами. Она только что закончила обучение в Эдинбургском королевском колледже, доктор, и теперь, вернувшись домой, готова оказывать нам помощь.

Как ни был он взбешен, откровенная лесть по адресу новой медсестры, прозвучавшая в голосе Кларк, застала Финлея врасплох. О юных медсестрах, как он прекрасно понимал, не отзывались подобным образом без весомой причины. Так что ему оставалось только безмолвно стоять и слушать медовый голос старшей медсестры.

– Вам, конечно, следует знать, доктор, что для мисс Ангус уход за больными – это акт любви. Ей… э-э-э… ей не нужно этим зарабатывать себе на жизнь. Видите ли, ее отец… О, доктор, вы ведь знаете все об Ангусах из Данхилла, не так ли?

Естественно, как и все в округе, Финлей знал об Ангусах. Старый Джон Ангус был владельцем огромных красильных мастерских в Данхилле, на него работало около полутора тысяч человек, и он по праву считался обладателем значительного состояния.

Финлей вспомнил, что единственная дочь старика уговорила отца позволить ей стать медсестрой. Все это пришло в голову глядящему на старшую медсестру Финлею, она же продолжала:

– Видите ли, доктор, в данных обстоятельствах мы рады и горды тем, что сестра Ангус здесь. Ее отец так много средств жертвует на больницу. Мы должны постараться сделать так, чтобы ей здесь было хорошо. Верно, Пегги?

И она по-матерински улыбнулась Пегги Ангус.

Волна отвращения захлестнула Финлея. Он не видел – по крайней мере, не захотел увидеть – того неприятия, которое мелькнуло в глазах сестры Ангус из-за слишком явной лести старшей медсестры. Вместо этого он заявил громко и сердито:

– Мне все равно, кто такая сестра Ангус и что она такое. Она пришла в эту больницу не для того, чтобы вращаться в высшем обществе, а чтобы работать медсестрой. Я буду обращаться с ней так, как она того заслуживает.

И, обойдя остолбеневшую старшую медсестру, явно удрученную таким ответом, Финлей направился в палату.

Согласитесь, неудачное начало для доктора и новой медсестры – оба предстали друг перед другом в самом невыгодном свете.

И действительно, с самого начала их отношения не заладились, становясь все хуже и хуже. Каждый раз, когда Финлею приходилось общаться с медсестрой Ангус, воздух потрескивал от электрических искр вражды.

Откровенно говоря, Финлей был полон решимости унизить юную медсестру. Под любым предлогом, действительным или мнимым, он придирался к ней, старался поймать ее на ошибках, ставил ей ловушки и вообще преследовал ее на каждом шагу. И все же, несмотря на все свои усилия, он нашел, что Пегги Ангус ему более чем подходила.

Когда он повелительным тоном заставлял ее что-то для него найти и принести в палату, насмешливая кротость, с которой она отвечала: «Да, сэр», приводила его чуть ли не в бешенство.

Но больше всего его раздражало, что она исключительно искусна в своей профессии и чрезвычайно любит ее. Наблюдая за ее ловким и умелым обращением с пациентами и видя, как ее стройная фигурка чуть ли не летает по палате, он порой невольно восхищался ею. Но он яростно скрывал это. Он был полон решимости укротить ее.

Еще одним источником раздражения Финлея была популярность медсестры Ангус. У нее было много друзей в городе, она постоянно возобновляла старые связи, которые были прерваны, пока девушка обучалась в Королевском колледже.

Пегги отовсюду получала приглашения и в свое свободное время часто уезжала из города – она была знакома с самыми уважаемыми семьями в округе.

Финлей сердито говорил себе, что все это из-за статуса и денег ее отца. И его корежило от одной мысли об этом.

Однажды, когда она вернулась после выходных, проведенных в семейном поместье между Данхиллом и берегом озера, он с усмешкой заметил:

– Оставалась бы дома, чем в больницу ходить. Ты здесь только играешь в медсестру.

На этот раз дерзость погасла в ее глазах.

– Правда? – спросила она.

– Конечно, – усмехнулся он. – И ты это знаешь. Леди, милосердно наклонившаяся над страждущим человечеством! Прекрасная поза. Ты не настоящая. Чтобы стать настоящей медсестрой, требуются мужество и подлинное терпение.

– О, – тихо ответила она, – тогда, значит, я вне игры?

И настолько Пегги Ангус занимала мысли Финлея, что это был дар небес, когда в начале лета она перешла на ночные дежурства в больнице. С тех пор он встречался с ней редко; и действительно, целыми днями он вообще ее не видел и при этом, по признанию самому себе, испытывал огромное облегчение. Хотя в какие-то моменты он чуть ли не скучал по ее щекочущему нервы присутствию, по болезненному удовольствию от их остроумных пикировок, Финлей снова твердил себе, что теперь, когда она исчезла из поля зрения, ему стало несравнимо лучше. Он надеялся, что пройдет немало времени, прежде чем она снова появится, дабы досаждать ему.

Но здесь Финлей просчитался, ибо судьба уготовила ему то, чего он никогда и вообразить себе не мог.

Тут как раз наступил летний сезон – жаркое лето, сделавшее рыбалку скучным занятием и заставившее Финлея проводить бо́льшую часть своего досуга на теннисных кортах Ливенфорда. Он был заядлым игроком, и, хотя в студенческие годы играл мало, теперь, при регулярных встречах с соперниками и тренировках, его мастерство заметно возросло, и он стал довольно искусным игроком.

Именно тогда, преисполненный энтузиазма и даже некоторого оптимизма, он записался участником большого ежегодного турнира на приз Ниммо. Это было соревнование для смешанных пар, партнеры подбирались жеребьевкой. В теннисной жизни города, да и всей округи, данное событие считалось главным.

В понедельник вечером, после того как он записался участником, Финлей, закончив прием больных, отправился в клуб, чтобы посмотреть, кто достался ему в пару по жребию.

Он был в радостном возбуждении, ибо сознавал, что от этого поворота судьбы зависит многое. Было уже поздно, сгущались сумерки, и большинство членов клуба разошлись по домам.

Он вошел в павильон, неторопливо приблизился к доске объявлений и пробежал глазами список имен на белом листе. Внезапно выражение его лица изменилось – теперь на нем были написаны удивление и разочарование. Рядом с его фамилией стояло: «Пегги Ангус».

Финлей уставился на это несносное имя и, невнятно выругавшись, отвернулся от доски объявлений. Тут из раздевалки появились Догги Линдсей и еще несколько человек.

– Поздравляю, Финлей, старина! – воскликнул Догги в своей обычной наступательной манере. – Тебе действительно повезло.

– Повезло?

– Конечно! Получить в пару мисс Ангус!

Глядя на Догги, Финлей нахмурился:

– Я не знал, что она играет. Я даже не знал, что она член клуба.

– Ну конечно член клуба! – воскликнул неугомонный Догги. – И к тому же малышка – отличный игрок. Когда она училась в школе, то выиграла здесь первенство среди юниоров. Понятно?

– Понятно, – сказал Финлей. – Значит, она что-то кумекает в игре.

– Ну точняк. – Тут Догги рассмеялся и хлопнул Финлея по спине. – Хотя это не так уж важно, Финлей, старина. Со мной в паре Энн Браун. Мы вытрем ноги обо всех остальных, включая вас. Мы победители, Финлей, и не забывай об этом.

Не обращая внимания на эскапады Догги, Финлей безучастно кивнул и постарался поскорее ретироваться из клуба. Его нахмуренное лицо оставалось угрюмым и задумчивым.

Движимый каким-то тайным, внутренним импульсом, он направился не к дому, а к больнице. Было уже больше девяти вечера, когда он добрался туда, и, как он и ожидал, медсестра Ангус была на дежурстве – заполняла карточки больных в маленькой боковой комнате, которая выходила в столовую отделения.

Он вошел и, молча засунув руки в карманы, хмуро, по-наполеоновски, смерил ее взглядом. Наконец он заговорил:

– Я решил зайти и сообщить тебе радостную новость. Нас поставили в пару на турнире на приз Ниммо.

Если он и рассчитывал обескуражить ее, то был разочарован. Повернувшись на стуле, она спокойно оглядела его.

– Это великолепно! – сказала она с иронией. – Лучше и быть не могло.

Он хмыкнул:

– Я не знал, что ты отличаешь один конец теннисной ракетки от другого.

– О да, – со всей любезностью ответила она. – Думаю, что могу сказать, в чем там разница.

– Чемпион среди юниоров, не так ли? – насмешливо спросил он. – Полагаю, что-то вроде вундеркинда?

– Совершенно верно, – ответила она со смешком. – Я начала играть еще до того, как у меня прорезались зубы.

Ему пришлось прикусить губу, чтобы не улыбнуться в ответ. На самом деле ее доброжелательность была заразительной. И Пегги была чертовски хороша.

Финлей вдруг почувствовал, как в груди у него прокатилась теплая волна. Он что, действительно не любит Пегги Ангус? Ее красота и обаяние совершенно неожиданно обрушились на него. Он смутился и пробормотал:

– Что ж, на этот раз тебе лучше сыграть по-настоящему. Ты должна выложиться на все сто и проявить боевой дух. Надеюсь, ты попрактикуешься и потренируешься как следует. Ты меня слышишь? В любой игре важна отвага, и, если она у тебя есть, следует хоть раз ее показать.

Не дав ей времени ответить, он неловко кивнул, повернулся и вышел из больницы.

Он больше не видел Пегги Ангус до назначенной игры в первом круге. Похоже, она и не думала тренироваться и так ни разу и не показалась на кортах, наплевав на его наставления, отчего, однако, его восхищение ею, ее самоуверенностью, только росло.

Со странным чувством предвкушения чего-то особенного он направился в клуб и явился туда ровно в половине шестого вечера.

На шесть часов, удобное для всех пар-участниц время, и было назначено начало матчей. Несмотря на уверения Догги, Финлей сомневался, что медсестра Ангус окажется опытным игроком. Но если она даже просто умела держать ракетку, они должны были выиграть этот матч, поскольку в соперники им достались Том Дуглас и Мэй Скотт, которых и игроками трудно было назвать.

Дуглас и мисс Скотт уже были на корте, когда ровно без пяти шесть появилась мисс Ангус, уже переодетая, выглядевшая красивее, чем когда-либо, и очень деловитая и собранная, в элегантном белом платье и белых туфлях. Под мышкой она несла две ракетки.

От одного ее вида Финлея охватил трепет. Теперь он вдруг осознал, как же ему на самом деле хотелось сыграть с ней в паре, и оттого он почему-то рассердился на самого себя. Вместо вежливого приветствия он встретил ее с нарочитой бесцеремонностью:

– Опаздываем, как всегда!

Она бросила на него быстрый взгляд, в котором не было ни издевки, ни дерзости.

– Но сейчас еще не шесть часов, – тихо ответила она и отвернулась.

Казалось, эта последняя его грубость наконец-то усмирила Пегги, потому что ни в ее манере, ни в выражении лица больше не было прежнего насмешливого вызова.

Ему, поклявшемуся поставить Пегги на место, следовало, конечно, ликовать, однако вместо этого он ругал себя за собственную грубость. Как же ему хотелось взять назад все, что он наговорил ей!

Началась игра, и тут Пегги вновь проявила себя. Хотя она явно не тренировалась, но с того момента, как ее ракетка звонко откликнулась при встрече с первым мячом, стало очевидно, что Пегги Ангус – опытный игрок. Финлей почувствовал, что она, без сомнения, знает об игре больше, чем он.

Она точно подавала, четко играла с лета и била по мячу с поразительной энергией. Она умно занимала правильную позицию, и после нескольких ошибок, сделанных до того, как она нашла свою роль в паре, Пегги заиграла действительно блестяще. Дуглас и мисс Скотт были напрочь разгромлены.

Первый сет Финлей и мисс Ангус взяли со счетом шесть-один, второй выиграли под ноль, а вместе с ним и матч.

Дуглас и мисс Скотт приняли свое поражение с отменным достоинством – улыбаясь, обменялись через сетку рукопожатием с победителями.

– Против такого никто не устоит, – ухмыльнулся Дуглас, натягивая свитер. – Идеальная школа!

Финлей согласно кивнул. С чувством неподдельной гордости он провожал свою партнершу с корта. Финлей был в восторге от победы и восхищен блестящей игрой медсестры Ангус.

Он искренне и великодушно признавал ее превосходство как игрока и восхищался ее чудесной игрой. Он чувствовал, что пришло время раз и навсегда загладить свою вину. И когда они подошли к павильону, он резко повернулся к ней:

– Сестра Ангус, ты играла великолепно, гораздо лучше меня. Тебе придется заняться мной и дать мне урок перед нашей следующей встречей.

Но, увы, благой порыв Финлея не привел ни к чему хорошему, поскольку Пегги, помня, как он относился к ней прежде, сочла его слова за самую жесткую издевку.

Она покраснела до корней волос и, твердо сжав губы, посмотрела на него снизу вверх каким-то новым, полным боли взглядом, а потом сказала:

– Мне приходится выходить на корт в паре с вами. И что бы ни случилось, я все равно буду играть. Но вам не кажется, что будет чуточку лучше, если вы оставите меня в покое?

Она неправильно его поняла – тут же сверкнула мысль у него в голове. Совершенно ошарашенный, Финлей попытался все исправить, но прежде, чем он открыл рот, она ушла.

Он не видел ее до дня следующей игры, во время которой она вела себя сдержанно и холодно, что исключало какие бы то ни было объяснения.

В напряженном молчании они с большим запасом выиграли очередной круг.

К этому времени публика, не замечавшая внутреннего конфликта между Финлеем и сестрой Ангус, начала кучковаться возле них, благодаря их прекрасной игре, и на матч этой пары в четвертом круге собралось довольно много болельщиков. Финлей и сестра Ангус выиграли и тут, и под гул поздравлений прозвучало мнение, что эта пара имеет превосходные шансы на выход в финал.

На самом деле эти игроки идеально подходили друг другу для парной игры: стихийная порывистость Финлея уравновешивалась игровой расчетливостью сестры Ангус.

Притом что ее собственная игра отличалась ровным блеском, Пегги, казалось, в то же время делала игру Финлея стабильнее и каким-то образом позволяла ему давать бой завзятым звездам турнира. Как жаль, говорили все, что этим чудным молодым игрокам не достанется кубок.

Естественно, ведь им предстоит встреча с непобедимой парой: Догги Линдсеем, чемпионом клуба, и мисс Браун, которая последние три года подряд была чемпионкой графства среди дам.

И вот пятый круг, затем шестой, затем четвертьфинал и, наконец, полуфинал. Финлей и его напарница прошли все эти круги как бы машинально, отстраненно и почти без единого слова. И действительно, Финлей решил отложить объяснения до финала и завоевания кубка.

И не ради себя, а ради Пегги он все больше и больше стремился к победе. Он сказал себе, что сможет исправить возникшую между ними болезненную ситуацию только тогда, когда их пара пройдет весь турнир и победит Догги и мисс Браун.

Наконец настал день финала, прекрасный, ясный, солнечный августовский день. Это событие всегда было для горожан волнующим и интересным.

Даже Камерон за завтраком в то утро шутливо заметил:

– Ты, кажется, прекрасно ладишь с сестрой Ангус. Ну что ж, она славная девушка. Я не удивлен, что она так хорошо к тебе относится.

Финлей яростно принялся за мармелад.

– Вот тут вы ошибаетесь, – сказал он. – Я уверен, что сам мой вид ей ненавистен.

– М-да! – сухо сказал Камерон. – Тогда вы оба заслуживаете поражения.

Но Финлей не собирался терпеть поражение. После легкого ланча он пришел в клуб пораньше и загодя переоделся к большому матчу, который должен был начаться в три часа.

Толпа в несколько сот человек собралась на площадке, члены клуба и их друзья, а часть публики взгромоздилась на временную трибуну, которая, как обычно, была воздвигнута для финального матча.

Догги и мисс Браун, полные уверенности и бодрости духа, уже были на публике, на веранде, и обменивались добродушными шутками с некоторыми присутствовавшими там официальными лицами клуба.

– Где же твоя напарница, Финлей? – нарочито громко крикнул Догги. – Она ведь еще не объявилась.

– Она обязательно объявится, – тут же ответил Финлей.

– Может, она наконец-то тебя подведет? – не унимался Догги.

– Она не из тех, кто подводит, – возразил Финлей, вдруг испытав прилив гнева.

Но, когда пробило три часа, а Пегги нигде не было видно, в толпе зашушукались, и прошел слух, что сестра Ангус не будет сегодня играть. Финлея охватило смятение, смешанное с угрызениями совести.

Возможно, она и не придет. Возможно, он так ей опротивел, что она отказалась явиться на финальный матч.

Финлей вдруг пал духом, но в тот же момент из толпы, собравшейся у ворот, донесся крик, и появилась сестра Ангус.

Она была на себя не похожа: ее лицо было очень бледным и осунувшимся. По-видимому, она торопилась – по крайней мере, Финлей объяснил себе ее вид именно так, но у него не было времени рассуждать на эту тему, потому что она тотчас же направилась к корту.

Вместе с Догги и мисс Браун они вышли на ярко освещенный солнцем центральный корт, и их появление было встречено радостными возгласами. Затем началась предматчевая разминка. Но, послав Пегги мяч, Финлей заметил, что на правой руке у нее замшевая перчатка. Он с удивлением посмотрел на эту перчатку.

– Ты не сможешь играть с этой штукой, – заявил он. – Лучше сними ее.

Она покачала головой, проведя кончиком языка по сохнущим губам.

– У меня волдыри на руке, – сказала она так, будто сама была не очень в этом уверена. – О, ничего особенного. Наверное, от стольких игр. Надеюсь, это мне не помешает.

Ее ответ оставил его в некотором недоумении, но подумать об этом не оставалось времени: Догги пропел ему, что, дескать, пора, – и игра началась.

Финлею сразу стало ясно, что она будет быстрой и яростной. Их соперники, выиграв жеребьевку, выбрали свою подачу, и Догги безжалостно их расстрелял. Подача была его сильной стороной, и он легко выиграл первый гейм.

Финлей стиснул зубы и взял себя в руки. Он видел, что Пегги играет далеко не так хорошо, как обычно, и чувствовал, что ей мешает сильное волнение.

Он выиграл свою подачу, а мисс Браун – свою, но затем Пегги подавала так плохо, что они проиграли ее подачу, после чего счет стал три-один в пользу Догги и мисс Браун.

В следующем гейме снова подавал Догги, и после его сокрушительных подач счет стал четыре-один. Затем Финлей, жаждущий немедленного реванша, сделал двойную ошибку и в результате проиграл свою подачу, после чего счет стал пять-один. Тут и раздался стон среди зрителей, который усилился, когда мисс Браун своими подачами легко довела счет до шести-один, выиграв таким образом первый сет.

Значит, все будет именно так, как и предполагалось, – легкая победа Догги и мисс Браун.

Толпа, болеющая за Финлея и Пегги, смирилась с убиением невинных младенцев и приготовилась наблюдать за ожидаемой во втором сете расправой.

Перед началом сета Финлей решительно заметил вполголоса своей партнерше:

– Нам нужно встряхнуться. Ну же, давай! Мы должны выиграть.

Хотя его целью было подбодрить ее, Пегги почему-то побледнела еще больше от этих слов.

Но похоже, они возымели действие, потому что, стиснув зубы, она заиграла гораздо быстрее и увлеченнее. С полной самоотдачей она била и над головой, и с лету, и с задней линии, и подавала, и каждый из ее ударов, исполненных на каком-то пределе, получался превосходным.

Из толпы раздавались радостные возгласы.

Вдохновленный таким поворотом, Финлей тоже заиграл хорошо. Он отыграл последний гейм четырьмя пушечными подачами и взял второй сет со счетом шесть-три.

Оставался всего один сет, последний. Волнение зрителей достигло своего апогея. Вот так матч – ожидается что-то грандиозное!

Пережив драматизм красивой схватки, приведшей к равенству по сетам, толпа затаила дыхание, сосредоточившись на последнем, решающем сете.

Вытирая пот с лица, Финлей отступил к задней линии для приема подачи Догги. В коротком перерыве он ни словом не обмолвился с Пегги.

Подсознательно он чувствовал что-то необычное в ее игре. Хотя Пегги блестяще играла во втором сете, казалось, что она усилием воли заставляет себя бить по мячу, и он мог бы поклясться, что, когда она наносила очень сильный удар, ее лицо на мгновение искажалось гримасой страдания.

Но теперь ему было не до рассуждений. Широко расставив ноги, с ракеткой наготове, он принял первый мяч от Догги.

Прекрасная подача и прекрасный ответ! Но, несмотря на это, Догги выиграл свою подачу. Нисколько не смутившись, затем стал подавать Финлей и тоже выиграл. После чего мисс Браун быстро выиграла свою подачу, а Пегги – следующую. Счет два-два по геймам.

Зрители хором выдохнули. И череда таких выдохов сопровождала концовку каждого гейма. Каждый игрок выигрывал свою подачу, пока счет не стал по пяти. Было ясно как божий день, что тот, кто возьмет подачу соперника, выиграет матч.

Возбуждение все росло и росло. Каждый удар вызывал радостные возгласы, каждое выигранное очко – продолжительные аплодисменты. Финлей почувствовал, как быстро забился его пульс. Он всем сердцем хотел победить – победить вместе с Пегги Ангус. Выиграй они и раздели триумф победы, это символизировало бы все его чувства к ней.

При счете семь-семь снова крик из толпы, и очередь Пегги подавать.

Изнурительный поединок сказался на ней, и, когда она встала на подачу, вид у нее был измученный. На верхней губе выступили капельки пота, а когда она сжала ракетку, Финлею показалось, что по всему ее телу пробежала легкая дрожь.

Он вопросительно посмотрел на нее во время ее подачи: ошибка и опять ошибка. Ее следующая подача не имела своей обычной остроты, и последняя тоже. Пегги отдала свою подачу быстрее, чем можно было ожидать.

На этот раз среди зрителей прошел стон. Счет теперь был восемь-семь, и предстояла подача Догги, которую он почти наверняка должен был выиграть. Вот и конец.

– С тобой все в порядке? – с внезапной тревогой спросил Финлей Пегги, но она не ответила.

Догги подал в абсолютной тишине. Финлей, чувствуя, что положение безнадежное, отбил в аут. Пятнадцать-ноль.

Догги подал на Пегги, которая, стиснув зубы и яростно ударив, отправила победный мяч прямо в дальний угол корта. По пятнадцати.

Догги подал на Финлея, который неудачно отбил – прямо в сетку. Тридцать-пятнадцать.

Догги подал на Пегги, которая блестящим ударом по боковой линии снова выиграла очко и сравняла счет, заработав громкие и продолжительные аплодисменты зрителей.

Явно выбитый из колеи, Догги подал на Финлея, который, вдохновленный дерзостью партнерши, ответил плотным ударом в сторону Догги. Тот довольно слабо отмахнулся в направлении Пегги, которая, бросившись к сетке, с лету забила мяч и выиграла очко.

Счет на подаче Догги стал тридцать-сорок.

С выражением тревоги на лице Догги подал на Пегги. Ошибка. Подал снова. Эта подача у него получилась, и Пегги, с предельной решимостью отбив мяч через сетку, так укоротила его, что мисс Браун к нему не успела.

В толпе раздался почти истерический взрыв аплодисментов. Благодаря блестящей игре Пегги счет сравнялся и теперь составлял по геймам восемь-восемь.

Напряжение не ослабевало, когда подавал и выиграл свою подачу Финлей. Девять-восемь в пользу Финлея и мисс Ангус.

Теперь подача перешла мисс Браун. Она подала на Финлея, который отбил мяч и взял очко. Ноль-пятнадцать. Она подала на Пегги, которая в блестящем стиле выиграла еще очко.

Мисс Браун, выглядевшая очень встревоженной, подала на Финлея, и в перестрелке Пегги снова взяла очко. Счет – ноль-сорок. А это сет и матч-пойнт.

Когда мисс Браун подавала на Пегги, на корте воцарилась мертвая тишина. Первая подача была неудачной. Вторая получилась, и Пегги, уверенно приняв мяч, с огромной силой отправила его прямо на заднюю линию, между Догги и мисс Браун.

Этим великолепным победным ударом завершился гейм, сет и матч.

Радостные возгласы не смолкали. Это был захватывающий матч, где за поражением в первом сете последовала победа во втором, и все закончилось потрясающим финалом.

Под оглушительные крики толпы Догги и мисс Браун побежали поздравлять победителей. Но вдруг всеобщее ликование сменилось испуганным вздохом. Когда Финлей торжествующе повернулся, чтобы взять Пегги за руку, она пошатнулась и безмолвно рухнула на корт. Финлей бросился к ней.

– Боже мой! – воскликнул Догги. – Она в обмороке.

– Выпей воды, – сказал Финлей, наклоняясь и поддерживая голову Пегги.

Кто-то подал стакан воды, и Финлей поднес его к ее губам. Через несколько секунд она открыла глаза.

– Со мной все в порядке, – еле слышно проговорила она, потом, словно поняв, что он держит ее, добавила: – Пожалуйста, позвольте мне встать.

– Тебе не следовало играть, если ты была не готова.

Она одарила его отстраненным, холодным взглядом и тихо, для него одного, сказала:

– Хорошего же мнения были бы вы обо мне, если бы я не пришла на игру! Даже хуже того, что у вас сейчас!

Затем она настояла на том, чтобы подняться, и с помощью мисс Браун и еще нескольких человек ушла в павильон.

Финлей остался один, задетый за живое ее словами. Потом он быстро переоделся и покинул клуб. Ему бы радоваться, что победил, ликовать от триумфа. Но вместо этого он сгорал от неясного чувства стыда. Он безуспешно пытался выбросить все это из головы, но перед глазами стояло ее бледное, осунувшееся лицо.

В расстроенных чувствах он повернул через Коммон к Арден-Хаусу. А потом, выйдя на Парк-стрит, он увидел спешащую по дороге, взволнованную женщину, явно направляющуюся к теннисному клубу. Это была старшая медсестра Кларк. Наткнувшись на Финлея, она без лишних любезностей сразу спросила его в лоб:

– Вы не видели сестру Ангус? Я оставила ее в больнице в постели, а она ушла, ушла…

Ничего не понимая, он с удивлением взирал на ее раскрасневшееся, озабоченное лицо.

– А в чем дело? – спросил он. – Сегодня мы вместе играли в теннис. Она сейчас там, в клубе.

– О, доктор Финлей, – всхлипнула старшая медсестра, – как она могла, как она могла? После того, как я умоляла и умоляла ее не уходить…

– Что вы имеете в виду?! – воскликнул он.

– Разве вы не знаете? Разве она вам не сказала? Вчера вечером, когда она была на дежурстве, пациент с пятнадцатой койки опрокинул бутылку чистой карболовой кислоты. Она пролилась прямо на руку сестры Ангус и вызвала у нее ужасный ожог, кислотный ожог. Неужели вы не в курсе? Да ведь сегодня утром она едва могла удержать чашку. И подумать только, она ушла и играла!

Вне себя от волнения и тревоги сестра Кларк бросилась к теннисному корту.

С ужасом обернувшись, Финлей посмотрел на ее удаляющуюся фигуру. Так вот оно что! Вот почему Пегги упала в обморок. Теперь он понял, для чего была эта перчатка, вспомнил, как Пегги морщилась каждый раз, когда ее ракетка встречалась с мячом в том, последнем, захватывающем матче! «О, ничего страшного, – сказала она, – у меня волдыри на руке…»

Из-за того, как с самого начала он стал относиться к ней, из-за того, что он усомнился в ее отваге, она упрямо отказывалась открываться ему. Она играла матч с сильно обожженной рукой – рукой, которая с трудом сжимала ракетку.

Без сомнения, она презирала его – решила таким вот образом унизить. При одной мысли об этом он громко застонал. И вдруг сердце его словно захлестнуло гигантской волной.

Ему хотелось повернуться, побежать вслед за старшей медсестрой к теннисному клубу, обратиться к Пегги Ангус, упасть на колени, сказать, как он сожалеет, смиренно попросить прощения. Но он этого не сделал. Ничего бы не получилось. Она даже не станет его слушать. Поэтому он медленно пошел к Арден-Хаусу, стараясь успокоить себя мыслью, что увидит ее снова, что, возможно, при случае он сумеет загладить свою вину.

И при этом сердце ему сдавливало что-то непостижимое, где были и горечь, и сладость.

Наконец-то он понял, что с самого начала испытывал и всегда будет испытывать к Пегги Ангус.

12. Это просто воспаление

После финального матча на приз Ниммо, о чем тут уже шла речь, Финлею зажилось тяжело. Он пребывал в каком-то странном озабоченном состоянии, плохо ел, плохо спал и вообще походил на человека в плену сильных и непреодолимых чувств.

Пегги Ангус, проведя некоторое время у себя дома в Данхилле, пока не зажила травмированная рука, вернулась в больницу, спокойная и деловитая, – снова на дневное дежурство.

Кроме нескольких слов, которыми Финлей и молодая медсестра обменялись в обычной обстановке, в палате, больше ничего между ними не произошло.

Однако Финлей все бы отдал, чтобы сломать этот ледяной барьер непонимания, который, казалось, навсегда разделил их.

В глубине души он наконец осознал, что любит Пегги Ангус. И смертельная печаль охватила его, когда он понял, что в ее сердце ему нет и не будет места.

Спасаясь от меланхолии, он с отчаянием погрузился в работу и особенно в учебу.

Надо отметить, у Финлея было сильно развито чувство ответственности, пусть подчас и приносимое в жертву его природной импульсивности, и оно всегда побуждало его идти в своей профессии в ногу со временем. Это было нелегко, так как обычно практика занимала его настолько, что у него почти не оставалось возможности продвигаться дальше в самообразовании.

Тем не менее он старался быть в курсе современных исследований в области медицины и хирургии. И теперь больше, чем когда-либо, он искал изнурительного утешения в том, что до глубокой ночи засиживался над литературой о недавних достижениях в области своей специальности. И, как мы сейчас увидим, не без результата.

В художественном произведении драма, которая лежит в его основе, должна иметь грандиозный масштаб. Этот же случай представлял собой лишь голую реальность, и она касалась бедной семьи иностранцев по фамилии Пуласки, в особенности маленького мальчика по имени Пауль.

Пуласки были литовцами, приехавшими, как и многие другие их соотечественники, работать на шахтах Ланаркшира. Но когда промышленность охватила депрессия, эта семья перебралась в Ливенфорд. Отцу посчастливилось получить скромную должность простого рабочего на верфи.

Они влачили жалкое существование в Веннеле, родители с целым выводком детей, среди которых был и восьмилетний Пауль, проводивший бо́льшую часть свободного времени в играх на тротуаре среди убогих трущоб.

Когда у Пауля начались рвота и сильные боли в животе, никто не обратил на это особого внимания.

Разумеется, у миссис Пуласки и в мыслях не было пригласить доктора. Это была непозволительная роскошь при ее более чем скромных средствах. Но когда Пауль, напоенный каким-то темным зельем и уложенный в постель, не выказал никаких признаков улучшения, она завела с мужем непростой разговор, результатом которого стало то, что на следующее утро к больному явился Финлей.

Мальчик лежал в постели – обложенный сухой язык, красное лицо, высокая температура и сильная боль в животе справа, ниже пупка, которая еще усиливалась при нажатии. Рвота прекратилась, но облегчения не наступило, – наоборот, состояние только ухудшилось.

– Не знаю, отчего он занемог! – срывающимся голосом воскликнула миссис Пуласки, не сводя с Финлея своих темных чужеземных глаз. – А может быть, у него лихорадка в животе – воспаление, а, доктор?

На знакомое слово, прозвучавшее из ее уст, Финлей не прореагировал. Воспаление! Удобный диагноз, за которым может скрываться все что угодно.

Он продолжал осмотр, не удовлетворенный предположением, что это просто лихорадка или расстройство желудка. Что-то в симптомах и специфике недомогания мальчика тревожно напоминало ему анамнез одного случая, о котором он недавно прочел в медицинской литературе.

Однако он ничего не сказал. Закончив осмотр, он прописал больному простое лекарство, рекомендовал жидкую диету и пообещал матери, что еще раз вернется, но не один, а вместе с доктором Камероном.

В полдень он обсудил с Камероном все обстоятельства данного случая, не скрывая, что считает состояние больного серьезным, и около двух часов дня оба врача отправились в Веннел к Пуласки.

Камерон осмотрел Пауля, который, казалось, страдал еще сильнее, чем прежде, и не мог, по словам матери, сделать даже глоток воды.

Позже, на маленькой кухне, куда оба отправились посовещаться, Камерон ходил взад и вперед, собираясь с мыслями.

– Да, этот малыш в плохом состоянии, – бросил он. – По-моему, это похоже на воспаление кишечника. А твои соображения?

Наступило молчание.

«Опять это воспаление», – подумал Финлей и медленно произнес:

– Я думаю, это аппендицит.

При упоминании странного нового слова, которое в начале этого столетия вызвало настоящую войну среди ученых мужей, Камерон вскинул голову, как испуганный конь.

– Да ну! – резко сказал он.

Финлей не спеша кивнул и, не дав старому доктору высказаться, сам пустился в объяснения:

– Я читал научный труд Энглемана и отчет Митчелла о его случаях с пациентами. У этого мальчика все типичные симптомы. Это не просто воспаление, клянусь, это нечто новое, о чем говорят в Лондоне, Париже и Вене. Это аппендицит! О, я знаю, что для вас это звучит как новомодная чепуха, но я глубоко убежден, что мы имеем дело с подобным случаем[9].

Камерон спокойно посмотрел на Финлея.

– Я не считаю это чепухой, – задумчиво произнес он. – И я не собираюсь отрицать существование аппендицита только потому, что не знаком с этой штуковиной, поскольку, возможно, немного устарел и отстал от времени. – Повисла пауза. Тронутый душевной широтой Камерона, Финлей молчал, и в результате старик продолжил: – Но разговоры нам не очень-то помогут. Допустим, ты прав, но что ты предлагаешь делать?

Финлей нетерпеливо заговорил:

– Поверьте мне, касторовое масло и льняные припарки нам здесь не помогут. Только операция!

Снова наступило молчание. Камерон задумчиво погладил подбородок.

– Ну, может быть, ты и прав, – наконец сказал он. – Но это серьезный шаг, дружок, очень серьезный шаг. Я бы не хотел, чтобы ты брал это на себя. Нет и нет! А вдруг с мальчиком что-нибудь случится? Они ведь, будь я проклят, начнут уверять, что его убила операция. Тебе нужно заручиться еще чьим-то мнением. Я тебе не помощник, хотя я с тобой тут всем сердцем и душой. – Он помолчал. – Может, позвонишь Риду и послушаешь, что он скажет?

Финлей посмотрел себе под ноги. Хотя предложение Камерона было мудрым, Финлея оно едва ли могло устроить. Он был в хороших отношениях с доктором Ридом, таким же молодым человеком, как и он сам, с солидной практикой в Ньютауне и бурными, несколько суетливыми манерами, впрочем вполне сердечными, хотя, возможно, и вызывающими порой насмешку. И все же Финлею не хотелось вмешательства со стороны. Он был индивидуалистом. Тем не менее он оценил мудрый совет Камерона и наконец поднял голову.

– Правильно! – сказал он. – Я сейчас же позвоню Риду.

Без промедления он вызвал Рида, и, пока Камерон в одиночестве совершал дневной обход, два молодых врача отправились в дом Пуласки.

Рид, глубоко польщенный приглашением Финлея, заявил, что полностью осведомлен о последних работах Митчелла, и недвусмысленно дал понять, что это состояние больного, получившее название аппендицит, для него – открытая книга.

– Я только в прошлом месяце смотрел отчеты больницы Джона Хопкинса, – добавил он. – Полагаю, вы их видели?

– Нет, – сухо ответил Финлей, – но я видел этот случай.

Рид больше ничего не сказал, продолжая тщательно осматривать мальчика. Закончив, он последовал за Финлеем в другую комнату, закурил сигарету и, расставив ноги, выпустил к потолку длинное облако дыма. Казалось, он погружен в свои мысли. Наконец с некоторой неуверенностью он заговорил:

– Честно говоря, друг Финлей, я не могу согласиться с вашим диагнозом. Как уже сказал вам, я знаю, что это такое. Абсолютно. Но дело не в этом. Я не вижу тут ничего, кроме простого воспаления. Рвота у мальчика прекратилась, температура упала, мать говорит, что он меньше жалуется на боль. – Рид помахал сигаретой. – Мне очень жаль, Финлей, что я не согласен с вами. Но я убежден, что вы ошибаетесь. Здесь нет никакого аппендицита. В данных обстоятельствах я не могу рекомендовать операцию. Тут делать ничего не следует – надо просто подождать, мой дорогой. Вот в чем смысл.

И, дружески кивнув, Рид ушел.

Но Финлей остался в этом доме. Почему-то он не мог уйти. Отнюдь не успокоенный словами Рида, он вернулся в маленькую спальню и остановил взгляд на неподвижно лежащем мальчике.

Как и говорил Рид, рвота прекратилась, боль стала меньше, но для Финлея это означало не улучшение, а быстрое ухудшение состояния больного.

Он взял Пауля за руку.

– Тебе все еще больно? – спросил он.

– Мне не так больно. Но я чувствую себя ужасно странно. В комнате какая-то чернота.

Финлей прикусил губу. Бешено колотившийся под пальцами пульс вкупе с падающей температурой – в этом было нечто зловеще.

Здесь, в бедном и убогом доме, Финлей чувствовал присутствие этой ужасной фигуры – темного ангела смерти. Он, Финлей, должен что-то сделать, должен. Камерон ничем не мог ему помочь, Рид подвел его; решение целиком зависело от него самого.

Целых пять минут Финлей стоял неподвижно, уставившись на узкую кровать с мальчиком на скомканных простынях. Затем его застывшее лицо внезапно просветлело.

Вот оно! Почему он не подумал об этом раньше? Он позвонит одному профессору в Глазго. Профессор знал его, помнил как хирурга-практиканта. Человек отзывчивый и милосердный, он, несомненно, приедет и разберется с этим случаем. Иногда профессор мог потребовать сотню гиней в порядке платы, если это были знатные пациенты, и даже специальный поезд, чтобы добраться до них, но в других ситуациях он приезжал к больным из чистого милосердия и ничего не брал за свои труды. Это была именно такая ситуация, и Финлей был уверен, что профессор так и поступит.

Повернувшись, он вышел в соседнюю комнату, где стояла миссис Пуласки в окружении перепуганных мальчишек, вцепившихся ей в юбку, и как можно короче объяснил, что Паулю придется немедленно лечь в больницу.

– Больница! – повторила испуганная женщина. – Матерь Божия! Неужели он так болен, доктор?

– Да, – сказал Финлей, – и ему будет еще хуже, если мы не поторопимся.

Присев за стол, он достал блок рецептурных бланков и торопливо написал старшей медсестре Кларк, чтобы она прислала «скорую» за Паулем и подготовила все к вечерней операции, которую сделает его профессор.

Затем, утешив, как мог, плачущую мать, он поспешил обратно в Арден-Хаус, где без промедления позвонил в Глазго и был соединен с домом профессора.

Но тут он пережил настоящий шок. Профессор уехал два дня назад, чтобы провести двухнедельный отпуск на юге Англии.

В полной растерянности Финлей положил трубку и обхватил голову руками. Больше никого из хирургов он не знал настолько хорошо, чтобы попросить приехать в Ливенфорд и сделать бесплатно операцию. Загнав себя в угол своими действиями, он оказался совершенно беспомощным, как в ловушке.

Но время шло, и он не имел права терять ни минуты. Хотя и не зная, что предпринять, он все же понимал, что должен действовать – действовать немедленно.

Очнувшись, он вышел из дома и быстро зашагал по Коммон к больнице. Войдя в больницу, он направился прямо в комнату старшей медсестры, но ее там не было, поэтому он повернулся и пошел в палату.

Сестра Ангус стояла возле кровати, застеленной чистым белым бельем, на которой теперь лежал Пауль, и, когда Финлей вошел, она подняла голову и встретилась с ним взглядом, но не отстраненным, как обычно, а напряженным и озабоченным.

– Он очень плох, – тихо сказала она. – Температура ниже нормы, пульс почти не прощупывается. Похоже, он впадает в кому.

Взглянув на мальчика, Финлей понял, что она права.

– Боюсь, картина хуже некуда, – пробормотал он, а затем, помолчав, выпалил: – Профессор не приедет. Мне больше некого попросить заняться этим. Мы должны сделать все, что в наших силах, без операции.

Он не смотрел на нее, но инстинктивно ждал какого-нибудь колкого ответа. Ему казалось, что теперь она должна презирать его больше, чем когда-либо. Сердце у него упало. Но, к его изумлению, она ничего не сказала. Он поднял голову и увидел, что она с полным участием пристально смотрит на него:

– Вы хотите сказать, что эту операцию некому провести? Но вы считаете, что ее надо сделать!

Он молча кивнул, чувствуя на себе тревожный взгляд сестры Ангус, стоящей так близко. Последовала долгая пауза, затем она медленно и отчетливо произнесла:

– Почему бы вам самому не сделать операцию?

Он уставился на нее, пораженный, но в то же время до странности ободренный этим предложением. И вдруг, глядя на ее спокойное лицо, он испытал прилив вдохновения. Ему и в голову не приходило взяться за эту операцию, поскольку хотя он и знал по книгам, как она делается, но чувствовал, что это далеко за пределами его навыков.

Ему, конечно, доводилось оперировать, но большая операция на брюшной полости всегда считалась сложной, опасной и непонятной, чем-то, что было совершенно ему не по силам. Но теперь после этого неожиданного предложения ситуация для него прояснилась. Он понял: единственное, что ему остается, – это попытаться прооперировать аппендицит.

В этот момент к ним, переваливаясь с ноги на ногу, подошла старшая медсестра.

– Операционная готова, – торжественно объявила она. – Как только прибудет профессор, мы сможем начать.

Финлей с неподдельной решимостью посмотрел на нее:

– Профессор не прибудет. Но, несмотря на это, мы немедленно начинаем. Я собираюсь сам сделать операцию.

– Вы! – ахнула старшая медсестра.

– Именно, – резко сказал Финлей.

– Но, доктор Финлей… – запротестовала старшая медсестра.

Финлей не стал ждать. Прежде чем ошеломленная женщина снова открыла рот, он вышел из палаты в маленький кабинет, где снова снял телефонную трубку и позвонил Риду домой.

Ему было бы гораздо проще попросить обезболивающее средство у Камерона, но сейчас Финлей решил идти ва-банк. Он хотел, чтобы Рид был рядом, поскольку тот не согласился с диагнозом Финлея: пусть увидит все, что получится, в лучшем или худшем варианте, станет свидетелем того, что сможет сделать Финлей.

Три четверти часа спустя Финлей стоял в операционной, готовый начать операцию. В помещении было жарко. Сквозь матовые стекла окон светило солнце, и из маленького парового стерилизатора доносились горячее бульканье и шипение.

Точно в центре стоял операционный стол, на котором, неровно дыша под наркозом, лежал Пауль.

В изголовье операционного стола сидел как на иголках доктор Рид, всем своим видом показывая, что пришел только для того, чтобы дать обезболивающее, и не несет никакой ответственности за происходящее.

Возле подноса с инструментами стояла сестра Ангус, как всегда спокойная и сосредоточенная, а возле металлического баллона с кислородом, как будто чувствуя, что скоро придется им воспользоваться, – старшая медсестра Кларк.

Наконец решающий момент настал. Наскоро помолившись, Финлей склонился над больным и протянул руку за скальпелем.

Он сосредоточился на единственном маленьком участке тела Пауля, обложенном белыми салфетками, и окрасил его чистым ярко-желтым цветом йода. Именно на этом месте и должно было все произойти.

Охваченный противоречивыми чувствами, Финлей пытался вспомнить в этой жаркой операционной все, что должен был сделать.

Главным для него сейчас было присутствие рядом сестры Ангус, и он глубоко вдохнул.

Поначалу был сделан разрез. Да, поначалу разрез. Разогретый блестящий скальпель медленно прочертил ровную линию на ярко-желтой коже, и кожа распалась красной раной.

В мозгу Финлея перешептывались голоса, насмехаясь над ним, твердя, что он никогда не сможет выполнить непосильное задание, за которое взялся.

Но он продолжал операцию. Он использовал другие инструменты и наложил зажимы на кровоточащие ткани.

С инструментами, казалось, была какая-то невероятная путаница, и вдруг, в жарком тумане операционной, под прерывистое дыхание больного и скрытую тревогу в глазах Рида, Финлея внезапно парализовала мысль, что он не может продолжать.

Он был глупцом, безнадежным глупцом, профаном, бредущим в темноте в поисках того, что называлось аппендиксом, которого не существовало, не могло существовать. Капли пота выступили у него на лбу. На мгновение ему показалось, что он сейчас упадет в обморок.

И тут, несмотря на мучительный приступ страшной неуверенности, он почувствовал на себе взгляд медсестры Ангус. В ее глазах было что-то открытое и откровенное: страдание, потому что он страдал, переживание той же боли, которую переживал он, и в то же время взгляд этот был полон мужества и симпатии. И было в ее глазах еще нечто сверкающее, пронизывающее душу Финлея непонятным восторгом.

В мгновение ока туман рассеялся. Финлей взял себя в руки и, наклонившись над мальчиком, бесстрашно продолжил операцию.

Все произошло быстрее, чем можно рассказать об этом. Это был критический, переломный момент операции. Спустя секунду рука Финлея нащупала аппендикс и вытащила его наружу.

Старшая медсестра Кларк издала что-то вроде вздоха, а лицо Рида просияло от невольного восхищения, потому что на всеобщее обозрение был выставлен опухший отросток, с абсцессом на нем, почти гангренозный.

Переполненный растущим ликованием, Финлей ускорил манипуляции. Он доказал свою правоту, полностью доказал. Аппендикс был извлечен, и внутри все зашито.

Операция быстро подошла к концу. Теперь уже уверенный в себе, Финлей наложил идеальные швы. Все было почти закончено, рана красиво закрыта и обработана.

Старшая медсестра робко кашлянула и прервала долгое молчание. Медсестра Ангус принялась перебирать марлевые тампоны. Наконец створки двери распахнулись, и Пауля на каталке повезли в палату.

Финлей наблюдал, как закрываются двери за носилками, которые торжественно катила сестра Кларк. Он знал, что теперь Пауль поправится.

Финлей обернулся, и ему навстречу шагнул Рид. Больше ни отстраненности, ни тревоги на его лице.

– Я признаю, Финлей, что ты был прав, а я ошибался, – сказал он с искренней сердечностью. – Я восхищаюсь тобой – тем, что ты сделал.

И он пожал Финлею руку.

Финлей поблагодарил Рида, но, выйдя из операционной, сам он от всего пережитого в изнеможении опустился на табурет.

Потом он осознал, что медсестра Ангус все еще в операционной. Она постояла, глядя на него, затем подошла к крану, открыла его, наполнила стакан и подала Финлею. Он выпил и с благодарностью посмотрел на нее.

– Я хочу сказать тебе спасибо, – пробормотал он, – за помощь, за совет. О, я бы никогда этого не сделал, если бы не ты.

Наступило молчание. Она отвернулась от него, но он успел увидеть, что в глазах ее стояли слезы. Наконец она сказала:

– Я знала, что вы справитесь. И вы это сделали. Это было великолепно.

От ее низкого, волнующего голоса его сердце бешено заколотилось.

Он почувствовал в ней вибрацию какого-то тайного чувства, которое вдруг опьянило его и наполнило светом понимания. Неужели он ошибался, думая, что он ей неприятен? Ее имя инстинктивно слетело с его губ. Но прежде, чем он успел что-то сказать, она быстро повернулась и ушла.

13. Праздник в Данхилле

Финлей был влюблен – сильно и безнадежно. Он знал, что без Пегги Ангус рядом он не будет счастлив в этой жизни.

И все же он не смог подвергнуть свою судьбу решающему испытанию. Ибо на следующий день после такой драматичной операции произошло событие столь же неожиданное, сколь и заурядное. У Пегги начался летний отпуск, и она тихо и незаметно уехала в Данхилл – провести две недели с родителями.

Когда она уехала, у Финлея появилась отличная возможность оценить свое положение. С самого начала он отнесся к Пегги с подозрением – из-за ее семьи, ее происхождения и очевидного богатства. Он не поверил ей, поскольку считал, что ей ни к чему быть медсестрой и что, следовательно, с ее стороны все это фальшь и притворство. И, поступая вопреки своей широкой натуре, он сам создал между ними это болезненное непонимание, эту пропасть, которую, как он потом с отчаянием осознал, уже не преодолеть.

Но теперь он видел какой-то свет утешения.

Столь искренний и непосредственный интерес Пегги к его работе, проявленный во время минувшей операции, дал ему новую надежду. Может, в конце концов, он ей все-таки был небезразличен? При одной мысли об этом сердце его сжалось, и он испытал страстное желание задать ей при случае этот вопрос – спросить ее смиренно и открыто.

И такой шанс представился – раньше, чем он ожидал.

Через несколько дней после того, как Пегги ушла в отпуск, старшая медсестра Кларк в отличном настроении встретила Финлея в больнице.

– В следующую субботу они устраивают благотворительный праздник в Данхилле, – объявила она. – Мистер Ангус предоставил для этого свое поместье. Прелестное там у них местечко. А деньги пойдут на больницу. Разве это не великолепно? Медсестра Ангус все устроила.

При одном упоминании имени Пегги и мысли, что он может увидеть ее на празднике, у Финлея участился пульс.

– Отлично, – сказал он старшей медсестре, постаравшись, чтобы это прозвучало нейтрально. – Вы там будете?

– Несомненно, – энергично кивнув, подтвердила та. – И я рассчитываю, что вы меня подвезете, доктор.

Финлей в сомнении покачал головой.

– Вряд ли там захотят меня видеть, – ответил он, надеясь, что ему возразят. – На той территории я точно не в фаворе.

– Чепуха! – ответила старшая медсестра. – И, кроме того, это ваша обязанность – быть там, ведь речь идет о благотворительности для больницы.

Словно нехотя, Финлей улыбнулся:

– Ну что ж, раз так, то не стану отрицать, что я бы поехал.

С этого момента Финлей жил в предвкушении предстоящего мероприятия.

На следующий день, вернувшись домой, он обнаружил там письмо от старого Джона Ангуса, сердечно приглашавшего его на благотворительный праздник. Финлей молча изучал приглашение. Неужели Пегги говорила о нем, Финлее, отцу? Возможно, она по-доброму отзывалась о нем.

Преисполнившись чувством восторга и ожиданием, Финлей сел за стол и быстро ответил, что с благодарностью принимает приглашение.

Похоже, само Провидение дает ему такой шанс, сказал он себе, и по мере того, как приближался день праздника, все сильнее билось его сердце. В этот день он попросит Пегги стать его женой.

Наступила суббота, ясная и солнечная, и Финлей подготовился к тому, чтобы самолично отвезти старшую медсестру в Данхилл. Но в одиннадцать часов утра на верфи произошел несчастный случай. Боб Пакстон, сын старого Джона Пакстона, мастера литейного цеха, упал с верхней палубы аргентинского судна для перевозки скота, находившегося тогда в доке номер 5, где чистят днище, и был доставлен в больницу с серьезными внутренними повреждениями и скрытым кровоизлиянием.

Финлей, давний друг семьи Пакстон, отправился к Бобу, и состояние парня вызвало у него серьезные опасения. Настолько серьезные, что он счел невозможным надолго оставить пострадавшего без присмотра и, нахмурившись, дал понять старшей медсестре Кларк, что ему ехать в Данхилл нежелательно.

– Я боюсь, что это кровоизлияние, – добавил он. – Думаю, нам придется сделать переливание крови.

Старшая медсестра тут же взмахнула руками:

– Не стоит так торопиться, доктор. К тому же вам все равно не сделать это до сегодняшнего вечера.

Она была полностью готова к поездке и отказывалась принимать то, что могло помешать приятному времяпрепровождению.

Финлей колебался. Он тоже всей душой хотел поехать в Данхилл, но чувство долга в нем восставало против самой мысли бросить пострадавшего в такой критической ситуации.

Он отложил принятие решения до тех пор, пока еще раз не осмотрит своего пациента, и потому в два часа снова вернулся в больницу.

На сей раз он констатировал, что состояние парня более обнадеживающее. Боб пришел в себя и, хотя был очень бледен от внутреннего кровотечения, решительно заявил, что он в порядке.

Это и сняло вопрос, как поступить, тем более что старшая медсестра умоляла Финлея ехать. Он поручил медсестре Коттер, которая оставалась на дежурстве, следить за состоянием больного. Сам же пообещал непременно вернуться ровно в шесть.

Итак, сразу после двух часов дня старшая медсестра и Финлей отправились в путь. День был великолепный, поездка оказалась приятной, и тревожная озабоченность, с которой они покинули больничную палату, вскоре развеялась.

В конце концов, не мог же Финлей весь день напролет просиживать у постели пациента. Такой суровой службы нельзя требовать ни от одного человека.

Им было еще далеко до Данхилла, а Финлей уже уносился в мыслях вперед, к встрече с Пегги.

К трем часам они прибыли в Данхилл. Поместье Ангуса располагалось в красивом месте, к нему вела длинная извилистая дорога, с кустами рододендрона по обочинам и сторожкой у ворот.

Сам дом был построен из превосходного белого песчаника в баронском стиле[10], с внушительными башенками и высокой зубчатой крышей.

Территория вокруг него была не менее хороша – залитая солнечным светом, в ярких пятнах цветов.

На лужайках с коротко подстриженной травой расположились ларьки, палатки и шатры, возле которых радостно толпился народ, получая удовольствие от разных зрелищ, как всегда сопровождавших местные благотворительные праздники. Здесь, например, можно было купить что-нибудь из рукоделия, домашнюю выпечку, конфеты и мармелад.

На различных аттракционах и конкурсах разыгрывались призы; одним из них был, в частности, превосходный сыр, который полагался счастливчику, правильно угадавшему его вес.

Посреди всего этого стоял большой шатер, где подавали мороженое и чай.

В начале подъездной аллеи Финлей сдал лошадь и двуколку ожидавшему его конюху и в сопровождении солидной, чрезвычайно взволнованной старшей медсестры направился к лужайке перед домом.

Еще не дойдя до нее, они увидели Пегги, и у Финлея замерло сердце. Он помнил ее лишь в униформе медсестры и в простом теннисном платье, но сейчас на ней был прелестный наряд из муслина в цветочек и шляпка с большими полями, из-под которых вокруг белой шеи вились локоны ее прекрасных волос.

Слегка раскрасневшаяся от солнца, радостная и беззаботная, она была с семьей и друзьями.

Обернувшись, она увидела Финлея и старшую медсестру Кларк, тотчас подошла и, обменявшись рукопожатием, представила их отцу, матери и младшему брату Иэну.

Затем, похоже не без легкого смущения, она повернулась и представила их молодому человеку, стоявшему рядом с ней.

Он и в самом деле выглядел весьма представительно: лет двадцати семи, красивый, стройный, с карими глазами и коротко подстриженными усами. Звали его Дик Фостер.

Совершенно ошеломленный, Финлей уставился на незнакомого и неожиданно появившегося Фостера с дурным предчувствием и с трудом ответил на непринужденное приветствие. Неловкость доктора, по-видимому, осталась незамеченной, хотя Фостер был экспертом в светском общении.

Последовали обычные разговоры и смех, и в конце концов Финлей оказался возле старого Джона Ангуса, величественного старика с красивым открытым лицом, – коренастый, широкоплечий, в очках, он был известен в округе как образцовый предприниматель и филантроп.

Старый Джон сказал Финлею несколько приятных слов. Он объяснил, что его дочь действительно хотела стать медсестрой, и добавил с лукавой усмешкой, что он не против этой профессии дочери, пока она не выберет что-нибудь более подходящее для замужества.

Слушая излияния старика, столь актуальные для данного дня, Финлей тупо смотрел на Дика Фостера, который с видом собственника галантно взял Пегги под руку и повел ее к одному из прилавков.

Ужасное чувство нахлынуло на него – смесь горечи и внезапного отчаяния. Тщетно он пытался прийти в себя. Повернувшись к старому Ангусу, он спросил, с трудом выговаривая слова:

– Значит, вы полагаете, что ваша дочь скоро выйдет замуж, сэр?

– О да, мы на это надеемся, – сказал старый Джон с любящим отеческим смешком. – А вам не кажется, что она слишком хороша для медсестры? – И, отметив одобрительным смехом собственную остроту, он похлопал Финлея по плечу и удалился.

Намек был куда более ясным – на счастливый союз Пегги и красавчика Фостера. Финлей до боли прикусил губу. И в этот момент, как будто чаша его несчастья еще не была наполнена до краев, к нему бочком подгребла старшая медсестра, заметившая, что Финлей смотрит вслед удаляющимся молодым.

– Разве они не прекрасная пара! – воскликнула она. – Я только что узнала об этом от жены пастора. Да ведь они практически помолвлены! Представьте себе, доктор, а мы ничего и не подозревали. Судя по всему, все в Данхилле надеются, что следующей весной они поженятся. О, это очень романтично. Разве он не хорош собой, доктор? Тоже, как мне сказали, выходец из богатой семьи. Учился в колледже в Эдинбурге, а теперь собирается заняться юриспруденцией.

Пока старшая медсестра продолжала петь дифирамбы Пегги и молодому Фостеру, не подозревая, какие удары она наносит Финлею каждым своим словом, сердце его превратилось в лед. Неужели это и есть результат всех его больших надежд? Вся жизнь ушла из него, все вокруг померкло, слова и смех едва доносились до его ушей.

Наконец он избавился от компании словоохотливой женщины и попытался затеряться в медленно кружащей толпе.

Засунув руки в карманы, он в отчаянии бродил по аллеям и лужайкам, надеясь еще раз увидеть Пегги хотя бы издалека. Даже это ослабило бы в какой-то мере боль в его сердце.

Но далее не обошлось без юного Иэна. Двенадцатилетнему мальчику с первого взгляда понравился Финлей, и, следуя за молодым доктором по пятам с настырностью индейского следопыта, он наконец прилип к нему и потянул к разнообразным ларькам и палаткам. Финлею было все равно – он не сопротивлялся.

Они испытали свою удачу в «Счастливой бочке» (что вытащишь наугад из бочки с опилками, то – твое), в угадывании веса сыра, в игре «Сбей кокос» и в других играх на ловкость. Затем Иэн, уже как друга, затащил Финлея в дом, к себе наверх, в свою берлогу, чтобы показать все свои драгоценные трофеи: пневматическое ружье, удочку, коллекцию бабочек.

Он оказался действительно отличным парнишкой, и Финлей, несмотря на свои горести, был тронут, и ему захотелось порасспросить Иэна.

– Это правда, – понизил он голос, – что твоя сестра помолвлена с мистером Фостером?

– О да, – небрежно ответил мальчик. – Думаю, да. Они скоро поженятся. Я думаю, он ужасная размазня. Он мне не нравится.

– Да брось, Иэн, – сказал Финлей, стараясь из последних сил оставаться справедливым. – Кажется, он славный парень.

– Да, думаю, неплохой, – неохотно признал Иэн. – Но я его просто терпеть не могу. Не будем больше об этом. Вот, я хочу показать вам свою катапульту.

День прошел, и вместе с ним, несмотря на веселую болтовню мальчика, настроение Финлея упало ниже нуля. Он чувствовал себя униженным, раненым, совершенно несчастным.

В половине пятого они спустились вниз, и Финлей очень надеялся, что ему удастся незаметно исчезнуть. Но в прихожей они встретили миссис Ангус, которая тут же заявила:

– Боже милостивый! Доктор Финлей, где вы были? Мы искали вас повсюду. Неужели мой вредный молодой человек, – она потянула Иэна за ухо, – все это время монополизировал вас? Пойдемте пить чай. Мы как раз направляемся туда.

Ничего не оставалось, как согласиться, и, собрав все свои силы, Финлей сделал самое приятное лицо и последовал в гостиную за любезной седовласой леди.

Там уже был народ – старый Ангус и несколько друзей, большинство из которых были знатными людьми округа. И как только миссис Ангус вошла, подали чай. Она сама проводила церемонию в добром старомодном стиле – из большого серебряного чайника разливала ароматный напиток в тонкие фарфоровые чашки, в то время как две служанки подавали пирожные.

Финлей ощутил благодатную атмосферу этого места – серебро, цветы, вышколенная прислуга, – атмосферу утонченности и очарования. В ней родилась и была воспитана Пегги. Она была частью этого, очаровательная, любезная и милая, а он, выскочка, в первую же их встречу осмелился унизить ее.

Что ж, теперь настала его очередь сполна испытать унижение! Он мысленно застонал и нервными пальцами поднял чашку. Он тупо гадал, где сейчас Пегги, хотя это и так было ясно.

Он интуитивно знал, что она с Фостером, что они наедине, что они, вероятно, где-то укрылись от толпы. Снедаемый этой мыслью, он еще больше разволновался, когда вдруг миссис Ангус как бы между прочим спросила мужа:

– А где Пегги? Она должна была прийти к чаю.

Прежде чем Джон Ангус успел ответить, неугомонный Иэн выпалил:

– Не волнуйся за них. Они где-нибудь воркуют!

– Иэн, что такое?! – укоризненно воскликнула миссис Ангус.

Но ее упрек потонул во всеобщем смехе, и Питер Скотт, один из друзей Ангуса, лукаво заметил:

– Сегодня самый подходящий день, чтобы задать этот вопрос.

Едва он произнес эти слова, как в гостиную вошли Пегги и молодой Фостер. Естественно, они сразу же стали объектом для всеобщих шуток.

Хотя Финлею от всего этого было больно, он поднял глаза и посмотрел на вошедших.

Пегги отвернулась, он не видел ее лица. Но у слегка раскрасневшегося и смущенного Фостера был вид получившего признание возлюбленного – так это мгновенно истолковал Финлей.

Единственное, чего теперь ему хотелось, – это немедленно уехать, исчезнуть сию же минуту и не видеть больше эту счастливую сцену.

Некоторое время Финлей неподвижно сидел в кресле, борясь со своими мыслями и чувствами. Слава богу, у него была работа! Он чуть ли не с благодарностью вспомнил о Бобе Пакстоне, которым должен был заняться в шесть часов в больнице.

И когда общий разговор снова вошел в привычное русло, Финлей, стараясь остаться незамеченным, поднялся и подошел к миссис Ангус.

– Я должен вас покинуть, – сказал он. – Мне нужно вернуться к своему пациенту в больнице.

– Но разве нельзя подождать? – пробормотала она, разочарованно подняв брови. – Сегодня вечером у нас будет костер и фейерверк.

Он сдержанно покачал головой:

– Мне очень жаль, но я должен ехать. Надеюсь, кто-нибудь отвезет старшую медсестру обратно. Что касается меня, то у меня работа.

Он понимал, что ведет себя невежливо и нелюбезно, но ничего не мог с собой поделать. Во рту у него пересохло.

На мгновение ему показалось, что миссис Ангус хочет что-то сказать, открыть во всей наготе его мучительную тайну. Но видимо, она передумала.

– Очень хорошо, – сказала она, – раз должны, значит должны.

Чуть улыбнувшись, она ласково пожала ему руку, придержав ее в своей теплой ладони, затем, повернувшись к дочери, объявила:

– Пегги, проводи доктора Финлея.

Выполняя эту просьбу, Пегги проводила его в холл. Он скорее чувствовал, чем видел ее рядом с собой, потому что снова не осмеливался взглянуть на нее.

Ощущение ее близости вкупе с осознанием того, что она никогда его не полюбит, наполнило его грудь удушающей болью. Но в дверях он повернулся к ней лицом, подавляя все невыносимые чувства, которые терзали его, и просто сказал:

– Спасибо, что пригласили меня. У вас тут чудесно. И вообще, это был изумительный день.

Она ответила не сразу. Ему и в самом деле показалось, что ее щеки побледнели, а голос слегка напрягся, когда она наконец сказала:

– Я рада, что вам понравилось. – Тишина. Затем она заметила с той же интонацией: – Все прошло очень быстро. Кажется, я вас почти не видела.

Он не ответил. Да он и не мог ответить. Вслепую он протянул руку, на мгновение коснулся ее руки и побежал вниз по ступенькам.

Дорога домой была сплошным мучением. Он чувствовал себя одиноким и покинутым в этом мире.

Работа – вот что ждало его в будущем, – и он должен будет работать один.

Прибыв в Ливенфорд, он направился прямиком в Арден-Хаус. Камерон присвистнул от удивления, увидев его так скоро.

– Ты рано вернулся! – воскликнул он. – Неужели тебе настолько ненавистен этот благотворительный праздник?

– Нет, – сухо ответил Финли, – праздник прошел нормально. – Он помолчал. – Мне нужно проведать Пакстона в больнице.

Камерон внимательно посмотрел на своего молодого коллегу, уловив в этих простых словах какую-то горечь, затем сказал:

– Кстати, полчаса назад о тебе справлялась по телефону сестра Коттер из больницы.

Финлей кивнул. Он ожидал чего-то подобного. По его опыту, беда никогда не приходит одна.

Задержавшись только для того, чтобы перекусить – в Данхилле он ничего не ел, – Финлей поспешил в больницу, вошел в палату, где лежал Боб Пакстон, и тут же нахмурился.

Склонившись над распростертым на кровати больным, Финлей сделал быстрый осмотр. Коллапс из-за кровоизлияния, подумал он и принял решение о немедленном переливании крови.

Его лицо прояснилось – ему предстояла битва за жизнь пациента.

Велев сестре Коттер вызвать Холлидея, грузчика, на которого, судя по предыдущему опыту, можно было положиться как на надежного и щедрого донора крови, Финлей поспешно прошел в боковую комнату, чтобы подготовиться к непростой, требующей специальных навыков задаче.

Проблема, понял он, будет в сестре Коттер. Она была неумехой, последний человек, которого он выбрал бы себе в помощники. Но вариантов не было, и он должен довольствоваться тем, кто есть, чтобы провести как можно лучше всю процедуру.

В каком-то смысле он и был виноват в данной ситуации. Пока он в Данхилле корчил из себя влюбленного кавалера, состояние Пакстона только ухудшилось.

Финлей направился в операционную, чтобы проверить свои инструменты, а все эти мысли крутились у него в голове, отчего на лице была гримаса боли и горечи.

В нервном нетерпении он распахнул створки дверей и внезапно застыл на месте, будто окаменев. В операционной, одетая в свою аккуратную униформу медсестры, методично раскладывала инструменты медсестра Ангус.

Он смотрел на нее, не веря своим глазам, лицо же его постепенно приобретало естественный цвет. Он вдохнул поглубже и, полный недоумения, спросил:

– Почему ты здесь?

Не глядя на него, она ответила:

– Мой отпуск заканчивается завтра. Я подумала, что вполне могу вернуться на дежурство сегодня вечером.

Ему, ошеломленному ее появлением, оставалось только стоять и смотреть на медсестру Ангус. И она, казалось, почувствовала его состояние, потому что тем же деловым тоном продолжила:

– Миссис Кларк, конечно же, рассказала мне о вашем случае, и, когда вы уехали, я подумала, что могу вам понадобиться.

И, аккуратно подняв поднос с инструментами, она невозмутимо прошла мимо него в палату.

Мгновение спустя он, как во сне, последовал за ней.

Холлидей уже стоял у постели больного с медсестрой Коттер, которая выражала всяческое удовлетворение тем, что вернулась медсестра Ангус и освободила ее от ответственности. Не мешкая, Финлей приступил к переливанию крови: смазал йодом мускулистую руку Холлидея, аккуратно проколол иглой сосуд и направил драгоценный поток жизни от здорового грузчика к неподвижному больному, распластанному на кровати.

И вот все было закончено. Стоя на коленях, Финлей наблюдал за переменой в состоянии Пакстона, который теперь, как по волшебству, наполнился новой жизнью и, спасенный, задышал спокойно и энергично.

Холлидей отправился к себе домой, сестра Коттер принялась в дальнем углу палаты возиться с картами больных, а Финлей все сидел, погруженный в свои думы.

Затем, глубоко вдохнув, он встал и прошел в боковую комнату, где Пегги заканчивала дезинфицировать инструменты.

Он начал говорить какими-то формальными фразами:

– Я хочу поблагодарить тебя за то, что ты приехала. Без тебя я бы тут помучился. – Он потер пальцами лоб. – Похоже, получается, что ты всегда помогаешь мне! – Долгая пауза. Она не произнесла ни слова. Чуть ссутулившись, он продолжил наобум: – Хочу также поздравить тебя с помолвкой. Фостер – он, кажется, славный малый, надеюсь, вы будете счастливы.

Тут она подняла голову и пристально посмотрела на него. И голос ее тоже был ровным, когда она ответила:

– По-моему, вы ошибаетесь. Дик Фостер – всего лишь мой друг. Просто люди сделали свои глупые выводы. Но если вы мне не верите…

Она потупилась, и лицо ее зарделось.

– Сегодня он сделал мне предложение, а я ему отказала.

Финлея пробила дрожь – он не смел вдохнуть. Затем, чувствуя, как сердце колотится в горле, он подошел к ней.

И хотя он молчал, не мог произнести ни слова, но его любовь к ней столь открыто была написана на его лице, что, увидев это, она заплакала и прошептала, чуть не задыхаясь от слез:

– О, мой дорогой, разве ты не знаешь, что это ты… что это всегда был и будешь ты?

В следующее мгновение она оказалась в его объятиях.

Неизбывная нежность наполнила его душу, его сердце было напоено безумной, несравненной радостью. Он знал, что это вершина его жизни.

Доктор Финлей из Таннохбрэ

1. Деликатное дело

Здание «Каледонии» в Аррочаре, величественного нового международного отеля, лишь немногих заинтересовало в Таннохбрэ, где о нем с досадой отозвались как об очередном посягательстве на высокогорье. Но едва ли оно могло нарушить ровный уклад жизни в этом тихом шотландском городке. Прочитав в «Скотсмен» отчет о роскошной обстановке и великолепных приемах в новом отеле, а также список важных персон, удостоивших его своим посещением на церемонии открытия, доктор Камерон вопросительно посмотрел поверх газеты на доктора Финлея:

– В один прекрасный день у нас появятся новые замечательные пациенты, дружок. Тут упомянуто столько лордов и леди, что можно офонареть. Да, и есть такие важные иностранные персоны!

– О нас там не вспомнят, сэр.

– Я бы не был так в этом уверен, – с легкой издевкой возразил доктор Камерон. – В этой части Шотландии ты воистину избранный. Твоя слава опередила тебя.

Финлей от души посмеялся над этой шуткой, затем взял шляпу, черный саквояж и отправился на ежедневный обход.

И действительно, время шло, а в Таннохбрэ просачивались лишь обрывки новостей из гранд-отеля. Правда, совершая свою обычную еженедельную прогулку по Холлертонским пустошам, Финлей не раз натыкался на тревожные свидетельства того, что отель не пустует, то есть натыкался он на горе-охотников из него, с ружьями, в потрясающей экипировке – некоторые были даже в килтах. Очевидно, они рыскали в поисках ничего не подозревающих куропаток, еще не вставших на крыло. Любителей дичи пас Тэм Дуглас, егерь.

– Кого-нибудь уже подстрелили, Тэм? – спросил Финлей.

– Именно это я и пытаюсь предотвратить. Хотя в птицу никто из них не попадет, даже если она будет сидеть и глазеть на них, они вполне способны разнести друг друга на куски. Но останутся вполне довольны, если я отстрелю им подтяжки, чтобы они могли вернуться в отель и похвастаться. – Внезапно он посмотрел на склон неба на западе. – Эй, парень, возьми-ка мое ружье, стая летит.

– Спасибо, Тэм, – произнес Финлей.

Он взял ружье и, когда высоко над головой пролетели почти невидимые точки, вскинул его к плечу.

Бах! Бах!

– Он промахнулся! – крикнул липовый шотландец, но в это мгновение с неба свалились две птицы и упали почти к его ногам.

– Отличная работа, парень! – воскликнул Тэм. – Я хотел, чтобы они увидели, что я здесь не единственный шотландец, кто может отстрелить подтяжки.

– Кто этот славный молодой джентльмен? – спросил один из стоявших вокруг Тэма.

– Это доктор Финлей, врач из Таннохбрэ. Один из лучших врачей и любимец всего Вест-Хайленда. А теперь проследите, чтобы ваши ружья были разряжены, положите их на плечо и быстрым шагом возвращайтесь в отель.

Финлей закончил свою прогулку и забыл о произошедшем, но в отеле в тот вечер только и разговоров было что о нем. Люди, которые плохо стреляют, как правило, – отличные болтуны, и рассказ о том, как Финлей мгновенно управился с двустволкой, получил серьезное подкрепление в виде слухов о его врачебном искусстве. Тот факт, что такой талант хоронят в маленьком городке в Вест-Хайленде, был просто лакомством для любителей почесать языком.

Что касается Финлея, то он продолжал свою медицинскую практику, совершенно не сознавая, какой переполох вызвал в округе. Он не придал никакого значения тому, что одним дождливым утром, больше недели спустя, когда он еще завтракал, к парадной двери бесшумно подъехал длинный низкий лимузин «испано-сюиза».

– Они заблудились! – крикнул он Джанет. – Скажи им, чтобы ехали прямо по главной дороге.

Джанет направилась ко входу, но быстро вернулась:

– Вас хотят видеть две прекрасные дамы, доктор. Мне проводить их в гостиную?

– Нет-нет, Джанет, – вмешался доктор Камерон, – пусть идут в кабинет. – И, улыбнувшись Финлею, добавил: – Держу пари, что эти штучки из отеля, не стоит их прогонять.

Финлей закончил завтрак, выпил последнюю чашку кофе и направился в кабинет.

Обе дамы сидели у окна, и одного взгляда на них было достаточно, чтобы понять – они из высшего общества.

Младшая была необычайно красива, с темными глазами и бледностью, свидетельствовавшей о внутреннем напряжении. Старшая была средних лет и явно англичанка. Она и заговорила:

– Доктор Финлей, мы так много слышали о вашем врачебном искусстве, что моя дорогая подруга захотела с вами посоветоваться. Так как она испанка и плохо говорит по-английски, то попросила меня помочь.

Финлей сел за рабочий стол, а англичанка придвинула к нему свой стул.

– Доктор, – начала она, – мы так много слышали о вашем искусстве, что моя подруга хочет, чтобы вы ее вылечили. Дело в том, что она страдает от задержки. Уже несколько недель у нее нет месячных.

– Дальше, – сурово произнес Финлей.

– Мы подумали, доктор, – а я женщина опытная, – что несколько движений кюреткой быстро избавят ее от недомогания и вернут нормальное кровотечение.

– Вы хорошо осведомлены, мадам. Как давно прекратились месячные?

Дама повернулась к подруге:

– Дорогая, пять или шесть недель, или, может, чуть больше?

Финлей сразу почуял неладное. Но он не мог делать поспешных выводов без достаточных доказательств.

– Прежде чем предпринимать какие-либо действия, я должен тщательно осмотреть пациентку.

– Но разве это необходимо, доктор? Выскабливание – это так просто.

– Похоже, вы на удивление осведомлены, мадам, но могу вас заверить, что ни за что и никогда не сделаю операцию, какой бы незначительной она ни была, без тщательного осмотра пациента. – Он помолчал. – Если вы ищете того, кто применит такой инструмент и, скорее всего, грязный, чтобы помочь вашей подруге, тогда tout de suite[11] я желаю вам всего доброго. Вы найдете то, что ищете, в темных кварталах Глазго или Эдинбурга.

В маленьком кабинете воцарилась тишина. Затем за вздохом последовали слова:

– Я больше не буду искать, Эдит, я доверяю этому человеку. Это должен быть он или, – она всхлипнула, – никто.

– Ну что ж, мадам, я человек занятой. Полностью разденьтесь и ложитесь на кушетку. Там есть мягкий шерстяной плед, чтобы прикрыться.

Убедившись, что его слушаются, он подошел к умывальнику, снял пиджак и тщательно вымыл руки. Когда он повернулся к кушетке, дама уже в готовности лежала на спине.

– Не бойтесь, мадам, я не причиню вам вреда.

Он снял плед. Да, она была потрясающе красивой женщиной, молодой и, разумеется, беременной. Соски были чуть пигментированы, груди с прожилками и слегка набухшие. Он осторожно провел рукой по ее животу, затем, приложив к нему стетоскоп, внимательно прислушался.

«Господи!» – подумал он, отчетливо услышав сердцебиение плода.

– Можете одеться, дорогая леди, затем поговорим.

– Что? – воскликнула вторая дама. – Вы ничего не собираетесь делать?

– Мадам, – жестко сказал Финлей, – вы возмущаетесь, как проститутка, бранящаяся вслед клиенту, который внезапно устал от нее. Эта юная леди, которой, по вашему мнению, я должен сделать выскабливание, беременна. Она по меньшей мере на четвертом, а то и на пятом месяце. У нее внутри живой ребенок. Ну как, вы хотите отвезти ее к какому-нибудь грязному мошеннику, который попробует прервать ее беременность и, возможно, убьет ее вместе с ребенком?

– О нет, нет, доктор! – всхлипнула дама. – Я и понятия не имела, что дело зашло так далеко. Я хотела только помочь Изабелле, которая по глупости попала в такое положение, о каком и не подозревает ее муж, знатный господин, который в настоящее время испанский консул в Рио-де-Жанейро.

– Она должна сделать слезное признание и получить прощение.

– Ах, доктор, вы не знаете ее мужа. Он аристократ старой школы, настоящий кабальеро. Он не простит ее. Он найдет ее любовника и убьет его.

– Кто этот любовник?

– Никчемный парижский бонвиван, который застал ее одну в ресторане «Максим», когда она возвращалась в Англию. Они танцевали и пили много шампанского. А потом, когда она уже не могла сопротивляться, случилось худшее.

– Она красивая женщина, у нее будет красивый ребенок, разве это не заставит ее мужа смягчиться?

– Нет-нет, наоборот, доктор. Он будет думать: «Этот маленький ублюдок не мой, это вечное напоминание о грехе моей жены. Мне такое свидетельство не нужно. Я ненавижу этого ребенка».

– И точно так же он будет ненавидеть свою жену?

– О, гораздо больше, доктор. В Испании, особенно для человека его положения, это непростительный грех.

Финлей молчал. Теперь он понял причину глупой попытки англичанки обмануть его.

– Когда ваша испанская подруга возвращается к мужу?

– О! Вот в чем реальная проблема, доктор. Ее муж собирается навестить ее здесь через шесть недель.

Финлей на мгновение задумался. Ситуация была серьезная, возможно, с фатальными последствиями. Он повернулся к испанской леди, которая молча смотрела на него красивыми трагическими, умоляющими глазами.

– Ваша подруга, дорогая леди, чуть не оттолкнула меня своими глупыми попытками ввести в заблуждение на ваш счет. Но теперь я понимаю ваше истинное положение, сочувствую вам в вашей беде и хотел бы помочь. Сначала ответьте мне на жизненно важные в вашем случае вопросы. Когда вы в последний раз были со своим мужем?

– Утром первого марта.

– Накануне того дня, а может, даже утром ваш муж… занимался с вами любовью?

Она покраснела, но бесстрашно ответила:

– Да, доктор. В то самое утро. И еще накануне вечером. Ему было так грустно, что я уезжаю.

Финлей задумался. Если зачатие произошло первого марта, то ребенок должен находиться в утробе матери почти семь месяцев.

– И ваш муж собирается навестить вас?

– В октябре. Как раз перед окончанием сезона охоты.

Финлей снова задумался над датами. Надо отодвинуть приезд мужа, других вариантов не было. Через мгновение, бросив сначала взгляд на англичанку, он сказал:

– Надо устроить так, чтобы ребенок родился до приезда вашего мужа. Вы должны написать ему хорошее, длинное письмо с известием, что вы только что были у врача, который сообщил, что вы зачали первого марта и что ребенок родится в конце ноября. Затем вы должны попросить его отложить свой визит на несколько недель, так как у вас будет постельный режим в окружении врачей и медсестер и вы хотите разрешиться до его приезда. Письмо должно быть очень любящее. Вам все ясно?

– Да, доктор. Абсолютно.

– И еще одно. – Финлей посмотрел на англичанку. – Будет совершенно нецелесообразно находиться в отеле, где в это время года начнутся всевозможные празднества, оркестры, танцы, дикая ночная жизнь, а еще, – он сделал многозначительную паузу, – репортеры. Вам придется переехать в какой-нибудь особняк поблизости, где я смогу незаметно посещать вас.

– О да, доктор, я думала об этом. Но как мы можем снять такой особняк?

– Я займусь этим. Без всякой, скажем так, пользы и выгоды для себя. Надеюсь, уже сегодня вечером я смогу сообщить вам о результате. Я позвоню. – Он встал. – А теперь – до свидания! В приемной уже полно народу.

Дамы быстро ушли. Таким образом, Финлей избавил себя от всяческих излияний благодарности и смог вызвать первого из двадцати с лишним пациентов, записанных на прием.

Финлей и правда весь день был крайне занят, но, несмотря на напряженную работу, одна мысль не покидала его. Какой же он дурак, что впутался в этот семейный замес, в дилемму, которая из-за его благонамеренного вмешательства могла обернуться против него самого и привести к настоящей катастрофе в его тихой, упорядоченной и строго богобоязненной жизни. Тем не менее он пообещал, и ему не давало покоя предчувствие, что, если он не окажет разумную помощь этой красивой пациентке, ее ждет беда.

Итак, вечером после ужина, когда Джанет занялась мытьем посуды, а доктор Камерон поднялся наверх, Финлей позвонил своему другу Дугласу Бэрду. Они с женой жили в весьма уютном загородном доме на полпути к соседней долине.

– Дуг, это Финлей. Скажи, вы собираетесь зимой уехать на юг?

– Жена просто мечтает, Финлей, но, боюсь, в этом году денег на поездку не хватит.

– Может, тебя заинтересует кое-какая информация, которая есть у меня. Моя пациентка, испанка, остановившаяся в «Каледонии», записалась ко мне на роды – первый ребенок, должен родиться в конце года. Сейчас в «Каледонии», как ты знаешь, очень шумно и разгульно, и так будет до Нового года, поэтому я сказал своей пациентке, что она должна переехать в приличный тихий дом неподалеку от меня, чтобы я мог уделять ей необходимое внимание. Так как насчет этого, Дуг? Вы с женой могли бы уехать на Ривьеру – разве не туда вы обычно ездите? – на шесть недель или на два месяца. Вы оставите пару своих слуг вести хозяйство для миледи, а я обеспечу сиделку. Как насчет этого, Дуг?

– Какая сумма, Финлей?

– Ваша обычная цена… сколько?

– Тридцать фунтов в месяц и жалованье слугам.

– Думаю, Дуг, ты можешь получить сотню за эти два месяца. А может, и хороший подарок, если все пойдет как надо.

– Договорились, Финлей. Но подожди минутку, я поговорю с Энни.

Короткая пауза, затем в трубке раздался женский голос:

– Это кто, Санта-Клаус?

– Его младший сын, Энни.

– Ты именно такой и есть, Финлей. Я тут умираю от желания выйти под французское солнце и с грустью сознаю, что в этом году денег на него не хватит. И тут объявляешься ты со своим великолепным предложением. Конечно мы согласны. И я обещаю, что оставлю вам дом в самом лучшем виде.

– Неплохо, Энни. Вы сможете уехать к середине месяца?

– Даже раньше, Финлей. Скажи, это правда, ты теперь лечишь постояльцев «Каледонии»?

– Только одного. А так как она испанка, ей нужна некоторая помощь.

– Если там у нее двойня, Финлей, ей придется нам доплатить.

– Жаль тебя разочаровывать, ласточка. Я уже осмотрел свою пациентку, и там всего лишь одна милая крошка. Но чтобы не разочаровать вас, я завтра же пришлю вам чек за два месяца.

– Финлей, ты такой милый, поцелуй дойдет до тебя по проводам?

– Твой должен дойти. – (В тот же миг в трубке раздался громкий чмокающий звук.) – Спасибо, Энни. Это именно то, что мне нужно. Подожди, мы еще с тобой потанцуем на следующем выпускном балу… Что ж, желаю хорошо провести время во Франции.

– Так и будет, дорогой, благодаря тебе. И благослови тебя Господь за то, что подумал о нас.

Спустя пять минут Финлей позвонил в «Каледонию» и оставил сообщение для мадам Альварес: «ВСЕ ГОТОВО. ПОЖАЛУЙСТА, ПОЗВОНИТЕ МНЕ ЗАВТРА УТРОМ».

Потом, усталый, как будто прошел десять миль, он упал на постель и почти сразу же крепко заснул.

Как славно, что все пошло по плану Финлея. Бэрды без промедления отправились на Ривьеру, а сеньора Альварес в сопровождении своей английской подруги переехала на уютную виллу в Глене, где как раз в последний день ноября и родила девочку. Финлей, принимавший роды и первым увидевший малышку, с удовлетворением отметил, что она похожа на свою мать, с такими же темными глазами и прекрасной кожей.

Несколько дней спустя, когда мадам Альварес уже могла сидеть с ребенком на руках, приехал сеньор, и Финлей, ставший свидетелем воссоединения мужа и жены, возблагодарил небеса за то, что сохранил любовь этой поистине достойной пары.

Когда настал день отъезда, сеньор Альварес явился к Финлею с необычайно красивым ружейным футляром.

– Мой дорогой доктор, ничто не может достойно вознаградить вас за все, что вы сделали для моей жены, причем с таким высочайшим и пунктуальнейшим профессиональным этикетом. А поскольку нам не довелось поохотиться, то я хочу в дополнение к вашему гонорару подарить вам мои ружья. Они изготовлены Да Костой, лучшим оружейником Испании, с инкрустацией, как вы видите, а спусковой крючок плавный, как шелк.

Финлей открыл футляр. Разве можно было это сравнить с его собственной пятифунтовой железякой из скобяной лавки! Он поднял одно из ружей. Ствол был тонко инкрустирован золотой нитью, приклад имел оправу из слоновой кости.

– О господи, сэр! – Он вскинул ружье и прижал к плечу. – Никогда в жизни не видел и не держал в руках ничего подобного.

– И стреляет – наверняка.

– Как мне отблагодарить вас, сэр?

– Это как мне отблагодарить вас, доктор?

Финлей проводил их до лондонского поезда. Глаза сеньоры увлажнились, когда она пожала доктору руку.

– Я так счастлива, доктор. И все это благодаря вам.

Поезд отъехал от станции, а Финлей отправился домой любоваться своими ружьями.

2. Профессиональный этикет

С течением времени Финлей из скромного ассистента, робко наведывающегося в Таннохбрэ, превратился в специалиста, взявшего на себя бо́льшую часть клиентуры, которая действительно разрослась и вышла далеко за пределы городка. Доктор Камерон постарел и стал менее сговорчив с незнакомыми людьми, но у него все еще оставались свои пациенты, старые друзья, которые абсолютно доверяли ему и ни за что не променяли бы его на надменного молодого ассистента. Какое имеет значение, если лично Финлея вызовут в новый роскошный отель «Каледония» в десяти милях к северу от уютного городка. Никому в Таннохбрэ и дела не было до этого шикарного заведения, набитого английскими снобами и вонючими богачами-иностранцами, которые не могут отличить один конец ружья от другого, но возвращаются с вересковых пустошей, хвастаясь куропаткой, которую подстрелил егерь.

Такое мнение действительно было высказано бакалейщиком Бобом Макки, одним из известных горожан Таннохбрэ и давним другом доктора Камерона.

– А какой прок мне от них? Никогда не заказывали даже какой-нибудь сосиски, не говоря уже о моем знаменитом пряном беконе. Всю их еду привозят специальным поездом из Лондона.

У доктора Камерона была привычка регулярно заглядывать в лавку Боба, чтобы купить кусок этого знаменитого бекона с пряностями, к которому, особенно только что приготовленному, был крайне неравнодушен, и потому он регулярно выслушивал мнение Боба о «Каледонии». Однако в это утро Боб хранил странное молчание на свою любимую тему. Он действительно выглядел встревоженным и озабоченным до такой степени, что Камерон усмехнулся:

– Что, опять отель, Боб?

– Нет, старина, тут совсем другое. Дело в том, что я очень беспокоюсь за своего маленького внука, которого очень люблю. Как вам известно, он сын моей дочери Грейси. Она вышла замуж за Уилла Макфарлейна и переехала в Бейт. Ну и каждое лето юный Боб – его назвали в мою честь – приезжает на каникулы в Таннохбрэ. Вы наверняка видели его здесь.

– Да, конечно, – сказал доктор Камерон. – Славный парень. По-моему, иногда Финлей ходит с ним на рыбалку на ручей Гиелстоун.

– Да, тот самый мальчик, и к тому же хорошо учится. Но в этом году что-то мне не нравится его вид. На самом деле я очень беспокоюсь за него. Так что, если нет возражений, не могли бы вы подняться наверх и осмотреть его, пока я тут заверну ваш бекон? Буду вам обязан.

– Конечно, Боб. Какое там «обязан».

Доктор Камерон поднялся на второй этаж и, к своему удивлению, обнаружил, что юный Боб, полностью одетый, лежит, растянувшись, на кровати.

При появлении доктора Камерона он со смущенным видом сел:

– Простите, сэр, я уже вставал и что-то делал, но вдруг почувствовал себя как-то странно, и мне пришлось лечь.

– Все в порядке, Боб. Твой дедушка только что сказал мне, что последнее время со здоровьем у тебя не очень. Много занятий в школе?

– Не больше, чем обычно. Но, по правде говоря, сэр, весь прошлый семестр я чувствовал себя так, словно во мне чего-то не хватает. Даже здесь со мной то же самое. Первое, что я сделал, – пошел к ручью Гиелстоун. Это моя любимая прогулка. Однако, верите ли, с трудом добрался до дому.

– Сразу видно, что тебе нужно тонизирующее средство, Боб. Но давай посмотрим тебя. Сними-ка рубашку.

Свет в комнате был не особенно ярким. Боб снял рубашку, доктор Камерон достал стетоскоп и тщательно прослушал сердце и легкие мальчика. Сердце билось довольно слабо, но легкие были в порядке. Убрав стетоскоп, он улыбнулся Бобу, который сидел красный, поскольку перенервничал.

– Не волнуйся, Боб. Ты здоров как бык. Просто немного устал и выдохся. Я дам тебе тонизирующее средство, которое быстро приведет тебя в порядок. – Выписывая рецепт, он добавил: – Это хорошо зарекомендовавшее себя средство для трудолюбивых учеников. Не скрою, я сам принимал его, когда учился в колледже на доктора медицины.

– О, спасибо вам, сэр, большое спасибо! Я закажу его у аптекаря мистера Блэра сегодня же утром.

– Молодец, парень! Имей в виду, что средство не сразу начнет действовать. Чтобы оценить его по достоинству, нужно время.

Когда доктор Камерон спустился вниз, мясник с тревогой посмотрел на него:

– Надеюсь, ничего серьезного, доктор?

– Он немного переутомлен, Боб. Но я выписал ему кое-что для восстановления. Имей в виду, что эффект будет не сразу, но пара флаконов должна сделать свое дело.

– Благодарю, доктор, от всей души. Я завернул вашу ветчину – выбрал ту, что вы любите.

– Спасибо, Боб. Я загляну к мальчику через неделю или, скажем, дней через десять.

С большим свертком под мышкой доктор Камерон гордо зашагал по Хай-стрит. Он не видел ничего зазорного в любви к хорошей ветчине, и густой аромат, шедший от завернутого деликатеса, выдал бы сей факт, даже если бы Камерон попытался скрыть его. В тот же день за ланчем он сказал Финлею:

– Сегодня утром я приволок кое-что от Боба Макки, чтобы тебе было чем завтракать весь следующий месяц.

– О, благодарю вас, сэр. А себе вы разве ничего не принесли?

– А когда я был в лавке, – продолжал доктор Камерон, не обращая внимания на вопрос своего ассистента, – Боб попросил меня взглянуть на его внука, который, как обычно, приехал на каникулы.

– О, отлично! Надо вытащить его на рыбалку. Но он что, нездоров?

– Немного подустал от учебы, но я прописал ему кое-что, отчего он вскоре будет с удочкой через ручей прыгать.

– Что вы прописали, сэр?

– Ты когда-нибудь слышал о тонизирующем препарате Макки?

– Нет… о нет, не могу сказать, что слышал, сэр. Какой там состав?

– Хорошо, я тебя просвещу, милорд. Это стандартное тонизирующее средство, которое мы, студенты, употребляли, когда были измотаны экзаменами и тяжелой работой в больничных палатах. Тонизирующий препарат Макки. Черт, это же знаменитое средство!

– Не могу сказать, что когда-либо слышал о нем, сэр. Но естественно, я верю вам на слово.

– Последи за Бобом Макфарлейном – и тебе не придется верить мне на слово. Вы, молодые врачи, думаете, что знаете все, но, по-видимому, никогда не слышали о докторе Макки.

После этого разговора Финлей решил присмотреть за своим юным другом. Весь следующий день он был занят, но затем, на следующее утро, после обхода, он поднялся к ручью Гиелстоун и там, как и ожидалось, нашел молодого Боба Макфарлейна.

Но Боб не ловил рыбу. Его удочка была прислонена к дереву, а он, понурившись, сидел на берегу.

– Ты что же не рыбачишь, Боб! – воскликнул Финлей, усаживаясь рядом с мальчиком и дружески обнимая его за плечи.

– О, я рад вас видеть, доктор Финлей. Я надеялся, что вы подниметесь сюда. Да, я попробовал пару раз закинуть удочку, но потом мне пришлось сесть.

– Ничего себе! Разве ты не пьешь свой тонизирующий препарат?

– Я попробовал несколько доз, сэр, но дело в том, что меня от него сильно тошнит. После двух последних доз меня рвало по-страшному.

– Тогда, Боб, ты должен прекратить его принимать. Таков мой приказ. Сиди-сиди. Не вставай. Дай-ка я тебя осмотрю.

Боб молча подчинился, и Финлей проверил его пульс, а потом вгляделся в бледное, напряженное лицо мальчика. Несколько минут Финлей изучал его глаза, особенно нижние веки и конъюнктиву, которая оказалась не красной, как положено, а бледной и бескровной.

«Мой славный старый босс упустил кое-что, – подумал Финлей, – а это и есть верный ключ к состоянию мальчика».

– Скажи, Боб, случалось ли с тобой что-нибудь перед каникулами?

– Да, сэр. В последний день семестра мы веселились в столярной мастерской, и один мальчик, совершенно случайно, воткнул острую стамеску мне в руку. Так что я, как свинья, истекал кровью, и, пока не позвали учителя, который перетянул руку жгутом, из меня на пол вылилась огромная лужа крови. Хотели вызвать врача, но я отказался, и меня отправили домой на такси.

– Боже мой, мальчик! И на следующий же день ты приехал сюда.

– Я не хотел никому говорить, сэр. Я чувствовал себя так глупо. Так что я просто приехал, но, признаюсь, в поезде чувствовал себя ужасно. И, по правде говоря, я все еще чувствую себя странно. Как сам не свой.

«И мой славный старый босс дал ему флакон препарата Макки», – подумал Финли, а затем вслух сказал:

– Боб, ты отправишься со мной в больницу, в лабораторию. Просто спокойно жди здесь, пока я не вернусь.

Финлей взял велосипед Боба и поехал вниз по долине к своей машине, стоявшей у входа в приемную. Оставив у бордюра велосипед, он сел в машину, вернулся и забрал Боба. Через пять минут они уже были в больничной лаборатории.

– Сними куртку и рубашку и ложись на кушетку. И не волнуйся, я возьму только одну крошечную каплю твоей крови на анализ.

Кровь, светлая и водянистая на вид, была набрана в шприц для подкожных инъекций, затем перенесена в пробирку, и через двадцать минут анализ был готов. Финлей издал удовлетворенный возглас и повернулся к мальчику:

– Послушай, дорогой, ты потерял так много крови, что тебе придется несколько месяцев страдать, прежде чем восстановишься. К счастью, у нас с тобой одна и та же группа крови, так что я собираюсь подарить тебе кое-что из того, что у меня есть. Лежи спокойно, а я придвину к тебе стул.

Через десять минут эта простая операция была завершена. Какое-то время Финлей молча лежал рядом со своим пациентом, а затем спросил:

– Как ты себя чувствуешь?

– О, сэр, дорогой доктор Финлей, вместо того чтобы чувствовать себя пустым мокрым мешком, я готов пробежать несколько миль, перепрыгивать через стены. О, слава богу, благодарю и благословляю вас, доктор! Я снова стал самим собой, лучше, чем обычно.

– Тогда расслабься. Ты должен полежать неподвижно в течение получаса. И я тоже буду отдыхать.

– Конечно. О, доктор Финлей, вам плохо?

– Скоро я буду как новенький. Кровопускание организму полезно. А теперь слушай внимательно, Боб. Никто не должен знать об этом, это касается только нас с тобой, иначе доктор Камерон будет очень уязвлен тем, что не смог определить причину твоей болезни. И еще хуже то, что я, его ассистент, заметил, что тебе не хватает крови, и тут же исправил ситуацию!

– О, я никому не скажу, доктор Финлей. Хотя, может быть, вы позволите мне сказать об этом маме, когда она приедет на следующей неделе? Но, наверное, будет лучше, если я больше не буду пить эту мерзкую микстуру Макки.

– Тебе больше не нужно ее пить, мальчик, и никогда не было нужно. Так что по-тихому, незаметно вылей это в раковину или, что еще надежнее, – в туалет.

– Обязательно, доктор. Я сделаю все, что вы скажете, потому что я доверяю вам и люблю вас.

– Тогда садись со мной в машину, и мы заедем за твоим велосипедом, который я оставил возле приемной. А потом ты сможешь уехать к дедушке. И помни: никаких разговоров, ни единого слова об этом деле.

Вернувшись домой, Финлей почувствовал, что ему не терпится выпить чая. Он пошел на кухню, чтобы приготовить себе чай, когда неожиданно появилась Джанет, сняла пальто и укоризненно сказала:

– Вы что, не могли подождать еще пять минут, когда я вернусь из города?

– Я хотел пить, Джанет. Я ездил на рыбалку с молодым Бобом Макфарлейном.

– Да, он только что проехал мимо меня на велосипеде. Доктор Камерон будет им доволен.

– Это правда, Джанет. Он чудесно поправился с тех пор, как стал принимать лекарство доктора Камерона.

– Я рада, что вы это признаете, – одобрительно сказала Джанет. – Хотите кусочек шортбреда к чаю? Я тут кое-что приготовила до того, как выходила.

– Спасибо, Джанет. Я люблю твой шортбред, он лучший в Таннохбрэ.

– Вы хотите сказать, лучший в Шотландии, дорогой? – И Джанет одарила его одной из своих редких улыбок. – А вы, гляжу, все такой же вежливый и услужливый, как в те давние дни, когда впервые приехали сюда. Когда доктор был главой семьи, а вы и я – его преданными детьми.

– Мы по-прежнему преданы друг другу, Джанет. Ты же знаешь, я все на свете сделаю ради старого доктора.

– Я в этом не сомневаюсь, дорогой. Просто иногда вам кажется, что вы знаете больше, чем он.

– Боже упаси, Джанет!

– Ну вот ваш шортбред. Этот кусок побольше того, что я собиралась вам дать.

Склонив в почтении голову, Финлей удалился с угощением. С Джанет иногда бывало трудно, но всегда можно было наладить отношения, оценив ее достоинства. Он едва успел откусить кусочек шортбреда и отхлебнуть чая, как в прихожей послышались решительные шаги, затем открылась дверь и появился доктор Камерон в уличной одежде – в слегка распахнутом пальто, в одном из многочисленных шарфов, связанных Джанет, и в шляпе набекрень.

– Ну и дела! – воскликнул он полушутя. – Чай без меня! Разве так обращаются с главой дома?

– Поскольку вы очень часто не приходите к чаю, сэр, предпочитая пить его в вашем городском клубе, и так как уже пробило полпятого, а вас не было, Джанет весьма любезно предложила мне чашку чая.

– И шортбред! Стоит мне только отвернуться, мой юный сэр, как вы уже тут как тут.

К счастью, в комнату тут же влетела Джанет с подносом, на котором стояли чай и большая порция шортбреда. Затем, приняв у хозяина пальто, шарф, перчатки и шляпу, она поспешила повесить их в прихожей.

– Ну, коллега! Я знаю, что ты был на ручье вместе с моим пациентом. Что ты о нем думаешь?

– Чудесное улучшение состояния сэр, и это комплимент вам!

– Да, спасибо, дорогой. На самом деле Боб Макки окликнул меня, чтобы пожать мне руку, когда я проходил мимо его лавки. «Никогда, – говорит он мне, – я не видел такого чудесного выздоровления. Милый мальчик чуть не ползал, бледный, как привидение. Вы прописали ему лекарство, и после одного флакона – теперь он уже пустой – он выздоровел и никогда еще, сколько я его помню, не выглядел лучше».

– Ну, сэр, это просто ваш триумф! – воскликнул Финлей.

Доктор Камерон смущенно усмехнулся:

– Боб добавил, что об этом будет говорить весь город. Он сказал: «Врачи приходят и уходят, но есть один доктор, который всегда будет с нами, которого любят и уважают за его блестящий ум и доброту». Он попросил мальчика спуститься. Признаюсь, Финлей, я был поражен улучшением состояния моего пациента: пульс, цвет лица, подвижность. Я убедился, что нашел для него единственно правильное лекарство. Оно помогло ему, если можно так сказать, и мне.

– Что ж, сэр, я рад за вас. И за юного Боба. Он очень хороший, симпатичный мальчик. И он был серьезно болен, но, слава богу, теперь снова здоров.

– Спасибо, Финлей. К твоей чести, ты никогда, никогда не выказывал в мой адрес ни зависти, ни ревности.

Старый доктор допил чай и, до того как набить и раскурить первую за день трубку, налил себе еще чашку.

Погода по-прежнему стояла отличная, и юный Боб Макфарлейн каждый день ловил рыбу в ручье Гиелстоун, где доктор Финлей регулярно присоединялся к мальчику, поскольку вызовов было не много. Несколько раз они уходили дальше к пустошам Дэрроха, где в озере водилась морская форель. Обычно они возвращались с несколькими крупными рыбинами, а однажды им – точнее, Финлею – попался семифунтовый молодой лосось. Когда они вышли с вересковых пустошей на дорогу в Таннохбрэ – рыбину нес молодой Боб, – то заметили молодую женщину, быстро шагавшую им навстречу. И вдруг Боб воскликнул:

– Господи, это же моя мама!

В пяти ярдах от них она остановилась, оглядела их, затем с восхищением и удивлением произнесла:

– Боб! Не могу поверить, что это ты! И Финлей! Ты выглядишь не старше моего сына. И оба такие загорелые и здоровые, шагаете по пустоши, как будто и не прошли десять миль ради этой чудесной рыбины.

Она обняла и крепко поцеловала сына, потом, не в силах сдержать порыв, повернулась к Финлею и, прижавшись губами к его пылающей щеке, прошептала:

– Почему не ты это сделал, дружок? Почему не ты? – Наступило долгое молчание, затем, придя в себя, она обратилась к сыну: – Я приехала в Таннохбрэ, думая, что ты бледный как полотно, а ты тут загорелый и свежий как огурчик, таким я тебя никогда и не видела. – Она повернулась к Финлею. – Его дедушка сказал мне, что все это благодаря какому-то чудесному лекарству, которое дал ему доктор Камерон, и оно действует как по волшебству. Весь город только об этом и говорит.

Боб, взволнованный встречей с матерью, до неприличия громко расхохотался:

– Мама, дорогая мама, я должен тебе кое-что сказать.

– Эй, Боб, помни о своем обещании.

– Можно я расскажу маме, Финлей? Дальше это не пойдет.

Взявшись за руки, они втроем направились в город, до которого было неблизко.

– Ну так вот, дорогая мама… – начал Боб, а мать внимательно слушала его, время от времени вполоборота поглядывая на застывшее лицо Финлея. – Вот видишь, мама, я легко прошел много миль, потому что во мне течет добрая кровь Финлея, а вся слава достается этому старому обманщику за бутылочку с лекарством, которое я не принимал, а просто вылил в унитаз. Если бы не переливание крови, я бы до сих пор ползал, как дохлый призрак.

Мать Боба не ответила, но несколько раз посмотрела на Финлея, потом крепче сжала его руку и тихо, но решительно сказала:

– Еще никогда мне не доводилось слышать о таком низком и отвратительном мошенничестве. Вот, мой дорогой Финлей, ты поставил диагноз моему сыну и добровольно отдал свою кровь, чтобы спасти его, чтобы он снова шагал по вересковым пустошам, вместо того чтобы ползать, как призрак отца Гамлета, а этот надутый старый Камерон, которому не нужно выкачивать кровь из своей бычьей задницы, заставляет весь город кланяться и облизывать его.

– Полегче, Грейси. Следи за своим языком.

– Если бы ты жил с таким человеком, как мой муж, то набрался бы и не таких словечек. Эх, Финлей, почему ты не стал моим после того последнего танца на встрече выпускников? Я по тебе просто с ума сходила и знала, что нравлюсь тебе.

– Ах, Грейси, любовь моя, – вздохнул Финлей, – это уже старая история. Я был так молод – никакого врачебного опыта, жалкий ассистент. Я тогда говорил с Джанет, и она сказала, что в доме нет места для жены. У меня не хватило смелости сказать тебе, что я люблю тебя.

– И ты оставил меня Уиллу Макфарлейну, достойному человеку, по мнению его соседей, но грубому и равнодушному к женским чувствам. Я была в шоке, и он мне стал отвратителен еще до окончания медового месяца. О, Финлей, как я скучала по тебе и мечтала вернуть назад то время. В ту ночь, когда мы были вместе, когда ты обнимал меня, я чувствовала, что ты меня любишь.

– Вот что я тебе скажу, Грейс, дорогая, с той чудесной ночи я ни разу не смотрел на женщин и не прикасался к ним.

– Это только доказывает, что ты любил меня, дорогой Финлей. Разве я не могу теперь видеть тебя почаще?

– Приезжай навещать своего большого сына.

– Мой большой сын! Теперь он такой же твой, как и мой. Ладно, дорогой, мой поезд отправляется через час. Ты не проводишь меня до станции?

– Обязательно, Грейси. Побудь здесь несколько минут, в кабинете меня ждет пациент.

Финлей ушел, а Грейс осталась стоять в комнате перед кабинетом, угрюмо поглядывая в окно.

Внезапно чей-то голос заставил ее резко обернуться.

– Стало быть, сегодня вечером ты отправляешься домой, к своему дорогому муженьку. А я думала заглянуть к тебе и пожелать доброго пути.

Грейс узнала этот голос. Ее лицо окаменело.

– От тебя, шпионка, замочная скважина, мне не нужно никаких добрых пожеланий. Это все ты нагадила, старая двуличная стерва, не дала Финлею жениться на мне. Как, дескать, на это посмотрит твой господин и хозяин, которому ты будешь пятки лизать до последней капли своей тухлой крови. Ты боялась, что я буду готовить лучше тебя, бегать вверх и вниз по лестнице быстрее, чем ты на своих старых тощих обрубках. Значит, это ты спугнула моего любимого. Все ради божества этого дома. Ну так послушай, что я тебе скажу. Это не он, с его бутылкой дерьма, вылечил моего сына. Это Финлей поставил правильный диагноз, отвез моего бедного бескровного мальчика в больницу и перелил ему свою кровь. Перемена наступила тут же. И теперь, когда Боб полностью выздоровел, благодаря крови Финлея, и проходит по вересковым пустошам много миль, кто тут у нас в почете? Твой господин и повелитель, чье лекарство выбросили на хрен, а он теперь расхаживает по городу, как всемогущий бог. И кто хранит эту тайну? Тот самый Финлей, которого ты забрала у меня. Он предупредил моего сына и меня, чтобы мы молчали как рыбы, а то ведь твой старый герой станет посмешищем всего Таннохбрэ!

При этих словах у Джанет резко изменилось лицо. С него просто смыло чопорное, самодовольное выражение. Безмолвная и ошеломленная, она смотрела на Грейс. И по этому немому взгляду Грейс поняла, что она поквиталась с эгоистичной старухой, которая навсегда уничтожила ее единственный шанс на счастье.

В прихожей послышались чьи-то шаги, однако слишком медленные для Финлея. Спустя несколько мгновений в комнату быстро вошел Финлей. Не обращая внимания на Джанет, он сказал:

– Прости, Грейси, что заставил тебя слишком долго ждать. У меня там вместо одного оказалось два пациента.

Взяв за руку, он вывел ее из комнаты.

– Твой внеочередной пациент дал мне возможность сказать Джанет несколько слов, которые накопились у меня в душе за много лет. Думаю, они пойдут ей на пользу.

Ужин в тот вечер прошел в молчании. Доктор Камерон казался озабоченным, Финлей все еще размышлял о визите Грейс, а Джанет, поджав губы, не проронила ни слова. Когда с едой было покончено и они пили кофе, доктор Камерон глубоко вдохнул и повернулся к Финлею:

– Мой дорогой, уважаемый коллега, я попросил Джанет приносить тебе по утрам чай в спальню, как она это делает для меня.

– О, в самом деле, сэр, это очень любезно с вашей стороны. А то столько суеты ради первого глотка вкусного чая – вставать, умываться, бриться, одеваться и спускаться вниз. Надеюсь, Джанет не будет возражать?

– Джанет сделает то, что ей скажут, – коротко ответил Камерон, затем, помолчав, казалось, собрался с духом и громко произнес: – Сегодня вечером, войдя в прихожую, я случайно услышал то, что не должен был слышать и чего, безусловно, не хотел бы услышать. От Грейс, которая обращалась к Джанет, причем очень сердито. Я слышал все, то есть обо всем, что ты сделал, чтобы полностью вылечить сына Грейс. Я слышал также весьма справедливую критику моего абсурдного предположения, что это я вылечил мальчика, тогда как именно ты своим правильным диагнозом и великолепным самоотверженным переливанием крови немедленно восстановил его здоровье. – Он помолчал. – Я слышал также о твоем достойном всяких похвал уговоре молчать, избавившем меня от мучительнейшего унижения перед всем городом. Дорогой Финлей, я всегда уважал и любил тебя, как сына, и теперь с благодарностью и восхищением буду относиться к тебе как к своему партнеру. Близок тот день, мой дорогой, когда я положу руку тебе на плечо и объявлю: «Финлей! Ты больше не мой ассистент. Сегодня перед лицом небес я объявляю тебя своим партнером».

Внезапно из дверного проема донесся дикий взрыв смеха. Джанет, которая все это услышала, прокричала:

– Да никогда такого дня не будет, Финлей! Можешь мне поверить. Пока ты будешь выполнять все самое трудное и тяжелое, он будет держать тебя в рабах. Вот точно как меня. Много лет назад, когда я была молода и красива, он все намекал, что лучшее у меня впереди. И что? Я по-прежнему раба и служанка, только и занята тем, чтобы ему было удобно и сытно.

Когда кухонная дверь с оглушительным стуком захлопнулась за ней, доктор Камерон выпрямился во весь рост и, благожелательно глядя на Финлея, высказал краткий моральный постулат:

– Всякому терпению приходит конец!

3. Пастух с дальних холмов

В Таннохбрэ и за его пределами была хорошо известна любовь доктора Финлея к физическим упражнениям на свежем воздухе. Егерь «Каледонии» всегда приглашал его на пару дней пострелять в конце сезона охоты. Действительно, порой Финлей уходил далеко за пределы частной территории отеля и возвращался со связкой куропаток или с лососем, когда рыба заходила в верховья реки. Даже в разгар лета, если не было ни рыбалки, ни охоты, а часы врачебной практики сокращались, Финлей, в ботинках на толстой подошве, в вельветовых брюках и серой шерстяной фуфайке да с яблоком в кармане, отправлялся на весь день в синие дали – бродить по вересковым пустошам.

Во время одной из таких вылазок он впервые столкнулся с Вилли Семплом. Финлей сидел у ручья, после долгого и тяжелого перехода выйдя за болота на высокую неровную полосу земли с жесткой травой, хрустел яблоком и щурился на мелкую рябь у противоположного берега, когда голос позади него произнес:

– Не убивайте его. Он полон молоки, к озеру плывет.

Финлей бросил кусочек яблока в сторону ряби, и тотчас же в воде медленно перевернулась, обнажив весь свой бок, крупная рыбина. Финлей резко обернулся. Рядом с ним стоял странно одетый молодой человек, бородатый, с непокрытой головой, с длинными лохматыми волосами – под мышкой он держал молодого ягненка.

– Простите, что вмешиваюсь в ваши дела, доктор Финлей.

– Так ты меня знаешь?

– Вы тут хорошо известны, доктор. Я нередко видел, как вы сюда заглядываете, и надеялся, что вы, может, зайдете ко мне. Я Вилли Семпл.

Это имя высветилось в памяти Финлея.

– Так ты тот парень, которого называют пастухом с дальних холмов?

– Я не знаю, как меня называют, доктор, мне это все равно. Я живу здесь, наверху, со своими овцами.

– Совсем один?

– Нет, доктор. С матерью. Вот почему я взял на себя смелость заговорить с вами, а вообще-то, у меня нет привычки разговаривать с незнакомцами.

– Твоя мать больна?

– Очень сильно, доктор. Мне бы хотелось, чтобы вы взглянули на нее.

Естественно, Финлей не мог отказаться. И этот странный юноша заинтересовал его. Они отправились вверх по склону вместе.

– У тебя на руках заблудившийся ягненок?

– Да! Моя дорогая крошка Джинни – странница. Но она бежит ко мне, когда я протрублю в рог.

Теперь Финлей заметил изогнутый бычий рог, свисавший с плеча юноши.

– А можешь сейчас потрубить?

– Да, я дам гудок, чтобы мать знала, что я иду.

Придерживая одной рукой ягненка, он поднес другой рукой рог к губам и извлек из него протяжный, глубокий, мелодичный звук.

Вскоре они поднялись на вершину холма, и там, в широкой круглой ложбине, стоял низенький бедный жилой дом, окруженный загонами для овец. Вилли опустил ягненка, легонько похлопав его по спине и сказав:

– Больше так не делай, Джинни!

Они вошли в дом, и Финлей был поражен бедностью и запущенностью жилища, представлявшего собой только кухню и спальню.

– Я дома, мама. И я привел к тебе доктора Финлея.

Финлей вошел в спальню, вся мебель которой состояла из большой кровати и узкой койки, притулившейся у дальней стены. На кровати лежала полуодетая старуха, которая, с трудом переводя дыхание, попыталась встать.

– Лежите спокойно, дорогая, – сказал Финлей.

С первого взгляда ему стало ясно, что старуха серьезно больна. Когда она снова опустилась на постель, он попытался нащупал пульс на старом иссохшем запястье. Безуспешно. Не имея стетоскопа, он наклонился и приложил ухо к груди старухи. Ее сердце еле трепетало, а дыхание было слабым и поверхностным.

– Как вы себя чувствуете, матушка?

– Чувствую, доктор, что я все сделала для своего мальчика, все, что могла, но больше ничего не могу.

Секунду-другую Финлей обдумывал возможность перевезти ее в больницу, но потом отбросил эту мысль. У старой женщины все уже было слишком запущено. Она отдала все ради сына. Ничего не осталось.

– Я пришлю к вам сиделку. Просто присматривать за вами какое-то время.

– Ни одной сиделке я и пальцем не позволю ко мне прикоснуться, доктор. Мой сын может сделать все, что требуется.

– Но надо будет принимать лекарство, которое я пришлю. И позвольте заглянуть к вам на следующей неделе, когда я буду в горах.

– Заходите когда хотите, доктор. Но я в жизни не принимала и не буду принимать лекарства.

Финлей еще немного постоял над старухой, поглаживая ее бедную исхудавшую руку, потом вошел в кухню:

– Вилли, твоя матушка была хорошим бойцом, но теперь бой окончен. На мой взгляд, она долго не протянет. Все может закончиться в любой день. В любую минуту. Я мог бы прислать сиделку, но, скорее всего, поможет она разве что только с похоронами.

Финлей почувствовал железную хватку на своей руке.

– Вы хороший человек, доктор. Я прочел это в ваших глазах.

– Но что ты будешь делать, Вилли? Когда останешься совсем один?

– Как-нибудь перебьюсь, доктор.

– Нет, Вилли. Ты слишком молод, чтобы быть отшельником в горах. Я позабочусь об этом, когда придет время.

И время пришло очень скоро. Через две недели бедная старуха обрела вечный покой и была похоронена на кладбище Таннохбрэ. Вилли уговорили продать скот соседнему фермеру, который также купил дом вместе с утварью для собственного временного проживания. Но Вилли упорно отказывался продавать любимую овечку Джинни, которая так привязалась к нему, что, подстриженная, ходила за ним по пятам, как собачонка.

Финлей счел разумным внести некоторые коррективы во внешность Вилли, прежде чем выставить его на всеобщее обозрение в Таннохбрэ. Он вручил ему безопасную бритву и проинструктировал, как ею пользоваться. Вилли отказывался стричься, но позволил слегка подровнять себе волосы. И он с благодарностью принял один из костюмов Финлея, из мягкой коричневой ткани, который Финлей не носил как слишком броский для него самого.

Выбритый, в костюме, который идеально сидел на нем, Вилли Семпл, с его темными глазами, развевающимися волосами и тонкими чертами выразительного лица, даже без овечки выглядел потрясающе. Финлей почувствовал гордость за свое творение и храбро выбрал подходящий момент, чтобы представить его остальным жителям городка. Однажды в воскресенье, далеко за полдень, когда церкви опустели, а улицы были полны народу, разбившегося на кучки для разговоров и медленных прогулок туда-сюда, в центре появились Финлей и Вилли. Неспешно следуя за ягненком, они медленно двинулись по главной улице, пересекли ее, обогнули площадь Виктории, затем вернулись и спустились в дальний конец города, где исчезли в тихой, уединенной жилой части Таннохбрэ, известной местной элите как Виллы Дунбертона. Напротив одной из таких вилл Финлей остановился и осторожным движением левой ноги указал Джинни на большую травянистую лужайку, где разумное животное, чей завтрак несколько припозднился, принялось за дело. Финлей поднялся по трем широким ступеням и осторожно нажал на кнопку звонка.

Улыбчивая горничная, маленькая и одетая для выхода на улицу, открыла дверь и без расспросов впустила двух прекрасно одетых молодых людей в просторную гостиную, где с большим искусством в камине поддерживался огонь.

– Мистер Кэрнс сейчас спустится, сэр. Я должна сказать, что он обдумал ваш телефонный разговор и, возможно, даст вам ответ.

Оглядевшись по сторонам, Финлей решил, что Кэрнс, торговец зерном в Таннохбрэ и окрестностях, и его взрослая дочь неплохо устроились. В этот момент в комнату вошел хозяин дома, пожал руку Финлею и после пристального взгляда – Вилли.

– Простите, сэр, что вторгаюсь в вашу личную жизнь, особенно в воскресенье, но, когда я звонил вам вчера вечером, вы сказали, что я…

– Не извиняйтесь, Финлей, – улыбнулся Кэрнс. – Судя по тому, что я вижу на лужайке перед домом, дело чрезвычайно срочное.

Он взял трубку с каминной полки, набил ее из кисета, закурил и, сделав несколько удовлетворенных пыхов, убедился, что она хорошо тянет.

– Итак, – продолжал он, – из того, что вы мне рассказали, совершенно очевидно, что ваш юный друг никогда не удовольствуется работой в городе. Я прекрасно знаю, при каких обстоятельствах умерла его мать и как много и хорошо он работал на своей овечьей ферме. Он здешний, тут родился и вырос. – (Еще одна пауза для пых-пыха трубки.) – Я просмотрел список своих клиентов. – (Пауза.) – И есть только одна ферма, которая отвечает всем требованиям. Дом старого Макрея, недалеко от моста. Возможно, вы его знаете.

– О, я знаю, сэр, потому что уже минуло…

– Вот именно, – перебил его Кэрнс, не желая обсуждать свой выбор. Затем – после нескольких пыхов: – С тех пор как умер старый Джок Макрей, все пошло наперекосяк. Вдову это не очень-то волнует, потому что у нее много денег, но у них все еще есть овцы и картофельное поле, а остальные земли полностью истощены. Там нет сына, только в какой-то модной школе дочь, которая дома и не показывается. Но о чем я думаю? Позвольте предложить вам кофе. Я и сам хочу немного.

Он с силой дернул за висевший на стене колокольчик, и по всему дому разнесся оглушительный звон.

Почти сразу же в гостиную вошла хорошенькая молодая женщина.

– Что ты делаешь, отец? У меня аж уши заложило. Разве ты не знаешь, что Кэтлин ушла в церковь?

– Прости, дорогая, – смиренно произнес Кэрнс, – я совсем забыл. Как и я, эти двое молодых людей мечтают о чашечке кофе. Ты, кажется, знаешь Финлея.

– Конечно знаю. Он не раз пытался поцеловать меня на балу выпускников. А другой парень – его брат?

– Нет, Джесси. Это Вилли Семпл, прекрасный молодой человек, который только что потерял мать и ищет работу. Я подумал, что он мог бы работать на ферме Макреев.

– На этой свалке! Там нет ничего, кроме захудалой картофельной грядки, мать вечно сидит с бутылкой, а дочь – заносчивая стерва. Этот прекрасный молодой человек пропадет там понапрасну. – Она подошла и села рядом с Вилли. – Это твой маленький ягненок только что зашел на кухню? Я дала ему большую миску кукурузы и молока. Он сейчас спит у кухонной плиты.

Вилли покраснел и улыбнулся:

– Искренне благодарю вас, мисс Кэрнс. Вы так же добросердечны, как и красивы.

Он наклонился вперед, взял ее руку и поцеловал. Действие было настолько простым и естественным, что никто не счел его странным. Но Джесс Кэрнс долго и пристально смотрела в глаза Вилли, и от того, что она там увидела, ее строгое личико сначала густо покраснело, а затем сильно побледнело. Потом она, в свою очередь, взяла Вилли за руку и после долгой паузы повернулась к отцу:

– Папа! Ты же не пошлешь этого прекрасного молодого человека чахнуть и хиреть в этом Богом забытом месте. С первого взгляда видно, что он достоин большего, гораздо большего. А теперь послушай меня. Ты сетуешь, что у тебя нет помощника во дворе, и жалуешься на спину, после того как поносишь тяжелые мешки с кукурузой. Почему бы тебе не взять Вилли в помощь? Клянусь жизнью, он того стоит!

Через полгода Финлей получил приглашение на свадьбу Джесс Кэрнс и Уильяма Семпла, младшего партнера фирмы «Кэрнс и Семпл, продажа зерна и семян».

Возможно, Финлей был немного огорчен потерей прекрасной Джесс, но он утешил себя тем, что послал счастливой невесте дорогой свадебный подарок – брошь с барашком из белого золота с двумя маленькими бриллиантами вместо глаз.

Свадьба Вилли и Джесс стала главным событием сезона в Таннохбрэ. Церковь была забита до отказа. Все, кто хоть что-то собой представлял, были там.

Когда Вилли и Джесс стояли рядом перед пастором, милое маленькое создание с кудрявой шерстью и бантом из белой ленты на шее и еще одним на хвосте проскользнуло откуда-то и встало за ними.

Тихий гул одобрения и сдерживаемого смеха прокатился по толпе собравшихся. Все взгляды устремились на одного человека, почтительно стоявшего у первой скамьи. В петлице у него был маленький белый бантик, точно такой же, как у ягненка.

Что же касается самой овечки, ставшей причиной этой истории, то ее уговорили познакомиться с красивым молодым бараном на одной из лучших ферм графства. Их первого ягненка назвали Джесс.

4. Джанет вне себя

Полагаю, что читатели этих хроник с грустью или, по крайней мере, с легким сожалением отмечали постепенное ухудшение не только физической активности Джанет, но и того неопределимого качества, которое в Шотландии называют «ее нравом». Доктор Камерон был склонен снисходительно относиться к старой служанке, которая работала у него столько лет, но настал день, когда даже ему пришлось признать, что она хватила через край. В то утро его яйцо на завтрак было холодным, как камень, и, по словам доброго доктора, «твердым, как чертов кирпич».

В тот же день доктор Камерон предпринял шаги, чтобы поправить ситуацию.

– А тебе не кажется, что нашей Джанет не помешала бы какая-то помощь?

– Конечно, сэр. Только если удастся ее уговорить.

– Да в том-то и загвоздка, дружок. Но и в делах людских случается прибой[12]. Ты понимаешь, что я имею в виду?

– Конечно, сэр. И без помощи Шекспира. Я согласен, что видеть свежее, жизнерадостное молодое личико вместо «печеной картофелины» Джанет, приносящей ваш завтрак, не будет переменой к худшему.

– Вот именно, дружок. Я сам не смог бы выразиться лучше. А теперь скажи мне, ты ведь всегда возле молодежи – и сам молод, – знаешь ли ты какую-нибудь подходящую в этом смысле молодую девицу?

Финлей задумался. Действительно, он всегда был возле юношей и девушек из гимназии, когда те играли в футбол или хоккей. И была среди них одна девушка, на которую он обращал самое благосклонное внимание.

– Бесс Бьюкенен, – сказал он.

– А, да, дочь парикмахера Боба Бьюкенена.

– Его единственная дочь, сэр. И великолепная девушка. Капитан женской хоккейной команды и одна из главных участниц детских зимних игр прошлого сезона. Должно быть, у нее последний семестр в школе.

– Да-да. Похоже, она могла бы выстоять против Джанет парочку недель. Я зайду к Бобу сегодня утром. Мне все равно надо побриться.

Весь день Финлей ходил по вызовам к пациентам, забыв о времени и не осознавая возможных последствий того, что затеял. За обедом Камерон не произнес ни слова, хотя его молчание было довольно зловещим. Однако в четыре часа, в конце учебного дня, в доме послышался звонкий, сильный молодой голос, и вскоре перед Финлеем появилась красивая улыбающаяся девушка с чайным подносом.

– Доктора Камерона нет дома, сэр, поэтому я сначала принесла вам.

– О, спасибо, Бесс. И пожалуйста, не называй меня «сэр». Для тебя, красавица, я всегда Финлей.

– Благодарю вас, сэр, то есть Финлей.

– Так-то лучше! Теперь налей себе чашку чая, возьми кусок пирога побольше и присаживайся. Доктор Камерон отправился навестить мисс Уокер, она его добрый час продержит.

Финлей постарался угодить ей и еще одним толстым куском пирога (фирменным блюдом Джанет) сумел подкорректировать ледяной прием, оказанный Бесс внизу, на кухне.

– Отец предупредил меня, что она старая карга, и велел не обращать на нее внимания!

Доктор Камерон долго шел к чаю, мудро решив вовсе опоздать на него. И его первые слова, обращенные к Финлею, были:

– С юной Бесс все в порядке?

Похоже, так и было. Внизу царила мертвая тишина, и Бесс весело и спокойно подавала обед. Но, увы, суп оказался холодным, картошка – твердой, как камень, а молочный пудинг – из одних комков.

– Если бы только она позволила мне самой приготовить обед, сэр, – сказала Бесс поникшему доктору Камерону. – Я часто готовлю дома. Она сделала это просто назло.

Камерон помолчал, но его лоб нахмурился от мрачных мыслей, и вдруг он встал:

– Наденьте пальто и шляпы, вы оба. Если она думает, что я позволю, чтобы вас, молодых людей, как и меня, заморили до смерти голодом, то она глубоко ошибается.

Одевшись, он первым вышел из дому на Хай-стрит, а затем публика с любопытством наблюдала, как он вваливается в прекрасный новый ресторан, известный в округе как «Суонк». Не обращая внимания на интерес, который он вызывал, Камерон смело занял столик и, направляемый тонкими подсказками метрдотеля, заказал обед, какого он и двое его гостей никогда не пробовали.

О, насколько все было восхитительно после ужасных блюд Джанет!

– Слушай, Финлей, – сказал Камерон, когда подали черную икру, – эти заливные потроха в горшочке – лучшее из всего, что я когда-либо пробовал.

– Тебе тоже нравится, Бесс, дорогая? – спросил Финлей, наслаждаясь ее обществом не меньше, чем трапезой.

– Это рядом с чем-то божественным.

– Я полагал, что это привилегированное место за мной, – пробормотал Финлей.

В ответ Бесс покраснела и опустила глаза.

Когда было подано следующее блюдо, ris de veau à la crème[13], к столу бочком подошел управляющий, а за ним молодой человек, в котором Финлей сразу узнал репортера «Тайнкасл таймс».

– Доктор Камерон, сэр, простите за мое вторжение, – начал управляющий. – Мы – новое заведение, стремящееся продвигать себя, рекламируя выдающихся персон, которые оказывают нам честь своим посещением. Например, на прошлой неделе здесь был герцог Аргайл и очень лестно отзывался о нашей кухне. Итак, доктор, вы так же хорошо известны, сэр, как и герцог, даже больше. Вы готовы молвить о нас доброе слово, как он?

– Ни один герцог меня не переплюнет, – с достоинством произнес доктор, выпрямляясь в кресле. – И я скажу вам начистоту, сэр: когда человека выгоняет из дому худшая в мире стряпня, представляющая собой намеренную порчу хороших, правильных продуктов и по вкусу напоминающая пойло для свиней, способное вас отравить, тогда такому человеку пора идти в самое лучшее ближайшее заведение, где каждый кусочек поданного на стол восхитителен, превосходен и одновременно очень питателен.

Обычно невозмутимое лицо опытного и сурового управляющего даже вспыхнуло от удовольствия.

– Ты уловил это, Вилли? – прошептал он.

– Каждое слово, сэр. И это будет заголовком в утреннем выпуске «Таймс»: ИЗВЕСТНЫЙ МЕСТНЫЙ ВРАЧ ПРЕЗИРАЕТ ДОМАШНЮЮ КУХНЮ И ПРЕВОЗНОСИТ КУХНЮ «СУОНКА» ДО НЕБЕС!

– Вот именно, Вилли! – Затем он повернулся к Камерону. – Доктор Камерон, я чувствую себя польщенным вашим великодушным неожиданным комплиментом, и в ответ позвольте мне в порядке любезности предоставить вам возможность и далее свободно и бесплатно обедать у нас с вашими спутниками.

– Включая сегодняшний вечер, – догадливо подсказал Камерон.

– Разумеется, сэр.

Когда добрый доктор и его сопровождающие вернулись домой, их ожидала обычная закуска из овсянки и пахты, но никто из присутствующих этим не заинтересовался.

– Даже не притронемся, – сказал бравый Камерон. – Это послужит ей хорошим уроком.

На следующее утро был подан обычный завтрак: каша с молоком, вареные яйца и сдобные шотландские булочки.

– Не будем набивать себе брюхо, – заявил Камерон. – Оставим место для сегодняшнего обеда.

За ланчем, состоявшим из свежего дуврского палтуса, хорошо прожаренного, с полной порцией хрустящей жареной картошки, никто и не вспоминал об умеренности.

– Мы преподали ей урок. Это не хуже, чем в «Суонке».

– Лучше, – негромко сказал Финлей. – Мы снова пойдем куда-нибудь сегодня вечером?

– Ну конечно, дружок. Нас пригласили, мы не можем отказать.

Затем, с наступлением вечера, не сказав ни слова Джанет, бравый доктор повел свою компанию в «Суонк», где для них был зарезервирован вчерашний столик. В отсутствие управляющего – он должен был находиться на частном обеде – их учтиво принял метрдотель, по акценту которого можно было догадаться, что он настоящий шотландец.

– Итак, доктор, сэр, с чего начнем сегодня?

– Что касается меня, то я не хотел бы ничего лучше этих ваших фирменных заливных потрохов.

– Черной икры, сэр?

– Вы это так называете?

– Да, название причудливое, сэр. Видите ли, на самом деле это всего лишь гнилые потроха русского осетра[14].

Камерон так и застыл, ошеломленный, пока Финлей и Бесс заказывали томатный сок.

Вскоре официант вернулся:

– Поскольку вам это нравится, доктор, я принес вам суперпорцию, и имейте в виду, сэр, эта штука стоит целое состояние.

Камерон молча изучал черную массу на симпатичной белой тарелке.

«Стоит целое состояние! – подумал он. – Что ж, мне это нравится, так что не будем терять время».

Он храбро принялся за икру, но слова «гнилые потроха русского осетра» продолжали звучать у него в голове. И как ни странно, возможно, из-за отсутствия сопутствующего бренди, вкус блюда показался другим, действительно как у гнилых кишок. Официант же наблюдал за ним с большим интересом, так же как Финлей и Бесс. Он, Камерон, должен очистить тарелку во что бы то ни стало. Но нет, наконец природа запротестовала, Камерон икнул, потом вдруг выронил вилку и бросился через вращающиеся двери в прохладную темную ночь. Увы, ужасные звуки опорожнения желудка огласили воздух и донеслись до ушей парочки за столом.

– Мы должны пойти к нему, – прошептала Бесс.

– Ничего! Он найдет дорогу домой. Джанет позаботится о нем. Давай поужинаем вместе.

Так они и сделали, сразу перейдя к великолепному розовому ростбифу с картофельным пюре и брюссельской капустой.

– Не правда ли, здесь мило, дорогой доктор Финлей, – пробормотала Бесс.

– Милее не бывает, дорогая, – согласился Финлей, глядя ей в глаза.

Официант, наблюдавший за ними, вел себя по-отечески:

– Еще по куску говядины для вас обоих?

– Очень вкусно, Вилли.

– Да! От меня вы не получите потрохов русского осетра.

Бесс тихо вздохнула:

– Все было бы превосходно, Финлей, если бы не мой лучший друг.

– Я твой лучший друг, Бесс.

– Я хочу сказать, что почти помолвлена с Алексом Дугласом. Я даже вижу, как он сейчас смотрит на нас в окно.

– Я разберусь с ним, когда мы выйдем.

– Нет, нет, нет, Финлей! Я не хочу драки из-за меня на людной улице. Мои родители услышат об этом, и я буду навсегда опозорена.

– Тогда реши сама, кто тебе нужен?

Мертвая тишина. Затем тихим шепотом:

– Боюсь, я слишком далеко зашла с Алексом.

– Ты хочешь сказать, что он…

Еще тише она ответила:

– Да… и не раз.

«Боже! – подумал Финлей. – Гнилые рыбьи потроха, а теперь еще и это, и все в один вечер. И я – чуть ли не на волосок от гибели».

Спустя мгновение он твердо сказал:

– Ну что ж, Бесс, а теперь иди к Алексу. Он проводит тебя домой. Спокойной ночи, дорогая.

Когда она ушла, Финлей заказал себе бренди. Выпив, он пожелал Вилли спокойной ночи и в одиночестве пошел по пустым улицам.

В столовой горел свет. И там с добрым напитком сидели вместе доктор Камерон и раскаявшаяся Джанет. Финлей решил, что их лучше не беспокоить.

На следующее утро, ровно в семь часов, на столе появились каша и молоко, яйца всмятку, свежеиспеченные булочки и крепкий кофе.

Наблюдая за тем, как добрый доктор смиренно поглощает этот великолепный завтрак, Финлей не мог удержаться от того, чтобы оставить за собой последнее слово:

– Лучше, чем эта русская гадость, да, сэр?

5. Моральная дилемма

Теперь в доме доброго доктора Камерона царили радость и свет. Никогда еще достойный доктор не был так снисходителен к своим пациентам, так любезен с доктором Финлеем, так учтив со своей верной экономкой. Теперь, когда Бесс, в которой больше не было нужды, ушла, по-видимому по собственной воле, на кухне воцарился мир. А как засвидетельствует любой хороший шотландец, когда внизу все хорошо – у вас счастливый дом.

Только один из домочадцев, казалось, был сам не свой. Нахмуренный в тревоге лоб искажал благородный лик доктора Финлея; взгляд стал затуманенным и отстраненным. Не раз, когда доктор Камерон обращался к Финлею, тот, вздрогнув, бормотал извиняющимся тоном: «Что вы сказали, сэр?»

Опыт показывал, что потревожить Финлея в таком рефлексивном состоянии означало огрести неприятности. Если бы, например, какой-нибудь знакомый, встретив его на улице, спросил с доброжелательной улыбкой: «О чем задумался, Финлей, старина?» – то мог бы получить сердитый и совершенно неожиданный ответ: «О чем – это мое дело, а ты бы лучше думал о своем». Подобной грубостью Финлей оставлял за собой право самому решать свои проблемы и, когда представится возможность, действовать так, как он считал разумным и правильным.

Дней через десять Финлей вошел в заведение Роберта Бьюкенена «Стрижка и бритье» и спокойно уселся ждать своей очереди. Ждать особо не пришлось, так как Финлей был теперь признанной и уважаемой персоной в Таннохбрэ. Вскоре из своего кабинета выскочил сам Боб Бьюкенен и усадил Финлея в салоне в специальное кресло у окна.

– Как обычно, Финлей? Постричь и подровнять?

– Да, пожалуйста, Боб. Но сначала я хотел бы извиниться за то, как обошлась с твоей прекрасной дочерью наша ревнивая старая экономка. Она просто не могла вынести, что твоя милая девочка так легко исполняет все то, что у нее самой вызывало только стоны и жалобы.

– Да, Бесс – хорошая девушка, хотя в последнее время что-то с ней не так. Имей в виду, Финлей, ей нравилось работать у вас, и она надеялась, что ты научишь ее аптечному делу.

– И так бы оно и было, Боб. Я представляю себе мир твоей дочери и, конечно же, помог бы ей стать фармацевтом. А вообще, именно потому, что я так высоко ее ценю, мне хотелось бы, с твоего позволения, сегодня поговорить о ней. Что ты как отец, Боб, думаешь о детях – мальчиках и девочках, – получающих без согласия родителей полное, окончательное и неограниченное знание друг о друге?

Боб был так удивлен, что даже перестал стричь.

– Ну, Финлей, я… я думаю, что на самом деле это было бы гнусно, отвратительно и грешно.

– Мои взгляды точно такие же. Парню тут хоть бы что: он может жениться на девушке, а может и не жениться. Но для девушки – это крушение всего святого и может запросто закончиться катастрофой. Что подумают в Таннохбрэ о милой юной девушке, которая выйдет на улицу с маленьким бастардом в коляске?

Боб вообще перестал стричь:

– Финлей! Боюсь, у тебя что-то на уме. Давай-ка прямо сейчас перейдем в мой кабинет.

Он быстро причесал Финлея, сбросил накидку и направился в свой кабинет. Там двое мужчин молча сели лицом к лицу, колено к колену.

Наконец Финлей почувствовал, что должен заговорить:

– Боб, мой дорогой друг, которого я знаю всю жизнь, с тех пор как я был еще ребенком и мама приводила меня к тебе подстричь мои кудри. Боб, мне больно говорить тебе об этом, потому что я очень люблю твою Бесс… но это мой долг, и я должен его исполнить. Боб, твою дочь поимели, использовали, как обычную шлюху, и до сих пор дважды в неделю она ходит за дамбу, в лес, куда угодно, где ее оскверняет человек, которого мы оба знаем.

В маленьком кабинете воцарилась мертвая тишина, и Финлей мысленно молился о том, что принял правильное решение. Он выждал несколько мгновений и сказал как можно спокойнее:

– Итак, дорогой Боб, эту печальную информацию я получил в виде признания от твоей дочери. Я день и ночь ломал голову над тем, сказать тебе или нет, но в конце концов понял, что это мой долг перед тобой – и перед Бесс, которую я люблю всем сердцем.

И снова тишина заполнила маленький кабинет. Затем Финлей почувствовал, как, словно тисками, сжав ему правую руку, Боб медленно потянул его к себе, пока щека Финлея не коснулась мокрого от слез лица друга. Наконец из сжатых до скрипа зубов Боба прозвучало:

– Я убью этого подонка.

С трудом Финлей освободился от хватки.

– Успокойся, Боб. Будь сильным и спокойным. Ради Бесс, которую мы оба любим, никаких импульсивных действий. – Он помолчал несколько секунд, а затем продолжил: – Совершенно ясно, что эти двое любят не столько друг друга, сколько удовольствие, которое, как им кажется, они получают друг от друга. Иными словами, это чисто физическое притяжение друг к другу, и только физическая сила может его остановить.

– Если ты хочешь поколотить этого мерзкого юнца, я уже пробовал, Финлей. Я хорошенько вздул его, но она только еще больше привязалась к нему – скорее, из жалости.

После еще одной, более продолжительной паузы Финлей снова заговорил:

– Боб, я много думал над этой проблемой, и есть только один способ решить ее. Как я уже сказал, притяжение между этими двумя – оно чисто физическое, это просто легкий и доступный контакт. Поэтому их надо отделить друг от друга. – Он помолчал, чтобы все это осмыслить. – В моем университете в Глазго разработали план помощи сиротам испанской войны[15]. Целый пароход с ними только что прибыл в Брумилоу. Мой старый учитель, профессор Синклер, теперь призывает молодых людей помочь в приеме этих бедных маленьких бездомных детей. Послушай, Боб, я поддерживаю связь с профессором Синклером, и, если я сообщу ему о наших обстоятельствах, он даст Бесс работу, которая ей подойдет, а именно расселение детей по окрестным городкам. Такая работа тронет сердце Бесс и полностью займет ее. У нее будет своя койка – в общежитии для девочек, – и она будет так уставать, что и лишние мысли исчезнут.

В наступившей тишине Финлей снова почувствовал на своей руке хватку Боба.

– Тебя это устроит, Боб? Я полагал, что да.

Ответ не заставил себя ждать:

– Конечно я согласен, дорогой Финлей. Богом прошу, немедленно позвони своему профессору, просто сейчас же!

– Я уже позвонил ему, Боб, – быстро и твердо ответил Финлей. – Все готово. Можешь завтра же утром отправить Бесс. Скажи ей, чтобы прямо со станции она отправилась к профессору Синклеру в университет. Он действительно не остался равнодушным к ее ситуации и обо всем позаботится.

Шесть месяцев спустя, погожим осенним днем, когда Финлей только вошел в дом после короткой прогулки по вересковой пустоши, его окликнула Джанет:

– Сегодня такой чудесный день, что они на крыльце вас ждут.

Финлей положил ружье и связку куропаток, затем пошел к крыльцу с тыльной стороны дома. Тут же навстречу ему встал молодой человек и протянул руку:

– Простите, что беспокоим вас в такое время, доктор Финлей. Моя жена так хотела навестить вас, что мы прямо со станции отправились к вам, а не домой к моей дорогой жене. Кстати, моя фамилия Синклер.

Заслонив ладонью глаза от солнца, Финлей увидел, что молодой человек хорошо сложен, красив, одет в добротный твидовый костюм и с университетским синим галстуком. «Синклер?» – подумал Финлей, и тут же все прояснилось.

– Вы сын профессора Синклера?

– Да, конечно, сэр. Он шлет вам свои наилучшие пожелания. А эта леди – моя дорогая жена. Вы, разумеется, знаете ее?

– Бесс! Бесс Бьюкенен!

– Теперь Бесс Синклер, милый.

И, встав, Бесс нежно и тепло поцеловала Финлея в щеку, прошептав:

– Я стольким обязана вам, дорогой доктор. Сами догадайтесь, посмотрев на меня. Я так счастлива, мне так хорошо – наконец-то я по-настоящему влюблена!

На мгновение Финлей настолько растерялся, что потерял дар речи.

– Это все сироты сделали, – пробормотал он наконец.

– А разве не вы о них позаботились? – тепло возразила Бесс.

Это было уже слишком… Джанет, которая подслушивала у двери, ушла, хихикая, на кухню.

Наконец Финлей сказал:

– Как хорошо, что ты сначала заглянула ко мне, Бесс. Здесь попьете чай или отвезти вас домой?

– Домой, милый, – ответила Бесс.

Джанет, наблюдавшая из окна, как они садятся в машину Финлея, всплеснула руками:

– Ох уж этот Финлей! Я ему тут приготовила чудесный чай и его любимые лепешки с медом, а он уже понесся стремглав куда-то, и я не увижу его до вечернего приема. Ну! Не пропадать же такому прекрасному чаю – я просто сяду на кухне, разведу огонь и сама попью.

6. Аппендикс доктора Камерона

Прекрасная осенняя погода благословляла Таннохбрэ голубым небом и ярким солнцем, согревавшим ядреный прохладный воздух. Конечно, в это время года работы всегда было много, но, когда Финлей сел за отличный завтрак – овсянка и свежее молоко, а затем тосты и копченый лосось, – он почувствовал, что ему, возможно, удастся на часок после полудня заглянуть на вересковую пустошь со своим новым ружьем. Когда Джанет принесла ему вторую порцию копченого лосося, он вежливо заметил:

– Я удивлен, что доктор Камерон не явился к завтраку, ведь он любит такое утро.

– Нет, доктор Финлей, – официальным тоном ответила Джанет. – Наш шеф еще не спустился. По правде говоря, я сомневаюсь, что он вообще спустится. Когда я принесла ему утренний кофе и воду для бритья, он все еще лежал в постели, не говоря ни слова, и был в проституции.

– В прострации, конечно, дорогая Джанет, – со смехом поправил ее Финлей.

– Вам забавно, доктор Финлей. Но если бы вы его видели, то вам, думаю, было бы не до смеха.

Финлей, конечно, и не думал смеяться над недомоганием своего шефа, каким бы незначительным оно ни было. Он прекрасно понимал, что доктор Камерон необходим для их совместной врачебной практики – не только для того, чтобы брать на себя бо́льшую часть работы, но и для того, чтобы руководить, а также оказывать поддержку в принятии важных и непростых решений.

Помня об этом, Финлей, управившись со второй порцией копченой лососины и третьей чашкой кофе, поспешил наверх, в комнату шефа, ожидая застать его за бритьем – занятием, разумеется, долгим и серьезным, – с открытым лезвием в руке.

Доктор Камерон уже поднялся с постели и, хотя был немыт и небрит, пытался облачиться в свою рабочую одежду. Очевидно, что таково было его желание, но, увидев Финлея, почтенный старый доктор слегка пошатнулся и едва удержался на ногах, драматически ухватившись за большую деревянную спинку кровати.

– Нет, сэр, вы не должны вставать. Ни при каких обстоятельствах!

И, поддерживая обеими руками и тревожно всматриваясь в его лицо, Финлей уложил Камерона обратно на кровать.

– Мне очень жаль беспокоить вас, дорогой Финлей, но сегодня утром я далеко не в форме.

– У вас что-нибудь болит, сэр?

– Какие-то приступы боли внизу живота слева.

– Позвольте мне взглянуть, сэр.

Когда Финлей осторожно провел рукой по указанной области, его шеф заметно поморщился:

– Там некоторое напряжение, дружок?

Финлей осторожно прижал ладонь к его животу – в ответ дрогнула и напряглась мышца.

– Мне кажется, сэр, это аппендикс.

Страдалец испустил вздох, похожий на стон:

– Этот проклятый аппендикс беспокоит меня уже много лет.

– Вы наверняка считаете, что пора его удалить, сэр.

– Что? В такое время, как сейчас, в самый разгар сезона простуд, когда столько больных?

– Но, сэр, когда дело касается вашего здоровья…

– Неужели ты думаешь, что я сейчас, в самое напряженное время года, сдамся и слягу?

– Но, сэр…

– И переложу на твои плечи весь этот неподъемный груз – до тридцати вызовов в день к больным, да еще приемная, с утра до ночи битком набитая пациентами, а еще неотложная помощь в любое время суток! Никогда, Финлей! Уж лучше мне сразу в могилу.

Не обращая внимания на этот панегирик, Финлей достал термометр и вставил его в рот доброму доктору Камерону. Через минуту больной сам вынул его, громко вздохнул от досады и встряхнул:

– Я не покажу тебе температуру, дружок, иначе ты меня на неделю уложишь.

Финлей не ответил. Он взял термометр, вытер его носовым платком и положил обратно в футляр.

– Вы должны оставаться в постели, сэр, хотите вы этого или нет.

Затем он вынул ключ из замочной скважины, вышел, запер дверь снаружи и протянул ключ Джанет, которая, разумеется, подслушивала в коридоре, со словами:

– Джанет, дорогая, не выпускай нашего доброго доктора, пока я не вернусь с обхода. Давай ему только жидкую и легкую пищу. Я осмотрю его, когда приду. Скажи, а в приемной много народу?

– Она битком набита до самой двери, доктор. А из Андерстонской больницы только что поступило еще три вызова. Но послушайте меня, сэр, я вас не отпущу, пока вы не выпьете большую чашку крепкого горячего кофе и не съедите горячий тост с маслом. Я не даю ему остыть… – Слабый звон из комнаты больного остановил ее, и она поджала губы. – Так я и думала! Теперь целый день придется бегать вверх и вниз. Но сначала пусть подождет, пока я вас обслужу, согрею и накормлю.

Подкрепившись таким образом, Финлей вышел в переполненную приемную и почти два часа спустя отважился выскочить под холодный дождь, чтобы начать обход по вызовам. К полудню он еще не покончил с ними, но, поднажав, к половине третьего уже был дома. Его первыми словами, обращенными к Джанет, были:

– Как поживает наш больной?

– Сначала я хочу убедиться, что вы пообедаете, сэр. Я не дала еде остыть.

Замерзший, усталый и голодный, Финлей не сопротивлялся. Джанет с беспокойством наблюдала, как он жадно поглощает все, что она ставит перед ним.

– Теперь вам полегчало, сэр?

– Благодаря тебе, моя дорогая крошка Джанет, я чувствую себя лучше.

– Я боялась сказать вам, сэр, пока вы не поели, что еще три раза звонили из той же самой Андерстонской больницы.

– Черт! У них там обычная эпидемия гриппа! Ладно, это не важно. Как поживает наш собственный пациент?

Джанет плотно сжала губы:

– Настолько же уютно и удобно, насколько это возможно, благодаря моему выполнению его прихотей. У него в комнате чудесный камин, рядом, на прикроватном столике, фруктовый сок и свежие груши, а он лежит, опершись на подушки, и читает утреннюю «Кроникл», где, как я заметила, на первой полосе есть заметка о нем самом! «Наших читателей, несомненно, огорчит новость о болезни нашего самого достойного и любимого доктора Камерона. Во время вынужденного отсутствия его будет заменять молодой, деловитый ассистент доктор Файндлейтер». – Мрачно, сквозь зубы, Джанет выдавила: – Как вам это нравится, доктор Финлей, сэр? Клянусь на собственной Библии, я никогда в жизни не видела такой чертовой наглости!

– Это, возможно, просто опечатка, Джанет.

– Какая к черту опечатка! Он сам написал это, положил в конверт и вчера вечером велел мне отнести в редакцию «Кроникл». Если бы я знала, что там, то выбросила бы конверт в клозет. Потому что это часть его плана – самому возвыситься, а вас унизить.

Финлей выдавил из себя улыбку, но нижняя челюсть его не слушалась. Это было последней каплей под занавес, после шастанья под проливным дождем, да еще после этих больничных палат в Андерстоне.

– Бедный больной просил о чем-нибудь особенном?

– Как раз перед тем, как вы вернулись, он требовал мокрую выжатую горячую тряпку. Чтобы я положила ему на живот. Но когда через минуту я поднялась наверх, тряпка уже валялась на полу.

Финлей всерьез задумался:

– Джанет! Ты считаешь, что все это делается для нашего блага?

– Вы хотите сказать, для его блага, сэр. Это уже второй раз подряд, когда он вспоминает о своем проклятом аппендиксе, ну, в самое напряженное время года. Да, ты тут хоть в лепешку расшибись, а он будет уютно лежать в постели со всякими деликатесами под рукой. Хотите верьте, хотите нет, но он просит меня сбегать за горшочком лучшего заливного из телячьей голяшки.

Когда они вместе вышли из столовой, Финлей твердо сказал:

– Дорогая Джанет! Если проблема действительно в аппендиксе, его следует немедленно удалить. Если нет, то я хочу точно выяснить, что с Камероном!

– Он вбил себе в голову, что это аппендикс, сэр, что, дескать, в нем проблема. От этой мысли вы его не избавите.

– Тогда мы избавим его от аппендикса!

И Финлей направился прямиком к телефону. Закрыв дверь кабинета, он позвонил старому профессору, мистеру Николу, члену Королевской коллегии хирургов, одному из своих преподавателей в Королевской больнице Глазго. Финлей никому не рассказал о содержании своего разговора. Даже Джанет, которая внимательно прислушивалась снаружи, не разобрала ни слова.

Однако вскоре к Арден-Хаусу подъехала красивая блестящая машина «скорой помощи» с водителем в униформе, санитаром и медсестрой в белом, сидевшей возле кушетки, заправленной мягким одеялом. Тотчас же из машины с переносными носилками спустился санитар и в сопровождении Финлея направился в комнату больного, вероятно ведомый его громким храпом.

Три минуты спустя этот больной, которого Финлей и санитар на носилках доставили вниз, уже был в машине «скорой помощи» под присмотром медсестры, а Финлей и санитар в форме сели впереди рядом с водителем. Затем с глухим урчанием санитарный «роллс-ройс» покатил в Глазго.

О чем думал добрый доктор Камерон, лежа в комфортной обстановке и не ведая, куда его везут, мог сказать только он сам. Наконец он пробормотал, обратившись к медсестре, один-единственный вопрос, на который она ответила:

– В самую лучшую больницу Шотландии, сэр. Где вас осмотрит и вылечит лучший хирург Великобритании.

– Надеюсь, никакой операции, дорогая сестра, я не настолько плох.

– Вы в состоянии выполнять все свои профессиональные обязанности?

– Кто знает, сестра. Это зависит от того, как я с утра себя чувствую. – (Последовала пауза.) – Знаете, дорогая сестра, у меня зимой расшалился аппендикс. Небольшая боль в животе. Причем, заметьте, я могу хорошо поесть, но при этом, знаете, совсем нет ни сил, ни рвения работать.

– Ну а теперь постарайтесь немного поспать. Я разбужу вас, когда мы будем на месте.

Хотя добрый доктор и не спал, но далее хранил молчание, пока они не подъехали к огромному зданию больницы.

– Скажите Финлею, пусть останется со мной! – воскликнул он, когда его понесли в устрашающие глубины гигантской больницы.

Как только он благополучно оказался в боковой палате на операционном этаже, Финлей оставил Камерона и разыскал профессора Никола, который тепло приветствовал своего ученика, а затем внимательно выслушал описание симптомов болезни доктора Камерона.

– И все это происходит именно тогда, когда у вас наступает в работе самый сложный и тяжелый период?

– Да. За весь день у меня не было ни минуты для себя.

– Вы его не осматривали?

– Нет, сэр! Он поверит только специалисту.

– Ну что ж, – твердо сказал профессор Никол, – привезите его.

Через несколько минут больного вкатили в палату, полностью раздетого и накрытого простыней.

– Мои приветствия, братские приветствия, доктор Камерон. Как вы себя сейчас чувствуете?

– Очень хорошо, профессор. На самом деле абсолютно идеально.

– Готовы приступить к своим врачебным обязанностям сию же минуту?

– Это, профессор, при всей моей доброй воле я едва ли могу гарантировать. Видите ли, все дело в моем аппендиксе.

– Ах, как жаль, дорогой доктор. Вам больно?

– Это не совсем боль, профессор, это, сэр, своего рода слабость!

– Я все прекрасно понимаю, дорогой доктор. А теперь не позволите ли мне осмотреть вас?

– Именно для этого я здесь, сэр.

Профессор Никол быстро откинул край простыни и осмотрел область живота слева. Затем он осторожно положил руку на больное место. У пациента тут же напряглись мышцы и низ живота стал твердым, как кирпич.

– Именно этого я и опасался, – сказал профессор и слегка улыбнулся. – Ясный как день случай психотической фобии.

– Боже мой, профессор! Вы же не собираетесь вскрывать меня в ближайшее время!

Не удостоив его ответом, профессор Никол проследил за тем, как увозят пациента, а потом с мрачной улыбкой повернулся к Финлею:

– Ясный как день случай психотической фобии, сосредоточенной в аппендиксе. Разве ты сам этого не понял, Финлей?

– Я подозревал это, сэр. Но что, черт возьми, можно с этим поделать?!

– Немедленно оперировать! Удалить пораженную часть, и болевая реакция исчезнет. По крайней мере, у Камерона не будет аппендикса, чтобы сваливать на него лежание в постели и безделье!

В операционной доктор Камерон уже находился под наркозом. Профессор Никол тут же вымыл и обработал спиртом руки, затем взял скальпель. Несколько быстрых и умелых движений – и вот уже сделан разрез, и крошечный, абсолютно здоровый на вид аппендикс был явлен на свет и искусно удален. Затем маленький разрез был зашит.

– Какая замечательная операция, сэр! Так ловко и быстро! – воскликнул Финлей. – Но как жаль, что аппендикс такой маленький и абсолютно здоровый на вид. Камерон никогда не поверит, что именно эта штука и была причиной его болезни.

– У меня точно такая же мысль, дорогой Финлей. Пошли. Думаю, поход в патологоанатомическое отделение нам не помешает. – Никол направился в пристройку в конце коридора и взял с дальнего конца полки банку. – Это мы получили сегодня утром от больной, действительно больной, старухи. Разве это не красота – для нашей цели?

В банке, почти доверху наполненной спиртом, плавал самый длинный, самый воспаленный аппендикс, какой только можно себе представить, с гнойником на конце. Это был худший аппендикс из всех когда-либо виденных Финлеем и в то же время для его цели – лучший.

– Это должно убедить Камерона, ленивого старого пса, – рассмеялся Никол. – Он может показывать это с гордостью, как доказательство того, что он излечился. А теперь пойдем, дружок, выпьем по чашке кофе с булочкой. Я вижу, что в последнее время ты сильно переутомился. Но теперь мы хотя бы избавились от этой ерунды.

Через полчаса, когда пациент снова был в машине «скорой помощи», радостно улыбаясь и любовно сжимая в руках банку с образцовым аппендиксом, Никол повторил свое предписание:

– Со следующего понедельника можете спокойно приступать к работе.

– Благодарю вас, профессор, от всего сердца, сэр. Теперь доказательство того, что я вылечился, прямо передо мной.

И действительно, когда они вернулись, Камерон проворно вылез из машины и вошел в дом:

– Джанет, Джанет, женщина! Мне аппендикс удалили. Сама посмотри.

Джанет вздрогнула, посмотрев, а Камерон прошагал в свой кабинет и поставил заспиртованный экземпляр на каминную полку:

– Это убедит моих пациентов, что я вылечился!

– Не хотите ли провести здесь ночь, любуясь на него? – проворчал Финлей.

– Ни за что на свете. Теперь он здесь, а не внутри меня. Я чувствую, что мне лучше. Но подумай немного, дорогой коллега, и, возможно, теперь я скажу так: друг. Подумай, каково это – иметь в моем прекрасном теле такой отвратительный, ужасный отросток. Ничего удивительного, что мне пришлось лежать и воздерживаться от работы. Если бы я заставил себя встать, то он лопнул бы, и я скончался бы на улице, на грязных камнях перед Андерстонской больницей.

– Да, вы поступили мудро, позволив мне рискнуть, сэр.

– Не будь таким жестокосердным, Финлей, умоляю тебя. Я все еще страдаю от последствий операции.

– Ну-ну, дорогой коллега. Профессор Никол определенно дал понять, что одной операции тут мало. Провожая нас к машине «скорой помощи», он сказал, что если вы не начнете упражняться, вставать и двигаться, то могут образоваться спайки и повредить почки!

– Он это сказал?! Черт возьми! Ну что ж, это я смогу и сберегу свои почки. А теперь пришло время отведать горячего наваристого куриного супа, который приготовила Джанет. Это укрепит меня для завтрашнего тяжелого рабочего дня. – Направляясь в столовую, он взял Финлея за руку и ласково прошептал ему на ухо: – Дражайший Финлей, лучший в мире ассистент, я боялся, что с нашим замечательным партнерством покончено и все наши совместные приключения в прошлом. Но теперь, хвала Господу, теперь мы готовы продолжать наше доброе сотрудничество и оставлять новые записи о наших достижениях в анналах шотландской медицины, что окажет нам честь не только перед нашими коллегами, но, пожалуй, перед Богом, а также и перед лицом наших соотечественников.

7. Печальные новости и старое пламя

В один чудесный осенний вечер, когда у Финлея после приема пациентов выдалось полчаса свободного времени, он с непокрытой головой прогуливался по Гиелстон-роуд, наслаждаясь прохладным воздухом и наблюдая, как солнце в сиянии славы опускается за холмы Ламмермур. Наедине с самим собой в этот час и в таком месте он был погружен в раздумья и, как повелось в последние месяцы, предавался печали и сожалениям. Возможно, в своей профессии он добился определенных успехов. Но в личной жизни? Эх! Тут нечем было ни гордиться, ни утешаться.

Так много его соплеменников были людьми семейными, у них были жены и дети, чтобы восхищаться ими и раздражаться на них. А ему не удалось достичь этой естественной цели человеческой жизни. Да, у него была возможность обрести любовь и счастье, но тогда он был слишком робок, чтобы принять и ценить то, что ему предлагалось. И в стремительном течении времени этот шанс исчез, потерялся навсегда. Ему ничего не оставалось, как стать жалким субъектом, замшелым холостяком, обреченным на одиночество по вечерам, даже без собаки, которая лежала бы рядом с ним, пока он что-нибудь читал или предавался мечтам перед сном.

Финлей резко повернул назад – небо утратило свое сияние – и быстрым шагом направился к жилищу доктора Камерона, которое вынужден был считать и своим домом.

Не успел он сделать и десятка шагов, как его окликнули, и быстрый топот ног заставил его обернуться.

Ему улыбался и называл его по имени мальчик со связкой книг под мышкой.

– Доктор Финлей, сэр! Наконец-то я вас увидел. Каждый вечер на этой неделе я совершаю здесь вечернюю пробежку, надеясь встретить вас.

– Боб Макфарлейн! Дорогой Боб! – Финлей обнял мальчика. – Что, черт возьми, ты делаешь в Таннохбрэ?!

– Это довольно длинная история, доктор, и очень тяжелая. Разве вы не читали об этом во всех газетах?

– У меня редко бывает время на газеты, Боб.

– Дело вот в чем, Финлей. Вы знаете, что мой отец постоянно занимался возведением стальных конструкций. Последней его работой был огромный новый многоквартирный дом в Андерстоне. Папа всегда был востребован, потому что он мог залезать не хуже обезьяны на большие металлические балки и балансировать на них. Опасная работа, но с большой, очень большой зарплатой. Одно удовольствие было смотреть снизу, как он перепрыгивает с одной узкой балки на другую, все еще висящую на строительных кранах. – Боб помолчал и продолжил: – Однажды утром папа попытался далеко прыгнуть с балки на балку, но промахнулся… – Снова пауза. – И упал с высоты трехсот футов на бетонную мостовую. Слава богу, он не страдал ни от каких ужасных травм! Он умер мгновенно.

Потрясенный этой ужасной новостью, Финлей молчал, затем сказал:

– Конечно, твоя мама получила какую-то компенсацию!

– Эта крупная лондонская компания предложила ей пятьсот фунтов. Она бы согласилась, но, к счастью, Чарльз Дин, молодой адвокат, который знает мою маму, вмешался и сказал: «Нет». Он сказал маме, что не будет стоять в стороне и смотреть, как ее обманывают. Он вернул чек и возбудил дело против компании за преступную халатность, возложил на них ответственность за смерть одного из своих работников и за понесенный семьей ущерб. По-видимому, моего отца следовало снабдить страховочной стропой, прикрепленной к стреле крана. Компания пыталась откупиться от адвоката, но они не знали Чарли Дина. Он этого не допустил. Он изо всех сил боролся за мою дорогую маму, и в конце концов, когда лондонские газеты узнали об этом и собирались написать и наделать шума, компания сдалась. Мистер Дин смог вручить для моей дорогой мамы чек на двадцать тысяч фунтов. И более того, он мудро вложил их в акции с золотым обрезом, так что теперь мы имеем надежный и стабильный доход, не облагаемый налогом, более пятисот фунтов в год.

Финлей помолчал. Затем, указывая на придорожную скамейку, каким-то сдавленным голосом произнес:

– Боб, давай посидим здесь. – Далее, собравшись с мыслями, он продолжил: – Какое счастье для твоей дорогой матушки, что этот храбрый молодой адвокат оказался рядом и помог ей.

– О да, Финлей, он действительно заступился за нее. Мы знали мистера Дина еще до несчастного случая с моим дорогим папой. На самом деле он и моя мама были близкими друзьями, очень близкими. Честно сказать, Финлей, он был сильно и по-настоящему влюблен в нее задолго до несчастного случая.

– И конечно, она была влюблена в него, – выдавил из себя Финлей.

– Дорогой Финлей, такое про маму трудно сказать. Я точно знаю, что она долго, очень долго была ужасно влюблена в тебя. Но поскольку ты никогда не признавался ей в любви, вполне возможно, что она почувствовала себя свободной, чтобы найти кого-то другого.

– А если и нашла, Боб, то кто ее будет винить в этом? Я полюбил твою маму с первого взгляда. Это было такое сильное чувство, что с тех пор я больше не смотрел на женщин, никогда ни к одной и пальцем не притронулся. Но обстоятельства были против того, чтобы я ей признался. И кто осудит эту милую, прелестную молодую женщину, если она сблизилась с молодым адвокатом, который отстаивал ее интересы и выиграл для нее целое состояние. И разве можно рассчитывать на то, что она будет помнить человека, который когда-то полюбил ее на всю жизнь. Ему оставалось только молча страдать. Пусть она забудет его, как будто он тоже умер. Пусть она выйдет замуж и будет счастлива с этим адвокатом, который действительно доказал ей свою любовь.

Тут Финлей замолчал, грудь его тяжело вздымалась, и Боб увидел, что этот замечательный человек, которого он любил и которым восхищался, плачет горючими слезами и они падают на деревянную скамью.

Воцарилось долгое молчание. Затем Финлей взял себя в руки:

– Значит, Боб, ты здесь, в гимназии, чтобы освежить латынь для поступления в университет.

– Да, Финлей, а также чтобы повидаться с тобой, теперь моим кровным отцом!

– Тогда давай почаще встречаться, Боб, и ловить форель наверху, в вересковых ручьях. – Он помолчал. – Твоя мама будет проводить отпуск со своим другом-адвокатом?

– Нет, Финлей. Она одна уехала на воды в Харрогит. Говорит, что хочет отмыться от своей прошлой жизни, прежде чем вернуться в Таннохбрэ, чтобы встретиться с тобой.

Снова долгое молчание. Затем, когда они остановились, чтобы попрощаться, Финлей твердо сказал:

– Ни слова твоей маме о моей слабости!

– Я оставляю за собой право открывать свое сердце дорогой маме, когда захочу, и сегодня же вечером напишу ей длинное письмо!

8. Пламя погасло

В одно прекрасное утро, почти месяц спустя, Финлей, спокойно позавтракав и убедившись, что доктор Камерон занимается приемом пациентов, вышел прогуляться перед домом и насладиться прохладным свежим воздухом. Долгие дни, проведенные с Бобом в походах по вересковым пустошам, наложили на него свой приметный отпечаток. Он был в своей лучшей форме, загорелый, прямой, с расправленными плечами, его движения стали гибкими и легкими. На улице его внимание привлекли признаки активности в соседнем доме, прекрасном старом георгианском здании, которое давно пустовало. Финлей часто бывал там, восхищаясь великолепными комнатами, красивой антикварной мебелью, богатой резьбой по дереву. С верхнего этажа там открывался изумительный вид на окрестности и далекие холмы Ламмермур.

Теперь признаки активности усилились, а большая старая вывеска «Продается» исчезла.

Финлей, который знал всех в Таннохбрэ и был всеми любим, крикнул в глубину большого сада:

– Что случилось, Дэви? Только не говори мне, что дом продан.

– Да, так оно и есть, доктор Финлей, сэр.

– Кто купил его, Дэви?

– Не знаю, сэр. Это наши юристы в городе занимались продажей. И они же организуют уборку, покраску, переделку и все остальное. Я считаю, что сад тоже надо привести в порядок, газоны засеять, восстановить разбитые дорожки, вымощенные камнем.

– Здорово! Может, этот герцог снова станет нашим соседом.

– А почему бы и нет, сэр, в городе только об этом и говорят. Дом для него или для герцогини, поскольку, как вы знаете, он им и принадлежал.

Когда Финлей повернул назад, Джанет, слышавшая этот разговор, крикнула:

– Он не сказал, когда герцогиня переедет?

– Нет, ты об этом узнаешь первой, Джанет.

Произнеся этот давно заготовленный комплимент, Финлей заглянул в приемную, дабы убедиться, что доктор Камерон имеет дело с вполне сносным количеством пациентов, а затем дошел до Гиелстон-роуд, чтобы проверить, достаточно ли многоводен ручей для рыбалки. Никогда еще он не чувствовал себя таким здоровым, никогда еще так хорошо не владел собой и, по правде сказать, своей профессией, как если бы он уже стал главным врачом, вместо доктора Камерона с его подложным аппендиксом в банке на каминной полке.

Шли дни, и старый дом по соседству, так давно заброшенный, начал возрождаться, снова превращаясь в красивую резиденцию, которой когда-то и был. Не столь уж большой, он отличался совершенством внутренней и внешней формы и равно – отделки. Как и сад, который расцветал вместе с домом, – с зелеными лужайками, новыми клумбами и мощеной дорожкой вдоль стены дома, которая вела как к боковой двери, так и к гаражу в глубине, с заново мощенным двором.

Ремонт дома неуклонно приближался к завершению, а Джанет все никак не удавалось проникнуть в тайну – кто же его новый владелец. На лужайке теперь росли примулы, нарциссы и крокусы.

– Доктор Финлей, сэр, – однажды утром сказала Джанет, – я удостоилась большой чести заглянуть внутрь этого дома. Сегодня рано утром один из рабочих, Джок Блэр, впустил меня, чтобы я осмотрелась, и могу сказать вам: исходя из того, что я видела собственными глазами, там очень мило. Отполирована великолепная антикварная мебель, расстелены чудесные ковры. Джок сказал, что они из Персии и Турции и стоят довольно дорого. Имейте в виду, сэр, когда вы находитесь внутри, дом не кажется большим, он настолько уютен, насколько это возможно. Уверена, его купила герцогиня. Я буду держать ухо востро, чтобы увидеть, когда она прибудет.

С наступлением весны и теплой погоды восстановленный дом и великолепный сад стали и в самом деле радовать глаз. Рабочие ушли, и он стоял один во всей своей красе. Поскольку пациентов было не много, Финлей после завтрака прогуливался взад и вперед, наслаждаясь прекрасным видом, зачастую вместе с Джанет, которая с живым интересом ожидала прибытия герцогини.

Однажды утром из дальнего квартала неожиданно вывернула машина. Это был большой сверкающий автомобиль, выпущенный не в Англии, а на континенте, причем самого высокого качества. Дама за рулем притормозила у тротуара и проворно вышла, давая возможность зевакам заметить, что она очень красивая, в модном элегантном сером платье, в алом шелковом шарфе и в очаровательной черной шляпке. Внимательно осмотрев дом, она повернулась, подбежала к Финлею и бросилась в его объятия. Осыпая его страстными поцелуями, она прошептала:

– Наконец-то, наконец-то! И навсегда!

Джанет, потрясенная до глубины души этой сценой, тихонько вскрикнула:

– О боже! Герцогиня целует нашего Финлея! Все целует и целует!

Издав сдавленный крик, она как безумная понеслась на кухню.

Между тем влюбленные продолжали крепко обнимать друг друга.

– О, Грейс, милая. Я думал, это никогда не сбудется. Много лет я плакал по тебе, тосковал…

– А теперь я твоя, ты – моя самая большая, самая верная любовь. Наш сын рассказал, как ты горевал обо мне.

– С тех самых пор, с нашего первого нежного поцелуя, я любил, любил только тебя и никого больше.

– Ну а теперь, мой дорогой Финлей, твоя верность будет вознаграждена. Пойдем осмотрим чудесный дом, который я для нас купила.

Обняв его за талию, она прошла с ним к дому, достала из кармана ключ и распахнула дверь. Затем, не отпуская своего возлюбленного, она повела его по дому и показала все сокровища интерьера.

– Это все твое, мой ангел? – запнувшись, спросил он.

– Наше, дорогой.

– Но сколько же это стоило, моя любимая! Как это, господи, у тебя получилось?

– Финлей! – Она посмотрела ему прямо в глаза. – Это место уже много лет было в запустении. Ты бы удивился, узнав, с каким рвением городской совет искал кого-нибудь, кто мог бы все это привести в порядок сверху донизу. И знаешь, что было решающим аргументом, милый? – Она помолчала. – Тот факт, что его владельцем будешь ты! Я приобрела его практически за стоимость ремонта!

– Но, Грейс, дорогая, я не владелец и никогда не буду владельцем этого чудесного дома. Фактически ты солгала городскому совету.

На осмысление этого потребовалось еще одно долгое объятие, но Финлей отважился на коварное замечание:

– Откуда ты знала, что я буду с тобой, девочка?

– Потому что я знаю тебя, любовь моя. Даже без писем Боба я знала, что ты верен мне. И, Бог свидетель, я точно так же была верна тебе. Этот славный маленький адвокат, который боролся и выиграл мое дело… он умирал от желания заполучить меня. Ни за что! Я была твоей, и вот я здесь, в чудесном доме, готовая стать твоей женой.

– Ты была моей, моя радость, с тех самых пор, как мы поцеловались после бала выпускников. Но скажи, скажи мне, пожалуйста, как ты себе представляешь мою дальнейшую врачебную практику?

– Милый, твои дни в качестве обычного сельского врача закончились. Ты слишком, да, слишком хорош для этого. Можешь сказать доктору Камерону, что хочешь начать собственную частную практику здесь, в специальных апартаментах, с боковым входом, который я тебе уже показала. Я уверена, что к тебе пойдет еще больше пациентов. И я убеждена, что вскоре ты получишь назначение в новую больницу Таннохбрэ, с палатами на твоем собственном попечении. Это же много лучше, чем когда Джанет будит тебя в два часа ночи со словами «звонят из Андерстонской больницы», а твой любимый Камерон слишком ленив, чтобы встать? С твоими талантами ты, такой прекрасный человек, заслуживаешь гораздо, гораздо большего. Мы вместе пойдем к Камерону и обо всем договоримся. А потом, любовь моя, мы устроим тихую свадьбу у алтаря Святого Томаса, в присутствии всех жителей Таннохбрэ, в открытых экипажах, которые отвезут нас домой, и вечер с шампанским будет продолжаться вечно.

Во время этого монолога и предшествовавших ему реплик выражение лица Финлея постепенно менялось, и наконец он твердо сказал:

– Грейс, дорогая, мне жаль говорить «нет» твоей розовой мечте, но есть несколько моментов, которые я хотел бы обсудить с тобой. – Он сделал глубокий вдох. – Во-первых, абсолютно нечестно было называть меня владельцем дома, и эта ложь может кончиться для нас обоих тюрьмой. Во-вторых, как, черт возьми, я могу заниматься медициной в этом крошечном чуланчике, который ты назвала моей приемной, где едва хватает места для одной кушетки?!

– Не всем же твоим пациентам нужно ложиться, – живо возразила Грейс.

– Вот именно! Входит молодая женщина, и едва за ней закрывается дверь, как я говорю: вы хотите стоя или лежа?

– Какой же ты вульгарный, Финлей. Ты ужасно изменился.

– Это не я изменился. Это ты – со своим напудренным лицом и накрашенными губами, и от тебя несет духами. Теперь, когда я вижу тебя в реальном свете, первое, что я хотел бы сделать, – это умыть твое хорошенькое личико. Когда ты принимала ванну, почему не окунулась в нее с головой?

– Как ты смеешь, Финлей!

– Ты даже целуешься не так, как раньше. Вместо того чтобы приникнуть лицом к лицу, ты выставляешь вперед подбородок и тянешься к моим губам.

– Поскольку ты не получаешь удовольствия от моих поцелуев, я впредь воздержусь от объятий.

– И самое худшее – не говоря уже о твоих фальшивых поцелуях и запахе духов, от которого все кошки города побежали бы за тобой, – самое худшее вот что. Ты полагаешь, что я брошу моего дорогого старого Камерона, который работал бок о бок со мной летом и зимой в течение многих и многих лет. Особенно сейчас, когда он выкладывается по полной и еще больше нуждается во мне, я, по-твоему, должен подойти к нему и небрежно сказать: «Кстати, старина, я ухожу от вас! Молодая женщина купила мне чулан в своем большом новом доме, где я буду лечить не какой-то там мусор, а саму аристократию, людей из высшего общества, которым можно выписывать рецепты, даже не прося их снять рубашку». Что касается старой Джанет, то как она вообще встанет вовремя, чтобы накормить босса завтраком, если меня не будет рядом, чтобы стянуть с нее одеяло в семь утра? Я действительно любил Грейси много лет назад и храню память о ней. Но теперь ты совсем другая женщина, твердая, как гвоздь, и твоя голова распухла от состояния, которое ты получила, когда твой старик свалился с балки и разбился насмерть. Пусть молодой придурок из адвокатской конторы, заработавший тебе деньги, переедет к тебе сюда, в твой дом. Раз уж ты упустила меня, прижми его к своей груди. Но позволь мне предупредить тебя. Если он скажет мне хоть одно оскорбительное слово, я размозжу его физиономию одним ударом.

С этими словами Финлей повернулся и вышел из дома и на улице едва не столкнулся с доктором Камероном, который в толстом пальто, закутанный в шарф до самых глаз, выходил на утренний обход.

– Сэр! Куда вы направляетесь? Что это за бумага у вас в руке?

– Дорогой Финлей, это вызовы в Андерстонскую больницу.

– Отдайте листок мне, сэр! Разве вам не известно, что в район Андерстона всегда езжу я?

– Но, дорогой Финлей, я… мы… все мы думали, что ты задержишься у этой леди, нашей соседки.

– Ни за что на свете, сэр! Ни сейчас, ни потом. На самом деле – никогда. – Он выхватил листок из затянутой в перчатку руки Камерона.

Это было уже слишком для старого доктора. Он обнял Финлея за плечи и притянул к себе:

– Дорогой мой, когда я подумал, что потерял тебя, мое сердце было готово разорваться. Но теперь оно снова ожило и переполнено радостью. Благослови тебя Бог, дружок! Я смотрю на тебя как на своего родного сына.

Он постоял, глядя, как Финлей быстро шагает по дороге, потом повернул обратно к дому, где Джанет наблюдала за ними из окна.

– Джанет, радуйся вместе со мной. Финлей вернулся к нам. И поставь его кашу на плиту, чтобы она не остыла.

– Я и не снимала ее, сэр. Я была уверена, что нашему Финлею понадобится мой завтрак. Та женщина, которую мы называли герцогиней, вовсе не является герцогиней, потому что она всего лишь вдова бедного Уилла Макфарлейна, которая, как говорят, плохо обращалась с бедным Уиллом, отчего он спрыгнул с того здания с разбитым сердцем.

– Да ладно тебе, Джанет. Все было совсем не так!

– Ну, так или иначе, сэр, она никогда не добьется от меня вежливого слова. Одной мысли о том, что у нее хватило наглости попытаться увести от нас Финлея, достаточно, чтобы покончить с ней, даже несмотря на то, как необычно воняют ее духи. Попомните мои слова, сэр, она недолго будет нашей соседкой, можете мне поверить. Уж я позабочусь об этом, даже если это последнее, что я должна буду сделать для вас.

Финлей опоздал на свой надолго отложенный завтрак, но, похоже, был вполне доволен утренней работой.

– Что тебя задержало, Финлей? – спросил доктор Камерон.

– Поскольку у меня осталось немного свободного времени, шеф, я прогулялся до городского совета. Видите ли, я хотел объяснить, что меня вообще не интересует соседний дом. Они почему-то были введены в заблуждение, полагая, что я буду ответственным владельцем восстановленного особняка. Именно из-за этого предположения, совершенно ложного, дом был так прекрасно отреставрирован и обставлен с весьма умеренными расходами.

– Значит, ты полностью отказался от сделки? – спросил доктор Камерон.

– Нет, сэр, не совсем. Я оставил за собой право приобрести дом в течение трех лет, а пока разрешаю публике посещать его два раза в месяц, не чаще.

Доктор Камерон на мгновение задумался, переваривая эту информацию, а затем издал крик, в котором слышались и торжество, и ликование:

– Она назвала тебя владельцем дома, чтобы приобрести его для себя на лучших условиях, а теперь, заплатив за него от твоего имени, она публично передала его тебе… по крайней мере, она отдала тебе право контролировать все сделки, которые она пожелает совершить.

В этот момент Джанет принесла дымящуюся миску овсянки и свежее молоко. Вооружившись огромной ложкой, Финлей изрек в заключение:

– Она назвала меня хозяином, потому что была уверена, что я полностью у нее под каблуком. Ну что ж, теперь, когда я от нее освободился, мы просто спокойно посидим и посмотрим, что она будет делать дальше.

9. Маленькие страдальцы

Теперь, когда Финлей снова впрягся в прежние свои обязанности, все шло легко, как по маслу. С наступлением хорошей погоды бремя забот о пациентах из Андерстонской больницы ослабло: благодатное солнечное тепло сильно сократило количество кашляющих и простуженных больных, которыми в зимние месяцы без продыха занимался Финлей. Теперь он мог бросить взгляд на возвышенности, где промокшие вересковые пустоши уже не блестели, покрытые изморозью, а постепенно высыхали под солнцем.

Соседний дом, стоявший во всей своей красе, был безмолвен, его единственным обитателем была экономка, тень которой, бесшумно двигающуюся за занавешенными окнами, иногда замечала Джанет. Шикарной черной машины нигде не было видно, из чего Джанет сделала вывод, что ее владелица отбыла в каком-то неизвестном направлении. Грейс больше не упоминалась в разговорах доктора Финлея и доктора Камерона, – видимо, эта тема утратила свою актуальность. И хотя Финлей внимательно высматривал Боба на Гиелстон-роуд, мальчика уже давно там не было, – вероятно, сдавал свой первый экзамен в университете в Глазго.

После беседы с секретарем городского совета Финлей предстал перед всем советом и честно и откровенно изложил свою позицию, начав с самой первой встречи с Грейс на балу выпускников. Он заявил под присягой, что не имел ни малейшего представления о намерении адвоката Грейс оформить покупку дома на его имя. Спокойное достоинство, с которым он держался, и несомненная правдивость ответов на все вопросы, заданные советом, были настолько убедительны, что последний вынес решение столь же твердое, сколь и единодушное. После консультации с городским советом его секретарь обратился к Финлею с такими словами:

– Доктор Финлей, я уполномочен сообщить вам, что совет единогласно вынес твердое решение, которое с данного момента вступает в силу. У членов совета нет никаких сомнений в том, что дом был оформлен на вас без вашего ведома или согласия. Хотя таковое действие было задумано исключительно для того, чтобы, введя в заблуждение совет, заставить его легально продать дом по цене, соизмеримой с уважением, которое питают к вам все члены совета – да и вообще все в Таннохбрэ, – тем не менее эта цена остается действительной и законной. У вас есть возможность не только купить для себя этот дом по выгодной цене, но и – обратите внимание на это – законное право воспрепятствовать любому лицу в покупке данной недвижимости.

На лице Финлея отобразилось выражение такой изумленной невинности, что члены совета наградили его продолжительными аплодисментами. Когда собрание наконец закончилось, секретарь совета обнял Финлея за плечи и повел в маленькую боковую комнату:

– Мой дорогой Финлей, вы настолько любимы в нашем обществе, что я хотел бы, чтобы вы знали, как все мы рады, что это явно преступное использование вашего имени без вашего ведома или согласия не только отразится на правонарушителях, но и приведет к законному и положительному результату в вашу пользу. Это историческое здание, примыкающее к дому, где вы проживаете в настоящее время, может быть приобретено вами, с учетом всех ремонтных работ, изменений и улучшений, за сумму, размер которой обусловлен сочувствием городского совета вам как лицу, которому был нанесен моральный ущерб. Эта привилегия будет оставаться в силе в течение трех лет, и цена, по которой вы можете приобрести полностью отремонтированный дом, является той ценой, которая была установлена за старую, не отремонтированную недвижимость. – Прежде чем Финлей успел оправиться от потрясения, вызванного этим великолепным, неожиданным и непрошеным подарком, и что-то ответить, как секретарь продолжил: – Совет делает этот жест добровольно и с благодарностью за огромную услугу, которую вы оказываете нашему обществу с первых дней вашей работы в качестве квалифицированного врача. – Затем тихим голосом, интимным и дружелюбным, добавил: – Пойдемте ко мне в кабинет, дорогой, и примем по глоточку «Гленлоха» за ваше славное будущее.

Естественно, Финлей был в восторге от своего приобретения и часто, когда никто не видел, тихонько посещал этот дом, чтобы полюбоваться прекрасной мебелью, которая столь же неожиданно стала его собственной. И постепенно в его голове оформился вопрос: что ему делать с этим сокровищем? Если бы он был женат, такого вопроса не возникло бы. Какой чудесный и подходящий подарок для любимой женщины! Увы, такой женщины не было. Похоже, судьба оказалась к нему немилостива, и он обречен так и прожить холостяком.

Тогда что же ему делать с этим домом? Добрый доктор Камерон, несколько обиженный тем, что к его ассистенту отнеслись с таким пиететом, не упускал случая поязвить на сей счет:

– И когда же ты переедешь в свой великолепный новый дом, Финлей?

Или:

– А не было ли мысли подать объявление в местную газету: «Красивый и знатный джентльмен, с большим меблированным домом, желает жениться. Прилагайте к заявке фотографию и резюме».

Хотя Финлей снисходительно относился к подобным репликам, они подвигли его на мысль, что этот дом вместо красивой игрушки должен стать местом, которое можно использовать для хороших и полезных дел. Он сел и написал длинное письмо своей знакомой старшей медсестре из детской больницы, объяснив свою цель и попросив ее наведаться к нему в новый дом.

Старшая медсестра тотчас приехала и, к удивлению и замешательству Финлея, оказалась совсем не той озабоченной матушкой, которую он хорошо знал. Она не была ни седой, ни окостеневшей в коленных суставах, ни явно затянутой в корсет. Когда она явилась и без улыбки протянула ему руку в знак приветствия, он увидел, что она молодая, высокая и гибкая, с аккуратными ступнями и стройными икрами ног. Как будто всего этого было недостаточно, чтобы обезоружить его, она была к тому же категорически и без вопросов очень красивой женщиной.

– Хотя мы никогда не встречались, я полагаю, что вы доктор Финлей. Я мисс Лейн, новая старшая медсестра в детской больнице, и я с благодарностью принимаю предложение предоставить ваш дом и сад для восстановления наших выздоравливающих детей, только, разумеется, если будут проведены некоторые предварительные мероприятия.

– Какие, например? – спросил Финлей.

Она улыбнулась спокойной, снисходительной улыбкой:

– Чтобы приспособить красивый частный дом для нужд маленьких детей, требуется кое-что сделать. Могу ли я теперь, с вашего позволения, осмотреть его?

Финлей тут же встал и, не говоря ни слова, прошел через прекрасный сад к своему дому и распахнул дверь.

Она элегантно вошла, как человек, привыкший к роскоши, и в сопровождении молчаливого Финлея внимательно осмотрела дом и его обстановку.

– Вы, конечно, знаете, что у вас здесь, доктор? – мягко спросила она, внимательно разглядывая ковры в большой столовой.

– Конечно, – коротко ответил Финлей. – Восточный антиквариат.

Она заметно вздрогнула:

– Ради бога, не употребляйте эти ужасные слова, которые включают в себя весь мусор, продаваемый на Шепард-маркет. Вот, например, – она указала на элегантный ковер с красивым цветочным рисунком, – это великолепный керманский ковер с цветочным узором девятого века, с тысячами стежков на одном шестидюймовом квадрате. Ведь крестьянка могла посвятить всю свою жизнь созданию этого благородного предмета искусства. Этот ковер, как и другие, не менее замечательные, нужно убрать, а вместо них покрыть пол циновками из кокосового волокна.

– Это действительно необходимо, сестра?

– Это в ваших же интересах, доктор Финлей, иначе бог знает что станет с вашими бесценными коврами, когда в доме будут грязные и часто страдающие недержанием маленькие дети!

Финлей промолчал. Этот аспект своей филантропии он совершенно не учел. Тем временем старшая медсестра продолжала:

– Я также настоятельно советую вам убрать все хрупкие предметы. Эти прекрасные тарелки Канси[16] на буфете следует сохранить, как и великолепную вазу Цяньлун[17] и чашу Мин. Эти заманчивые яркие предметы сразу же привлекут детей, которые либо полезут за ними, чтобы опрокинуть, либо будут бросать в них камни.

Финлей помолчал, а потом саркастически заметил:

– Вы так много знаете об антиквариате, мадам. Должно быть, какое-то время вы работали в лавке старьевщика.

– К сожалению, нет, доктор Финлей. Те немногие знания, которыми я обладаю, достались мне от моего дорогого отца, профессора востоковедения в Оксфордском университете, я часто сопровождала его в поездках на Восток.

– Он должен был оставить вас там, мадам. Один из этих шейхов устроил бы вам то, чего вы по праву заслуживаете, – хорошую встряску и все, что за ней последует.

– Еще не родился мужчина, который устроил бы мне встряску.

– В самом деле, мадам? – спросил Финлей, положив руки ей на плечи и легонько встряхнув.

Он тут же оказался распластанным на полу, чему сам удивился.

– Мне следовало бы сказать вам, доктор, что, когда я училась в Гёртон-колледже, я прошла специальный курс самообороны, что позволяет мне справиться с любым нападением – ну вот как с вами.

Все еще находясь в своем позорном положении, Финлей от души рассмеялся, как будто над отличной шуткой, после чего без всякого предупреждения он прыжком снова оказался на ногах, а его руки крепко сжали ее талию. Затем она лишилась опоры и плавно опустилась спиной на керманский ковер, с накинутой на голову юбкой, в наибелейших, благодаря искусству прачки, панталонах и с красивыми стройными ногами. Чтобы убедиться в обездвиженности дамы, Финлей уселся ей на живот и пробормотал:

– Как насчет мужчины, мадам? И что там с Гёртоном?

В этот самый момент раздался стук в дверь и вошла Джанет с подносом.

– Я думала, вы захотите кофе, сэр, для себя и вашей гостьи.

– Спасибо, Джанет. Можешь подавать.

– Пожалуйста, без сахара, Джанет, – прозвучала откуда-то из-под Финлея просьба.

При этих словах Финлей встал и, взяв жертву за обе руки, поставил на ноги и бережно усадил в кресло в стиле Людовика XVI.

– Не надо об этом никому рассказывать, Джанет, – попросил Финлей, принимая чашку. – Мисс Лейн как раз показывала мне упражнения, которым научилась в колледже.

– Мне привиделось, сэр, – сказала Джанет, уходя, – что леди показывала вам больше чем свои упражнения.

– Ну а теперь, когда мы сели и пришли в себя, могу ли я узнать, дорогая сестра, нравится ли вам кофе?

– Восхитительный. Я выпью еще чашечку, если наглец и грубиян угостит.

– Конечно, мисс Лейн, – ответил Финлей, наливая ей кофе. – Полагаю, вы Элис Лейн, если мне когда-нибудь будет позволено обращаться к вам по имени?

– Можете уже начинать, доктор Финлей. По правде говоря, я пришла сюда настолько пресыщенной всяческими похвалами в ваш адрес – газетными и прочими, – что решила преподать вам урок. Вместо этого вы преподали его мне.

– Ах, глупости, Элис! Мне и в голову не пришло бы вести себя грубо с такой очаровательной дамой, как вы, занимающейся столь важным и полезным делом. Теперь я готов сказать вам прямо и твердо, что вы можете делать здесь все, что считаете нужным для своих малышей. Ваши условия принимаются заранее. Ну почему, черт возьми, я должен вести себя как надутый домовладелец, если дом оказался у меня лишь благодаря серии случайностей, из-за доброй воли и благорасположенности ко мне городского совета?!

Элис, казалось, хотела что-то сказать, но вместо этого улыбнулась и пожала ему руку.

– Итак, – продолжал Финлей, – могу я считать вас своим близким другом?

Она улыбнулась еще шире и, не отпуская его руки, снова пожала ее:

– Как я могу сказать «нет» джентльмену, который видел меня в панталонах?

Союз между Финлеем и новой старшей медсестрой стремительно креп. Все ковры и драгоценный фарфор хранились под замком в маленькой боковой комнате, когда-то предназначавшейся для консультаций пациентов. На красивых полированных дубовых полах лежали кокосовые циновки, а в большой гостиной было расставлено с полдюжины больничных коек для детей, которые еще не могли ходить.

– Вас все устраивает, сестра? – спросил Финлей, когда они вместе закончили осмотр.

– Лучше и не бывает, доктор, – ответила она.

Затем в прекрасный солнечный день «скорая помощь» начала курсировать между Бартон-Хиллз и новым домом для выздоравливающих. Одновременно дом осадила толпа фотографов, от которых было не отбиться. Фотографировалось все и вся, внутри и снаружи переоборудованного дома. Финлей был сфотографирован без пиджака, в рубашке, выносящим детей из машины «скорой помощи». На одном совершенно чудесном снимке он был запечатлен с маленькой девочкой-инвалидом лет пяти на руках в тот момент, когда девочка, болтая ножками в железных протезах, подняла голову, чтобы поцеловать его в щеку.

Эта фотография стала «гвоздем» для прессы. Она появилась во всех шотландских газетах, затем в лондонских ежедневных газетах и, наконец, попала в иллюстрированные журналы «Сфера» и «Скетч». К фотографии прилагался трогательный рассказ о молодом шотландском докторе, который пожертвовал своим великолепным домом ради самой достойной из всех благотворительных целей – лечения и ухода за детьми-инвалидами. Но это было еще не все: как-то один маститый журналист, известный своей язвительной способностью очернять богатых и знаменитых, без всякого предупреждения явился в дом, где Финлей, по пояс раздетый, купал детей, по двое, среди брызг, пара, мыльной пены и всеобщего веселья. То, что увидел этот журналист, заставило его остаться не только на весь день, но и на всю неделю. А вернувшись в Лондон, он написал проникновенную статью, озаглавленную «Мой выбор Человека года».

Хотя она осталась непрочитанной ни Финлеем, ни старшей медсестрой, эффект от нее был внушительный. Отель «Каледония» стал заполняться гостями, главной целью которых было посетить или хотя бы мельком увидеть этого молодого врача из горной страны, образцового шотландца, который предоставил свой прекрасный дом для ухода за детьми-инвалидами: он-де лично их кормил, купал, носил, массировал и тренировал с помощью молодой и исключительно красивой медсестры.

Воспользовавшись этим наплывом, Финлей установил на воротах большой ящик для сбора пожертвований с двумя простыми словами: «ДЛЯ ДЕТЕЙ».

– Как же нам подсобил этот журналист, – заметил Финлей своей медсестре на кухне за чаем – редкий момент за весь день, когда они оставались наедине. – А то, знаешь, у меня скоро кончатся деньги.

– Твои собственные деньги?

– Разумеется, почему бы и нет? Это мое шоу! Прости, дорогая Элис, наше шоу.

Она на мгновение задумалась:

– Интересно, сколько нам подали эти добрые люди? Небось фунтов двадцать?

– Ты шутишь, детка! Эти наши самые щедрые посетители дали, в общем, больше пятисот фунтов!

– Это ты, конечно, шутишь?

– Пойдем со мной в банк, и сама все увидишь.

Рука об руку они отправились в город, оставив Джанет присматривать за детьми. Финлей крепко держал в правой руке старинный черный саквояж, теперь уже свободный от инструментов, но еще более тяжелый, чем прежде. Когда они шли по Черч-стрит, все взгляды были устремлены на них – добропорядочные бюргеры Таннохбрэ просто останавливались и глазели.

– Послушай, Финлей, пожалуй, это чересчур! Давай пойдем по более тихой дороге.

– Ни в коем случае. В следующий раз я понесу деньги в нашей коробке для сбора пожертвований.

В банке Финлей вежливо спросил, можно ли им встретиться с управляющим, и почти сразу же их провели в святая святых оного, где уважаемых клиентов с величайшей сердечностью приветствовал сам мистер Фергюсон.

– Входите, входите и присаживайтесь. Я знаю вас обоих, но если бы и не знал, мне достаточно было бы глянуть в «Геральд». Там о вас много чего – и фотографий, и прочего.

– Благодарю вас, сэр, за любезный прием. И возможно, вы знаете причину нашего визита. Сборы для нашего детского дома поступали так быстро, что я хотел бы положить все, что у нас есть, на новый счет, открытый специально для нашего заведения, то есть именно для детей.

– Ну тогда давайте сначала посмотрим, что у вас здесь. – Взяв у Финлея саквояж, он высыпал его содержимое на стол, быстро пересчитал банкноты и монеты, потом с улыбкой посмотрел на Финлея. – Молодой человек, вы гораздо богаче, чем я думал. Что вы хотите сделать с этой значительной суммой?

– Положить на счет нашего заведения, сэр, исключительно для детей.

– Что вы, любезный! У вас здесь больше пятисот фунтов. И ни пенни для себя самого, занятого всем этим, или для вашей дамы, которая вам помогает?

Финлей переглянулся с Элис:

– Мы хотим, чтобы все это пошло на благо, пользу и комфорт детей.

– И на хорошую еду, которую они получают, – добавила Элис.

Мистер Фергюсон откинулся на спинку стула и внимательно посмотрел на них обоих:

– Но ведь по здравому смыслу, по общей справедливости каждый из вас имеет право на разумное жалованье? А вы, Финлей, – на деньги за то, что у вас арендуют дом с участком.

– Мы с мисс Лейн решили предоставить наши услуги бесплатно для благого дела. По той же причине я не хочу ни пенни за сдачу в аренду своего дома.

Управляющий снова помолчал и наконец сказал:

– Если бы мы, то есть наш банк, сделали специальное пожертвование в размере ста фунтов, как бы вы его использовали?

– Сэр, я бы купил специальный аппарат, чтобы вылечить маленькую девочку. Она не может ходить и носит на ногах протезы, от которых никогда не избавится. Только подумайте об этом, сэр, каково это – быть на всю жизнь парализованным. Сейчас я делаю ей специальный массаж и электротерапию. Если бы у меня был этот аппарат, я думаю, он побудил бы ее сделать то, чего она никогда не делала, – попытаться самой ходить.

– Финлей, я прослежу, чтобы сто фунтов сегодня же были переведены на ваш собственный счет. И возможно, позже вы позволите мне навестить вас, чтобы увидеть этот аппарат в действии.

– Непременно приходите, сэр, – тут же ответил Финлей. – Просто дайте мне несколько недель, чтобы начать лечение.

Управляющий благоразумно выждал три месяца, прежде чем нанести обещанный визит, и был сердечно рад увиденному. Пока дети шумно играли в другой части сада, маленькая девочка училась ходить. Держась за алюминиевые ручки какого-то устройства на резиновых колесиках, она, подбадриваемая Финлеем, медленно продвигала вперед этот маленький аппарат.

– Хорошо, хорошо, девочка! Согни правое колено, еще, еще! Молодец, девочка. А теперь посиди, отдохни.

Девочка скользнула обратно на сиденье аппарата и повернулась к Финлею с легкой улыбкой, видеть которую было отрадно.

– Теперь, дорогая, – сказал Финлей, – тебе будет приятно услышать, что ты самостоятельно прошла двадцать ярдов. А сейчас давай немножко пройдемся вместе – ты и я. Потом после чудесной горячей ванны сделаем тебе массаж на пятнадцать минут, чтобы укрепить мышцы.

Оставшись незамеченным в тени, управляющий увидел, как Финлей снял девочку с сиденья и осторожно поставил на ноги. Затем, крепко держа ее за руку, он прошел с ней еще двадцать ярдов, на мгновение отпустив ее руку, так что она действительно несколько шагов сделала без посторонней помощи. С торжествующей улыбкой Финлей понес ее в дом.

Управляющий решил не объявляться. Увиденное тронуло его до глубины души – по его щекам текли слезы, почти ослепляя его, когда он повернулся и отправился обратно в мир коммерции – в свой банк.

10. Тереза

Прошло лето, наступила осень, и дети занялись уборкой опавшей листвы с подъездного пути и садовых дорожек. В ранних сумерках, на радость неугомонным сердцам малышей, зажигались костры. Кое-кто из детей уже настолько окреп, что вскоре должен был вернуться в приют в Мюрхеде – возможно, чтобы отправиться по своим домам, если там им будет лучше. Во всяком случае, дом доктора Финлея предназначался только для теплой погоды. Зимой, без надлежащего отопления, его следовало закрыть до весны. И теперь, когда у Финлея появилось свободное время, он был готов больше помогать своему настрадавшемуся коллеге. Присутствие ужасного аппендикса на каминной полке в кабинете способствовало омоложению доктора Камерона, который без видимых усилий пережил период затишья. Но теперь, когда впереди маячила зима, Финлей понял, что должен вернуться к своим обычным обязанностям и снова взвалить на плечи работу потяжелее.

В один из таких вечеров, когда туман начал рассеиваться и Финлей задумчиво шагал по аллее между голыми деревьями, за его спиной раздались легкие шаги, и не успел он обернуться, как в его руку легла теплая знакомая рука и успокаивающий голос произнес:

– У вас такой печальный вид, сэр, я почувствовала, что должна побыть с вами.

– Не называй меня «сэр», иначе я впаду в глубокую и необратимую меланхолию.

– Это печальное время года. Полагаю, мы скоро закрываемся на зиму? – Она шла в ногу с ним. – И ты потеряешь всех своих милых детей.

– И их мать! Увы, я буду скучать по тебе, Элис.

– Да, дорогой доктор Финлей, эта вынужденная разлука – такая тоска. Я так любила быть с тобой – из-за твоего веселого общества и, – она поколебалась, – из-за тебя самого.

– Загадочно, как всегда.

– Ну ты знаешь, о чем я. О твоей способности быть с женщиной веселым и счастливым без желания… опрокинуть ее на спину.

– Разве я не проделал это в тот же день, как только ты появилась?

– О, это было чудесно! Ни за что на свете не отказалась бы от такой восхитительной шалости.

– Да, было весело, вначале. – Он помолчал. – Ты позволишь мне навестить тебя, когда вернешься к себе домой в Сассекс?

Наступило молчание, несколько затянувшееся. Затем она спокойно сказала:

– Финлей, я вынуждена сообщить тебе печальную правду. Я провожу зиму с отцом и… молодым человеком из гвардейской бригады, у которого есть дом в Амальфи, унаследованный от матери. – Затем она как бы между прочим добавила: – Собственно говоря, он мой жених.

Последовало еще более продолжительное и напряженное молчание, после чего Финлей тихо произнес:

– Я рад за тебя. После тяжелой работы здесь, с которой ты прекрасно справлялась, это именно то, что тебе нужно: отдых, солнце и общение с людьми твоего круга.

Они продолжали расхаживать взад и вперед под деревьями, но молча. В какой-то момент она осмелилась взглянуть на него. Его челюсти были сжаты, губы растянуты в улыбке, но щека была мокрой от слез.

– Люди твоего склада не посылают открытки с картинками, но я буду думать о тебе, как ты загораешь на берегу синего моря и бросаешься в набегающую волну вместе со своим другом.

– Благодарю за искренние добрые пожелания. Я не забуду ни их, ни тебя. Как ты знаешь, это мой последний день здесь. Такси заказано на завтрашнее утро. Может, сейчас и попрощаемся?

Повернувшись, она протянула к нему руки. С больно бьющимся сердцем он крепко обнял ее, не касаясь губ, просто прижимая к себе, молча, как будто они уже были одним целым.

Наконец он отпустил ее:

– Благодарю от всего сердца за помощь и чудесное общение. Не будем писать друг другу. Пусть наше расставание сейчас будет ясным, полным и окончательным. Я знаю, что ты слишком хороша для меня, простого человека с простыми манерами, далеко не аристократа, тогда как ты рождена и воспитана в благородной среде, с самых ранних лет привыкла к изысканному обществу и обязана выйти замуж за человека своего круга. Так что прощай, душа моя!

Прежде чем она успела ответить, он повернулся и пошел к дому, где в своей комнате бросился в кресло и закрыл глаза. Одна только мысль утешала его: что она тоже плакала, когда они прощались. Только через несколько часов после расставания с Эллис он наконец встал с кресла и лег в постель.

На следующее утро ему захотелось побыть с маленькой девочкой, которая теперь так хорошо управлялась со своим аппаратом, что с его помощью могла легко в одиночку совершать прогулки по территории сада.

И действительно, когда он вышел в сад, она стояла там, опершись на «велосипед», как она назвала это устройство, и ждала Финлея.

– Я слышал о тебе хорошие новости, милая. Ты сделала целый круг сама.

– Два круга, доктор. И без остановки.

– Замечательно! Ты хорошо потрудилась. А теперь подойди и поцелуй своего старого доктора. – С этими словами он снял ее с аппарата и усадил к себе на колени. Получив поцелуй, он продолжил: – Кстати, как твое настоящее имя, милая? Я не могу все время называть тебя просто «девочка», у тебя должно быть имя.

– Не думаю, что у меня настоящее имя, сэр. Меня просто называли «малявка». Ну вроде как «убирайся к черту с дороги, малявка».

Финлей на мгновение задумался, массируя ноги ребенка, потом сказал:

– Я хочу дать тебе имя.

– О, как это здорово, сэр! Никогда не думала, что мне так повезет.

– Ну что ж, отныне ты будешь Терезой. – Финлей выбрал имя своей любимой святой.

– Тереза! – воскликнула малышка. – Красивое имя, классное!

– Очень классное.

– О сэр, давайте я пойду в самый конец сада, а вы меня позовете.

Она сделала шаг к своему аппарату и припала к рулю. Через минуту она уже скрылась за деревьями в конце сада. Затем Финлей вскочил на ноги и во всю мощь своих легких крикнул:

– Тереза!

Тут же раздался радостный ответный крик – девочка очень быстро вернулась и обняла колени Финлея:

– О, это чудесно, сэр. Иметь имя! Не могли бы мы еще раз так сделать?

К восторгу ребенка, игра была успешно повторена.

– Теперь я смогу рассказать другим детям, кто я! – воскликнула она.

– Тогда слушай, Тереза, – серьезно сказал Финлей. – Твоя маленькая рулевая машинка очень хорошо сделала свое дело, и сейчас мы переходим к следующему заданию. Сегодня ты разучишь небольшой танец под названием «Дудка моряка». Он очень простой и поможет укрепить твои ноги. Давай-ка я тебе покажу.

Напевая мотив песенки, Финлей исполнил несколько простых па, к большому удовольствию своей маленькой спутницы.

– А теперь ты попробуй, Тереза.

Поддерживая ее за руки, он показал ей движения, которые она и в самом деле быстро ухватила. Наконец, на середине танца, он отпустил ее ручонки, так что она исполнила нужные па без поддержки.

– Ты быстро научилась, Тереза! – Он посадил ее к себе на колени. – И я рад, потому что хочу гордиться тобой, когда мы поедем к мистеру Фергюсону на чай в субботу днем.

– Господи боже, сэр! Меня и правда пригласили?

– Еще какая правда, девочка. Помнишь, это ведь мистер Фергюсон подарил тебе «велосипед»? Вот почему я хочу, чтобы ты немного потанцевала для него.

– О да, сэр, я буду очень-очень много тренироваться.

Субботний день выдался чудесным, и Финлей пожалел, что его малышка одета в не слишком подходящее для чаепития платье. И хотя ее старое серое платье было достаточно неприглядным, это ничего не значило по сравнению с сиянием ее маленького личика, на котором было написано ожидание чуда. Поскольку по субботам в Таннохбрэ всегда было трудно припарковаться, Финлей заказал такси. Когда он помог ей сесть на заднее сиденье рядом с собой, она пришла в полнейший восторг:

– Только подумайте, доктор Финлей, Тереза впервые в жизни села в такси. И едет на свое первое чаепитие.

Поскольку банк в субботу был закрыт, мистер Фергюсон и его жена, красивая дородная женщина, ждали их наверху, в большом просторном доме. И с каким теплом приняли они Финлея и его маленькую спутницу! В гостиной был накрыт стол для великолепного чаепития с прекрасным тортом из мороженого, засахаренными фруктами и печеньем.

Финлей с удовольствием отметил, как хорошо ведет себя Тереза и как быстро Фергюсон и его жена прониклись к ней всем сердцем.

– Мне очень жаль, миссис Фергюсон, что я не нашел подходящего платья для малышки, но, видите ли, я не очень-то разбираюсь в таких вещах.

– Не волнуйтесь, доктор, – сказала миссис Фергюсон. – Полагаю, у меня есть как раз то, что подойдет девочке. Пойдем со мной, Тереза, мы поищем для тебя красивое платье.

Взглянув на Финлея, который ответил ей ободряющей улыбкой, Тереза вместе с миссис Фергюсон вышла из комнаты.

– Несколько лет назад мы с женой пережили страшное горе – потеряли нашу маленькую дочку. Она стояла на тротуаре, когда вдруг прямо на нее с дороги на большой скорости свернул пьяный водитель… В общем, жена настояла на том, чтобы сохранить все дочкины вещи, ее одежду, книги, игрушки – все.

Финлей промолчал. Что тут можно было сказать? И уже с нехорошим предчувствием он подумал о том, что вполне могло его ожидать. И действительно, в этот момент открылась дверь и вошла Тереза, одетая в красивое белое шелковое платье с широкой юбкой, в шелковые чулки и изящные лакированные туфельки. Ее волосы были зачесаны назад и завязаны серебристой лентой, а тонкую шею украшало серебряное ожерелье с аметистами. Она посмотрела на Финлея, смущенно осознавая, как изменилась ее внешность, затем обняла его и крепко поцеловала:

– О, доктор Финлей, вам нравится, как я теперь выгляжу? А под платьем я даже еще красивее в том, что миссис Фергюсон называет моим «нижним бельем». Хотите посмотреть?

– Если миссис Фергюсон нравится, дорогая, то и мне тоже.

– Теперь я не называю ее миссис Фергюсон. Ей нравится, когда я называю ее «мама». А сейчас я спущусь вниз и покажу новую себя Норе, кухарке.

Когда она ушла, Фергюсон молча посмотрел на Финлея:

– Мой дорогой, мой дорогой Финлей, эта маленькая девочка объяснила ситуацию лучше, чем я когда-либо смог бы. Вам будет тяжело, я знаю. Вы спасли ее от страшной болезни. Вы любите ее, как свою собственную дочь. И все же, Финлей, не лучше ли ей жить в уютном доме с матерью, любящей матерью, которая будет заботиться о ней и воспитывать ее как родную дочь? Только женщина может правильно ухаживать за маленькой девочкой, пока та не войдет в зрелую пору девичества. Разве вы не чувствуете, что, какой бы ни была ваша жертва, было бы разумно отпустить Терезу к нам, как будто она наше дитя?

Финлей наклонился вперед и поднес руку ко лбу. «Да, – подумал он, – ради моей малышки я должен отпустить ее».

– Да, – наконец произнес он. – Я понимаю все ваши доводы. И я согласен. Я должен согласиться. – Он помолчал. – Лучше мне не оставаться на этот маленький праздник. Тереза не будет скучать по мне. Лучше так. Я счастлив, что ей повезло, потому что знаю: вы, сэр, и ваша жена сделаете все возможное, чтобы девочка была счастлива.

Финлей уже собрался уходить, когда Фергюсон встал и пожал ему руку:

– Мы никогда, никогда не забудем, дорогой Финлей, что без вас наша прекрасная маленькая дочь осталась бы беспомощной, безнадежной калекой.

Финлей шел домой медленно, в настроении, граничащем с отчаянием. «Что со мной не так, – с горечью думал он, – почему я обречен на такие испытания? Я теряю единственную женщину, которую когда-либо любил, и теперь, по весьма уважительным причинам, я должен отказаться от почти своего, самого дорогого мне ребенка».

11. Ребенок Джанет

Несколько дней спустя Финлею позвонили из отеля «Каледония». На душе у него по-прежнему было грустно и тяжело. По прошлому опыту он всегда с опаской относился к вызовам из роскошного отеля, за которые можно было получить достойное вознаграждение, или совсем наоборот. Запросив информацию у своего друга Билла Скотта, телефониста, он получил такой ответ:

– Это пара иностранцев, Финлей. Говорят по-испански, из Боливии в Южной Америке. Высокий стиль и все такое, но на твоем месте я бы заблаговременно получил свой гонорар. Эта женщина тебя вызывает – сеньора да Коста. Она попросила найти ей лучшего врача в Шотландии, так что мне пришлось назвать тебя. Но берегись, Финлей, она настоящая стерва.

– Спасибо, Боб. Я буду начеку.

С этим дружеским предупреждением Финлей неспешно поехал к большому отелю через долину и наверх к гребню холма. В отеле, поскольку персонал состоял в основном из местных парней, Финлея встретили с улыбками и проводили до лифта, который доставил его на седьмой этаж, в роскошные апартаменты сеньора и сеньоры да Коста.

Сеньора сидела на кровати, опираясь на две объемистые подушки, и была одета в ночную рубашку, которая могла быть куплена только в Париже.

– Ах, доктор, наконец-то вы здесь! – Оглядев Финлея, она добавила как бы про себя: – И молодой, красивый, умный… хотя я боялась худшего. Садитесь, доктор. – Она глубоко и хрипло вздохнула.

– Мадам, в этой комнате можно задохнуться, – мягко сказал Финлей. – Я должен открыть окно.

– Нет, доктор, прошу вас. Посмотрите сначала мое горло.

Финлей открыл саквояж, вынул шпатель и поближе пододвинул ночник:

– Выньте ваши вставные зубы, мадам.

– Но, доктор, у меня нет искусственных…

– Будьте добры, выньте вставную челюсть, если не хотите ее проглотить.

Поскольку пациентка медлила, Финлей просунул ей в рот указательные пальцы и вытащил огромную пластину, окаймленную идеальным набором белых зубов.

– А теперь, мадам, откройте рот пошире, очень широко. – (Явно расстроенная, она неохотно подчинилась, отчего ее щеки скорбно обвисли.) – Широко, мадам. Пошире, пожалуйста.

Наконец после долгих манипуляций Финлей смог хорошенько рассмотреть ее горло. Затем он вытащил свой инструмент и, отдав ей протез, отвернулся, чтобы она сама поставила челюсть на место. Пока она пыталась справиться с этим довольно деликатным делом, Финлей взял с прикроватного столика узкую коробочку и извлек из нее одну из коротких темных сигар. Покатав сей предмет между пальцами, он внимательно рассмотрел сигару, затем сильно прикусил. Он уже понял, что к чему, но для верности попробовал языком темную маслянистую жидкость, сочащуюся из кончика сигары.

Сеньора внимательно наблюдала за ним во время этой процедуры и, когда он положил сигару в карман, ядовито сказала:

– Вы слишком вольно обращаетесь с моей собственностью.

– Это лишь для окончательного подтверждения моего диагноза, мадам… – Он сделал паузу, заметив, что щека у нее нервно подергивается. – Сначала я должен успокоить вас, мадам. У вас нет ни рака, как я опасался, ни какого-либо другого смертельного заболевания. Ваше горло просто воспалено, но очень сильно. Если вы будете следовать моим предписаниям, ваше горло придет в норму в течение четырех недель. Вы вылечитесь.

– О, благодарю и благословляю вас, доктор! Мне сказали, что вы лучший доктор в Шотландии, и это правда.

Она закрыла глаза, перекрестилась и, начав со слов «Madre de Dios», произнесла короткую благодарственную молитву.

– Вот мой рецепт, мадам, – произнес Финлей, не давая, однако, рецепт ей в руки. – Это лекарство нужно принимать в десять вечера, когда вы уже будете готовы идти спать. Оно обеспечит вам гораздо лучший сон, чем эти ядовитые сигары. Никогда больше не курите их. В дыме, который вы вдыхаете, содержатся опасные вещества. Если вы не будете выполнять мои предписания, то наверняка закончите раком горла. Я ясно выразился?

– О да. О да, дорогой доктор. Я буду, буду следовать вашим приказам. Пожалуйста, дайте мне рецепт.

– Прежде всего, мадам, вы должны заплатить мне три гинеи.

На ее лице изобразилось потрясение.

– Дорогой, умный доктор, вы крайне неучтивы, говоря о деньгах с вашей пациенткой, знатной дамой, когда она еще в постели. Разве непонятно, что гонорар будет перечислен вам, как только мы получим ваш счет.

– Мадам, я не Шейлок[18], чтобы рвать на себе бороду и кричать: «Отдайте мне мои дукаты». Нет, сударыня, я простой сельский врач, которого не раз обманывали обитатели этого отеля – уезжали, не рассчитавшись по долгам. Поэтому у меня незыблемый принцип: нет платы – нет рецепта.

Она снова посмотрела на него, ожидая, не дрогнет ли его строгое молодое лицо, затем громко позвала:

– José, venga aquí[19].

Только теперь Финлей впервые увидел маленького мальчика с темными глазами на очень бледном лице, лежащего на животе на полу в углу у окна. Мальчик с большим трудом поднялся, пошатнувшись, шагнул к шкафу и, открыв дверцу, достал оттуда рабочую сумку с вязанием и передал своей хозяйке. Когда мальчик возвращался в свой угол, Финлей с ужасом заметил, что под тонкой майкой его спина испещрена уродливыми красными рубцами.

Тем временем сеньора с расстроенным видом рылась в сумке. Наконец она воскликнула:

– Какая жалость! Какая досада! Дорогой доктор, как мне стыдно! Оказывается, мне не хватает мелких денег, чтобы расплатиться с вами.

– Тогда я попридержу ваш рецепт, дорогая мадам, пока у вас не будет требуемой суммы.

Она снова внимательно посмотрела на него. Затем без дальнейших проволочек протянула Финлею три довольно грязные фунтовые банкноты и три шиллинга по одному.

Положив деньги в карман, Финлей встал и с поклоном протянул ей рецепт.

Она взяла его и взвизгнула:

– Что? А где жидкость? Где порошки?

– Мадам, очень хороший аптекарь в нашем городе выдаст вам лекарство по моему рецепту.

– Ха! Значит, я снова должна платить. Все англичане – мошенники!

– Шотландцы, мадам, – вежливо поправил ее Финлей, поворачиваясь к двери, которую мальчик уже открыл перед ним.

Выйдя в коридор и услышав, как закрылась дверь, он почувствовал, что позади него кто-то стоит. Обернувшись, он увидел, что это мальчик вышел за ним следом.

– Сеньор доктор, умоляю вас, пожалуйста, залечите мои раны.

Финлей не мог устоять перед этой жалобной просьбой. Он снял с мальчика рубашку и с ужасом уставился на глубокие кровоточащие раны, прорезавшие кожу чуть не до кости.

– Кто это сделал?

– Хозяин, доктор, сэр. Когда я не угождаю госпоже, она докладывает мужу.

Финлей молча рассматривал мальчика. Тот был крайне истощен от недоедания. И жестоко избит.

Ни секунды больше не раздумывая, Финлей накинул пальто на плечи мальчика, повел его к лифту, затем быстро прошел через вращающиеся двери и сел в машину. Когда они отъехали, мальчик, сидевший рядом с Финлеем, заплакал от радости.

– Откуда ты знаешь английский?

– Я много занимался им в школе, сеньор, надеясь сбежать в английскую семью.

– Чтобы тебя больше не пороли?

– Не только чтобы не пороли. Чтобы была еда.

– Разве тебя не кормят в отеле?

– Я не зарегистрирован в отеле, сеньор. Я ем только то, что мадам оставляет на своей тарелке. Если ничего нет, я вылизываю тарелку.

«Боже милостивый!» – подумал Финлей. Хуже и не бывает. Он молчал, пока не добрался до дома, потом, взяв на руки ребенка, осторожно вынес его из машины и направился на кухню.

– Джанет, дорогая, с этим бедным мальчиком плохо обращались и морили голодом. Вижу, у тебя на плите каша, пожалуйста, дай ему большую тарелку и добавь туда побольше сливок. Я вернусь через несколько минут.

В приемной Финлей собрал все, что было ему необходимо, завернул в большое полотенце и оставил у кушетки, чтобы иметь под рукой. Затем он возвратился на кухню. Там он сел рядом с Джанет, которая как зачарованная наблюдала за тем, как ест маленький мальчик.

– О, доктор Финлей, – прошептала она, – мальчик до смерти наголодался.

– Очень близко к тому, Джанет. Дай ему вторую порцию, если попросит.

– Уже попросил, – ответила она, поднимаясь, чтобы наполнить пустую тарелку, уже начисто вылизанную.

– Чудесная, чудесная каша, сэр. Еще немного – и я снова стану сильным.

– Вы собираетесь оставить его здесь, сэр?

– Больше негде, Джанет. У него нет ни одного друга на свете. И конечно, я ни за что и никогда не отошлю его обратно в отель, к этим ублюдкам из Южной Америки.

Когда вторая тарелка каши опустела, Финлей поднял мальчика и отнес в приемную, где положил лицом вниз на кушетку. Было совершенно необходимо очистить раны: некоторые из них гноились.

– Я вынужден сделать тебе чуть больно, Хосе. Иначе нельзя.

– Я не буду плакать, сэр.

Используя простой эфир[20], Финлей тщательно промыл раны, затем покрыл всю спину ребенка корпией, смоченной борным спиртом, и отнес мальчик на кухню.

– Джанет! Это не только мой мальчик, но и твой. Не могла бы ты выделить ему маленький уголок на своей кровати? А если у тебя есть старая сорочка, она может послужить ему ночной рубашкой, пока я не найду ему подходящую одежду.

Джанет покраснела от удовольствия:

– Я, конечно, могу позаботиться о нем, сэр. Кроме того, ему будет по-настоящему уютно со мной.

Взяв ребенка у Финлея, она исчезла за дверью, которая вела в ее комнату – сразу за кухней.

Теперь Финлей услышал, как по приемной ходит доктор Камерон, и ему пришлось вернуться мыслями к главным дневным обязанностям. Список составленных для него визитов уже лежал на столе в прихожей.

– Доброе утро, сэр, – громко сказал он. – У вас есть еще какие-нибудь вызовы для меня? Я только начинаю.

– Нет, больше никто не звонил, так что в приемной поработаю я. А ты уже позавтракал, Финлей?

– Я рано выходил, сэр, и забыл про завтрак. Сейчас, только выпью кофе.

На кухне его ждали кофе и свежая булочка. Джанет с заговорщицким видом приложила палец к губам и прошептала:

– Наш малыш крепко спит, сэр. Но мне жаль, что не осталось каши, он все съел.

У Финлея не было серьезных больных в списке вызовов, и он закончил обход еще до полудня. Затем он поехал в центр города и остановился перед магазином с двумя входами, на котором красовалась вывеска:

ОДЕЖДА ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ И ДЕТЕЙ

Около получаса Финлей оставался в магазине, потом вышел вместе с управляющим, который положил на заднее сиденье машины несколько пакетов и заметил с многозначительной улыбкой:

– Ваш заказ на униформу с пуговицами будет готов для примерки к концу следующей недели.

Взглянув на часы, Финлей убедился, что у него достаточно времени, чтобы нанести еще один визит. Выйдя из машины, он пересек улицу и направился к центральному полицейскому участку.

Здесь Финлей пробыл еще минут тридцать, а по выходе его сопровождал шеф полиции.

– Я поговорю в отделе регистрации, Финлей, – стоя на ступеньках, сказал он. – Все будет очень просто: отец неизвестен, приемная мать – Джанет Маккей.

Затем они обменялись рукопожатием, после чего Финлей сел в машину и поехал домой.

– Джанет, – позвал он, – тут вот много хороших вещей для твоего малыша.

С помощью яркоглазого маленького мальчика Джанет и Финлей выгрузили из машины покупки и отнесли их на кухню, где весело горел огонь. Когда стали открывать пакеты, одно удовольствие было смотреть на лицо ребенка, светившееся радостью и удивлением. Там было все, что ему нужно: белые и синие рубашки, нижнее белье, носки, две пары туфель – одни для дома, другие для улицы, – маленькая мягкая шляпа, два галстука, две пары брюк – одни серые фланелевые, другие синие, – два свитера и симпатичное синее зимнее пальто.

Повернувшись к Джанет, чтобы посмотреть на ее реакцию, Финлей увидел, что она плачет.

– О доктор Финлей, дорогой доктор Финлей, подумать только, что вы купили эти чудесные вещи для моего маленького мальчика!

– И теперь он действительно твой, Джанет. Я все уладил с шефом полиции и с регистрацией.

– Есть еще кое-что, за что я должна смиренно поблагодарить вас, доктор: за вашу обходительность и мастерство, благодаря чему рождение моего ребенка было абсолютно безболезненным. Должно быть, вы дали мне большую дозу хлороформа, потому что, по правде говоря, я ничего не чувствовала, пока не очнулась с милым ребенком в руках.

Финлей ласково посмотрел на нее. Да, пусть лучше так она и говорит об осуществлении своей мечты.

Теперь Джанет действительно обрела годы материнства, которое обошло ее стороной. Слишком некрасивая, чтобы привлечь мужчину, она тем не менее в глубине души мечтала иметь ребенка.

Она сидела, крепко обняв своего маленького мальчика, не утирая теплых слез.

12. Надежды доктора Финлея рухнули

Зима в Таннохбрэ закончилась, теплые лучи солнца разогнали затяжные туманы, и распускающиеся почки деревьев возвестили о наступлении весны. Это было особенно любимое Финлеем время года, к которому стремилась его душа и все его существо. Весна, казалось, предвещала радости жизни вне дома, на лоне пробудившейся природы. И все же в сердце Финлея не было радости. Он печально смотрел на свои любимые ружья и на стоявшие без дела удочки в углу гаража.

Как будто в противовес этому, домашние дела, такие как ежегодная весенняя уборка, никогда еще не исполнялись с таким веселым тщанием и великим удовольствием. Джанет, возглавлявшую данный штурм, было не узнать. С помощью Джозефа (уже не Хосе) она скребла, чистила, подметала и полировала так, будто была лет на двадцать моложе. Финлей сделал ей комплимент, она кивнула в знак согласия:

– Это вы правильно заметили, сэр Финлей, я стала совсем другой с тех пор, как у меня появился такой хороший сын.

– И он очень помогает тебе, Джанет.

– Помощь и утешение, сэр. Видели бы вы, как он прижимается ко мне в постели. Теперь я сплю гораздо лучше, чем раньше. – И с нежной улыбкой она добавила: – А утром, как только я проснусь, он приносит мне чашку чая.

– Он растет отличным парнем, Джанет. Приятно видеть, как он в своей новой шикарной униформе, застегнутый на все пуговицы, впускает пациентов в дом и провожает их в приемную.

– Ох, сэр! Он везде помогает. Видели бы вы, как он убирает нашу спальню. Даже опорожняет мой ночной горшок. – Она замолчала и вдруг затряслась от смеха. – Сэр, это просто умора! Поначалу, когда мой малыш не знал, что делать с горшком, он поднял его, полный до краев, и вылил в открытое окно, как раз когда доктор Камерон проходил мимо! Ох, сэр, я едва снова не родила. Когда я подавала ланч, босс сказал мне: «Джанет, водосточный желоб на крыше протекает. Немедленно позаботься об этом. Я чуть ли не ванну принял сегодня утром».

Финлей радовался счастью старой служанки. Но в его собственном сердце подобной радости не было. Настало время снова открывать его дом для реабилитации детей. Но если прошлым летом все сложилось как нельзя лучше, то теперь он не мог заставить себя заняться этим. Где он найдет старшую медсестру? Нет, он не мог представить себе здесь почтенную даму из детской больницы, ковыляющую, опираясь на палку. Может, она пошлет одну из пожилых медсестер, всю накрахмаленную и в очках? Финлей содрогнулся при этой мысли. Ничто не могло сравниться с тем чудесным минувшим летом, когда каждый день был радостью или пусть даже радостной битвой.

В первый день апреля, когда Финлей закончил утренний прием, Джанет обратила его внимание на группу рабочих, стоявших у автомобиля-фургона возле его дома.

– Они пытались докричаться до вас через сад, сэр.

Финлей направился к полудюжине рабочих, но его опередил их бригадир, который, коснувшись своей шляпы, сказал:

– Нам просто нужен ключ, сэр, чтобы войти в ваш дом.

Финлей узнал этого человека:

– Энди, кто вас прислал?

– Откуда мне знать, Финлей? Должно быть, распорядились из офиса. Управляющий просто вышел во двор и говорит: «В дом Финлея, ребята. То же самое, что в прошлом году».

– Но, Энди, я ни о чем не просил.

– Тогда, должно быть, это из детской больницы, сэр.

Наконец до Финлея дошла скучная истина происходящего. Он сам придумал свое прошлогоднее действо – теперь он должен ему соответствовать. Он последовал за рабочими в дом и наблюдал, как они умело принялись за дело, убирая и складывая его дорогие ковры и прекрасный фарфор, а затем раскатывая циновки на полированном полу. Внезапно он услышал стук палки, и его барабанные перепонки пронзил высокий голос: «Я хочу убедиться, что здесь у нас все в порядке…»

Этого было достаточно. Финлей заперся в одной из уборных, закрылся на задвижку и сел на стульчак, чтобы хорошенько поразмыслить. Да, это была пожилая старшая медсестра из больницы. Он сам позволил себя в это втянуть. Что ж, теперь уже было слишком поздно. Он должен отойти в сторону, и пусть она тут заправляет.

На полу валялся экземпляр детских газетных комиксов, оставленный кем-то из веселой прошлогодней орды. На открытой странице был изображен печальный маленький толстяк, оставшийся со своим багажом на пирсе, в то время как вдаль под облаками дыма уходил пароход. Подпись гласила: «Этот человек опоздал на последний пароход в прекрасное будущее».

«Он – это я, – подумал Финлей. – У меня был шанс на реальное счастье, и я позволил ему уплыть».

Наконец он поднялся со своего жалкого трона и по привычке спустил воду.

Вернувшись домой, он начал вечерний прием, что не составляло труда, поскольку хорошая погода значительно уменьшила число его пациентов. Наверху он наткнулся на маленького Джозефа, с улыбкой поджидавшего его.

– Хорошая открытка для вас, сэр. Я, конечно, ее не читал, но картинка очень забавная.

Пока мальчик с улыбкой наблюдал за ним, Финлей взял открытку и изучил ее взглядом диагноста. На почтовом штемпеле значилось Сан-Ремо, а на довольно аляповатой картинке была изображена бегущая по пляжу хорошенькая молодая женщина в скромном купальном костюме, преследуемая пожилым мужчиной в цилиндре и сюртуке. На обратной стороне открытки было письмо, написанное очень мелким, аккуратным почерком, сразу узнаваемым, отчего у Финлея страшно забилось сердце.

Дорогой маэстро!

Зная о Вашей любви к комическим цветным открыткам, я не удержалась и вторглась в Ваше величественное и стоическое молчание. Я бы написала Вам раньше, но, опасаясь нарушить Вашу зимнюю спячку, все ждала от Вас хотя бы краткого сообщения. Увы! От Вас ни слова, и наш добрый итальянский почтальон, качая головой и бормоча мне мягкое итальянское «нет», выглядит при этом так трогательно огорченным. Затем я обычно отправлялась к ланчу под открытым небом на печальные морские берега – лишь бы убраться подальше от этого адского маленького армейского зануды, сноба, который без конца трындит о своей бригаде и связях со сливками британской аристократии. Даже мой дорогой отец устал от этого человека, и у него появились боли в боку, которые беспокоят и меня. Итак, в результате всего этого мы решили морем вернуться в Англию и прибудем в Лондон 25 апреля в 11:30. Я с грустью понимаю, что Вы слишком заняты, чтобы встретить нас, но все же какое было бы облегчение, можно сказать, какая была бы радость увидеть Ваше милое, благородное лицо в Саутгемптоне, когда мы доплывем.

Ваша Элис

К удивлению и восторгу Джозефа, Финлей запел и исполнил несколько танцевальных па из шотландского флинга.

– О, сэр! – воскликнул мальчик. – Вы довольны и счастливы!

– И то и другое. – Финлей поднял ребенка и продолжил танец. – Но скажи, Джозеф, у меня благородное лицо?

– У вас самое лучшее, самое уродливое лицо на свете!

Счастье Финлея достигло апогея, когда ранним утром 25 апреля он сел в машину и на максимальной скорости помчался в Саутгемптон. Здесь, расхаживая взад и вперед, он в крайнем возбуждении ожидал прибытия парохода. По прибытии судна он встал у трапа, где вскоре должны были появиться пассажиры. Сначала вышли итальянцы, затем пожилая английская пара, несколько женщин без спутников, еще одна пожилая пара, еще итальянцы – вероятно, рабочие – и, наконец, маленький, безукоризненно одетый англичанин.

С сокрушительной, всепоглощающей грустью Финлей понял, что его возлюбленной на борту нет. Он уже собирался уйти восвояси, когда элегантный англичанин обратился к нему с интонациями, характерными для парадного плаца:

– Вы, я полагаю, доктор Финлей. – Он помолчал. – Если так, то у меня есть для вас письмо.

Финлей был слишком ошеломлен, чтобы ответить. Он машинально взял протянутое письмо.

– Ага! Ага! Немного шока для вас, старина. Ей нравится вызывать шок. Ха! Поскольку мы, по-видимому, находимся в одинаковом положении, то почему бы нам не отметиться, перед тем как разбежаться?

Схватив Финлея за руку, словно знал его много лет, маленький англичанин поволок его в бар.

В уютном темном углу Финлей с облегчением сел, а его услужливый спутник принес две порции виски.

– Послушайте, старина, вы выглядите совершенно выбитым из колеи. Хотите услышать самое худшее? – Когда Финлей молча кивнул, он продолжил: – Знаете, я полагаю, что достойный профессор был болен – почками или печенью, не могу сказать, чем именно, – но он был достаточно слаб, потому и захотел вернуться домой. Но вчера днем, когда мы собирались уезжать, все изменилось.

– Да-да, – сказал Финлей. – Пожалуйста, рассказывайте.

– Один знакомый итальянец услышал о болезни старика. Судя по всему, он учился у профессора Лейна в Оксфорде. Этот итальянец тут же вызвал специалиста, который заявил, что старику нельзя никуда ехать. После чего наш итальянский благодетель пригласил нас всех на свою большую прекрасную виллу в Грасе. Естественно, я уперся. Я, знаете ли, должен вернуться в свой полк. Однако чуть ли не с сакраментальным почтением отец и дочь были препровождены на виллу. Кто-то сказал мне, что это потрясающее, великолепное место называется «Шесть садовников». Я также узнал, что этот дон Альфонсо, итальянец, в некотором роде граф с настоящим историческим замком в глуши. – Он помолчал. – Послушайте, старина, вы выглядите просто ужасно. Позвольте принести вам еще живительной влаги.

Он принес, и Финлей, которому было хуже некуда, залпом проглотил виски.

– Может, взглянете на письмо – узнаете, что пишет леди?

Финлей нащупал письмо, вскрыл конверт и вытащил маленький листок.

Дорогой Финлей!

Отец слишком болен для поездки – такое заключение сделал врач. И его дорогой друг, бывший ученик отца в Оксфорде, перевез нас на свою прекрасную виллу, где отец будет иметь все удобства и заботу со стороны опытных медсестер, а врач будет каждый день его навещать. Я, конечно, не оставлю старика. Естественно, мне жаль, что я не смогу быть рядом с Вами в Вашем летнем детском доме.

С сожалением,

Элис Лейн

«Отец получит все внимание от медсестер, – мысленно отметил Финлей, – а я получу все внимание от синьора Альфонсо».

Наступило долгое, напряженное молчание. Затем англичанин – его звали Пимми – встал:

– Послушайте, старина, не садитесь за руль, по крайней мере полчаса. Когда начнете ругаться, можно спокойно ехать.

Он протянул руку и крепко сжал вялые пальцы Финлея.

Сообразно совету Финлей сидел в печальном, каменном молчании в течение указанного времени, затем встал, нашел свою машину и медленно поехал обратно в Таннохбрэ, где его летний дом, кишащий детьми, был во власти старшей медсестры с ее визгливым голосом, негнущимися коленями и вездесущей палкой.

13. Элис сожалеет

Финлей жестоко пострадал от удара, который своим отказом приехать нанесла ему та, с кем он так долго связывал романтические надежды. Но, получив этот удар, он оказался способен снова взять себя в руки, расправить плечи, вскинуть подбородок, а затем приступить к делу. Хотя время от времени он с горечью и сарказмом бормотал слова: «С сожалением, Элис Лейн», он с головой ушел в работу, чтобы осчастливить детей и, что не менее важно, завоевать уважение старой леди с ее визгливым голосом, колючим взглядом и палкой, чей безжалостный стук раздавался в самых неожиданных местах.

Дети, многие из которых бывали здесь прошлым летом, вскоре стали друзьями Финлея. Он часто играл с ними в их игры: в лапту, прятки, во французский крикет, в скачки всех видов – начиная от скачек в мешках и до скачек с яйцом в ложке, а также обучал их благородному искусству лазания по деревьям, подстраховывая на нижних ветвях.

Его усилия не остались незамеченными старой медсестрой, которая постепенно прониклась симпатией к этому восторженному и щедрому молодому человеку, и когда он устроил ей в одиннадцать утра легкий «второй завтрак» из кофе и горячих тостов с маслом, к которым пожилая дама издавна привыкла, она наконец прониклась к нему. А приносящей теперь «вторые завтраки» Джанет она говорила: «Какой у вас прекрасный молодой человек!»

– Вам открылось это только сейчас, сестра. Если бы вы знали, как он теперь, когда старый доктор почти не у дел, занимается почти всей врачебной практикой, вы бы еще лучше о нем думали.

– Он христианин, Джанет?

– Он не церковный христианин, если вы это имеете в виду, который закатывает глаза при виде того, что ему не нравится. Но у него все самые христианские добродетели. Если он увидит, что женщина загибается от тяжких трудов, то не пройдет мимо, а снимет с нее часть ноши.

– Я вижу, что он помог тебе, Джанет, так же как и мне.

– Это вы верно сказали, сестра. И в то же время, насколько я могу судить, сам он страдает.

И, отойдя в сторонку, Джанет многозначительно приложила руку к сердцу.

Так прошло несколько недель, все было хорошо и с детьми, и с врачебными делами. Прекрасная солнечная погода сократила число пациентов, одновременно побудив доктора Камерона к некоторой активности. Он даже стал принимать вызовы из ужасной Андерстонской больницы.

В одно чудесное июльское утро Джанет ворвалась к Финлею с местной газетой «Таннохбрэ геральд»:

– Доктор Финлей, сэр, вот новость, которая может вас заинтересовать.

Она протянула ему газету, где под помеченным крестиком заголовком «Светские события» он прочел следующее:

Таннохбрэ приветствует прибытие графа Альфонсо и его супруги-графини. Они остановились в отеле «Каледония». Графиня – это, конечно, прелестная Элис Лейн, которая покорила сердца жителей великолепной заботой о детях в летнем доме, открытом нашим доктором Финлеем. Хотя были слухи, что отношения этой пары выходили за рамки чисто профессиональных, но благородный граф и голубое итальянское небо лишили нашего любимого местного героя заслуженной награды.

Прочитав абзац, Финлей молча вернул газету Джанет с таким выражением лица, что все вопросы отпали. После долгой паузы он сказал просто и твердо:

– Здесь мы их не увидим!

Почти неделю замечание Финлея оставалось верным. Но в следующий понедельник к парадному подъезду подъехало такси, из него вышла скромно одетая женщина и позвонила.

Джанет, откликнувшаяся на вызов, впустила женщину, которая попросила, чтобы ее как пациентку принял доктор Финлей.

– Ваше имя, мадам? – спросила Джанет.

– Разве ты не узнаешь меня, милая, добрая Джанет? Неужели я так сильно изменилась?

Джанет посмотрела еще раз и воскликнула:

– Вы наша мисс Лейн! Но господи, как вы изменились!

– Да, милая Джанет, я очень изменилась. И к худшему.

Этого Джанет не могла отрицать. Она молча проводила ее в смотровую комнату.

И именно здесь, несколько минут спустя, Финлей застал ее стоящей спиной к окну – она плакала. Опережая его вопрос, она повернулась и сказала:

– Это не сентиментальный визит, доктор, а чисто деловой, поскольку я очень нуждаюсь в вашей помощи.

Финлей, твердо настроившись не реагировать на слезы и поцелуи, был глубоко тронут.

– У вас какие-то физические проблемы, мадам?

– Это такой чудовищный случай, что я не решилась бы ни рассказать о нем, ни показать, что со мной, никому другому, кроме вас, доктор. Потому что я знаю, – добавила она, переходя на «ты», – что ты не только искусен, но и добр.

Финлей сел рядом и взял ее за руку:

– Расскажи мне все. Можешь на меня положиться.

Наступила тишина. Затем она заговорила:

– Ты знаешь о моем внезапном замужестве… Да, у меня закружилась голова от титула, роскоши, от моего положения в обществе, и я дала согласие человеку, о котором абсолютно ничего не знала, лишь поверхностно, ибо была ослеплена его видом и итальянским обаянием. Теперь, – в ее голосе звучали горечь и разочарование, – теперь я знаю, чего мне стоит брак с этим человеком, разрушившим мою жизнь.

Последовало молчание. Финлей не мог вымолвить ни слова. Она тихо продолжила:

– После свадьбы со всеми церемониями, в которых итальянцы большие умельцы, прошло немного времени, прежде чем я обнаружила, что мой муж… что он ненормальный человек… А что касается секса, он жестокий, отвратительный маньяк. Моя первая брачная ночь была кошмаром, но я перенесла ее, думая, что скоро все закончится, что он изменится. Но нет, снова и снова, каждую ночь…

Она замолчала, а затем заставила себя продолжить душераздирающий рассказ.

– У моего мужа, – горько рассмеялась она, – человека, за которого я вышла замуж, бывают вспышки необузданной ярости, и, как только мы остаемся вечером наедине, он безжалостно избивает меня.

Она увидела на лице Финлея выражение потрясенного недоверия.

– Ты мне не веришь? Он не бьет по лицу или рукам, чтобы его друзья не могли увидеть синяки и понять, что он за человек…

– Стоп! Хватит терзать себя…

– Нет, позволь мне закончить. Ты даже не представляешь, какое счастье – иметь друга, на которого можно положиться после всего этого. Сначала мне было трудно поверить, что он способен на такое, но теперь я понимаю, что он действительно находил в этом какое-то извращенное удовольствие… Боже! Последняя неделя была самой ужасной…

Финлей помолчал, охваченный невыразимым чувством сострадания и отвращения.

– Бедное, бедное создание, боюсь, для твоей же безопасности крайне важно, чтобы я без промедления осмотрел тебя.

Не говоря ни слова, она сняла одежду и легла на кушетку, а он при этом с болью вспомнил то чудесное утро их первой встречи, когда она лежала на полу в гостиной, с накинутой на голову юбкой.

«Боже мой!» – подумал Финлей, испытывая и шок, и отвращение. От кремовой шеи до нежных колен тело было покрыто ссадинами и багровыми синяками. Что-то надо было немедленно предпринять.

Лишь на мгновение задумавшись, он вышел из кабинета, взял телефонную трубку и набрал номер.

Тут же женский голос ответил:

– Монастырь Бон-Секурс. Маберли. Представьтесь, пожалуйста!

– Доктор Финлей. Могу я поговорить с матерью настоятельницей?

– О, конечно, доктор Финлей. Только один момент, пожалуйста.

Последовала короткая пауза, затем в трубке раздался другой голос, мягкий, но повелительный:

– Мой дорогой Финлей, наконец-то ты снизошел до того, чтобы позвонить мне. Надеюсь, это предисловие к одному из твоих редких визитов.

– Да, дорогая мать настоятельница, я сейчас же еду к вам. И я везу с собой даму, одну из моих пациенток, которая срочно нуждается в вашей помощи. У вас есть свободная комната?

– Ради тебя, дорогой доктор, мы всегда найдем место. Кто твоя пациентка?

– Она шотландка, которая решила отвергнуть меня и выйти замуж за итальянского графа.

– А теперь она больна и сожалеет о своей ошибке.

– Все не так просто, преподобная матушка. Человек, за которого она вышла замуж, оказался извергом. У нее ужасные раны от побоев. Поскольку я чувствую, что в данном случае никакая обычная больница не подойдет, я сразу подумал о вас и о вашем бесконечном милосердии и сострадании. Вы одна можете залечить ее ужасные раны и избавить от страшных ран ее душу. Помогите ей, умоляю вас, мой лучший и святейший друг.

– Дражайший Финлей, ты говоришь в точности как твой дядя-архиепископ, когда, бывало, просил меня об одолжении.

– И я уверен, преподобная матушка, что вы шли ему навстречу.

– Ах! Он был очень милым человеком, а также святым. Мы, монахини, сделали бы для него все что угодно. А теперь скажи конкретно, что тебе нужно.

– Лучшая комната в вашем доме, но не в больничных палатах, преподобная матушка. И квалифицированная медицинская помощь.

– Когда вы приедете?

– Будем у вас через час.

– Мы все подготовим для твоей пациентки, дорогой Финлей, приезжайте. И да пребудет с вами Господь!

Ровно через час Финлей проехал мимо ухоженных дворов и садов и остановился перед монастырем Бон-Секурс.

Повернувшись, он взял за руку свою пациентку, лежавшую на заднем сиденье машины:

– Это конец нашего путешествия. Никто не узнает, что ты здесь. Тут ты найдешь тишину, и покой, и хороших специалистов, которые вылечат твои раны. Я лично позабочусь, чтобы никто не побеспокоил тебя в этом чудесном месте. – Когда появились две медсестры с носилками, он добавил: – Да исцелит и благословит тебя Господь!

Ее ловко унесли в монастырскую гостиницу. Финлей припарковал машину у главного входа, вылез и направился в кабинет матери настоятельницы.

– Дорогой Финлей!

– Дражайшая преподобная матушка!

Он обнял ее и поцеловал в лоб, прежде чем она вернулась на свое рабочее место за столом.

– Вся эта демонстрация любви не даст тебе заранее отпущения грехов, дорогой Финлей. А теперь скажи, что это за груз проблем, который ты мне только что привез?

Финлей открыто и простосердечно рассказал всю историю, начав с того, как подружился с прекрасной девушкой, которая приехала помочь ему в организованном им доме для детей-инвалидов, и как он привязался к ней. Затем рассказал про ее жизнь в Италии, про внезапную смерть ее отца и близость с графом Альфонсо, которая вскоре привела к их браку.

– А теперь у нее разбито сердце и сломлена душа. И… – добавил он, понизив голос, – ее тело поругано, на нем следы жестокого насилия. Она нуждается в такой заботе, лечении и восстановлении своей жизни, какую только вы можете дать ей в покоях вашего монастыря, преподобная матушка.

В маленьком кабинете воцарилась тишина, затем преподобная матушка тихо сказала:

– Дражайший Финлей, глядя на тебя, я узнаю в тебе великолепный продукт Стонихерста[21], где наряду с прочими отличиями ты был капитаном школьного футбольного клуба «Одиннадцать». Кроме того, ты был лучшим учеником по классическим языкам и литературе, к большому удовольствию твоего преподобного дяди, тогдашнего епископа, а ныне архиепископа Финлея. – После паузы она продолжила: – Учитывая все это, мне трудно понять, почему ты никогда не присутствуешь на нашей святой мессе в десять часов каждое воскресенье и на ежегодных церковных праздниках.

Наступило молчание, потом Финлей сказал, смиренно и сокрушенно:

– Дорогая матушка, у вас есть веские основания для упреков. Но, по правде говоря, по воскресеньям я бываю занят не меньше, чем в будни, а если и не работаю, то чувствую себя таким уставшим, что нуждаюсь в отдыхе. Если бы в Таннохбрэ была католическая церковь, я, конечно, заглядывал бы туда в десять или одиннадцать часов утра, но так как ближайшее место для молитвы только здесь, у вас, то мысль о долгой дороге туда и обратно, как правило, доканывает меня.

– Если бы другие дела так легко «доканывали» тебя, ты бы сейчас не пользовался таким уважением.

– Еще одна маленькая проблема, преподобная матушка. Если бы в Таннохбрэ знали, что я католик, меня бы сторонились, я был бы изгоем.

Она саркастически рассмеялась:

– Мой бедный маленький Финлей больше не герой. – Ее тон вдруг изменился, стал жестче. – Во имя Бога, разве наш дорогой Господь Иисус не был отвергнут и презираем, осмеян, исхлестан и распят между двумя разбойниками? Но разве Он говорил, что слишком устал, когда шел на Голгофу?

Последовала пауза, после чего Финлей сказал:

– Вы вызываете у меня слезы стыда.

– Ты знаешь, что я люблю тебя, как мать, дорогой Финлей. Но твои успехи, твое дружелюбие и непринужденная манера общения, твои физические качества, твое искусство стрельбы и рыбной ловли – да, даже твои врачебные успехи – все это сделало тебя слишком самоуверенным, слишком гордым. Если какой-то человек тебя оскорбит, ты без колебаний собьешь его с ног. Финлей, неужели ты не видишь, что твой публичный образ стал твоим богом и ты готов защищать его ценой своей жизни?

– Дорогая преподобная матушка, ваша оценка моей натуры слишком верна. Даже в школе мне хотелось самому забивать победный гол. Разве это плохо?

– А разве не было бы благородней передать в последний момент мяч самому слабому игроку команды, мальчику, не уверенному в себе, и позволить ему забить?

– Если бы я передал ему мяч, то он почти наверняка выронил бы его от неожиданности.

Она невольно рассмеялась, и Финлей тоже.

За этим почти светским весельем последовало молчание.

– Финлей, – наконец сказала преподобная матушка, беря его за руку, – только пообещай мне вот что: если твоя пациентка решит остаться у нас, когда поправится, ты приедешь к нам на праздник принятия ее послушницей в наш орден.

– Это я вам определенно обещаю. У меня много грехов, но есть и одно хорошее качество: я никогда, никогда не нарушаю своего слова.

Вернувшись домой и поставив машину в гараж, Финлей сразу же пошел к телефону. Ему предстояло выполнить еще одну обязанность – наказать злодея, виновного в чудовищном преступлении. Он позвонил в отель «Каледония».

– Я хочу немедленно поговорить с итальянским графом Альфонсо.

– Но, доктор Финлей, его здесь больше нет!

– Что?

– Вчера он внезапно и в большой спешке покинул отель. Насколько нам известно, он заказал билет на вечерний поезд.

Финлей положил трубку. Такой человек по природе своей мог быть только трусом.

Так и продолжалась жизнь Финлея, ненарушаемая внешними событиями. Он по-прежнему со своим обычным тщанием занимался врачебной практикой, но в свободное время его мысли возвращались к пациентке в Бон-Секурсе. Казалось, с ней все в порядке, и было очевидно, что отдых и полная безопасность исцелили и тело ее, и душу. Хотя Финлей часто думал об Элис, он решил, что лучше не навещать ее. Более того, время от времени он получал известия от матери настоятельницы, которые подтверждали правильность его решения.

После короткой, с юной листвой, весны наступило лето, и яркое солнце высветило буйство красок в саду Финлея, где дети, занимавшие все его свободное время, от души смеялись и играли в свое удовольствие. Этого было достаточно, чтобы отвлечь Финлея от более серьезных дел.

Однако они надвигались – серьезные дела, и избежать их было невозможно.

Утром 7 июля его вызвали к телефону.

– Финлей, дорогой мальчик, у меня для тебя чудесная новость.

– Да, преподобная матушка? – Он сразу узнал этот голос.

– Прежде всего, дорогой Финлей, тебе будет приятно узнать, что твоя пациентка полностью выздоровела. Вчера она отыграла весь матч в хоккей на траве между младшими и старшими послушницами. И более того, она забила победный гол, который решил исход матча в пользу юниоров.

– Дорогая преподобная матушка, я вне себя от радости! Такие чудесные новости! Скоро она снова вернется к нормальной жизни.

Тут последовала пауза.

– Не совсем! В ближайшие дни ты получишь великолепный пригласительный билет с золотым обрезом.

– Только не говорите мне, что вы устраиваете танцы, преподобная матушка.

– Не совсем, – смеясь, ответила она. – Я так счастлива. Я рада сообщить тебе, что твоя Элис решила стать послушницей в нашем ордене. Церемония ее принятия состоится в одиннадцать утра в субботу четырнадцатого июля и будет поистине радостным событием.

Финлей глубоко вдохнул, чтобы прийти в себя, затем, подавив свои чувства, с пылом благородного сердца произнес:

– Я радуюсь вместе с вами, дорогая преподобная матушка. Можете быть уверены, что я непременно буду там.

Эта новость была слишком тяжела для Финлея, чтобы пережить ее сидя. Положив трубку, он встал, вышел в сад и, глубоко нахмурившись, принялся ходить взад и вперед по гравийной дорожке, злобно пиная совершенно невинные камешки. Вдруг к нему весело подбежала маленькая Джинни, его любимица.

– Ну чего еще тебе надо от меня, маленькая вредина?

Лицо Джинни мгновенно вытянулось, и она чуть не заплакала:

– Ой, что я сделала не так? У тебя такой сердитый вид…

– Ничего, моя маленькая прелесть. – Расслабившись, Финлей взял ее на руки и обнял. – Если бы все девушки на свете, большие и маленькие, были такими же милыми, как ты, хлопот было бы гораздо меньше. А ну-ка, хочешь немножко полетать?

После полетов над головой Финлея, сопровождаемых обоюдными криками восторга, молодой доктор отнес ее в свой кабинет.

– Давай-ка покажи, где можно найти что-то интересное для моей маленькой Джинни?

Она указала на нижний правый ящик стола, в котором была обнаружена восхитительная фруктовая конфета в веселой цветной обертке с изображением прекрасной клубники.

– О, это моя любимая!

– Не ешь ее до ланча.

– Нет, не буду.

Сунув конфету в карман передника, Джинни поцеловала Финлея и побежала в сад к детям.

Проводив ее взглядом, Финлей снова повернулся к своему столу. Его лоб был нахмурен, а губы улыбались. С этим странным выражением лица он пробормотал:

– Бедная мать настоятельница просто обманывает себя. Эта девушка полностью выздоровела, играет, как заводная, в хоккей на траве и забивает голы… Из нее такая же послушница, как из меня папа римский. Не мое дело говорить об этом матушке, но скоро она сама все узнает, на свою голову.

14. Беглянка

Несколько дней в доме и саду Финлея было абсолютно спокойно, и, поскольку заболевших в сезон каникул заметно поубавилось, молодой доктор проводил с детьми бо́льшую часть времени. Принимая немногочисленных пациентов, доктор Камерон благосклонно наблюдал за играми Финлея со смеющимися детьми, преисполненный сознания, что все это детское веселье – результат его собственных решений и забот. Джанет, убирая и моя посуду после завтрака, тоже выходила на несколько минут, чтобы, почтительно стоя за спиной доктора, сделать ему несколько комплиментов, поощряющих его врачебное усердие.

– Какая милая сцена, сэр. Это лишь благодаря вашему хорошему самочувствию Финлей может там прохлаждаться.

– Я снисходителен, Джанет, когда речь идет о добром деле, даже если мне придется гораздо больше взвалить на свои плечи. Финлей, знаешь ли, еще ребенок, и ему нравится бегать и кувыркаться с детьми.

– Пока вы тут будете пахать, сэр.

– Да ладно, дорогая Джанет! За все наши долгие годы, проведенные вместе, ты, видимо, поняла, что у меня очень щедрая, да, даже жертвенная натура.

– Да, сэр, вы добры ко всем нам. Например, сегодня утром после завтрака осталась целая порция жареного лосося, так как Финлей не стал есть. Ну что ж, я поняла, что могу взять себе. Поэтому я отнесла рыбу на кухню, отделила от костей и приготовила себе на ланч настоящий вкусный кеджери[22]. Теперь в самых больших домах такую рыбу подадут только завтра утром. Но не у нас, сэр.

– Хм, – облизнувшись, сказал доктор. – Я сам очень люблю кеджери. Так что, может, ты…

– У меня и в мыслях не было предложить вам то, что не съел Финлей, – быстро сказала Джанет. – Пойду-ка посмотрю, нет ли почты.

И она поспешила к входной двери, где, хотя почтальон еще не приходил, в щель почтового ящика была просунута ежедневная газета «Таннохбрэ геральд».

Джанет взяла ее, развернула и опытным взглядом пробежала первую полосу. Внезапно она округлила глаза, и ее буквально затрясло от напечатанной там новости.

– Ну и ну! – пробормотала она вслух. – Впервые в жизни читаю подобное. Она сбежала из клетки!

Взволнованная, Джанет прошла в приемную, села и несколько раз перечитала статью, словно пытаясь запомнить ее. Затем, откинувшись на спинку стула, она сказала вслух:

– Камерон не должен этого видеть. Я отдам Финлею в саду.

Она быстро открыла входную дверь, быстро закрыла ее за собой, затем крадучись обошла дом и вышла в сад. Здесь она вцепилась в Финлея и повела его в беседку.

– Финлей, – многозначительно прошептала она, – у меня для вас очень странные новости. Честно говоря, я в ярости. После всего, что вы для нее сделали, она исчезла, сбежала!

С этими словами Джанет протянула Финлею газету, кивнув на статью, озаглавленную:

БЕГЛЯНКА ИЗ БОН-СЕКУРСА

Друзья и почитатели доброй матери настоятельницы монастыря Бон-Секурс с сожалением прочтут о печальном событии, первом в анналах этого достойнейшего заведения, имевшем место вчера около полуночи. Одна из его обитательниц, сестра послушница, сбежала, спустившись по длинной веревке из окна ванной на верхнем этаже. Веревка была заранее взята из сада и спрятана под кроватью беглянки. Опустившись на землю, эта бесстрашная молодая женщина сбросила с себя рясу и повесила ее на изгородь, окаймлявшую лужайку, так что оказалась под лунным светом в элегантном твидовом костюме, в котором она и явилась в монастырь.

Для такой молодой и бесстрашной искательницы приключений было несложно взобраться на высокие зарешеченные ворота и спуститься на шоссе. Неужели, оказавшись на воле, наша проворная юная Диана отправилась пешком в долгий и трудный путь к цивилизации и безопасности? Нет и нет! Держи карман шире, приятель, как она сама могла бы сказать! С примечательной и похвальной наблюдательностью, которая сослужила бы ей службу и при других обстоятельствах, она рассчитала время проезда последнего автобуса из деревни Уинберри в Таннохбрэ. Чтобы ее заметили, она вышла на середину узкой дороги и остановила допотопный автобус. Затем она уютно устроилась рядом с водителем, который подтвердит ее слова: «Извините, что остановила вас, но мне только что сообщили, что моя бедная старая мать умирает. Если вы высадите меня у почты в Таннохбрэ, то получите десять шиллингов».

Подстегиваемый двойным стимулом – сочувствием и весомой наградой, – водитель Боскоп ни секунды не сомневался, как ему поступить. По его собственным словам: «Я все время жал на газ. И позвольте заметить, что за всю поездку она больше ни слова не проронила. Это был самый приятный груз, который я когда-либо возил!»

Высадившись у почты, наша барышня расплатилась согласно договоренности и отправилась на поиски отеля. Сегодня утром ненавязчивый осмотр различных отелей показал, что наша очаровательная и отважная беглянка мирно спит в номере принцессы в отеле «Рояль».

Что можно сказать об этом полуночном приключении? В то время как немногочисленные католики нашего маленького городка могут потупить взоры и печально покачать головами, мы, приверженцы другого вероисповедания, при всем нашем сочувствии к доброй матери настоятельнице готовы смотреть на это смелое и дерзкое ночное приключение с восхищением и уважением.

Пока Финлей читал отчет о приключениях Элис Лейн, сама она пробудилась от сладкого сна и обнаружила себя героиней местной газеты. Она беззаботно позвонила, чтобы принесли завтрак, который тут же был подан – совсем не похожий на ту простую еду, с какой ей приходилось мириться в монастыре Бон-Секурс. Сказать, что она получала при этом удовольствие, одновременно читая статью в «Геральд», посвященную ее особе, – значит ничего не сказать. Нет, вытянув красивые длинные ноги на тонких льняных простынях, она воистину наслаждалась и чтением, и едой, смакуя лучший мокко и с хрустом вонзая крепкие белые зубы в превосходные тосты.

Когда поднос с завтраком был убран не кем иным, как самим метрдотелем, она повернулась к телефону и позвонила в местное отделение Шотландского банка, где ее немедленно заверили, что 2000 фунтов на ее счету в целости и сохранности. С самодовольной улыбкой положив трубку, она подумала, как мудро поступила, утаив этот счет от своего мерзкого мужа в первые дни пребывания в отеле «Каледония». В этот же отель и был ее следующий звонок, где управляющий не только пообещал немедленно прислать из камеры хранения ее чемодан с латунной окантовкой, но и предложил занять в отеле номер люкс.

Если эти знаки внимания недостаточно убедили нашу маленькую беглянку в ценности новостей о ней, то несомненным подтверждением этого стало обилие знаков внимания и приглашений как по телефону, так и в письмах, горку которых принесли ей на подносе с первой же почтой. Тут свою роль сыграли ее природная осмотрительность и savoir faire[23]. Приглашения вступить в Общество филателистов, Клуб молодых женщин, Лигу антипапистов и Мужскую бригаду немедленно отправились в мусорную корзину. Однако были и другие, требующие дальнейшего рассмотрения. Поразмыслив, она решилась на ланч с прессой и, главное, на званый обед, устроенный в ее честь мистером Альбертом Кадденсом, джентльменом высокого положения и во многих отношениях весьма состоятельным, в его собственном доме.

На это приглашение она тут же ответила маленькой остроумной личной запиской, отчасти провокационной, но лишь настолько, насколько это позволительно для беглой монашки. Однако, увы, не было ни письма, ни телефонного звонка, ни хотя бы одного словечка от человека, с которым она искренне желала восстановить нежные отношения, когда-то, к ее сердечной радости, существовавшие между ними.

Но с другой стороны, успокаивала она себя, этот милый Финлей был застенчивым мальчиком, и, хотя она не раз и не два давала ему возможность упасть в ее объятия, он всегда останавливался в шаге от искуса страсти. И все же теперь, в свете ее блестящего возвращения к нему, он должен уступить. Она уже чувствовала его в своих объятиях. Это побудило ее надеть легкое летнее платье, в котором она была при их первой встрече.

Как раз когда она была готова выходить, добавив немного румян на лицо и тем самым придав ему идеальный цвет, зазвонил телефон. Это был портье отеля.

– Машина ждет вас, мадам. С наилучшими пожеланиями от мистера Альберта Кадденса.

– Я сейчас спущусь.

Ответив так, Элис улыбнулась своему отражению в зеркале. За этим плодом и на дерево лезть не надо – сам готов упасть в руки. Милый старый Альберт…

Томно попыхивая сигаретой, она спустилась в вестибюль, где ее проводили чередой поклонов к ожидавшему автомобилю. Не «роллс-ройс», как она надеялась, а большой, просторный, сверкающий «даймлер». Однако шофер был вполне хорош: молодой, стройный, кареглазый, красивый, в элегантной униформе. Его рука легонько коснулась ее руки, когда он указал ей на сиденье.

– Сначала я хочу побывать в доме доктора Финлея.

– Конечно, мадам.

Ее голос слегка дрогнул, когда она выдохнула это магическое имя. Да, она возвращается к нему. В лучшем стиле. Женщина, известная своими подвигами, мужеством, решимостью и непоколебимой преданностью любимому мужчине. Когда она приблизилась к его дому, ее сердце забилось быстрее. Да, он был там, в саду, окруженный детьми, – в шортах и белой майке, загорелый, мускулистый. Все смотрели на большую сверкающую машину, когда шофер распахнул дверцу и помог леди выйти.

К счастью, она захватила с собой зонтик и, раскрыв его, прошла в его тени через лужайку. Сколько обаяния было в этой картине, сколько легкой, улыбчивой беспечности!

– Это наша леди, Финлей! – закричали дети, когда она подошла к группе.

– Да, дорогие, конечно, это я. Вернулась, чтобы играть с вами, как в прошлом году.

– Разве вы не монахиня, мадам? – спросил один мальчик, а другой сказал: – А ваш итальянский джентльмен ушел?

Не обращая внимания на эти довольно личные вопросы, она протянула Финлею руку:

– Я вернулась, дорогой Финлей, свободная от всех препон, стремящаяся к тебе, как стрелка компаса к полюсу.

– Сегодня утром я совсем не чувствую магнетизма, мадам.

Финлей не пожал протянутой руки, но, глядя ей в глаза, твердо сказал:

– Ваше поведение и недавние заявления по этому поводу нанесли большой вред леди, которую я уважаю и люблю, а также ее прекрасному заведению, помогавшему и мне, и другим врачам. Вам бы стоило осознать, что сделал для вас Бон-Секурс. Вы отправились туда абсолютно больной, растоптанной и разбитой. И чем вы отплатили? Хотя никто не мешал вам в любой момент покинуть монастырь через парадный вход, вы решили устроить эту нелепую полуночную эскападу, дабы выглядеть героиней, дерзкой и смекалистой, сбежавшей от якобы кромешного гнета ненавистного католического монастыря. И это, мадам, вы совершили по отношению к уважаемому заведению и к женщине, моей дорогой настоятельнице, которая ухаживала за вами и своими руками исцеляла ваши раны. Она вернула вам здоровье, снова сделала вас привлекательной женщиной. И чем вы отплатили ей за это? Выставили на всеобщее обозрение как надзирательницу тюрьмы, в которой якобы отбывать вам пожизненное заключение, не будь вы такой смелой ловкачкой! – Элис побледнела, и, поскольку она молчала, Финлей продолжил: – Такое событие, естественно, подобно манне небесной для нашего маленького шотландского городка, где нас, бедных католиков, не любят, презирают, даже ненавидят. – После паузы он добавил: – Само собой, мадам, вы героиня дня. Вас будут поздравлять, чествовать, восхищаться вами. – Он снова помолчал. – Советую в полной мере воспользоваться своим триумфом в этом городке. А здесь вам делать нечего. – С этими словами Финлей повернулся и направился к детям.

Она осталась одна, совершенно неподвижная и бледная как смерть. Но постепенно ее щеки снова разрумянились. Она сжала губы и, кипя от ярости и разочарования, направилась прямо к машине. Оказавшись в комфорте большого салона, она сказала:

– Едем к твоему хозяину. Медленно.

Во время неторопливого, с открытым окном, продвижения по городу Элис с удовольствием отмечала, что на нее смотрят. Затем машина остановилась перед солидной виллой мистера Альберта Кадденса в тишине укромной Колледж-роуд.

– Мне подождать вас здесь, мадам, или поставить машину в гараж?

– Поставь в гараж, пожалуйста. И скажи, чтобы тебе подали хороший ланч.

– Благодарю вас, мадам, за вашу заботу.

Когда мисс Лейн поднялась по каменным ступеням в дом и вошла в большую столовую, она не преминула отметить накрытый на двоих роскошный стол, с великолепной, из китайского фарфора, посудой и сверкающим столовым серебром. У большого буфета сам хозяин, безукоризненно одетый – тонкая белая рубашка, синий костюм, – мастерски точил нож для нарезания мяса.

– О, моя дорогая мисс Лейн, я так рад, что вы столь пунктуальны. У меня тут отличный, прекрасно приготовленный кусок говядины, и я буду несчастнейшим человеком, если его не съедят au point[24]. Садитесь, пожалуйста.

Слуга, в желтом полосатом жилете и зеленом фраке, с величайшей учтивостью усадил ее, а мгновение спустя поставил перед ней восхитительное блюдо с розовым, тонким, как вафля, ростбифом, двумя рассыпчатыми картофелинами и хрустящим ломтиком великолепного йоркширского пудинга, какого ей еще не доводилось видеть.

– Дорогой мистер Кадденс, какое восхитительное зрелище для очень голодной молодой женщины! – воскликнула она.

Он издал довольный смешок, одобрительно наблюдая, как она жадно принялась за еду.

– Вот это в моем духе. Я не уделяю времени женщинам, которые воротят нос от прекраснейшего ростбифа и требуют чай с выпечкой.

– Ну, это не про меня, дорогой мистер Кадденс. Но скажите, откуда у вас такая превосходная говядина, потому что, уверена, лучше я никогда не пробовала.

– С собственной скотной фермы, девочка, – прогоготал он. – Я убиваю собственных тварей. Это не какое-то дерьмо от торговца мясом, я люблю все самое лучшее. – И, искоса взглянув на нее, он лукаво добавил: – Потому вы мне и нравитесь!

В этот момент дворецкий наливал пиво своему хозяину, и Элис решила, что на данной стадии будет разумнее проигнорировать его замечание. Когда дворецкий подошел к ней с пивом, она тактично позволила наполовину наполнить ее бокал, хотя и ненавидела это пойло.

– А вы хорошо покатались сегодня утром на моем «даймлере»?

– Я просто немного покружила по городу, мистер Кадденс, но этого хватило, чтобы оценить великолепие вашей замечательной машины. Однако я удивлена, сэр, что человек вашего положения и, простите меня, богатства не имеет собственной спортивной машины, такой как, например, «бентли», «ягуар» или «феррари».

Он от души рассмеялся, ударив себя ладонью по ляжке:

– Такая вам больше по вкусу, а, моя дорогая?

– Ну я говорю правду, Альберт, ой, простите меня, мистер Кадденс!

– Как не простить девушку. Мне нравится, когда вы называете меня по имени, а в ответ я буду звать вас Элис!

Она очаровательно улыбнулась:

– Спасибо, дорогой Альберт. Что ж, возвращаясь к автомобилям… Мой дорогой отец обещал мне именно такую машину. Но, увы, его забрали на небеса почти год назад.

– Значит, помимо потери дорогого отца, вы потеряли и великолепную спортивную машину.

Она молча наклонила голову и на мгновение коснулась платком уголка глаза.

– О, моя бедная милая девочка. – И он пожал ее маленькую мягкую руку, лежавшую рядом. – Что бы вы сказали, моя дорогая, если бы в свой следующий день рождения, выглянув в окно, увидели бы, что снаружи стоит сияющая и сверкающая машина, о которой мечтает ваше сердце?

Теперь у нее и в самом деле хлынули слезы, когда она воскликнула:

– О, Альберт, милый, вы просто невозможное чудо! А мой день рождения совсем скоро, в следующем месяце.

Теперь она полностью уступила ему свою руку, и он, поглаживая ее, сказал:

– Осталось узнать дату вашего рождения, дорогая, и название машины, которую вы предпочтете.

– Двадцать пятого июля, и я была бы в восторге от двухместного «феррари» с раздельным выхлопом. Но я позже уточню. О, какие у вас удивительно мягкие руки, Альберт! От такого большого, сильного мужчины, как вы, женщина, естественно, ожидает некоторой грубоватости и тяжеловесности.

– Нет, милая, это не про меня. Когда моя жена была жива, она часто говорила мне: «Альберт, какой бы ты ни был большой и тяжелый, ты самое нежное создание на свете». Видите ли, милая, даже в постельных утехах все совершалось самым нежным образом, – быстро добавил он. – Я говорю вам это, милая, не ради намека на непристойность, а чтобы вы могли представить меня в истинном свете. Сильный духом и телом, нежный в прикосновениях и ласках.

Последовало короткое молчание, в течение которого леди было позволено осмыслить и переварить эту наиважнейшую информацию. Затем, поскольку ее руку продолжали поглаживать, Элис пробормотала:

– Как благородно с вашей стороны, Альберт, сказать мне об этом, поскольку – позвольте мне быть столь же откровенной – если меня что-то и удерживало, то лишь страх перед грубостью.

– Тогда вы больше не будете одиноки, дорогая.

Покорение доброго мистера Кадденса, начавшееся таким образом, продолжалось быстрыми темпами в течение последующих недель. Достойный скотовод, который мог не дрогнув встретить разъяренного быка, был мягок как воск в руках этой опытной чародейки и на глазах всего Таннохбрэ осыпал ее поразительно щедрыми подарками.

Во время краткого визита этой пары в Эдинбург магазины на Принсес-стрит пережили набег, и в следующее воскресенье мистера Кадденса сопровождала в церковь красивая молодая леди, столь нарядно одетая – в кашемировом синем костюме, щегольской норковой шубке и в шапочке из того же меха, – что все глаза в этом священном месте были зачарованно устремлены на нее. Сам джентльмен был не менее элегантен, даже помолодел: в сюртуке, какие носят на Бонд-стрит, в белых гетрах с отделкой по самой последней моде и в новых лакированных туфлях. Когда они вышли из церкви после службы и оказались в толпе, кто-то крикнул:

– Когда ждать помолвки, мистер Кадденс?

– Кому интересно, советую заглянуть в завтрашний номер местной газеты! – последовал ответ.

Затем красивая пара села в «даймлер» и скрылась из виду.

– О, Альберт, дорогой, это было просто чудесно!

– Да, девочка, – согласился отважный Альберт. – Никто не смотрел на пастора. Все глазели на нас. А ты выглядела такой красивой, моя дорогая. Тебе ведь нравится, что ты теперь в таких нарядах?

– Да, мой дорогой, я чувствовала, что благодаря тебе получаю свою долю внимания.

Этот обмен комплиментами продолжался до тех пор, пока «даймлер» не подъехал к дому на Колледж-роуд, где Альберт немедленно составил объявление об их помолвке, которое сам же и вывесил снаружи на почтовом ящике. Затем последовал грандиозный воскресный ланч, на котором они, к собственному удовольствию, более основательно обсудили свой успех в церкви.

– За всеми этими делами, дражайший Альберт, я надеюсь, ты не забыл о моей маленькой машине.

– Ни за что на свете, дорогая. В прошлый четверг я был у Хью Фергюсона в его большом гараже и демонстрационном зале. Он категорически против «феррари», говорит, что это только треск и блеск. Но он всецело за новый «ягуар». Быстрая, но как раз для леди машина и бесшумная, как облако. В его демонстрационном зале есть один «ягуар», только что доставленный с завода, оксфордский синий, как раз твой цвет. Настоящая красота.

– О, дорогой Альберт, мой самый милый, самый добрый… можно мне съездить в город и посмотреть?

– Не нужно, моя крошка. Завтра в десять утра он будет стоять здесь, у входа.

– Ох, ты самый милый Альберт на свете!

От волнения будущая миссис Кадденс, не в силах усидеть на месте, стала чуть ли не подпрыгивать на стуле.

– Еще одна интересная вещь на завтра, дорогая: ведущий репортер местной газеты хочет взять у тебя интервью. Ты должна рассказать ему свою историю. Поскольку это означает, что ты получишь приличный гонорар, я сказал, чтобы приходил завтра в одиннадцать.

– О, хорошо! Как ты думаешь, Альберт, сколько это может стоить?

– Я все приготовил для тебя, дорогая. Если ты выдашь товар лицом, то пятьсот фунтов упадут в твою милую маленькую ручку.

– О, Альберт! С любовью к тебе, с новым «ягуаром» и пятью сотнями наличных я буду самой счастливой женщиной на свете.

Наутро все пошло по плану. «Ягуар» был осмотрен и одобрен – пробная поездка была назначена на следующую субботу. Затем, к одиннадцати часам, Элис в новом голубом платье была готова принять мистера Дональда Дугласа, ведущего репортера из «Геральд».

После того как подали кофе, репортер перед началом интервью положил чек на стол:

– Полагаю, мисс Лейн, вы были не очень счастливы в монастыре?

– Счастлива, сэр? Для меня, как для добропорядочной протестантки, это был сущий ад.

– Вы находили свое заключение невыносимым?

– Это было все равно что сидеть взаперти в чулане.

– Может, в тюремной камере? – любезно предположил мистер Дуглас.

– Вот именно, сэр. – Она обвела число «500» на чеке. – А далеко за полночь они не давали мне спать своими занудными гимнами, молитвами и мессами.

– Вам ничего не предлагали, чтобы избавиться от бессонницы?

– Можете быть уверены, сэр, меня там накачивали лекарствами.

– Снотворными?

– Вы понимаете, что я имею в виду, сэр, когда говорю, что это были инъекции?

– Ах! Подкожные! Полагаю, сильнодействующие.

– Да, они вырубали меня, как будто ударяли обухом топора, и наутро, просыпаясь, я чувствовала себя как в аду.

– Ах! Какая великолепная фраза! Можно сказать, вы и чувствовали себя в аду! Вы беседовали с матерью настоятельницей?

– Несколько раз, сэр.

– Какая она из себя?

– Сладкая, как сахар. Она была полна притворной жалости, советуя мне забыть прошлое и начать новую жизнь.

– С ней, в монастыре?

– Да, она была бы рада заполучить меня. Я была бы, как они это называют, раскаявшейся грешницей!

– Мне кажется, вы где-то что-то говорили о тюремных камерах. Вы их видели? Вы когда-нибудь действительно сидели там взаперти?

– Я прекрасно их видела. Как-то в дождливый день я осматривала помещение, и они там были в самом конце, две камеры.

– Наверное, вы задрожали от страха, бедняжка?

– О, сэр, я могла бы такое вам рассказать…

В подобном духе беседа продолжалась еще полчаса, затем мистер Дуглас с улыбкой пододвинул к ней свой блокнот:

– Распишитесь вот здесь, моя дорогая юная леди, и чек ваш.

Она с готовностью расписалась и тут же взяла чек. Мистер Дуглас, выразив на прощание самые сердечные пожелания, удалился.

Дав ему каких-то десять минут, чтобы исчезнуть из виду, бравая Элис отправилась с чеком в банк, обналичила его и получила всю сумму новенькими хрустящими банкнотами: три сотенных, две по пятьдесят и еще сто фунтов – десятками и двадцатками.

Надежно заперев крупные банкноты в чемодане, Элис отправилась в город в жажде весело потратить остальное. Там она приобрела шикарную желтую шляпку, которую уже приглядела в местном магазине шляп, пару прозрачных чулок там же, большую коробку лучших шоколадных конфет от Фуллера, новые легкие перчатки из оленьей кожи, милый букетик свежих фиалок для лацкана, пару лакированных туфель и крошечный флакончик своих любимых духов «Mille Fleurs». Наконец она заскочила в местный «Вулворт» и купила для Альберта дешевый галстук очень приличного серого цвета, который подойдет к чему угодно.

Как же ей было весело! Какое чудесное времяпрепровождение! Она дала маленькому мальчику пенни, чтобы он отнес домой ее покупки.

Так как Альберт еще не вернулся, она припрятала свои сокровища в спальне и оставила при себе только подарочный галстук, с которого аккуратно сняла этикетку «Вулворта» и ценник.

Весь день и весь вечер она очаровывала Альберта своей веселостью, а когда наступил вечер, мистер Кадденс уложил ее в маленькую узкую кровать и влюбленно сказал:

– Скоро, любимая, мы будем нежиться в большой постели. – И добавил: – Как мило с твоей стороны было купить мне этот чудесный галстук на собственные деньги. Могу сказать, что это дорогая вещь, потому что на нем нет ни этикетки, ни цены.

– Милый Альберт! Для тебя – только самое лучшее!

15. Клевета!

Утро следующего дня выдалось ясным и теплым. Финлей проснулся рано, чувствуя, что близится его любимое время года – славное лето. Он вскочил с постели, надел шорты, свитер и парусиновые туфли, а затем отправился на свою обычную трехмильную пробежку вокруг Гиелстон-Олд-толл, вверх по Гарстон-Хилл и обратно домой по Черч-стрит.

Хотя он сосредоточился на беге, но заметил, что народу на улицах гораздо больше, чем обычно. И все без исключения читали «Геральд». Вернувшись домой, он окликнул Джанет, которая готовила ему кофе:

– Газету уже принесли?

Она подошла к кухонной двери, чтобы посмотреть на него:

– Да, Финлей, сэр, принесли. И там есть кое-что для вас интересное.

– Подожди минутку, Джанет, пока я приму душ.

Он побежал наверх, принял душ, вытерся грубым полотенцем, надел нижнее белье и через пять минут уже был в халате у кухонного очага.

– Вот ваш кофе, сэр, – сказала Джанет, – и я прошу вас выпить его, прежде чем вы прикоснетесь к этой грязной тряпке!

– Что-то действительно плохое, Джанет?

– Да, сэр, слава богу, нас это не касается, но этого достаточно, чтобы вас стошнило.

Предупрежденный таким образом, Финлей сначала удовольствовался кофе и тостом, прежде чем заглянуть в газету. Затем, увидев заголовок, он побледнел, глаза его потемнели от гнева, и блеск их потух.

БОН-СЕКУРС НАКОНЕЦ РАЗОБЛАЧЕН

Об ужасах и унижениях в папской тюрьме рассказала беглянка-монашка

Только мужество и дерзость отважной молодой шотландки, одной из достойнейших в Таннохбрэ, позволили нам опубликовать эту правдивую историю ее жизни в папистском аду, из которого ей удалось вырваться. Да, дорогие читатели, Элис Лейн под страхом ужасных наказаний, даже заключения в страшную подземную камеру, рисковала своей жизнью, чтобы поведать нашему ведущему репортеру Дональду Дугласу правдивую историю, под которой поставлена ее подпись, о ее жизни и побеге из этого проклятого закрытого заведения, где под угрозой страшных, леденящих кровь наказаний, так называемых епитимий, молодых девушек превращают в рабынь по воле этой неумолимой, непотребной женщины, преподобной матери.

Впервые к этой женщине нашу героиню привез ее врач, еще один непотребный персонаж в этом скандале. У его пациентки было легкое недомогание, которое быстро бы прошло само собой. Под влиянием ложных обещаний и различных обихаживаний наша юная невинность была вынуждена стать послушницей ордена.

Увы! Как только она облачилась в черную монашескую рясу и пробормотала латинскую белиберду посвящения, ее помазали семью маслами и приняли в тайную сестринскую общину.

В течение нескольких недель, скованная ужасом и страхом оказаться в подземной камере, эта бедная молодая женщина подчинялась железной дисциплине монастыря. Но ее отважный шотландский дух восстал в конце концов. Она попыталась бежать, была поймана и столь жестоко наказана, что ее здоровье было подорвано. Тем не менее, хотя тело послушницы было истерзано за якобы ее прегрешения, ее дух был неукротим и ее храброе сердце продолжало ровно стучать в благородной груди. Это был тот самый мужественный дух, который изрек в некий день: «…доселе дойдешь и не перейдешь»[25].

Спокойно, смело, стойко и неуклонно она строила планы бегства и, вполне сознавая последствия, если ее поймают, бесстрашно решилась идти до конца. Она нашла моток тонкой веревки, оставленный одной из монахинь для работы в саду, и под рясой тайком пронесла его в свою келью, где спрятала в дальнем углу под кроватью. Окно ее кельи было зарешечено, что превращало эту крошечную каморку в тюремную камеру. Однако по соседству была еще одна комнатушка, окно которой не было зарешечено, поскольку она предназначалась для гостей. Но когда наша маленькая героиня, выглянув, увидела, как это высоко и как далеко до земли, сердце ее замерло. И все же однажды беззвездной ночью, после целого дня ужасов и притеснений, она всем своим существом осознала: сейчас или никогда. Лучше неминуемая смерть от падения с высоты, чем месяцы, а может быть, и годы заточения в темнице. Не ведая страха и сомнения, она занялась подготовкой к побегу: отнесла веревку в незарешеченную каморку, прикрепила один конец к железной стойке кровати, открыла окно и стала опускать вниз свободный конец веревки, пока он не закачался где-то недалеко от земли.

Сейчас или никогда! Положившись на Господа Бога всех добрых протестантов, она вылезла в окно и вцепилась в веревку. О боже, какой ужас охватил ее юное сердце, когда она повисла в ста футах над твердой землей! Не лучше ли разжать пальцы и покончить с этим раз и навсегда? Нет! Она перенесла ужасы монастыря и теперь не сдастся. Раскачиваясь и болтаясь из стороны в сторону на веревке, она стала спускаться, соскальзывая и обдирая ладони. А вот и конец веревки – она повисла на вытянутых руках, но боже мой! Ноги ее не доставали до земли… С приглушенным криком она отпустила веревку и упала. Слава богу – всего с высоты одного-двух футов.

Пока все шло хорошо. Полная решимости, она поднялась, но впереди была еще одна преграда. Ворота монастыря, увенчанные железными шипами, были заперты на засов – огромные и недвижные, как и те, что охранял Цербер, хранитель Врат Ада!

Опять же, иного выхода не было – оставалось только лезть, и ничего больше. И наша маленькая героиня полезла на ворота. Прилагая оставшиеся силы, напрягаясь, цепляясь за железные шипы израненными и кровоточащими руками, задыхаясь и мучаясь, она наконец преодолела верхние шипы и, полумертвая, соскользнула вниз, по ту сторону Ада.

Да, она была свободна, но еще не в безопасности. До Таннохбрэ оставалось еще пять миль. Возможно, мимо проедет сельский автобус или машина с покладистым водителем. Увы, на сей раз нашей отважной Элис не повезло. Ей пришлось проделать весь этот путь пешком. Добравшись до отеля «Рояль», измученная, едва дыша, она попросила номер на ночь. На следующий день она стала уважаемой гостьей в прекрасном доме нашего достойного гражданина и прихожанина мистера Альберта Кадденса, где, милостью как Божьей, так и мистера Кадденса, она и находится, постепенно оправляясь от ран.

Граждане Таннохбрэ, «Геральд» призывает вас встать и стереть это чумное пятно с наших мест. Пусть роковая история Элис Лейн станет вашим оружием и путеводной звездой!

Джанет оставалась возле Финлея, наблюдая за его лицом, пока он читал газету. Наконец она робко спросила:

– Вам плохо, Финлей, дорогой?

– Это вонючая, грязная мерзость, Джанет! Ложь озлобленного фанатика, нелепость на нелепости. Я сейчас ухожу, Джанет, и, возможно, вернусь только через несколько часов. По всем серьезным случаям объясни, что я буду во второй половине дня. Остальными займется доктор Камерон.

Чтобы так и получилось, Финлей прошел по коридору, постучал в дверь доктора Камерона и вошел. Добрый доктор, откинувшись на груду подушек, наслаждался сытным завтраком, от которого на прикроватном столике остался поднос с пустыми тарелками.

– Извините за беспокойство, сэр. У меня срочное дело в городе. Когда вы закончите утренний прием больных, их вроде мало, не посмотрите ли, что там срочного для меня?

– Конечно-конечно, мой мальчик. Отсутствуй, сколько тебе нужно. Я буду на страже.

– Благодарю вас, сэр. Я вернусь после ланча.

Финлей открыл гараж и сел в машину. Пешком до центра города было не так уж далеко, но дело было слишком срочное. Через четыре минуты он подъехал к красивому большому старинному дому, на двери которого красовалась небольшая полированная табличка с надписью: «Александр Кохрейн и Ко, адвокаты и служители закона» – таково было название старейшей, лучшей и самой известной адвокатской фирмы на западе Шотландии.

Финлей вошел прямо в комнату в глубине здания, где крупный мужчина в твидовом пиджаке и еще один человек, судя по всему его подчиненный, склонились над утренней «Геральд», лежавшей на столе перед ними.

– Привет, Финлей! – сказал крупный мужчина, поднимая голову. – С утречка еще партийку в гольф?

– В другой раз, Алекс, – ответил Финлей, придвигая стул к столу. – Сегодня хочу попасть во что-нибудь покрупнее маленького белого шарика.

– Понимаю, Финлей. Скотт и я только что в третий раз прошлись по этой мерзости. Все было бы смешно, если бы не было так чертовски серьезно. Тут, конечно, провокация в каждом чертовом абзаце. В тот день после гольфа, когда ты пригласил меня к настоятельнице на чай, я подумал, что никогда еще не встречал такого милого, мягкого человека. А теперь вот это… с темницами… Вроде старый полковник держал там своих собак, пока дом не был продан монастырю?

– Двух датских догов, – кивнул Финлей. – Сестры с ними бы не справились. Обе конуры использовались в монастыре для хранения старых ящиков, садовых инструментов, всего громоздкого и ненужного.

– Побег – это самое то. Насколько я понимаю, большие деревянные ворота никогда не запираются.

– Никогда, они нараспашку днем и ночью. Многие заблудившиеся путники, старые бродячие ремесленники или цыгане являлись туда на даровой ночлег.

– Еще я в восторге от рассказа о долгой прогулке в Таннохбрэ, – рассмеялся Алекс. – Наш Дэви позвонил Джоку Боскопу, который обеспечивал ее ночную пробежку. Он подобрал леди у открытых монастырских ворот и доставил в Таннохбрэ, неподалеку от отеля «Рояль».

– Где она заказала номер принцессы, лучший в отеле, – сказал Дэви.

– Потом она подцепила толстяка Кадденса, и теперь, по-моему, у него в доме она имеет все самое лучшее.

– Ну что ж, Финлей, теперь тебе решать главный вопрос: на какую сумму мы должны подать в суд? Эта вонючая «Геральд» – богатая газетенка, и они, черт возьми, должны быть наказаны за целых две страницы вранья!

– Тебе и называть эту сумму, Алекс! Ты эксперт.

– Я собираюсь поразить тебя, Финлей. За то, что нашу любимую мать настоятельницу посрамили и осмеяли, мы потребуем пять тысяч фунтов.

– Какой бы это был небесный подарок для нее, Алекс. При старом полковнике дом пришел в запустение, и если бы у преподобной матушки были деньги, она могла бы привести его в порядок и еще что-то пристроить.

– Отлично! – произнес Алекс, а затем уже серьезно спросил: – Финлей, старина, когда я учился в Россолле, а ты в Стонихерсте и мы несколько раз встречались на футбольном поле в ожесточенных схватках, разве я когда-нибудь называл тебя непотребным?

– Нет, Алекс, – рассмеялся Финли, – думаю, нет. Мы были слишком заняты тем, что колошматили друг друга.

– Мой дорогой, мой дражайший старый друг, я поднимаю этот вопрос, потому что в этой совершенно грязной статье тебя действительно назвали «непотребным персонажем». А это уже оскорбление, которое само по себе не что иное, как провокация.

– Ну что ж, Алекс, мы не будем мешать ни главному действию, ни большим деньгам, но можешь быть уверен, что, когда вызовешь меня свидетелем, я не премину выложить всю правду.

– Ну и молодец, Финлей. А теперь как насчет ланча?

– В другой раз, Алекс. Я оставил Камерона одного, и мне нужно сначала съездить успокоить преподобную матушку. Они там получают «Геральд». Поэтому я извещу ее о том, что мы собираемся делать.

– Хорошо, Финлей. Пока.

– Пока, Алекс! И благослови тебя Господь!

16. Триумф доктора Камерона

Когда с быстротой, характерной для всех шотландских городов, в Таннохбрэ распространилась весть о том, что преподобная мать настоятельница монастыря Бон-Секурс предъявила их любимой «Геральд» иск о возмещении морального ущерба, то по тихой маленькой местной общине прокатилась волна недоверия. Искушению посмеяться над этим делом мешал не только размер исковой суммы, но и тот поразительный факт, что инициаторами подачи иска были не кто иной, как Финлей, всеми любимый доктор, и Александр Кохрейн, лучший и самый уважаемый адвокат в округе.

Первое впечатление, что это какой-то блеф, было немедленно опровергнуто тем, что в деле участвуют Финлей и Кохрейн – оба!

В огромном здании «Геральд», где размещалась редакция газеты, царило что-то вроде паники.

– Финлея разозлило проклятое дурацкое прилагательное «непотребный», которое мы прицепили к нему. Может, дать ему сотню, чтобы он отвалил?

– Он плюнет на твою сотню и швырнет обратно!

– Может, нам предложить в порядке возмещения ущерба, скажем, около пятисот?

– Не будь дураком, парень! Это подорвет нашу позицию.

Тихий голос председателя правления заставил собравшихся тут же замолчать.

– Джентльмены, мы совершили весьма грубую и чреватую неприятностями оплошность. Теперь нам ничего не остается, кроме как расхлебывать кашу и выкручиваться по мере сил.

Когда стало известно, что «Геральд» будет оспаривать это дело, назначенное для рассмотрения судом на пятое число следующего месяца, волнение в городе усилилось, как возросло и стремление занять места в галерее суда, куда можно было попасть лишь по билету со штампом. Эти драгоценные квадратики из картона переходили из рук в руки в местных пабах и по мере приближения назначенной даты выторговывались за невероятные суммы наличных.

Во время суматохи, предшествующей судебному заседанию, и Финлей, и Алекс Кохрейн оставались совершенно спокойными и в хорошем настроении. Они и в самом деле сыграли несколько партий в гольф и возвращались в монастырь пить чай. В один из таких визитов Финлей оставил там большую продолговатую коробку с маркой первоклассного женского магазина в Лондоне.

Наконец, когда возбуждение достигло апогея, настал судьбоносный день. С раннего утра у здания суда присяжных собралась толпа, столь нетерпеливая в ожидании новостей, что потребовался плотный заслон полицейских, чтобы не дать наиболее ретивым прорваться в ворота. Когда в сопровождении своих юрисконсультов прибыло руководство «Геральд», их встретили кто приветственными криками, кто свистом и шиканьем. Финлея и его адвоката, вошедших в зал суда со служебного входа в сопровождении леди, лицо которой, естественно, прикрывала вуаль, нигде не было видно. Счастливых обладателей билетов, проходящих в двери, сопровождали завистливыми возгласами, гулом недовольства и всевозможными оскорблениями, а также попытками вырвать билет, впрочем неудачными.

И вот городские часы пробили десять звонких ударов, и в заполненном до отказа зале суда началось разбирательство.

Когда жюри было приведено к присяге, секретарь суда зачитал обвинение против владельцев и руководства «Геральд»: статья, напечатанная в номере от 26 июля, была ложной, предвзятой и нанесла серьезный моральный ущерб названным в ней лицам.

Затем последовало распоряжение прочесть вслух указанную статью. Ровным, бесстрастным голосом секретарь суда медленно прочитал данную статью, и с возбудившейся галереи раздались реплики и смешки, которые были тут же погашены.

Мистер Александр Кохрейн встал. Первым делом он обратился к адвокату защиты, некоему мистеру Дж. М. Тейлору из Эдинбурга:

– Ваши клиенты подтверждают каждое слово статьи, о которой идет речь?

– Да, сэр, каждое слово – живая правда.

Это вызвало еще больше одобрительных возгласов с галереи.

Затем мистер Кохрейн стал приглашать на свидетельскую трибуну различных лиц, упомянутых в данной статье.

Первым был вызван мистер Джок Боскоп. Когда Джок оказался на трибуне, Алекс Кохрейн спросил его:

– Джок, правильно ли будет сказать, что ты по вечерам ездишь мимо монастыря из Уинберри в Таннохбрэ, к своим работодателям, возвращаясь тем же путем?

– Это правда, сэр, – факт!

– В тот вечер предполагаемого побега ты подобрал молодую леди, которая остановила тебя у ворот монастыря?

– Так и было, сэр. Я вижу ее здесь. Вон она сидит с джентльменами из «Геральд».

– Ты подобрал ее, Джок, и подвез до Таннохбрэ?

– Так и было, сэр. И она оказалась очень веселой компаньонкой, сэр. Мы болтали и смеялись всю дорогу до города.

– Она не выглядела чем-то подавленной?

– Ни в коей мере, мистер Кохрейн, сэр. Я бы поехал с ней и гораздо дальше, чем просто до Таннохбрэ.

Тихий смех с галереи.

– Значит, молодая леди не прошла ни фута по дороге в город?

– Ни одного фута, сэр.

Легкое оживление в суде.

– Джок, – продолжал мистер Кохрейн, – ты, случайно, не заметил, в каком состоянии монастырские ворота? Какие они – огромные стальные, с острыми стальными шипами поверху?

– Вы меня разыгрываете сэр. Эти монастырские ворота – они деревянные, с тремя поперечинами, и они никогда не закрываются. Да, они открыты, и именно так было в тот вечер, о котором вы спросили.

– Спасибо тебе, Джок. Еще один вопрос: девушка выглядела расстроенной, измученной, избитой?

Джок от души рассмеялся:

– Вы, конечно, шутите, сэр. Девушка была в приподнятом настроении, смеялась, болтала и пела всю дорогу домой. «Теперь я поразвлекаюсь, Джок, – говорила она, – и заработаю денег, как нечего делать».

– Она заплатила тебе что-нибудь за твою помощь?

– Конечно заплатила, сэр. Она достала из сумочки десять шиллингов. Я не хотел брать, потому что подумал, что было бы лучше еще как-нибудь покататься с ней вечерком.

– Джок, ты человек слова. Значит, тебе показалось, что она могла бы тебя развеселить?

– Именно, сэр.

– Значит, она не была избита, измучена, с порезанными и кровоточащими руками?

– Сэр! Теперь вы опять меня разыгрываете. На ней не было ни царапинки. Она была свежа, как маргаритка.

– Спасибо, Джок. Каждое слово, произнесенное тобой, похоже на абсолютную правду.

Адвокат обвиняемой стороны поднялся со своего места.

– Боскоп! – обратился он к Джоку, оставшемуся на трибуне. – Разве о вас не говорят как о пьянице, который за бутылку хорошего виски готов сделать или сказать что угодно?

– Покажите мне человека, который так говорит, и я заставлю его взять свои слова обратно.

На галерее воцарилась мертвая тишина, потом какой-то человек встал и закричал во всю глотку:

– Я знаю Джока Боскопа всю жизнь и ни разу не видел его пьяным и не слышал от него неправды!

– Достаточно, Боскоп, – сказал адвокат защиты.

Когда Джок удалился, поднялся мистер Кохрейн:

– Могу я попросить мисс Лейн выступить в качестве свидетеля?

Под громкие аплодисменты толпы она вышла на трибуну, и Кохрейн обратился к ней со следующими словами:

– Мисс Лейн, у нас есть отчет, который опровергает ваши письменные показания. Во-первых, монастырские ворота. Вы описываете их как высокую стальную конструкцию, плотно закрытую, со стальными шипами, которые царапали и рвали ваши руки. Признаете ли вы, что это описание есть полная и преднамеренная ложь?

– Я хотела, чтобы все выглядело как можно хуже.

– Значит, вы солгали! Не по этой ли причине вы, вместо того чтобы просто выйти через парадную дверь, спускались по веревке из окна?

– Да, то же самое.

– А когда вы приехали в отель «Рояль», вы смиренно попросили маленькую комнату или гордо требовали лучшие апартаменты в отеле – номер принцессы?

– Я потребовала номер принцессы.

– И попросили, чтобы вам прислали из хранилища всю вашу красивую одежду?

– Зачем мучить меня, сэр? Я оделась во все самое лучшее и отправилась навестить мистера Альберта Кадденса.

– Вы обольстили его?

– В этом не было необходимости. Увидев меня, он упал, как поверженный бык!

За этим последовал смех, который тут же был подавлен.

– Вы были в отличной форме, когда он повел вас посмотреть на красивую спортивную модель «ягуара», которую хотел подарить вам.

– Я люблю красивые машины.

– В тот же день, одобрив «ягуар» и имея в кармане чек от «Геральд» на пятьсот фунтов, вы с радостью отправились в город, обналичили чек в банке и на все эти деньги купили себе шляпу, прозрачные шелковые чулки, пару прекрасных желтых перчаток из оленьей кожи, большую коробку шоколадных конфет от Фуллера и пару лучших лакированных туфель. И после этой оргии роскошных трат на себя вы купили для мистера Кадденса, вашего престарелого любовника, очень дешевый галстук в «Вулворте»! Вернувшись домой, вы надежно заперли остаток денег от «Геральд» в своем чемодане – добрую сумму, более четырехсот фунтов.

– Да, я заперла их, и они мне еще очень пригодятся. Я вляпалась в такое дерьмо, что никогда из него не выберусь. Если бы только я могла вернуться в монастырь, снова обрести покой. Теперь я понимаю, что была там по-настоящему счастлива. Мы молились, но у нас было много игр и развлечений, и мы гуляли по окрестностям. И должна смиренно признаться, что молитвы мне начали нравиться. Они дали мне понять, что Господь Бог с нами и что мы – его дети.

Когда она не выдержала и заплакала, началось столпотворение: раздались не только крики оскорбления, но и сочувствия и жалости. Посреди всего этого гвалта со своего места в первом ряду зала поднялась женщина в аккуратном светло-сером платье, подошла к плачущей девушке, протянув руки, обняла ее и крепко прижала к себе:

– Конечно, ты можешь вернуться ко мне, мое бедное дитя, когда тебе будет позволено это сделать. Там нет ни карцеров, ни стальных ворот с решеткой и гвоздями поверху. Ты вернешься в большой и прекрасный сад, в маленькую часовню, где сможешь молиться когда захочешь, прежде всего, о прощении и забвении, которые со временем исцелят твои раны. Любовь победит все.

И в самом деле, когда настоятельница замолчала, мощный рев, выражавший самые разные чувства, взлетел до самого потолка. Тут были возгласы сочувствия и жалости, насмешливые вопли, обращенные главным образом к «Геральд», и крики приветствия человеку, который перед лицом всего города осмелился подать дело в суд и, вопреки общественному мнению и такому могущественному противнику, как местная газета, развеял тьму фанатизма и лжесвидетельства и восстановил свет справедливости.

В этот момент произошла заминка, и, воспользовавшись этим, Алекс Кохрейн снова встал и попросил тишины. Затем, при безмолвии этой огромной массы людей, он заговорил громко и четко:

– Милорд, умоляю вас! Прежде чем вы закроете это дело и вынесете свой приговор, позвольте мне обратить ваше внимание еще на одну ужасную, необоснованную клевету в «Геральд». Мой лучший друг, которого я знаю с детства, человек, который всю жизнь помогает больным, которого поощряет и почитает городской совет, упоминается в репортаже «Геральд» как «непотребный». Это слово – отвратительное и уничижительное по смыслу. Можно, к примеру, сказать «непотребная мерзость», «низкая, непотребная скотина», «непотребный негодяй, мошенник, вор» или даже «непотребный хам». Применить такое слово к молодому доктору, который с момента своего приезда служил этому городу истово, рьяно, со всей своей энергией и мастерством, который завоевал уважение тем, что отдал свой дом, дар города, для лечения и ухода за больными детьми-инвалидами! Называть его так после всего сделанного им – и есть непотребство. Могу ли я спросить, не было ли это оскорбление брошено моему дорогому другу за то, что он имел мужество встать на защиту пожилой католички, главы учреждения, где лечились и выздоравливали многие пациенты Финлея, тем самым противостоя нетерпимости и ненависти религиозного фанатизма?

Мне очень повезло, – продолжал Алекс Кохрейн, – познакомиться и подружиться с Финлеем, когда мы были еще мальчишками: я учился в Россолле, а Финлей в Стонихерсте, в не менее известной школе, которую считали католическим Итоном. Отец Финлея умер, когда сыну было всего семь лет. Однако дядя Финлея был не из тех, кто уклоняется от ответственности. Он отправил мальчика в Стонихерст, где со временем Финлей стал не только капитаном футбольной команды, но и школьным лидером. Ах, какие битвы мы с ним устраивали на футбольном поле. Именно тогда я и начал ему симпатизировать, восхищаться им. Тем временем дядя и опекун Финлея поднимался на своем духовном пути – стал епископом, а теперь он архиепископ в папской церкви в Абердиншире.

Последовала пауза, настолько напряженная, что Алекс целую минуту молчал, прежде чем нанести свой последний удар.

– Имея в виду вышесказанное, стоит ли удивляться, что Финлей тут же решительно встал на защиту бедной оклеветанной матери настоятельницы. Да, он католик, потому что так его воспитали. Но разве это делает его непотребным? И что, теперь, когда вы знаете его историю, его следует поставить к позорному столбу вместе с матерью настоятельницей? Заметьте, я не утверждаю, что наш доктор Финлей скрупулезно следует традициям своей конфессии… – Алекс сделал небольшую паузу, пока волна сдерживаемого оживления не прокатилась по рядам, – но тем не менее он, Финлей, католик. Теперь я спрашиваю вас, делает ли это его непотребным?

– Нет! – чуть ли не единодушно ответила толпа, заполнившая галерею, а затем раздались такие аплодисменты, каких никогда прежде не слышали в этом старом, внушающем почтительный страх здании.

Теперь и в самом деле представители «Геральд» и сторонники газеты замолчали – поражение было полным и сокрушительным. Когда наконец порядок был восстановлен, суд незамедлительно вынес решение.

– Присяжные высказали свое мнение. И уже не в первый раз верно, полностью и убедительно выразили решение суда, который присуждает компенсацию за моральный ущерб матери настоятельнице монастыря Бон-Секурс в размере пяти тысяч фунтов стерлингов и пятисот – самому достойному, самому уважаемому, самому любимому члену нашего города, доктору Финлею.

Громкие аплодисменты приветствовали этот вердикт и продолжались до тех пор, пока помещение суда не опустело. Финлей же благоразумно ретировался через служебную дверь. Он быстро добрался до своей машины, припаркованной в частном гараже, и быстро оказался дома, где с распростертыми объятиями его ждала Джанет.

– О, Финлей, дорогой мой мальчик! Я готова прыгать от радости. А теперь быстро! Вот вам говяжий бульон, который я специально для вас приготовила! Попробуйте, как вкусно! Они явятся сюда к вам!

– А доктор Камерон? – спросил Финлей, расправляясь с великолепным бульоном.

– А он тут ни при чем, сэр. Когда он думал, что вас там потреплют, то был довольно радостным – ходил по дому и весело насвистывал. А когда узнал, что вы выиграли и дело, и деньги, он просто лег в постель. Он и сейчас лежит.

Снаружи послышался приближающийся гул огромной толпы – она окружила дом, выкрикивая имя Финлея.

– Мне придется выйти на балкон, Джанет. Позови туда доктора Камерона, пусть хоть в домашнем халате.

С этими словами Финлей вышел на балкон перед открытыми окнами спальни и был тут же встречен бурными аплодисментами.

– Финлей! Финлей навсегда! Финлей, ты наш!

Крики продолжались до тех пор, пока Финлей не поднял руки:

– Спасибо! Спасибо вам, дорогие друзья из Таннохбрэ! Как раз когда вы были мне нужны, когда меня оклеветали в нашей хорошей газете, вы поддержали меня. Теперь, когда я избавлен от наветов, вы видите меня здесь, снова на работе, готового служить вам в болезни и здравии вместе с двумя моими замечательными коллегами.

В этот самый момент Джанет подтолкнула вперед доктора Камерона в халате, а когда Финлей схватил ее за руку и вытянул наружу, она, вся зардевшись, встала между ними.

Картина была великолепной, и Финлей крикнул во всю мощь своих легких:

– Это мы, дорогие друзья, наша маленькая команда из трех человек! Мы служили вам в прошлом и, уверяю вас, будем служить и впредь со всем нашим опытом, энергией и заботой. Так что теперь от имени нас троих я благодарю вас за вашу неизменную преданность и поддержку. Мы пережили бурю и теперь с нетерпением ждем прекрасных дней впереди.

Приветствия возобновились. Кто-то запел: «Снова наступили счастливые дни!» – и вскоре толпа подхватила припев, который прокатился эхом в сумерках этого памятного дня.

Затем Финлей распахнул створки дверей балкона и проводил своих соратников внутрь, вернувшись на несколько мгновений лишь для того, чтобы широко раскинуть руки, как бы обнимая ликующую толпу.

Уже внутри, в спальне, Джанет в экстазе сцепила пальцы:

– Никогда в жизни я этого не забуду, мой дорогой Финлей. А теперь вы оба идите и садитесь обедать. Осталось чуток этого чудесного супа, а еще для вас отличный стейк на гриле с жареной картошкой и луком.

Когда она ушла, доктор Камерон повернулся к Финлею:

– Ты правильно поступил, дружок, что показал меня моим землякам. Мое появление взволновало их до глубины души. Я знал, что они будут рады мне, и они это доказали. Дай-ка, дружок, пожать твою руку. Почему бы нам не выпить виски, чтобы отпраздновать этот мой величайший триумф!

Сельский доктор[26]

Крещение саквояжа

Дождливым сентябрьским днем он стоял под сводами железнодорожной станции в Ливенфорде, размышляя, не взять ли ему кеб. Денежные средства не позволяли взять кеб, но гордыня этого требовала – не его личная гордыня, поскольку он, Финлей Хислоп, таковой не обладал, – а гордыня, притом почти устрашающей величины, обусловленная его профессией. Наконец он кивнул краснолицему кучеру, который уже предлагал ему нечто заплеванное на четырех колесах у выхода со станции.

– Сколько до Арден-Хауса? Это, если вам известно, дом доктора Камерона.

Старый Тэм настороженно подошел.

– А сколько у вас багажа? – спросил он, уклонившись от ответа, хотя весь багаж был на виду – чемодан на тротуаре и абсолютно новый черный саквояж, который молодой человек крепко держал в крупной руке. Затем Тэм добавил: – Я думаю, вы новый ассистент Камерона?

– Именно так!

– Тогда с вас два шиллинга, доктор.

Он нарочито выделил последнее слово, ласкающее слух новоиспеченного специалиста. Но Хислоп и бровью не повел.

– Мне нужен короткий путь, – сказал он, хотя прежде никогда не бывал в Ливенфорде, – а не в объезд по городу, как вы предложили.

– Все в воле Божьей! – возразил Тэм.

Последовал оживленный спор, в результате которого чемодан был водружен на крышу кеба, старый Тэм взобрался на облучок, и тарантас с Хислопом затарахтел по дороге.

Хислоп был молодым мужчиной, ширококостным, чуть ли не дылдой, с копной черных волос, высокими скулами, прямым аккуратным носом и крепким упрямым подбородком. Его голубые глаза смотрели спокойно, довольно проницательно, однако при всей своей северной суровости в глубине они таили озорство. Одежда на докторе была новой, но грубоватой и сельского покроя. Она подчеркивала его неотесанность. Но это его не волновало: практическое удобство одежды, а не ее нарядность – вот чего он твердо придерживался.

Его предки действительно были простыми людьми – простыми, как шотландская почва, однако простота этой почвы неотъемлема от ее силы. Его отец, фермер в окрестностях Купора, без устали сражавшийся с непокорной землей, умер, когда Хислоп был еще ребенком, и мать использовала все свои скудные возможности, чтобы дать единственному сыну шанс выбиться в люди.

Финлей Хислоп не упустил этот шанс, хотя он и означал бесконечный труд на пределе возможного, отчаянную борьбу за каждую стипендию, маячившую впереди. Но это того стоило, тысячу раз стоило, когда он все преодолел, когда всего неделю назад он получил наконец свой диплом. Может, не такой уж солидный – бакалавр медицины из маленького шотландского университета. На высокий статус врача Королевской лондонской больницы ему никогда не придется рассчитывать, однако он как практикант подрабатывал у Стокмана, работал под началом Макьюэна. Чтил традиции Листера[27].

Финлей Хислоп не стыдился того, как он начинал, но был упрям и честолюбив. Он прошел тяжелый путь, но сейчас было не легче. Стиррок, аптекарь из Глазго, сказал ему два дня назад: «В Ливенфорде освободилось место ассистента врача, если тебе не терпится начать. В городке и вокруг – персонала мало. Старый Камерон – крепкий орешек, но человек редкой сердечности». И вот он здесь, необстрелянный, направленный мистическими силами жизни и смерти, зеленый шотландский неофит, который когда-нибудь станет кем-то или не станет.

Кеб протарахтел по Черч-стрит мимо унылой Публичной библиотеки и повернул на более тихую улицу, с большими особняками. Миновав половину ее, кеб выехал на подъездную дорожку к Арден-Хаусу, приметному дому из белого камня, с каретным сараем сбоку и полукруглой лужайкой перед фасадом.

Накрапывал жалкий мелкий дождик. Хислоп поднялся на крыльцо и позвонил в дверь. Спустя минуту дверь открылась, и экономка, сухопарая стареющая женщина, одетая во все черное, встала перед ним. Туго собранные назад волосы, на увядшем лице чистюли – печать самоуверенности напополам с бранчливой добротой. Она несколько секунд изучала Хислопа: его саквояж, его шляпу, даже его обувь, а затем, чуть подняв брови, – роскошную декорацию за его спиной, с лошадью и кебом.

– У вас кеб! – сурово заметила она, как будто он прикатил на парадной карете, запряженной четверкой белых коней. – (Пауза.) – Ладно, полагаю, вам лучше войти, – холодно произнесла она. – Не забудьте вытереть ноги.

Хислоп послушно вытер ноги и вошел, чувствуя, что начало не задалось.

– Доктор на вызове, – объявила она. – Он уже, бедняга, чуть ноги не сносил с тех пор, как ушел последний ассистент. Ох уж, нехороший был, этот вот – совсем нехороший, ох уж. – И, чуть наклонив голову, она оставила молодого человека одного.

Стоя на коврике у камина, Хислоп усмехнулся и осмотрел большую уютную комнату. Столовая, подумал он, разглядывая оранжево-красные шторы, красный турецкий ковер, полыхающий огонь в камине, который топили углем, и добротную мебель красного дерева. Никакой герани, слава богу! Большая чаша с яблоками на столике и полная ваза печенья; виски в прямоугольном графине; ни картин, ни фотографий, но – всего только! – три, цвета охры, скрипки на стене. Да, хорошая, вполне достойная комната для жизни. Он с удовольствием грелся у огня, когда дверь распахнулась и, громко топая, вошел Камерон.

– Отлично! – произнес он без рукопожатия и какой-либо словесной преамбулы. – Греем зад у огня, пока я работаю как проклятый. Да пошло оно все к чертям собачьим! Я думал, со слов Стиррока, что ты приедешь утром. Джанет, Джанет! – во всю глотку рявкнул он. – Ради бога, принеси нам чая!

Камерон был среднего роста, уже в годах, с лицом, траченным шотландской погодой и шотландским виски, его маленькая седая взъерошенная бородка была покрыта каплями дождя. Доктор слегка сутулился, отчего его голова была агрессивно выдвинута вперед. Одет был в гетры, бриджи в рубчик, мешковатый твидовый пиджак неопределенно-зеленоватого цвета. От него исходил запах лекарств, карболки и крепкого табака.

Заслонив собой на три четверти огонь в камине, Камерон сбоку оглядел Хислопа и резко спросил:

– Здоров? В хорошей форме?

– Надеюсь, что да.

– Женат?

– Нет!

– Играешь на скрипке?

– Нет!

– Как и я – зато я делаю их красивыми. Куришь трубку?

– Курю!

– Хм! Пьешь виски?

От такого допроса раздражение Хислопа все росло.

«Ты мне не нравишься, – подумал он, посмотрев на странную, не похожую на доктора личность перед собой, – и никогда не понравишься».

– Я пью, что хочу и когда хочу, – мрачно ответил он.

Искра улыбки зажглась в насмешливом глазу Камерона.

– Видимо, что-то похуже виски, – сказал он. – Присаживайся и пей чай.

Джанет быстро и бесшумно накрыла на стол: пироги, сдобные булочки, тосты, варенье, ржаной хлеб, оладьи, сыр и большие лепешки, и наконец она принесла огромное блюдо с холодной ветчиной и яйцами пашот, а также большой коричневый заварочный чайник.

– В этом доме все как положено, – коротко объяснил Камерон, наливая себе чая. У него были красивые кисти рук, с грубой кожей, однако гибкие и маленькие, как у женщины. – Завтрак, ланч в середине дня, полдник и обед – еда простая и в большом количестве. Мы работаем здесь с нашими ассистентами, и – с вашего позволения – мы не морим их голодом.

Когда трапеза была в полном разгаре, вошла Джанет с новой порцией кипятка, после чего сказала безразличным тоном:

– Там последние полчаса человек вас ждет, молодой Лэхлан Маккензи, тот, у которого дом на Маркинчей. Его ребенку плохо, говорит.

Камерон, заграбастав кусок овсяной лепешки и не донеся его до рта, разразился любимым своим ругательством.

– К чертям собачьим! – крикнул он. – С меня хватит этого Маккензи с утречка, когда я проезжал мимо его дома. Бьюсь об заклад, что ребенок уже несколько дней как болен. Они что, думают, я железный? – Затем он взял себя в руки – выдохнул, как бы выпустив наружу пар, и совсем другим голосом добавил: – Хорошо, Джанет, хорошо. Пусть войдет.

Спустя минуту в дверях появился Маккензи, с кепкой в руках, жалкий, какой-то беспомощный молодой человек в одежде работника фермы, сильно сконфуженный окружающей обстановкой и ужасно нервничающий под испытующим взглядом доктора.

– Наш ребенок, доктор, – пробормотал он. – Жена думает, что это круп.

– Сколько дней он болен, Лэхлан?

Дружелюбно прозвучавшее имя придало молодому человеку уверенности.

– Два дня, доктор, но мы не думали, что это круп.

– Ай-яй-яй, Лэхлан. Круп! Именно, именно! – (Пауза.) – Как ты сюда добрался?

– Просто пришел пешком. Это недалеко.

– Недалеко! От Маркинча до Ливенфорда семь миль. – Камерон медленно потер щеку. – Ладно, друг Лэхлан. О ребенке не беспокойся. Иди с Джанет и выпей там чая, пока двуколку готовят. – Когда он ушел, в столовой воцарилась тишина; Камерон машинально помешал ложечкой в чашке с чаем и почти извиняющимся тоном сказал: – Не могу быть суровым с этим бедным чертякой. Слабость, от которой я никогда не избавлюсь. Он использует меня, а все из-за последних родов жены. Никогда не платит. А я выкатываю двуколку, еду семь миль, осматриваю ребенка, еду семь миль обратно. И что, ты думаешь, я запишу против его фамилии в книге приходов и расходов? Один шиллинг и шесть пенсов, если не забуду. Во всяком случае, он мне и пенни никогда не заплатил. О, к чертям собачьим! Что за жизнь у человека, который любит скрипки!

Снова тишина, а затем Хислоп предложил:

– Может, мне съездить по этому вызову?

Камерон отхлебнул из чашки. С насмешкой, вновь заигравшей в глубине его глаз, он сказал:

– Уж очень у тебя хороший черный саквояж – вижу его на диване, абсолютно новый, с отблеском, в нем твой стетоскоп со всеми новыми причиндалами. Не сомневаюсь, что у тебя руки чешутся использовать их. – Он глянул прямо в лицо молодому человеку. – Хорошо, можешь ехать, но позволь мне предупредить тебя, дружок. В лечебной практике, такой, как моя, саквояж не имеет значения, главное – человек! – Он встал. – Тогда давай езжай по вызову, а я здесь больных попринимаю. Сделай все, что можешь, для ребенка Маккензи. Возьми с собой антитоксин, на всякий случай. Он справа на полке, когда зайдешь в заднюю комнату. Вот здесь! Я покажу. Мне не хочется, чтобы ты ехал семь миль до Маркинч-вей, дабы обнаружить, что круп – это всего лишь несчастная дифтерия.

Двуколка уже ждала у парадного крыльца, с Лэхланом, сидевшим сзади, и кучером Джейми, стоящим на изготовку в водонепроницаемой накидке. И они отправились в путь в вечернюю дождливую тьму.

В городе дождь был довольно сильный, но, когда они миновали мост и направились к Кронхиллу, на них потоками обрушился настоящий ливень. Ветер с ураганной силой словно бил их по зубам. Спустя четверть часа Хислоп почти полностью промок, его шляпа насквозь пропиталась влагой, по шее, за воротник струились ручейки, и с его драгоценного саквояжа, который он держал на коленях, текло, как с мокрого тюленя.

Ему хотелось проклясть погоду, врачебное дело и Камерона, но он молчал, сжав зубы. Ехали они скверно, очень скверно. На дороге было темно, фонари на двуколке так залепило грязью, что Джейми едва держался дороги. Справа за массивными елями виднелись огни Дэрроха, слабые, неприветливые, а слева – едва угадывающиеся громады Ардфилланских холмов.

Они молча двигались сквозь дождь и глухую тьму. Затем впереди послышался плеск воды у незримого берега.

– Озеро, – произнес Джейми в порядке пояснения.

Это были единственные слова, прозвучавшие за всю поездку.

Невидимая дорога шла теперь вдоль уреза сердито плещущей воды. Затем еще через три мили они резко свернули налево и наконец остановились у маленького фермерского домика с единственным освещенным окном, которое казалось безнадежно погруженным в огромный провал сырой тьмы.

* * *

Едва они слезли с двуколки, как жена Лэхлана открыла дверь. Она выглядела совсем девочкой, несмотря на уродливый холщовый передник и грубые башмаки. Ее большие глаза, темные и молодые, выделялись на встревоженном бледном лице. Она молча помогла Хислопу освободиться от мокрого плаща, затем, хотя она так и не произнесла ни слова, ее тревожный взгляд указал на детскую кровать в комнате.

Хлюпая ботинками по каменному полу, Хислоп подошел к кровати. В ней, под тонким одеялом, метался трехлетний мальчик. Мертвенно-бледное лицо, лоб, покрытый потом, – он задыхался и хватал ртом воздух. Несмотря на неопытность, Хислопу было достаточно одного взгляда, чтобы понять – дифтерия гортани. Он тут же прижал пальцем язык ребенка. Так и есть! Все горло покрыто зеленовато-белой пленкой.

– Я сварила ему каши, доктор, – пробормотала мать, – но, похоже, ему она… не нравится.

– Он не может глотать, – сказал Хислоп. Поскольку он нервничал, его голос прозвучал без всякого сочувствия, даже резко.

– Ему плохо, доктор? – прошептала она, прижав к груди руку.

Плохо, подумал Хислоп, держа пальцы на пульсе, она даже представить себе не может, насколько ему плохо. Наклонившись, он внимательно осмотрел ребенка. Не было никаких сомнений, что мальчик умирает.

Какая ужасная ситуация, снова подумал он, что его первый врачебный опыт – ребенок, обреченный на смерть.

Он подошел к своему саквояжу, открыл его, наполнил шприц антидифтерийной сывороткой, восемь тысяч единиц[28]. Ребенок застонал, когда игла воткнулась в его ягодицу и сыворотка стала медленно проникать внутрь.

Чтобы убить время, Хислоп подошел к горящему камину. Джейми и Лэхлан тоже находились в комнате, поскольку она была единственным теплым местом в доме. Вдвоем они стояли у двери. Хислоп чувствовал, что они смотрят на него – внимательно, выжидающе, как и мать, взгляд которой был полон ужаса. Они ждали, что он сделает для ребенка. А что он мог сделать? Он отлично знал, что следует сделать. Но ему было страшно.

Он вернулся к детской кровати. Пожалуй, ребенку стало хуже. Через полчаса, еще до того, как сыворотка начнет действовать, он умрет из-за непроходимости трахеи. Еще одна волна страха накатила на молодого доктора. Он должен принять решение. Немедленно! Сейчас – или будет поздно.

Машинально он огляделся вокруг. Он чувствовал себя абсолютно беспомощным и неопытным перед лицом огромных первородных сил, наполнивших эту комнату. Бледный, он произнес побелевшими губами:

– У ребенка дифтерия. Пленка блокирует гортань. Надо оперировать. Вскрыть трахею ниже этого места.

Мать всплеснула руками и вскрикнула:

– О нет, доктор, нет!

Хислоп повернулся к Джейми:

– Положите мальчика на стол.

После секундного колебания Джейми медленно подошел и, подняв почти бесчувственного ребенка, перенес его на выскобленный сосновый стол. В этот момент Лэхлан сорвался.

– Я этого не выдержу! Я этого не выдержу! – в бессилии воскликнул он и, зарыдав, бросился из комнаты.

Однако мать пришла в себя. Бледная, как призрак, сцепив руки, она смотрела на доктора:

– Скажите, что делать, – я сделаю.

– Стойте здесь и крепко держите его голову запрокинутой!

Хислоп намазал йодом горло мальчика. Взял чистое полотенце и положил поверх открытых глаз ребенка. В данном случае хлороформ был абсолютно неприменим – даже думать о нем было бы сумасшествием. Джейми держал возле стола масляную лампу. Стиснув зубы, Хислоп достал скальпель.

Твердой рукой Хислоп сделал надрез, но почувствовал, как дрожат ноги. Надрез глубокий, но все же недостаточно. Нужно глубже, глубже – смелее, – однако постоянно наблюдая за яремной веной. Если он заденет вену… Он расширил надрез, использовав тупой конец скальпеля, ища в нетерпении белый хрящ трахеи.

Ребенок, ошеломленный болью, бился, как пойманная в сеть рыба. Господи! Где он, этот хрящ! Хислоп знал, что ищет без всякой надежды, просто ковыряется, как полное ничтожество. Мальчик умрет, они скажут, что он, доктор, убил его. Он проклинал себя в душе. Капли пота стекали ему в рот.

Теперь дыхание ребенка стало просто ужасным – слабое, неровное, маленькая грудная клетка опускалась и поднималась при каждом пугающем бесполезном вдохе. Вены на шее набухли, горло было мертвенно-бледным, лицо потемнело. «Еще минута, – подумал Хислоп, – и мальчику конец, как и мне». В какой-то момент бессилия перед ним мелькнуло видение всех операций, на которых он присутствовал, а также холодная, идеальная чистота демонстрационного зала Макьюэна, а затем – по страшному контрасту – это бьющееся, сопротивляющееся существо, умирающее под его ножом на кухонном столе под светом масляной лампы, с завывающим снаружи ветром.

«Господи, – взмолился он, – помоги мне!» Финлей почувствовал, как глаза застилает туманом, и огромная пустота охватывает его. А затем под его пытливым ножом в поле зрения появилась тонкая белая трубка. В мгновение ока он расширил ее – и тотчас же мальчик перестал задыхаться. Через открытое отверстие с долгим вдохом всосался воздух. Еще вдох, и еще… Синюшность исчезла, пульс усилился.

Под впечатлением от этой потрясающей реакции маленького организма Хислоп почувствовал, что теряет сознание. Он опустил голову, чтобы скрыть благодарные слезы, навернувшиеся ему на глаза. «О господи, наконец получилось», – подумал он.

Затем Хислоп вставил в отверстие крошечную серебряную трахеотомическую трубочку. Он отмыл руки от крови и перенес мальчика в кровать. Температура у ребенка упала на полтора градуса. Хислоп сел у кровати, наблюдая за ним и очищая трубочку от слизи. Он испытывал необычный, полный любви и симпатии интерес к малышу.

Шла ночь. Время от времени мать подбрасывала топливо в огонь, притом так тихо, как будто была тенью в комнате. Джейми и Лэхлан спали наверху. В пять утра Хислоп вколол еще четыре тысячи единиц сыворотки. В шесть ребенок спокойно спал.

В семь часов утра доктор поднялся.

– Полагаю, теперь он выздоровеет, – сказал он улыбаясь и объяснил матери, как вытащить трубку. – Через десять дней все заживет и малыш будет как новенький.

Теперь в ее глазах был не ужас, а невыразимая, трогательная благодарность.

Запрягли лошадь, развернули двуколку. Все стоя выпили чая. Дождь давно прекратился. В половине восьмого Хислоп с Джейми отправились обратно, навстречу бледной славе утра. Джейми стал на удивление разговорчив: тут и там ронял дружелюбные словечки, которые ласкали слух доктора.

Около девяти часов Хислоп, усталый, небритый, сжимая свой заляпанный грязью саквояж, вошел в столовую Арден-Хауса. Камерон уже был там, свежий, как новая монета, что-то напевающий в процессе инспекции блюда из бекона с яйцами. Он осмотрел с головы до ног нового ассистента, затем с искорками в глазах объявил:

– По крайней мере одна хорошая вещь случилась – крещение твоего саквояжа.

И они вместе сели завтракать.

Мэри-Присмотри-За-Ребенком

«Мэри-Присмотри-За-Ребенком» – так называл ее доктор Хислоп, хотя ее звали Мэри Рейли. Когда он отправлялся по вызовам и заставал ее у входа в Колледж-Корт с огромным ребенком на тоненьких руках, то весело кричал:

– А как сегодня Мэри присматривает за ребенком?

Ее глаза улыбались ему в ответ, эти большие серьезные глаза, которые казались огромными на ее маленьком личике. Затем она покрепче подтягивала рваный конец шали, с помощью которой к ее маленькой худенькой фигурке был привязан ребенок, и смущенно отвечала:

– Хорошо!

Семья Рейли жила в Колледж-Корте, в этих худших из трущоб Ливенфорда – крольчатнике из многоквартирных домов с единственным входом через сырой и плохо освещенный «лаз». В одном из этих домов, то есть в одном из помещений этой убогой обители, и жила семья Рейли. Она была большой, семья Рейли. На самом деле можно даже сказать, что по отношению к общей площади своих владений семья Рейли была огромной.

Если быть точным, она состояла из матери, отца и девяти детей. Из них пятнадцатилетняя Мэри была самой старшей, а шестимесячный Джози – самым младшим, хотя, когда Мэри и Джози были вместе, а на самом деле всегда, разница в их возрасте не казалась столь очевидной, ведь Мэри выглядела такой маленькой, а младенец – таким большим.

Рейли были иммигрантами из Ирландии, которые во главе с бравым Пэдди, как называли отца семейства его близкие, приехали в Ливенфорд из графства Уэксфорд в поисках счастья. Пэдди был неплохим парнем – дюжий здоровяк, он работал на верфи. Но у Пэдди была одна потребность, здоровая потребность, для которой – увы! – его заработка явно не хватало. В результате в дни получки Пэдди бывал пьян и, довольный тем, что заработал, горланил ирландские песни, покуда горючая сентиментальная слеза не скатывалась по его щеке.

Тереза, жена Пэдди, тоже часто всхлипывала в таких случаях. Но она никогда не упрекала своего супруга. «А что, нормально, черти рогатые, – как человеку не принять, когда ему нужно». Ленивая, бестолковая, добродушная распустеха – такой и была Тереза Рейли, в расстегнутой блузке, простоволосая, без остановки мелющая языком. Она сплетничала целыми часами под бесконечные чаи, чтобы затем, вдруг бросив взгляд на обшарпанный будильник, всполошиться: «Силы небесные, времени-то сколько! Мэри, присмотри за ребенком, пока я приготовлю ломтик бекона к чаю для твоего папаши».

Конечно, Мэри уже и так присматривала за ребенком, а подчас и поджаривала бекон к чаю для отца. Потому Мэри и была самой худой в семье Рейли. Бо́льшая часть домашних дел была на ней: приготовить еду, отвести младших в школу – это все она. И помимо всего прочего, она заботилась о малыше. Ибо Мэри любила его. Нет, не любила – она его обожала.

Именно в связи с рождением ребенка доктор Хислоп и встретился впервые с Мэри. Обычно дети Терезы появлялись на свет, как маленькие кролики, – без всякой посторонней помощи или, самое большее, при миссис Нивен, якобы городской повитухи, стоящей рядом при родах. Но с малышом Джози все было иначе. Джози был единственным из всех детей Рейли, чье рождение удостоилось участия врача. Поскольку, как уже было сказано, в городе появился Хислоп. И именно Мэри пришла за ним в Арден-Хаус.

Когда Хислоп впервые увидел эту худенькую маленькую девочку, которая, запыхавшись от бега, стояла на пороге с просьбой помочь ее маме, то был в весьма скверном состоянии. Камерон был в отпуске в Ротсее, и всю минувшую неделю Хислоп не знал продыха. Три ночи подряд его будили, чтобы он принял роды, и вот еще одни!

– У меня нет в записях этого вызова, – сердито заявил он.

– Госпожа Нивен говорит, что вы должны прийти, – хватая ртом воздух, проговорила Мэри.

– Госпожа Нивен! – взорвался доктор. – А что хорошего в госпоже Нивен?

– Ничего хорошего, – согласилась девочка, умоляюще глядя на него своими большими серьезными глазами. – Но вы хороший. Вы ужасно хороший. Вы должны прийти и помочь моей мамочке. Я заплачу вам, когда пойду на работу. Я все вам заплачу, клянусь, заплачу!

И в дополнение к этой мольбе, она положила свою тоненькую руку на его рукав.

Хислоп кипел от возмущения, но ему действительно нужно было идти. Какое-то качество в этой девочке с чумазым личиком заставило его поступить вопреки самому себе. Он последовал за ней в Колледж-Корт.

Таким образом, с самого начала Хислоп почувствовал силу духа Мэри. Но чем больше он узнавал о ней, тем больше приходил в изумление. Она ухаживала за своей матерью в долгие «критические дни». То же касалось и малыша – Мэри ухаживала за ним. Ее осведомленность была поистине удивительной. У нее было основополагающее знание, характерное для ребенка из трущоб, – незамутненное знание тайн жизни в смеси с невинным и возвышенным настроем ума. Эти широко раскрытые глаза мадонны на чумазом некрасивом личике хранили мудрость и чистоту веков. И более того, в них был бездонный источник любви.

Хислоп часто обсуждал это с викарием церкви Святого Патрика. Они были лучшими друзьями, отец Сканлэн и он. Они вместе играли в гольф на девятилуночном поле Ливенфорда, а потом, в клубе за чаем, разговор нередко заходил о Мэри Рейли.

– Она мать, – говорил Сканлэн, – идеальная маленькая мать. Вот сила, которая наполняет ее жизнь.

Молодой доктор действительно полюбил эту удивительную девочку, которая светилась в убогом окружении, как никем не замеченный редкий драгоценный камень в сточной канаве.

Когда Джози исполнилось шесть месяцев, Хислоп остановился у «лаза» в Колледж-Корт. Мэри, как обычно, была там – присматривала за ребенком.

– Кстати, Мэри, хочу тебе что-нибудь подарить, – без обиняков заявил доктор. – Знаешь, ты была такой молодчиной – помогала мне, как ты умеешь. Ну скажи, чего бы тебе хотелось?

Серьезно глядя на него, она улыбнулась. Никаких возражений, никакого застенчивого жеманства или просьб о шоколаде!

– Мне бы не помешала шаль, чтобы носить ребенка. И пара ботинок для меня самой.

Хислоп посмотрел на ее изодранный в клочья плед, на ее ужасные, вконец истоптанные ботинки. Не говоря ни слова, он ушел и купил ей шаль и пару хорошей крепкой обуви.

Целых два дня Мэри была королевой Колледж-Корта, в великолепной новой шали и великолепных новых ботинках, которые замечательно поскрипывали при каждом ее шаге. Затем, на третий день, то есть в понедельник, доктор увидел ее, с ребенком, у «лаза», в старой шали и в старых же ботинках.

– Что все это значит, Мэри? – строго спросил он.

– Они заложены, – просто объяснила она.

Его вдруг обдало жаром.

– Боже милостивый! Это все твоя мать…

– Нет-нет! – спокойно перебила его она. – Это я сама. Понимаете, Джози нужно было молоко. А мой отец был в баре «У слесаря» в субботу вечером. Поэтому я сдала их сегодня с утра.

Эти несколько слов, произнесенных без упрека, описывали картину, которую не приукрасишь. Всегда происходило одно и то же. Все, что дарил ей доктор, отправлялось по одному и тому же замысловатому пути. О деньгах, разумеется, и речи не могло идти; они попадали прямо в общий кошелек.

Следующим летом с помощью Камерона Хислоп устроил Мэри двухнедельный отдых в Ардбег-Хоум на побережье. Она была слабенькой, и такая перемена в образе жизни подготовила бы ее к зиме. Все было улажено, справки подписаны, бланки заполнены; затем в вечной своей спешке Хислоп, не подумав, дал ей деньги на железнодорожный билет, вместо того чтобы купить его самому.

Пока шли эти две недели, доктор часто представлял себе Мэри, греющуюся на солнышке у моря. В конце концов он заглянул к ней, чтобы узнать, как ей понравился отдых. Мэри не было дома – на порог вышла миссис Рейли, которая, увидев его, чуть не подпрыгнула.

– Хорошо-хорошо, – нервно ответила она. – Конечно, ребенку понравилась поездка.

– И она окрепла, похорошела?

– Да, все так и есть, доктор, дорогой.

– Ну, прекрасно! – искренне сказал Хислоп. – Скоро я узнаю, как ей там было. Я написал доктору в Ардбег, чтобы он прислал мне свой отчет.

У миссис Рейли отвисла челюсть, и она запричитала:

– О, доктор, доктор, дорогой, это все папа виноват. Пошел купить ей билет, ну, с самыми благими намерениями. Но его… черт его попутал. И он вышел из бара «У слесаря» без единой монеты. О, пожалуйста, пожалуйста, доктор, дорогой, не осуждайте нас, ради бога!

Мэри оказалась не ближе к Ардбегу, чем Колледж-Корт к Ливенфорду.

После этого Хислоп поклялся, что или как-то поможет Мэри, или разберется с происходящим. Он вцепился мертвой хваткой в Сканлэна, который и так был готов посодействовать. Он обратился к Чарли Крейгу, с которым учился в колледже, чей отец владел фермой под Эрнхедом. Это была прекрасная большая молочная ферма среди Очильских холмов.

Затем началось наступление. Бравый Пэдди, оказавшись во власти викария Сканлэна, был так заклеймен и запуган, что дал обет. Дух Терезы укрепили молитвами. Их детей-школьников помыли, окурили благовониями и одели с помощью церкви Святого Винсента де Поля. И наконец, сам Хислоп занялся вразумлением Мэри.

Почуяв неладное, она стала скрываться от него, оставив свою позицию перед входом в дом и увозя Джози в расхлябанной детской коляске подальше на лужайку.

– Ты уезжаешь, Мэри, – сообщил ей доктор. – Ты едешь за город. Ты едешь на ферму, лучшую в Шотландии, где станешь дояркой – ты понимаешь? – большой дородной дояркой, которая выпивает галлон молока в день.

Она посмотрела на него, потом на расшатанную коляску.

– Нет, – задумчиво сказала она, – я не могу поехать.

– Но ты поедешь, Мэри. Хватит с меня этих глупостей. Ты уже до смерти измотала себя, отдавая все своей семье. В последнее время ты выглядишь очень плохо. Ты меня слышишь?

– Да, я слышу вас, доктор. Но я не могу уехать. Понимаете, я должна присматривать за ребенком.

– Кто-то другой для разнообразия может присмотреть за ребенком. Если не побережешься, ты, маленькая креветка, то ребенку придется присматривать за тобой! Малыш почти с тебя ростом, а тебе, вообще-то, уже семнадцать лет.

Она машинально разгладила дыру на едва держащейся на ней юбке, придававшей ей комичный вид. Ее ботинки выглядели ужасно, как и всегда. Ее лицо было бледным и усталым оттого, что приходилось возить тяжелого ребенка в почти непригодной для передвижения коляске. Огромная волна сочувствия захлестнула доктора.

– Ты поедешь, моя дорогая, даже если мне самому придется отвезти тебя туда.

И Мэри уехала, хотя пролила много горьких-прегорьких слез перед тем, как расстаться с Джози.

Уже одетая для поездки на поезде, к которому ее должен был доставить Джейми, ожидающий в двуколке снаружи, она грозно посмотрела на мать:

– Ты, Тереза Рейли, если ты допустишь, чтобы с ребенком что-то случилось, то я… я… о, ты даже не представляешь, что я с тобой сделаю!

Зарыдав, она с поникшей головой вышла из комнаты.

Новости о ней Хислоп узнавал из писем – ее собственных писем, написанных по-детски, с ошибками, дышащих глубокой искренностью, с неизменной подчеркнутой концовкой: «Пожалуйста, присмотрите за ребенком», – а также из писем Чарли Крейга, больше похожих на отчеты.

У нее было все хорошо, она пришла в себя после первых месяцев молчаливого страдания и полюбила сельскую жизнь. Мэри всем нравилась. Она поправилась, ела, как пони, и ее щеки порозовели. Для Хислопа эти ежемесячные бюллетени были источником огромной гордости; с видом собственника он показывал их в клубе Сканлэну. Эти ее постскриптумы всегда трогали Сканлэна.

– Разве я тебе не говорил? – заявлял он. – Она идеальная мать, эта Мэри.

Шли месяцы один за другим, и как-то незаметно миновал год. И вот в один прекрасный день Мэри вернулась на две недели домой, в отпуск. Она привезла множество подарков: масло, свежие яйца, двух прекрасных цыплят и красивый новый наряд для Джози. Она была упитаннее, здоровее, правильно и хорошо одета, но, несмотря на это, все еще оставалась прежней Мэри-Присмотри-За-Ребенком.

Она так набросилась на Джози, словно готова была его проглотить. На протяжении всего отпуска она не выпускала его из виду. Встретив их вместе в двадцатый раз, Хислоп попытался подтрунить над ней:

– К чему вся эта суета, Мэри, дорогая, когда скоро у тебя будет свой Джози?

Она посмотрела на малыша, а малыш на нее. Затем, улыбнувшись, она сказала:

– Он не будет таким же Джози, как этот Джози.

Прежде чем вернуться в Эрнхед, она навестила Хислопа в Арден-Хаусе.

– Кстати, доктор, кажется, я вам должна. Помните, как я приходила к вам в тот день, когда родился Джози, и обещала заплатить, когда начну работать?

Ему пришлось выставить ее из приемной, а потом убедить, что он никогда не возьмет от нее ни пенса. На следующий день она уехала в Эрнхед.

Лето прошло спокойно. Малышу исполнилось три года, и он буквально расцвел. Как и все Рейли. Пэдди каким-то чудом всего лишь раз десять нарушил обет, и, поскольку каждый раз на следующий день он, полный раскаяния, снова брал обет, то семья Рейли от этого только выигрывала, и значительно. Они переехали из Колледж-Корта на Ливен-стрит, где теперь у них были четыре приличные комнаты и кухня. Пэдди ходил с праведным видом, говорил, что надо открыть в банке собственный счет, и вообще стал высокого мнения о себе. Именно поэтому, без сомнения, он и взял свою жену и Джози на ярмарку.

Ливенфордская ярмарка знаменита, это веселый карнавал со множеством аттракционов, качелей и каруселей. Прежде Пэдди, как обычно, пошел бы один или со своими приятелями. Но теперь он сказал Терезе:

– Пойдем развлечемся.

Она посмотрела на него с тоской в глазах:

– А как же Джози, Пэдди?

– Ну бери малого с собой! – ответил он.

Поэтому они отправились на ярмарку вместе с Джози, накормили его ирисками и весело усадили на кружащиеся карусели.

Было радостно и восхитительно – все как надо. Но увы! Вечером подул холодный ветер, и на следующий день Джози заболел воспалением легких.

Когда доктор Хислоп сообщил им эту новость, в доме началась паника. Тереза ходила по комнате, заламывая руки и постанывая:

– Как я ей скажу? Как я ей скажу?

– Мы должны отвезти ребенка в больницу, – сказал доктор Хислоп.

– Нет! Нет! Она никогда мне этого не простит. Мы должны сообщить ей сами.

Поэтому они послали телеграмму Мэри. Она приехала в тот же вечер.

Не было ни упреков, ни жалоб. Ее лицо было непроницаемым, когда она распаковала привезенные с собой вещи и превратилась в медсестру для Джози. Когда пришел Хислоп, она просто объяснила:

– Я приехала присмотреть за ребенком.

И как она присматривала за ним! Никогда еще доктор не был свидетелем такой заботы о ребенке.

Болезнь Джози была вызвана опасным возбудителем и протекала тяжело. Мэри знала это, и, когда она следила за тем, как он дышит – учащенно, поверхностно, – на ее лице появлялось страдальческое выражение. Хуже всего был кашель. Обхватив рукой шею малыша, не обращая внимания на опасность заражения, она поддерживала его, пока у него не проходил очередной приступ. Она отдавала ему себя день и ночь с такой исключительной преданностью, что Хислопу пришлось вмешаться:

– Если так будет продолжаться, то ты, Мэри, сама свалишься. Позволь мне позвать кого-нибудь тебе на помощь.

Но хотя во всем остальном Мэри повиновалась доктору, тут она стояла на своем.

Наконец кризис миновал, и Хислоп сказал ей, что Джози поправится. Пошатываясь, она поднялась с кровати, прижав руку к виску.

– Я рада… ужасно рада, доктор, – прошептала она со слабой улыбкой. – Я бы долго не продержалась. Кажется, я и сама чувствую себя довольно плохо.

И она рухнула к его ногам.

Она подхватила пневмококк от Джози. У нее развился пневмококковый менингит, молниеносная форма этой ужасной болезни. Она так и не пришла в сознание и спустя два дня умерла. В бреду перед самым концом она снова и снова бормотала: «Присмотри за ребенком, Мэри, присмотри за ребенком».

Под этим именем она и живет в памяти Финлея Хислопа.

Микстура от кашля

В один из вечеров, когда доктор Хислоп сидел в приемной, приходя в себя после тяжелого дня, к нему заглянул Дугал Тодд, художник вывесок.

– Я вам не помешаю, доктор Хислоп? – начал он в своем меланхоличном, ханжеском стиле. – Мне ничего не надо – просто зашел поговорить о моей бедной старой матери.

Он покачал головой и вздохнул – долговязый, худой, сутулый, с плохими зубами, песочной прядью волос поверх лысины и с длинным красным носом.

– Видите ли, – пустился он в объяснения, отводя свои маленькие глазки, – моя мать такая хрупкая и довольно старая… Поверите ли, ей восемьдесят, и, следовательно, ей иногда нужно внимание врача, как же иначе, ведь я так ее люблю. Например, я вожу ее по клубам, что в некотором роде считаю своей обязанностью. И теперь, доктор, я хотел бы прояснить для себя, – его голос стал заискивающим, доверительным, – притом что моя мать – просто бедная старая женщина, да я и сам так болен, я хотел бы прояснить, зная, что вы здесь всего лишь ассистент, то есть не согласитесь ли вы осмотреть ее за половину обычной платы?

Хислоп уставился на тусклое лицо художника вывесок.

– Я подумаю, – ответил он, решив поставить данный вопрос перед Камероном этим же вечером.

– Да-да, – кивнул Тодд. – Подумайте, доктор, подумайте. Из добрых чувств к бедной старой женщине, сами понимаете.

Он обнажил в улыбке свои плохие зубы и откланялся.

В тот вечер за обедом Камерон сказал, повысив голос:

– Нет! Ни в коем случае! Если старуха приходит по своей воле, это совсем другое дело. Не бери с нее ни пенни. Консультация и столько лекарств, сколько ей нужно, – все бесплатно. Но если Дугал хочет, чтобы ты возился с ней, пока он торчит в этих своих чертовых клубах, тогда требуй с него двойную плату. Он самый низкий, самый жалкий скупердяй во всем Ливенфорде!

Тодды жили на Хай-стрит. Между «Компанией одежды Мунго» и парикмахерской Лэкки, где у Дугала в непосредственной близости было что-то вроде магазина – он это называл «недвижимостью» – на заднем дворе большой сарай под гофрированной крышей, заваленный стружками и материалом для строительных лесов. Возможно, скаредность Тодда была заразительна, потому что его жена Джесси славилась своей скупостью, а Джессика, их единственный ребенок, никогда ни с кем не делилась сладостями.

Нельзя сказать, что они были недостойными людьми, эти Тодды. Боже упаси, ни в коем разе! Это были уважающие себя, трудолюбивые, богобоязненные миряне! Шесть дней в неделю Дугала можно было видеть в грязном белом фартуке, с неизменной кистью и лестницей, тогда как на седьмой, в приличном черном одеянии, он благочинно сопровождал жену и дочь в церковь.

В этом же доме жила и старая миссис Тодд, тихая, робкая маленькая женщина с веселым лицом в морщинах. Как это скромное, доброе существо могло родить такого сына, как Дугал, для Ливенфорда оставалось загадкой. Всю жизнь она упорно трудилась и делала для Дугала все, что только было в ее силах. Но теперь, как отмечал Дугал, она состарилась, о чем и не подозревала бы, если бы он не напоминал ей об этом.

У нее была комнатка наверху. Ела она внизу, вместе со всеми, с их милостивого разрешения, за исключением тех случаев, когда у Тоддов были гости, но бо́льшую часть времени проводила в сломанном кресле в мансарде возле еле тлеющих углей. В редких случаях, когда погода была теплой, она осмеливалась на вылазку из дома.

Дугал не одобрял этих ее коротких прогулок.

– А теперь, мама, вспомни свой возраст. Тебе следовало бы думать о своем конце, а не шастать по городу.

Любезный совет. К старушке Дугал всегда относился только любезно. Правда, взгляд у него становился страдальческим, если за чаем она брала вторую булочку, и он мрачнел, глядя, как она наверху возится с углем в крошечном ведерке, из которого подкармливала огонь. Не потому, что она тратила на это силы, а – увы! – потому что пользовалась его углем.

Дело в том, что Дугал не мог дождаться, когда она наконец умрет. Несмотря на свою экономность, он не был богат – его посредственность исключала для него оба варианта, то бишь нищету и богатство, – но он жил надеждой. Он застраховал свою мать на кучу денег. Когда она умрет, деньги достанутся Дугалу. Единственная беда заключалась в том, что старушка упорно отказывалась умирать. Она продолжала кротко потреблять пищу, чай и уголь, как будто собиралась прожить до ста лет.

Примерно через шесть недель после того, как Дугал посетил доктора Хислопа, старая миссис Тодд сама побывала в приемной Арден-Хауса. Это было одно из ее удовольствий, которым она так наслаждалась и которое испытывала так редко, – прогулка по городу. Она купила какую-то нужную ей тесьму у Дженни Маккехни («Модные товары и дамские шляпы!») и вдобавок насладилась долгим разговором с Дженни. И вот теперь, усталая, но счастливая, она на обратном пути домой заглянула к Хислопу.

– Я так много слышала о вас, доктор, что просто обязана была прийти и повидаться с вами. Не могли бы вы дать мне микстуру от кашля? У меня по ночам в горле щекочет.

Она улыбнулась ему своими темными воробьиными глазами – веселое маленькое создание.

Она сразу понравилась молодому доктору.

– Конечно, у вас будет микстура от кашля. И к тому же сильнодействующая.

Он встал, помня замечание Камерона о расходах, и добавил:

– На самом деле вам и к аптекарю не понадобится идти. Я сам все приготовлю.

– Что-нибудь согревающее, для груди, доктор, – попросила она.

– Да-да! – охотно согласился он и выдал ей лучшее, что у него было, – отличную крепкую микстуру с хлородином. – А доза – это две чайные ложки на ночь, – объявил он, облизнув и приклеив этикетку.

– Что вы сказали, доктор? – переспросила она, а затем с комичной простотой добавила: – Знаете, я плохо слышу с тех пор, как разбила очки.

Он расхохотался, притом так заразительно, что старая миссис Тодд присоединилась к нему.

– А вы смешливый, доктор, – лукаво похвалила она его, когда он проводил ее до двери. – Прекрасно! Прекрасно! Мне нравится доктор, который ценит шутку.

На следующее утро, в субботу, Тодды сели завтракать. Дугал, его жена и Джессика молча принялись за овсянку. Старая миссис Тодд так и не появилась. Затем был налит чай, и из духовки для Дугала достали яйцо в чашке, очищенное от скорлупы. А затем, бросив недовольный взгляд на настенные часы, Джесси заметила мужу:

– Почему твоя мать не может встать вовремя к завтраку? Сколько еще можно терпеть одно и то же от этой старой перечницы? Хорошо устроилась, нечего сказать. Конечно, ей нравится, что я бегаю к ней с подносом.

– По-моему, она еще даже не встала с постели, – сказала Джессика, поддержав мать. – Старая лежебока!

Дугал направил в рот под обвисшими усами полную ложку с яйцом:

– Только тепло тратим на нее впустую.

– Давай, дорогуша! – окрысившись, крикнула Джесси дочери. – Беги наверх и вытряхни ее из постели.

Джессика вскочила со стула и поскакала наверх.

Воцарилась тишина – тишина наверху и внизу. Затем вдруг раздался вопль, за которым последовал дикий топот, и на кухне снова появилась Джессика.

– Ой, божечки! – всхлипнула она. – Бабушка умерла!

Дугал выплеснул полный рот чая обратно в блюдце; Джесси выпрямилась на стуле.

– Умерла, говоришь? – прошептала она.

– Да, – проскулила Джессика и со здравомыслием, не свойственным ее возрасту, добавила: – Именно это я и сказала. Она вытянулась, как палка.

Дугал отодвинул стул и кивнул жене:

– Пошли!

Они поспешили наверх, ввалились в мансарду и там вдруг застыли на месте. Старушка лежала на спине с открытым ртом. Ее веки слиплись, ноздри сжались.

– Мама! – воскликнул Дугал, поднимая ее руку.

Но рука выскользнула и неловко упала на кровать. Последовала многозначительная пауза, в течение которой Дугал и его жена смотрели на неподвижное тело на кровати. Затем Джесси благоговейно прошептала:

– Вот и все, Дугал! Да-да, теперь она со всем этим покончила.

Дугал посмотрел на жену, шмыгнул носом и заскулил:

– О боже, о боже! Моя бедная мама умерла.

– Она у своего Создателя, Дугал, – сказала Джесси. – Мы не должны подвергать сомнению Его волю.

И, взяв мужа под руку, она повела его вниз по лестнице. На кухне Дугал опустился на стул.

– Пожалей меня! – простонал он. – Все-таки моя бедная мама умерла.

– Ты не можешь упрекать себя за это, Дугал, – твердо сказала Джесси. – Да, ты был ей хорошим сыном. И да, я сама делала для нее все, что могла. Она была достойным пожилым человеком. Рано или поздно ей нужно было уйти. И какая мирная кончина. Можно сказать, что она отправилась прижаться к груди Господней. Может, тебе принять каплю спиртного для поддержки?

Дугал снова застонал и покачал головой. Но Джесси достала бутылку из буфета в гостиной, и Дугал с видом отвращения принял более чем полстакана.

– Так-то лучше, – сказала Джесси. – Возьми себя в руки, дорогой. У тебя еще столько дел. Нужно получить справку от врача, повидать гробовщика, а еще и страховка…

Дугал поднял голову:

– Да, страховка. – Он вздохнул. – А, ладно.

Он взял свою кепку и вышел.

Сначала он отправился к доктору – Джанет открыла ему дверь.

– Джанет, мне нужен доктор, – всхлипнул Дугал, поскольку виски только усилило его горе. – Моя дорогая старая мать – она умерла во сне.

– Бедняжка! – невольно вырвалось у Джанет, а затем, строго оглядев его, она добавила: – Позвать доктора не получится. Они оба на обходе. Я скажу доктору Хислопу, когда он вернется из Маркинча.

И она захлопнула дверь у Дугала перед носом.

«Никакого сочувствия, – подумал он. – О боже, о боже, совсем никакого сочувствия в этой женщине! Моя бедная старая мать!»

По дороге к гробовщику он останавливал людей на улице, чтобы в слезах рассказать им о своей потере.

У гробовщика Гибсона он заказал гроб – хороший гроб, даже отличный по соотношению цены и качества, и не слишком дорогой. Сэм Гибсон обещал прислать за покойницей в тот же вечер.

Близилось время обеда, когда Дугал вернулся домой. Джесси возилась у кухонной плиты – она испекла прекрасный пирог с мясом и почками. Этот пирог и еще один, с заварным кремом, были на столе. Как и виски.

Джесси сочла за должное посетовать:

– И в такое время нам приходится есть! Я просто в шоке.

– А мне и не хочется, – возразил Дугал, принимая свое блюдо, затем он отправил в рот большой нежный кусок пирога. – Но полагаю, это поддержит наши силы.

– Давай-ка прикинем, – сказала Джесси, – какова там страховка на сегодняшний день?

– Около пятисот, – ответил Дугал и проткнул вилкой аппетитно выглядящую картофелину.

– Боже, о боже! Это куча денег.

– Да, это куча денег.

В дверь позвонили. Это был доктор Хислоп, который сразу отправился к ним после возвращения из Маркинча, расстроенный тем, что старушка умерла после консультации у него.

Джесси встретила его в коридоре:

– Вы не возражаете, если я не пойду с вами, доктор? У нас от этого такой шок. Левая дверь, наверху.

Хислоп поднялся и один вошел в комнату. Он поднял жалюзи. Затем ему бросилась в глаза бутылка микстуры с хлородином на столе у окна. Он с изумлением посмотрел на нее. Бутылка опустела на одну треть.

Он быстро подошел к кровати, приподнял веко старушки. Зрачок с булавочную головку. Он прощупал ее запястье, и на его лице появилась слабая улыбка. Достав из своей сумки пузырек с крепким раствором нашатырного спирта, он открыл его и сунул под нос старушке. Целое мгновение никакой реакции, но затем пожилая женщина чихнула.

Она сонно открыла глаза, посмотрела на него и зевнула. Склонившись над ней, он прокричал ей на ухо:

– Сколько этого лекарства вы приняли?

– Э, что? Две столовые ложки, как вы мне сказали.

– Неудивительно, что вы столько спали! – крикнул он. – Но теперь вам давно пора вставать.

Он закупорил бутылку с хлородином, сунул ее в карман и спустился на кухню.

– Не хотите ли немного выпить, доктор? – печально спросил его Дугал.

– Думаю, не откажусь, – искренне согласился Хислоп. – Хотя впервые слышу, чтобы вы предлагали кому-нибудь выпить, Дугал.

Осиротевший сын жалобно покачал головой:

– Теперь есть повод, доктор. Моя бедная старая матушка! Я убит горем, что ее от нас заберут!

– Мы все убиты горем, – эхом отозвалась Джесси.

– Ну, выпьем за здоровье, Дугал, – сказал Хислоп.

– За ваше здоровье, доктор, – печально ответил Дугал. – Нам понадобятся четыре справки. Она у меня была членом четырех клубов, бедняжка.

Наверху раздался громкий шум, а затем хлопнула дверь.

– Господи помилуй! – побледнев, воскликнула Джесси. – Что это?

– Великолепное виски, Дугал! – от души признал Хислоп.

Послышались звуки, будто кто-то спускается по лестнице.

– Ты слышишь? – снова воскликнула Джесси. – Кто это там ходит?

Дверь открылась, и в комнату вошла старая миссис Тодд.

Джесси взвизгнула.

– Боже! – вскрикнул Дугал, расплескав виски.

Парализованные, они смотрели, как старушка придвинула свой стул к столу и положила себе пирог на тарелку. Зевнув, она хихикнула и потом уже, посмотрев на пироги с мясом, с заварным кремом и на виски, воскликнула:

– Сегодня грандиозный обед, а я просто умираю с голоду!

Она с большим аппетитом принялась за еду. Тут уж доктор Хислоп предоставил ее самой себе.

Снова цветет герань

Как это ни удивительно, но первые признаки странности Алекса Динса проявились в саду Арден-Хауса. Алекс работал садовником и регулярно, как часы, приходил, чтобы поддерживать сад Камерона в чистоте и порядке, как, впрочем, и дюжину других садов в округе.

В тот день он сажал цветы на лужайке перед домом, когда, хрустя гравием по подъездной дорожке, мимо проходил Камерон.

– Добрый день, Алекс! – сказал доктор, а затем остановился на мгновение. – О господи, дружище! Что это такое ты тут творишь?

Алекс высаживал на большую круглую клумбу кальцеолярии – целую россыпь крупных бусин желтой кальцеолярии.

– Неужели ты не знаешь, что я не выношу эту убогую желтую дрянь?! – воскликнул Камерон. – Где моя красная герань – моя любимая «Скарлет Вондер»?

Эта красная герань были неотъемлемым атрибутом Арден-Хауса, и Камерон ее обожал.

Алекс встал, невысокий, коренастый, в рубашке с коротким рукавом, с обветренным лицом, с большими, в сухой земле, руками.

Смущенно глядя себе под ноги, он заметил:

– Желтый – это прекрасный цвет. Вы не понимаете! Он напоминает мне яичный желток! – И хохотнул.

Камерон был ошарашен. Динс, милейший человек, порядочный, почтительный, надежный, как скала, проработал в Арден-Хаусе почти пятнадцать лет.

Пьяный, подумал Камерон. Однако что-то тут было не так. У Камерона, поскольку он спешил, не было времени на дальнейшие разговоры, и он просто тихо сказал:

– Убери эти кальцеолярии, Алекс, дружище! И немедленно посади герань.

Затем он вышел за ворота.

И все же, когда он вернулся домой после посещения больного, Алекс уже ушел, а на клумбе перед домом красовались кальцеолярии.

Это было только начало. А вскоре по городу пошли слухи о странном поведении Алекса Динса. В воскресенье он прошелся по Хай-стрит в одной рубашке и штанах на подтяжках. Накануне днем он попросил у Бейли Пакстона спичку и, не обращая внимания на незажженную трубку, с детским ликованием наблюдал, как догорает яркое пламя. Соседи слышали, как он честил свою сестру Энни, которая вела его домашнее хозяйство, и однажды за обедом, когда она поставила перед ним тарелку с шотландским бульоном, который брат очень любил, он в ярости схватил тарелку и швырнул ее в окно.

Кульминация наступила шесть недель спустя, когда Энни Динс принесла в Арден-Хаус записку от доктора Снодди из Ноксхилла. Записка была адресована Камерону, и текст ее гласил: «Немедленно приходите. Я хочу, чтобы вы подтвердили рецидив опасного сумасшествия».

Был серый, сырой полдень первого сентября, и Камерона прихватила его старая болячка – астма. Он сидел в своем кресле в кабинете с ингалятором из бальзама. Финлей Хислоп устроился в кресле напротив, вернувшись после утреннего обхода, который совершил один.

– Боже мой! Боже мой! – воскликнул Камерон, взяв у Джанет записку и прочтя это безапелляционное послание. – Бедный Алекс! Я прямо-таки опечален!

И он сделал вид, что собирается сбросить с себя плед.

Но Джанет, с порога наблюдавшая за ним, грозно заметила:

– Сегодня вы и шагу не сделаете из этого дома.

Он посмотрел на нее поверх очков, затем с хриплым вздохом уступил:

– Ну-ну, Джанет. Может быть, ты и права. Скажи Энни, что доктор Хислоп скоро придет.

Когда экономка ушла, Камерон передал записку своему ассистенту, который прочитал ее дважды.

– Во всяком случае, для него это достаточно позитивно.

– В этом весь Снодди! – ответил Камерон. – Тебе, должно быть, известно, что по закону требуется два независимых медицинских заключения, чтобы признать человека невменяемым. Поверь, это единственная причина, по которой Снодди послал за мной. Он человек, который, кроме себя любимого, никого не признает. А коли так, просто будь поаккуратнее со Снодди в данном случае.

Снаружи уже ждал Джейми на своей двуколке. Он застегнул на молодом докторе непромокаемую накидку, и они покатили в тумане под моросящим дождем.

– Я расстроен из-за Алекса! – внезапно воскликнул Джейми. – Мы с ним друзья. И Энни, – продолжал он деревянным голосом. – Мы с ней тоже довольно дружны.

Тут Хислоп вспомнил обрывок сплетен. Довольно дружны! Конечно же, Энни и Джейми хороводили последние пять лет.

– Сочувствую, Джейми, – сказал доктор. – Но может, все не так плохо, как ты думаешь.

– Плохо! – пробормотал Джейми. – Хуже не бывает. Он совсем спятил, бедняга. Я ничего не могу понять. Если его отправят в сумасшедший дом… Господи! Это место – конец всему.

Повисла тишина.

Они свернули с Хай-стрит на дорогу, ведущую из центра города к железнодорожной станции. Из тумана показался ряд старых домов. Двуколка остановилась у самого последнего.

В гостиной Хислопа ждал доктор Снодди. Его лицо выражало быстро растущее возмущение, которое позволяет себе человек, считающий себя важной персоной. При появлении Хислопа Снодди воскликнул:

– Вы слишком медлительны, сэр, чертовски медлительны! Если бы вы были моим ассистентом, я бы научил вас быть порасторопнее.

Хислопу хотелось ответить, что он не ассистент Снодди, но, помня предупреждение Камерона, промолчал.

Снодди помахал золотым пенсне:

– А Камерон не может приехать?

– Нет.

– Абсолютно разбит?

– Я так не думаю!

– Ага! Ваше лечение помогло старому пню.

Хислоп не ответил.

Они уставились друг на друга. Снодди видел перед собой крупного ширококостного молодого человека с серыми серьезными глазами, в простой одежде и совершенно лишенного хороших манер. Хислоп же видел невысокого напыщенного старика, с песочного цвета волосами, пухлыми губами и раздраженно вскинутыми бровями – хорошо одетый сморчок, спесивый и надменный.

Без сомнения, Сэмюэл Снодди был о себе самого высокого мнения. Он не был ливенфордцем – приехал из Англии, – но он был женат на жительнице Ливенфорда, богатой женщине чуть старше его, вдове Питера Иннеса, бывшего судового брокера.

С тех пор как Снодди женился на миссис Иннес, его врожденное тщеславие переросло в высокомерие. Он окучивал графство, имел экипаж, его врачебная практика хотя и уменьшалась в размерах, но все-таки держалась на плаву. Случай, конечно, нетипичный, но таков был доктор Снодди. И теперь, завершив свой снисходительный обзор молодого Хислопа, он сказал:

– Что ж, я не задержу вас надолго. Вы знаете, что нужно сделать. Я наверху осмотрел беднягу. Он совсем сошел с ума. Напишите свое заключение. Вам это не составит никакого труда. Я хочу уехать отсюда.

Сжав губы, чтобы не брякнуть что-то резкое – ответ уже вертелся у него на языке, – Хислоп поднялся наверх.

Алекс Динс лежал в постели – без сомнения, в качестве меры принуждения. Его сестра сидела рядом с ним, по ее покрасневшим глазам было видно, что она плакала.

Когда вошел молодой доктор, она без единого слова поднялась и встала у изножья кровати. В ее молчании было столько безнадежности, а в самой комнате столько мрака и трагедии, что у Хислопа на мгновение похолодело внутри. Ему стало не по себе.

Он посмотрел на Алекса и поначалу с трудом узнал его. Нет, он не стал совсем другим – это был тот же Алекс, но какой-то будто размытый, изменившийся: черты его лица как-то странно и неуловимо огрубели. Лицо распухло, ноздри утолщились, губы расплылись, кожа стала восковой, тогда как по носу расползлось бледно-красное пятно. Выглядел он тяжелобольным, вялым и апатичным.

– Как давно он в таком состоянии? – спросил Хислоп.

Энни тоскливо ответила:

– Два дня. Но раньше он был просто в ярости.

– Что вы имеете в виду?

– Ничего. – Она поколебалась и добавила с явной неохотой: – Он набрасывался на меня, просто как сумасшедший, вот и все, а когда-то был так добр ко мне.

Человек на кровати беспокойно зашевелился.

– Я убью вас всех, – пробормотал он. – Ты подсыпала яд в сорняки. Джейми, дай мне совок. Я могу копать – копать – копать – червей!

Тишина тяжело упала на эти безумные слова. Слова сумасшедшего. Возможно, что так оно и есть! Но Хислоп не был в этом уверен. Где-то внутри у него слабо шевельнулось шестое чувство – оно предупреждало его, настораживало… Словно заговорила какая-то странная непостижимая интуиция.

Он поднял руку Алекса – она была сухой и шершавой, пальцы слегка утолщались на концах. Он измерил температуру – она была ниже нормы. Он надавил на опухшее, отечное лицо – ткани твердые, неэластичные, сопротивляются давлению.

Хислоп глубоко задумался, отвергая очевидное, нащупывая ответ в темных отдаленных уголках сознания. И вдруг он испытал озарение. Он понял, он понял! Он готов был закричать от радости. Микседема – вот что это было! Динс не сошел с ума. У него был явный дефицит гормонов щитовидной железы!

Все признаки и симптомы складывались аккуратно и красиво в один пазл. Дефектная память, заторможенное мышление, неуклонное ухудшение интеллекта, вспышки раздражительности, убийственное проявление агрессии, затрудненная речь, сухая кожа, лопатообразные пальцы и опухшее, неэластичное лицо.

С трудом сдерживая эмоции, Хислоп выпрямился. Когда он отодвинул стул к стене, Энни с тоской сказала:

– На столе, доктор, рядом с бумагами, перо и чернила.

– Спешить некуда, Энни, – ответил Хислоп. – В данный момент я не собираюсь ничего подписывать.

Он улыбнулся ей и пошел вниз. Войдя в гостиную, он с нарочитой сдержанностью сказал:

– Прошу меня извинить, доктор Снодди, но я отказываюсь констатировать сумасшествие Алекса Динса.

Снодди ошеломленно уставился на него.

– Вы что, тоже сошли с ума? – выдохнул он.

– Искренне надеюсь, что нет!

– Тогда почему, черт возьми, вы не даете справку?!

– Потому что, по-моему, Динс не сумасшедший. Я рассматриваю его случай как явное заболевание микседемой.

Снодди выглядел так, словно с ним вот-вот случится припадок. Затем он уразумел происходящее.

– Боже милостивый! Вы смеете мне возражать? Разве я не осматривал этого человека? Он сумасшедший – орущий буйный сумасшедший.

Хислоп понизил голос:

– Я так не считаю. По моему мнению, Динс болен умом только потому, что болен телом. Было бы преступно отправлять его в психушку, пока мы не проведем полный курс лечения вытяжкой из щитовидной железы.

– Преступник! – взвился Снодди. – Ах ты, наглый щенок! Ты и твоя вытяжка! И ты смеешь учить меня?!

– Я здесь не для того, чтобы учить вас, доктор Снодди, – сказал Хислоп. Он был бледен, но голос его звучал ровно. – Я просто заявляю, что отказываюсь подтверждать ваш диагноз по имеющимся у меня на то основаниям. А теперь, поскольку это ваш пациент, а не мой, мне здесь больше нечего делать. Спокойной ночи.

Когда он открыл дверь, Снодди прокричал ему в спину:

– Ты со своей новомодной чепухой! Я тебя проучу! Я получу свидетельство на Динса без проблем. Я выставлю тебя на посмешище перед всем городом.

Хислоп ехал домой с каменным лицом. Как только они оказались у парадной двери Арден-Хауса, он бросил поводья Джейми, соскочил с двуколки и направился прямо наверх. Камерон был не один – к нему зашел поболтать Дэн Гиллеспи, писатель, что не смутило Хислопа, и он тут же выпалил:

– Я сделал это!

– Ты хочешь сказать, что подтвердил диагноз Алекса?

– Нет! Я страшно поссорился со Снодди!

Камерон насупил брови.

– Вот как это получилось, – поспешно сказал Хислоп и пустился в подробное описание произошедшего.

По мере того как Хислоп продолжал говорить, выражение лица Камерона становилось все более мягким. Не отрывая взгляда от своего ассистента, он время от времени кивал, а раз или два быстро задал вопрос. Наконец он сказал с чувством:

– Молодец, парень! Действительно молодец. По-моему, это блестящий диагноз.

– О какой такой щитовидной железе тут идет речь? – спросил Гиллеспи.

– Это просто железа, Дэн, которая расположена под твоим адамовым яблоком, – улыбнулся Камерон. – Пока она функционирует нормально, ты и не ведаешь о ее существовании. Но когда она перестает работать… – И он выразительно щелкнул пальцами.

Последовала пауза.

– Но, значит, у вас нет лекарства? – спросил Гиллеспи.

– У нас есть лекарство, – ответил Камерон. – Экстракт из этой железы, принимать внутрь, через рот. Это и будет лекарство для Алекса!

– Но как же Снодди? – усомнился Гиллеспи.

– Мой парень стоит тысячи таких Снодди, – строго сказал Камерон. – Позволь тебе напомнить, что и мне не нравится этот джентльмен. Я не вмешиваюсь, заметь. Ни в коем разе! Я даже на порог не ступлю в доме Динса. Но сейчас я собираюсь передать Хислопу это дело. И клянусь Богом, я прослежу, чтобы у него это хорошо получилось! – Он сбросил с себя плед. – Джанет! – крикнул он. – Джанет! Позови сюда Энни Динс. Пусть приедет как можно скорее! Пошли за ней двуколку.

Так и вышло, что Снодди отказался от этого случая, и Хислоп взял его на себя. Камерон, который ненавидел скандалы, предпочел бы держать ситуацию в тайне, но Снодди раззвонил на весь мир о полученном оскорблении. Энни Динс указала ему на дверь лишь за то, что он выполнил свой священный долг. Этот выскочка Хислоп был не лучше шарлатана. Он прикончит бедного Динса раньше, чем тот умрет собственной смертью. Эти фокусы Хислопа разве что самую малость не дотягивают до убийства.

Эта история стала предметом бурных городских сплетен. И многие считали, что со Снодди плохо обошлись. Действительно, по мере того как шло время, рос и настрой против молодого доктора Хислопа, то бишь скрытая ядовитая неприязнь. Он ничего не сообщал о лечении своего пациента, и это порождало слухи, что ему есть что скрывать.

Он чувствовал враждебность маленькой общины, но продолжал высоко держать голову и хранить мрачное молчание.

Даже с Камероном он молчал, не обращая внимания на вопросительные взгляды, которые тот время от времени бросал на него. Он один взял на себя всю ответственность.

А потом в ясный ноябрьский день он спросил Камерона, не может ли отлучиться на какой-то час.

Камерон кивнул:

– С какой целью?

– Хочу прогуляться по городу с одним своим другом, – ответил Хислоп и ушел, не сказав больше ни слова.

В тот же день, когда Камерон возился в саду, калитка распахнулась и на дорожке показались двое мужчин. Он выпрямился и смотрел, как они приближаются.

– Ну, – как ни в чем не бывало сказал Хислоп, – вот и ваш садовник вернулся.

Это был Алекс, прежний Алекс, худощавый и крепкий, со знакомой застенчивой улыбкой.

– Как поживаешь, парень? – спросил Камерон.

– Я в порядке, – смущенно сказал Алекс. – Только вот рука…

– Понимаете, Алексу пожали руку человек пятьсот, – невозмутимо пояснил Хислоп. – Пока мы шли по городу.

Затем к стоящим присоединился Джейми – от природы замкнутый и серьезный, тут он не мог сдержать неуемного ликования.

– Пятьсот! – воскликнул он, обратив к Камерону свое лицо, на котором были написаны волнение и восторг. – Да по-моему, больше пяти тысяч. Какой день! Я следовал за ними прямо от железной дороги по Хай-стрит, мимо перекрестка, вниз по Черч-стрит. Надо было видеть эту толпу – эти лица. На углу Колледж-стрит они наткнулись на Снодди. О, земля моих отцов! – завопил Джейми. – Вам стоило бы посмотреть, какой у него был вид! О, мой Создатель, Снодди чуть не упал замертво! – И Джейми загоготал.

– Иди, Джейми, – сказал Камерон, еле сдерживаясь, чтобы тоже не засмеяться. – Иди и скажи Джанет напоить Алекса чаем.

Когда они ушли, Камерон взял молодого доктора под руку.

Вот оно, подумал Хислоп. Это был момент – великий момент, когда Камерон должен был сказать ему похвальное слово.

Однако, пока они шли к дому, единственным, что сказал Камерон, было:

– Слава тебе господи, следующим летом у меня будет герань.

Но его голос прозвучал на редкость дружелюбно.

Delirium cordis[29]

В этом рассказе нет ничего радостного! На самом деле это вовсе и не рассказ, а правда, мрачная, беспощадная правда, начинающаяся с приступов delirium trements[30] и заканчивающаяся… Ну, сами увидите, чем все закончится.

Речь идет о человеке, которого любил доктор Финлей Хислоп, о человеке по имени Мьюир – о Дэвиде Мьюире, магистре искусств Сент-Эндрюсского университета – ученом, поэте, пьянице, неудачнике, глупце…

– Джинни Ли опять прислала за доктором.

– Для кого?

– Для Драного Дэви, доктор.

– И кто, позвольте узнать, такой Драный Дэви?

– Он… он просто Драный Дэви, доктор.

– И что же случилось с Драным Дэви?

– Он опять надрался, доктор!

Хислоп задумчиво посмотрел на маленького чумазого оборвыша, который принес это сообщение из трущоб на пристани, где Джинни Ли сдавала жилье ливенфордской голытьбе, затем сухо сказал:

– Если он просто пьян, ему не нужен врач.

– Но он не просто пьян, – последовал искушенный ответ. – Пьяный в стельку или мертвецки пьяный – для Дэви в этом нет ничего необычного. Но теперь у него белая горячка.

Итак, Хислоп из одного лишь глупого чувства милосердия потащился к жилищу Джинни Ли, дому, который был позорищем среди печально известного скопища позорных трущоб на пристани. Он постучал в дверь, которая уже вся пошла пузырями, и через какое-то время ему открыла молодая девица в шали, по виду уличная проститутка.

– Джинни Ли пришлось уйти, – объявила она, пристально глянув на доктора своими ясными смелыми глазами. – Она сказала, что не берет ответственности за ваш гонорар. Она велела передать вам, что Дэви Мьюир сам заплатит вам, когда ему станет лучше. Она сказала…

– Не важно, что она сказала, – оборвал ее Хислоп. – Где тут ваш Дэви, и не стойте на дороге.

– Ладно-ладно. Не надо так нервничать. Вон его комната – там, наверху!

Это была маленькая комната в задней части дома, такая темная, что доктору пришлось постоять неподвижно, пока его глаза не привыкли к полумраку. И только затем он разглядел лежащего на кровати Дэви Мьюира.

Дэви одет и обут – небритый, пиджак заляпан грязью, воротник разорван, глаза с ужасом уставились в бесконечность. Все вокруг свидетельствовало о бедности, убожестве, нищете: голый стол, старый сундук, несколько пустых бутылок и десятки потрепанных книг.

– Ну и грязища, – невольно пробормотал Хислоп.

Это разбудило Дэви. Он резко сел на кровати и завопил что-то нечленораздельное. Его лицо побагровело, вены на шее вздулись и стали похожи на веревки. У него был такой ужасный вид, будто его душу терзали в забытых глубинах ада. Он бредил.

Нет никакого смысла воспроизводить риторику больного воображения, доведенного алкоголем до безумия. Но, когда припадок прошел и Дэви снова упал на кровать, он вдруг четко произнес:

Scilicet occidimus, nec spes est ulla salutis,

Dumque loquor, vultus obruit unda meos[31].

То, как вдруг прозвучали эти строки по контрасту с потоком безумных словес, оказало свое воздействие на Хислопа – после инъекции морфия в руку больного его инстинктивное желание поскорее убраться из этой зловонной комнаты прошло. Он остался на целый час, наблюдая за состоянием Дэви Мьюира, пока тот не провалился в беспокойный сон. Финлей пытался за этим грязным бородатым лицом увидеть облик иного Дэви, вернуть его в дни молодости. Да Мьюир и не выглядел старым – на вид ему было не больше тридцати пяти. Его волосы были все еще густыми и темными, лоб – гладким, черты лица не расплылись, но на нем лежала печать пережитого.

Перед уходом Хислоп, как мог, прибрался в комнате. Он поднял одну из книг – это была «Энеида», еще одна – «Паоло и Франческа», третья оказалась непристойнейшим романом братьев де Гонкур. Хислоп вздохнул и вышел из комнаты.

В тот вечер он поинтересовался у Камерона насчет Мьюира – аккуратно, поскольку Камерон никогда не придавал значения сплетням.

– Значит, ты видел Драного Дэви, – констатировал Камерон между затяжками трубки. – Ну что ж! Что ж! Это такая история, что ты не поверил бы, если бы ее напечатали. – (Пауза.) – Бедный Дэви Мьюир! Глядя на него сейчас, трудно представить, что когда-то он был звездой года в Сент-Эндрюсе. Он знал латынь и греческий, как я знаю шотландский. Что только ему не прочили – от профессорской должности в Оксфорде до поста самого лорд-канцлера. И кто он теперь? Автор писулек на полставки в «Рекламодателе»! Пять лет назад он приехал в Ливенфорд, чтобы преподавать классическую литературу в гимназии. И в течение нескольких лет он был учителем. Но в конце концов лишился этой должности. Фу! Мне невыносимо думать об этом, мне так жаль бедного чертяку. Сейчас я не в настроении продолжать разговор.

– Значит, это длинная история? – спросил Хислоп.

– Нет, – возразил Камерон. – Короткая история. Чертовски короткая! В одном-единственном слове. Пьянство! Спокойной ночи.

И Камерон пошел спать.

На следующее утро Хислоп снова отправился к Дэви и затем еще несколько раз был у него. Что-то влекло его к Дэви Мьюиру – возможно, беспомощность последнего, его редко встречающееся, трогательное обаяние.

Да, несомненно, Дэви был обаятелен. Образованный, утонченный, убедительный, остроумный, он был восхитительным компаньоном. Мало-помалу Хислоп пришел к тому, что стал симпатизировать Дэви Мьюиру, восхищаться им и в конце концов полюбил его. И вот однажды днем, когда Дэви почти полностью пришел в себя и смог, шатаясь, встать на ноги, Хислоп собрался с духом для решительного шага.

– Дэви, – заметил он, – почему бы вам не воздержаться от выпивки? Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь.

Дэви коротко рассмеялся. С горечью, впервые отмеченной у него молодым доктором, он заявил:

– Лечение от Хислопа, да? Вы что-то незаметно бросаете мне в чай. Безвкусное. Без запаха. И я здоров на следующее утро. Замечательное предложение, хотя бы своей новизной!

Хислоп покраснел:

– Я просто подумал, что…

– Плохо подумали, мой друг, – смягчив тон, прервал его Дэви. – Это все пустое. Думаете, я раньше ничего не пробовал? У меня была дюжина докторов – в Эдинбурге, Лондоне, в Берлине даже. Я бывал в санаториях, пока они мне не осточертели. Я перепробовал все. Но это бесполезно. Пьянство укоренилось во мне. Теперь это я. Я прогнил от него. Насквозь, слышите? – Его голос зазвенел. – Я пьянчуга, заматеревший, убежденный пьянчуга. Когда у меня получится выйти из этого дома, я отправлюсь в паб Пэта Марни. Развлекать молодежь. Пока я полупьян, я рассказываю им непристойные французские анекдоты. Когда я пьян, я довожу парней до конвульсий греческими эпиграммами. Я им там нравлюсь, и они мне нравятся. Именно когда я пьян, это понятно? Во всяком случае, туда я и отправлюсь, как только вы уйдете. Я буду сидеть там и выпивать до последнего пенни в кармане. Если повезет, я продержусь полгода, до очередной белой горячки.

Повисла тяжелая тишина. Затем Хислоп сказал:

– Если так, Дэви, то, полагаю, мне тут больше нечего делать.

И он вышел из комнаты.

Разумеется, все произошло именно так, как предсказывал Дэви. Часом позже распахнулись гостеприимные двери паба «У Марни», и Дэви Мьюир вошел туда.

Наступил вечер. Верфь опустела. Молодежь наполнила паб. Клепальщики, слесари, разнорабочие – все они радовались возвращению «нашего Дэви». Алкоголь мягко и щедро пропитывал измученную жаждой плоть. Дэви сиял. Вокруг него раздавались взрывы хохота. А в час закрытия Дэви двинулся домой и мертвецки пьяный упал на кровать.

На следующее утро погода выдалась великолепная. Он встал поздно и отправился к Марни за глотком спиртного. Вдоль набережной дул легкий ветерок, небо было голубым, тепло светило солнце. День – на радость сердцу.

Завернув за угол, Дэви услышал, как кто-то окликнул его. Это была Кейт Марни, толстая жена Пэта, вся такая нарядная. Она с гордостью произнесла:

– Вы не пройдетесь с нами, мистер Мьюир? Я вот с дочкой гуляю, с Рози. Она домой из школы приехала.

– Извините, миссис Марни, – хрипло сказал Дэви.

Свет резал глаза. Он чувствовал себя невыносимо больным, умирающим от желания выпить. Он смутно припомнил, что слышал о дочери Пэта, его единственной дочери Рози, которую отправили в монастырскую школу. Он повернулся и посмотрел на нее. Его взгляд впитал в себя ее ясную юную красоту. Затем Дэви уныло потупился.

– Прекрасное утро для прогулки, – пробормотал он. – Простите! У меня назначена встреча.

И он быстро зашагал прочь, прямо к пабу.

Слушая Пэта, который был полон эмоций по поводу возвращения дочери, Дэви медленно выпил виски.

– Ей исполнилось семнадцать, Дэви, мой мальчик, но она невинна, как ребенок. Разве ты не видели ее, когда проходил мимо? Клянусь, она прекраснее цветка.

– Она прекрасна, – тихо подтвердил Дэви. – Прекраснее розы. – И он пробормотал: – Из монастыря всю росу сюда принесла…[32]

Пэт просиял:

– Очень подходящие тут эти слова. Очень даже ценные для ее отца. Ну что, еще налить, мой мальчик? Прими за счет этого дома по такому поводу.

– Позже, Пэт. Позже. Только не сейчас.

Дэви вышел, пытаясь собраться с мыслями. Он перешел дорогу и встал на противоположной стороне. Через час Роза и ее мать вернулись. Девушка увидела его, одарила мимолетной улыбкой узнавания, а затем ушла. Его сердце снова учащенно забилось. «Почему я не умер?» – со стоном подумал он.

Он отправился домой, в свое жилище. Наконец-то это случилось с ним – он влюбился. Она была милой, невинной, прелестной, и ей было семнадцать. Ему – тридцать четыре, и он был пьяницей. Он долго сидел. И думал, думал. Грязь и убожество комнаты приводили его в бешенство. Он встал, пинком опрокинув стул.

Внезапно он закричал в безумной решимости:

– А почему бы и нет? Я могу это сделать, если захочу. Я никогда раньше этого не хотел! А сейчас хочу!

Дэви схватил шляпу и почти бегом припустил к Арден-Хаусу. Он ворвался в приемную Хислопа.

– Доктор, я готов! – воскликнул он. – Я отказываюсь от выпивки. На этот раз навсегда, понимаете? Вы поможете мне, как предлагали?

Весь Ливенфорд, конечно, улыбнулся, когда на улице появился Дэви, принаряженный и выбритый, в костюме Хислопа. Весь Ливенфорд очень позабавило, когда Дэви сменил свою убогую комнату на пристани на приличные апартаменты на Черч-стрит. Весь Ливенфорд почесал нос, когда при настойчивости Хислопа Джексон из «Рекламодателя» взял Дэви на постоянную работу в штат за тридцать шиллингов в неделю. Ливенфорд знал, что все это ненадолго. Ливенфорд ждал.

Однако похоже, что Ливенфорд мог ждать напрасно. Дэви стал вести самое тихое существование, какое только возможно: днем он работал, а по вечерам оставался у себя дома. Мало кто догадывался, чего стоило ему это самообладание, проявляемое лишь на людях. Внутри Дэви Мьюир осушил до дна, горького дна, чашу страданий. Он знал, что такое агония сводящих с ума бессонных ночей. Но он держался в этом мраке, цепляясь за свою надежду, за свою вдохновенную мечту. И рядом с ним был Хислоп, помогая ему как врач, как друг. На самом деле все выглядело так, будто Дэви в конце концов победит.

Наступило лето, мягкое раннее лето, все еще хранившее свежесть весны. А в погожие вечера Дэви, чувствуя себя теперь гораздо лучше и благополучнее, отправлялся на прогулки из города по дороге, которая вела к Уинтон-Хиллз.

Это был приятный маршрут, но привлекала его отнюдь не красота мест. Он выбрал это направление, потому что там любила гулять Рози Марни. В его намерения не входило пообщаться с ней. Он все еще был слишком зажат, слишком скромен, слишком полон сознания собственных недостатков. Он просто хотел увидеть ее издалека, как человек, любующийся на звезду. Его любовь к ней была духовной, платонической. Ее далекое присутствие пело ему песнь невинности.

Но однажды вечером, что было неизбежно, они встретились на краю вересковой пустоши. При приближении Рози сердце Дэви бешено и болезненно заколотилось. Ему показалось, что она и не вспомнит его, но она улыбнулась и остановилась. Они поговорили и вместе посмотрели на открывающийся перед ними вид. Затем он проводил ее до дороги. Все было совершенно невинно и естественно.

Дэви старался быть интересным, забавным, веселым. С внезапным приливом радости он отметил, что она получает огромное удовольствие от его компании. Затем у начала дороги он остановился:

– Теперь я вас отпускаю, то есть если вы не против.

Она удивленно посмотрела на него:

– Но разве вам тоже не в город?

Он все бы отдал за то, чтобы пройтись с ней через весь город до ее дома. Но он был дальновиднее ее.

– Нет, – весело заявил он. – Видите ли, мне нужно кое с кем повидаться в Дэррохе – для «Рекламодателя». Я вернусь окольным путем.

И он действительно в полном восторге, ступая словно по воздуху, отправился в Дэррох.

Увы, он мог бы и не ходить туда. Его видели – как он разговаривал с Рози, видел Дугал Тодд. Этот великодушный, преисполненный ханжества гражданин Ливенфорда припустил к городу со скоростью, какую только позволяло ему плоскостопие, дабы все узнали, что юную Рози Марни видели на пустынной проселочной дороге с Дэви Мьюиром.

Скандальный слух дошел до Пэта Марни на следующий день. Его пухлое добродушное лицо исказилось от ярости. Он схватил палку и отправился на поиски Дэви. Их пути пересеклись на многолюдной Хай-стрит.

– Ах ты, кобель! – закричал Марни. – Пьяный кобель! Вздумал подкатить к моей дочери, как к той своей бабе с пристани! Ты, который по брови накачивался моим виски. Прихлебатель и пустозвон! Только посмей прикоснуться к моей дочери! – И он как одержимый набросился на Дэви с палкой.

У Дэви не было ни единого шанса на спасение перед такой яростной атакой. Он получил дюжину сильных ударов по голове и плечам и уже без чувств оказался в канаве.

Он долго лежал без сознания, но наконец пришел в себя и обнаружил рядом с полдюжины своих озабоченных друзей.

– На, Дэви, выпей. – У его губ было горлышко бутылки в четверть пинты, и струя чистого алкоголя лилась ему в рот. Он пил – инстинктивно, жадно. Он был изранен, оскорблен, его трясло. Виски наполняло его, как божественный, давно забытый огонь.

– Так-то лучше, – произнес чей-то голос. – Это тебе на пользу, Дэви. Пойдем-ка, посидим в баре «У слесаря».

Бар был прямо через дорогу. Со всей возможной чуткостью Дэви привели туда. Там ему была заказана еще одна порция спиртного. Он не мог устоять. Он лихорадочно пил. Вся его уязвленная гордость, вздыбившись, душила Дэви. Подумать только, Марни ударил его – его! – самого Дэвида Мьюира, блистательного выпускника Сент-Эндрюса! Он покажет Марни, он ему скоро покажет!

В шесть часов вечера он вышел из бара «У слесаря» в сопровождении нескольких своих друзей и направился прямо в паб Марни. Ворвавшись в помещение и пьяно пошатываясь, он крикнул Пэту за стойкой:

– Ты ударил джентльмена! Ты грязная свинья, ирландское отродье! За что ты меня ударил? Просто за то, что я, Дэвид Мьюир, оказал твоей щекастой соплюхе честь поговорить со мной.

Он пьяно загоготал, но тут же смолк. У открытой двери, ведущей в дом Марни, стояла Рози. В ее глазах были ужас и отвращение. Она слышала каждое слово.

Все еще слегка пошатываясь, он тупо посмотрел на нее. Вот она, его прекрасная Рози, его песня невинности. И он назвал ее щекастой соплюхой! Его лицо стало землистого цвета. Он издал дикий вопль, в котором смешались боль и отчаяние. Затем, покачнувшись, вышел из паба.

Целых три дня о Дэви ничего не было слышно. Но на третий день после полудня, во время прилива на реке Ливен, дети обнаружили что-то плавно покачивающееся у ступенек на пристани, напротив жилого дома. Это было тело Дэви Мьюира.

Scilicet occidimus, nec spes est ulla salutis…

На Финлея Хислопа и Джексона из «Рекламодателя» легла печальная обязанность разобраться в вещах Дэви. Ничего ценного или важного там не было. Но в его комнате на Хай-стрит они нашли несколько стихотворений, написанных по-гречески. Хислоп плохо знал этот язык, но все же достаточно, чтобы понять, что это были оды, посвященные Рози. Он быстро спрятал их.

Когда они спускались по лестнице, Джексон сказал:

– Я полагаю, бедняга утопился в приступе delirium tremens, алкогольного бреда.

Хислоп помолчал, потом печально покачал головой:

– Нет, Джексон. Это был бред, но не головы, а сердца. И если уж давать ему имя, то delirium cordis!

Лучше, чем медицина

После случая с некой Джинни Хендри, которая трагически скончалась от скарлатины на ферме Шоухед, напряженные отношения, которые всегда существовали между Хислопом и Камероном, с одной стороны, и доктором Снодди – с другой, превратились в настоящую вражду.

Снодди, человек мелкий и злопамятный, был не из тех, кто забывает или прощает, и вскоре после того печального события стало ясно, что он хочет вернуть себе свое. Имея официальный ранг работника системы здравоохранения, он делал все возможное, чтобы досадить и напакостить Финлею Хислопу и Камерону в их работе, но помимо всего прочего он вел постоянную войну с ними и как практикующий врач, пытаясь при каждом удобном случае увести пациента у своих соперников.

– Черт возьми! – возмутился Хислоп, обращаясь к Камерону, после того как Снодди почти преуспел в своих усилиях. – Это уже выходит за всякие рамки. Этот тип делает стойку на наших лучших пациентов. Да! Он мне совершенно ни к чему.

Однако, как вскоре станет ясным из этого рассказа, Хислоп, видимо, на мгновение забыл известную аксиому о том, что в этом мире все может пригодиться.

Была зима, и погода стояла отвратительная. Шел снег, затем дождь, снова снег, потом снова дождь, пока дороги не превратились в почти непролазную грязь. Камерону и его молодому помощнику приходилось работать до изнеможения. Плеврит и пневмония терзали местное население. В это худшее время года работать по вызовам было немногим лучше рабства в его самой грубой форме.

Однажды поздно вечером Хислоп вошел в столовую после убийственного дня и опустился в кресло. Со вздохом облегчения он замер перед огнем, а затем принял от Джанет миску дымящегося бульона.

Снаружи в темноте завывал ветер, осыпая градинами, словно залпами ледяной дроби, оконные стекла. Полчаса спустя вошел Камерон, такой же измученный, с изможденным лицом, на котором оставили свои следы промозглый ветер и усталость. Он медленно приблизился и протянул руки к огню – от его мокрой одежды шел пар.

Молчание сочувственного взаимопонимания связывало двоих мужчин: оба знали, сколь тяжело каждому пришлось перед лицом выпавших на их долю трудностей.

Затем Камерон, тяжело вздохнув, подошел к буфету, налил виски, добавил немного сахара, потом направился к камину и взял чайник, который всегда стоял там, напевая свою песню. Но как только он с благодарностью поднес к губам дымящийся напиток, зазвонил телефон.

– Черт! – пробормотал он и опустил свой стакан.

Хислоп в тревоге уставился на Камерона.

Две минуты ожидания, затем вошла Джанет.

– Это от мистера Карри из Лэнглоана, – сообщила она Камерону. – Там ждали вас целый день. – (Пауза.) – А теперь хотят знать, придете ли вы вообще!

Скрестив руки на груди, Джанет смотрела на старого доктора, как школьная учительница, сильно расстроенная любимым учеником.

Камерон застонал:

– Черт бы меня побрал, идиота! О чем я только думал, что забыл про Нила Карри? Я дважды проходил мимо его двери.

Хислоп молчал. Он хорошо знал, каково это – пропустить вызов в суете рабочего дня и потом тащиться обратно по своим следам. Он быстро поднялся, чтобы отправиться на вызов вместо Камерона, но Джанет снова заговорила:

– Вам нет смысла уходить, доктор Хислоп. Они там в Лэнглоане очень расстроены. Они говорят, что, если вы, доктор Камерон, сами не появитесь в течение получаса, им придется вызвать доктора Снодди.

При этих словах морщины на лице Камерона стали еще глубже.

– Черт меня побери! – воскликнул он. – Вы когда-нибудь слышали что-либо подобное?

Он отставил нетронутый пунш и начал застегивать пальто.

– Позвольте я пойду, – запротестовал Хислоп. – Вы смертельно устали.

– Смертельно или не смертельно, – сказал Камерон, – но пойду я. Нил Карри никогда не поймет, если это буду не я. К черту все, Хислоп! Мы больше не можем рисковать и допустить туда этого Снодди.

– Подождите, пока я вызову Джейми с двуколкой, – сказала Джанет.

– Нет! – прорычал Камерон. – Джейми измотан, и лошадь едва держится на ногах. До Лэнглоана недалеко. Я пойду пешком.

Несмотря на все попытки Хислопа отговорить его, старый доктор настоял на своем.

Нил Карри был одним из давних друзей Камерона, важным человеком в городе и в настоящее время находился в тяжелом состоянии из-за сильного обострения плеврита. Отказ посетить такого пациента мог быть истолкован как неуважение. Если бы из-за этого Камерон лишился своего пациента, каким роскошным пером украсил бы свою шляпу Снодди!

Именно это больше всего и заботило Камерона. Подняв воротник пальто, он вышел навстречу ветру. Но Хислопу было не по себе. Он сидел, прислушиваясь к буре снаружи, и представлял себе бредущего по слякоти Камерона.

Через час Камерон вернулся совершенно измотанным. Тем не менее он торжествующе прохрипел:

– Я все поправил. Я объяснил Нилу, как это случилось. Между нами все в порядке, как всегда. Имей в виду, у него сильный плеврит. Ради бога, напомни мне заглянуть к нему с утра. – Он устало сел и уставился на огонь. Резко закашлявшись, он продолжил с болезненным смешком: – Они собирались послать за Снодди, когда я появился. Но я вставил тому палки в колеса, вот так-то.

Камерон без сил откинулся на спинку стула.

Его состояние всерьез обеспокоило Хислопа. Он вышел из комнаты и попросил экономку принести горячего бульона.

Джанет выполнила просьбу, но Камерон отмахнулся:

– Я, пожалуй, пойду наверх.

Он встал, но на полпути к двери прижал руку к боку и рухнул на пол.

Хислоп отвел Камерона наверх, в спальню, помог ему лечь в постель и быстро прослушал легкие Камерона, и ему не понравилось их состояние.

Не обращая внимания на протесты старика, он сделал ему припарки, напоил горячим пуншем и хинином. Камерон погрузился в беспокойный сон.

На следующее утро Хислоп нашел своего пациента в лихорадке, он часто дышал, его мучил короткий, сдавленный кашель. У Камерона была долевая пневмония, то есть крупозное воспаление легких, и сам Камерон знал об этом, поскольку задыхался.

– Похоже, я это предвидел.

Камерон предвидел это как расплату. И Хислоп, столкнувшись с этой чрезвычайной ситуацией, собрал все свои силы, чтобы преодолеть ее. Он позвонил в «Линклейтерс», оптовым аптекарям в Глазго, которым подчинялось и местное медицинское ведомство. Через них он получил временного ассистента – шотландца по фамилии Фрейзер, который прибыл в тот же день пополудни.

Фрейзеру Хислоп поручил работу в приемной и всю мелочовку, а сам занялся серьезными больными, стараясь управляться максимально быстро. Остальное время он был с Камероном.

Хислоп прекрасно понимал, что не может рассчитывать ни на чудо, ни на немедленное излечение. Долевая пневмония обычно длилась девять дней, прежде чем наступал приносящий облегчение кризис. И поэтому он со всем пылом посвятил себя задаче провести Камерона через эти девять роковых дней.

Камерон, несмотря на боль и дискомфорт, поначалу был весел. В изножье кровати стояла медсестра, готовая предугадать любое его желание. Было сделано и будет сделано все, что возможно, сурово размышлял Хислоп. Он должен вытащить Камерона. Должен!

Таким образом, в течение первых трех дней все шло гладко, и состояние больного не вызывало опасений. Но на четвертый день, с пугающей неожиданностью, Камерону стало хуже.

Хислоп удвоил внимание. Всю эту ночь и следующую он провел рядом с Камероном, прилагая почти нечеловеческие усилия, чтобы остановить зловещую надвигающуюся волну. Но безрезультатно.

На шестой день Камерону стало гораздо хуже прежнего. На седьмой день Хислоп вызвал из Глазго Хардмана.

Хардман – самое известное медицинское светило на западе Шотландии – прибыл во второй половине дня. Он благожелательно отнесся к Хислопу, но не произнес ничего обнадеживающего относительно больного. Хардман согласился с диагнозом и лечением Хислопа, однако Камерон, по его словам, уже немолод, он серьезно ослаб и, похоже, почти перестал сопротивляться болезни.

По правде говоря, Хардман не питал особых надежд на выздоровление Камерона, и ему оставалось только поддержать Хислопа, дабы тот продолжал принимать все надлежащие меры: делал инъекции стрихнина, по необходимости использовал кислород, но прежде всего попробовал бы стимулировать силы пациента для борьбы с болезнью.

Восьмой день прошел без тени улучшения, хотя Хислоп удвоил свои усилия. С помощью стрихнина, бренди и даже кислорода он отчаянно пытался остановить растущую слабость больного, хотя казалось, что все это бесполезно. Присущая прежнему Камерону боевитость, похоже, сошла на нет. Он лежал в прострации.

К этому времени всему Ливенфорду стало известно, насколько плох Камерон. Весь день в дом поступали звонки и послания с выражением сочувствия и пожеланием выздоровления.

Затем наступил девятый день, чреватый смертельным исходом.

Весь день Хислоп просидел у постели Камерона, наблюдая, как буквально на глазах последние силы покидают старого доктора. Настал вечер – тихий, холодный вечер, и с наступлением темноты почудилось, что над постелью больного нависла мантия смерти. Камерон пришел в себя и был почти спокоен.

– Боюсь, на этот раз со мной все кончено, дружок, – прошептал он; не в силах ответить, Хислоп яростно замотал головой, но Камерон продолжал: – Я рад оставить практику тебе. Она в довольно приличном состоянии. Ты хорошо справишься – да, может быть, даже лучше, чем я. Если уж на то пошло, я хотел бы, чтобы ты знал, парень, что я любил тебя как сына.

Слезы катились из глаз Хислопа, все его тело сотрясали рыдания.

В комнате надолго воцарилась тишина. Затем, словно прежнее чувство юмора еще не совсем покинуло его, Камерон прищурился и посмотрел на Хислопа:

– Забавно думать, что я это от Карри подхватил. – Он сделал паузу, чтобы продышаться. – Но имей в виду, дружок, это того стоило. Ухожу счастливым, с сознанием того, что я наложил под дверь Снодди.

При этих столь характерных для Камерона словах что-то щелкнуло в мозгу Хислопа. Это было ниспосланное небом вдохновение. Справившись со своими эмоциями, он посмотрел на Кэмерона.

– В том-то и беда, – заявил он, – что вам не удалось покончить со Снодди.

– Что? – прошептал Камерон. – Что, черт возьми, ты имеешь в виду?!

Хислоп покачал головой.

– Увы, – повторил он, – в том-то и беда, что нет. Только вы слегли, как семья Карри вызвала Снодди. В общем, он украл их у нас навсегда. Да еще хвастается этим по всему городу.

В глазах Камерона загорелся странный огонек.

– Ты хочешь сказать, – пробормотал он, – Снодди хвастается, что уделал меня?

– Именно, – с тайной надеждой, которая росла в его груди, ответил Хислоп.

Камерон подобрался. Свет в померкших было глазах стал ярче, в пациенте проснулся старый боевой дух.

– Это правда? – спросил он. – Ну-ка, подай мне каши. Я, пожалуй, отужинаю.

Хислоп трепетал от ликования и тревоги, когда взял миску с кашей, от которой Камерон отказывался весь день, и стал с ложки кормить больного. Поев, Камерон в раздражении прохрипел:

– Тоже мне, еда! Принеси-ка наваристого говяжьего бульона.

Он выпил весь бульон. Затем принял лекарство, от которого прежде раздраженно отмахивался. Казалось, к нему возвращаются силы и воля.

Больше он ничего не сказал и погрузился в глубокий сон. Строго и сосредоточенно Хислоп наблюдал за спящим человеком. Минуты шли и сливались в часы, а затем произошло, казалось бы, нечто незначительное – на лбу Камерона выступили капельки пота. Но для Хислопа это было отнюдь не незначительным. Он готов был закричать от радости. Он проверил у Камерона пульс – теперь не такой частый и более наполненный, измерил температуру – она упала до нормы.

Это означало кризис. Камерон был спасен!

На следующее утро Камерон проснулся окрепшим и заорал, хотя и не так уж громко, требуя еды. Пока он пил бульон, сваренный из передней голяшки, внезапно на городской колокольне зазвонили колокола.

– Что это? – спросил Камерон. – Какой-то идиот женится?

– Нет, – ответил Хислоп, – эти колокола для вас.

Так оно и было. Получив известие о том, что Камерон будет жить, ликующие горожане в знак благодарности и огромного уважения к старому доктору ударили в колокола!

Но в сердце Камерона не было удовлетворения, одна лишь яростная решимость.

– Подождите, я еще доберусь до этого Снодди! – бормотал он. – Я задам ему такие колокола…

Выздоровление Камерона было быстрым. Через три недели он спустился по лестнице.

Там, в гостиной, он принимал посетителей. Все его друзья приходили с поздравлениями. Когда часы пробили пять, вошел еще один человек и направился к старому доктору, чтобы пожать ему руку. Хислоп перестал улыбаться, потому что этим человеком был Нил Карри.

– Отлично! – добродушно воскликнул Карри, обращаясь к Камерону. – Я рад, что ты, как и я, накрутил хвост дьяволу. – Затем, повернувшись с благодарностью к Хислопу, добавил: – Мы с тобой должны сказать спасибо этому молодому человеку. Он вытащил нас обоих.

В сильном гневе Камерон смерил Карри взглядом.

– О чем, черт возьми, ты говоришь?! – взревел он. – И какой теперь ты мне друг? Разве ты не позвал Снодди, как только я слег?

– Снодди?! – в ужасе воскликнул Карри. – Что ты имеешь в виду, дубина, и за кого ты меня принимаешь? Именно Хислоп лечил меня от начала и до конца – с перерывами на то, чтобы возиться с тобой.

Камерон выглядел озадаченным.

– Будь я проклят! – наконец воскликнул он.

Затем, когда до него дошло, какую стратегию избрал Хислоп, Камерон неловко рассмеялся, и глаза его подозрительно повлажнели.

– Ну, – кротко сказал он, – полагаю, что у этого существа, у Снодди, все же есть какие-то достоинства.

Больше эта тема не поднималась.

То, что не купишь за деньги

Юридические документы, допускающие Финлея Хислопа к равноправному партнерству с доктором Камероном, были подготовлены, и Хислоп, преисполненный искренней благодарности к вспыльчивому, но добросердечному старому доктору, представлял свое будущее в радужных тонах и готов был отдавать всего себя избранному делу.

Часто, оглядываясь назад, он видел себя таким, каким приехал в Ливенфорд, – нескладным юношей, только что окончившим университет, болезненно осознающим свои недостатки, чего бы они ни касались – манер, гардероба или медицинских навыков. И хотя у него не было гордыни, он обладал явным чувством собственного достоинства. В традиционной шотландской манере, он «улучшил себя», но мало изменился. Он остался тем же самым – спокойным и неразговорчивым, пожалуй, немного упрямым, но его можно было легко растрогать, воодушевить на что-то большое, и он ненавидел всяческое лицемерие.

Как это ни нелепо, данная история начинается с рыбьей кости и кончается едва ли менее нелепо. Впрочем, вы сами увидите, чем все это закончится.

Однажды рыбья кость застряла в горле у мистера Джорджа Маккеллора, и весенним вечером, около девяти часов, Хислопа вызвали в особняк Маккеллора, расположенный по дороге от Ломонд-Вью.

Маккеллор испытывал сильную боль, хотя и не поднимал особого шума, поскольку был человеком молчаливым и замкнутым. Холостяк по своему складу, он имел вкус к деньгам и, хотя был торговцем зерном, к тому же успешно играл на фондовой бирже, сколотив, по слухам, немалое состояние.

Неприятность случилась с Маккеллором во время одинокого ужина в ярко освещенной столовой, обставленной красивой мебелью. Хислоп быстро осмотрел его. Затем одним ловким движением с помощью пинцета он удалил эту возмутительную кость, застрявшую глубоко в мягких тканях глотки.

Маккеллору сразу же стало легче – он раз или два неловко сглотнул, затем медленно, словно неохотно улыбнулся.

– Видимо, вам было больно, – заметил Хислоп, осматривая колючую кость.

– Да, – ответил Маккеллор, – ощущение было не из приятных. Я должен сказать, что признателен вам за столь быстрый визит. – Он сделал многозначительную паузу. – А теперь… сколько я вам должен, доктор?

– О, мистер Маккеллор, мне ничего не стоило забежать к вам и немножко помочь. Давайте обойдемся без платы.

Маккеллор с любопытством посмотрел на Хислопа:

– Вы это серьезно?

– Конечно, – сказал Хислоп. – С моей стороны это была просто небольшая любезность. Допустим, когда-нибудь вы сможете сделать для меня то же самое.

Наступила тишина. Маккеллор задумчиво погладил свой двойной подбородок и наконец воскликнул:

– Присаживайтесь! С едой я уже закончил. Давайте выпьем по капельке виски и подымим. – Маккеллор налил виски, они закурили трубки, и он продолжил: – Я довольно много слышал о вас, доктор, так или иначе, и далеко не все было вам в ущерб. – (Сухая улыбка.) – Я не склонен к внезапным симпатиям, но скажу вам прямо, что у меня сложилось некое представление о вас. Кроме того, как вы выразились, одна любезность заслуживает другую. Скажите, вы когда-нибудь слышали о «Роан Влей»?

– Никогда, – сказал Хислоп. – Полагаю, это какие-то акции?

– Да, – ответил Маккеллор. – Это акции, все верно, – золотодобывающего рудника Каффир, если быть точным. У некоторых из нас, знаете ли, есть служебная информация об этом руднике. Мы сформировали пул. Рудник на большом подъеме. Доктор, я советую вам купить несколько акций «Роан Влей».

Хислоп рассмеялся:

– Это очень любезно с вашей стороны, мистер Маккеллор, но… Ну, это не мое дело.

– Примите мой совет. – Маккеллор выразительно постучал по столу. – Обещаю, вы не пожалеете об этом.

В тот же вечер Хислоп, вернувшись домой, расспросил Камерона о Маккеллоре:

– Что он за человек? Должен сказать, он мне очень понравился.

– Да, он один из лучших, этот Маккеллор, – ответил Камерон. – Может быть, чересчур привязан к деньгам, но прямолинеен и честен и слов на ветер не бросает. И раз уж мы заговорили о деньгах, то он умеет их мариновать.

Хислоп был впечатлен отзывом Камерона. Поначалу у него не было ни малейшего желания следовать совету Маккеллора. Он никогда не придавал большого значения деньгам, пока их было достаточно для его нужд, но теперь у него возникла заманчивая мысль, что это шанс, от которого было бы глупо отказаться.

Мысль о выгоде продолжала стучать в его голове. С тех пор как он начал сотрудничать с Камероном, у него было накоплено около пятисот фунтов. Что удерживает его от удвоения, а может быть, и утроения этой суммы?

В ту ночь он почти не спал. Самые разные золотые фантазии продолжали мелькать перед его мысленным взором, и утром, встав, он сразу же направился к телефону.

Застав Маккеллора дома как раз перед отъездом в офис, Хислоп сказал ему, что готов купить пятьсот акций «Роан Влей» при низкой цене одной акции.

– Правильно! – сказал Маккеллор и добавил: – Вы мудрый человек, доктор. Свяжитесь с Макфарлейном, моим брокером, на Ингрэм-стрит. Он позаботится о вас.

Хислоп без труда установил контакт с Макфарлейном, и важнейшая сделка по телефону же была завершена.

Следующие несколько дней Хислоп провел в возбужденном состоянии. Но ничего не произошло! В газетах не было никаких новостей, Маккеллор молчал. Цена этих несчастных акций держалась на несколько пенсов ниже той, за какую их купил Хислоп.

Но однажды утром, ближе к концу второй недели, Хислоп развернул газету, и его сердце учащенно забилось. Акции «Роан Влей» подскочили на четыре шиллинга. За ночь он заработал почти сто фунтов.

Он бросился к телефону и позвонил Маккеллору.

– Я только что узнал новости, – понизив голос, пробормотал Хислоп. – Это здорово, не так ли? Должен ли я… должен ли я продать их?

– Что? – словно не поверив услышанному, ответил Маккеллор. – Продать в самом начале? Ни в коем случае! Ждите, пока я вам не скажу.

Раскрасневшийся и ликующий, Хислоп вошел в приемную и попытался сосредоточиться на работе. Там его ждала очень бледная и нервная Бесси Даллас, явившаяся на обычный осмотр, которого требовало ее состояние.

Бесси была на сносях и поскольку ожидала своего первого ребенка, то очень беспокоилась, чтобы все прошло хорошо. Бесси, швея в Маркли, была женщиной достойной и толковой, но ей, сорокалетней, было, скорее всего, суждено остаться старой девой, когда, к всеобщему удивлению, Даллас, один из садовников в Маркли, вдруг взял да и женился на ней.

Бесси была счастлива в браке и тихо торжествовала, что вскоре утрет нос злопыхателям, подарив своему мужу, как она надеялась, сыночка. Но из-за ее возраста роды обещали быть трудными. По этой причине Хислоп прилагал особые усилия, чтобы убедиться, что с ней все в порядке.

Этим утром осмотр, хотя, возможно, несколько поверхностный, прошел без происшествий, и Хислоп успокоил Бесси.

– Не волнуйтесь, миссис Даллас, – посмеиваясь сказал он. – У вас все идеально. Примерно через неделю вы вручите Далласу бравого сыночка и наследника.

И, похлопав ее по плечу, он поспешил избавиться от нее.

На самом деле в течение следующих нескольких дней Хислоп довольно торопливо обходился с большинством своих пациентов, дабы сэкономить время для себя самого, чтобы следить за ходом своих денежных операций. На этот раз цена акций «Роан Влей» взлетела как ракета.

Действуя по совету Маккеллора, Хислоп увеличил свою долю ценных бумаг, покупая их с оплатой части суммы за счет кредита до тех пор, пока у него не оказалось около тысячи двухсот акций рудника «Роан Влей».

Его прибыль уже превысила семьсот фунтов, и жизнь действительно представлялась чудом!

То, что он так легко заработал деньги, ударило ему в голову, как вино. Он начал думать о всех благах жизни, которые могло принести ему богатство. А что, если у него будет коттедж в Маркли для рыбной ловли, новая удочка на лосося, двуколка и отличная верховая лошадь – все его личное?

Его работа страдала все больше и больше. Когда он не был поглощен бюллетенями фондового рынка, то продолжал подсчитывать свою прибыль. Она становилась все больше и больше. По прошествии еще четырех дней она составляла почти девятьсот фунтов стерлингов. Взвинченный донельзя, Хислоп ждал от Маккеллора последних инструкций, которые сделают его обладателем этого богатства.

Молча, исподтишка наблюдая за молодым доктором, Камерон день ото дня становился все мрачнее, на его лице появилось неодобрительное выражение. Раз или два он хотел что-то сказать, но сдержался. Однако на второй неделе, за ужином в четверг, когда Хислоп пришел поздно после встречи с Маккеллором, старика все же прорвало.

Он пристально глянул на Хислопа и проворчал:

– Опять опоздал, а? Что с тобой происходит в последнее время? – И раздраженно добавил: – Ты даже сидеть не можешь спокойно. Даже не ешь. И у тебя такой вид, будто и уснуть не можешь.

– Скоро все будет в порядке, – извиняющимся тоном произнес Хислоп.

– Скоро?! – воскликнул Камерон. – А почему не сейчас?

– Ну, – ответил Хислоп, – сейчас мои мысли заняты кое-чем.

Камерон встал из-за стола, каждая черта его лица выражала упрек.

– Да, – сердито проговорил он. – Я прекрасно понимаю, о чем твои мысли, и, видит Бог, они мне не нравятся. Позволь мне прямо сказать, что ты не тот человек, которого я взял в партнеры. Ты меняешься на глазах, ты теряешь представление о настоящих ценностях. Более того, ты плохо выполняешь свои обязанности. Я недоволен тобой и разочарован.

Камерон повернулся и вышел из комнаты.

Упрек Камерона задел Хислопа за живое. Он почувствовал укол совести. Неужели он действительно плохо работает? В подавленном настроении он отправился спать.

Около шести часов утра его разбудил давно ожидаемый звонок от миссис Даллас из Маркли. Уязвленный тем, что сказал Камерон, и жаждущий оправдаться, Хислоп с готовностью откликнулся на вызов. Он натянул одежду, предупредил конюха насчет двуколки, взял саквояж с инструментами и отправился в далекий Маркли.

Утро было таким чистым и прекрасным, что, по контрасту, буквально полоснуло Хислопа по сердцу. Хотя Джейми, конюх, пару раз пытался завести разговор, молодой доктор был не в настроении беседовать. Ссутулившись, он сидел рядом и молчал.

«Плохо выполняю свои обязанности, – терзался он, то возмущаясь, то сокрушаясь. – Не тот человек, которого взяли в партнеры. Я ему покажу!»

В таком настроении примерно через два часа он добрался до коттеджа Далласов, где получил возможность проверить, насколько он готов что-то кому-то показать.

У миссис Даллас уже начались схватки, и было ясно, что роды будут тяжелыми. Рядом с ней в маленькой спальне была ее мать, миссис Тхом. Снаружи, у задней двери, не находя себе места от волнения, расхаживал сам Даллас.

Без лишних слов Хислоп снял пальто, закатал рукава и принялся за дело. Дел, как и ожиданий, было предостаточно. Утро пролетело незаметно и превратилось в день. Стоны роженицы стали громче и продолжительнее. Хислоп, полный решимости, делал все, что от него зависело, его разум, все его существо были поглощены задачей спасти мать и еще не появившегося на свет ребенка.

В полдень Хислопу пришлось прибегнуть к крайним мерам. Взяв маску и хлороформ, он избавил миссис Даллас от мучений, усыпив ее. Но это было только начало. Целый час у него ушел на то, чтобы с помощью инструмента достать плод. И тогда оказалось, что его усилия напрасны. Ребенок появился на свет бледный и неподвижный. С губ старой миссис Тхом сорвался вздох:

– Спаси нас Боже, доктор, ребенок мертв!

Пот струился со лба Хислопа, и в его глазах плескалась нешуточная тревога, поскольку и сама роженица была в ужасном состоянии.

Сорвав маску с ее лица, он дал ей тонизирующее средство, и наконец ему удалось привести ее в чувство. Когда за ее жизнь можно было уже не опасаться, он поспешно занялся ребенком.

– О боже, о боже! – простонала миссис Тхом. – Подумать только, доктор, что он мертворожденный, да еще и мальчик.

– Принесите горячей воды! – крикнул Хислоп. – И холодной тоже!

Тут же он начал делать искусственное дыхание этому на первый взгляд безжизненному существу.

Когда миссис Тхом вернулась с двумя полными тазиками, он поднял хрупкое тельце и погрузил его сначала в горячую воду, а затем в холодную. Снова и снова он повторял этот процесс, пытаясь оживить ребенка шоковой терапией.

Так он и продолжал, и, когда уже казалось, что все бесполезно, младенец вдруг сделал слабый, судорожный вдох.

Хислоп удвоил усилия. Еще один слабый вдох и еще один, теперь уже не такой слабый. Затем новорожденный неглубоко, но регулярно задышал. Торжество охватило доктора, а миссис Тхом с благодарностью воскликнула:

– Он дышит, доктор! Вы вернули ребенка к жизни!

Два часа спустя Бесси Даллас, бледная, но счастливая, с младенцем, прижатым к груди, прошептала Хислопу:

– Позвольте нам, доктор, назвать ребенка в вашу честь, поскольку мы навсегда ваши должники.

– Ваше право, – кивнул он.

Было почти пять часов вечера, когда Хислоп отправился обратно в Ливенфорд, и почти семь, когда он добрался до окраины города. Он чувствовал себя на удивление спокойным и умиротворенным. Но когда двуколка затарахтела по Хай-стрит, он подумал о своих акциях «Роан Влей» и о том, насколько они подорожали сегодня.

Он остановил двуколку и, спешившись, велел Джейми ехать домой. Пройдясь по Черч-стрит, он на углу купил газету. А далее, когда он просмотрел финансовую страницу, его глаза чуть не выскочили из орбит. Через всю верхнюю часть страницы тянулся яркий заголовок: «Остатки акций „Роан Влей“ выпадают из оборота».

Хислоп постоял с минуту, глядя на это невероятное известие, затем дрожащими руками сунул газету в карман и направился к дому Маккеллора.

Оказалось, что Маккеллор ждет его в холле, сияя от удовольствия.

– Ну, доктор! – воскликнул он. – На этот раз мы все сделали правильно, а?

Хислоп растерянно уставился на него:

– Как это? Что вы имеете в виду?

– Вы все продали, не так ли, как я вам говорил?

Тишина.

Затем Хислоп пробормотал:

– Нет, я ничего не продал.

– Что?! – возопил Маккеллор. – Вы не продали? Господи, почему нет, дорогой мой? Я позвонил вам сегодня в девять утра и оставил сообщение. Я велел вам продать все и осенью играть на понижение. Если бы вы сделали, как я вам сказал, вы бы удвоили свою прибыль.

Последовала еще одна тяжелая пауза, во время которой Хислоп обдумывал произошедшее.

– У меня были дела в Маркли. Я не получал вашего сообщения. Меня не было целый день.

– Не было целый день! Разве я не просил вас поддерживать со мной связь?! – вышел из себя Маккеллор. – Разве это было не важнее ваших несчастных дел?

– Не знаю, – медленно произнес Хислоп, помолчал и добавил: – Я так не считаю.

– Вы хороший человек и не заслуживаете неприятностей, – ворчливо сказал Маккеллор. – Но я не скоро смогу дать вам еще какой-нибудь полезный совет.

– Мне это не нужно, мистер Маккеллор, – тихо ответил Хислоп и вышел.

Он медленно возвращался домой, лицо его было мрачным, все его мечты о богатстве рухнули.

Камерон сидел у камина в столовой, когда вошел его молодой партнер и устало опустился в кресло.

– У тебя был долгий день, – заметил Камерон.

– Да, – ответил Хислоп и рассказал Камерону, как прошли роды.

– Что ж, – с прежней дружеской теплотой отозвался Камерон, – ты правильно сделал, что просидел там весь день. – Он помолчал. – А может, и неправильно. Пока тебя не было, тут начался такой переполох. Тебе все утро пытались дозвониться из Глазго. Что-то там о покупке и продаже. – Он снова многозначительно помолчал. – Но мне пришлось сказать им, что ты занят.

– Верно, – медленно произнес Хислоп. – Я был занят.

И вдруг его охватила необычайная легкость: он вспомнил лица Бесси Даллас и ее мужа, старухи, ее матери, и прежде всего личико маленького ребенка, в которого таинственно вошла жизнь.

В течение следующих нескольких дней Хислоп много размышлял о случившемся. Когда на бирже наступил расчетный день и Хислоп получил чек, с остатком в десять фунтов на своем счету вместо первоначальных пятисот, он лишь улыбнулся. Из банка он направился прямо к Дженкинсу, ювелиру с Хай-стрит.

Сделав заказ, он сказал Дженкинсу:

– Она должна быть из лучшего серебра и стоить десять фунтов.

Неделю спустя в коттедж в Маркли была доставлена красивая крестильная кружка. При виде нее глаза Бесси Даллас заблестели от восторга. Эту кружку она с гордостью показала ребенку, которого держала на руках.

На кружке было написано имя:

ФИНЛЕЙ ХИСЛОП ДАЛЛАС

Ниже были слова:

То, что не купишь за деньги.

Напоследок можно добавить, что банковский счет Хислопа никогда не был большим, но ребенок в семье Даллас благоденствовал и рос не по дням, а по часам.

Потери и находки

Доктор Финлей Хислоп возвращался домой по дороге на Овертон-Террас после позднего визита к больному. Поскольку в этой части города прокладывали новые водопроводные сети, то он ступал осторожно, чтобы не попасть ногой в грязь.

– Прекрасный вечер, доктор.

Хислоп остановился и взглянул на ночного сторожа, который сидел в маленькой будке, окруженный наваленными лопатами, кирками и волокушами.

– Да, прекрасный.

Доктор перешел на другую сторону дороги – из холодной темноты октябрьской ночи к дружелюбному свечению от полыхающего в жаровне угля. Протянув руки к теплу, он заметил:

– Вам тут уютно, дружище.

Ночной сторож рассмеялся:

– Господи, а вы правы, доктор. Никогда в жизни мне не было так уютно.

– Значит, вам нравится новая работа?

– Нравится! Тут у меня все по делу. Считаю, что наконец-то мне повезло.

– Повезло! – не удержался от восклицания Хислоп, а затем спросил: – Но разве вам не одиноко всю ночь одному, с непривычки?

Ночной сторож удовлетворенно покачал головой:

– Тут столько всего, что вы и не поверите, доктор. Такого, на что я раньше и внимания не обращал. Это ведь очень интересно – немного подумать о самом себе под звездами. Прежде я никогда не думал ни о чем, кроме как о цене пинты или кто там выиграет. Но теперь я думаю о другом: отчего выпадает роса и почему цветы так сладко пахнут ночью. Об этом человеку стоит подумать, доктор. И господи, это так интересно! Вы бы видели, как я готовлю себе ужин в два часа ночи. Поджариваю бекон и кипячу чай, как какой-нибудь цыган. Вкуснее бекона и чая, приготовленных на этом маленьком огне, у меня еще никогда в жизни не было.

– Да вы стали философом, дружище, – подковырнул его доктор. – Вот что с вами не так.

– Может, вы и правы, доктор, – криво усмехнулся ночной сторож. – Но могло быть и хуже. Поначалу, заметьте, было не очень-то просто. Было время, когда мне хотелось послать все к черту, напиться, сделать что-нибудь ужасное, лишь бы все забыть. Если бы полгода назад кто-нибудь сказал мне, что я не пожалею…

Его голос затих, словно он что-то вспомнил, точнее – увидел. Сидя под звездами, он смотрел в направлении Лэнглоан-Хилл. И доктор Хислоп, проследив за его взглядом, посмотрел туда же.

Лэнглоан-Хилл лежит к западу от Ливенфорда, голый, невзрачный хребет в кольце низкорослых деревьев у его основания, словно это бахрома волос на лысом черепе. Но деревья в данном случае ни при чем – холм ценен тем, что у него внутри. Карьер Лэнглоан, глубоко врезавшийся в южную часть скалы, создал откос из мелкого песчаника, что и сделало холм с карьером широко известными.

Раз в неделю – обычно по вторникам, – когда вы поднимаетесь по узкой тропинке, идущей от Ардфилланской дороги к холму, вам преграждает путь красный флажок и щит, на котором красными буквами написано: «ОПАСНО – ВЗРЫВНЫЕ РАБОТЫ». На самом деле находиться в этом месте почти безопасно, и если вопреки предостережению вы решите продвинуться еще на несколько ярдов, то окажетесь в поясе карликовых дубов, откуда со всеми удобствами можно наблюдать за этими взрывными работами.

В тот конкретный вторник, двенадцатого марта, подготовка к взрывным работам началась до полудня. Было ветреное утро; над головой в чистой синеве небес неслись облака. В двухстах ярдах далее отвесно вздымался огромный красный склон каменоломни. У его подножия работала бригада бурильщиков.

Возглавлял эту команду Дэн Тейнш. Дэн не был бригадиром на этой каменоломне; он был слишком безответственным, слишком ненадежным для такой работы. Невысокий, смуглый, с толстой шеей, вспыльчивый, как порох, и бодливый, как бык, Дэн плохо подчинялся приказам. Вот почему на работе Дэна по негласному уговору признавали главным.

Дэн действительно мог бы стать главным, если бы в свои сорок с лишним лет обрел наконец хоть толику здравого смысла. Он слишком много пил, и его беспокойный, буйный нрав вечно приводил его к неприятностям – и да, даже в тюрьму.

– Дэн опять припозднился! – Это замечание стало привычным среди его приятелей в каменоломне, когда он не появлялся на работе в начале недели.

– Почему? – мог спросить кто-нибудь.

И получал ответ:

– О, как обычно! Подрался с клепальщиком в баре «У слесаря». Чуть не убил беднягу, а потом набросился на полицейских. Потребовались трое, чтобы дотащить его до тюряги, как есть пьяного.

Таков был Дэн, скорый на язык и на расправу – осатаневший, угрюмый и нетерпимый, – человек, не получавший от жизни ничего, что, казалось, могло бы его удовлетворить.

Тем утром, в частности, он был особенно мрачен. Он свирепо вонзал в скалу бурильный молоток, а его язык еще более свирепо костерил юношу по имени Грин, напарника Дэна и новичка в этой работе.

– Из тебя никогда не выйдет каменоломщика, – огрызался он на парня, который и без того нервничал. – Брызни сюда, черт побери! Ты что, хочешь, чтобы я проглотил ведро пыли?

Грин поспешно поднял банку с водой и сделал, как ему было велено.

– А теперь принеси коробку с мылом! – прорычал Дэн. – Она там, за будкой.

Молодой Грин осторожно принес «коробку с мылом» – так Дэн называл ящик с динамитом – и встал рядом, пока Дэн аккуратно вставлял в пробуренные дыры палочки взрывателей и тщательно утрамбовывал динамитом. Всего было около двадцати дыр – взрыв должен был быть сильным. Затем Дэн отрегулировал подрывное устройство, и вся группа вернулась в будку у подножия, примерно в ста ярдах ниже.

– Все готово, Дэн? – спросил его в будке Коллинз, прораб, который вел табель учета рабочего времени.

– Да, все готово, – проворчал Дэн. – Иначе, как ты думаешь, зачем мы здесь?

– У тебя все налажено с ограждением, Джо? – спросил Коллинз у другого человека, стоявшего рядом с бригадой.

Джо Фрю, в чьи обязанности входило вывешивать флаги и предупреждения и информировать сторожа на переезде, кивнул.

С сознанием важности своего официального статуса, Коллинз взял свисток и трижды громко свистнул. Затем он посмотрел на Дэна. Дэн повернул рычаг и дал ток в провода.

За сильным глухим ударом последовала быстрая серия крошечных всплесков из подножия скалы, а затем раздался глубокий продолжительный грохот. Никакого грандиозного выброса камней в воздух, к сведению и разочарованию непосвященных. Ничего особенного. Часть скалы просто отвалилась и упала одной сплошной массой, как снег, соскальзывающий в оттепель с крыши дома.

Это выглядело так просто, что казалось почти нелепым. И все же прямо на глазах от скалы отделились и рассыпались по склону сотни тонн твердого камня. Поднялось ужасное облако пыли и все еще висело в воздухе, когда затихло последнее гулкое эхо.

– Хороший взрыв, а? – воскликнул довольно близорукий Коллинз и посмотрел сначала на каменоломню, а потом на Дэна.

– Это чертовски плохой взрыв! – недовольно произнес Дэн.

– Глянь на ближнюю сторону, – показал рукой Фрю. – Там все подрезано.

– Подрезано к чертовой матери, – согласился Дэн и в ярости повернулся к Грину. – Это ты во всем виноват, безрукий недоумок! Это все из-за последнего отверстия, которое я дал тебе пробурить. Ты залез слишком глубоко и свел все дело на нет. Шею тебе свернуть мало.

Грин сжался под гневным взглядом Дэна.

– Я сделал все, что мог, – угрюмо пробормотал он. – Вы же знаете, я только учусь.

– Это и на твоей глупой роже написано!

– Дэн, потише, приятель, – примирительно сказал Коллинз. – Мы сходим и посмотрим, что там.

Он вышел из будки, и все они направились к скале.

– Между прочим, это небезопасно, – заметил Фрю, когда они приблизились к каменному выступу. – Надо будет сделать парочку взрывов над козырьком, чтобы он обвалился.

А случилось так, что, то ли из-за неумелого бурения Грина, то ли из-за какого-то разлома в слое песчаника, с ближней стороны склона взрывом лишь подрезало скалу. То есть взрыв обрушил лишь нижние массы камня, не тронув верхние. Таким образом, над землей навис большой выступ, с полостью под ним.

Дэн вместе с остальными остановился в десяти ярдах от выступа и нахмурился, глядя на результат неудачной работы. По своему долгому опыту он знал, что приближаться опасно – в любой момент эти лишенные опоры тонны камня могли рухнуть вниз.

– Ну и хрень! – выругался себе под нос Дэн и повернулся к Коллинзу.

В этот момент молодой Грин, переживая, что его несправедливо обвинили, и горя желанием оправдаться, вошел прямо в полость, чтобы определить, где именно он пробурил отверстие.

Крик группы мужчин заставил Грина обернуться.

– Выходи! – взревел Дэн. – Ты что, не понимаешь, что делаешь?

Грин тупо смотрел на Дэна.

– Выходи, проклятый дурак! – снова крикнул Дэн.

И он бросился вытаскивать оторопевшего парня. Именно в этот момент и произошло обрушение. Огромная каменная плита, похожая на надгробие, полетела вниз. Дэн увидел это и под раздавшийся грохот с огромным усилием дернул Грина на себя.

Затем, отпрыгнув в сторону, он попытался не попасть под камни, но опоздал на долю секунды. Глыба весом десять тонн упала ему на правую ногу и превратила ее в месиво. Дэн рухнул лицом вниз. Он застонал и попытался приподняться, но не смог. Его изуродованная нога была придавлена камнем. Дэн оказался в ловушке.

С криками, в которых звенели ужас и страх, несколько человек, включая Коллинза и Джо Фрю, бросились к Дэну.

– Убирайтесь, черт возьми! – простонал Дэн. – Там еще не все свалилось.

– Тише, приятель, тише! – чуть не прорыдал Коллинз свою привычную умиротворяющую фразу, попытавшись вытащить Дэна за плечи.

Дэн снова застонал:

– Ты меня и с места не сдвинешь. На мне сверху целое чертово кладбище.

Джо Фрю опустился на колени, чтобы помочь Коллинзу, но все было тщетно. Камень намертво придавил ногу Дэна.

Для того чтобы установить надежную лебедку и приподнять эту глыбу, места не хватало, и в любую минуту оставшийся навес мог рухнуть на них.

– Ради бога, дайте воды глотнуть! – попросил Дэн, облизывая губы.

Поспешно достали бутылку, а Коллинз повернулся к Грину.

– Беги! – велел он. – Беги со всех ног и приведи врача, не важно кого – позови кого угодно, хоть Камерона, хоть Хислопа.

Перепуганный парень бросился бежать.

А получилось так, что в одиннадцать часов утра Финлей Хислоп вернулся в Арден-Хаус, поскольку забыл взять свой стетоскоп. Если бы не этот несущественный факт, он был бы на обходе, когда прибежал Грин. Так или иначе, доктор прямо на крыльце наткнулся на бледного, тяжело дышащего юношу. В следующую минуту Хислоп уже сидел в двуколке и катил по дороге в Лэнглоан.

Над карьером, когда Хислоп прибыл туда, повисла та странная, непривычная тишина, которая на улице, на верфи или в доме всегда ассоциировалась у него с катастрофой. Взяв сумку с инструментами, он соскочил с двуколки и поспешил к Дэну. Забравшись под навес, он провел быстрый осмотр. Правая нога бедняги ниже колена превратилась в кровавое месиво. Оставалось только одно – ампутация.

Он посмотрел на Дэна, на сером лице которого выступили крупные капли пота, а Дэн посмотрел на него. Из-за боли и виски – до приезда доктора целая бутылка ушла на Дэна – он был немного не в себе.

– Давай! – сказал он. – Я знаю, что ты должен сделать – отрезать эту чертову штуку. Но смотри поосторожнее, а то получишь камнем прямо по затылку.

Хислоп ничего не ответил. Он сбросил пальто, закатал рукава и открыл саквояж. Ножницами он разрезал на Дэне молескиновую штанину, а затем полностью удалил ее. Он вылил полбутылки йода на бедро выше израненного колена, пропитал маску хлороформом и накрыл ею лицо Дэна.

– Я вытащу тебя отсюда, – прошептал он. – Просто вдохни и забудь обо всем.

Когда анестетик подействовал, Хислоп положил рядом с Дэном бутылку с хлороформом, затянул на ноге жгут и надел резиновые перчатки. Затем он взял нож и принялся за дело.

Времени привередничать не было – либо пан, либо пропал. Лежа на животе под низким сводом скалы, Хислоп работал как одержимый, делая широкие разрезы, последовательно накладывая щипцы на рассеченные артерии и время от времени поворачивая их, чтобы добраться до кости.

Но, когда он приставил к кости пилу, маленький осколок камня с навеса упал на бутылку с хлороформом. Бутылка разбилась, и анестетик пролился на землю.

Хислоп вскрикнул от неожиданности, но останавливаться было уже невозможно. С бешеной скоростью он принялся за перевязку кровеносных сосудов.

Коллинз, не сводя глаз с навеса, продолжал уговаривать его поторопиться.

Хислоп вставил две дренажные трубки, наложил последние внутренние швы и начал зашивать ткани глубокими стежками. Делая последний стежок, он вдруг оглянулся и обнаружил, что Дэн, округлив глаза, смотрит на него.

– Вы проделали отличную работу, доктор, – пробормотал Дэн сквозь стиснутые зубы, – хотя я видел только самый ее конец.

Наркоз перестал действовать пять минут назад.

Когда Дэна вытащили из полости, он снова попытался что-то сказать, но вместо этого потерял сознание.

* * *

– Как я уже говорил, – задумчиво продолжал ночной сторож, – если бы кто-нибудь полгода назад сказал мне, что я не пожалею о том, что лишился ноги, я бы врезал ему в челюсть – таким я был мрачным, сварливым дьяволом. Но почему-то с тех пор я стал смотреть на вещи иначе. Я не знаю почему и как, но теперь я могу сидеть и отдыхать, а не яриться. Я могу вести себя тихо. Да, в том-то и дело. Я могу быть спокойным и в мире с самим собой – таким, каким я никогда не был раньше. Это странно, но я, кажется, получаю больше удовлетворения от жизни с одной ногой, чем когда был с двумя.

Наступила тишина, а затем доктор сказал:

– Я полагаю, смысл в том, Дэн, что все происходит к лучшему, хотя это трудно вовремя осознать. То есть я имею в виду наши потери и находки. Одно каким-то образом теряется, другое каким-то образом обретается.

Снова воцарилось молчание. Наконец Дэн встал, опираясь на костыль, и подбросил еще угля в огонь.

– Сегодня гранд… грандиозная ночь, – сказал он, втягивая ноздрями свежий воздух. – Я предпочитаю быть здесь, а не в баре «У слесаря».

Они постояли немного, объятые недвижной красотой ночи. Затем Хислоп посмотрел в сторону города.

– Я пошел, Дэн, – сказал он. – Увидимся завтра, когда я буду проходить мимо.

Оставив Дэна Тейнша наедине со звездами, он зашагал по дороге.

Человек без воображения

Вилли Крейг, как всегда абсолютно спокойный, позвонил в дверь Арден-Хауса.

– Добрый вечер, Джанет, – произнес он обычным своим ровным голосом. – Доктор, случайно, не дома?

– Кого из них вы хотели бы увидеть, мистер Крейг?

– Это не имеет ни малейшего значения, Джанет.

– Сегодня вечерний прием у доктора Хислопа. Но я дам знать доктору Камерону, что вы здесь, если вдруг вам захочется к нему.

Вилли покачал головой – слегка, потому что все движения Вилли были сдержанными, – и сказал:

– Для меня все едино, Джанет, мадам.

Она одобрительно посмотрела на него. Джанет восхищалась человеком, который никогда не волновался, а потому проводила его в столовую – особый знак благосклонности.

Вилли сел и не без любопытства взглянул на скрипку, висевшую над камином. Вилли был невысокий, худощавый мужчина лет тридцати семи, чисто выбритый и довольно бледный, в аккуратном сером костюме с целлулоидным воротничком и черным галстуком на резинке.

По профессии пекарь, Вилли имел собственное заведение на Хай-стрит, где его жена стояла за прилавком, в то время как он весело работал внизу, в самой пекарне. Хотя Вилли был хорошо известен в Ливенфорде благодаря своей отличной выпечке, деловитости и честности, своей репутацией он был обязан кое-чему посолиднее. Вилли Крейг славился своим хладнокровием.

«Да-да, этот Вилли Крейг – сама невозмутимость» – такой одобрительный вердикт вынес город.

Когда, например, он играл в финале чемпионата «Уинтон боулинг» на Ливенфорд-Грин и выиграл с перевесом в один бросок, люди приветствовали его не столько потому, что он выиграл, сколько из-за того, как он выиграл. У него, спокойного, невозмутимого, ни разу ни один мускул на лице не дрогнул, в то время как Гордон, его противник, был чуть ли не в апоплексическом состоянии от возбуждения.

После этого в баре «У философа» Гордон, выпив виски, пришел в негодование по данному поводу:

– Он не человек. Он не чувствует того, что чувствуют другие люди. Он похож на рыбу, лежащую на куске льда. Никакого воображения!

Вот в чем проблема Вилли Крейга. У него нет воображения!

Таким образом, Вилли стал известен как человек без воображения. И действительно, он выглядел достаточно флегматичным, сидя в Арден-Хаусе и ожидая встречи с Финлеем Хислопом.

– Проходите сюда, мистер Крейг, – пригласила его Джанет, заглянув в столовую.

Он встал и последовал за ней в приемную.

– Садитесь, Вилли, – произнес Хислоп. – Что у вас случилось?

– Мой язык, доктор. Там с краю какой-то бугорок, который меня немного беспокоит.

– Вы хотите сказать, что он болезненный?

– Ну да, более или менее.

– Дайте-ка я посмотрю.

Хислоп долго осматривал язык Вилли. Затем он спросил:

– Давно это у вас?

– Недель шесть или около того. Это постепенно растет. А в последнее время стало что-то похуже.

– Вы курите?

– Да, я, вообще-то, заядлый курильщик.

– Трубку?

– Да, трубку.

Последовала пауза. Затем Хислоп встал и подошел к шкафу с инструментами, взял мощное увеличительное стекло и еще раз тщательно осмотрел язык Вилли. С краю на нем было грозное красное пятно, твердое на ощупь и, на взгляд молодого доктора, полное зловещего смысла.

Хислоп положил лупу и сел в кресло. У него было два варианта, как повести себя. Первый – сказать что-нибудь благовидное, притворно оптимистическое, второй – сказать правду. Он пристально посмотрел на Вилли, чья репутация человека с огромным самообладанием была ему хорошо известна.

Вилли спокойно взглянул на него. Невозмутимый человек, подумал Хислоп, не страдает от излишнего воображения. Да, надо сказать ему правду.

– Вилли, – начал он, – эта маленькая штучка у вас на языке может означать кое-что серьезное.

Вилли оставался невозмутимым.

– Поэтому я и здесь, доктор. Я хочу выяснить, что это такое.

– И я тоже хочу это выяснить, – ответил Хислоп. – Мне придется взять кусочек ткани с этого места и отправить его в отделение патологии университета для исследования. Это не причинит вам вреда и не займет много времени. Через пару дней я получу результат. Тогда буду знать, та ли это штука, которой я опасаюсь.

– А чего вы опасаетесь, доктор?

В кабинете воцарилась тишина. Хислоп почувствовал, что должен уйти от прямого ответа, но, взглянув в холодные серые глаза Вилли Крейга, передумал. Тихим голосом он произнес:

– Опасаюсь, что у вас рак языка.

Молчание, едва потревоженное этими несколькими словами, чуть повибрировав, снова повисло невыносимой паузой.

– Понятно, – наконец произнес Вилли. – Это не очень хорошо. И что дальше, если это рак?

– Операция, – тихо ответил Хислоп.

– Вы хотите сказать, что меня лишат языка?

– Частично. Но будем решать проблемы по мере их поступления.

Вилли долго изучал носки своих ботинок, затем поднял голову:

– Вы правы, доктор. Тогда лучше сделать то, что следует.

Хислоп простерилизовал инструмент, опрыскал язык Вилли хлорэтаном и умело отщипнул крошечный фрагмент тканей.

– Быстро получилось, – сказал Вилли, прополоскал рот, затем взял шляпу.

– Давайте прикинем, – подумал вслух Хислоп, – сегодня понедельник. Ориентируйтесь на четверг, в это же время, и я сообщу вам результат.

– Надеюсь, все будет хорошо, – заметил Вилли.

– И я надеюсь, – ответил Хислоп.

– Тогда спокойной ночи, доктор.

– Спокойной ночи. – Хислоп проследил, как Вилли идет по подъездной дорожке, выходит на улицу, и пробормотал: – Невозмутимый человек, это точно!

Невозмутимый человек, лишенный воображения, шел по улице, высоко подняв подбородок и сжав губы. Внешне спокоен, совершенно спокоен! Но в его мозгу вопили и орали тысячи голосов. Одно слово повторялось бесконечно: «рак», «рак», «рак».

Он чувствовал, как бешено колотится сердце. Когда он свернул на Черч-стрит, у него началось головокружение.

– Как поживаешь, Вилли? Прекрасный вечер для гольфа! – окликнул его с противоположной стороны улицы Бейли Пакстон.

В голове же не один человек, целая толпа – все машут руками, гримасничают, кричат: «Рак, рак, рак!»

– Прекрасный вечер, Бейли.

– Увидимся в субботу на игре.

– Само собой. Я ни за что ее не пропущу.

Господи, как ему еще удается что-то говорить?

Когда Вилли двинулся дальше, его прошиб холодный пот. Мышцы лица стали подергиваться. Все его существо распалось на части, лишившись постоянного самоконтроля.

Всю свою жизнь он, как мог, боролся со своими нервами – теми предательскими нервами, которые так часто угрожали выдать его. Ему всегда было трудно с ними, даже в мелочах. Например, в тот раз, когда он выиграл чемпионат по боулингу, его так тошнило от страха и волнения, что он с трудом бросал последние шары, однако все же сумел спрятать свое ужасное состояние под маской хладнокровия.

Но теперь, столкнувшись с этим кошмаром… О, как еще ему себя вести?

Он тихо вошел в свой дом – в квартиру над пекарней, которая теперь была закрыта, – сел, снял туфли и надел шлепанцы.

– Ты рано вернулся с гольфа, Уилл, – приветливо заметила Бесси, его жена, продолжая читать местную газету.

Во всяком случае, Бесси он не должен ничего показывать.

– Я сегодня не заморачивался гольфом. Просто прошелся немного.

– Угу! Ужасно красивые шляпы на рекламе у Дженни Маккехни. Я бы не возражала примерить одну из них.

Глядя в огонь, Вилли сделал невероятное усилие, чтобы овладеть собой.

– Да, тебе самое время купить что-нибудь для себя.

Она одарила его теплой улыбкой:

– Может, я так и сделаю, а может, и нет. Я не из тех, кто тратит деньги на наряды. Нет-нет. Я не хочу, чтобы мы навсегда застряли здесь, над пекарней. Свой дом на Барлоан-вей через год-другой – как ты на это смотришь?

Через год-другой! Эти простые слова поразили его, как меч, вонзенный в грудь. Год-другой! Где он тогда будет? Он закрыл глаза, борясь со жгучими слезами.

Бесси рассмеялась:

– Да, для тебя никакой разницы, старый плут! Ничто на свете для тебя не в радость и не в горе.

Он рано лег спать, но не мог заснуть. Он еще не спал, когда Бесси пришла ложиться, и, чтобы избежать разговоров, притворился спящим.

Зажмурившись, он, само страдание, слушал ее знакомые движения: как она заводит часы, бросает шпильки на поднос. Затем тихо, чтобы не потревожить его, она скользнула в постель.

Он лежал совершенно неподвижно, едва дыша, намертво стиснув руки, чтобы не потерять контроль над собой. Ему хотелось закричать, громко и отчаянно, чтобы дать разрядиться измученным нервам.

Ему хотелось повернуться к Бесси за сочувствием, страстно воскликнуть: «Я не тот, за кого ты меня принимаешь! Я не твердокаменный. Я никогда не был твердокаменным. Я все ужасно остро чувствую. А теперь я боюсь, отчаянно боюсь. Я всегда был крайне чувствительным, всегда нервничал. Вот почему я притворялся, что это не так. Но теперь я перестал притворяться. Неужели ты не понимаешь? Они думают… они думают, что у меня рак!»

При этом ужасном слове, хотя оно и осталось невысказанным, его сотряс приступ боли. Он прижал руки ко рту, чтобы удержаться от рыданий. Темные ночные часы накатили на него. Он не спал ни минуты. Он ни на секунду не забылся.

В четыре часа утра он встал, надел рабочую одежду и пошел в пекарню. Он надеялся, что привычная рутина успокоит его, отвлечет от мрачных мыслей. Но из этого ничего не получилось. К концу дня он впал в еще большее отчаяние. Внешне спокойный, он выполнял свои обязанности так, будто ничего не случилось.

Но теперь он знал, что у него рак.

Ночью он снова не спал. За завтраком жена озабоченно посмотрела на него:

– Ты что-то почти перестал есть.

– Чепуха! – запротестовал он и в доказательство добавил себе бекона и яиц.

Все его чувства теперь онемели, кроме осознания собственного состояния. Возможно, он отчасти свихнулся. Его лихорадочно работающее воображение продвинуло его еще на одну ступень. Тот факт, что у него рак, был принят, доказан. Что же в таком случае делать? Операцию, сказал доктор.

Он видел себя в больнице на узкой койке. Он видел, как его везут в операционную. Что за дрянь тебе там дали? Хлороформ – вот что это было. Тошнотворная, едкая дрянь, которая по-быстрому отправила тебя в забвение.

Но что произошло в этом его забвении? Возле рта сверкнули острые скальпели. Они вырезали ему язык. К горлу подступило удушающее рыдание.

А после операции? Он очнется в той же узкой постели, объект сочувствия и невыносимой заботы. Человек, который больше не может говорить.

О, это было ужасно, ужасно невыносимо! От этих мучительных мыслей он просто перестал существовать.

Прошла ночь, а может быть, и сто лет! Наступил четверг. Он достиг почти апогея своих страданий – таких сокрытых в его душе страданий, каких в нем никто и представить себе не мог.

В четверг после ланча он спустился к реке. Был прилив, и вода неслась мимо причала всего в нескольких футах от него. Он тупо уставился на нее. Один шаг, и все будет кончено – все его несчастья. Река, бурлящая у каменных пирсов, казалось, звала его.

Внезапно он услышал голос рядом.

– Пришел подышать свежим воздухом, Вилли?

Это был улыбающийся ему Питер Ленни.

Как будто во сне он услышал свой ответ:

– Днем в пекарне довольно жарко.

Они постояли молча, затем Питер Ленни сказал:

– Я прогуляюсь с тобой, если тебе в ту же сторону.

Они поговорили, пройдясь по набережной. Бежать Вилли было некуда. Он должен был продолжать этот кошмар.

День прошел. Он выпил чашку чая, затем, поднявшись наверх, переоделся в свой воскресный костюм. Он принял решение. Он откажется от операции. Он решил умереть.

В половине седьмого он сказал Бесси, что немного прогуляется. Когда он шел по Черч-стрит, у него возникло странное ощущение нереальности происходящего, как будто он был призраком, идущим на собственные похороны.

– Доктор у себя, Джанет?

Он снова повторял эту глупую, бессмысленную фразу. Да! Он снова сидел в столовой, уставившись на скрипку, висевшую над камином.

А потом он снова оказался в приемной, стоя перед докторским столом, как на суде Господнем.

Хислоп долго-долго смотрел на него. Затем, поднявшись, он протянул руку:

– Я хочу поздравить вас, Вилли Крейг. Я получил полный отчет из отделения патологии. Ничего злокачественного. Просто раздражение на языке. С лечением это пройдет через пару недель.

Вихрь чувств поднялся в Вилли. Огромная волна радости захлестнула его. Он готов был упасть в обморок от восторга и облегчения, но на его спокойном лице не отразилось ровно ничего.

– Я вам очень обязан, доктор, – произнес он. – Я… я… я очень рад, что это не опухоль.

– Надеюсь, вы не волновались, – сказал Хислоп. – Конечно, я бы никогда не сообщил вам, чего я опасаюсь, если бы не знал, что вы не из тех, кто впадает в панику.

– Все в порядке, доктор, – пробормотал Вилли. – Похоже, я действительно не впадаю в панику. – И на его лице заиграла спокойная, самодостаточная улыбка, когда он добавил: – Знаете ли, говорят, что в этом моя проблема. Никакого воображения!

Недостойное поведение

Для своего биографа ни один человек не выглядит героем. И если биограф честен, он покажет недостатки своего персонажа наряду с его достоинствами, справедливо уравновесит его тщеславие с его добродетелями. Поэтому не думайте, что Финлей Хислоп был «замечательным Крайтоном»[33] ливенфордского общества, безупречным молодым врачом, которому не случалось бывать недалеким, ограниченным или глупым. Время от времени Хислоп бывал во всех трех ипостасях. Именно поэтому вы и должны услышать о мисс Малкольм.

Он познакомился с мисс Малкольм на танцах в первые месяцы своего пребывания в Ливенфорде. Причем это были не обычные танцы, вроде танцевальных вечеров в Бург-Холле, а ежегодный бал, устраиваемый Синклерами.

Синклеры, разумеется, были судостроителями, чьи верфи превосходили значимостью даже знаменитые верфи Рэттреев. Поместье Синклеров между Ливенфордом и Ардфилланом было предметом гордости и зависти всей округи.

Каждую зиму они устраивали танцы, точнее, бал, на котором бывали все, кто что-то собой представлял. Дабы продемонстрировать либерализм джентри, на это мероприятие приглашались лучшие деловые люди графства – наиболее уважаемые врачи, адвокаты и их жены.

Так и получилось, что в Арден-Хаус прибыла большая, с позолоченными краями открытка, приглашающая докторов Камерона и Хислопа на бал.

– Ба! – воскликнул Камерон, бросая приглашение на каминную полку. – Мне ночной сон дороже всех этих балов. А ты можешь идти, дружок. Мои танцевальные дни закончились.

Хислоп возразил в том смысле, что на балу он будет себя чувствовать, как слон в посудной лавке.

– Однако тебе лучше заглянуть туда, дружок, – чуть посерьезнев, ответил Камерон, – хотя бы из соображений стратегии. Синклеры могут осыпать тебя гинеями, если им это придет в голову. Просто загляни к ним около десяти вечера. Пусть увидят, как ты общаешься с его светлостью, – глаза Камерона блеснули, – отведай мороженого с ее светлостью, скажи ему, что, на мой взгляд, его последняя речь – это просто дерьмо, а затем возвращайся в свою постель.

Так что Хислоп все-таки отправился на бал.

Поначалу ему было не по себе – на самом деле он не знал, куда деваться, и чувствовал себя крайне неловко. На лестнице была большая толпа людей с римскими носами и громкими голосами, а на лестничной площадке – умопомрачительное соперничество клановых тартанов и алых жакетов и сильное чувство собственного превосходства всех над всеми, разлитое в атмосфере. Никто не обратил на молодого доктора ни малейшего внимания.

Хотя он упорно призывал на помощь всю свою гордость человека, воспитанного в демократических традициях, ему в какой-то момент пришлось осознать себя провинциальным врачом, который никого не знает и которого никто и знать не хочет. Но он угрюмо заставил себя пережить сей факт и в состоянии ужасного одиночества пытался наполниться презрением ко всему этому притворству вокруг, хотя на самом деле испытывал презрение лишь к самому себе.

Именно тогда он и обнаружил, что на него устремлена пара дружелюбных карих глаз. Он еще больше напрягся, но леди улыбнулась ему, и он улыбнулся в ответ. Он был уверен, что видел ее раньше. И тут он вспомнил. Почти справившись с неловкостью, он подошел к ней, сидевшей под высокой пальмой. Она отреагировала на его маневр естественно и легко.

– Вы доктор Хислоп, – с очаровательной улыбкой сказала она. – Я знаю вас довольно хорошо, хотя мы никогда не были представлены друг другу. Однако вы и понятия не имеете, кто я.

– Почему же, имею! Вы мисс Малкольм.

Он чуть было не добавил «школьная учительница», но вовремя спохватился.

Однако она действительно была школьной учительницей, преподавала французский в школе Святой Хильды, самой привилегированной школе для девочек в Ардфиллане. Но у нее были какие-то сбережения, и, еще совсем молодой, она бросила свою профессию.

Мисс Малкольм снова улыбнулась ему и пододвинулась, чтобы он сел рядом с ней. Он почувствовал себя гораздо комфортнее.

– Я удивлен, что вы здесь, – доверительно заметил он, снова невольно подумав о ее социальном статусе, который был… ну, даже ниже его собственного.

– Я сама часто удивляюсь, что я здесь, – призналась она. У нее был восхитительный голос – хорошо модулированный и мягкий. – Это приятно, но в каком-то смысле я просто обязана являться. Видите ли, Мэтью Синклер – мой двоюродный брат.

На лицо Хислопа стоило посмотреть. Кузина сэра Мэтью Синклера! Она была одной из них, кровно связанной с главой клана, а он, Хислоп, чуть ли не посмотрел на нее свысока!

– Вы танцуете? – Казалось, она не заметила его замешательства, но продолжала постукивать в такт музыке крошечным веером из слоновой кости.

– Танцор из меня никакой, – ответил Финлей.

Она улыбнулась:

– Может, попробуем?

Они попробовали. Она великолепно танцевала, была легкой как пушинка в его объятиях. Поначалу смущенный, он потом сполна насладился танцем.

– Это было расчудесно, – по-мальчишески сказал он, когда они вернулись на свои места.

– Мы можем и еще, – предложила она. – Но сначала принесите мне мороженого. Шоколадного, пожалуйста.

Он бросился к буфету и принес ей шоколадное мороженое.

Она ела его молча, кивая проходящим мимо людям. Он восхищенно наблюдал за ней.

Она была леди. Да, она была настоящей леди.

И она была – как бы это выразиться? – довольно хороша собой. Ее карие глаза сверкали, от танца она слегка разрумянилась, на ней было очаровательное белое платье с оборками – простое, девичье. И она была еще вполне молода.

«Сколько ей, собственно, лет? – мысленно прикидывал он. – Может, тридцать? Но никак не больше тридцати пяти».

И вдруг он тихо сказал:

– С вашей стороны более чем благородно возиться с таким идиотом, как я. Вам, наверное, и невдомек, что до того, как мы встретились, я разговаривал здесь только с дворецким? И он, глянув на меня, просто опустил веки, как епископ.

Она залилась смехом, а затем торжественно произнесла:

– Это потому, что вы здесь никого не знаете. Мы должны это поправить.

Через пять минут она представила его полудюжине мужчин. Оказалось, что они не снобы, а порядочные люди. Он больше не был чужаком.

Женщины, с которыми она познакомила его, были – так уж совпало, конечно! – слишком стары, чтобы танцевать. Но это не имело ни малейшего значения. Он хотел танцевать только с ней. Их шаги в танце идеально совпадали. Вечер получился на славу.

Хислоп вернулся в Ливенфорд не в одиннадцать, как советовал Камерон, а в четыре часа утра. Прежде чем покинуть особняк Синклеров, он спросил у мисс Малкольм, не позволит ли она проводить ее домой. Она мило покачала головой:

– Я останусь здесь на ночь, но вы должны навестить меня, когда я вернусь домой. Вы знаете, где я живу. В этом смешном старом доме полумесяцем, за городским парком. Приходите вечером, когда у вас будет время. Вечером я обычно свободна.

На следующее утро за завтраком Хислоп был свеж как огурчик и мысленно продолжал танцевать.

Старый Камерон внимательно посмотрел на него.

– Только в молодости, – заметил он, – можно танцевать всю ночь и легко встать утром. Ты, кажется, славно провел время.

– Да, расчудесно, – согласился молодой доктор.

– Со многими там встретился?

– Познакомился с кучей людей.

– Ну здорово! С кем именно? Может, старина сэр Мэтью позовет тебя в следующий раз, когда подхватит корь.

Хислоп покраснел.

– На самом деле, – заметил он не без важности, – я почти весь вечер танцевал с кузиной сэра Мэтью!

– С кузиной сэра Мэтью?

– Вот именно! С мисс Малкольм.

– Мисс Малкольм! – тупо повторил Камерон, затем, чтобы скрыть свое изумление, поспешно набросился на копченого лосося. – Да-да, она приходится какой-то родственницей Синклерам. Не сказал бы, что кузиной, нет, едва ли так близко. Но из того помеса.

– Она точно кузина. Очаровательная девушка! Я должен как-нибудь навестить ее в ближайшее время.

Камерон решительно отодвинул стул:

– Ты слишком занят, чтобы заниматься такой ерундой. Ты практикующий врач, друг мой, а не чертов трубадур!

В свете этого замечания любопытно отметить, что следующие несколько дней Хислоп так был занят, что не знал продыху. Но и далее – целых две недели – у него не было ни одной свободной минуты, чтобы навестить мисс Малкольм. Однако в конце этого периода от нее пришла записка, ненавязчиво пахнущая вербеной:

Я ожидала, что вы заглянете ко мне как друг. Теперь, увы, я вынуждена позвать вас как врача! Я не совсем здорова. Ничего серьезного. Но все равно неприятно. Приходите вечером, если сможете, и я угощу вас кофе.

Хислоп понюхал записку. Какие очаровательные духи! Итак, она заболела, бедняжка, и он, к своему стыду, не уделил ей никакого внимания. Эх, это никуда не годилось!

– От мисс Малкольм вызов, – сообщил он Камерону во время ланча.

Брови Камерона поползли вверх. Но он промолчал.

– Конечно надо идти, – сказал Хислоп, помолчал и добавил: – Надо навестить ее.

– Вечером! – крякнул Камерон и как сумасшедший принялся хлебать бульон.

Придя к мисс Малкольм, Хислоп был очарован ее домом. Это был изящный старый дом из выветрившегося красного песчаника. Комнаты большие и просторные, с подобающей мебелью.

Мисс Малкольм много путешествовала, и у нее была целая коллекция интересных вещей.

– Как вам нравится этот раскрашенный ларец? Довольно симпатичный. Я приобрела его в забавном маленьком пансионате в Тироле. А вот старые подсвечники. Это изделия от Кемпера. Я купила их у одной милейшей старой бретонки в Валь-Андре.

Мисс Малкольм сидела в гостиной, откинувшись на спинку большого кресла у камина. Под рукой у нее стоял старинный серебряный поднос с фарфоровой посудой и кофейником в георгианском стиле.

– Обманщик! – радостно воскликнула она. – Если бы я не заболела, то никогда больше не увидела бы вас.

– Я хотел зайти, – стал оправдываться он, – но был очень занят. Скажите мне, что с вами?

– Кажется, я слишком много танцевала в тот вечер. Мое сердце – оно, конечно, никуда не годится, просто никуда.

Озабоченный, он прослушал ее сердце, но ничего плохого не смог найти – возможно, слабые шумы, но никаких заметных отклонений от нормы.

Он выпрямился и участливо посоветовал:

– Вам нужно отдохнуть. Вот и все. Вам нужно немного отдохнуть. И я выпишу вам тонизирующее средство. Доверьтесь мне. Я о вас позабочусь.

Она поблагодарила его, добавив:

– Оно стало меня беспокоить с тех пор, как я занялась скалолазанием в Арозе. Вообще-то, я сильная. И совершенно здоровая.

Пока она угощала его кофе, он поболтал с ней о скалолазании в Швейцарии, согласившись с тем, что и ему оно придется по душе. Кофе был восхитительным. Она упросила его выкурить трубку. Она обожала, когда мужчина курит трубку.

Потом они заговорили о путешествиях, о захватывающих экзотических местах Востока, о книгах. Она была хорошо образованна и остроумна. Он восхищенно посмотрел на нее. В мягком приглушенном свете она выглядела очень красивой.

Она была худощава, это правда, и ее влажные карие глаза были чересчур большими, даже слегка навыкате. Кожа на ее шее выглядела сухой, а нос в каких-то ракурсах казался странно заостренным. Но если и можно было отметить какие-то недостатки в ее внешности, то они сглаживались живым выражением лица.

Хислоп находил ее личность восхитительной, завораживающей. Рядом с ней он ощущал собственную значимость.

Было десять часов, когда он неохотно поднялся, чтобы попрощаться.

Наступил следующий вечер, и он снова заглянул к мисс Малкольм. На следующий вечер визит повторился, и на следующий тоже. Это были профессиональные визиты, по ее настоянию, и каждый раз, перед кофе и беседой, Хислоп прослушивал ее сердце.

Дней через десять Камерон зашел к Хислопу в его амбулаторию[34]. Он что-то напевал и хмыкал, а затем сухо заметил:

– Ты довольно часто навещаешь мисс Малкольм!

– Ну да, – удивленно ответил Хислоп. – У нее немного пошаливает сердце.

– Сердце? – отозвался Камерон. – Значит, это все врачебные визиты.

– Конечно! – возмущенно воскликнул Хислоп. – Что это вы на меня так смотрите? Я не нарушал врачебной этики. Но если хотите знать правду, мне очень нравится видеться с мисс Малкольм.

– Ты что, влюблен в эту чертову женщину?! – завопил Камерон.

Хислоп покраснел:

– Она не чертова женщина! Она леди! И она меня очень привлекает.

Камерон развел руками.

– Боже мой! – простонал он. – А я-то думал, у тебя есть здравый смысл.

В тот вечер Хислоп решительно направился к дому мисс Малкольм. Его упрямство лишь возросло после реплик Камерона. Он еще крепче пожал ей руку и сказал, как рад ее видеть. Затем он достал стетоскоп.

Возможно, у этой истории был бы другой конец, если бы мисс Малкольм не потеряла голову, но, тронутая особой сердечностью Хислопа, она обвила его шею руками.

– Я ничего не могу с собой поделать, Финлей, – прошептала она. – Ты слишком мил!

И она поцеловала его в губы.

Хислоп отпрянул.

– Вы… вы не должны, – пробормотал он. – Вы не должны так делать.

Все, чему его учили, восставало против подобного. Пациентка обнимает его за шею. Поведение недопустимое с точки зрения врачебной этики. Врача могут вычеркнуть из реестра и за меньшую провинность.

Его охватила паника. Он выпалил какое-то извинение и выскочил из дома. Хислоп поспешил прямо к Камерону и все ему рассказал.

Камерон посмотрел на него:

– Значит, мой мальчик, ты наконец получил свой урок! Теперь, на трезвую голову, ответь, сколько, по-твоему, лет твоей бравой мисс Малкольм?

– Не знаю, – пробормотал Хислоп.

– Ей сорок два, если не больше. Сорок два! И она искала себе мужчину последние двадцать четыре года. Слушай! Ты когда-нибудь видел ее утром?

– Нет, – с трудом ответил Хислоп. – Она всегда просила меня прийти…

– Вечером, – подсказал Камерон и сделал выразительную паузу. – Но если бы ты увидел ее утром…

И это было все.

На следующий день Камерон сам нанес визит мисс Малкольм. Он ушел утром и отсутствовал недолго.

Но странный факт: пошаливающему сердцу мисс Малкольм сразу же после этого стало лучше.

Суд богов

Возможно, это было провидение, а может, просто случайность, но в том, что произошло в Шоухеде, была какая-то странная фатальность, которая произвела глубокое впечатление на Финлея Хислопа. Он никогда этого не забывал.

Весной того года в районе Барлоан-толл была эпидемия скарлатины, что вызвало у молодого доктора серьезную тревогу. Началась эпидемия в мае, заболевание протекало в тяжелой форме, страдали от него в основном дети младшего возраста в округе, причем эпидемия не проявляла никаких признаков ослабления.

Шли недели, и один случай болезни тут же следовал за другим, несмотря на все усилия Хислопа. Он решил выяснить происхождение эпидемии, не ожидая никакой помощи от местных органов здравоохранения. В это время должность представителя данных органов в Ливенфорде занимал доктор Снодди, личность мелкая, но с большим самомнением. Он считал свой пост синекурой и был вполне удовлетворен тем, что получает жалованье в пятьдесят гиней в год, не прилагая никаких усилий, чтобы его оправдать.

Около недели Хислоп проводил тщательные наблюдения и пришел к определенному выводу.

Для всех случаев заболевания, с которыми он встречался, был характерен один общий момент – молоко, поставляемое с одной и той же фермы по соседству с Барлоан, известной как Шоухед. Чем больше Хислоп анализировал это, тем больше убеждался, что болезнь распространяется через молоко из Шоухеда. У него, разумеется, не было никаких прямых доказательств, только интуиция, но этого было достаточно, чтобы он решил действовать немедленно.

Утром следующего вторника он оказался в Шоухеде. Это было красивое место, с побеленными фермерскими постройками, на фоне которых уже начинали цвести вьющиеся розы. Все, на сколько хватало глаз, выглядело приятным и ухоженным.

Неудивительно, что Рэб Хендри гордился своей фермой с ее отличным молочным хозяйством и стадом породистых джерсийских коров, которые часто получали призы.

Известный как Шоухед – от названия его родового поместья, – Рэб был фигурой примечательной: крупный, смуглый, кряжистый, лет пятидесяти, с седыми волосами, зычным голосом и кулаками размером с окорок. Вся жизнь Шоухеда была связана с его фермой и его молодой женой Джинни, на которой он недавно женился.

Когда Хислоп постучал в зеленую дверь фермерского дома, ему открыла Джинни, но на его вопрос она улыбнулась и покачала головой.

– Нету, – ответила она, – хозяина нету дома. Он отправился в Ардфиллан на рынок с какой-то живностью. Вернется только днем.

Она была хорошенькой, новая хозяйка Шоухеда, пухленькая и бойкая, с розовыми щеками и прекрасными волосами цвета меди, аккуратно заплетенными в косу. Она была опрятной и чистенькой, как с иголочки, и когда Хислоп увидел ее на фоне ухоженной фермы, то засомневался в своих подозрениях.

– Значит, Шоухеда нет дома, – произнес он, стараясь потянуть время.

– Да, – ответила она. – Но он вернется около четырех. Тогда и заходите или скажите, что ему передать.

– Я зайду, – сказал Хислоп и добавил не без неловкости: – Вообще-то, миссис Хендри, я пришел по не совсем приятному поводу. Меня волнует эпидемия скарлатины, и я считаю, что во всех случаях, даже если не тыкать пальцем, это связано с молоком из Шоухеда. – Он сделал паузу. – Я подумал, нельзя ли мне кое-что посмотреть, чтобы понять, не здесь ли, случайно, кроется причина всех неприятностей.

При этих словах ее лицо помрачнело.

– Скарлатина! – возмущенно воскликнула она. – Связывать ее с нашим отличным молоком! Я никогда не слышала ничего более возмутительного! Конечно, доктор Хислоп, раз вы пришли по такому поводу, то вам лучше повидаться с хозяином.

И она захлопнула дверь перед носом Хислопа.

Обескураженный этой неудачей и возмущенный, Хислоп продолжил обход своих больных.

Он было уже решил отказаться от своей затеи, но в следующем же доме обнаружил, что мальчику Ленноксу, одному из его больных, стало хуже, а у брата этого мальчика появилась тошнота.

И Хислоп решил довести первоначальный план до конца. В полдень, вернувшись в Арден-Хаус, он сообщил о своем намерении Камерону.

– Похоже, что это молоко, совершенно верно, – тихо произнес пожилой доктор, – судя по тому, что ты говоришь. Однако лично я все же так не считаю. У Шоухеда образцовое местечко. – Он помолчал. – Сходи повидайся с ним, но будь осторожен. Он обидчивый, как черт, и вспыльчивый, как порох.

В тот же день Хислоп вернулся на ферму и снова постучал в зеленую дверь. Ответа не было, и, решив, что Шоухед, должно быть, занят в своем хозяйстве, Хислоп направился через двор к коровнику.

Когда он вошел, работник приводил коров, готовясь к вечерней дойке. Хислоп наблюдал за великолепными, гладкими животными, когда они занимали свои стойла. Затем он понаблюдал, как Дуглас Орр, известный под именем Дугал, взял трехногий табурет и начал доить.

Хислоп вопросительно уставился на Дугала, потому что у юноши был бледный, болезненный вид, а на шее у него была красная фланелевая повязка. Хислоп поздоровался с ним, и Дугал поднял голову:

– Я понятия не имел, что вы здесь, доктор. Хотите стакан молока?

Хислоп покачал головой:

– Сегодня я обойдусь без молока, Дугал, – и указал на красную фланелевую повязку. – А что у тебя с шеей?

Дугал натужно рассмеялся:

– О, ничего страшного. Несколько недель назад у меня болело горло, и мне было немного нехорошо.

Взгляд Хислопа стал более пристальным.

– Больное горло! – повторил он, а затем спросил: – А при этом у тебя не было сыпи?

– Сыпь! – повторил Дугал. – А что это такое?

Хислоп начал было объяснять, но тут обратил внимание на руки Дугала, и ему все стало ясно.

Руки были покрыты отслаивающимися чешуйками кожи.

Хислоп мгновенно распознал эти симптомы. Не могло быть никакой ошибки: тонкое, похожее на отруби, шелушение, неизменно сопровождающее скарлатину, вкупе с болью в горле, убедило доктора, что Дугал болел именно этой болезнью, возможно, в легкой форме, но достаточно активной, чтобы стать источником эпидемии, поразившей округу.

Внезапно громкий голос нарушил тишину и заставил Хислопа обернуться.

– Значит, вы здесь, так? Пришли шпионить и совать свой нос в чужие дела!

Это был Шоухед, потемневший от гнева, со сжатыми кулаками. Позади него стояла Джинни.

Момент был неприятный, но Хислоп встал перед хозяином фермы лицом к лицу:

– Мне очень жаль, Шоухед. Но у меня нет выбора. Это просто необходимость. – Он указал на Дугласа Орра. – У него была скарлатина, вероятно в легкой форме, но этого достаточно, чтобы пострадали многие. Похоже, вам придется закрыть молочное хозяйство на неделю или две.

– Что?! – взревел Шоухед. – Как вы смеете говорить мне такое?!

– Будьте благоразумны, Шоухед, – как можно убедительнее сказал Хислоп. – Я знаю, что все у вас содержится в чистоте, но факт остается фактом – именно отсюда пошла инфекция.

– Инфекция! – чуть не задохнулся Шоухед. – Отсюда! Как вы смеете говорить такое? Мы все здоровые на этой ферме.

– Да, но Дугал… – возразил Хислоп.

– Дугал такой же здоровый, как и все мы! – воскликнул Шоухед. – У него немного болело горло, и не более того. Это безумие – считать, что мы должны закрыться из-за этого.

– Я говорю вам, что у него была скарлатина, – настаивал Хислоп. – У него кожа шелушится. Вот что заражает ваше молоко.

Вены на лбу Шоухеда чуть не лопнули от распиравших его чувств.

– Хватит! – гаркнул он. – Подумать только! Мое отличное молоко заражено! Это чудесное вкусное молоко, каким и было всегда. Многие с удовольствием его пьют. Вот, смотрите!

Он в ярости схватил ковш и погрузил его в молоко. Подняв полный до краев ковш, он с вызывающим видом выпил половину сам, а затем отдал ковш Джинни. Она улыбнулась и до последней капли допила молоко.

– Вот! – продолжал Шоухед. – Это вам доказательство того, что мы думаем о нашем молоке. Моя жена пьет его, и я пью его. И если вы осмелитесь сказать еще хоть слово против него, предупреждаю, что вы горько пожалеете об этом.

– Мне жаль, что вы так восприняли это, – сказал Хислоп. – Вы все только усложняете. Но я вынужден остановить эпидемию.

Хислоп отправился прямо к доктору Снодди, изложил суть дела этому маленькому человеку и потребовал, чтобы он немедленно принял меры, дабы справиться с ситуацией.

Снодди уставился на Хислопа, получая удовольствие оттого, что молодой человек так или иначе пришел просить его об одолжении. Он не испытывал особой любви к Хислопу с тех пор, как был унижен в связи с делом Александра Динса, и его мелочная натура радостно ухватилась за эту возможность отомстить молодому доктору.

– Я, конечно, займусь этим, – заметил он покровительственным тоном. – Но, честно говоря, я не вижу оснований для вашего обвинения. Нет никаких положительных доказательств наличия сыпи и скарлатины. Вы должны помнить, насколько это серьезно – просить человека закрыть его молочную ферму из-за необоснованных, возможно, предположений.

Хислоп вспыхнул.

– Предположение подтвердилось! – воскликнул он. – Этот дояр – источник инфекции. Я не прошу вас сделать мне одолжение. Я говорю о том, что ваша обязанность – закрыть молочную ферму Шоухед!

– Да что вы! – воскликнул Снодди. – Хорошо, я займусь этим, когда у меня будет время. Я дам вам знать через день-другой.

Хотя Хислопа и удручала эта мелочная официальная волокита, он сделал все, что от него зависело, и теперь ему оставалось лишь ждать решения Снодди. Он ничего не сказал Камерону, но на следующий день, когда они сидели за ланчем, им принесли записку.

Хислоп прочел ее и, вскрикнув от возмущения, бросил ее на стол перед Камероном:

– Взгляните на это! Да он просто тупица из тупиц!

Записка была от Снодди, и в ней кратко говорилось, что после полного расследования известных фактов официальный представитель органов здравоохранения Ливенфорда не нашел никаких оснований для закрытия молочной фермы Шоухед.

– Ты уверен насчет Дугала? – спросил Камерон.

– Уверен настолько же, насколько в том, что нахожусь в этой комнате.

– Что ж, – вздохнул Камерон, – именно этого и следовало ожидать от Снодди. Но мы ничего не можем с этим поделать. Мы должны смирно сидеть и надеяться на лучшее.

– Чтобы из-за этого зараженного молока заболела еще дюжина человек? Нет уж, спасибо! – вскочив, воскликнул Хислоп. – Будь я проклят, если позволю им это! Раз мы не можем одолеть их официально, то сделаем это иначе. Я скажу каждому пациенту в Барлоане, что во всем виновато молоко Шоухеда. Я разнесу эту информацию по всей округе.

Возмущенный позицией Снодди, молодой доктор решил действовать и сдержал слово.

Во время своих визитов к больным он осторожно, но настойчиво высказывал свое мнение о молоке из Шоухеда как причине эпидемии. В мгновение ока слухи облетели Барлоан, куда главным образом и поступало молоко из Шоухеда, и через пару дней все только и повторяли слова Хислопа. Мнения разделились, разговоры не утихали, и эта тема стала главным предметом интереса в городке.

Считая, что он только выполняет свой долг, Хислоп упрямо стоял на своем, но в пятницу на той же неделе ему вручили документ, который потряс его. Это был иск от Шоухеда о клевете, поданный в суд через Логана, местного адвоката.

Хислоп отнес зловещее предписание Камерону, который молча изучил его.

– Чего-то подобного я и боялся, – сказал Камерон. – Он опасный человек, этот Шоухед, когда его заденут.

– У меня есть оправдание! – воскликнул Хислоп. – Вы же знаете, я действовал из лучших побуждений.

– Что ж, – произнес Камерон, – именно это ты и должен заявить суду.

Возможно, это была не ахти какая поддержка, поскольку Камерон больше ничего не сказал, но Хислоп знал, что старик на его стороне. Тем не менее время шло, и, когда он представлял себе, что вскоре должен будет явиться в суд как обвиняемый по иску Шоухеда, дрожь пробирала его.

Прошел день, и еще один. На третий день, когда Хислоп, мрачнее тучи, сидел в приемной, вошел Камерон с выражением ужаса на лице.

– Ты слышал новость? – воскликнул он. – У нее тяжелая форма скарлатины. У Джинни, жены Шоухеда.

Хислоп был потрясен. И тут же в его памяти всплыл образ Шоухеда: как он с вызывающим видом передает Джинни ковш с молоком, а она пьет. Теперь уже не осталось никаких сомнений. Вот оно, убедительное доказательство его правоты!

– Ты хоть понимаешь? – спросил Камерон. – Это полностью оправдывает тебя. Теперь они отзовут свой иск. Да что там, дружок, говорят, что Шоухед чуть с ума не сходит от горя и тревоги. Это кара.

– Да, возможно, это кара. Возможно, это решение высшего суда, – сказал Хислоп.

Ливенфорд ахнул от такого сенсационного поворота событий, и мнение большинства склонилось в пользу молодого доктора. Он одним махом стал защитником горожан и всего здравоохранения Ливенфорда. Но он ни от кого не принимал никаких поздравлений, поскольку пришло известие, что Джинни Хендри безнадежно больна.

Шоухед запретил везти ее в больницу, и теперь действительно молочное хозяйство было закрыто и вся ферма изолирована.

Встревоженный Снодди, занимавшийся лечением, вызвал специалиста из Глазго. Несмотря на все это, Джинни Хендри становилось все хуже. В воскресенье стало известно, что она при смерти.

Вечером того же дня в гостиную, где сидели Камерон и Хислоп, вошла экономка Джанет и тихо сказала:

– Теперь все кончено. Джейми только что принес новость. Жена Шоухеда умерла.

* * *

Шесть недель спустя Хислоп впервые столкнулся с Шоухедом. Фермер, совершенно разбитый тяжелой утратой, возвращался с кладбища.

Хислоп остановился, и Шоухед чуть ли не машинально тоже остановился. Взгляды двоих мужчин встретились, и каждый прочел на лице другого то, что обоим было до мучительной боли известно: если бы Шоухед внял совету Хислопа, его жена, живая и здоровая, была бы сейчас рядом с ним.

Стон сорвался с бледных губ фермера, и он протянул руку, которую Хислоп пожал. Это был жест горького раскаяния и заверения в дружбе.

Наследственность

Был теплый июньский полдень, и больных было так мало, что доктор Камерон укатил в Пиблс на недельный отпуск.

Спокойный и расслабленный, доктор Финлей Хислоп стоял без дела у окна гостиной, глядя на зеленую лужайку перед домом и колышущиеся на ветру деревья за ней. Внезапно его слух уловил стук калитки, и, повернув голову, Финлей увидел, как по подъездной дорожке к дому идут молодые Гэвин Биррелл и Люси Андерсон.

Приятно было посмотреть, как они общались, смеясь и разговаривая, полностью поглощенные друг другом. Гэвин был в спортивном костюме из фланели, а Люси – в платье из чистого белого шелка. Очевидно, они играли в теннис. В них было что-то от свежести раннего летнего дня, от воздуха, полного света и надежд на прекрасное завтра. Хислоп мало знал их, но, как и всем остальным горожанам, ему было известно, что в следующем месяце они должны пожениться.

Люси принадлежала к добропорядочной ливенфордской семье. Она была светловолосой и хорошенькой, со смеющимися голубыми глазами и отчасти простодушными манерами, что делало ее большой любимицей в городе. Ей было всего девятнадцать.

Самому Гэвину было двадцать два года, это был хрупкий юноша с тонкими, нервными чертами лица. Его отец Эдгар Биррелл, родом из Далбейта, что примерно в двадцати милях от Ливенфорда, провел бо́льшую часть своей жизни в Аргентине, где сколотил значительное состояние на скотоводстве.

Два года назад Эдгар Биррелл вернулся с сыном в родную Шотландию – его жена умерла – и снял один из больших домов в Ноксхилле. Удалившись от насущных дел и мирских забот, он увлекся общественной жизнью города, чем снискал уважение своих соседей.

Вскоре он стал членом городского совета и председателем комитета больницы. Он был старостой (пресвитером) приходской церкви. Его имя возглавляло подписные листы на проведении популярных благотворительных мероприятий. Повсеместно было признано, что Эдгар Биррелл – личность достойная и полезная для Ливенфорда.

Был он невысоким и узкоплечим, с гривой седых волос, темными бровями, желтоватой, слегка морщинистой кожей и маленькими, глубоко посаженными глазами, в робком взгляде которых читалось, что перед вами честный человек. Трогательно было наблюдать за тем, как по воскресеньям он солирует, стоя с запрокинутой головой среди певчих, – его пронзительный голос возвышался над всеми остальными голосами.

И все же, хотя Хислоп не знал ничего, что могло бы дискредитировать этого человека, при взгляде на него у доктора возникало такое чувство, будто в сердце Эдгара Биррелла таится какой-то страх. Что-то скрытное в блеске глубоко посаженных глаз, промельк отрешенного, рассеянного жеста, поволока печали в этом пронзительном голосе вызывали у Хислопа какое-то душевное смятение и неловкость. Несмотря на свое богатство, замечательную репутацию, Эдгар Биррелл вызывал в молодом докторе странную, невольную жалость.

Но тут прозвенел звонок, и через минуту вошла Джанет, чтобы доложить о мистере Гэвине Биррелле и его молодой леди. Хислоп вошел в приемную и при виде двух молодых людей просиял.

– Очень мило с вашей стороны, – заявил он, – снизойти до старого холостяка, у которого на плечах все заботы о Ливенфорде.

Биррелл по-мальчишески хмыкнул:

– На самом деле мы пришли, чтобы добавить вам забот. – Он помолчал, искоса глядя на свою невесту. – Это все из-за Люси. Она силой притащила меня сюда.

– Гэвин, ты не очень-то корректен по отношению к доктору Хислопу, – рассмеялась Люси.

Доктор покачал головой в притворном расстройстве:

– Чего можно ожидать от человека, который собирается жениться в следующем месяце? Он живет в полной отключке.

За этим невинным замечанием последовало странное молчание, затем Гэвин сказал:

– На самом деле, доктор, в последнее время я и правда чувствую себя немного выключенным. А сегодня днем на теннисном корте у меня было какое-то легкое помутнение сознания. Не мог попасть по мячу, и ноги меня не слушались, как будто я был пьян. О, я знаю, что это пустяки, абсолютные пустяки. Глупо вас беспокоить, но… Люси потащила меня. Она, как сами можете убедиться, уже начала мной командовать.

– И давно пора, – беззаботно вставила Люси. – Я никогда не видела, чтобы ты так играл в теннис, как сегодня.

– Тогда идемте в кабинет и проверим ваши способности, – весело сказал Хислоп Гэвину. – Возможно, вы измотаны. Вам может понадобиться тонизирующее или что-то в этом роде.

Люси протянула доктору руку:

– Мне пора. Ждем на чай кое-кого. До свидания, дорогой Гэвин. Пожалуйста, не будьте слишком строги к нему, доктор Хислоп. До свидания. – И, улыбнувшись, она ушла.

Хислоп первым вошел в кабинет.

– Очень жаль тратить ваше время, доктор, – начал Гэвин извиняющимся тоном. – Сегодня просто был какой-то приступ. У меня они уже случались – возможно, не такие заметные, поэтому я не придавал им ни малейшего значения.

– Какой именно приступ? – спросил Хислоп.

– О котором я и говорил, – ответил Гэвин с легким смешком. – Вроде как отключился, как будто мои ноги и руки не принадлежали мне. Они как будто обессилели.

– Есть простой способ проверить ваше состояние, – сказал Хислоп, – мы называем это пробой Ромберга. Встаньте посреди комнаты. Правильно. Руки по бокам, ноги вместе, голова поднята. А теперь закройте глаза.

Гэвин, стоявший прямо и без опоры, закрыл глаза и тут же закачался, как тростинка на ветру. Каждую секунду он был на грани того, чтобы упасть, притом лицом вниз, и вскоре, слегка задыхаясь, он открыл глаза и схватился за стену.

– Вот! – воскликнул он, вопросительно улыбаясь. – Именно так это и происходит со мной.

Но вместо ответной улыбки на лице доктора Хислопа промелькнуло выражение ужаса. Взяв Гэвина за запястье, он подвел его к окну. При ярком дневном свете он внимательно осмотрел глаза юноши.

– Сядьте на минутку в это кресло и положите ногу на ногу.

Гэвин сел, и Хислоп, взяв маленький молоток с резиновым наконечником, резко постучал по каждому колену. Ответа не последовало. Рефлекса не было.

– В чем дело, доктор? – недовольно спросил Гэвин.

Хислоп ответил не сразу:

– Раз вы потрудились, Гэвин, прийти сюда, я хотел бы, чтобы вы позволили мне хорошенько вас осмотреть.

Гэвин недоуменно уставился на доктора, но в тоне последнего было что-то такое, что заставило его повиноваться. Молодой человек медленно разделся.

С бесстрастным лицом Хислоп произвел полный осмотр. Он осмотрел руки Гэвина. Он изучил реакцию и состояние мышц Гэвина. Целых пятнадцать минут, на этот раз с помощью офтальмоскопа, он осматривал его глаза и, наконец, попросив Гэвина повторять за ним некоторые труднопроизносимые слова, тщательно вслушивался в его речь.

Закончив, он убрал инструменты и сел за стол, не сводя глаз с лежащего перед ним пресс-папье. Так он и сидел довольно долгое время. В конце концов он поднял глаза и посмотрел в упор на молодого Биррелла. И все же он не увидел лица Гэвина. Он увидел лицо старого Эдгара Биррелла, гладкое, довольно бледное, обрамленное благородной гривой абсолютно белых волос.

Перед его воображением возникали также лица и фигуры других представителей рода Бирреллов. И это был род, сломленный мукой и страхом.

– Вы единственный сын? – спросил Хислоп.

– Ну да, конечно, – ответил Гэвин и покраснел, что было для него характерно. – У меня, кажется, было два брата, но они оба умерли еще маленькими.

Последовала долгая пауза, затем Хислоп спросил в той же сдержанной манере:

– Ваш отец – вы знаете что-нибудь о его семье? У него есть живые родственники?

Щеки Гэвина по-прежнему горели.

– Нет, – ответил он. – Я мало что знаю о родных отца. Он никогда не говорит о них. Но вообще-то, я не понимаю, какое отношение все это имеет ко мне?

– Боюсь, это имеет прямое отношение к вам.

– Боитесь? Бога ради, что это за тайна, доктор? Вы очень странно смотрите на меня. – Его щека начала подергиваться. – Мне бы хотелось, чтобы вы все объяснили.

Хислоп вспомнил о предстоящей женитьбе Гэвина, и его захлестнула волна жалости. Он не знал, что и как объяснить этому юноше. Он чувствовал полную невозможность сказать правду, и все же он должен был это сделать. Другого выхода не было.

– Я хочу все объяснить, – пробормотал он. – Но это нелегко, Гэвин. Видите ли, я боюсь, что все не так просто, как вы себе представляете. Дело не только в том, что вы физически истощены. У вас атаксия, Гэвин, редкая наследственная форма, похожая на болезнь Фридрейха[35]. О, я не хочу морочить вас длинными терминами или медицинскими подробностями, но правда заключается в том, что мы столкнулись с чем-то малоутешительным. Мне придется попросить вас обратиться к специалисту.

– К специалисту! – выдохнул Биррелл. – Вы шутите! У меня нет времени встречаться с ним. Завтра мне нужно съездить в Таннохбрэ, посмотреть, как там с коттеджем для нашего медового месяца. Черт побери, доктор, не забывайте, что в следующем месяце я женюсь!

– Я думаю, будет лучше, Гэвин, если вы решите отложить свадьбу, – тихо сказал Хислоп.

– Отложить мою свадьбу! – воскликнул Биррелл. – Но все уже подготовлено! Все! И со мной все в порядке. Почему вы так на меня смотрите? Я не сделал ничего плохого.

Хислоп не сводил глаз с молодого человека:

– Гэвин, вы правы. Вы ничего такого не сделали. Но вы все равно платите… – (Долгая пауза.) – За свою наследственность, Гэвин. Вы знаете, что некоторые заболевания передаются по наследству. Что ж, это одно из них. Мы не знаем, что его вызывает. Никто не виноват в этом. Мы знаем это только как наследственную болезнь – ужасную, непонятную, неизлечимую. Она передается от одного поколения к другому, пропуская, возможно, одного человека из каждых четырех, но забирая остальных, как коварная чума. Я не сомневаюсь, что оба ваших брата умерли от этого. Я не сомневаюсь, что если бы вы заглянули в прошлое своего отца, то нашли бы мрачную историю, вызывающую лишь сожаление и сочувствие. Хотя он и избежал этой болезни, ему не следовало жениться, потому что он передал ее вам. Что касается вас, Гэвин, вы ее не избежали.

Постепенно до Гэвина дошел ужасный смысл слов доктора.

– Нет! – в ярости воскликнул он. – Я вам не верю! Я проконсультируюсь у кого-нибудь другого.

– Именно это я и предлагаю, – мягко произнес Хислоп. – С вашего позволения, я направлю вас к специалисту. Он даст вам совет.

– Мне не нужны советы! Я лишь хочу убедиться, что вы ошибаетесь.

– Когда вы обратитесь к нему, – тихо ответил Хислоп, берясь за перо, – забудьте про меня. Подождите, Гэвин, я сейчас дам вам письмо к нему.

Гэвин больше ничего не сказал, но ждал, бледный как полотно, кипя от негодования и гнева, пока доктор закончит писать. Затем, не говоря ни слова, он взял письмо.

Хислоп встал и обнял Биррелла за плечи в попытке утешить, но молодой человек, всхлипнув, оттолкнул его.

– Оставьте меня в покое! – воскликнул он, дрожа всем телом. – Больше не хочу вас знать!

И он стремительно покинул Арден-Хаус.

Весь следующий день Финлей Хислоп был мрачен, занимаясь врачебными делами. Его мучили и угнетали мысли о юном Биррелле, невинном молодом человеке, на которого тем не менее обрушилась столь суровая кара.

День тянулся медленно. Хислоп довольно быстро разобрался со своими пациентами, а закончив вечерний прием, просто сидел и ждал, надеясь вопреки всему, что Гэвин захочет увидеться с ним.

Наконец около одиннадцати часов вечера в дверь позвонили. Хислоп сам поспешил к двери и открыл ее.

На пороге стоял Гэвин. Хотя его лицо было бледным, голос звучал спокойно и сдержанно.

– Простите, что так поздно, – начал он. – Пришлось задержаться по ряду причин. – В странном спокойствии он последовал за доктором в гостиную; все эмоции, казалось, покинули его. – Я хочу извиниться. Вчера я вел себя очень скверно. Просто для меня это был шок, понимаете. – (Пауза.) – Вы, конечно, были правы во всем, что сказали…

Еще одна пауза, а затем Хислоп пробормотал:

– Господи, как бы я хотел ошибиться!

– Специалист был чрезвычайно любезен, – продолжал Биррелл. – Он подтвердил ваш диагноз. Тут нет никаких сомнений. Я убедил его рассказать мне все.

Спокойный, безличный голос внезапно прервался, открыв всю глубину страдания Гэвина.

– Так что я знаю, чего мне в скором времени ждать. Эти приступы головокружения станут повторяться все чаще. Скоро у меня начнут заплетаться ноги. Через год или два я вообще не смогу ходить. Я почти ослепну и, возможно, перестану говорить. О да, я все это знаю. Я заставил его рассказать мне все, что со мной будет. То есть я буду лежать – помоги мне Господи! – парализованный и неизлечимый, совершенно беспомощный, пока не умру. Славная картинка для жениха, доктор.

– Это жестоко, – пробормотал Хислоп. – И вы ни в чем не виноваты.

– Никто не виноват, – порывисто ответил Гэвин. – Даже мой отец, если вы имеете в виду его. Позвольте мне рассказать вам, доктор, что я сделал после осмотра у специалиста. Я сел на поезд до Далбейта – вот почему я так задержался – и просмотрел там приходскую метрическую книгу. Там именно то, что вы и подозревали, – история Бирреллов довольно трагична. Но мой отец… разве не понятно, что он должен был чувствовать? Он знал, что избежал проклятия, он хотел жениться и воспользовался своим шансом. О, я не виню его, доктор. Но, боже, какая теперь неразбериха между бедной Люси и мной!

– Я пытался обдумать, что вам делать, Гэвин, – сказал доктор Хислоп. – Это тяжело, я знаю, но, возможно, будет лучше, если вы уедете из Ливенфорда на какое-то время, просто все внезапно оборвете, не дожидаясь всех этих ненавистных голосов сочувствия и печальной известности.

Гэвин посмотрел на него с перекошенным лицом:

– Специалист хотел, чтобы я уехал в свой дом на холмах.

– Да, это правильно, Гэвин.

– И ждать там, пока меня вынесут на носилках?

– Нет-нет, – умоляюще произнес доктор. – Зачем так говорить, друг мой. Надо просто принять очевидное.

Наступила тишина. Гэвин вздохнул. К нему вернулось самообладание.

– Вы правы. Надо посмотреть правде в глаза. Нет смысла поднимать шум. Кроме того, надо подумать о Люси. Надо сделать так, чтобы это как можно меньше ее коснулось. – Он улыбнулся Хислопу. – Вы были очень терпеливы и добры. Боюсь, я оказался не слишком благодарным.

– Вы последуете моему совету? – с тревогой спросил доктор.

– Да, – медленно кивнул Гэвин. – Я уберусь из Ливенфорда. Уверен, что так будет лучше.

– Приходите сюда завтра, и мы все организуем, – настаивал Хислоп. – Я все сделаю… Но будет ужасно, если вы расскажете Люси.

– Я пока ничего ей не скажу, – без видимых эмоций ответил Гэвин. – Мне только надо кое-что сделать для начала. От чего-то отказаться и что-то принять. Например, я должен разобраться с коттеджем. – Он улыбнулся Хислопу, на этот раз более уверенно. – Вы же знали, что мы собирались провести медовый месяц там, в Таннохбрэ. Но теперь мне придется все отменить. Я уеду в конце недели. А потом буду вынужден все сказать Люси.

При этих словах он резко поднялся, как будто сказанное было за гранью того, что он мог перенести. Он протянул руку Хислопу, еще раз поблагодарил его и ушел.

Расстроенный Хислоп поднялся в свою комнату. Спокойствие и стойкость Гэвина перед этим сокрушительным ударом судьбы только усилили печаль в сердце доктора.

Всю неделю Хислоп с нетерпением ждал возвращения Камерона, чтобы снять с себя бремя всей этой истории.

В субботу около четырех часов дня, когда Хислоп пил чай, приехал Камерон. Старый доктор стремительно вошел, будучи в состоянии сильного волнения. Он даже не поздоровался. В руке у него был ранний выпуск вечерней газеты.

– Ты знаешь, что случилось? Это ужасно! Бедный мальчик!

– О чем вы? – недоуменно спросил Хислоп.

– На озере произошел ужасный несчастный случай. Юный Гэвин Биррелл отправился туда, чтобы убедиться, что коттедж готов к его медовому месяцу. Он вышел на лодке всего на час, чтобы проверить рыболовную сеть. Лодка перевернулась. Он утонул.

Долгое и тяжелое молчание наполнило комнату. Хислоп не мог произнести ни слова. Теперь он понял, почему Гэвин был уступчив: он нашел лучшее, единственное решение…

Трагедия произвела на Ливенфорд огромное впечатление. Все были в ужасе от несчастья, случившегося с Гэвином почти накануне свадьбы.

Испытав поначалу чудовищное потрясение, Люси с достоинством пришла в себя. С ней остались нежные и прекрасные воспоминания – они ее поддерживали. Никто и представить себе не мог реальных причин случившегося. Не было ни скандала, ни злых сплетен – только сочувствие и сожаление.

На похоронах кортеж растянулся на четверть мили по узким улочкам, и в церкви было больше народу, чем если бы здесь состоялось запланированное венчание, которое весело обсуждали молодые.

Финлей Хислоп тоже пошел на похороны и, поглощенный медленным потоком толпы, оказался в церкви недалеко от осиротевшего отца Гэвина.

Он как зачарованный смотрел на трагические черты этого худого желтоватого морщинистого лица, обрамленного гривой белоснежных волос. В какой-то момент Эдгар Биррелл повернулся и встретился с ним взглядом.

Мужчины прочли в глазах друг друга, что им-то все понятно, и молодой доктор искренне пожалел, что среди всех присутствующих есть еще один человек, кроме него самого, знающий о причине произошедшего.

Ночной звонок

Стояла влажная и темная декабрьская ночь. Ветер завывал между разбросанными в узкой долине домами Ливенфорда, гоняя капли дождя по оконным стеклам и прочесывая улицы.

Прошедший день был для доктора Финлея Хислопа изнурительным. Закончив последний визит к больному, доктор, как побитая собака, вернулся домой – промокший до нитки, опустошенный и усталый.

Измотанный донельзя, он рухнул в постель, молясь лишь о том, чтобы его не потревожили, и провалился в тяжелый сон.

Его разбудило негромкое треньканье звонка. Все еще полусонный, он взял трубку телефона, стоявшего рядом с кроватью.

В трубке сразу же раздался женский голос, правда откуда-то издалека:

– Немедленно приезжайте, доктор. Приезжайте на ферму Роберта Глена в Ярроу.

Финлей Хислоп застонал. Ярроу находился в добрых пяти милях отсюда, среди гор.

– Я не могу ночью ехать в Ярроу.

– Но вы должны поехать, доктор.

– С кем я говорю?

– Я жена Роберта Глена. И моей дочери очень плохо.

– Я приеду утром.

– О нет! Ради бога, доктор, вы должны поехать немедленно!

Финлей Хислоп готов был выругаться вслух, но жалобная настойчивость, звучавшая в этом голосе, возымела свое действие. Он бросил трубку, встал, натянул мокрую одежду и взял саквояж.

Дождь прекратился, но холодный ветер пронизывал насквозь. Он поспешно запряг лошадь…

Дорога показалась бесконечной, но в конце концов он добрался до одинокого дома. Большой и мрачный, окруженный чахлыми березами, он был, скорее, похож на старый барак. Хислоп направился к нему по узкой тропе между деревьями – ни проблеска света в окнах, только где-то в отдалении, нарушая тишину, ухала сова.

Он дернул за ручку звонка. Ответа не последовало. Он постоял, прислушиваясь, но в доме было тихо, только вдалеке раздавался насмешливый голос совы. Рассердившись, Хислоп нетерпеливо постучал ногой в тяжелую дверь.

Тут же послышался яростный лай собак, и после долгой паузы пожилая женщина в грязном черном платье и шали, накинутой на голову, открыла дверь. Она испуганно посмотрела на Хислопа, и лицо ее под шалью при свете фонаря, который она держала, показалось доктору тяжелым и бледным, как свиное сало. Две собаки зарычали за ее спиной.

Взбешенный такой встречей, Хислоп шагнул мимо нее в большую, вымощенную каменными плитами комнату, почти без мебели и плохо освещенную, которая представляла собой нечто среднее между кухней и гостиной. Его взгляд сразу упал на девушку, которая лежала, завернутая в одеяла, на диване у камина. Казалось, она была без сознания.

Рядом с ней в настороженной позе сидел могучий коренастый мужчина. Выпрями он свое массивное тело, и был бы ростом никак не меньше шести футов и шести дюймов, и у него были огромные бычьи плечи.

Мужчина был в рубашке без рукавов, в грубых серых бриджах и без обуви, и грива спутанных седых волос лишь еще больше подчеркивала его неряшливый вид. Ему было примерно лет пятьдесят пять. И это, без сомнения, был Роберт Глен.

Он так сосредоточился на лежащей без сознания девушке, что не услышал, как вошел Хислоп, но, когда доктор поставил свой саквояж на стол, мужчина встрепенулся. Его округлившиеся глаза на смуглом лице сверкнули таким бешенством, что доктор опешил.

– Чего вам нужно? – спросил Глен.

– Я доктор, – ответил Хислоп. – Если вы отойдете в сторону, я взгляну на пациентку. Она выглядит довольно плохо.

– Доктор! – Лоб Роберта Глена побагровел. – Мне не нужны здесь никакие доктора. Убирайтесь! Вы меня слышите? Убирайтесь!

Поведение Глена не обещало ничего хорошего, но возмущение не позволило доктору просто так уйти. Он подумал о своей утомительной поездке в зимней тьме и о том, что явно не заслуживал такого обращения.

– Что вы несете! – запальчиво сказал он. – Вы сошли с ума! Эта девушка серьезно больна. Ради бога, позвольте мне попытаться помочь ей!

– Я не доверяю врачам, – пробурчал Глен.

Хислоп бросил взгляд на женщину, которая в смертельном ужасе стояла в дверях, сложив руки на груди. Видимо, она сделала все, что могла, вызвав его против воли своего господина и хозяина. Ни на какую дальнейшую помощь от нее рассчитывать не приходилось. Оставался лишь один шанс добиться своего.

Хислоп подошел к столу и взял свой саквояж:

– Очень хорошо. Если ваша дочь умрет, вы знаете, кто в этом виноват.

На мгновение Роберт Глен замер – в его взгляде отразилась борьба между ненавистью к докторам и страхом потерять родное существо.

Хислоп уже коснулся двери, когда Глен крикнул:

– Не уходите! Если ей, по-вашему, так плохо, вам лучше осмотреть ее.

Доктор вернулся к дивану, опустился на колени и осмотрел больную. Ей было около восемнадцати лет, и в ней, стройной, еще незрелой, была какая-то странная, беспризорная красота.

Она застонала, когда Хислоп осторожно пододвинул ее. Ее кожа была горячей на ощупь. Он не понимал причину инфекции, пока не увидел опухоль за ее левым ухом – острый гнойный мастоидит. У Хислопа упало сердце.

Утвердившись в своем диагнозе, он повернулся к Глену:

– Это крайне серьезно. Вам следовало послать за мной несколько дней назад.

– Это всего лишь воспаление, – пробормотал Глен. – Мы делали припарки из гусиного жира и отрубей. Завтра я принесу пиявок из озера. Тогда ей станет лучше.

– Тогда она будет мертва.

Роберт Глен застыл перед Хислопом как парализованный.

– Послушайте, Глен, – с жаром заговорил доктор, – у нее в левом сосцевидном отростке височной кости абсцесс. Если его не вскрыть, он прорвется через кости черепа в мозг. Если что-то немедленно не предпринять, вашей дочери останется жить около шести часов.

Глен потянулся рукой к стене, словно ища опоры:

– Это правда?

– Зачем я буду лгать?

Глен стиснул зубы:

– Тогда сделайте это. Ей, может, станет лучше.

Хислопа охватила дрожь от того, что ему предстояло сделать. Он убедил Глена, что дочь надо оперировать. А если не получится?

Он открыл саквояж, разложил инструменты и перевязочные материалы, приготовил два таза с карболовым раствором. Затем вдвоем они перенесли девушку на голый деревянный стол. Хислоп накрыл ее лицо маской, пропитанной эфиром.

Четыре минуты спустя он собрал все свое мужество и взял с подноса скальпель. От света горящей масляной лампы, которую держал Глен, было мало проку, условия для операции были хуже некуда – даже при самых благоприятных обстоятельствах она считалась и ювелирной, и опасной.

Хотя в больнице доктор Хислоп проделал немало рутинных операций, хирургия его не особенно привлекала. И теперь он понимал, что стоит сделать только один крошечный промах и он проникнет – проникнет со смертельным исходом – прямо в мозг.

В этот критический момент у него из головы выскочило все, что он читал в учебниках о данной операции, включая то, как мастерски делал ее великий Маккивен. Финлей действовал инстинктивно, на ощупь, чувствуя на себе дикий взгляд Роберта Глена…

Теперь он добрался до кости, до самой хрупкой кости черепа. Маленьким желобоватым долотом он проник в полость. Кость оказалась прочнее, чем он ожидал. Неужели он не попал в нужное место? Неужели он совершил какую-то роковую ошибку?

Его прошиб холодный пот. Медленно, но с нарастающим отчаянием он погружался все глубже и глубже. А затем, чувствуя, что вот-вот проникнет в сам мозг, он добрался наконец до очага воспаления.

Он тщательно выскоблил полость, промыл ее антисептиком, покрыл марлей, пропитанной йодоформом. Еще пять минут – и пациентка снова лежала на своем диване, дыша тихо и глубоко, как будто спала.

Целый час Хислоп не отходил от нее. Дважды он мерил ей температуру. За это короткое время она упала на целых полтора градуса. Пульс стал ощутимее. Доктор почти уверился, что девушка непременно поправится.

Наконец с чувством удовлетворения, которое лишь в редких случаях испытывает многострадальный врач общей практики, он встал и собрал свой саквояж. Все это время он не смотрел на Роберта Глена и не разговаривал с ним, но теперь бросил на него взгляд.

Мужчина стоял у стола, откуда в течение последнего часа пристально наблюдал за Хислопом. Заметив, что с темного лица Глена исчезла угрюмость, доктор с мрачным торжеством сказал:

– С ней все будет хорошо.

– Д-да, действительно, она… она выглядит лучше, – пробормотал Глен.

Финлею Хислопу было видно, что Глен разрывается между чувством благодарности и своей привычной ненавистью к окружающим, которым он перестал доверять.

Гнев доктора угас, и он испытал прилив жалости к этому человеку, который был совершенно явно потрясен возвращением к жизни своей дочери.

Чтобы разрядить обстановку, Хислоп кивнул в сторону хозяйки дома, скользнувшей к дивану, чтобы занять место, которое он освободил.

– Не будем забывать вот о чем. Мы должны поблагодарить вашу жену за то, что она попросила меня приехать.

Глен в замешательстве мрачно уставился на доктора.

– Я не понимаю, – пробормотал он. – Это Джини, наша служанка. Она не говорит по-английски, только по-гэльски.

– Но боже правый! – возразил Хислоп. – Как бы иначе я получил вызов? Она позвонила мне, чтобы я приехал сюда.

В глазах Роберта Глена было удивление.

– На много миль вокруг нет телефона.

Вид Глена говорил о том, что это правда. Доктор ошеломленно посмотрел на него.

– Боже мой, дружище, – выдохнул Хислоп, – неужели вам не ясно, что это ваша жена умоляла меня явиться к вам? Телефон или не телефон, но она говорила со мной этой ночью. Я спросил ее, кто она, и она прямо ответила, что она ваша жена.

В бешенстве вскинув руку со сжатым кулаком, Роберт Глен навис над доктором. Хислопу показалось, что этот человек вот-вот ударит его. Но Глен с огромным усилием овладел собой и хрипло сказал:

– Моя жена умерла в этой комнате пять лет назад.

Третий ингредиент

Дискуссия по итогам заседания отдела Медицинской ассоциации проводилась в помещениях Философского общества в Ливенфорде. Доктор Финлей Хислоп и доктор Камерон тоже были там вместе с прочими врачами города и окрестностей.

Все уже покончили с ужином, и разговоры шли полным ходом, но приятные дебаты были испорчены одним ослом. Доктор Снодди высокомерно провозгласил, что, по его мнению, пузырек с лекарством – это не более чем фальшивка и обман!

– Несомненно, что основой медицинского лечения является наука – чистая наука, – заявил он. – В наши дни нельзя рассчитывать на получение положительных результатов с помощью устаревшего метода лечения – разведенного в бутылке лекарства.

Последовала неловкая пауза, ведь в тот самый день большинство из присутствующих как раз выписывали подобные лекарства. Внезапно слово взял старый доктор Камерон.

– Возможно, да, – начал он, – а возможно, и нет. И возможно, некоторые из нас, болванов, используют в своих рецептах ингредиенты, которые вы, ученые, не признаете!

– Прошу прощения, – произнес Снодди.

– Ну, я имею в виду один конкретный ингредиент, – ответил Камерон, – и один конкретный случай.

– В своей врачебной практике я встречаюсь не с герцогинями, – в своем суховатом стиле продолжил Камерон, – и не с герцогами. Джейми был всего лишь помощником парикмахера, когда я впервые узнал его. Маленький человечек, смуглый, подвижный и услужливый. Таким был Джейми, пока не началась война. Джейми вызвался добровольцем, но ему отказали, потому что он был слишком мал. В конце концов он отправился со мной в Медицинский корпус Королевской армии, а когда война закончилась, вернулся и вложил свои средства в парикмахерскую напротив моей приемной.

Он остался таким же, каким и был до войны: застенчивым, мягким, надежным и робким – о, робким, как его тюбики зубной пасты. Он продавал их как побочный товар – так был увлечен своим заведением, так стремился к успеху.

Именно благодаря этой зубной пасте он и познакомился с Нэнси, которая однажды вечером, возвращаясь с работы домой, заскочила в его парикмахерскую. Нэнси была хорошенькой девушкой со смеющимися глазами и манерой кокетливо наклонять голову.

Она поразила Джейми как удар молнии. После этого его бизнес ушел на второе место в созвездиях Вселенной. На горизонте появилась более яркая звезда. Ее звали Нэнси.

И вот однажды вечером, три месяца спустя, Джейми пришел ко мне в приемную с таким видом, словно потерял эту звезду.

«В чем дело, Джейми? – спросил я. – Она отказала тебе?»

«Отказала мне?! – выдохнул Джейми. – Нет-нет, доктор. Я не могу… я не смог… Я не дал ей шанса ответить. Я не могу ее спросить. У меня не хватает смелости. Я – ничто, а она такая красивая».

«Разве ты не хочешь заполучить ее, дурень?»

«О!» – вздохнул Джейми.

«Тогда сделай ей предложение, и покончим с этим».

«Я не могу, сэр, – чуть не простонал он. – Я… я перепробовал все. Я даже пытался набраться храбрости с помощью виски. Бесполезно! От этого я только глупею. Вот почему я пришел к вам, доктор. Дай мне что-нибудь, пожалуйста, чтобы… чтобы привести в порядок мои нервы. Я знаю, что вы можете помочь!»

Я с сомнением посмотрел на Джейми:

«Ты что-нибудь слышал о тонизирующем средстве, которое у меня тут есть?»

«Значит, у вас что-то есть! – воскликнул он. – Ради всего святого, дайте мне сколько нужно!»

«Ну, Джейми, – сказал я, изобразив, что колеблюсь, – у меня тут есть кое-что, но если кто-нибудь об этом узнает, то…»

«Я никому не скажу, доктор!»

«Тридцать капель, Джейми, и ты свалишь любого боксера».

«Это… это то, что мне нужно».

Я зашел в свою амбулаторию, приготовил микстуру, вернулся и протянул ему стакан:

«Вот, Джейми. И быстро к делу, парень, пока эффект не исчез».

Джейми проглотил дозу, схватил шляпу и выскочил из приемной.

Было девять вечера, когда я закрылся, чтобы пойти домой. По дороге я столкнулась с Джейми. Он начал что-то блеять в знак благодарности.

«Значит, ты объяснился с Нэнси?» – спросил я.

«Объяснился?! – воскликнул он. – С этим выпитым чудесным средством я и объясняться не стал. Я пошел прямо к ней и так и стоял, обняв ее, пока она не сказала „да“. Мы поженимся в следующем месяце».

Так Нэнси стала миссис Джейми под градом конфетти и старых шуток. Брак оказался весьма удачным. Доказательства налицо: я сам участвовал в появлении всех троих детей на свет – все мальчики.

Прошло пять лет, и у Джейми не было причин сожалеть о средстве, которое я так рискованно ему дал. Но затем я стал замечать, что что-то не так. То есть в основном с Джейми.

Вдруг он перестал улыбаться, на лице уныние. А Нэнси наоборот – засверкала еще ярче, чем когда-либо, а сквозь эти ее искры проглядывало какое-то угрюмое презрение.

Однажды я пристал к Джейми и стал допытываться:

«Что, черт возьми, с тобой происходит?»

«Это все из-за Макинтоша и Нэнси!»

«Почему ты позволяешь этому мужлану околачиваться у тебя дома?» – резко сказал я.

«Нэнси нравится, когда он к ней заглядывает».

«Выгони его», – сказал я еще более резко.

Я знал Макинтоша, шалопая и боксера-громилу – яркий, шумный, фатоватый.

«Да, я… я должен об этом подумать», – робко, как когда-то, пробормотал Джейми.

Прошло несколько дней. Джейми стал еще угрюмее, Нэнси нетерпимее – глупая женщина, кичащаяся своими чарами. Затем, в конце недели, Джейми ворвался в приемную.

«Я больше не могу это терпеть. В моем собственном доме! Подумать только, я должен сидеть и смотреть, как эта большая скотина строит глазки моей жене!»

«Ты знаешь, как поступить», – холодно произнес я.

«Мне такое не по силам! – жалобно воскликнул он. – Это невозможно. Вы же знаете, что он может выключить меня одним ударом. – Вдруг он встрепенулся. – Доктор! Я совсем забыл. То, что вы давали мне раньше. Вы тогда поклялись небом, что я почувствую себя в состоянии вырубить боксера-призера».

«Нет-нет, – поспешно сказал я. – Я не собираюсь снова так рисковать».

Одного моего «нет» оказалось недостаточно – я повторил это раз двадцать, но от Джейми с его мольбой было не отвязаться. Несмотря на страх перед последствиями, мне пришлось приготовить ту же самую смесь.

«На этот раз, Джейми, состав еще сильнее», – предупредил я.

Он опрокинул в себя содержимое стакана и пошел через улицу к себе. Однако я сомневался в эффективности моего зелья, поэтому последовал за ним и незаметно проскользнул в дом.

Из холла мне было хорошо видно Нэнси по одну сторону камина, Макинтоша – по другую, у каждого кружка пива в руке.

«А, это ты, Джейми, – сказала Нэнси, глядя на него с плохо скрытым презрением. – Сбегай-ка, малыш, и купи нам газету».

Джейми не обратил на это внимания. Его трясло, но я видел, как сжались его руки.

«Убирайся из моего дома, Макинтош», – сказал он.

«Эй, лучше не приставай ко мне, Джейми», – ответил Макинтош.

«Убирайся, понял!» – крикнул Джейми.

Макинтош подмигнул Нэнси: «Как тебе это нравится?»

«Последний раз говорю, – выпалил Джейми, – пошел вон!»

В ответ Макинтош, откинувшись, с высокомерным видом стал раскачиваться на задних ножках стула. Но качался он всего какую-то секунду, потому что Джейми с размаху ударил кулаком в его ухмыляющуюся физиономию. С грохотом Макинтош упал на каминную решетку.

«Ах так! – прорычал Макинтош, поднимаясь на ноги. На его щеке размазалась кровь от пореза над глазом. – Думаешь, сможешь уделать меня, наглый стручок?»

Он бросился на Джейми, но тот его опередил – набросился на Макинтоша, как бешеный дикий кот. Я никогда не видел ничего подобного. Джейми знал о боксе не больше, чем его собственная кисточка для бритья. Размахивая руками, он бил Макинтоша в основном в живот, и это было плохо для Макинтоша.

Джейми бодался, вцеплялся в Макинтоша и царапался, повисал на его ногах. Тяжело дыша, Макинтош ругался, отбивался. Они упали на пол – Джейми сверху. Стук головы Макинтоша о твердый пол был похож на удар молотка по пустой бочке – это был тот еще звук!

Глаза Макинтоша остекленели. Он отключился. В следующее мгновение Джейми сел Макинтошу на грудь и ударил его по носу.

Тут вбежал я, крикнул: «Хватит! – и стал оттаскивать Джейми. – Ты сделаешь его калекой!»

«Так ему и надо!» – крикнул Джейми.

С минуту Макинтош лежал на спине – как рухлядь! Затем, пошатываясь, поднялся на ноги.

«Убирайся из моего дома, – взревел Джейми, – пока я тебя не вышвырнул!»

Макинтош поспешно ретировался.

Нэнси с криком восторга бросилась к мужу.

«Джейми, – воскликнула она, обнимая его, – я и не знала, что ты так умеешь! О, Джейми, ты просто чудо!»

«Верно, Нэнси, – холодно сказал Джейми. – Запомни навсегда: в этом доме я хозяин. А теперь сбегай в магазин, малышка, и купи пластырь для моего глаза».

«Да, Джейми», – кротко ответила Нэнси.

Джейми проводил меня до двери. Один глаз у него заплыл, но другой светился счастьем.

«Я не знаю, как вас благодарить, – сказал он. – Я не знаю, что вы мне дали, но это была грандиозная штуковина».

Потом я сказал Джейми, что именно ему дал.

Когда старый Камерон закончил, тут и там раздались голоса, в которых слышалось удивление и любопытство.

– Ну и что вы использовали? – усмехнулся доктор Снодди. – Максимальную дозу стрихнина?

– Я использовал три вещи, – сказал Камерон, выбивая пепел из трубки. – Первой была вода. Второй – капля или две жженого сахара, чтобы окрасить воду.

– А третья? – воскликнуло одновременно с полдюжины голосов.

– Третьим был ингредиент, о котором я и говорил. Я часто его применяю.

Старый Камерон усмехнулся и добавил:

– Это была просто вера.

Notes

1

Ковенантеры – сторонники Национального ковенанта, манифеста шотландского национального движения в защиту Пресвитерианской церкви, изданного в 1638 г. – Здесь и далее примеч. перев.

2

«Догги» в переводе с английского означает «песик, щенок».

3

Провост – мэр города в Шотландии.

4

Песни (нем.).

5

Около 39,7 градуса по Цельсию.

6

Метание кейбера (очищенного от сучьев ствола молодого дерева) – шотландский национальный вид спорта.

7

Люгер – небольшое трехмачтовое парусное судно.

8

Фартинг – английская монета, ¼ пенни.

9

Первые операции удаления червеобразного отростка были проведены в Англии в 1884 г.

10

Баронский стиль, или стиль шотландских баронов, – архитектурный стиль, зародившийся в XVI в., исполнением напоминает средневековый замок с рыцарскими башнями или французский замок эпохи Возрождения.

11

Сейчас (фр.).

12

Уильям Шекспир. Юлий Цезарь. Акт 4, сцена 3.

13

Телятина со сливками (фр.).

14

Речь идет о паюсной икре, поставляемой в основном из России, деликатесе, почти неизвестном европейцам.

15

Имеется в виду Гражданская война в Испании 1936–1939 гг.

16

Канси – маньчжурский император из династии Цин, годы его правления (1662–1723) называют золотым веком Китайской империи.

17

Цяньлун – маньчжурский император империи Цин (годы правления 1736–1795).

18

Персонаж пьесы У. Шекспира «Венецианский купец», ростовщик.

19

Хосе, давай сюда (исп.).

20

Простые эфиры – органические вещества, летучие жидкости с приятным запахом; благодаря химической инертности, используются как растворители (в лаборатории и промышленности), некоторые – как анестетики.

21

Стонихерст – римско-католическая независимая школа, придерживающаяся иезуитской традиции, в поместье Стонихерст, Ланкашир, Англия.

22

Блюдо британской кухни из вареной (или копченой) рыбы, риса, яиц вкрутую, петрушки и др.

23

Смекалка (фр.).

24

Тут же на месте (фр.).

25

Книга Иова 38: 11.

26

В сборник вошли ранние рассказы А. Кронина, в которых впервые появляется доктор Финлей Хислоп.

27

Уильям Макьюэн (1848–1924) – выдающийся хирург, ученик Джозефа Листера (1827–1912), основоположника антисептики.

28

За единицу антитоксической сыворотки принимают минимальное ее количество, способное нейтрализовать стандартную единицу соответствующего токсина.

29

Бред сердца (лат.).

30

Белая горячка (лат.).

31

Стало быть, это конец, на спасенье надежда напрасна;

Я говорю – а волна мне окатила лицо (лат.).

Публий Овидий Назон. Из «Скорбных элегий».

32

Имеется в виду героиня истории о Паоло и Франческе из «Божественной комедии» Данте Алигьери. V песнь.

33

Идиоматическое выражение. Так говорят о человеке, который преуспевает во всех видах деятельности. Своим происхождением обязано Джеймсу Крайтону из Клюни (1560–1585?), шотландскому дворянину, который был известен многочисленными интеллектуальными и физическими достоинствами.

34

Здесь: помещение для приготовления лекарств.

35

Атаксия Фридрейха – генетическое заболевание, связанное с нарушением транспорта железа из митохондрий; сопровождается поражением клеток центральной и периферической нервной системы.

Content

Арчибальд Кронин
Дневник доктора Финлея

Приключения черного саквояжа

1. Радикальное средство доктора Финлея

2. Пантомима

3. Сестры Скоби

4. Жена героя

5. Неверное решение

6. Потерянная память Коротышки Робисона

7. Человек, который вернулся

8. Чудо Лестрейнджа

9. Варенье из дикой малины

10. Хорошо смеется тот, кто смеется последним

11. Медсестра Ангус

12. Это просто воспаление

13. Праздник в Данхилле

Доктор Финлей из Таннохбрэ

1. Деликатное дело

2. Профессиональный этикет

3. Пастух с дальних холмов

4. Джанет вне себя

5. Моральная дилемма

6. Аппендикс доктора Камерона

7. Печальные новости и старое пламя

8. Пламя погасло

9. Маленькие страдальцы

10. Тереза

11. Ребенок Джанет

12. Надежды доктора Финлея рухнули

13. Элис сожалеет

14. Беглянка

15. Клевета!

16. Триумф доктора Камерона

Сельский доктор

Крещение саквояжа

Мэри-Присмотри-За-Ребенком

Микстура от кашля

Снова цветет герань

Delirium cordis

Лучше, чем медицина

То, что не купишь за деньги

Потери и находки

Человек без воображения

Недостойное поведение

Суд богов

Наследственность

Ночной звонок

Третий ингредиент

Notes