Моя революция. События 1917 года глазами русского офицера, художника, студентки, писателя, историка, сельской учительницы, служащего пароходства, революционера

Научный редактор к.и.н.

С.В. Куликов (Санкт-Петербургский Институт истории Российской Академии наук)

От редакции

Благодарим проект «Прожито» (prozhito.org) за все предоставленные справочные материалы, касающиеся текстов дневников и их авторов, контакты с издательствами и правонаследниками и другую необходимую информацию.

Вошедшие в книгу «Моя революция» страницы дневников всех девяти авторов печатаются в соответствии с современной орфографией и пунктуацией, вместе с тем особенности авторской лексики сохранены без изменений. Авторские выделения в текстах приведены курсивом.

Сокращенные редактором фрагменты дневниковых записей в рамках одной даты обозначены угловыми скобками, сокращенные минифрагменты в рамках одного предложения – отточием.

Даты записей приведены по новому стилю, старый стиль указан в скобках. Даты, включающие в себя не вошедшие в издание авторские записи, заключены в угловые скобки.

Краткие сведения об упоминаемых в дневниках исторических лицах и участниках событий вынесены в сноски в конце каждого авторского блока и по необходимости повторяются от автора к автору – это сделано специально для удобства читателя.

С.В. Куликов

Три России в революции 1917 года: взгляд историка

Настанет год, России черный год,

Когда царей корона упадет;

Забудет чернь к ним прежнюю любовь,

И пища многих будет смерть и кровь;

Когда детей, когда невинных жен

Низвергнутый не защитит закон;

Когда чума от смрадных, мертвых тел

Начнет бродить среди печальных сел,

Чтобы платком из хижин вызывать;

И станет глад сей бедный край терзать…

М.Ю. Лермонтов

Русская революция 1917 г. глазами русских людей – такой подзаголовок можно было бы дать предлагаемому вниманию читателей сборнику дневников, которые вели современники революции – люди самых разных социальных положений: художник А.Н. Бенуа, историки Ю.В. Готье и М.М. Богословский, гимназист Д.В. Фибих, сельская учительница З.А. Денисьевская, прапорщик К.В. Ананьев, писатель В.Г. Короленко, студентка Е.И. Лакиер, служащий пароходства Н.П. Окунев. При всей разнице их жизненных судеб их объединило одно – то, что в течение 1917 г. они, как и российские граждане, не оставившие дневников, прожили последовательно в трех Россиях – Царской, Демократической и Советской, причем Царскую Россию от Демократической отделила Февральская революция, Демократическую Россию от Советской – Октябрьская революция. Лозунгом первой России была «Родина», второй – «Революция и Родина», третьей – «Революция», поскольку вторая Россия стала детищем национальной Февральской революции, а третья Россия – интернациональной Октябрьской революции. Вряд ли корректно закономерности, свойственные для России одного периода, автоматически переносить на Россию другого периода, поскольку исторический процесс хотя и непрерывен, универсален, но вместе с тем эта непрерывность обуславливается его прерывностью, дискретностью – целое создается из частей. Впрочем, неизгладимую печать на историю всего 1917 г. наложило участие всех трех Россий в Первой мировой войне, которая считается едва ли не главной причиной крушения Царской России. Так ли это на самом деле?

Выступая 14 августа 1917 г. на Государственном совещании в Москве, Верховный главнокомандующий генерал Л.Г. Корнилов открыто признал: «В наследие от старого режима свободная Россия получила армию, в организации которой, конечно, были крупные недочеты. Но тем не менее эта армия была боеспособной, стойкой и готовой к самопожертвованиям»[1]. На том же совещании 15 августа бывший Верховный главнокомандующий генерал М.В. Алексеев удостоверил: «В руки новой власти поступила армия, которая способна была выполнять и дальше свой долг и наряду с союзниками вести многострадальную Россию к скорейшему окончанию войны»[2]. Наконец, председатель Центрального военно-промышленного комитета, бывший военный и морской министр Временного правительства А.И. Гучков тогда заявил, подразумевая канун Февральской революции, что «судьба войны за последние месяцы до революции повернулась в благоприятную сторону» для России, поскольку ее «армия почувствовала себя снабженной и в боевом, и в интендантском отношении так обильно, как никогда»[3]. Вряд ли у Корнилова, принципиального республиканца, Алексеева, более всех генералов содействовавшего победе революции, и Гучкова, ставшего одним из вождей Февральской революции, имелись основания для приукрашивания военных перспектив низложенного старого порядка. Вместе с тем перечисленные персонажи, в силу своего служебного положения, обладали эксклюзивной информацией, а потому игнорировать их выводы было бы по меньшей мере неверно. Очевидно, что к началу Февральской революции Царская Россия войну выигрывала и, вне всякого сомнения, принадлежала к числу стран, являвшихся потенциальными победительницами. Совсем иная картина наблюдается с Демократической Россией: Временное правительство, тщетно пытаясь усидеть на двух стульях – продолжения войны и углубления революции, вело страну к поражению. Наконец, Советская Россия, отдав окончательное предпочтение углублению революции, а не продолжению войны, оформила свое поражение в войне. В свою очередь, мнимое поражение Царской России объясняют неспособностью императорского правительства обеспечить армию вооружением и боеприпасами, что также неверно. Даже советский историк П.В. Волобуев признавал: «После мировой войны в стране остались горы оружия, и не только на складах, но и у населения. Красная армия, например, вплоть до середины 1919 г. снабжалась в основном из запасов военного времени»[4]. На упомянутом выше Государственном совещании (август 1917 г.) один из лидеров Кадетской партии Ф.И. Родичев заверил: «У нас есть все материальное, что нужно для победы: миллионы людей, миллионы пар ног и рук, снаряжение и вооружение, орудия, данные нам союзниками, ружья и снаряды»[5]. А вот еще более авторитетное мнение представителя промышленных организаций Н.Ф. фон Дитмара, заявившего, что «армия снабжалась преимущественно в наибольшем числе именно русскими заводами», и к апрелю 1917 г. «доставка в армию со стороны русских заводов по степени соблюдения сроков и исполнения норм оставила далеко за собой заграничные заводы»[6]. Как представляется, до Февральской революции военная промышленность России работала эффективно, хотя и можно говорить о разной степени эффективности применительно к ее разным отраслям и периодам функционирования, однако после Февраля все пошло насмарку. Л.Г. Корнилов сообщил: «В настоящее время производительность наших заводов, работающих на оборону, понизилась до такой степени, что теперь в крупных цифрах производство главнейших потребностей армии, по сравнению с цифрами периода с октября 1916 г. по январь 1917 г., понизилось таким образом: орудий – на 60 %, снарядов – на 60 %». «В настоящее время, – констатировал далее Верховный главнокомандующий, – производительность наших заводов, работающих по авиации, понизилась почти на 80 %»[7]. Таким образом, об эффективности военной промышленности Демократической России и Советской России, в отличие от Царской России, говорить, очевидно, не приходится.

Еще одну причину падения Царской России видят обыкновенно в том, что императорское правительство не решило продовольственный вопрос, а потому накануне Февральской революции Петроград якобы оказался на грани голода. Но до Февраля 1917 г. проблема состояла не в производстве хлебов, а в их распределении посредством перевозок, прежде всего, по железным дорогам, которые так или иначе, но со своей задачей справлялись удовлетворительно. Представитель Всероссийского союза инженеров и техников путей сообщения А.Н. Фролов говорил на Государственном совещании: «До революции в железнодорожном транспорте царила рутина. Совершалось много ошибок, делались глупости, но, невзирая на это, работа железных дорог непрерывно во время войны росла, количество перевозок непрерывно возрастало»[8]. Ситуация изменилась, естественно, в худшую сторону только после Февральской революции, так что представитель Совета частных железных дорог Н.Д. Байдак в августе 1917 г., имея в виду Временное правительство, заявил: «Нет сомнений, что данное правительством в первые дни переворота направление привело железные дороги к разрухе»[9]. «После революции, – вторил Байдаку Фролов, – работа железных дорог непрерывно падает, и в июле месяце, в это легчайшее время для железнодорожного движения, работа железных дорог была меньше, чем в январе, когда половина наших железных дорог была засыпана снегом»[10].

Развал железнодорожного транспорта начался не в Царской России, а в Демократической России и усугубился в Советской России, сопровождаясь наступлением настоящего голода. Сам министр-председатель Временного правительства А.Ф. Керенский в августе 1917 г. публично говорил про «голодающие города» и «все более и более расстраивающийся транспорт»[11], а представитель Всероссийской сельскохозяйственной палаты и сельскохозяйственных обществ К.Н. Капацинский заявил: «У нас с момента революции, надо сказать правду, не было Министерства земледелия, а было и есть Министерство политической подготовки страны к проведению аграрной реформы. Сельское же хозяйство совершенно забыто, и приходится вести ломку земельного строя не при нормальных условиях, а при кризисе сельского хозяйства всей страны, когда вместо полей явились какие-то площади пустырей»у. Наблюдавшееся после Февраля 1917 г. вторжение политики в экономику привело к тому, что проблематичный характер обрело не только распределение, но и само производство хлеба. Почему же рождались мифы, подобные рассмотренным выше?

Главная причина – настоящая пропасть, которая к 1917 г. лежала, на ментальном уровне, между оппозиционной интеллигенцией, стремившейся к власти и ради ее достижения не гнушавшейся сознательной дискредитацией императорского правительства, и народом, сохранявшим, по крайней мере в своем большинстве, верность историческим устоям, и эту-то верность оппозиционеры и стремились ослабить. Подразумевая вождей Февральской революции, швейцарец и республиканец П. Жильяр, наставник сына Николая II Алексея Николаевича, отмечал: «Забыли, что Россия состоит не только из пятнадцати-двадцати миллионов людей, созревших для парламентарного строя, но заключает в себе также от ста двадцати до ста тридцати миллионов крестьян, по большей части необразованных и несознательных, для которых царь оставался Помазанником Божиим, тем, кого Господь избрал для направления судеб великой России. Привыкнув с самого раннего детства слышать поминание царя на ектениях и в самые торжественные минуты литургии, мужик естественно приписывал ему в своей мистически настроенной душе почти Божественные свойства… Русская революция должна была ринуться в пустоту, образовавшуюся вследствие крушения царской власти, с той потребностью безусловного и стремлением к крайностям, которые присущи славянской природе, с такой бурной силой, что никакая форма правления не могла бы ее остановить; таким образом ей предстояло докатиться до полного политического и религиозного нигилизма, до анархии»[12]. Пропасть между интеллигенцией и народом усугублялась разницей в настроениях между столицами, прежде всего – Петроградом, настроенным оппозиционно и даже революционно, и провинцией, разделявшей по преимуществу патриархальные настроения.

Воспроизводя свои впечатления о настроении петроградского истеблишмента в конце 1916 г., тогдашний минский губернатор князь В.А. Друцкой-Соколинский, находившийся в это время в столице, вспоминал: «Все роптали, все сетовали, все негодовали, и, главное, все сплетничали, и все злословили. Меня, как свежего человека, поразило то обстоятельство, что в петербургском обществе конца 1916 г. исчезли совершенно сдерживающие начала, исчезли те верхи, которые до сего времени считались недоступными, не подлежащими критике. Мне думается, что к этому времени все нравственные пределы и границы были утеряны». Подтверждение приведенному выводу Друцкой видел в том, что его друг, директор Департамента общих дел МВД П.П. Стремоухов, ответил князю на вопрос «о настроениях „сфер“, о настроении общества и настроении вообще», указав на портрет Александры Федоровны: «Эта дрянь всех нас губит!»[13] Уже в эмиграции Стремоухов подверг полному переосмыслению свое мнение о царице и солидаризировался с Друцким по вопросу о причинах падения монархии. «Ближайшие родственники, знать, главное командование и общество, – подчеркивал Стремоухов в 1924 г., имея в виду ситуацию кануна Февральской революции, – рубили с каким-то наивным ожесточением тот сук, на котором они сидели»[14].

Опровергая мнение, что «движение, которое обрисовывалось в начале февраля 1917 года, было по происхождению народным», Жильяр утверждал: «Этого вовсе не было, и в нем участвовали только правящие классы; широкие массы оставались безучастными. Монархия была свергнута вовсе не поднявшимся из глубины бурным валом, как об этом говорили; наоборот, ее крушение подняло такую страшную волну, которая поглотила Россию и едва не затопила соседние государства»[15]. Вот как описал флигель-адъютант Николая II А.А. Мордвинов состоявшуюся утром 28 февраля 1917 г., на некой железнодорожной станции, встречу царского поезда офицерами и солдатами находившегося на ней пехотного полка: «Мы проезжали замедленным ходом какую-то небольшую станцию, на которой стоял встречный поезд с эшелоном направлявшегося на фронт пехотного полка. Им, видимо, было уже известно о проходе императорского поезда: часть людей с оркестром стояла, выстроенная, на платформе, часть выскакивала из теплушек и пристраивалась к остальным, часть густой толпой бежала около наших вагонов, заглядывая в окна и сопровождая поезд. Его величество встал из-за стола и подошел к окну. Звуки гимна и громовое „ура“, почти такой же искренней силы, как я слышал на последнем смотру запасных в Петрограде, раздались с платформы при виде Государя и невольно наполнили меня вновь чувством надежды и веры в нашу великую военную семью и благоразумие русского народа»[16].

Проезжая 1 марта Старую Руссу, Николай II мог убедиться лично, что революционное движение захватило пока что только Петроград и его окрестности. «Огромная толпа заполняла всю станцию, – вспоминал придворный историограф, генерал Д.Н. Дубенский, находившийся в свитском поезде. – Около часовни, которая имеется на платформе, сгруппировались монахини местного монастыря. Все смотрели с большим вниманием на наш поезд, снимали шапки, кланялись. Настроение глубоко сочувственное к царю, поезд которого только что прошел Руссу, и я сам слышал, как монахини и другие говорили: „Слава Богу, удалось хотя в окошко увидать Батюшку-Царя, а то ведь некоторые никогда не видали его“. Всюду господствовал полный порядок и оживление. Местной полиции, кроме двух-трех урядников, станционных жандармов, исправника, никого и не было на станции. Я не знаю, было ли уже известно всему народу о создании „Временного правительства[17], но железнодорожная администрация из телеграммы Бубликова должна была знать о переменах и распоряжениях Государственной думы, тем не менее все было по-прежнему, и внимание к поезду особого назначения полное». «Невольно думалось, – отмечал Д.Н. Дубенский, – об этой разнице в отношении к царю среди простого народа в глубине провинции, здесь в Старой Руссе, и теми революционными массами Петрограда с солдатскими бунтами, благодаря которым государь принужден вернуться с своего пути на Царское Село»[18]. И такая ситуация наблюдалась за один день до 2 марта 1917 г., когда Николай II «по воле народа» отрекся от престола! Жильяр совершенно справедливо подчеркивал: «Распространение революционного движения ограничивалось Петроградом и ближайшими окрестностями. И, несмотря на пропаганду, престиж царя был еще значителен в армии и не тронут среди крестьян»[19]. Почему же, однако, революция вспыхнула, хотя бы только первоначально в одном Петрограде?

Причинами Февральской революции были не реальные события, а мифы, которые муссировались оппозиционерами и революционерами, охватили коллективное сознание, прежде всего правящей элиты, и приняли формы классического массового психоза. Главным из этих мифов явилась «легенда о сепаратном мире», согласно которой императрица Александра Федоровна, как немка по крови, вдохновляе мая «старцем» Г.Е. Распутиным (убитым в ночь с 16 на 17 декабря 1916 г.), а затем – почитателем «старца», министром внутренних дел А.Д. Протопоповым, вольно или невольно стремилась к измене союзникам России по Антанте и заключению сепаратного мира с Германией. Правые и левые, верхи и низы верили, что раз Николай II, как «безвольный человек», полностью подчиняется Александре Федоровне, то ради победы над Германией необходимо, как минимум, низложить императора и его супругу.

Один из лидеров Партии народных социалистов, историк С.П. Мельгунов непосредственно после победы Февральской революции полагал, что Николая II отличало «моральное и умственное убожество», Александра же Федоровна вообще являлась «отчасти психически ненормальной». «В истории, – заключал Мельгунов как известный историк, – на царствовании Николая II впредь будут останавливаться только для того, чтобы показать на примере один из наиболее ярких моментов уродства царизма»[20]. Только в эмиграции Мельгунов, оставаясь республиканцем и социалистом, но опираясь на анализ неизвестных ранее документов, ревизовал собственные представления о деятельности Николая II в период Первой мировой войны и накануне Февральской революции. «У царя, – подчеркивал Мельгунов, – в годы войны, очевидно, не было отталкивания от Думы, которая становилась на пути его самодержавия»[21]. Комментируя утверждение о том, что во время войны и перед революцией Николай II «абсолютно не отдавал себе отчета в роковом значении разыгрывающихся событий», историк констатировал: «Это мало соответствовало действительности». По мнению Мельгунова, «во время войны вступить на путь „решительной борьбы“ с общественностью» монарху мешало «глубоко разложенное в нем патриотическое чувство»[22]. «Несомненно, – опровергал историк еще один миф – о Г.Е. Распутине, – сильно преувеличено и представление о совершенно исключительном политическом влиянии находившегося при дворе, Друга“». Хлесткую фразу одного из лидеров оппозиции В.И. Гурко, высказанную им публично в сентябре 1915 г., о необходимости «власти с хлыстом, но не такой власти, которая сама находится под хлыстом» (Г.Е. Распутина подозревали, помимо германофильства, еще и в хлыстовстве), Мельгунов отнес «к обычным демагогическим приемам общественной агитации»[23]. Наконец, имея в виду «концепцию» о стремлении Николая II и Александры Федоровны к сепаратному миру, Мельгунов отмечал, что «последующее» с «убедительностью и отчетливостью показало всю необоснованность всей этой концепции»[24].

Позднее, в годы Второй мировой войны, историк создал монументальную трилогию «Царь и революция», первый том которой специально посвятил развенчанию «легенды о сепаратном мире». «По отношению к царю и царице, – писал С.П. Мельгунов, – дореволюционная легенда должна быть отнесена к числу грубых и сугубо несправедливых клевет, демагогически использованных в свое время в политической борьбе с режимом»[25]. «Оклеветанная тень погибшей императрицы, – патетически восклицал Мельгунов, – требует исторической правды», поскольку «в тяжелую годину испытаний и она, и сам царь Николай II с непреклонной волей шли по пути достижения достойного для страны окончания войны»[26]. Более того, 2 марта 1917 г. ради создания условий для победоносного окончания войны Николай II отказался от борьбы с изменниками в лице руководителей армии во главе с генералом М.В. Алексеевым, хотя они, вопреки военной присяге, поддержали требование председателя Государственной думы М.В. Родзянко, одного из вождей Февраля, об отречении самодержца от престола. Во избежание гражданской войны, которая могла отдалить победу России над Германией, Николай II пожертвовал собой как истинный святой на троне – «положил живот за други своя» и отрекся от престола в пользу брата, великого князя Михаила Александровича, причем в Манифесте об отречении призвал всех верноподданных подчиниться революционному Временному правительству. Вот почему в поддержку отрекшегося монарха не возникло массового контрреволюционного движения – принять участие в нем означало для монархистов игнорирование воли Николая II, выраженной недвусмысленно и публично.

Конец Царской России предопределялся не столько военно-политическими или экономическими причинами, сколько обстоятельствами более высокого, так сказать, философского порядка, а точнее – законами социальной физики, тем, что любой государственный режим когда-нибудь умирает, при этом он может находиться на пике своего развития и функционировать эффективнее, чем когда-либо. Смертельная болезнь или смерть от кирпича, упавшего с крыши, поражает совершенный организм точно так же, как и несовершенный. Гений уходит из этого мира подобно бездарности, поскольку… «ничто не вечно под луной». Фраза эта, при всей своей прозаичности, тем не менее сохраняет актуальность и при решении вопроса о причинах Февральской революции.

Временное правительство первого состава, «однородно-буржуазное», состояло из либералов, ориентировавшихся на «ценности западной демократии», однако на ценности чисто доктринальные, не реализованные в полной мере к 1917 г. ни в одной стране тогдашнего так называемого цивилизованного мира. В отличие от западных либералов, российские либералы отличались максимализмом, являясь не прагматиками, как первые, а доктринерами, а потому, добившись 3 марта 1917 г. от великого князя Михаила Александровича отказа от восприятия верховной власти, они взяли курс на Учредительное собрание, избираемое на основе всеобщего, прямого, равного и тайного избирательного права, не существовавшего тогда даже в республиках[27]. «Пусть рушится мир, но торжествует программа моей партии», – был девиз этих доктринеров, и именно здесь и кроется одна из главных причин их поражения. Когда 3 марта 1917 г. новые властители России пришли к великому князю Михаилу Александровичу, только министр иностранных дел П.Н. Милюков, как историк, еще помнивший уроки истории, выступал за немедленное воцарение великого князя, для чего у Милюкова имелись веские основания.

Даже 3 марта 1917 г. «еще не было наличности такого большого народного движения, которое не поддается никакой логике, увлекая народ в пропасть и неизвестность. Революция, – по наблюдениям П. Жильяра, – была делом исключительно петроградского населения, большинство которого без колебания стало бы на сторону нового монарха, если бы Временное правительство и Дума подали ему в этом пример. Армия, еще хорошо дисциплинированная, представляла значительную силу; что же касается большинства народа, то оно не ведало даже о том, что что-нибудь случилось. Желание закрепить за собою власть и страх, который внушали крайние левые, привели к тому, что была упущена эта последняя возможность предотвратить катастрофу». «Исчезновение царя, – отмечал Жильяр, – оставило в душе народной огромный пробел, который она была не в силах заполнить. Сбитый с толку и не знающий, на что решиться в поисках идеала и верований, способных заменить ему то, что он утратил, народ находил вокруг себя лишь полную пустоту. Чтобы закончить дело разрушения, Германии оставалось лишь напустить на Россию Ленина и его сторонников, широко снабдив их золотом»[28]. Крушению Временного правительства, олицетворявшего Демократическую Россию, способствовала, помимо крайнего доктринерства революционных министров, и их полная некомпетентность именно в делах управления государством, да еще таким колоссальным, как Россия, находившимся к тому же в состоянии беспримерной внешней войны.

«Большинство общественных ставленников, – указывал В.И. Гурко, – оказалось в нравственном отношении на уровне наихудших из их непосредственных бюрократических предшественников, а как администраторы-техники они были неизмеримо ниже их»[29]. Даже участники Февральской революции пальму первенства отдавали министрам императорского правительства. Барон Б.Э. Нольде, сам прошедший отличную бюрократическую школу, «с особенной любовью язвил» над министром-председателем Временного правительства князем Г.Е. Львовым, тем же П.Н. Милюковым и другими членами Временного правительства по поводу того, что для них «искусство быть министром – книга за семью печатями»[30]. Описывая свои ощущения от Временного правительства первого состава, профессор Ю.В. Ломоносов отмечал: «Ну, какой министр финансов Терещенко, милый благовоспитанный юноша, всегда безукоризненно одетый, служивший по балетной части и пользовавшийся головокружительным успехом у корифеек. Но что он финансам, что ему финансы? А Некрасов, кадет, идеалист… Профессор статики сооружений без трудов. Знакомый с путями сообщения по студенческим запискам и по Думе… Разве его можно сравнить с[Войновским-]Кригером?.. Наконец, Шингарев, бесспорно умный человек, но он по образованию врач, а в Думе занимался финансами. При чем же земледелие и землеустройство? Ведь тот же Кривошеин его за пояс заткнет… Нет, нехорошо»[31].

Нелицеприятная характеристика, данная революционным министрам активным участником Февральской революции, полностью соотносится с оценками, данными профессиональными бюрократами.

По воспоминаниям Г.Н. Михайловского, на посту министра финансов М.И. Терещенко «всегда ошибался в цифрах, говоря о миллионах вместо миллиардов, никак не умея приспособиться к финансам государства, все же превышавшим его миллионное состояние»[32]. Вспоминая о деятельности Терещенко на посту министра иностранных дел, В.Б. Лопухин писал: «Голова его была менее всего занята ведомственными вопросами. Он плохо вникал в них. Сосредоточил свою стремительную суетливость и болтовню преимущественно на вопросах общей политики Временного правительства в целом»[33]. Министр путей сообщения Н.В. Некрасов немедленно по получении своего поста возложил «бремя технического руководства» на «одного молодого инженера», а сам «с искусством специалиста» начал ухаживать за дочерью видного кадета Д.С. Зернова[34]. Министр земледелия А.И. Шингарев, даже по признанию своего единомышленника и друга В.Д. Набокова, мог претендовать «не на государственный, а на губернский или уездный масштаб»[35]. По наблюдениям же выдающегося ученого-аграрника русского датчанина К.А. Кофода, Шингарев не имел «ни малейшего понятия» о сельском хозяйстве[36]. Если столь несостоятельными в качестве министров оказались деятели Временного правительства первого состава, все же обладавшие некоторыми представлениями о государственной деятельности благодаря работе в Думе, то их ближайшие преемники, к Думе не причастные, проявили еще большую несостоятельность. По мнению одного из кадетских лидеров А.В. Тырковой, деятельность министров Временного правительства доказала, что «оппозиция не была подготовлена к руководству государством»[37].

Точка зрения Тырковой полностью соотносится с выводом В.Б. Лопухина о том, что в результате Февральской революции к власти пришли общественные деятели, принадлежавшие, в своем большинстве, к числу «наименее стойких» элементов «отживавшего поместного дворянства». По наблюдениям Лопухина, «лучшая молодежь помещичьего класса», оканчивая вузы, поступала на государственную, гражданскую или военную, службу, между тем как «худший отпрыск помещичьего класса», еле оканчивавший гимназию, проникал в земство, делая более легкую карьеру по местному и дворянскому самоуправлению[38]. В свою очередь, это мнение соотносится с точкой зрения В.И. Гурко, считавшего, что в Царской России «служба правительственная поглощала почти без остатка все, что было лучшего в стране, как в смысле умственном, так и нравственном»[39]. В развитие сделанного им вывода Лопухин писал о феномене «преобладавших в земствах никудышников и лодырей», которые, как правило, и пополняли прослойку «земских людей», образуя общественную контрэлиту. Именно они становились председателями и членами уездных и губернских земских управ, уездными и губернскими предводителями дворянства, а после 1907 г. – депутатами Государственной думы и выборными членами Государственного совета[40]. В том, что в Феврале 1917 г. именно эти люди пришли к власти, Лопухин видел главную причину падения Временного правительства.

Государственное младенчество министров Демократической России привело к водворению в ней не свободы, а анархии, нараставшей также вследствие принципиального отказа Временного правительства от использования силы для борьбы с противниками слева, группировавшимися в Петроградском совете рабочих и солдатских депутатов и его Исполнительном комитете, который появился в начале Февральской революции и самозванно провозгласил себя высшим органом социальной демократии. После возвращения из эмиграции, с разрешения Временного правительства и вопреки мнению союзников России по Антанте, В.И. Ленина и его ближайших соратников начинается постепенное усиление влияния большевизма, пользовавшегося финансовой поддержкой Германии, не только в Петроградском, но и в местных Советах депутатов. Объявив о необходимости немедленного заключения мира с Германией и превращения войны внешней в войну внутреннюю, гражданскую, первую репетицию ее развязывания большевики предприняли уже 20 апреля, когда была опубликована нота П.Н. Милюкова, обращенная к державам Антанты, о готовности России довести войну до победного конца. В этот день к Мариинскому дворцу, резиденции Временного правительства, подошли вооруженные демонстрации с лозунгами: «Долой Милюкова!», «Милюков в отставку!», но уже вечером там же появились демонстрации с другими лозунгами: «Доверие Милюкову!», «Да здравствует Временное правительство!».

«В ночь на 21 апреля многотысячная толпа наполнила площадь перед Мариинским дворцом с выражениями сочувствия мне, – вспоминал сам Милюков. – Меня вызвали из заседания на балкон, чтобы ответить на приветствия. Одна фраза из моего взволнованного обращения повторялась в публике. „Видя плакаты с надписями: «Долой Милюкова!» – говорил я, – я не боялся за Милюкова. Я боялся за Россию“. Я указывал на вред дискредитирования власти, на невозможность заменить эту власть другой, более авторитетной и более способной – довести страну до создания нового демократического строя»[41]. В то время единомышленник П.Н. Милюкова, военный и морской министр А.И. Гучков болел, а потому заседания Временного правительства происходили в Доме военного министра. «Я, – писал начальник Канцелярии Совета министров В.Д. Набоков, – помню бурный день, начавшийся появлением войск на площади Мариинского дворца и закончившийся беспрерывным митингом перед домом Военного министерства и горячими овациями по адресу Милюкова и Гучкова. В тот день еще чувствовалась большая моральная сила Временного правительства, остававшаяся – увы! – совершенно неиспользованной»[42]. Действительно, вместо того, чтобы опереться на народную поддержку, Временное правительство не столько по причине давления Исполкома Петросовета, сколько в силу интриг лидера левого крыла Временного правительства, министра юстиции А.Ф. Керенского, в качестве заместителя председателя Исполкома – «заложника демократии» в этом правительстве, решило пожертвовать П.Н. Милюковым и А.И. Гучковым.

После своей вынужденной отставки в письме А.А. Лодыженскому, начальнику Канцелярии по гражданскому управлению при Ставке Верховного главнокомандующего, Милюков, уже как лидер Кадетской партии, откровенно писал о причинах и последствиях Февральской революции:

«В ответ на поставленные Вами вопросы, как я смотрю на совершенный нами переворот, я хочу сказать… того, что случилось, мы, конечно, не хотели… Мы полагали, что власть сосредоточится и останется в руках первого кабинета, что громадную разруху в армии остановим быстро, если не своими руками, то руками союзников добьемся победы над Германией, поплатимся за свержение царя лишь некоторой отсрочкой этой победы. Надо сознаться, что некоторые, даже из нашей партии, указывали нам на возможность того, что произошло потом, да и мы сами не без некоторой тревоги следили за ходом организации рабочих масс и пропаганды в армии… Что же делать, ошиблись в 1905 году в одну сторону, теперь опять, но в другую. Тогда не оценили сил правых, теперь не предусмотрели ловкости и бессовестности социалистов. Результаты Вы видите сами.

Само собой разумеется, что вожаки Совета рабочих депутатов ведут нас к поражению, финансовому и экономическому краху вполне сознательно. Возмутительная постановка вопроса о мире без аннексий и контрибуций, помимо полной своей бессмысленности, уже теперь в корне испортила отношения наши с союзниками, подорвала наш кредит. Конечно, это не было сюрпризом для его изобретателей. Не буду излагать Вам, зачем все это нужно было, кратко скажу, что здесь играли роль частью сознательная измена, частью желание половить рыбу в мутной воде, частью страсть к популярности. Конечно, мы должны признать, что нравственная ответственность лежит на нас.

Вы знаете, что твердое решение воспользоваться войной для производства переворота было принято нами вскоре после начала войны, Вы знаете также, что наша армия должна была перейти в наступление, результаты коего в корне прекратили бы всякие намеки на недовольство и вызвали бы в стране взрыв патриотизма и ликования. Вы понимаете теперь, почему я в последнюю минуту колебался дать свое согласие на производство переворота, понимаете также, каково должно быть мое внутреннее состояние в настоящее время. История проклянет вождей, так называемых пролетариев, но проклянет и нас, вызвавших бурю.

Что же делать теперь, спросите Вы. Не знаю, т. е. внутри мы все знаем, что спасение России – в возвращении к монархии, знаем, что все события последних двух месяцев явно доказывают, что народ не способен был принять свободу, что масса населения, не участвующая в митингах и съездах, настроена монархически, что многие и многие, голосующие за республику, делают это из страха. Все это ясно, но признать этого мы не можем. Признание есть крах всего дела, всей нашей жизни, крах всего мировоззрения, которого мы являемся представителями.

Признать не можем, противодействовать не можем, соединиться не можем с теми правыми и подчиниться тем правым, с которыми долго и с таким успехом боролись, тоже не можем. Вот все, что я могу сейчас сказать»[43].

Так откровенно думал проигравший, но победителю – А.Ф. Керенскому – все представлялось пока что гораздо проще. После Апрельского кризиса, получив портфели военного и морского министров, он укрепил свои позиции в первом коалиционном, «буржуазно-социалистическом», Временном правительстве – в него вошли как «министры-капиталисты», так и «министры-социалисты», опиравшиеся на Совет рабочих и солдатских депутатов. В июне, по инициативе Керенского, началось неудачное наступление русской армии, против которого агитировали большевики. В самом начале июля соратники Керенского пошли на уступки Центральной раде в Киеве и согласились на автономизацию Украины, против чего выступили кадеты, а затем последовало июльское выступление большевиков в Петрограде, подавленное военными властями столицы. Все это закончилось образованием второго коалиционного Временного правительства во главе с Керенским. Наконец, в конце августа 1917 г., в связи с неудавшейся попыткой Верховного главнокомандующего генерала Л.Г. Корнилова оторвать Керенского от Совета рабочих и солдатских депутатов и разогнать это учреждение, последовал очередной политический кризис, который закончился взятием на себя Керенским верховного главнокомандования и сохранением за ним председательства в третьем коалиционном Временном правительстве, низложенном 25 октября 1917 г. в ходе Октябрьской революции.

Примат политической целесообразности над функциональной проявился в чудовищной кадровой нестабильности, затронувшей Временное правительство в еще большей степени, чем императорское с его знаменитой «министерской чехардой», поскольку Временное правительство еще 3 марта 1917 г. лишило себя незыблемой опоры сверху в виде монархической власти, и так и не нашло подобной опоры внизу, у Совета рабочих и солдатских депутатов. Если с июля 1914 г. по февраль 1917 г., т. е. за 31 месяц, министрами перебывали 39 человек[44], то с марта по октябрь 1917 г., за 8 месяцев, – 42 человека[45]. Следовательно, при Временном правительстве на высшем уровне исполнительной власти текучесть кадров возросла в 5 раз! «Министерская чехарда последних месяцев царского режима, – констатировал В.Б. Лопухин, – бледнеет перед свистопляскою „министров“ (с позволения сказать) Временного правительства. Проносилась лавина политических акробатов. Сколько их? Куда их гонит? Министром было легче сделаться в эти дни, чем помощником столоначальника. Лезли и пролезали в министры, правда, на самые короткие сроки, из многочисленных и разнообразных питомников „политических деятелей“ того удивительного времени все, кому только было не лень. Временное правительство обратилось в проходной двор, в ярмарку, в огромном большинстве тщеславных, но сугубо немощных бездарностей. Как редки были исключения! Да и они? Если можно было признать за кем относительные таланты, то в какой угодно области, только не государственного управления. Немудрено, что немного сохранилось в памяти имен этих пытавшихся засорить собою историю политических банкротов»[46]. Указанные обстоятельства быстро погружали утлую ладью Временного правительства в пучину беспросветной анархии.

От политики перейдем к финансам, так как именно они являются нервом не только экономической, но и политической жизни. Демократическая Россия, это воплощение кустарной государственности, пустила по ветру все финансовые достижения Царской России и, принося в жертву развития революции оборону государства, точнее – само государство, вела страну к финансовому краху. Для того, чтобы лучше понять это, необходимо сравнить то, чего достигли министры Царской России, с тем, что натворили вожди Демократической России. С июля 1914 г. до июля 1917 г. расходы по Военному фонду выросли с 2546 до 37 841 млн руб., в 15 раз, однако с июля 1914 г. по декабрь 1916 г. они составили 27 188 млн руб. (72 %), а только за 6 месяцев 1917 г. – 10 653 млн руб. (28 %), иными словами – выросли в 2,5 раза. Ежедневные военные расходы в 1916 г. составили 42 млн руб., увеличившись на 16 млн руб., за 6 месяцев 1917 г. – 59 млн руб., повысившись на 17,2 млн руб., больше, чем за весь предыдущий год! Это явление компетентный экономист Г.Д. Дементьев напрямую связывал «с происшедшей революцией и с предъявлением исключительных требований демократическими массами»[47]. Что касается обыкновенного (ординарного) бюджета, то только его сверхсметные расходы с марта по октябрь 1917 г. составили 974,5 млн руб., увеличившись более чем в 3 раза по сравнению со всем предыдущим 1916 г.[48]

«Ни в один период российской истории, – признавал Н.В. Некрасов, на тот момент министр финансов, на заседании Государственного совещания 12 августа 1917 г., – ни одно царское правительство не было столь расточительно – я не касаюсь мотивов этой расточительности, – ни одно не было столь щедро в своих расходах, как правительство революционной России». Впрочем, отметив, что «новый революционный строй обходится Государственному казначейству гораздо дороже, чем обходился старый строй», Некрасов назвал и причину этого – те социальные эксперименты, которыми стали заниматься дорвавшиеся до власти лидеры левых, социалистических партий. В частности, заявленные ими годовые расходы на организацию продовольственных комитетов должны были составить 500 млн руб., земельных комитетов – 140 млн и т. д.[49]Какие же источники доходов использовало Временное правительство?

По сравнению с 1916 г. в 1917-м доля налоговых поступлений понизилась с 22,2 до 12,1 %, приблизительно в 2 раза[50], хотя в марте – октябре 1917 г. Временное правительство получило от повышения только прямых и косвенных налогов на 295 млн руб. больше, чем императорское – за тот же период предыдущего года[51]. Отмеченное понижение произошло, прежде всего, потому, что в 1917 г., сравнительно с 1916 г., доля доходов от выпуска бумажных денег выросла с 19,7 до 42,9 %, в 2 раза[52]. Временное правительство увеличивало эмиссионное право Государственного банка 4 марта – на 2 млрд руб., 15 мая – на 2 млрд и 11 июля – на 2 млрд, всего – на 6 млрд руб. Если императорскому правительству для увеличения упомянутого права на 6200 млн руб. понадобились два с половиной года войны, то Временному правительству, для увеличения на меньшую сумму в 6 млрд, – лишь 5 месяцев[53] С марта по октябрь 1917 г. было выпущено бумажных денег почти столько же (7340 млн руб.), сколько их выпустили за все предыдущее время войны (8317 млн руб.). После победы Февральской революции каждый месяц в обращение поступала сумма приблизительно в 4 раза большая, чем за месяц войны до революции (1048 млн руб. против 264 млн руб.). Если с июля 1914 г. до марта 1917 г. бумажные деньги покрывали приблизительно 30 % всех военных расходов, то с марта по сентябрь 1917 г. – почти 80 %[54] . Таким образом, усиленная денежная эмиссия стала для Временного правительства, в отличие от императорского, главным источником покрытия расходов.

По наблюдениям Г.Д. Дементьева, количество бумажных денег резко возросло «в связи с революционным временем и с проявившимся стремлением демократических масс, пользуясь своей сплоченностью и силой, требовать улучшения своего материального положения за счет казны, владельцев частных предприятий и пр.»[55]. Галопирующая инфляция привела к резкому обесценению рубля и обвальному падению его заграничного курса: за 7 месяцев нахождения у власти Временного правительства курс рубля в Лондоне и Париже, равнявшийся к марту 1917 г. 68 и 75 % от довоенного уровня, понизился, соответственно, на 45 и 43 % до 23 и 32 %[56] и продолжал понижаться, свидетельствуя о наступлении финансового краха.

Компенсировать последствия инфляции могли бы внутренние займы, но в 1917 г., по сравнению с 1916 г., доля расходов, покрываемых ими, упала с 33,3 до 13,7 %[57], что свидетельствовало «о неудачной в целом политике Временного правительства в области государственных ценных бумаг»[58]. Неудачу инициированных этим правительством внутренних займов, прежде всего – «Займа Свободы», экономист А.И. Буковецкий объяснял тем, что оно «непопулярно ни в правых, ни в левых кругах»[59]. В 1917 г., сравнительно с 1916 г., доля расходов, покрываемых внешними займами, возросла с 24,8 до 31,3 %[60]. Казалось бы, хотя бы в этой сфере Временное правительство превзошло царское. Действительно, к ноябрю 1917 г. военные долги России союзникам составляли 7223 млн руб. (по довоенному курсу), из них 5189 млн задолжало императорское правительство и 2034 млн руб. – Временное правительство. С июля 1914 г. по октябрь 1917 г. от Англии Россия получила 70,6 % займов, от Франции – 18,5, от США – 6,4, от Японии 3,2 и от Италии – 1,3 %[61]. Однако английское правительство не только отказалось от подписания финансового соглашения с Временным правительством на основании Меморандума 25 января (7 февраля) 1917 г., но и с 1 апреля вообще прекратило предоставление ему ежемесячных кредитов[62]. Подобное поведение объяснялось тем, что Временное правительство потеряло доверие англичан менее чем через месяц после своего образования.

В правительственной декларации от 27 марта 1917 г., содержавшей указание на то, что целью России в войне не является «насильственный захват чужих территорий»[63], Лондон увидел готовность партнера заключить «мир без аннексий». Между тем, телеграфировал временный поверенный России в Англии К.Д. Набоков министру иностранных дел П.Н. Милюкову, «ни Англия, ни Франция, ни Италия не могут принять этого принципа и отказаться от сохранения за собой земель, уже завоеванных, или тех, которые они хотят оставить за собой по мирному договору»[64]. Из-за прекращения кредитования Англией Временного правительства вся русская наличность английской валюты к началу июля была полностью исчерпана[65]. Те 187 млн долл., которые предоставили Временному правительству США, не могли закрыть образовавшуюся брешь[66]. В результате по линии внешних займов с марта по октябрь 1917 г. Временное правительство получило на 1 млрд руб. меньше, чем царское правительство за тот же период 1916 г.[67], так что и здесь новые правители России доказали свою несостоятельность.

Последствием роста внутренних и внешних займов Временного правительства явился рост государственного долга: к 1 января 1917 г. он составил 33 581 млн руб., к 1 июля 1917 г. – 43 906 млн, а к 1 января 1918 г. (по расчетам специалистов) должен был составить 60 млрд руб.[68], почти в 2 раза больше, чем 1 января 1917 г.! Таким образом, именно Февральская революция, а не предыдущая деятельность императорского правительства стала главной причиной полного финансового расстройства, в которое впала Россия под властью, а скорее – безвластием, Временного правительства, что публично признавали даже его деятели. Н.В. Некрасов на заседании Государственного совещания 12 августа 1917 г. заявил совершенно однозначно: «Граждане, сейчас чрезвычайно распространено мнение о том, что революция была тем фактором, который повлиял особенно пагубным образом на финансовое хозяйство России. И я скажу, что в этом утверждении есть доля истины. Объективный язык цифр говорит нам, что, даже учитывая весь рост неблагоприятных обстоятельств, который накопился к моменту революции, учитывая все те неблагоприятные обстоятельства, которые сложились и которые произвели то, что в математике именуется возведением в степень, что все эти факторы не объясняют еще того финансового бедствия, при котором мы присутствуем, если не учесть влияния революции и тех особых обстоятельств, которые были ею созданы. Деятели революции должны в этом отношении смотреть правде прямо в глаза»[69].

Однажды А.И. Шингарев, являвшийся в мае – июле 1917 г. министром финансов, обратился к П.Л. Барку, последнему министру финансов императорского правительства, с вопросом: «Что делать?» Маститый финансист ответил, что «пока будут заниматься спасением революции, вместо того, чтобы спасать Россию, никакие меры не приведут к ограждению нашего рубля от падения»[70]. Правоту П.Л. Барка подтвердил тот же Некрасов, открыто признавший 12 августа, намекая на разорительность начавшегося после падения монархии социального экспериментаторства, что «расходование средств, которое было до сих пор, нам не по карману». «Мне нечего говорить вам, – обращался он к участникам Государственного совещания, – что такого рода расходы

Государственное казначейство выдержать не может и что им должен быть положен предел»[71]. Пони мая, что Февральская революция со всеми ее утопическими экспериментами, да еще в период войны, является, особенно для России, слишком дорогим удовольствием, деятели Временного правительства, однако, предпочитали не воплощать этого понимания в дела. В результате, после победы в Петрограде 25 октября 1917 г. Октябрьской революции, на смену Демократической России пришла Советская Россия, причем если вожди первой были умеренными утопистами, то вожди второй – радикальными утопистами, жестоко отрубавшими все, что полностью не помещалось на прокрустовом ложе их незамысловатых социальных теорий.

До сих пор еще распространено мнение, будто Совет народных комиссаров во главе с В.И. Лениным немедленно после захвата власти эффективно решил два важнейших вопроса – о мире и о земле. Действительно, по инициативе В.И. Ленина 26 октября 1917 г. II Всероссийский съезд Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов принял Декрет о мире, чему способствовали причины как внутреннего, так и внешнего порядка. Одним из итогов деятельности Временного правительства стала полная потеря русской армией боеспособности, что поставило на повестку дня вопрос о выходе России из войны. С другой стороны, в установлении мира на Восточном фронте была крайне заинтересована Германия, которая, прямо и косвенно, в известной степени содействовала приходу к власти большевистского правительства, чьи внешнеполитические интересы, на тот момент, полностью совпали с интересами Германии. «Совершенно определенно заявляю вам, – показывал следователю Н.А. Соколову знаменитый разоблачитель провокаторов В.Л. Бурцев в августе 1920 г., подразумевая большевиков, – что самый переворот 25 октября 1917 г., свергнувший власть Временного правительства и установивший власть Советов, был совершен немцами через их агентов, на их деньги и по их указаниям. Собственная позиция немцев в этом вопросе совершенно ясна. Не боясь сами развития у себя русского большевизма благодаря их высокому общему культурному уровню, немцы прибегли в 1917 г. к этому средству как к способу развала России, выводя ее из рядов борющихся с ними врагов»[72]. Это не значит, что большевики были «немецкими шпионами», это значит только то, что, и здесь необходимо повториться, в октябре 1917-го цели большевиков и немцев полностью совпали, чем и воспользовался, вдохновляемый дьявольским макиавеллизмом, «вождь мирового пролетариата».

В Декрете о мире, написанном В.И. Лениным, «рабочее и крестьянское правительство» предлагало «всем воюющим народам и их правительствам начать немедленно переговоры о справедливом демократическом мире», под которым подразумевался мир «без аннексий и контрибуций». Вместе с тем, советское правительство заявляло, что «отнюдь не считает вышеуказанных условий мира ультимативными», иными словами – соглашалось рассмотреть «и всякие другие условия мира». Таким образом, отказ от аннексий и контрибуций в Декрете о мире не являлся принципиальным. Тайную дипломатию советское правительство «отменяло», выражая «твердое намерение вести все переговоры совершенно открыто перед всем народом, приступая немедленно к полному опубликованию тайных договоров, подтвержденных или заключенных правительством помещиков и капиталистов с февраля по 25 октября 1917 г.». Однако в Декрете о мире подчеркивалось особо: «Все содержание этих тайных договоров, поскольку оно направлено, как это в большинстве случаев бывало, к доставлению выгод и привилегий русским помещикам и капиталистам, к удержанию или увеличению аннексий великороссов, правительство объявляет безусловно и немедленно отмененным»[73]. Очевидно, что вопрос о несправедливости аннексий, сделанных НЕ в пользу великороссов Германией и Австро-Венгрией, оккупировавших во время Первой мировой войны западные территории Российской империи, перед В.И. Лениным даже не вставал, как и вопрос о том, насколько ущемление прав великороссов соответствовало принципу равноправия национальностей и вытекавшему из него праву наций на самоопределение. Все эти вопросы большевики передавали на усмотрение сапога кайзеровского солдата…

Далее в Декрете о мире «правительствам и народам всех стран» предлагалось «немедленно заключить перемирие» «не меньше как на три месяца, т. е. на такой срок, в течение которого вполне возможно как завершение переговоров о мире с участием представителей всех без изъятия народностей или наций, втянутых в войну или вынужденных к участию в ней, так равно и созыв полномочных собраний народных представителей всех стран для окончательного утверждения условий мира». Если реализация приведенного пункта была невозможна просто технически, то последний пункт имел явно провокационный характер, фактически призывая пролетариев воевавших стран к гражданской войне против своих правительств. «Обращаясь с этим предложением мира к правительствам и народам всех воюющих стран, – говорилось в последнем пункте Декрета о мире, – Временное рабочее и крестьянское правительство России обращается также в особенности к сознательным рабочим трех самых передовых наций человечества и самых крупных участвующих в настоящей войне государств – Англии, Франции и Германии». В Декрете о мире выражалась надежда, что «рабочие названных стран поймут лежащие на них теперь задачи освобождения человечества от ужасов войны и ее последствий» и «всесторонней решительной и беззаветно энергичной деятельностью своей помогут нам успешно довести до конца дело мира и вместе с тем дело освобождения трудящихся и эксплуатируемых масс населения от всякого рабства и всякой эксплуатации»[74]. Следовательно, уже в Декрете о мире была заложена двойственность, отличавшая последующую советскую внешнюю политику на протяжении всей ее истории: с одной стороны, поддержание дипломатических отношений с «буржуазными государствами», с другой – экспорт социалистических революций в указанные государства путем использования их коммунистических партий, экспорт, который продолжался вплоть до 1991 г.

По причине своего чисто декларативного, даже демагогического, характера какого-либо существенного влияния на международные отношения конца 1917 г. Декрет о мире не оказал. Его единственным реальным итогом были начавшиеся 20 ноября 1917 г. сепаратные переговоры советского правительства с Германией и ее союзниками, закончившиеся подписанием 3 марта 1918 г. Брестского (по признанию В.И. Ленина – «похабного») мира, согласно которому Россия потеряла территорию размером около 1 000 000 квадратных километров и обязалась выплатить контрибуцию в 6 000 000 000 марок. От подписания Брестского мира до Ноябрьской революции 1918 г. в Германии советское правительство выплатило одной германской стороне около 584 000 000 марок золотом и бумажными денежными знаками в счет погашения довоенной задолженности и ущерба, понесенного германскими собственниками в годы Первой мировой войны[75]. Таким образом, основные требования

Декрета о мире – мир без аннексий и контрибуций – были не реализованы, и прежде всего по отношению к России. «Нам обещали немедленный мир, демократический мир, заключенный народами через головы своих правительств, – говорилось в Декларации состоявшегося 13 марта 1918 г. Чрезвычайного собрания уполномоченных фабрик и заводов Петрограда. – А на деле нам дали постыдную капитуляцию перед германскими империалистами. Нам дали мир, наносящий сильнейший удар всему рабочему Интернационалу и поражающий насмерть русское рабочее движение. Нам дали мир, закрепляющий распад России и делающий ее добычей иностранного капитала, мир, разрушающий нашу промышленность и позорно предающий интересы всех народностей, доверившихся русской революции»[76].

Большевики не выполнили и обещание об «отмене тайной дипломатии». «Нам дали мир, при котором мы не знаем даже точных границ своего рабства, – отмечалось в уже цитированной Декларации, – потому что большевистская власть, столько кричавшая против тайной дипломатии, сама практикует худший сорт дипломатической тайны и, уже покидая Петроград, до сих пор не сообщает полного и точного текста всех условий мира, самовольно распоряжаясь судьбами народа, государства, революции»[77]. Через два дня, 15 марта 1918 г., на следующем Чрезвычайном собрании уполномоченных фабрик и заводов Петрограда, была принята резолюция, которая подчеркивала: «За спиной народа, за спиной рабочего класса совершаются тайные сделки с германскими хищниками»[78]. Можно согласиться, что Брестский мир явился троянским конем, подготовленным большевиками для Вильгельма II, но, с другой стороны, внутриполитическое положение большевиков и после капитуляции кайзеровской Германии во многом зависело именно от немцев, которые после Ноябрьской революции 1918 г. и денонсации «похабного мира», однако, так и не вернули Советской России выплаченную ею контрибуцию. Вместе с тем Декрет о мире, точнее, его непосредственные результаты, способствовал реализации провозглашенной еще в начале Первой мировой войны доктрины В.И. Ленина о превращении войны «империалистической» в войну гражданскую, которая, с ее миллионами погибших, стоила России в несколько раз дороже, чем Первая мировая.

Декрет о земле, также принятый 26 октября 1917 г. на заседании II Всероссийского съезда Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, вообще являлся просто плагиатом, поскольку его окончательный проект В.И. Ленин составил, используя Примерный наказ, подготовленный эсеровской редакцией «Известий Всероссийского Совета крестьянских депутатов» на основе 242 местных крестьянских наказов и опубликованный там же 19 и 20 августа 1917 г. (в № 88 и 89). Согласно Декрету о земле, помещичья собственность на землю отменялась немедленно и без всякого выкупа, а помещичьи имения и «все земли удельные, монастырские, церковные, со всем их живым и мертвым инвентарем, усадебными постройками и всеми принадлежностями» переходили в распоряжение волостных земельных комитетов и уездных Советов крестьянских депутатов. Одновременно, в связи с провозглашением в Декрете о земле социализации крестьянской земли, права частной собственности на землю полностью лишались не только помещики, но и крестьяне[79]. Реально Декрет о земле, ставший верхом политической демагогии, имел исключительно агитационное значение и экономически был абсолютно нецелесообразным.

Еще 19 мая 1906 г., на заседании I Государственной думы, главноуправляющий землеустройством и земледелием (т. е. министр земледелия) А.С. Стишинский сообщил, подразумевая пахотные угодья, что количество частновладельческих (помещичьих) земель равнялось 33 000 000 дес., казенных – 4 000 000, удельных – 1 800 000, церковных – менее 2 000 000, всего – 41 000 000[80]. За период с 1 января 1905 г. по 1 января 1915 г. дворянское землевладение в целом сократилось с 49 768 200 дес. до 38 985 100 дес., т. е. на 10 783 100 дес., отойдя преимущественно, через Крестьянский поземельный банк, тому же крестьянству[81]. Однако, даже если, применительно к 1906 г., сопоставить 41 000 000 дес. с пространством удобной надельной (крестьянской) земли, исчислявшейся в 112 000 000 дес., окажется, что отчуждение всех помещичьих, казенных, удельных и церковных земель и передача их крестьянам увеличили бы крестьянское землевладение на 35 %, т. е. в незначительной степени. Если же иметь в виду, что в среднем надушу мужского пола в 1906 г. приходилось по 2,66 дес. пахотной земли, прини мая в расчет соотношение пространства пахотных и иного рода удобных угодий в составе надельных земель, то прибавление отчужденной земли увеличило бы крестьянское землевладение в среднем на одну десятину на душу мужского пола[82].

Прогнозы А.С. Стишинского полностью оправдались, поскольку в результате распределения земель сельскохозяйственного назначения на территории Европейской России в 1919 г. крестьянское землевладение возросло: на 2,6 % (Северный район), 43,6 (Северо-Западный), 34,4 (Западный), 14,9 (Центрально-Промышленный), 32,5 (Центрально-Земледельческий), 47 % (Поволжский), всего (без Пермской и Уфимской губерний) – на 29,8 %. По уточненным данным от 15 апреля 1922 г., площадь удобной крестьянской земли в среднем увеличилась на 4 %[83]. Передача крестьянам помещичьих и казенных земель полностью лишила их заработка от этих земель, который в 1906 г. равнялся 450 000 000 руб. в год, и привела к понижению урожайности отчужденных земель, которая, по разным оценкам, была выше урожайности крестьянских земель на 15–25 %. Между тем уменьшение урожайности земли на 20 % угрожало сокращением производства хлеба на 150 000 000 пудов[84]. Поскольку помещичьи хозяйства, в отличие от крестьянских, работавших, прежде всего, на себя, работали на рынок и являлись основными поставщиками товарного хлеба, поступавшего в города и обеспечивавшего хлебный экспорт, ликвидация помещичьей земли привела к оттоку хлеба из городов и наступлению в них голода, более страшного, чем в блокадном Ленинграде, и унесшего в 1918 и 1919 гг. миллионы жизней. «Нам обещали хлеб, – говорилось в Декларации состоявшегося уже 13 марта 1918 г. Чрезвычайного собрания уполномоченных фабрик и заводов Петрограда. – А на деле нам дали небывалый голод»[85].

Ликвидация помещичьего землевладения, сводившаяся, как правило, к разгрому имений, привела и к общему понижению культурного уровня деревни. «Господа народные комиссары, – писал А.М. Горький, – совершенно не понимают того факта, что когда они возглашают лозунги „социальной“ революции, духовно и физически измученный народ переводит эти лозунги на свой язык несколькими краткими словами: „Громи, грабь, разрушай…“ И разрушают редкие гнезда сельскохозяйственной культуры в России, <…> разрушают все и всюду»[86]. Характеризуя «явления сельской анархии», ставшие следствием реализации Декрета о земле, выдающийся экономист А.Д. Билимович отмечал: «В первую голову они коснулись помещичьих хозяйств, но это было лишь начало. События потекли дальше. Началось отнимание земли у зажиточных крестьян, хуторян, отрубщиков, купивших землю через Крестьянский банк; стали расхищать и разорять их хозяйства. Провозглашение социализации земли уничтожало даже крестьянскую земельную собственность. Вместе с этим встала во весь свой рост задача раздела между крестьянами объявленной „принадлежащей всему народу“ даровой земли. В связи со всем этим сельская анархия начала отливаться в тяжелые междоусобицы среди крестьян. Выступили на сцену „комитеты бедноты“. Эти комитеты, состоящие в значительной мере из уголовного сельского и пришлого городского элемента, терроризовали все мало-мальски хозяйственное в деревне. Началась уравнительная душевая нарезка всей помещичьей и крестьянской земли по целым волостям. При этом, так как из городов вследствие голода бежало в деревню много рабочего люда, в некоторых местах на душу пришлись совершенно ничтожные клочки земли… Благодаря всему этому ожидания крестьян, связанные с переделом помещичьих земель, оказались несбывшимися. И крестьяне с недоумением говорят, что „земля куда-то провалилась“. Разочарование и раздражение крестьян увеличили отряды вооруженных рабочих и красноармейцев, посылаемых в деревни для реквизиции продовольствия»[87]. На самом деле с треском провалилась демагогическая программа Декрета о земле, что привело к восстановлению уже в 1918–1919 гг., в колхозах и совхозах, крепостного права, но возведенного в энную степень.

«Наконец, – подчеркивал А.Д. Билимович, – чашу терпения переполнило образование советских коммунистических хозяйств. Когда, несмотря на посылку отрядов, нельзя было получить продовольствие от крестьян, то советские власти во многих местах стали отнимать обратно у крестьян захваченные ими помещичьи земли. На этих землях восстановлено прежнее крупное хозяйство. Только заведование ими вверено особым комиссарам или городским пролетарским кооперативам. Продукты из этих хозяйств идут либо продовольственным комитетам, либо указанным кооперативам. Ради обслуживания этих хозяйств на крестьян наложена трудовая повинность. В большинстве случаев за этот подневольный труд ничего не платят. Так же ведутся хозяйства, обслуживающие сахарные заводы. Таким образом, свободнейший в мире социалистический строй, оправдывая предсказания о „грядущем рабстве“, возродил в самой страшной форме, с применением жесточайших расстрелов, былую „барщину“»[88]. Достигнув определенных целей как агитационное средство, Декрет о земле вверг сельское хозяйство России в состояние невиданного упадка, выйти из которого в период так называемого «военного коммунизма» советская власть безуспешно пыталась, используя, вместо рыночного регулирования, меры внеэкономического принуждения. Только в 1921 г., с введением НЭПа, после того, как в 1920 г. благодаря крестьянским восстаниям почва под ногами большевистского правительства загорелась почти во всех губерниях Советской России, крестьянство получило некоторую, хотя и относительную, передышку.

Антинародная внешняя и внутренняя политика Совета народных комиссаров и лично В.И. Ленина с первого момента появления их у власти вызвала неприятие со стороны подавляющего большинства населения, по причине чего уже 27 октября 1917 г. вспыхнула Всероссийская политическая забастовка служащих государственных, общественных и частных учреждений, объявленная Союзом союзов служащих государственных учреждений г. Петрограда (Союзом союзов) – профессионально-политической организацией столичного чиновничества, которая возникла после Февральской революции и объединяла союзы служащих всех министерств и ведомств, находившихся в столице. Чиновник Минфина С.К. Бельгард записал 28 октября 1917 г., что «во всех министерствах служащие прекратили занятия»[89]. «Весь старый персонал Министерства труда (насчитывавший несколько сот человек. – С.К.) бастовал, – вспоминал наркомтруда А.Г. Шляпников. – В других министерствах картина была та же»[90]. Массовости Всероссийской политической забастовки способствовало то, что еще в 1897 г. чиновничество в России насчитывало 435 818 чел. Стачечные комитеты союзов отдельных министерств и ведомств руководили личным составом не только своих столичных, но и всех провинциальных учреждений.

Во Всероссийской политической забастовке приняли также участие весь дипломатический и консульский корпус России и ее военные представители за границей, служащие как государственных учреждений Петрограда, провинции и зарубежья, так и органов земства и городского самоуправления, в которых осенью 1917 г. работали от 250 000 до 500 000 чел. «Не только мелкобуржуазная контрреволюционная братия, – вспоминал один из руководителей НКВД М.Я. Лацис, – но и матерые волки самодержавия окапывались именно в этих органах, и отсюда происходили вылазки на советскую власть»[91]. Во Всероссийской политической забастовке участвовали преподаватели вузов и студенты, поскольку, подчеркивал сотрудник Наркомпроса

В. Полянский, «саботирующая советскую власть профессура прикрывалась автономией, мечтала превратить высшую школу в места пропаганды против советской власти, коммунизма и марксизма»[92]. К Всероссийской политической забастовке присоединились и преподаватели средних и начальных учебных заведений, как государственных, так и частных, которых объединял Всероссийский учительский союз, насчитывавший от 150 до 200 000 членов, т. е. большую часть российского учительства, к лету 1918 г. включавшего в себя около 300 000 педагогов[93]. Кроме служащих государственных и общественных учреждений Всероссийскую политическую забастовку поддержали и служащие частных учреждений, прежде всего – финансовых и торгово-промышленных предприятий. Только в Петрограде уже в первые дни забастовки в ней участвовали 20 000 конторщиков, 10 000 банковских служащих и 3000 приказчиков.

Всероссийская политическая забастовка действительно приняла всероссийский характер как в количественном (до 1 000 000 участников), так и в территориальном отношении (вся Россия и зарубежье) и в конце 1917 – начале 1918 г. представляла собой главную угрозу большевистскому режиму. Один из руководителей забастовки князь Л.В. Урусов записал 1 ноября 1917 г.: «Большевики вовсе не являются хозяевами положения, и, очень удачно захватившие в руки власть, они встретили такое принципиальное осуждение своему поступку и такое единодушное пассивное сопротивление в городе[Петрограде] и отсутствие поддержки по всей России, в подавляющем числе случаев не пошедшей за большевиками, что им оказывается не под силу удержать эту власть и ею начать пользоваться»[94]. «Самым больным в этот период явлением для советской власти, – характеризовал чекист Я.Х. Петерс конец 1917 – начало 1918 г., – была стачка интеллигенции – саботаж, который охватил не только Питер, но и всю страну. Бороться с этим явлением было чрезвычайно трудно»[95]. Хотя большевики и захватили власть, но они не имели аппарата власти, что превращало их пребывание у власти в фикцию. «Бездействие административного аппарата, – отмечал журнал «Трибуна государственных служащих», – более опасно для господства большевиков, чем все выступления юнкеров и Керенского. Керенского можно арестовать, юнкеров можно расстрелять из пушек, но са мая хорошая пушка не может заменить плохой пишущей машинки, и самый храбрый матрос – скромного писца из какого-нибудь департамента. Без государственного механизма, без аппарата власти вся деятельность нового правительства похожа на машину без приводных ремней: вертеться – вертится, но работы не производит»[96].

Помимо государственных средств, другим источником финансирования Всероссийской политической забастовки стал созданный уже в ее начале Забастовочный фонд при Финансовой комиссии ЦК Союза союзов, который пополнялся за счет общественных и частных пожертвований, поступавших как от обычных обывателей, так и от представителей крупного банковского и торгово-промышленного бизнеса. В результате обысков у «лиц, организующих саботаж» Всероссийская чрезвычайная комиссия обнаружила «подписные листы, на которых были десятки тысяч пожертвований со стороны отдельных буржуев в пользу саботировавшей интеллигенции»[97]. По свидетельству Г.Н. Михайловского, «у Нобеля было собрано сразу 90 тыс. руб.»[98]. Апофеозом Всероссийской политической забастовки стало состоявшееся 22 ноября 1917 г. Общее собрание Правительствующего Сената, насчитывавшее до 300 чел., которое вынесло единогласное решение «о непризнании Совета народных комиссаров»[99]. После упразднения Петроградского Военно-революционного комитета борьба с Всероссийской политической забастовкой перешла к специально учрежденной для этого 7 декабря 1917 г. Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем (Чека) во главе с Ф.Э. Дзержинским.

Лишь после разгона большевиками 6 января 1918 г. Учредительного собрания, на которое забастовщики возлагали большие надежды, в феврале того же года Всероссийская политическая забастовка стала постепенно свертываться, однако некоторые государственные, общественные и частные учреждения продолжали бастовать и дальше. Всероссийская политическая забастовка создала ситуацию, которая компрометировала большевистское правительство, особенно в Петрограде, поскольку, придя к власти, в течение полугода (октябрь 1917 г. – март 1918 г.) Совнарком фактически оставался лишенным аппарата власти, причем не только в столице, но и на местах, не говоря о зарубежье. Эту проблему не смогла решить замена профессиональных служащих активистами ВКП(б) и случайными людьми. «По большей части, – сообщал французский офицер Ж. Садуль своему другу А. Тома 18 января 1918 г., – кадры подбираются из заслуживающих полного доверия, но авторитарных и неподготовленных партийцев. Вокруг них в большинстве административных органов собрались молодые, буржуазного происхождения, живого, даже слишком живого, ума карьеристы и деляги, у которых, похоже, нет другого ясного идеала, кроме как поскорее набить себе карманы»[100]. Всероссийская политическая забастовка стала одной из причин переезда Совнаркома в Москву, где легче было приступить к формированию нового аппарата власти, состоящего из абсолютно лояльных служащих. Позднее к ним прибавились гражданские «спецы», пошедшие служить исключительно на нейтральные должности во исполнение резолюции ЦК Союза союзов. Только в апреле 1918 г., т. е. после переезда советского правительства в Москву, В.И. Ленин констатировал, что «теперь мы саботаж сломили»[101]. Впрочем, выступая в июне на Всероссийском съезде учителей-интернационалистов, который заседал также в Москве, В.И. Ленин признал, что до сих пор «главная масса интеллигенции старой России оказывается прямым противником советской власти»[102]. Всероссийская политическая забастовка была наиболее длительной и масштабной (в пространственном и количественном смысле) в истории России и стала первым этапом Белого движения.

Росту неприятия большевизма и постепенной реабилитации монархии содействовало сравнение внутриполитических реалий Царской России, с ее либеральным режимом, и Советской России, с ее диктатурой одного класса (пролетариата, составлявшего меньшинство населения) и одной партии – ВКП(б), которая противопоставила себя всем остальным партиям. «Живем темнее, чем при Романовых, – записала 10 февраля 1918 г. А.В. Тыркова. – Газеты закрыты. За каждое слово грозят смертью»[103]. «Мы, – вспоминала Тыркова уже в эмиграции, – уверяли себя и других, что мы задыхаемся в тисках самодержавия. На самом деле в нас играла вольность, мы были свободны телом и духом. Многого нам не позволяли говорить вслух. Но никто не заставлял нас говорить то, что мы не думали. Мы не знали страха, этой унизительной, разрушительной, повальной болезни XX в., посеянной коммунистами. Нашу свободу мы оценили только тогда, когда большевики закрепостили всю Россию. В царские времена мы ее не сознавали»[104]. «Большевистские порядки, – подчеркивал сенатор С.В. Завадский, – разумеется, заставляют и царское время признавать временем свободы»[105]. Перед «коммунистической деспотией, – писал российско-американский социолог Н.С. Тимашев, – самодержавие начинает казаться царством свободы и справедливости»[106]. Характеризуя царское правительство, К.А. Кофод удостоверял: «Много плохого говорилось и писалось о нем, но на основании опыта моего многолетнего общения со всеми слоями тогдашнего общества могу сказать, что это правительство было гораздо лучше, чем его репутация… Надо сказать, что население[Российской империи] в целом никоим образом не было порабощено; в старой России жили свободно как в отношении разговоров, так и в отношении периодических изданий. Царскую Россию можно считать раем по сравнению с любой другой европейской диктаторской страной, появившейся между двумя мировыми войнами». Либеральный характер политического режима монархии

Николая II Кофод объяснял тем, что «царское правительство, каким бы абсолютистским оно ни считалось, в большой степени учитывало настроение общественности»[107]. Особенно впечатляющей была разница между карательной политикой, практиковавшейся в Царской России и в Советской России.

«Чрезвычайка, – заключал правый кадет П.Г. Виноградов, – намного превзошла свой образец – старую „Охранку“»[108]. Левому кадету (и принципиальному республиканцу) князю В.А. Оболенскому режим, существовавший в августе 1906 г. – апреле 1907 г., т. е. во время действия введенных в ответ на усиление революционного террора военно-полевых судов, казался «сравнительно мягким». «Едва ли я ошибусь, – отмечал Оболенский, – если определю число казненных за весь период революции 1904–1906 гг. в несколько сот человек. Что значат такие цифры по сравнению с количеством казней, производившихся в России после Октябрьской революции!»[109] Более того, в памяти республиканцев, потрясенных масштабностью большевистского террора, Николай II полностью избавился от прозвища «Кровавый». «Теперь, после ужасов большевистского террора, – восклицал А.Ф. Керенский, – трудно даже представить, что Николай II, сидя на престоле, казался чудовищем, прозванным – подумать только! – Николаем Кровавым. Какая ирония звучит теперь в этих словах!» Керенский был вполне убежден, что красный террор вынуждает нас или вынудит в скором будущем пересмотреть вопрос о личной ответственности Николая II за несчастья и катастрофы во время его царствования. «По крайней мере, я, – признавался бывший сторонник цареубийства, – уже не вижу в нем „бесчеловечного зверя“, каким он еще недавно казался. В любом случае сегодня лучше представляются человеческие аспекты его действий, выясняется, что он боролся с терроризмом без всякой личной злобы… Безусловно, все казни, совершавшиеся при старом режиме, обращаются в ничто по сравнению с потоками крови, пролитыми большевиками»[110].

Более того, зверское убийство большевиками в июле 1918 г. Николая II и его семьи создало предпосылки для их канонизации. Так, в номере за 31 мая 1922 г. кадетской газеты «Руль», издававшейся в Берлине, со слов эмигранта, тайно посетившего Тамбовскую губернию, сообщалось, что в народе о Николае II «говорят как о мученике»[111]. В сообщениях подобного рода сказывалось изменение отношения к последнему монарху со стороны лидеров кадетов. Один из них, церковный историк вполне либеральных взглядов А.В. Карташев, заметил в октябре 1921 г., что у Николая II «имеются налицо все условия для того, чтобы в будущем быть канонизированным как святому»[112]. Святость венценосцев полностью признавали и более левые деятели, в частности тот же Керенский, отмечавший, что «по пути на Голгофу» царь и царица «обрели в глазах всего света новое величие – духовное величие мученической гибели»[113].

Реалии Советской России окончательно развеяли популярный у дореволюционной интеллигенции миф, согласно которому самодержавие будто бы препятствовало нормальному развитию страны, а потому и подлежало свержению. Понадобилось пережить 1917-й и его последствия, чтобы понять: Романовы, вплоть до Николая II, были сознательными и активными поборниками модернизации и прогресса во всех их основных аспектах – политическом, социальном, экономическом и культурном. П.Б. Струве писал в октябре 1923 г.: «Просто исторически непререкаемо, что в „деяниях“ русской монархии, начиная от Елизаветы, отменившей внутренние таможенные пошлины, через Екатерину, покончившую с частными монополиями, через Александра II, установившего земское самоуправление, создавшего правильное судоустройство и судопроизводство и, казалось, навсегда и с корнем изгнавшего из суда всякую тень взяточничества, что в этих деяниях гораздо больше от здравых и прогрессивных начал Французской революции, чем во всей Русской революции». Выступая в пользу «возврата к оправдавшей себя истории многих столетий и отречения, полного духовного отречения, от опровергшей себя истории одного шестилетия», т. е. периода большевистского господства, Струве подчеркивал: «Я понимаю, что иностранцы, даже самые благожелательные к русскому народу, могут верить в легенду о „царизме“ как злом гении русского народа. Но ни один русский человек, если он знает факты и способен их оценивать, не может уже верить в эту легенду. Русская революция ее окончательно опровергла»[114]. Струве проповедовал возвращение не только к «истории многих столетий», но и к классическому российскому либерализму, самый выдающийся идеолог которого, Б.Н. Чичерин, полагал: история романовской монархии «доказывает яснее дня, что самодержавие может вести народ громадными шагами на пути гражданственности и просвещения»[115]. «Самодержавие при всех недостатках, – подытоживал В.А. Маклаков, – было бесконечно лучше, чем революция. Оно, кроме того, оказалось способным исправиться и даже само перейти к конституции»[116]. Революция 1917 г. явилась побочным продуктом реформаторского процесса, ознаменовавшего период 1906–1917 гг., когда в России существовала конституционная монархия.

Если для западной цивилизации, которая изобрела революцию в современном смысле слова (вспомним Великую французскую революцию 1789 г.), это изобретение действительно стало «локомотивом истории», способствуя развитию Запада, то для российской цивилизации революция если и была локомотивом, то устремленным не вперед, а назад, не к созиданию, а к разрушению. На Западе революция изменяла, сохраняя, в России – изменяла, уничтожая, и здесь, видимо, и проявляется одно из кардинальных отличий между обеими цивилизациями. Конечно, говоря словами А.Н. Радищева, революция 1917 г. была «путешествием из Петербурга в Москву», но по дороге не прямой, а окольной, через… Владивосток! То, что можно было получить быстро и с наименьшими издержками, революция 1917 г. обеспечила медленно и с наибольшими издержками, не только материальными (восстановимыми), но, главное, человеческими (невосстановимыми). Стоила ли революция 1917 г. в своем углублении многомиллионных людских потерь, положенных на ее алтарь? Ответ на этот вопрос дают авторы публикуемых здесь дневников, которые являются не только посланиями к нам, но и предупреждением о том, как опасно забывать уроки прошлого…

Александр Бенуа

Александр Николаевич Бенуа (1870–1960) – русский художник, представитель большой творческой династии Бенуа.

Александр Бенуа известен как книжный и театральный художник. Его перу принадлежат «Азбука в картинах» (1904), иллюстрации к поэме А. С. Пушкина «Медный всадник» (1916–1917), декорации к опере Стравинского «Петрушка» (1911).

Вместе с Сергеем Дягилевым он основал художественное объединение «Мир искусства» (1898–1927), выпускавшее одноименное издание. Участники группы устраивали выставки, в которых принимали участие многие известные художники.

Бенуа являлся и теоретиком и историком искусства, написав несколько искусствоведческих работ, в том числе «Путеводитель по Эрмитажу» (1910).

После революции художник работал в комитете по охране памятников культуры, занимался оформлением спектаклей в театрах. В 1918 г. он возглавил Картинную галерею Эрмитажа и издал ее новый каталог. Однако до конца принять происходившее тогда в стране он так и не смог. В 1926 г. А.Н. Бенуа покинул СССР и уехал во Францию.

1916–1918. 46–47 лет Петербург[117]

1916

8 октября (25 сентября). Воскресенье. Утром И.У. Матвеев^1 из Москвы. Он отобрал у меня и повез с собой для приятелей несколько моих крымских этюдов. Днем милый Генри Брус^2. Позже Палеолог^3. Масса всяких анекдотов. Характерный ответ Сазонова^4 на требование Палеолога послать в Париж на конференцию настоящего русского государственного человека:.Но такого нет у нас!.

Вообще же Палеолог мрачно смотрит на положение дел. Пророчит в будущем у нас анархию, а для всего мира затяжную войну!

<9 октября (26 сентября)>

10 октября (27 сентября). Вторник. Работаю над композицией плафона для Мекка^5. Все еще не решил, делать ли ее в высоту или в ширину. Но сюжет аллегории уже установлен: «Время будит Труд (Геркулеса) и Торговлю (Меркурия)». В небе летит Аврора. Мне кажется, это подходящий сюжет для рабочей комнаты столь делового человека, как Н.К. фон Мекк. К сожалению, сильно мне мешает недостаток опыта. Лучше бы вовсе за такие вещи не браться!

<…> Вечером на «Хованщине» в Музыкальной драме. Досифей загримирован под Распутина^6. «Нестарый старец». Думаю, что настоящий Распутин куда интереснее, внушительнее, страшнее! В декорациях последней сцены не видно никакого леса, а во всю сцену амбар.

<11 октября (28 сентября) – 14 октября (1 октября)>

15 октября (2 октября). Воскресенье. Продолжаю пребывать в тоске и в какой-то странной рассеянности. К обеду Сомов^7 и Аргутинский^8. Днем рисовал натурщицу Шурочку – для фигуры Авроры.

16 октября (3 октября). Понедельник. Напряженное состояние продолжается. Как мне от него избавиться? Акица^9, по тому, что у нее записано в ее дневнике, переживает нечто подобное. Это всё последствия того, что уж очень мы блаженствовали в Капселе! Здесь же атмосфера насыщена тревогой!

17 октября (4 октября). Вторник. Днем Шурочка. Надо ей отдать справедливость, что позирует она идеально. В 3 ч. заседание «Мира искусства»[118] у Кустодиева^10. Несчастный! Он не перестает заниматься живописью (и вполне удачно), но совершенно больше не владеет ногами и передвигается по квартире в катальном кресле. Рерих^11 обещал достать наши застрявшие с 1914 г. в Швеции картины (бывшие на выставке в Мальмё). К обеду Грабарь^12. Он не на шутку встревожен перспективой, что его могут забрать в следующем призыве. В какой-то нерешительной форме снова заговорил о приобретении ряда моих вещей для Третьяковки.

<18 октября (5 октября)>

19 октября (6 октября). Четверг. Кончил эскиз плафона для кабинета Н.К. Мекка.

В 2 ч. Александр Моисеевич Бродский^13 с только что вышедшим номером «полумакулатурного» редактируемого им журнала «Искусство». Упрашивал участвовать. Я его отослал к Левинсону^14 (одного поля ягода, споются). Совершенно зря втянулся с ним в разговор о войне. Какая чудовищная бестолочь! Именно этому «патриотизму всмятку» нашей интеллигенции и суждено погубить Россию. «Нельзя кончить войну!» Точно их спрашивают! Между тем из этого нелепого «общественного мнения» слагаются те препятствия к решительным мероприятиям, которые тормозят людей, стоящих у власти и имеющих как-никак более верное представление о положении вещей. <…>

20 октября (7 октября). Пятница. Рисовал Сатурна. Получил деньги из Москвы (за работы для Казанского вокзала) и в Музее Александра III (всего 5800 руб.). Купил «менее противное» издание Лермонтова. В поисках за изящными «подарочными» классиками я обнаружил, что таковых у нас вообще нет. <…>

21 октября (8 октября). Суббота. Занялся обработкой общего эскиза плафона. Очень сложное целое: центральный (главный сюжет) – вокруг по углам четыре большие картины с фигурами в рост, между ними небольшие сюжеты в форме растянутых овалов. В 2 ч. Шурочка. В 4 ч. отправился наконец, согласно уговору по телефону, к Андрею Римскому-Корсакову^15 – к черту на куличках, где-то на Песках. Однако, тщетно прождав битых полтора часа трамвая на Симеоновской (нет спасения от солдат, которые штурмом берут каждый подъезжающий вагон), я пришел в отчаяние и прямо поехал на обед к Раушам^16 в конце Офицерской, куда вскоре подъехала и Акица. Увы, думается мне, что то было наше последнее посещение этих любезнейших, но и порядком бестактных людей, чем-то смахивающих на авантюристов. Несмотря на клятвенное обещание, данное Акице баронессой, что «деловых разговоров» не будет (то было моим условием принятия приглашения), Рауш снова подцепил меня во время того, что я, по своей привычке, сел за рояль, чтоб отвести душу в импровизации, и целый час морил меня своими жалобами на несправедливое к нему как к художнику отношение общества «Мир искусства», не желающего его избрать своим членом! Как будто недостаточная честь для него, что его приглашают к участию на выставках! Тут же и едва маскированные намеки на мою якобы двуличность. Лучше в таком случае совсем прекратить это знакомство, затянувшееся главным образом благодаря Акице, которая не перестает верить в искренность и бескорыстие излияний Наталии Владимировны. Я так прямо и заявил моей обожаемой, выйдя с ней на улицу: «Больше я сюда ни ногой…» Рауш за последнее время лепит в мастерской каких-то знакомых Распутина. Приглашал меня побывать там же – поглядеть (во время сеансов) на жуткого чудотворца. Но я этого побаиваюсь. Я даже издали чую в Распутине подлинное демоническое начало. Чур! Чур!

<22 октября (9 октября) – 26 октября (13 октября)>

27 октября (14 октября). Пятница. Шурочка утром. В 3 ч. у Аллегри^17, чтоб приступить к окончанию моего панно «Азия»[119]. Однако ввиду темноты (и холода в его колоссальной мастерской) решили отложить работу по крайней мере до того момента, когда он закончит работу над плафоном почтамтской церкви (заказ Щуко^18). На сей раз, после довольно долгого перерыва, я как-то менее огорчился видом своего панно! Но все же продолжают тревожить какая-то чернота и слащавость. <…> Вечером у брата Леонтия^19. Чтоб не быть втянутым в разговор на опасные темы, я все время после обеда и до чая занимался разглядыванием «Illustration»[120], благо накопилась громадная масса не виданных мной номеров. К сожалению, почти все заполнено войной. Как людям просто не надоест и не опротивеет этот ужас?

28 октября (15 октября). Суббота. Шурочка утром. <…> Обед у Гессенов^20. Очень пониженный тон! И следа нет того оптимизма, который царил весной. Читали трагическое письмо Ярцева^21 с фронта. И от него веет одним только ужасом войны, ее пошлостью, ее грязью. <…>

<29 октября (16 октября) – 30 октября (17 октября)>

31 октября (18 октября). Вторник. <…>

Вечером у меня заседание по изданию «Медного всадника» со Скамони^22. Я воспользовался этим собранием, чтоб предложить Общине св. Евгении[121] свой план доступного, но безупречного по вкусу издания классиков для подростков. Мысль эта зародилась у меня во время моих недавних тщетных поисков «приличных» Лермонтова и Пушкина.

1 ноября (19 октября). Среда. В три часа совещание у Максима Горького^23 об издательстве художественных детских книжек. К сожалению, получилась та же бестолочь, какая всегда бывает, когда много народу и каждый лезет со своими предложениями и доводами. <…>

<2 ноября (20 октября) – 18 ноября (5 ноября)>

19 ноября (6 ноября). Воскресенье. Слава Богу, ссора (подобие ссоры) с моей обожаемой кончилась. Акица бесконечно мила.

Начинаю красками большой эскиз мекковского плафона.

<…>

Обед у Гессенов. Читали «исторические» речи Милюкова^24, Шульгина^25, Маклакова^26. Настроение начинает сильно напоминать настроение 1905 г. Впрочем, под «гражданским возмущением» немало низкопробной радости, что «господам теперь несдобровать». На меня эти речи не произвели ни малейшего впечатления, и мне кажется, что Государь может спать спокойно, пока имеется лишь угроза такой «оппозиции Его Величеству». Подобным Мирабо не свергнуть престола! Но, весьма вероятно, вслед за ними придут другие. А главное, продолжается война, и она сделает то, чего не в состоянии сделать «благоразумные» элементы, совершив величайшее неблагоразумие ее приятия! А что из себя представляет Керенский, имя которого все чаще слышится? К сожалению, его речи у Гессена не оказалось. Ходит слух, будто он говорил и о необходимости мира.

<20 ноября (7 ноября) – 25 ноября (12 ноября)>

26 ноября (13 ноября). Воскресенье. У нас рисование с живой натуры. Позирует Шурочка. Но меня внезапно вызывает генерал Е.Н. Волков^27 (начальник Кабинета Его И. Величества), так как ему удалось наконец устроить давно предполагавшийся осмотр Зимнего дворца. Это как бы вступление к исполнению грандиозного плана, принадлежащего в значительной степени Таманову^28. Волков полон самых благих намерений в смысле поднятия художественной стороны его дворцового хозяйства и, между прочим, возвращения Зимнему дворцу первоначального великолепия, которое не удалось восстановить после пожара 1837 г. Однако на сей раз дворец, и вообще не отличающийся внутри особой радостностью, произвел прямо-таки самое унылое впечатление, чему особенно поспособствовало то, что все большие залы заняты военным лазаретом. Всё кровати, кровати, ширмы, столы с медикаментами, и среди этого бесшумно бродят жалкие тени в больничных халатах. Многие лежат под своими серыми одеялами. Снуют белоснежные сестрицы в чепцах. И все это тускло освещено (день выдался темный) одинокими лампами в громадных люстрах или ночниками.

В другом роде, но не более отрадное впечатление производят личные комнаты Государя и Государыни. Здесь царит как-то уж очень откровенный «недостаток вкуса». Несуразное впечатление производит кабинет (окнами на Адмиралтейство), перегороженный какими-то тяжелыми столбами, что дает этому покою характер чего-то утесненного. Не спасает, а подчеркивает нелепость всего этого тяжелый, несуразный камин, являющийся лишним свидетельством безвкусия любимого придворного архитектора Мельцера. И вся мебель тяжелая, неповоротливая. Две гостиные (угол на Неву) отделаны «на европейский лад», однако не в стиле «модерн», как это сделано в новых комнатах Александровского дворца в Царском Селе, а на самый шаблонный манер, что, пожалуй, лучше. На стенах, кроме большой копии «Дармштадтской Мадонны» (Гольбейна), портретов родителей Государыни, ее собственного, очень скверного портрета (кажется, кисти Фрица Августа Каульбаха), две бонбоньерочные многофигурные картины с сюжетами наполеоновской эпохи Фр. Фламенга. Где-то высоко над шкафом я отыскал чудесный портрет Николая II, писанный Серовым.

Дальше, начиная с Малахитовой гостиной, напоминающей такие же салоны 1830-х гг. в немецких резиденциях, «легче дышится». Царящий там стиль Луи Филиппа или Людовика I Баварского (или ранней Виктории) моментами производит даже изящное, «нарядное» и, во всяком случае, благородное впечатление. Ротонда более классична.

Мне показалось, что спасти общее впечатление можно, вернув унылым, тяжелосводчатым залам, выходящим на Дворцовую площадь, их прежний растреллиевский облик (кое-какие рисунки первоначальной отделки Елизаветинской эпохи, наверное, где-нибудь найдутся). Зато чего не должно касаться какое-либо усовершенствование, так это кабинета Государя Николая Павловича^29, занимающего верхнюю, антресольную комнату в фасаде, выходящем на Адмиралтейство. Она представляет собой вполне сохранившийся ансамбль. Суровая (но не безвкусная) мебель, масса небольших картин (часто сувенирного значения) по стенам, масса мелких предметов на письменном столе. Все удивительно характерно для личности самого императора. В прихожей перед ней, к которой попадаешь по чугунной лестнице, серия отличных картин Гертнера – виды Берлина.

Полон исторического значения еще и кабинет Александра II^30 во втором этаже. Отделка стен здесь Екатерининской эпохи (то был кабинет Александра Павловича^31, и в точности повторена здесь декоровка стен после пожара 1837 г.). И в этой высокой комнате с альковом все стены завешаны картинами, а по столам и комодам разложено и расставлено без числа всякой всячины. Волков обратил мое внимание на сложенные в углу, за колоннами алькова, детские платьица и при них детский зонтичек и шляпочка. То сувениры, свято хранившиеся Александром II, оставшиеся после кончины обожаемой им дочери Александры Александровны^32, скончавшейся лет восьми.

Вернулся я домой разбитый – еще бы, мы проделали верст пять, шагая по этому нескончаемому лабиринту.

<27 ноября (14 ноября) – 28 ноября (15 ноября)>

29 ноября (16 ноября). <…>

Обедаем у Горчаковых^33 с «молодым» Феликсом Юсуповым^34. Весь вечер последний рассказывает, в крайне возбужденном тоне, про Распутина. Он считает его главным виновником того, что «все летит к черту». Особенно поразил рассказ про какую-то обожательницу Распутина, которая рядится в платья, увешанные бубенцами с яркими лентами, и всюду следует за «старцем». Однажды эта монденная юродивая нагрянула летом во время какого-то обеда у Юсуповых в Царском. Фелька (так его называет М. Горчаков) убежден, что все еще можно спасти положение, если «убрать» Распутина. Акица, сидевшая рядом с Юсуповым, позволила себе усомниться, найдется ли такой герой. Я в несколько маскировочной форме высказал свою обычную точку зрения: надо лечить не симптомы болезни, а самый ее источник. Или все это для чего-то нужно? Ненавидит Юсупов (и это вместе со всей семьей, в которую он вступил через свой брак на вел. княжне Ирине Александровне^35) и императрицу Александру Федоровну^36. Точно она виновата в том, что царство, доставшееся человеку, абсолютно на то неспособному, до того затянулось?! <…>

<30 ноября (17 ноября) – 6 декабря (23 ноября)>

7 декабря (24 ноября). <…>

В 2 ч. с Аргутоном^37 у молодого Юсупова – смотреть новые личные его апартаменты в Юсуповском дворце, отделанные Белобородовым^38. Они в нижнем, надподвальном этаже по левую сторону от главного подъезда на Мойку. Кое-что довольно затейливо, а иное даже и просто красиво. Но, каюсь, мне, в общем, начинает надоедать эта, превратившаяся теперь в моду, подделка под классику. К тому же чехонинская орнаментальная живопись (прямо по стенам и пилястрам) оставляет желать лучшего. <…>

Зато интимные покои (спальни, «маленькая» столовая и т. п.) поразили меня своей теснотой (сущие клетки), путаностью плана и чем-то, я бы сказал, просто нелепым. Под большим кабинетом помещается в подвале еще одна, еще не законченная отделкой, большая сводчатая комната с окном – подвальным окном в уровень с мостовой улицы. Весьма романтично! Феликс вообще позирует на какого-то итальянского правителя эпохи Возрождения. Скажем, на Чезаре Борджиа. Поды маясь по узкой лесенке, ведущей из этого подвала в переднюю его личных покоев, я шутя сказал: «Вот превосходный сценарий для кинодрамы», на что он с улыбкой Джоконды на устах проронил: «Почему бы нет?», как бы намекая на наш разговор у Горчаковых.

<8 декабря (25 ноября) – 12 декабря (29 ноября)>

13 декабря (30 ноября). Среда. У меня легкая инфлюэнца. Исправляю фельетон и ужасно долго с этим бился. Рисовал с гипса (упражнения – для Сатурна). Потом с Шурочки. <…>

В 5 ч. Эрнст^39 за иллюстрациями к моей монографии (маленькое издание Общины св. Евгении). Обед у Гессена^40. Меня на сей раз пригласил письмом (!), в котором было сказано, что вскоре я буду чем-то утешен. Очевидно, это намек на ожидавшуюся телеграмму о мирных предложениях Германии (и, очевидно, он лично рассчитывает на то, что таковые возымеют желательное действие). Сегодня полный текст этих предложений был ему доставлен, и я перед обедом прочел его (по-немецки) вслух. Читая, я едва владел своим волнением. Неужели это действительно протянутая рука и неужто близок момент, когда Россия положит свою руку в нее?

Но тут же, не успел я дочитать последнюю строку, надежда моя рухнула. Милюков с какой-то мальчишеской прыткостью выхватил у меня листки телеграммы, и, заявив собранию: «Я сейчас напишу ответ!» – он удалился в соседнюю комнату племянника Иосифа Владимировича[122] – Ромы, и через полчаса, самое большее, этот ответ, полный самой легкомысленной фразеологии, был готов и прочитан перед супом, к великому удовольствию большинства. И мне сразу стало ясно, что таков и будет окончательный ответ зарвавшейся и обреченной России. Потому мы и обречены, что все части общества, интеллигенция и правительство связаны и спутаны нелепой «национальной гордостью», что все одинаково виноваты, одинаково ослеплены, одинаково изолгались, одинаково не способны считаться с фактической стороной положения, с реальными условиями. Христолюбивая Россия забыла о Христе, запуталась в суетности каких-то «национальных обид».

После обеда вокруг меня завязался спор, дошедший и до нескольких яростных выпадов. Со мной заодно оставались лишь Сара Семеновна Полоцко-Енцова^41, Анна Исааковна Гессен, разумеется, моя жена, А.И. Каминька^42 и еще один маститый адвокат – чуть ли не Парламент (я не расслышал фамилии). Против меня особенно резко выступали Каратыгин^43 и один из сыновей Иосифа Владимировича. Последний пытался мне объяснить, что я-де не понимаю «трагизма истории». Милый человек, как бы тебе на собственной шкуре не отведать этого трагизма! Ты теперь так храбришься, потому что думаешь, будто ты спрятался за семью стенами, а ведь «трагедия» может вдруг придвинуться вплотную. Вот когда придвинется, я-то, вероятно, останусь тем же, кто я есть теперь, т. е. до смерти опечаленным человеческой глупостью, но в то же время не перестану всей душой уповать на «мудрость Божью», а вот, пожалуй, ты и оробеешь, взмолишься о пощаде, а ее ты не получишь ни от нынешних врагов, ни от друзей… А в общем, берет ужас от того, что никто не понимает, что мы на вулкане, который нет-нет да и начнет извергать смерть и погибель!

<14 декабря (1 декабря) – 27 декабря (14 декабря)>

28 декабря (15 декабря). Четверг. Вместо какого-либо шага к миру приказ Государя по войскам с пометкой «Царьград». На кого это может теперь действовать? Кто это ему советует? И как «нетактично» теперь, на третий год несчастной войны, при уже полном истощении всенародно раскрыть ее настоящую подоплеку. Ох, доиграются до катастрофы, ох, допляшутся! Любопытно было бы знать, какая на сей раз (поистине темная) действовала сила. Едва ли Распутин. Ведь он, говорят, всецело за мир; за это его даже обвиняют в измене, в подкупе! Неужели наш милый Палеолог? В редакции Гессен, с лукавой улыбкой и «секретно» подмигивая, молвил на мое сетование: «Нет! Это скоро кончится!» <…>

<29 декабря (16 декабря)>

30 декабря (17 декабря). Суббота. Сильное ночью желудочное недомогание и, как следствие этого, Акицыно недовольство – я ей-де не даю спать. Меня такое неучастие так разогорчило, что я даже покинул нашу спальню и до рассвета просидел в кабинете, где люто холодно. Совсем промерз. Все это, вместе взятое, довело меня до какого-то исступления, и я в бешенстве разорвал несколько своих летних этюдов и смахнул на пол ряд фарфоровых и глиняных народных игрушек, что стояли на полке камина. Чуть не сделался удар! Насилу затем пришел в себя, погулял около часу в совершенно холодной нашей бывшей спальне! Зато потом произошло (по обыкновению) самое нежное примирение. Письмо от Щусева^44 из Москвы, но я его не сразу вскрыл, а отложил до момента, когда буду спокойнее. Наверное, опять какая-нибудь новая путаница и хитрение.

Явившаяся к обеду Надюшка^45 принесла известие, что на улицах продают листки «Смерть Распутина»!!! Гессен по телефону подтвердил и уточнил, что убийство произошло в доме Юсуповых. Мы с Акицей потрясены! Неужели сам Фелька? Самое убийство мне представляется величайшей нелепостью. Точно этим можно поправить дело. <…>

<31 декабря (18 декабря)>

1917

1 января (19 декабря). Понедельник. Панихида по брату Коле^46 (прошел целый год!) в Академической церкви. <…> На панихиде больше разговоров о гибели Распутина, нежели внимания к службе. У брата Миши^47 своя версия, слышанная им от дворника дома князей Касаткиных, отстоящего от Юсуповского дворца в незначительном расстоянии <…>. Этот дворник видел труп Распутина лежащим на пороге той маленькой двери, которая ведет из личных (новых) апартаментов молодого Феликса в открытый на Мойку двор.

В 4 ч., как и следовало ожидать, Палеолог – весь какой-то зараженный сенсационными сведениями об убийстве Распутина. Длинный рассказ.

«Первые выстрелы раздались около 2 ч.; городовой, стоящий на набережной, прямо против висячего «почтамтского» мостика, подбежал, но сам Юсупов попросил его уйти и сказал, что это великий князь (Дмитрий)48 развлекается стрельбой (видимо, он действительно убил собаку); в 3 ч. вынужденный (?!) отъезд двух дам, одной из которых, видимо, была танцовщица Каралли; только в 4 ч. приезд Распутина; в 6 ч. убийство».

<…>

<2 января (20 декабря) – 5 января (23 декабря)>

6 января (24 декабря). Суббота. Спешно заканчиваю подарки друзьям. Аргутинскому и Яремичу^49 по маленькой шуточной коллекции рисунков «великих мастеров», Косте^50 две «саксонские фигурки» (вырезанные из бумаги). Валечке Кока^51 нарисовал придворный мундир и т. п.

<…>

На елку собралось порядочное количество друзей. Подарки имеют большой успех. К сожалению, вечер испорчен тяжелым разговором о войне за чаем. Яремич, обыкновенно предпочитающий в таких случаях молчать, тут не выдержал и на довольно-таки провокационные слова С.В. Лебедева^52: «Мы будем воевать до последней капли крови» – резко ответил: «Да, вы будете воевать до последней капли – но только чужой!» – намекая на теперешнюю деятельность Лебедева, занятого изготовлением ядовитых газов. Лебедев побледнел, однако промолчал. Расходились всё же все в более или менее дружелюбных тонах.

<7 января (25 декабря) – 13 января (31 декабря)>

14 января (1 января). Воскресенье. Что-то принесет наступивший год? Только бы принес мир, а остальное приложится. А для того, чтоб был мир, нужно, чтоб люди образумились, чтоб возникла и развилась «воля к миру». И как будто уже какие-то проблески того замечаются. Я их усматриваю хотя бы в том, что сейчас легче эту тему затрагивать и даже с людьми посторонними, неблизкими. Развязываются языки. И думается мне, например, что ныне едва ли возможен такой случай, как тот, что произошел в прошлом году, когда И.В. Гессен счел своим долгом выдать двух шведок (он попросту донес на них), явившихся к нему от имени какого-то общего знакомого с просьбой посодействовать им в деле пропаганды мира. Да и все сильней сказывается бессмысленность всей этой дьявольщины. Игра не стоит свеч.

Это должно, наконец, стать очевидным даже таким тупицам, как Милюков и иже с ним, ведущим Россию к гибели во имя исповедуемой ими ереси! С другой стороны, глупость человеческая безгранична, всесильна, и весьма возможно, что мы так и докатимся до общего разорения и катаклизма!

<…>

<15 января (2 января) – 7 февраля (25 января)>

8 февраля (26 января). Четверг. Стужа, и не только на дворе, но и у нас в комнатах.

У меня потек нос и появилось то специфическое недомогание, которое предвещает инфлюэнцу (или, как моднее говорить, грипп). Написал дружески укоризненное письмо Нарбуту^53 с советом, чтоб он взял обратно и переделал те иллюстрации к «Дюймовочке» Андерсена, которые он сделал для «Паруса»[123], доставленные мне на днях Гржебиным^54. Неужели он не мог сделать что-либо более живое и поэтичное для такой прелестной сказки?

<9 февраля (27 января) – 10 февраля (28 января)>

11 февраля (29 января). Воскресенье. Ответа от Нарбута до сих пор нет! Неужели дурак обиделся и не понял того, что было в моем письме искренне дружеского?!

<…>

<12 февраля (30 января)>

13 февраля (31 января). Вторник. Снова идиотский банкет. Бодрящие речи. Воздыхания о Царьграде. Кровавая пошлятина! У нас из кухни проник слух, что на днях здесь готовится забастовка. И такая странная версия: «Всех квартирантов будут выгонять на улицу!» Несомненно, до карикатуры отголосок каких-либо митинговых речей… Вероятно, «товарищи» (или, как их называет барон Рауш, «соции», и при этом дьяволически ржет) зашевелились не на шутку. Все же ничего толкового и решительного сейчас не предвидится. «Гидру» раздавит без труда рутина полицейской техники. Вот разве что и полиция в полном развале? Об этом поговаривают. Тогда берегись, наш брат буржуй…

<…>

14 февраля (1 февраля). Среда. В 2 ч. с Атей^55 и Надей^56 в Кушелевской галерее музея Академии художеств. <…> Дома снова Скамони. Он уверен, что никаких серьезных беспорядков не будет, а будут только разрозненные и незадачливые забастовки на почве отдельных рабочих домогательств.

<15 февраля (2 февраля) – 26 февраля (13 февраля)>

27 февраля (14 февраля). Вторник. Отправил в Суук-Су запоздалый елочный подарок – тетрадь с рисовальными образцами с книжки с картинками.

<28 февраля (15 февраля)>

1 марта (16 февраля). Четверг. Сегодня в редакции после мрачного политического разговора с Гессеном я, уходя, придержал его, куда-то спешащего, и говорю (разумеется, без надежды на то, что мои слова могут иметь какое-либо действие): «Умоляю вас – откажитесь от Константинополя», иначе говоря, от войны до победного конца. В ответ получаю нечто очень симптоматическое; сначала он с унылым видом отвернулся, затем улыбнулся грустной усмешкой и наконец произнес: «Это теперь все равно бесполезно, все равно все летит к черту!» Выходит, что они, вояки, это как будто наконец осознали. Зачем же тогда путать и морочить общественное мнение и продолжать в газете ратовать за продолжение бойни? Что гонит их к собственной гибели? В чем сила их вождя, их главного искусителя – Милюкова? Неужели только в том, что он такой ученый книжник, что он и сам написал немало очень ученых (да и дельных) книжек? Или он их пленит своей действительно неподкупной честностью? Но тогда зачем соваться в дела, в которых властвует не обывательская честность, а требуется прежде всего змеиная мудрость и учитывание момента?

Не спорю, «порядочным» людям приятнее сознавать себя чистыми, беленькими, но что от этого произойдет для целой страны, для целого народа? Ведь несомненно, что не сегодня-завтра им достанется власть, полнота власти, и вот единственное, в чем они ее проявят, будет заключаться в такой благородной (но, увы, бессмысленной, безумной) «честности» и в напрасной погоне за чем-то несбыточным (и ненужным). Какой ужас!

<2 марта (17 февраля) – 4 марта (19 февраля) >

5 марта (20 февраля). Понедельник. Начал одновременно на одном большом холсте фигуры Зимы и Лета. <…>

Все поговаривают о каких-то готовящихся событиях в связи с открытием и закрытием Гос. думы. Произойти что-нибудь должно – больно много накопилось какого-то электричества. Но будет ли это что-либо решительное? Только бы это повело к окончанию бойни.

6 марта (21 февраля). Вторник. Как я предсказывал с первых же дней войны, начинается разделение Бельгии на две сферы влияния, иначе говоря, вырабатывается возможность для немцев сохранить доступ к северным морям. И в сущности, у них больше прав на эти германские страны, нежели у нас на греко-турецкий Константинополь. Впрочем, все это суета сует и сплошная гнусная афера.

<…>

К обеду Нарбут – ставший каким-то очень ласковым после нашей переписки (ответил он мне на мое «отеческое увещевание» совсем так, как мне того хотелось).

Позже Зина Серебрякова^57. Оба рассказывали мне всякие курьезы про нашу выставку. Статуэтку Рауша, изображающую Ванду Вейнер, наперекор приговору жюри Машков и еще кто-то поэнергичнее снова сняли с выставки. Будет скандал. Полная потеха вышла с военным цензором, который уже было повелел удалить «Войну» Петрова-Водкина^58, но, разумеется, не за ее плохое качество, а за то, что он узрел в ней «проповедь пацифизма». Все же потом смилостивился и оставил. Еще забавнее, как этот афронт принял сам автор картины, писавший ее, под влиянием дружбы с Брешко-Брешковским^59, в самом боевом настроении, а ныне, томясь в солдатской шинели и рискуя попасть в окопы, приглашает видеть в ней же совершенно иные чувства. Потому что он «обвинение» в пацифизме принял за высшую похвалу. Истолковать же сюжет можно действительно на обе стороны.

<7 марта (22 февраля)>

8 марта (23 февраля). Четверг. Сегодня состоялся большой обед у Палеолога. Начинает твориться что-то неладное! На Выборгской стороне произошли большие беспорядки из-за хлебных затруднений (надо только удивляться, что они до сих пор не происходили!). Гр. Робьен^60 видел из окон посольства, как толпа рабочих на Литейном мосту повалила вагон трамвая и стала строить баррикаду. Навстречу им поскакали жандармы, и произошла свалка. Разобрать дальнейшее было трудно. Мы и на большой обед у Палеолога не смогли 6 попасть из-за полного отсутствия извозчиков, но выручили милые Горчаковы, приславшие за нами свою машину, на которой мы заехали по дороге и за ними.

<…>

Посольство приняло праздничный вид – все люстры горели, обеденный стол верхней парадной столовой был раздвинут во всю длину. Председательствовал посреди на одной стороне сам посол, против него – Трепов^61, еще недавно «первое лицо после Государя». Мы попали (и были тронуты таким милым вниманием) в «свою компанию» хорошо нам знакомых и дружественно к нам расположенных людей, вследствие чего обед и на нашем конце прошел оживленно. <…> Обед был в смысле меню изысканнее обыкновенных. Говорили речи, пили за здравие Государя, за российское воинство, за Францию. Речь Трепова я плохо расслышал (я сидел от него приблизительно на восьмом месте), но мне потом говорили, что она была необычайно тактична и остроумна.

<…>

9 марта (24 февраля). Пятница. <…>

Днем Эрнст с нашими девицами в Александрийском театре на генеральной репетиции лермонтовского «Маскарада», постановку которого Головин^62 готовил много лет в тесном сотрудничестве с Мейерхольдом^63. <…>

По выходе из театра наша молодежь видела, как казаки разъезжали по тротуарам Невского и разгоняли густые толпы народа. Решительно, это начинается! Говорят, что даже кое-где в городе и постреливали!..

10 марта (25 февраля). Суббота. Акица снова была в банке, но поспешила его покинуть, ничего не успев сделать, так как пронесся слух, что все магазины в ожидании беспорядков уже закрываются, что закроют и банк, а главное, что после полудня через мост на Васильевский остров не будут пускать.

К обеду Эрнст. Он был на Невском и видел, как конные войска оттесняли во всю ширину улицы толпу в сторону Николаевского вокзала. В том же направлении раздавались выстрелы. Говорят, что солдатам теперь приказано ложиться на землю, дабы лишить их возможности стрелять в воздух. Другой слух – более чудовищный (и если это окажется правдой, то события могут получить грозный оборот): будто по крышам домов расположены городовые, которые должны производить по скопищам стрельбу из пулеметов.

<…> Мне, однако, кажется, что все еще может «обойтись». С другой стороны, не подлежит сомнению, что нарыв созрел вполне и что так или иначе он должен лопнуть… Какие мерзавцы или, вернее, идиоты все те, кто довел страну и монархию до такого кризиса!

11 марта (26 февраля). Воскресенье. Пишу красками фигуру Зимы, но работа не клеится, я начинаю все более заражаться общей тревогой.

<…> Все крайне возбуждены и никто не питает иллюзий насчет успеха революционного движения. Представляется более вероятным, что полиция и штыки подавят мятеж. Но о мятеже, во всяком случае, можно вполне говорить как о факте уже совершившемся. <…>

12 марта (27 февраля). Понедельник. Чудный ясный день. Я воспользовался этим, чтоб начать рисунок «Лета» на холсте, однако работа никак не клеилась, и тогда я, случайно попав на старые, не совсем законченные этюды, сделанные в Брюгге и в Венеции, стал их подправлять, усиливать. Но недолго я этим занимался. Оторвала от работы чета Лебедевых – оба донельзя возбужденные. Анна Петровна – сущая Жанна д’Арк или Шарлотта Корде! Она горит желанием «убить Николая». Он же, Сергей Васильевич, особенно, вероятно, встревожен тем, что беспорядки могут привести к миру, а мир к закрытию его ядо-газового завода[124].

Иным настроением наполнилась наша квартира днем, когда к нам пришла сестра Катя^64 с Зиной и двумя крошечными и очаровательными девочками. В продолжение двух часов мы им показывали всякие детские книжки. Особенный успех имели «Мюнхенские иллюстрированные листы». Забавлялись и игрушками, которых у меня целый музей.

Вечером опять «хлынула волна революции». Зашедший к чаю Аллегри рассказал, чему он был очевидцем вчера, когда он, этот шалый человек, движимый ненасытным любопытством, вместе с сыном Петей отправился рыскать по городу. Особенно их поразила атака, произведенная конными жандармами на толпу рабочих с примкнувшими к ней солдатами! Пройдя Конюшенный переулочек, выходящий на Екатерининский канал, они принуждены были остановиться и тут заметили, что прохожие люди от чего-то прячутся, – это они прятались от выстрелов, долетавших с Невского. И там же, через канал, они видели, как ринулись в направлении к Царицыну Лугу жандармы, как «враги», а толпа рабочих встретила их выстрелами. Они видели и то, как жандармы пустились обратно, причем некоторые падали с коней!

<…>

Масса слухов сообщается по телефону. Будто осаждают (кто осаждает?) Государственную думу, будто она даже взята (кем?). Что-то серьезное там, во всяком случае, происходит. Оливы^65 с Потемкинской сообщили, что мимо их окон все время бродят кучки вооруженных рабочих, человек по десяти, а то и с полсотни. Изредка они стреляют, но в воздух – для острастки. Совершенно достоверно, что взбунтовавшимися полками (какими?) взят Арсенал на Литейном, освобождены узники из тюрьмы («Крестов»). Среди освобожденных оказался и только что посаженный Манасевич-Мануйлов^66 – правая рука министра и полицейский информатор Палеолога; его с овациями освободившая толпа проводила до дому; шествовал же он – по морозу – в светлой пижаме.

Горит Окружной суд (от нас в этом направлении едва заметное зарево). Приказами Государя Дума и Государственный совет распущены. Однако на сей раз «это не пройдет», ибо уже выбрано нечто вроде Временного правительства (!!) из 12 лиц, в состав которого вошли: Милюков, Маклаков (думский), Родзянко^67 и Керенский^68. Только что, впрочем (сейчас десять с половиной вечера), Добужинский^69 по телефону передал, что этот «комитет» уже распался. В ответ на вчерашнюю телеграмму Гос. думы получены довольно загадочные ответы – от ген. Рузского^70: «Телеграфировал Государю» и от Брусилова^71: «Мы исполним (sic!) свой долг перед родиной и Государем». Истолковываются эти телеграммы как присоединение обоих генералов к Думе и к восстанию. Наконец, ходят слухи, что арестованы Щегловитов^72, а также Беляев^73, военным же министром назначен (уже от Временного правительства!) какой-то никому в нашем кругу не известный Маниковский^74. Петербургский градоначальник будто бы ранен. Казаки отказываются стрелять и братаются с рабочими.

Шейхель^75 видел даже такую сцену (в субботу, около 5 ч. вечера) у Николаевского вокзала. Полицейский пристав шашкой зарубил оратора-студента; это увидал казак, проезжавший как раз мимо со своим взводом, отделился от товарищей, пробрался через густую толпу и, в свою очередь, зарубил пристава. После этого он закричал толпе: «Если из вас никто не выдаст, то мои не выдадут!» – и поскакал догонять свою часть.

Слух о взятии Крепости представляется мне все же вздорным. Я по-прежнему спокоен (не ощущаю щемящей внутренней тревоги – что было бы вполне естественно), однако я и не разделяю оптимизма более доверчивых людей. Но во что я решительно не верю — так это в какую-то осмысленность всего того, что творится, в какую-то планомерность. Еще новость, но уж очень нелепая: будто Протопопов^76 назначен диктатором.

Сейчас около одиннадцати. На улице ни души, но часа два назад, говорят, стреляли недалеко от нас, на Среднем проспекте. Я сам еще не слыхал пи одного выстрела. Впрочем, я не выхожу второй день. Не из трусости, а потому, что тяжело подыматься в наш шестой этаж пешком, так как лифт не действует. Электричество все же горит, вода идет, да и телефон, хотя и с задержками, действует. Никакого обещанного «настроения Пасхи». Акица пришла в восторг, узнав, что кричат «Долой войну!». Но все это носит такой спорадический характер! Все так неслаженно! И сколько во всем этом болезненной истерии! Каких-либо лозунгов еще не слышно. С моей точки зрения, это как-никак «голодный бунт». Все дело в хлебе – ведь хвосты у лавок за последнее время удлинились до жутких размеров. И каждый такой хвост клокочет возмущением. А это значит, что все дело в хлебе, иначе говоря, в войне, в фактической невозможности ее продолжать уже год назад, когда обнаружился чудовищный недостаток в вооружении – не было возможности вести войну!

13 марта (28 февраля). Вторник. А пожалуй, это и РЕВОЛЮЦИЯ!

Теперь и во мне возникла тревога, что выразилось уже в том, что я проснулся в 6 ч. Тревожность (скрывае мая изо всех сил) проявляется в повышенной раздражительности. Меня злят наши девочки, слишком беспечно, шумливо и весело воспринимающие события. Уже за кофием Дуня[125] взбудораживает всех сообщением, что она только что, высунувшись в окошко, увидела, как со Среднего проспекта к Тучкову мосту сворачивают один за другим автомобили с красными флагами. Толпа (в столь ранний час наличие толпы уже многозначительный симптом) их провожает кликами. В тот момент это сообщение показалось нам чем-то чрезвычайным и ужасно грозным, но уже к середине дня такие же проезды «революционных колесниц» стали явлением до того обычным, что даже потеряли всякую остроту новизны и успели «надоесть». Вот и сейчас в ясном морозном воздухе гулко гудит проезжающий грузовик и слышны крики «ура!».

Очевидно, опять мчится мимо нашего дома одна из бесчисленных партий солдат и рабочих, вооруженных винтовками и саблями наголо. Катят они во весь опор, в большинстве случаев в направлении к Тучкову мосту. В некоторых из этих самокатов сидят вместе с пролетариями сестры милосердия, а то и просто какие-то дамочки, а также штатские с красным крестом на ручной повязке. Очень принято – двум солдатам помоложе лежать с ружьем в позе прицела на колесных крыльях (раге-brise) грузовиков. Так более картинно, в этом больше показной удали. Публика приветствует каждую такую повозку сниманием шапок и криками «ура!».

Продолжение записи того же дня.

<…>

В 10 ч. наша кухарка принесла прокламацию, напечатанную на лоскутке серой бумаги очень тусклым шрифтом (очевидно, «приличные» типографии еще не в «их» руках). Ее ей сунул какой-то рабочий на углу Среднего. К сожалению, кроме обычных социалистических клише, начинающихся с призыва «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» и кончающихся ликованием по поводу того, что наступил «конец засилью капитализма», в бумажке ничего не оказалось. Акица увидала в этом призыве к соединению пролетариев предвещание скорого мира и пришла снова в восторг (в самих же совершенно для нее новых лозунгах она, разумеется, разбирается не лучше Коки!). Спрашивается, для кого такие бумажки предназначаются? Мне вспомнились университетские времена и какие-то демагоги из братушек, которых я видел ораторствующими в знаменитом коридоре среди кучек студентов… Я чувствовал всегда к таким смутьянам полное отвращение!

Соблазненный главным образом божественно-ясной, такой праздничной погодой, я наконец часов около одиннадцати решил пройтись в сопровождении всей семьи и Стипа^77 поглядеть поближе, что делается на свете. <…> Чего-либо сенсационного мы не видели, но когда мы шли по зигзагами протоптанной между сугробов тропинке по льду через Неву, то слышали несколько, и даже много, выстрелов, казалось, что стреляют у Академии художеств. На обратном пути по реке катилось эхо далекой тяжелой пушечной пальбы.

На углу 1-й линии и набережной мы присоединились к кучке, читавшей ходивший по рукам бюллетень, озаглавленный «Известия». Это единственное, если не считать лоскутка, сунутого в руку нашей кухарке, виденное за всю прогулку печатное слово. В этих «Известиях» имеется сообщение с фронта, а за ним распоряжение Временного правительства: текст приказа о роспуске Гос. думы (уже показалось сегодня странным увидать подпись «Николай») и тексты двух телеграмм Родзянки царю с предостережением об «опасности для династии». Так как листок был один и обладатель его вскоре скрылся, то мы его и не дочитали.

На улицах и площадях, покрытых снегом и залитых солнцем, все кажется празднично-прекрасным. Уж не предсмертная ли это красота Петербурга? Всюду довольно много слоняющегося народу, но все же это не грозные толпы, а, скорее, обыкновенные прохожие, а то и группы (человек в двадцать-тридцать) разговаривающих между собой обывателей довольно серого вида. <…> Немало военных и штатских чиновнического типа, но большинство – пролетарии, не столько «форменные рабочие с фабрик», сколько (если судить по виду) приказчики, конторщики, мастеровые; просто же мужичков что-то совсем не видал. Один раз мы видели, как рядовой солдат вытянулся перед генералом, но вообще это уже не полагается.

Солдаты и офицерство разгуливают по большей части невооруженные, но попадаются и солдаты, очень демонстративно щеголяющие кто винтовкой, кто шашкой. У Адмиралтейства и у Академии наук нам повстречались группы юнкеров-артиллеристов. Большинство прохожих имеют озабоченный, насупленный вид. Выражений радости, во всяком случае, мы нигде не встретили. Никаких кликов, если не считать жиденьких «ура!» «для проформы», вызываемых проездом «революционных колесниц». С деловитым видом, точно доктора, спешащие на тяжелую операцию, шла целая вереница курсисток из Университета – каждая с огромной краюхой черного хлеба, которые они забрали где-то для питательного пункта.

Но замечательно то, что нескончаемые хвосты продолжают с прежней покорностью дежурить на морозе у дверей булочных и мелочных лавок. Издали их легко принять за митинги, но, приблизившись, видишь свою ошибку. Какого-либо сочувствия низвергнутому правительству мы тоже нигде не встретили, если не считать двух свирепого вида унтеров дворцовой полиции, которые дерзнули выйти на улицу в полной парадной форме и с грудью, увешанной знаками отличия. В них чувствовалась какая-то готовность хотя бы и «умереть за батюшку-царя».

Стоя на углу у Адмиралтейства, они так и впивались глазами в прохожих, как бы даже вызывая какое-либо изъявление чувств, им противных. Я заметил, что у одного из этих служак в руках был какой-то медный прутик. В Крепости, на мачте, что высится над восьмигранным угловым павильоном, развевается не царский штандарт, а флаг необычайного вида и «как будто» красный. <…>

Дома мы узнали от прислуги, что разгромлен участок на Большом проспекте и как будто много городовых в разных местах убито. Все же часть этих несчастных продолжает сидеть на чердаках и оттуда постреливать из пулеметов, – это все обреченные жертвы идиотского плана

Протопопова. Естественно, что нигде никаких охранителей общественного порядка не видно, и это «ужасно необычайно» для нашего «полицейского» Петербурга. Жена нашего швейцара уверяет, что решительный день будет завтра. Ожидается прибытие «государева брата» (вел. князя Михаила Александровича^78), и в то же время ходит слух, что будет произведена основательная реквизиция всех «запасов» у частных лиц.

К сожалению, перестал действовать телефон, а то уж наверное мы бы получили ценнейшие сообщения и от наших друзей, разбросанных по всему городу, а самые сенсационные (и верные) от Палеолога – ведь он, наверное, мучается, что не может поделиться всем тем «историческим», чему он сейчас свидетель и что он по-своему (и совсем не глупо) характеризует. Леля^79, выходившая отдельно от нас, читала наклеенное на стене воззвание (от кого?), в котором жителям гарантируется безопасность и сохранность имущества. Плохой знак, если считают нужным (кто это считает? какие власти?) об этом говорить.

В общем, у меня впечатление как-то двоится. Многое из того, что видишь и слышишь, носит слишком случайный, бессвязный характер. Многие беспорядки, несомненно, не имеют какого-либо революционного смысла и вызваны паникой и негодованием при ощущении ныне уж несомненно наступившего голода! Но, может быть, многим руководит и чья-то воля.

Электричество и водоснабжение все еще, слава Богу, действуют (и ни на минуту не переставали действовать), и это, во всяком случае, добрый знак. Но магазины все закрыты, и торгуют лишь мелочные лавочки.

Около 4 ч. я снова вышел и <…> отправился один на разведку. Мне очень хотелось найти второй выпуск «Известий», но его уже весь расхватали. Не удалось даже толком прослушать чтение его вслух в одной из многочисленных небольших группок, обсуждавших события по панелям Николаевского моста и на Благовещенской площади. Вообще меня поражает неорганизованность такого важнейшего рычага революции, как пресса. Комическое и даже жалкое впечатление производят, напр., такие сценки: барышня – вероятно, курсистка – булавкой силится приколоть к стене гектографированный листок (меньше странички школьной тетради), призывающий «товарищей» к порядку; а на Конногвардейском бульваре листок каких-то неофициальных «Известий» прикреплен также булавкой к коре дерева. Я застал момент, как его по складам старался прочесть какой-то простолюдин, а кучка не то дворников, не то писарей с унылым видом его слушала. Всякий видит в соседе провокатора, сыщика или просто политического врага. В этих «Известиях» уже говорится об отобрании в казну земель духовенства, помещиков и «удельных» (apanages), требуется введение 8-часового трудового дня и т. п. Правительство считается окончательно рухнувшим.

С Благовещенской площади видно было, как вдалеке языки пламени, прорвавшись из зияющих окон Литовской тюрьмы, лижут ее стены – я собрался было идти смотреть туда, но в эту минуту из-за церкви грянул резкий залп. Я предпочел повернуть в другую сторону. Поразило меня, что никакой сенсации эта стрельба в «беседовавших» на площади людей не вызвала. Видно, все уже «привыкли» к такой острастке и не считаются с ней. Иным казалось, что стреляли сверху, из одной из боковых глав Благовещения.

Пройдя несколько шагов по бульвару, я издали поглядел, как пожарные тушат пылающий особняк министра Двора гр. Фредерикса^80 (его-то за что?), и вышел через Замятин переулок (мимо бывшей квартиры Дягилева^81—ах, как жаль, что его здесь нет!) к Неве и оттуда через лед домой. <…>

К этому моменту (было около 5 ч.) вечером солнце уже совсем померкло из-за дыма пожаров, и все приняло сразу какой-то угрюмый и даже угрожающий вид. Из наших окон видна почти вся панорама. Столб черного дыма третий день как возвышается над тем участком панорамы, где находится Окружной суд, другие, и более близкие, очаги: дом Фредерикса и Литовский замок. Кроме того, перед каждым полицейским участком горит костром бумаг его архив вперемешку со всяким добром (якобы награбленным), что вытащили из казенной квартиры только что еще всемогущего пристава. Наш полицейский участок на Большом проспекте совсем опустошен, а сам пристав добит почти до смерти (у него репутация большого взяточника). В помещении участка, по словам прислуги, найдена масса муки, сахару, окороков, сапог и т. д. Возможно, однако, что часть этих запасов предназначалась для нужд нижних чинов. Костры перед участками питаются пачками всяких «дел», частично переплетенных в фолианты, и – в громадной массе – ненавистными паспортными книжками! Характерно, что наша деревенщина Мотя[126] сначала очень испугалась беспорядков и даже горевала, зачем не уехала к себе в Воронеж, а как поглядела вместе с другими прислугами, как расправляется народ с полицией, так вернулась домой вся сияющая. «Теперь я уже не боюсь! Это хорошо! Нет, теперь я не боюсь!..»

<…>

Судя по всяким разговорам и слухам, уже начались какие-то разногласия среди наших новоиспеченных жирондистов и якобинцев. Юридическая же природа образования Совета рабочих депутатов пока еще совсем не выяснена. В каком отношении он находится к Гос. думе, все еще что-то как будто представляющей, и к Временному правительству? Это нечто вроде государства в государстве или правительства в правительстве. С другой стороны, утешительно то, что как раз в призывах этого Совета много благоразумия и умеренности. И еще трудно сказать, насколько заверения, что «мы будем биться до конца», не политический блеф для успокоения союзников и для острастки Германии, а главное – для выигрыша времени. Или наш старик (Милюков) всерьез собирается продолжать проигранную игру? С него все станет.

За чаем взывал к своим, чтоб они были более сдержанны и осторожны в изъявлениях своих симпатий и антипатий. К сожалению, менее всего этим моим призывам поддается сама моя Акица. Чувствую, что нашу Кулечку^82 обуревает некий энтузиазм. Причем она многое принимает вкривь и вкось – и так именно, как того бы хотелось ее золотому сердцу. С моим житейским опытом она совсем не желает считаться (ее старый и в своем роде милый грех!). Даже сердится на меня за мой холод, за «преступное равнодушие».

14 марта (1 марта). Среда. Сегодня я не выходил, потому что валил густой снег и дул резкий ветер. Это производит особенно удручающее впечатление после вчерашней «праздничности». Кое-что от «второго дня Революции» мы видели и не выходя из дому. Утром к нам во двор посыпались пули. Это продолжают стрелять полицейские, посаженные еще распоряжением Протопопова на колокольню лютеранской церкви св. Михаила (на углу 3-й линии и Среднего проспекта), и Акица даже видела, как, ударяясь об брандмауэр соседнего дома, они в ней выбивали «вспышки» снега. Дворник отказался на это время носить по квартирам дрова… <…>

В 11 ч. пришли Браз^83 и Аллегри – оба почти сияющие и даже на радостях принявшие какую-то прокламацию, подписанную Родзянко, за объявление «Республики». Спрашивается, чему они радуются? Им-то какая польза будет от того, что у нас вместо упадочной монархии водворяется хаотичная республика?

Тут же Аллегри рассказывает вещи вовсе невеселые. Он собственными глазами видел, как жестоко расправлялась с околоточным, жившим в их доме, «озверевшая толпа». В конце концов несчастного убили, и труп его пролежал несколько часов на улице.

<…>

Электричество не горело до наступления темноты.

15 марта (2 марта). Четверг. Снова ясный день. На улице спокойно, но трамваи еще не ходят. Поработав немного над «Летом», я отправился вместе с Акицей и Кокой на далекую прогулку. Всюду довольно много всякой публики, но уже гораздо меньше «демонстративных автомобилей». Масса вооруженных ружьями солдат бредет с бесцельным видом. У каждого алый бант на рукаве, а кокарда на фуражке заменена красным лоскутком. В одной из кучек на набережной Невы вслух читались «Известия» (все еще редкость). Тут мы узнали о задержании Государя где-то у Бологого. Тотчас же во мне проснулась острая тревога за Царскосельский дворец. Вообще, особенно страшно за все памятники, которые так или иначе «причастны к царизму».

Мы дошли до нашего родного квартала «у театров». Стены Литовской тюрьмы («замка») представляют самое печальное зрелище. Белая штукатурка над каждым окном запачкана следами черного дыма и почему-то точно помазана пестрыми мазками – желтыми и рыжеватыми. <…>

У лавок длинные хвосты (раза в четыре длиннее, чем в начале зимы), но объясняют это тем, что получилась временная задержка в поставке продовольствия и в то же время выросла запасливость хозяек. <…>

Наконец, зашли мы и в наш прародительский дом на улице Глинки и поднялись к милому Альбертюсу^84. Он, видимо, уже и думать перестал о своих службах и напялил себе алый бантик. Очень настаивал, чтоб и мы такие себе нацепили – для безопасности. Ни единым добрым словом и он не упомянул о царе. Меня вообще поражает, что ни в чем не выражается какое бы то пи было впечатление от низвержения самодержца, «помазанника Божьего»! Точно этого и не произошло, точно никогда никто в России не царствовал. Все принимают известие об его задержании, об его аресте как нечто давно ожидаемое и естественное. И не слыхать о каких-либо самоотверженных героических выступлениях «наших роялистов».

На Екатерининском канале у Львиного пешеходного мостика против дома выгоревшего Полицейского архива (охранки?) целая гора всяких бумаг, видимо выброшенных три дня назад из окон и так с тех пор и лежащих. Среди них кучи (ненавистных) паспортных книжек, частью погоревших или истлевших, частью новехоньких и лишь подмоченных снегом. Прохожие эти документы подбирают и читают, потом снова бросают. Приставленный часовой никак не реагирует. <…> Сама «наша» Казанская часть вся выгорела по Офицерской и по Каналу и еще дымится; однако каланча стоит, а с ее макушки развевается красный флаг.

Дошли мы и до «Астории» (на углу Исаакиевской площади). Гостиница по нижнему этажу заколочена, однако очень небрежно, и солдаты влезают в нее и вылезают, чуть отодвинув две доски. Местами видно внутренность ресторана; солдаты бродят в поисках, не найдется ли еще чем поживиться. Никакой охраны я здесь не заметил (вообще, милиция, о которой много разговоров, покамест, скорее, миф!). На значительном расстоянии от «Астории» пахнет вином и разбросана масса битых бутылок. Мебель свалена кучами, но люстры по-прежнему висят, как будто не попорченные. Фасады испещрены пулями, и курьезно, что стекла в окнах не проломаны, а точно очень аккуратно продырявлены круглыми дырками. <…>

Вечером мы с жадностью прочли последний выпуск «Известий журналистов», который кто-то из наших с трудом раздобыл. Гессен по телефону подтвердил известие, что состоялось соглашение между Советом рабочих депутатов и Гос. думой по вопросу о министерствах. Избраны, под председательством кн. Львова^85 (он же министр внутренних дел): Милюков (иностр. дела), Шингарев^86 (земледелие), М.И.Терещенко^87 (финансы), Ковалевский^88 (просвещение) и (пожалуй, самое важное) Керенский (юстиция). Зато продолжаются разногласия в самой рабочей среде.

Упорные слухи ходят о взятии немцами Двинска и даже Риги; с другой стороны, пронесся слух, что в Германии революция. Добужинский побывал вчера у Гос. думы. Там неописуемый хаос. Все время подходят войска на присягу новому строю. Их с великим трудом удается задерживать снаружи и не пускать внутрь. Протискавшись под самый портик подъезда, Добужинский слышал речь Милюкова, которого солдаты подняли на руках. Основной мотив речи – продолжение войны, нужно довести раз начатое дело до конца, а для того нужны порядок и дисциплина. Видно, и сейчас он будет упорно «сражаться за Царьград»! Говорил он гладко, но, по отзыву Добужинского, очень скучно.

<…> Сейчас (около полуночи) на улице совсем тихо. Тем не менее у всех настроение кислое, и даже моя жена утратила несколько своей бодрости.

16 марта (3 марта). Пятница. Снова чудный ясный день – сильный мороз. Начался день с того, что неврастеничка Дуня, со слов кухарки Аннушки, сообщила, будто Думу уже разогнали и теперь все будут драться между собой. Интуитивная антиципация? Вчера из того же источника (я записываю, хоть и нельзя этого делать, – записываю, ибо это очень характерно для настроения в низах, в широких массах) мы узнали, будто убита балерина Кшесинская, а на Петербург движется целая масса войск: 16 000 казаков и три полка. Для отпора им двинуты к вокзалам вооруженные рабочие. Родзянко бежал!

Встал кислый. Ничего не хочу делать. Плафоны опротивели, даже возникла мечта – авось переворот освободит меня от непосильных обязательств. Приходят и такие мысли – вожделенные: авось революция, ее настроение, ее идеи дадут мне мужество вообще освободиться от всего, что так или иначе основано на чем-то, что я про себя характеризую словами: «Писать Сатурнов и Меркуриев для золоченых потолков в кабинетах всяких директоров». Это разве достойное занятие? И мерзость – вся эта подделка под какой-то стиль, под старину, под нечто, чем я могу любоваться, но что мне в основе своей не свойственно! С другой стороны, разве такое освобождение для меня лично не запоздало? И разве можно ожидать, что «оковы типично буржуазной культуры» в ближайшее время будут сброшены и вместо них воцарится для искусства чудесная, человечная свобода? Не направляемся ли мы вообще сейчас к еще горшему рабству?

Однако и помимо всего такого личного я глубоко встревожен всем и за всех. У меня противное чувство, что мы куда-то катимся с головокружительной быстротой! Всего неделю назад мы жили в самой что ни на есть «абсолютной монархии», а ныне мы чуть ли не в «федеративной республике»! Не то надо радоваться такой перемене, а не то мы ударимся в какой-то хаос, из которого не выбраться…

<…> Попал у Аничкова моста в самую гущу манифестации, продвигавшейся по Невскому со знаменем впереди, на котором было начертано «Земля и Воля». На подъеме к мосту манифестанты остановились и спели… заупокойную по погибшим на этом месте жертвам революции. <…> В витрине «Русской воли» уже вывешен плакат: «Николай Романов^89 отрекся от престола» и т. д. Прохожие читают это с видом полного равнодушия. С таким же безмятежным и вяло-деловитым видом какие-то пролетарии, чаще совсем молодые ребята, снимают геральдических орлов, украшавших аптеки и магазины «Поставщиков Высочайшего Двора» (их по Невскому немало), и тут же жгут эти символические скульптуры на разожженных кострах. Один солдат тащил золоченую лапу такого орла в виде булавы. Какой-то мальчишка, подкладывавший в огонь распиленные куски орла с вывески куафера Молэ, весело и добродушно приговаривал: «Вот тебе, Николашка! Вот тебе!» <…>

На меня отречение Государя производит не столько тяжелое и трагическое впечатление, сколько впечатление чего-то жалкого, отвратительного. И тут Николай II не сумел соблюсти достоинство. Точно актер, неудачно выступавший в течение долгого и очень утомительного спектакля, теперь сконфуженно уходит в кулису. К сожалению, этот актер неумелыми своими жестами поджег самые подмостки – и теперь спрашивается: когда-то они догорят до конца? Удастся ли их восстановить «новой дирекции»? Или на этом месте будет пустырь? А может быть, это все только обман? Едва ли! Дурное впечатление производит, впрочем, и та всеобщая легкость, и та беспечность, с которыми воспринимается самый факт падения самой грандиозной, самой внушительной монархии! И опять что-то нашептывает старую, но уже не внушающую доверия песенку: эта-де легкость – мудрость. Будто? А как нет, как нынешние кривичи и вятичи доиграются до необходимости нового призвания варягов? Впрочем, и в таком случае вера в чудо – этот ужас русского мировосприятия, – пожалуй, не ослабнет! Да и не разберешь, что означает са мая эта «вера в чудо», – означает ли она силу или слабость? Красоту или безобразие?

Во всяком случае, изумительно и до предельной степени жутко, что столько крови было пролито, столько жертв заклали во имя «священного принципа монархии», а ныне его сбросили, как старую, ненужную ветошь. Сбросили – и как будто даже забыли?! Впрочем, если сегодня никто не плачет по монархам, то уже завтра, наверное, поплачут, и даже те, которые сейчас напялили себе огромные красные банты и чистосердечно мнят себя революционерами…

17 марта (4 марта). Суббота. Очень выдающийся в моей личной жизни день. Я покинул свою «хату с краю» и «пущен в коловорот»! Вытащили меня Гржебин, Добужинский, Петров-Водкин и больше всего сам Горький. Я бы предпочел остаться зрителем и в стороне – больно все, что творится, мне чуждо, и уж очень отчетливо стал я видеть вообще суетную природу вещей. Но теперь мне не дадут опомниться, и на попятный идти поздно. С другой стороны, те перспективы, что передо мной, не лишены даже известной грандиозности! Просыпается и какое-то чувство долга. Многое из того, что теперь может сделаться в специально художественной области, может быть сделано лишь при моем ближайшем участии, а то и – руководстве. Вот я взялся за лямку, хоть и предвижу, что вся предстоящая деятельность будет одним сплошным разочарованием! Эх, был бы здесь Дягилев!

Однако расскажу все по порядку. Рано утром телефон от Кузьмы Петрова-Водкина. Приглашает сегодня к Горькому: он-де, Кузьма, был вчера вечером у Алексея Максимовича, и они нашли, что теперь самое время соединиться художникам, обсудить общее дело и (поразительная конкретность и быстрота) наметить кандидата в министры искусства. Даже все уже согласились на том, что министром должен быть Дягилев. После этого я звоню к Гржебину, которого застаю в сборах – ко мне. Оказывается, они с Горьким решили созвать «Учредительное Собрание по вопросам искусства», и он сейчас едет ко мне <…>, чтоб сговориться предварительно о главном. Тут же: «Мы вас, Александр Н., прочим на такой высокий пост»; я прерываю его: «Вы же знаете, что я от всяких главенствующих постов отказываюсь»; на это он: «Ну, увидим».

<…>

По телефонному уговору с Рерихом я пришел раньше всей массы, и мы наспех <…> обсудили главные пункты. Начали собираться. Пришли все званые, но пришли и незваные, пришли и такие, которых никто не знал в лицо… Всего набралось свыше сорока человек, и небольшая гостиная Алексея Максимовича оказалась набитой до отказа. Председателем, после того что я наотрез отказался, выбрали Рериха.

Из самого же собрания получилось то, что я и предвидел, т. е. сплошная бестолочь, – достойный сюжет для смехотворной сатиры, но отнюдь не нечто дельное. <…>

Возвращались мы от Горького по чудесной, трескуче-морозной и ясной ночи большой компанией пешком (всем было по дороге). <…> Повсюду – полный порядок. Довольно много патрулей вокруг горящих костров. Нигде никаких криков или ругани. Пьяных вовсе нет (а их за последние дни было много, несмотря на запрещение крепких напитков, – почти столько же, как в эпоху расцвета «монопольки»[127]). А вообще, все носит какой-то неправдоподобный характер, точно сон. И вот опять спрашиваешь: неужто и впрямь русский народ так мудр и зрел? Или этот порядок есть только выражение общей вялости и общей усталости? Мое же личное внутреннее беспокойство почему-то не перестает расти – без каких-либо видимых поводов. Или это я только теперь стал переходить от подсознательных восприятий к сознательным? Или это встревоженность зрителя, отсмотревшего лишь первый акт трагедии, ее «завязку», и мучимого любопытством: что-то будет дальше?.. А вдруг и его, зрителя, тоже потащат на сцену?

Испортила мне еще настроение телефонная (от Горького) беседа с Серг. Илиодор. Шидловским^90, товарищем председателя Гос. думы. Я хотел его привлечь в качестве толкового парламентария и тонкого ценителя искусства (сначала я по тем же основаниям обратился к В.Д. Набокову^91, но он сразу и решительно отказался: его слишком поглотила навалившаяся на него груда дел – он был как раз занят составлением правительственного манифеста), и вот самый тон такого обычно бодрого и отзывчивого Шидловского удивил меня и огорчил. Или это просто тон переутомленного работой и заботами человека, который за последние шесть дней лишь один раз побывал у себя дома? Во всяком случае, этот «обожатель Эрмитажа» тусклым голосом промолвил: «Сейчас не до министерства искусства, когда скоро просто нечего будет есть; хорошо, солдаты пока спокойны, но когда им не дадут пайка, что их удержит от погрома?!» Тут же он сообщил, что комиссаром по бывшему Министерству Двора уже назначен Н.Н. Львов^92 – для меня совершенно незнакомое имя. Выходит, что, пожалуй, наша депутация запоздала, и мы явимся в гостиницу, в которой уже нет ни одного свободного номера. Да и гостиница без настоящего хозяина! Как бы не вышло уж чересчур глупо! <…>

Завтра большой день: я в составе депутации отправляюсь в Думу!

18 марта (5 марта). Воскресенье. Один из самых богатых впечатлениями дней моей жизни! Я увидел собственными глазами и как бы нащупал наше новое правительство. Увы! Меня это не успокоило относительно будущего.

Итак, во исполнение намеченного вчера у Горького плана несколько депутатов отправились сегодня, снабженные выработанными (крайне бестолково выработанными) директивами, в Государственную думу, дабы войти – от имени художественного мира – с пожеланиями организационного порядка, направленными главным образом на образование известной системы по охране наших художественных сокровищ.

У самого Таврического дворца улица запружена ожидающими автомобилями, у каждого флажок с красным крестом; ворота в низкой ограде оберегаются тремя солдатами, которым Горький издали помахал своим пропуском, после чего они распорядились дать нам дорогу сквозь осаждавшую ограду толпу. Несмотря на такую предосторожность, широкая площадь перед дворцом оказалась густо наполненной людьми, обладающими, очевидно, такими же пропусками и явившимися сегодня по самым разнообразным своим делам. И получилось что-то вроде биржи, впрочем, не особенно шумливой. У самых колонн портика среднего корпуса свалена огромная куча мусора: пустые коробки от консервов, банки, всякие бумажки, объедки – это отбросы трехдневного питания засевших в своей цитадели парламентариев. Пришлось через эту кучу перелезать. Под колоннами совсем тесно, хотя непрерывно прибывающих манифестантов туда и не пускают, а заставляют (отряд солдат, вооруженных штыками, заставляет) проходить мимо по двору в стороне от подъезда. К манифестантам то и дело, несмотря на холод, выходят из дворца думские люди под открытое небо и обращаются к ним с речами. Неумолкаемо трещит аппарат кинематографической съемки.

В дверях, ведущих внутрь дворца, давка. Караул солдат с большим трудом сдерживает напор. Цепляясь друг задруга, мы все же добираемся до дверей и проникаем внутрь. В перистиле перед ротондой снова караул и еще по караулу у дверей в боковые камеры. Густой смрад и туман от пыли и испарений стоит в ротонде, где биваком, прямо на полу, расположился значительный отряд солдат. Ротонда, видимо, служит антикамерой знаменитого Совета рабочих депутатов. В перистиле сутолока невообрази мая, солдаты, чиновники, сестры милосердия, мужички в тулупах, горничные с подносами чая, телефонистки и переписчицы, офицеры, журналисты – всё это снует в разных направлениях или топчется на месте. Впечатление вокзала на какой-либо узловой станции.

Через несколько прекрасных, но совершенно загаженных комнат надворной стороны мы попадаем в широкий, слабо освещенный коридор. Тут Горькому, после некоторого ожидания, удается с помощью встретившегося знакомого провести нас в обширную комнату № 48, где тоже много народу и где нам приходится, уже уставшим, так и не снявшим ни калош, ни шуб, ни пальто, с четверть часа топтаться в виде «жалких просителей». За канцелярскими столами здесь сидят усталые, плешивые господа помещичьего вида, вяло прихлебывающие чай и вяло между собой беседующие. На нас ноль внимания; лишь на минуту грандиозная фигура Шаляпина^93 возбуждает некоторое в них любопытство.

Наконец от одного из столов отделяется тучный, холеный и добродушный типичный «барин» и, отрекомендовавшись «Петр Неклюдов»94, спрашивает, что нам угодно. Узнав, в чем дело, он удаляется в дальнейшие глубины с докладом о нас. Урывками и другие господа принимают в нас участие. Тут же, сидя на подоконнике, два господина оживленно о чем-то спорят; один из них оказался сам Пуришкевич^95, особенно прославившийся своим участием в убийстве Распутина. Немало мечется юношей определенно семитического типа. Особенно поражает меня один – ярко-рыжий, с взлохмаченными волосами и с эспаньолкой. Наконец возвращается Неклюдов и тащит за собой члена правительства – единственного, которого он отыскал и на которого ему «удалось наложить руку»; остальные уже все отбыли в Мариинский дворец. И это оказывается не кто иной, как наш милый С.И. Шидловский, – с потемневшим до неузнаваемости, изнуренным лицом, едва от усталости держащийся на ногах, одетый в свой неизменный рыжеватый, грубого английского сукна костюм. Читает (посылая, вероятно, нас про себя ко всем чертям) наше предложение и говорит: «Это, очевидно, будет сейчас же принято, но надо вам обратиться к князю Львову». Наскоро прощается и убегает.

Мы снова как бы брошены, но все же на сей раз у нас уже имеется два добровольных покровителя – помянутый Неклюдов и один из приставленных к нашей группе еврейчиков, сильно напоминающий тех, с наклеенными усами и темными очками, детективов, которые встречаются в комических американских фильмах. Еврейчик берется служить нам путеводителем, и мы следом за ним вместе с г-ном Неклюдовым отправляемся дальше. Через три комнаты и два коридора попадаем в нечто похожее на официантскую или буфетную, заставленную шкафами и примыкающую к кухне, откуда все время девушки, заглядывающиеся по дороге на Шаляпина, выносят подносы с бесчисленными стаканами чая. И тут сидят почтенные, плешивые, заморенные «помещики».

Однако еврейчик № 1 вовсе не для них привел нас в этот закоулок, а для изготовления нового, «более действенного» обращения нашей депутации к «главе правительства». За составление этого обращения тут же и берется сам его приятель, кудластый Миша (так он представился: «Зовите меня Миша»; позже мы узнали, что его фамилия Гуревич), который с ужимкою трагика, играющего роль Фиеско (а то и Наполеона), быстро добывает несколько листов бумаги, расчищает стол и начинает диктовать – однако уже не «обращение к кн. Львову», а нечто вроде указа за подписью самого Львова. Это обращение он озаглавливает словами: «Постановление от имени председателя Совета министров». Эту бумагу он вручает Горькому со словами: «Теперь вам остается только ее подсунуть для подписи». Горький, Шаляпин и мы все покорно выслушиваем это наставление, причем никто из нас понятия не имеет, кто этот самозваный редактор. Неклюдов, который, впрочем, по склонности русского барина к скоморошеству, видимо, наслаждается такой нечаянной потехой, не знает и еврейчика № 1, но это выясняется позже, тогда как нам сначала кажется, точно эти все люди сплочены одним, и очень важным, делом.

В бумаге говорится (от имени кн. Львова), что нам предоставляется право образовать специальную милицию для охраны памятников и музеев, а также право издавать потребные для той же цели распоряжения и т. д. Ничего подобного мы не просили, и «получение» подобных правомочий представилось нам неожиданностью, однако ни у кого из нас не хватает решимости противостоять прыткости и апломбу нашего инструктора, и мы слепо сдаемся стихии, которая сразу нас и выносит через коридоры во двор и наконец выпихивает меня, Шаляпина, Неклюдова и еврейчика № 1 в чей-то, откуда-то для нас раздобытый Гржебиным, автомобиль. Остальные отправляются нас ждать к Манухину^96, у которого мы все должны обедать. Автомобиль оказывается реквизированным у наших знакомых и соседей по улице Глинки, гр. Мордвиновых! Горький отстал от нас еще во время последних переходов в Таврическом дворце, но все же прибыл в назначенное место на какой-то другой машине.

Едем по ухабам неубранного и только утоптанного снега. То и дело встречаются манифестации с красными флагами, с лозунгом «Земля и Воля» и с заунывным похоронным пением «Русской Марсельезы». Довольно жалкое и унылое впечатление. На Литейном проспекте нас останавливает милиционер-гардемарин и требует, чтобы мы позволили раненому из лазарета и его здоровому товарищу примоститься на подножке машины и чтоб мы довезли их до Чернышева моста. На улицах масса народу, исключительно пешего, часто встречаются пикеты вокруг пылающих костров; доносятся возбужденные крики или отрывки речей среди митинговых сборищ.

В нашем густо заполненном автомобиле идет разговор. <…> Неклюдов слышал, что в Кронштадте матросы перерезали семьдесят офицеров, трупы их выбросили на лед и «торжествующий пролетариат» не разрешает их хоронить. В Гельсингфорсе тоже беспорядки, 12 офицеров убито; это особенно тревожит Неклюдова, так как там у него дочь замужем за офицером. Вот тебе и «бескровная»! (До сих пор в нашей революции люди особенно любовались «отсутствием крови» – не то что французская – Великая.) Опять-таки по слухам: царь оставлен на свободе и уехал в Ставку прощаться с войсками, и оттуда же приходят известия, что солдаты отказываются отпустить своего верховного вождя и готовятся защитить его или умереть вместе с ним. Ходят и самые противоречивые слухи относительно отречения. Меня особенно поражает тот совсем равнодушный, беспечный тон, с которым Неклюдов рассказывает об этом и говорит о возможности реставрации Николая II.

Целью нашей поездки оказался вовсе не Мариинский дворец, а здание Министерства внутренних дел (точнее, Совета этого министерства), находящееся за Александрийским театром, насупротив здания Театральной дирекции.

Здесь имеет временное пребывание новый Совет министров, иначе говоря, Временное правительство. Автомобилей перед подъездом не больше полудюжины (видно, мало еще кто знает, где устроилось правительство). Почти пустая раздевалка. Прекрасная классическая россиевская[128] архитектура. Тусклое освещение. Пальто снимают услужливые сторожа – точь-в-точь как только что они их снимали с Кассо^97 или со Столыпина^98. В качестве вооруженной охраны всего два караульных солдата со штыками у входа на широкую парадную лестницу и несколько прапорщиков или юнкеров на ее площадке. Не дойдя еще до нее, мы знакомимся с «новым министром Двора» – точнее, с исполняющим эту должность Н.Н. Львовым (не князем).

Сразу узнал известный тип русского барина – из категории милых выродившихся или ramollis[129]. Лицом похож на Сазонова или на Сержа Волконского^99. Жеманистые манеры. Тощий, длинный, несколько развинченный. Характерна манера: поминутно, внезапно среди фразы как-то припадать к собеседнику с просьбой «Дайте папиросочку», получив которую он судорожно и закуривает. Темный, странно темный цвет лица и рук. Репутация у Львова – «кристаллически честного земца»; пусть она за ним и остается, но, несомненно, он никуда не годится как деятель в настоящий критический момент, да еще в такой сложной сфере, как (бывшее) ведомство Двора. А кроме того, он сразу производит впечатление человека недалекого ума. Познакомившись с Шаляпиным, он сразу начинает мямлить, в тоне слегка покровительственном, какие-то комплименты, как-де он любит Шаляпина в «Борисе», как умно Шаляпин ведет сцену в тереме и т. д. Познакомившись с целью нашего приезда, Львов утверждает, что это касается именно его, берет нашу бумажку, еле знакомится с ее содержанием и сразу соглашается с тем, что в ней изложено: «Отлично, я сейчас вам ее подпишу» (все это происходит еще на тех же ступенях лестницы, на полпути к средней ее площадке!). Однако в самый этот момент появляется откуда-то Горький (приехавший за несколько минут до нас и сразу занявшийся не нашими делами, а хлопотами за каких-то евреев, уже успевших им овладеть) и настаивает, чтоб бумагу подписал председатель Совета, с чем Н.Н. Львов моментально соглашается.

Теперь мы наконец на верхней площадке лестницы; под строго классической колоннадой посреди высокая дверь – в зал Совета. Из дверей коридора справа выходит группа лиц с понурым и сумрачным Гучковым^100 и с юным сияющим красавцем М.И.Терещенко во главе. Слева же к средней двери в зал пробегает белый как бумага Милюков, – он, обыкновенно обладающий удивительно цветущим видом. Терещенко, заметив Шаляпина, направляется к нам. Он весь какой-то улыбчивый и держит себя не как демократический министр, а как милостивый принц. Однако говорит совершенно осипшим голосом. Остальных из этих внезапных вершителей судеб не примешь за сановных министров, а скорее они производят впечатление каких-то дожидающихся своей очереди просителей.

Все это время я не переставая ищу глазами того, кто меня более всего интересует… Где же Керенский?! Наконец я спрашиваю о том Терещенко. «Да вот он – там, под колоннами», – указывает он мне на «очень молодого человека», беседующего с Гучковым, сидя на скамейке для сторожей у дверей в зал, и я узнаю в нем того беспокойного, стремительного «юношу», который уже не раз за прошедшие три четверти часа проносился мимо меня и которого я принимал за какого-то чрезмерно усердствующего писаришку. Я не откладывая направляюсь к нему, чтоб лучше его разглядеть, но в это время он срывается с места, расталкивает и огибает группы, прямо подбегает ко мне с протянутой рукой и быстробыстро говорит: «Здравствуйте, я – Керенский, пойдемте, здесь невозможно говорить!» Вероятно, на меня ему указал Горький или Гучков в какой-то не замеченный мной момент.

Пожав, все с той же поспешностью, руки остальных, он как-то сбивает нас в одну кучу и почти бегом проводит нас через три комнаты в отведенную ему невзрачную комнату в одно окно – имеющую вид не то приемной, не то лакейской. С нами в одной куче, кроме меня, Шаляпина, Неклюдова и Львова (Горький опять куда-то исчез), оказывается совершенно нам незнакомый и до тех пор не замеченный человек; это близкий приятель Керенского – инженер П.М. Макаров^101. Не успели мы рассесться – частью на двух креслах, частью на боковом деревянном диване, а Керенский за невзрачным письменным столом, – как последний принялся говорить, и почти сразу разговор принял какой-то обостренный характер и переходит в спор.

Создается атмосфера, напоминающая безумные главы в романах Достоевского. От природы уже испитое лицо Керенского сегодня показалось мне смертельно бледным. Совершенно ясно, что этот человек уже много ночей совсем не спал. Выражение лица кислое – но ему это вообще свойственно, он, видимо, очень редко улыбается, пожалуй, никогда не смеется. На нем черная, застегнутая до самого ворота тужурка, что придает ему несколько аскетический, но и очень деловой вид. Говорит он громко, моментами крикливо, высоким фальцетом, с головокружительной стремительностью и с легким пришепетыванием (происходящим от поджима нижней губы). Изредка внезапно среди фразы он останавливается, кладет голову на ладонь, закрывает глаза, точно засыпает или впадает в обморочное состояние, но затем снова пускается вскачь, продолжая начатую и оборванную на полуслове фразу. После только что нами отведанной бездари и просто российской вялости Керенский производит необычайно возбуждающее впечатление, и определенно ощущается талант, сила воли и какая-то «бдительность». О да! Это прирожденный диктатор!

Но спокойно с таким человеком едва ли можно что-либо обсудить, и постепенно наша беседа сразу переходит в спор, тем более что Н. Львов с момента входа в комнату Керенского стал неузнаваемым. Из ласкового, утрированно-вежливого джентльмена он превратился в какого-то петуха, злобствующего и пробующего наскочить то с одной, то с другой стороны на противника. Видимо, он в своих дворянских чувствах в высшей степени оскорблен, что какой-то «мальчишка», не дворянин и ничтожество, вдруг позволяет себе им «распоряжаться».

Львов сразу стал отказываться от своего только что полученного поста, после того как Керенский, уже посетивший сегодня Зимний дворец для решения, годится ли дворец как помещение для Учредительного собрания (он решил, что не годится), поручил дальнейшее наблюдение за дворцом Макарову, не потрудившись посовещаться с ним, Львовым, об этом. Бедный Львов, запинаясь от волнения и возмущения, это ему и поставил на вид и объявил о своем отказе от поста. На это Керенский, повысив тон, заявил, что Львов не может отказаться, и тут Львов стал кричать: «Как так! Не могу? Кто может запретить? Дайте папиросочку. Да вот я и отказываюсь. Я отказываюсь, и баста! Никто в мире, и менее всего вы, не может мне в этом препятствовать!»

И действительно, остается необъяснимым, почему не только Зимний дворец, но и все дела Министерства Двора оказались вдруг в ведении Керенского. Разве только потому, что он уже на пути к диктаторству? Неклюдов мимоходом шепнул мне: «О! Он поразительно талантлив, он единственный из них из всех (намекая на министров), который что-нибудь делает!» И вот поэтому Керенский и на пути к диктатуре. Остальные как работники никуда не годятся, и естественно, что вся работа должна фатально сосредоточиться в его руках!!

При этом я не могу упрекнуть Керенского в определенной и оскорбительной бестактности. <…>

Не могу скрыть от себя, что во всем поведении, во всей манере быть и в разговорах Керенского много наигрыша, «каботинажа», но актер он, во всяком случае, неплохой. Кроме того, я думаю, что известный каботинаж, при подлинном уме и прозорливости, вещь для государственного деятеля не столь уж и плохая…

Из дальнейшей беседы выяснилось, что Керенский нашел Зимний дворец в образцовом порядке, что Царскосельский дворец (который он тоже уже успел посетить) он поставил под надежную охрану и что вообще приступил к урегулированию всей деятельности по бывшему Министерству Двора. <…>…К нашему выступлению он отнесся «с величайшей благодарностью» и высказал разные общие пожелания успеха. Для него это действительно козырь, заключающийся в том, что он может как бы опереться на целую группу лиц, пользующихся авторитетом в данной области. И все же, что именно он от нас ждет, он так и не высказал, а са мая наша беседа оборвалась внезапно после того, как в дверях появился какой-то курьер, вызвавший Керенского в Совет. Стремительно собрав разложенные перед собой бумаги, Керенский сорвался с кресла и, ни с кем не простившись, ринулся вон из комнаты…

Обедать нас потащил к себе Неклюдов, живущий на Михайловской площади, в особняке через дом с особняком покойного П.Я. Дашкова^102, а по другую сторону с Михайловским театром. <…>

Самое наше (первое!) заседание состоялось в другой (небольшой) столовой, в нижнем этаже, за красным сукном. Занялись мы сразу составлением «обращения к массам», направленного к предотвращению «вандализмов». Из четырех текстов Горького, моего, Шаляпина и Билибина^103, как это ни странно, наиболее удачным и целесообразным оказался последний. Затем Шаляпин ознакомил нас со своей несколько туманной мечтой о новом театре, и, наконец, было решено целой группой отправиться в Петергоф, чтоб убедиться на месте, что все там в порядке.

Уже мы собирались расходиться, когда около полуночи нежданно-негаданно вваливается группа из четырех человек – представителей Общества архитекторов-художников, откуда-то узнавших о нашем собрании и поспешивших явиться под видом ближайших союзников и с призывом к вящей осторожности, как бы де нам не навлечь на себя обвинение в самозванстве. Возник нелепейший разговор, который стал грозить перейти в ссору <…>. И в этой глупейшей интермедии мне с ясностью представились вообще те испытания, которые ожидают «обновляющуюся Россию». Отовсюду теперь вылезут такие же дилетанты-демагоги. Ведь успела та же четверка предложить где-то услуги по устройству торжественного погребения «жертв революции». Она даже выбрала и самое для того подходящее место: площадь перед Зимним дворцом! Под видом борьбы за свободу, за «коллективное начало» и пуская в ход всякие новые для них же лозунги, они пролезут до нужных им вершин, и станут эти репетиловы и Хлестаковы оттуда только мешать людям более компетентным делать настоящее дело.

Вернулся я домой в половине третьего, проделав весь путь от Михайловской площади до 1-й линии пешком и перейдя Неву по льду. <…>

Всюду полная тишина. Акицу я разбудил и не мог удержаться, чтоб тут же в главных чертах ей не рассказать про наши похождения и поделиться тем воодушевлением, которое в нас вызвала встреча с Керенским. Должен сознаться, что меня пленит даже его столь, казалось бы, неказистая внешность, кисловатое выражение лица, бледность, что-то напоминающее не то иезуита или ксендза, не то… апаша. Именно такие люди, пусть лукавые, но умные, талантливые люди, одержимые бешеной энергией, а не «профессора» вроде Милюкова, или «кристально чистые» джентльмены вроде Н. Львова, или изящные монденные англоманы вроде Терещенко, могут сейчас сделать нечто действительно великое. Уверен, что и в главном вопросе всего настоящего момента, в вопросе о войне, Керенский поведет ту линию, которая сквозила уже в его думских речах. Мне очень захотелось быть в ближайшем контакте с ним. И ему я бы мог быть полезен.

19 марта (6 марта). Понедельник. Может быть, «мы и нужны», но как бы и здесь все не остановилось на добрых намерениях. Это сомнение возникло у меня сегодня, после того, что П.М. Макаров, официально назначенный «комиссаром по дворцам» (что это такое?), сообщил мне о своем намерении пригласить вместо Н.Н. Львова некое лицо из Москвы, имя которого он предпочитает пока держать в секрете. Кто бы это мог быть? <…> Казалось, тут бы и посовещаться совершенному новичку в этой сфере с нами. И почему-то мне кажется, что этот «эстет» Макаров не остановил своего выбора на Грабаре или ином действительно заслуженном деятеле, а опять остановился на каком-то «барине». Вообще, увы, ничего особенно хорошего я уже от него (да, пожалуй, поглядев вчера на всех наших «вознесенных до высшей власти») и от всего Временного правительства в целом, от всяких этих наших типично российских «либералов», не вижу!

Сегодня <…> я отправился на второе заседание у Неклюдова. Кстати, я совершенно убежден, что и этот «парламентарий без места» хочет с нашей помощью найти себе какое-либо амплуа вблизи высших правительственных кругов. <…>

Заседание прошло в обсуждении, каким образом правительство должно нас утвердить – под названием «Комиссии по художественным делам». Составлена новая бумага с предложением нашего сотрудничества… И снова тревога, так как, по слухам, хоронить «жертв революции» собираются на площади Зимнего дворца, где со временем предполагается соорудить грандиозный памятник. Ввиду этого памятника так и захлопотали господа архитекторы. Тут является и опасность, как бы стотысячная толпа, которую привлечет погребальное шествие, под влиянием каких-либо шалых демагогов не ринулась бы на самый дворец и заодно на Эрмитаж! <…>

Встревожили нас (меня в особенности) и известия, полученные (наконец!) из Петергофа. Местная автомобильная рота, помещенная в Придворных конюшнях, объявила, что она не желает дольше оставаться в этом здании (считая такое помещение ниже своего достоинства «освободителей народа»), а требует, чтоб ей был отведен сам Большой дворец. <…>

20 марта (7 марта). Вторник. Вихрь, захвативший меня, крутится все быстрее и быстрее, и это лишает меня возможности вести эти записи с достаточной последовательностью и полнотой. <…>

В.А. Верещагин^104 затащил меня <…> к себе «выпить стакан красного вина». У него оказалась сравнительно молодая супруга, не поразившая нас особым изяществом своих манер. Вряд ли можно назвать ее дамой. Сам Василий Андреевич, видимо, уже оправился от первого испуга. Впрочем, я всюду замечаю тот же тон «приходящего в себя обывателя», уже решившего, что худшее миновало, что можно считать революцию недействительной. Слышатся даже первые проблески пропаганды не только в пользу монархии вообще (против чего я ничего не имею), но и в пользу лично Николая II.

<…>

В кухне тоже перемена настроения. Недавно все четверо наших кухонных дам пылали негодованием на полицию, а нынче уже плачут над погибшими городовыми. Всех тронули умилительные похороны этих «обратных жертв революции». Мне эта расправа с полицейскими представляется самым темным пятном на порфире нашей «бескровной». Извели людей за то, что они были верны своему долгу!

21 марта (8 марта). Среда. Сегодня наконец состоялась наша поездка в Петергоф. Дивный яркий день без ветра. Выбрался из дому за полтора часа, ибо и на сей раз пришлось шагать через весь город пешком. Извозчики совершенно исчезли, трамваи еще не ходят. При входе в Балтийский вокзал грозные пулеметы. На вокзале, битком набитом солдатами, с трудом отыскал Макарова. Ехали (в вагоне 1 класса, но без билетов) и туда, и обратно стоя, так как все сидячие места заняты солдатами или их поклажей. Дышать почти нечем. Однако поезд (в 10 ч.) отошел без запоздания. <…>

В Петергофе все как будто обстоит вполне благополучно, хотя насмерть перепуганный генерал Лермонтов^105, произведший на нас впечатление порядочной развалины, ничего со своей стороны не предпринял для ограждения дворцов. Лишь одна шальная пуля от проходивших мимо

Большого дворца ораниенбаумцев пробила где-то окно. Однако настоящих сведений о далеко лежащих дворцах и павильонах – о Собственной Его Величества даче, о Бабигонском Бельведере, о Павильоне Озерков, о Мельнице и т. д. – он вообще сообщить не мог (ну как самому не прокатиться и не поглядеть собственными глазами!). Более осведомленным оказался архитектор Миняев, который уже вошел в контакт с новыми городскими властями (исключительно военными, солдатскими) и даже «отлично с ними ладит». С ним мы и проехали к «папашиным»[130] Придворным конюшням – со специальной целью урезонить автомобильную и циклистскую роты, имеющие намерение завладеть Большим дворцом. Как раз попали на приготовления к затеянному «дозору» по дворцам с целью поисков оружия (это якобы для успокоения населения!). Я был польщен тем, что среди толпы этой военной молодежи сразу оказалось несколько юных «прапоров», для которых мое имя было знакомо и которые что-то из моих писаний читали. Добрый знак. Вообще же удалось необычайно быстро договориться по всем пунктам. Все оказались вполне сознающими важность сохранения такого сокровища, каким является в целом Петергоф, и сразу наметилась организация самой охраны. <…>

22 марта (9 марта). Четверг. <…>

Уже сняты бронзовые золоченые орлы с ворот, ведущих во двор Зимнего дворца; на воротах же в сад при дворце они еще красуются.

23 марта (10 марта). Пятница. <…> Утро снова провел в составлении проекта по реформе Эрмитажа. Мне главным образом хотелось бы сделать наш музей более доступным массам, и, имея это в виду, нужно первым долгом в корне реформировать Эстампный отдел. Вернулся я и к реализации своей заветной мечты о создании Историко-бытового музея – и это в Зимнем дворце.

<…>

Удивительно, как незаметно во всей заварившейся сутолоке проходит известие об аресте царя. Возмутительны все те пакости и пошлости, которые теперь изрыгают по адресу этого «лежачего» всякие негодяи <…>.

Случайно встретил (еще вчера или третьего дня на Невском) С.И. Шидловского. По его сведениям, положение на фронте улучшилось, а то первые дни было совсем плохо: беспорядки, красные флаги, отказы целых частей исполнять приказы, открытое дезертирство, убийства офицеров. Но в Кронштадте безобразия продолжаются вовсю. Из другого источника слышал, что дезертиры потянулись с фронта целыми массами. Мне кажется, во всяком случае, мы воевать дольше просто не в состоянии. Надо только надеяться, что Милюков это поймет и отложит (хотя бы на время) свое «до победного конца» и свою мечту водрузить крест на куполе св. Софии…

<24 марта (11 марта) – 29 марта (16 марта) >

30 марта (17 марта). Пятница. Отличная статья 3. Гиппиус^106 о Петербурге с помещением ею уже давно знакомого стихотворения[131], и, увы, как нарочно, в моем фельетоне наборщики (или корректоры) переделали Петербург на гнусный Петроград. <…>

31 марта (18 марта). Суббота. С 9 часов поездом поехал в Царское убеждать, чтобы не хоронили местных жертв революции на площади перед Старым дворцом, и заодно осмотреть дворец… <…>

Осмотр дворца и места, избранного нами для погребения, навел меня на грустные размышления. Когда мы топтались по перекрестку, обсуждая, хорошо или нехорошо будет здесь стоять памятник, я все время думал о том, что из окон ротонды на нашу группу поглядывает унылый взор царственного узника. И не так жаль его, как досадно на него, что этот человек так нелепо, так бездарно проиграл свою игру, не только сам не сумел воспользоваться неограниченными возможностями, предоставленными ему его положением, но и вообще загубил самый источник этих возможностей! Кстати, никакой охраны и в этой части парка не видно. Хорошо ли берегут Николая? Вообще, я непрестанно думаю о том, что слишком скоро и вполне все успокоились, и как бы жестоко за это не поплатиться России. Сейчас он жалкий, но завтра он может стать всемогущим, и расплата тогда будет столь жестокой, как и бессмысленной. Нам авось сойдет? Авось ему не воспользоваться сонливостью революционного Аргуса, ибо он сам сонлив, сделан из того же национального теста, как и вся масса недовольных им подданных! <…>

<1 апреля (19 марта) >

2 апреля (20 марта). Понедельник. Внутреннее неудовольствие растет. И на то имеются веские причины. Начать с того, что я вообще выбит из колеи, очень устаю от непрестанной суеты и мало отдыхаю на чем-либо действительно дельном. Для личного творчества совсем не хватает времени. А затем меня начинает пугать, что я все глубже увязаю в той тине, в которую я вошел добровольно и по чувству долга и из которой я не знаю, как выбраться. Чувство увязывания обусловлено тем, что я никак не могу нащупать почву, на которую можно было бы стать. <…>

К сожалению, я переживаю одновременно разочарование в своих живописных работах. Об «Азии» я даже думать боюсь. На «Европу» я попросту махнул рукой. На плафон Мекка стараюсь не глядеть. Все прервано, во всем утеряна нить творческой радости. Моментами ужасно хочется… заболеть, слечь на месяц в постель, полежать в полузабытьи. Может быть, даже отведать страха смерти для того, чтобы лучше оценить жизнь! Или еще – уехать бы из России вон, хотя бы в Германию. Неужели и летом я не поработаю просто, не оздоровлюсь художественно на натуре, не забуду о городской суете среди природы?

<…>

<3 апреля (21 марта)>

4 апреля (22 марта). Среда. Ясность утра побудила меня сегодня взяться за брошенную на полпути «Зиму». Однако за три часа работы я только успел окончательно разочароваться и даже прийти к решению – вовсе отказаться от удручающего меня заказа. После этого полегчало, но, спрашивается, надолго ли хватит этого решения? Вообще, мой мезальянс за последние дни очень усиливается. Тут всё вместе: и внешние обстоятельства, и личные переживания. В живописи и рисовании (иллюстрации не клеятся) я все как-то до сих пор, несмотря на свои 47 лет, не могу найти своих настоящих приемов. Работу над историей живописи я совсем забросил вследствие ощущения, что все равно теперь из этого ничего не выйдет. Сотрудничеством в «Речи»[132] я все более тягощусь. <…> Ну а в смысле внешних обстоятельств – все сводится к ощущению накапливающейся грозы. Гнет при этом не столько то, что одна из молний может поразить тебя и твоих близких, а то, что вообще «страшен гнев Господень». А гневу нельзя не быть. Идиотизм, гордыня, злоба, ложь, корысть, лукавство – все пороки гниющей культуры не могут добровольно уступить требованиям добра или хотя бы простого здравого смысла! Облагораживающее сознание собственной ничтожности не желает встать с повинной пред лицом Судии! Завязывается смертный дьявольский бой. И разумеется, дело здесь не в немцах, русских или «союзниках», а в том, что или должен восторжествовать принцип какой-то человечности, или все человечество должно захлебнуться в крови, запутанное в безысходном безумии! Более чем когда-либо я ощущаю всем своим существом, что нужно кончать войну немедленно и во что бы то ни стало, именно нужно! <…> Нужно кончать, пока голод и вызванная им анархия и сами не прикончили нас (вместе со всем прекрасным, что имеется в культуре). <…>

<…>…Прошелся с Макаровым по северо-западному квадрату Зимнего дворца. Этот «Ночной дозор» тоже не способствовал тому тяжелому настроению, в котором я сейчас нахожусь. Жутко ощущать еще не остывшее и как-никак дорогое мертвое тело. Жутко гулять по чертогам твердыни, построенной на века, а ныне погрузившейся на дно бездны. Все еще так, как было. Все в образцовом порядке: те же величавые портреты, то же обилие золота, полированного мрамора, бронзы, хрусталя, так же почтительно бесшумно скользят кланяющиеся на ходу лакеи, оставшиеся на ночное дежурство. Но хозяев нет, они ушли. Какая мощь во всем! Как глубоко заложены фундаменты этой цитадели, как прочно завязаны канаты, которыми этот державный корабль был скреплен с другими такими же кораблями! Вот серия андреевских сановников и фельдмаршалов, вот Мольтке^107, Фридрих^108, какие-то чужеземные принцы и герцоги. Вот сам грозный Николай Павлович в казацком мундире. Сколько положено труда, какие принесены жертвы, сколько мучительной, кропотливой, созидательной работы, запасливой на века вперед! Какая сложная огромная культура! И вот нужно было, чтобы в один недобрый вечер Александр Александрович^109 вошел к своей Дагмаре^110 и зачат был тот, благодаря которому все это огромное, по-своему святое (во всяком случае, всячески освящаемое) развалилось, как карточный домик: ни шпицрутены, ни Сибирь, ни блеск, ни Победоносцев^111, ни Сперанский^112, ни Витте^113, ни уроки «сверху» (несчастье с сыном), ни советы снизу (Распутин) не помогли, не спасли. Механизм часов вдруг остановился, машина встала, – и в этом своем сказочном оцепенении она являет несравненно более трагический вид, нежели если бы от только что минувшего остались бы развалины, обломки, груды пепла.

«Что это за лестница?» – спрашиваем мы седенького гоффурьера с баками. «Это фрейлинская, по которой фрейлины сходят, когда бывает прием». И это жутко: для него они еще сходят, для него еще приемы не отошли в вечность, возобновятся завтра, послезавтра. Спрашивается, какие мысли должны сейчас роиться в этих головах? Какую по-своему глубокую драму должны они переживать! Ведь в них не могла сразу умереть та культура, те традиции, которые в иных лакейских династиях утверждались веками. Старенький гоффурьер, несмотря на выраженную им готовность служить новым господам, кажется мне совершенно убитым. И тут же возникает другой вопрос: да все ли действительно бесповоротно кончено? Так-таки и не вернутся хозяева, которых все здесь ожидают? Последний актер этой пьесы был настолько плох, что нет шансов на ее возобновление. А пессимизм мой все же мне нашептывает: можно и возобновить; но что с теми же актерами – рассчитывать не надо, а что тут будет властвовать достойный – на это надежд нет совсем никаких.

<…>

5 апреля (23 марта). Четверг. День погребения жертв революции. Утром сыпал мелкий снег, но к 12 часам он перестал, а к вечеру моментами даже стало сквозь разорванные облака выглядывать солнце. Дали на Неве вырисовывались очень отчетливо; на площадях, улицах и на крышах – масса снега. Странный вид являют деревья, запорошенные лишь с одной стороны свирепствовавшей еще позавчера пургой.

Кухни и дворницкие сулили на сегодня самые страшные вещи: общую резню и т. п. Наш Дементий даже замкнул парадную и никого не желал выпускать. <…>

На самом же деле пролетарии себя обнаружили с самой выгодной стороны. Они соблюдали во время всех шествий и манифестаций строжайший порядок, и это стало ясно с первых же эшелонов погребальной процессии.

Наиболее отважные решились даже выйти из своих нор на улицу. Сначала и мы глядели на шествие из окон Зининой[133] квартиры (рядом с нами в доме), но затем, из-за одной слишком затянувшейся паузы, мы сошли вниз с 4-го этажа, вышли, дошли до набережной и далее в обществе Зины и приятеля ее мужа совершили обход почти всего города; мало того, даже побывали на самих «могилках».

Самым жутким моментом был тот, когда появились (на Кадетской линии) вслед за черными знаменами первые два гроба, обтянутые ярко-красным сукном. В этом сразу сказался, и с особенной отчетливостью, новый дух времени, разрыв с самым закоренелым обычаем (я не ожидал от соотечественников, что они так дерзко порвут со священными ритуалами смерти), сказалось и что-то злое, вызывающее. Гробы как-то потеряли свой смысл «ларцов успокоения», символ примиряющего конца. Алый цвет сообщал им особую живучесть или гальванизованность. Красивая такая лодочка, двигавшаяся над массой обступавших ее рабочих, казалась каким-то «ведущим обездоленных куда-то на бой». Совершенный Брейгель! (особенно его «Триумф смерти») – вот что напоминало зрелище на Марсовом поле, когда таких гробов привалило с Выборгской стороны сразу 51, и они, согласно церемониалу, отделились от общего потока процессии и вступили в пустынную зону, окружающую места погребения. Казалось, что «злые гробы» спешат засесть в общую траншею, в которую их внедряют для воспитания и насаждения немилосердного народного гнева.

<…>

…Я поражен той стройностью, которую обнаружили неисчислимые полчища «пролетариата»! Выходит, что сила, достоинство, благородство – на их стороне, на стороне простых трудящихся людей. Буржуазия же, обозленная и напуганная, попряталась, насторожилась. Впрочем, это искус, и не совсем напрасный.

Печальные и так дружно ступавшие сегодня люди представляют собой опаснейшие легионы для будущих «войн по существу». У буржуазии едва ли найдется достаточно сил, чтобы раздавить этих «врагов». Правда, буржуазия сейчас говорит немало слов о свободе, но, в сущности, «воевать за свободу» в буржуазном понимании – это значит помогать империализму (и тому же кайзеру), одолеть, обуздать, укротить грозную силу пробудившегося трудящегося люда. Подобного «перенесения фронта» не миновать. Что же касается того, как эта новая война кончится, то это никак предвидеть нельзя. Нельзя учесть и то, прочной ли окажется показавшаяся мне сегодня столь внушительной сила! Ей может и не хватить выдержки. И она может забрести в тупичок национализма в каком-либо новом «социал-пролетарском толковании слова». Странно, во всяком случае, что так мало лозунгов за мир! Все больше «Земля и Воля» или «8-часовой рабочий день». Иначе говоря, чисто насущные, материальные, «брюховые» требования!

<…>

6 апреля (24 марша). Пятница. <…>

С Фоминым^114 и Щуко в коляске бывшего придворного ведомства объехали театры, с тем чтобы проверить, как исполнены распоряжения о снятии эмблем царской власти и как они (эмблемы. – Ред.) сохраняются. В Мариинском их просто задрапировали, в Михайловском (по рассказу) бережно сняли; но хуже, как назло, обстоит с чудесными уборами Александринки. Орел с плафона арки просцениума кусками сбит и помят, содраны, заодно с орлами, разные веночки, львиные головки и шлемы с авансценных лож. Еще, к счастью нашему, оказался толковый вахтер, который (в ожидании лучших времен) все их сложил в кладовую.

<…>

Мне бы уехать! Ох, уехать куда-нибудь! <…> А с другой стороны, где, спрашивается, во всем мире есть теперь такое место, чтоб я мог жить без постоянного отвращения?! Да и отвращение-то носишь с собой благодаря тому, что в большинстве случаев отлично знаешь, что надо делать, но не обладаешь достаточным мужеством, чтобы жертвовать собой.

7 апреля (25 марша). Суббота. Сегодня мои дамы пришли с дивного концерта в Мариинском театре в совершенном экстазе от Керенского. Акица только в нем и видит спасение. <…>

<8 апреля (26 марта) – 13 апреля (31 марта)>

14 апреля (1 апреля). Суббота (Страстная Суббота.) В первый раз в жизни подхожу к Пасхе без всякого ощущения. В Четверток даже удивился, когда увидел по улицам бредущих с «12 Евангелий» со свечками. Сегодня снова изумился находке в передовице Набокова «пасхальных нот». <…>

15 апреля (2 апреля). Воскресенье. Пасха. Чудный весенний день. Трамваи не ходят. На улицах масса народу, особенно солдат и девиц. Но порядок всюду образцовый. И вечером, на ночной службе, очевидцы говорят, что царил полный порядок и при самом благополучном настроении. Петров-Водкин даже всплакнул. Факелы на Исаакии пылали. Крестный ход прошел без обычных удавлений. Акица мне поднесла яичко с подписью Керенского.

Портрет Керенского висит у изголовья Дуниной кровати, и когда ее спрашивают: «Кто спасет Россию?» – она очень решительно, вразрез с обычной робостью, скороговоркой отвечает: «Керенский».

Утром я подвинул сразу и «Зиму» и «Лето». Дети строили в бывшей спальне новую выставку «Маритиме-Лаэртских художеств». Кока для нее написал большую картину вроде фрагмента из какой-то падуанской фрески. При некоторых еще ребячествах совершенно поразительная техническая зрелость и несомненно гностический дар. Леля тоже отличилась со своими автопортретами, накатанными ее пастелью в полтора часа. Надя делает успехи в натюрморте. Участвует еще Атя (милые затеи, но слабое исполнение), маленький Рерих^115 (хуже его детских вещей, он немного «полый»), Шура Леви^116 (народная мабюзедонт), Попов^117 (хорошие рисунки) и внезапно зарисовавший Эрнст – коновод всей нашей юной компании. Кока отличается и в рукописном каталоге.

<…>

Тревожные известия пришли из Туркестана, где Советы рабочих и солдатских депутатов спустя три недели после переворота арестовали Куропаткина^118 и другие власти. <…>

16 апреля (3 апреля). Понедельник. Почему-то за день образовалось очень кислое настроение. Быть может, это просто усталость, а быть может, душа яснее, чем в другие дни, почуяла общую безысходную ложь. <…> В 2 ч. со своей молодежью отправился к Добычиной^119 (на выставку). Вся публика (не так уж много и очень не блестящая с виду) столпилась в первой зале полукругом и встречала гостей. <…> Запомнилась встреча «бабушки» Брешко-Брешковской^120. Добычина ринулась на парадную и вернулась, ведя под руки старушку, обрюзгшую, тяжелую, с оплывшим, перекошенным и недобрым лицом. Пошло целование и приветствия. Поцеловался и я с бабушкой (позже еще раз – по настоянию не выпускавшей ее Добычиной). «Бабушка русской революции» тоже произнесла свой маленький спич с благодарением Финляндии за приют, оказанный нашим беглецам-революционерам. Милюков и Родичев^121 произнесли каждый по «плакатной» речи, в которых больше всего меня поразило отсутствие чисто военных призывов. Только все о свободе и о враге-реакции. Увы, сама выставка вышла серой и вялой. <…>

<17 апреля (4 апреля) >

18 апреля (5 апреля). Среда. Угнетенное настроение, главным образом из-за сознания безнадежного состояния мировой болезни. <…>…У меня…идет внутренняя борьба… я ощущаю все усиливающуюся болезнь воли. Каждое намерение у меня двоится и «навертывается на себя». И пустяки, и большие вещи влияют при этом в той же степени. Самые простые, новые детальные соображения занимают мое внимание в одинаковой мере, как самые важные (как, например, вопрос о моем отношении к войне). А тут еще все наши превратились в ярых большевиков и весь день туманят мне голову (но и освежают душу) своими гневами, своими разоблачениями и проч. «Правда», «Земля и Воля», «Известия СРиСД»[134]так и переходят из рук в руки.

<…>

В 5 ч. Палеолог. Страшно встревоженный. Его больше всего беспокоит рыхлость, мягкотелость всего организма. Невозможность водворить какой-либо порядок. А отсюда – анархия. Дошел даже в своем историко-философском дилетантизме до признания необходимости немецкого дядьки для России! Указывает на бесчисленные упущения, порождающие нелепые недоделки и развал. В общем, я согласен с тем, что он говорит (особенно в критической части), но наши «души», разумеется, совершенно разные.

<…>

19 апреля (6 апреля). Четверг. <… >

Днем ездил со Щуко осматривать Елагин дворец. Макаров собирается его отдать, ввиду предстоящих летом боев, под лазарет. Не был в нем с самого 1904 года. Сохранность парадных апартаментов поразительная. Распорядительность и героизм лакеев (все та же дворцовая культура) спасли дворец от хулиганов, пришедших его грабить и искать в нем «документы» и удовлетворившихся разломом одного шкафчика и кражей одного фарфорового лебедя, отломанного от вазы. Тем более представляется чудовищным, что спасенное и пощаженное людьми темными интеллигент, эстет ныне собирается отдать на гибель.

<…>

<20 апреля (7 апреля) – 30 апреля (17 апреля)>

1 мая (18 апреля). Вторник. В два приема весь день проходил по улицам. Сильный холод из-за затора льда, который снова стал, задержанный морозом и Дворцовым мостом. Зато блестящее солнце и, в общем, на улицах очень прекрасно. Первая прогулка была к площади Мариинского театра, где обещан был специальный митинг. <…> Вместо митинга мы услышали в исполнении оркестра, разместившегося на эстраде в углу театра (где вход артистов), «Эй, ухнем!» и бесчисленное количество «Марсельез». Какой-то господин с лицом Пуанкаре прочел по листочкам, делая вид, что импровизирует, с большой затратой жестов, длиннейшую речь о слиянии искусства и свободы. Говорили и другие – не более интересно. Над проездом между театрами развевалось огромное знамя всех нас, пацифистов, обрадовавших стихом Пушкина «о благословенности союза меча и мира»; за оркестром на красных знаменах надпись о «правильном распределении заработков».

На знаменах длиннейшей процессии рабочих Васильевского острова (вместе с которой мы и перешли мост) только значатся бескорыстными примиряющие слова: «Да здравствует Интернационал!», «Пролетарии всех стран…». Одно, впрочем, знамя шедшей навстречу нам толпы было черным и гласило красными буквами: «Анархисты Василеостровской части», «Да здравствует коммуна!». Какие-то намеки на дележку. Его оберегал отряд матросов (тоже черных), вооруженных винтовками. Красива была группа одной народной школы, по которой случайно (в фуражках и юбках) было распределено много синевы, и они несли синий флажок своего района. Вполне художественных флагов и знамен не видели, но некоторые – шелковые с бахромой и ярким золотом, красиво закручивались ветром. Картины на них, все без исключения, возмутительно плохи и банальны, сюжеты подобраны: братание солдата и рабочего, похожего на плута. Одну из этих хоругвей расписал академик за 560 руб., и весьма скверно.

Около 4-х ч. вышли снова <…>. Неоднократно видели проезжающий с треском разукрашенный грузовик, на котором восседали какие-то оперные малороссы, какие-то кормилицы… Мы прямо прошли к дворцу Кшесинской, но были снова разочарованы, ибо никто никаких речей уже не держал и толпа вокруг него была редкая. Пришлось удовольствоваться прислушиванием к разным группам. Особенно увлекались речами какого-то рабочего-латыша, который растолковывал любознательному солдату, в чем суть про Ленина, войну, мир, про большевиков, и в то же время парировал вставкам трех интеллигентов – одного студента, одного господина в мерлушковой шапке, заявившего, что он эсдек[135] и украинец, и одного явно, несмотря на штатский костюм, полицейского, также заверявшего, что он эсдек «с самых 1870-х годов». И в этом, и в целом ряде других подобных примеров приходится поражаться ясностью мысли, планомерностью доказательной системы, а главное, той корректностью, с которой спорщикам из народа удавалось отстаивать свои позиции. На Марсовом поле ряд митингов (с кучками публики в 200–300 человек вокруг каждого оркестра) и десятки маленьких спорящих кружков. Основная тема: Ленин. В большинстве случаев происходит его защита от обвинений в подкупе Вильгельмом^122, но с оттенками, что с ним-де мы все же не согласны до конца. Толковую по форме, но кисловатую по тону речь говорил один студент – о необходимости заставить немцев свергнуть Вильгельма перед тем, как вступить с нами в переговоры.

Эта переходная формула с уступкой обывательскому чувству возмездия – са мая сейчас распространенная среди политиков улицы. Особенно показательную речь слышал я, отставши от других, один, на Дворцовой площади.

Тут уже юноша в военной форме призывал к братанию с немцами и горячо защищал немецких социев от обвинения в убежденном служении империалистической политике. Быть может, во всем этом много слишком большой доверчивости и простоты. Зато омерзительны все выпады буржуев разных толков. Омерзителен самый тон этих выпадов, напоминающий ярость балованных собачонок, хватающих за икры гостей. Гнуснейший огонек паники в глазах, пена бешенства у рта, и при этом, разумеется, всякие громкие фразы и непременно призывы к расправе. Всего отвратительнее были речи какой-то старухи-лавочницы в шерстяном платье и бархатном пальто в группе, столпившейся у Адмиралтейства. Тут уж прямо слова вроде: «Таких людей (намекая на оттесненного с напором оппонента-рабочего) надо прямо уничтожать». Увы, я остаюсь во всех подобных случаях нем. На Марсовом поле попробовал было поддержать рабочего от довольно лукавых инсинуаций какого-то почтенного вида интеллигента (нечто вроде чиновника банка), но сразу же замолк просто потому, что мне кажется, будто мой «ультрабуржуазный» вид и разговор должны вызывать скорее гадкое впечатление. Да и теряешься сразу вследствие отсутствия памяти на точные ссылки и факты, которыми теперь только и принято козырять. Впрочем, все это не имеет большого значения, ибо в воздухе чувствуется, что дело мира продвигается гигантскими шагами (ему же в сильной степени должны послужить вышедшие сегодня статьи «Новой жизни»[136]). Ничего подобного тому, что сейчас «пущено в оборот», не было бы мыслимо хотя бы в день погребения жертв революции. Прислоненные к Павловским казармам, стоят ряд знамен с надписями: «Мир без аннексий», «Необходимо союзников убедить примкнуть к нашей декларации», «Довольно крови», «Международное братство». Около этих знамен прапорщик очень бонмезонистого вида держал речи в пользу отмененной смертной казни. Но, с другой стороны, близится и кризис. Буржуазия в панике перед социализмом, так просто не уступит и способна в своем упорстве навязать войну до полного изнеможения всех. Все это, во всяком случае, до того интересно, что просто нет сил серьезно относиться к нашим художественным делам.

<…>

Пока ходили гулять, пропала наша красавица кошка. <…>

2 мая (19 апреля). Среда. Коке сегодня 16 лет. Утром снова писал «Весну» и «Осень». Прошел их тонами и белилами.

<…>

За обедом были Стип и Попов. Шоколад от Балле, принесенный первым (то есть Яремичем), стал черт-те знает какой дрянью. Кока и Саша катались днем на велосипедах наемных по Марсову полю. <…>

Холодный, но ясный день. Кошка нашлась в дровяном сарае <…>. Леля и Борис Петрович^123 принялись шить сапоги и очень увлекаются.

3 мая (20 апреля). Четверг. Утром продолжил делать подмалевок «Весны» и «Осени» (для панно Казанского вокзала). <…> Чехонин^124 <…> рассказывал, что вчера Савинков^125 был у Керенского и что тот очень пессимистически настроен: «Все равно-де России погибать! Не один немец, так немец и англичанин, поделив, сделают из нас свою колонию». <…>

К чаю пришел Аллегри. Я не выходил на улицу, но говорят, что всюду маленькие митинги и всюду говорят «за» и «против» войны. За войну особенно хлопочут дамы. Эрнст, направляясь к нам, видел ораторствующего Чехонина. Вот отчего Бог не одарил меня еще талантом оратора и к чему во мне так много «залежей деликатности», заставляющих меня даже в частной беседе, и пока меня не разбесили, «щадить» противника? В душе же зреет императив к настоящей борьбе. В моих колебаниях много и от малодушия, и от ощущения незрелости. Ведь такие характеры, как я, получают свою зрелость не из книг, а из себя; а вот лаборатория души, застигнутая врасплох рядом мировых катастроф, еще не подготовила тех противоядий, с которыми я бы мог подойти к делу того общественного врачевания, составляющего как будто мое назначение.

Замечательно, что я забыл начать сегодняшнюю запись с того, с чего начался день – не только мой, но и России, мира. Я не упомянул о ноте Милюкова[137], вызвавшей у нас в доме целый взрыв негодования в лице всех наших «большевиков» и поведшей к военным демонстрациям. Вообще, я замечаю, что именно «фон» момента я часто упускаю заносить в свою запись, ибо в данный момент он кажется общеизвестным. Но я ведь вообще пишу больше для самого себя, нежели в качестве летописца. Цель моей жизни – отчасти суверенного порядка, то есть запасание материалами для будущих переживаний своего прошлого, отчасти же – информационного, для себя же. В этой путанице и смене дел и лиц полезно вести хотя бы лично для себя ряд подлинных и правдивых протоколов.

Поздно вечером Гржебин мог сообщить только то, что «вероятно, Милюков уходит». В обеденное время Ив. Павл. Ладыжников^126 говорил по телефону, что почти половина всего состава министров была недовольна нотой, в том числе и Керенский. Увы, презрение, вызванное к себе Макаровым, отчасти слиняло в моей душе и на Керенского. Постепенно и мои домашние охладевают к этому кумиру. Лишь Дуня по-прежнему его обожает и даже плакала сегодня в тревоге за его судьбу.

4 мая (21 апреля). Пятница. Мое рождение. Мне 47 лет. Прошу Господа Бога дать мне счастье в начавшемся годе – увидеть водворение мира, лично же для себя и для своих прошу дать силу остаться верными себе и при этом сохранить здоровье, любовь и некоторый достаток.

Утром писал. Что-то начинают сбиваться формы панно. Беспокоит величина ноги у Бахуса. Начал статью для «Новой жизни» «Недоразумения в художественном мире», но выходит она у меня слишком «провокационной» в своей искренности. Такие обвинения всему художественному миру по нынешним временам не простятся.

<…>

…Билибин уже ехидничает по адресу революции. Дошел с ним до Невского, беседуя на тему о роковом значении Милюкова, обожателем которого он, в качестве соседа по имению, состоит. На перекрестке Морской нас разъединила толпа, чрезвычайно взволнованная только что прошедшей манифестацией (вдали к Адмиралтейству видны были еще ее флаги). Следом за ней шла противоположная к ней со знаменем: «Да здравствует Временное правительство!» И вот на углу ее остановили милиционеры – видимо, для того, чтобы дать тем уйти дальше и предотвратить столкновение. Из-за этой остановки задержалась и стала мигом пухнуть толпа, причем сразу обнаружилось, что «публика с Невского проспекта» вся заодно в возмущении против «черни». Больше всего волновался толстый господин банкирского вида, который лез на одинокого и очень смущенного рабочего с криками: «Тогда ружья зачем? Ружья зачем? Может быть, у каждого еще и по револьверу за пазухой? Выражайте свою волю, но зачем ружья?»

Тут же по толпе пробежал слух, что только что где-то стреляли. Мы, во всяком случае, не слыхали выстрелов, но зато видели съехавшиеся автомобили «скорой помощи». Понадобились ли они – не знаем. Дальше, идя к редакции «Новой жизни», на Невском все время встречали то компактные, то более редкие кучи толпы, среди которых шел спор между приверженцами Временного правительства и Совета рабочих и солдатских депутатов. Почти каждый раз «представитель буржуазии» наседал на «представителя демократии», хорохорился и, пунцовый от гнева, злой, с пеной у рта, выкрикивал приблизительно одну и ту же фразу: «Что вы хотите, чтобы немец пришел сюда?» А затем, разумеется, доставалось Ленину на все лады. Рабочие и солдаты (очевидно, из рабочих же) отвечали толково, спокойно, умно, но, видимо, смущенные тем прямо-таки организованным характером, который приняла на Невском эта безрассудная, опасная, партизанская война за войну. Боже, какие омерзительные типы! Какие студенты, гимназисты, присяжные поверенные (еврейского закона), дамы, в особенности дамы. Призывы: «Надо арестовать», «Надо расстреливать таких людей, как Ленин» – слышались именно только от дам.

Прошла в направлении к Морской и к Мариинскому дворцу манифестация за Временное правительство, и ее усиленно приветствовали маханием платков, сниманием шляп и даже, что совсем не похоже на русских, патетическими (очень неестественными) возгласами. Какие-то церемониймейстеры той манифестации метались по панели и «загребали зевак» в общую колонну: «Присоединяйтесь, граждане, присоединяйтесь!» Из фонарика «Новой жизни» (против Аничкова дворца) можно было наблюдать эту волнующуюся реку сверху, и это при эффектном контражуре было очень красиво: «совсем Париж». Довольно часто проезжали грузовики с красными знаменами, набитые битком офицерами, студентами (в огромной пропорции), солдатами. Один из этих грузовиков разбрасывал листовки с речью Вильгельма к войскам относительно использования для военных целей российской смуты. Листок завершался призывом к Займу Свободы[138]. Реже проезжали автомобили Совета рабочих и солдатских депутатов, и те без флагов и лозунгов.

<…>

Подходя к дому, встретил две манифестации, очень внушительные, с вооруженной милицией, заводов и массой женщин, несших флаги: «Да здравствует Интернационал!», «Долой Временное правительство!», «Требуйте обнародования договоров!», «Да здравствует Совет рабочих и солдатских депутатов!». Это рассеяло несколько то омерзительное впечатление, которое получилось у меня от последних виденных с трамвая на Невском проспекте знамен: «Ленина и компанию – в Германию!», «Арестовать шпиона Ленина!».

<…>

<5 мая (22 апреля) – 6 мая (23 апреля)>

7 мая (24 апреля). Понедельник. Холод и метель. Утром писал. Отвернул отставленные панно «Лето» и «Зима», и оказалось, что Бахус в полтора раза больше «Зимы». Утешаюсь тем, что и у Микеланджело все фигуры разных форматов. <…>

Был в редакции «Новой жизни». <…>

Домой пришлось идти пешком. Жуткий вид начинают являть все более и более опустошающиеся магазины со съестными припасами. Некоторые и вовсе закрылись. Холод и ветер. <…>

Придя домой, я сейчас же лег, но долгое время не мог заснуть – до такой степени яростно спорили в столовой Акица, Коля и Надя против не признающих компромисса и терпения доморощенных наших и очень глупых «ленинцев» – Ати и Лели.

<8 мая (25 апреля) – 14 мая (1 мая)>

15 мая (2 мая). Вторник. <…>

…Хвосты у лавок растут, и хлеба мы утром совершенно не достали.

<16 мая (3 мая) – 19 мая (6 мая)>

20 мая (7 мая). Воскресенье. Поднялся в 6 ч. На улице са мая нелепая погода – то абсолютная ясность и резкое осеннее солнце, то почти зимний вечер со снегом. Чудовищный ветер. Зато это изумительно красиво. Особенно оба вида с Тучкова моста. Прекрасные белые полосы снегов, сыплющиеся то тут, то там с каких-то взлохмаченных, смятых, сбитых в кучу ослепительных облаков.

К Аллегри снова не пошел, отчасти из-за погоды, отчасти из-за того, что увлекся плафоном. Увы! Стал его мусолить и грязнить! Тон плаща Меркурия совсем не удается. Немудрено, ибо слишком большие наслоения красок!

Из Академии художеств никаких обещанных Щусевым приглашений не последовало (ни к Рериху), и я воспользовался освободившимся днем, чтобы пойти проведать Горького. Он уж совсем поправился, завтра выходит. Кашель обычный. Сидели вдвоем часа два. Перебирали всякие темы. Но странное чувство неловкости, скованности и на сей раз не покидало ни меня, ни его. Как будто совершенная дружба, а сказать ему что-нибудь совсем от сердца – не хочется. Все не верю до конца. Вот и сейчас не пойму, в чем дело, отчего он так перепуган, так пессимистично настроен? Чего же он ожидал? Беспорядки в Мценске и все эти эпизоды передаются им в тех самых выражениях, в которых они преподносятся кругами и прессой, заинтересованной в скорейшем возвращении к порядку во что бы то ни стало и какого угодно типа. Или уж он в тайном ужасе от своих товарищей, от их безрассудства, от их легкомысленной жажды экспериментов? Что-то вроде этого мелькает в полунамеках, в невольных ассоциациях высказываемых им мыслей. Совсем расцвел снова, когда заговорил об Италии, о Неаполе и дальше, перейдя к изданию классиков.

<…>

Еще говорили много о художественной бездарности революции. Ни памфлетов, ни куплетов, ни листков, ни какой-либо самодельщины наивной. Все по-старому, уныло, без пафоса, похоронно. Разумеется, при нажитой привычке так и нудит при таком констатировании еще прибавить: «так лучше» и многозначительно закивать головой на манер Нестерова, но ведь в душе чувствуешь, что под всем этим действительно оскудение России – ее агония.

На улице гораздо больше пьяных. <…>

21 мая (8 мая). Понедельник. <…>

…У нас обедал и Эрнст, который вселяет в наших тревогу и скепсис по адресу Керенского. Будто бы третьего дня он где-то прямо ораторствовал о победе до конца. Все может быть. Я как-то и без того (и без определенных причин) разочаровался в Керенском… <…>

22 мая (9 мая). Вторник. <…>

Сегодня… был свидетелем «чрезвычайно русской» сцены. На остановке трамвая с передней площадки влезла женщина с ребенком (народу было вообще не так много, и она могла бы влезть с задней). Вагоновожатый не пожелал примириться с таким нарушением правил и объявил, что «вагон не пойдет дальше». Всюду в мире вагонная публика взяла бы сторону кондуктора, выпроводила бы женщину и поспособствовала бы, чтобы ее впустили с задней площадки. Но здесь получилось обратное явление! Весь вагон вознегодовал на кондуктора и обрушился на него с бранью и попреками. Причем дамы упрямо твердили: «Ну и пусть стоит, ну, пусть стоит». А какой-то мрачный сторож заявил во всеуслышание: «Из городовых, вероятно, не всех еще поубивали». Возможно, что такая обстановка в России выражает в сути своей прекрасную черту. Это, может быть, то самое, что когда-нибудь предоставит России первое место (это все тот же Толстой). Однако в своих теперешних формах то же явление способно меня привести только в ужас, и это именно потому, что оно стихийно, неосознанно, не укреплено чувством «высшего» долга… Справиться с ним не удается даже самому Керенскому…

<…>

23 мая (10 мая). Среда. Только что случилось то, что должно было случиться уже месяц назад, но чему я всячески противился. Я поругался с П. Макаровым, и поругался тем самым нескладным, ребяческим, смешным образом, каким отличаются все мои подобные кризисы. Смешной характер в этих случаях получается от того, что я слишком долго терплю, слишком многое спускаю, слишком каждый раз мне не хочется вновь оправдать репутацию дурного характера. А там это благоразумие вдруг рушится, и я просто глупо выражаю накипевшую злобу.

В данном случае я терпел долго и сначала даже «не верил» своим впечатлениям (хотя следовало бы насторожиться уже после первой поездки в Петергоф, когда П. Макаров в вагоне принялся в солдатах «поднимать воинский дух»), ведь он мне был рекомендован Керенским, а в последнего я (на радостях от революции) верил, он был еще рекомендован Димой Философовым^127, которого я в оценке людей считаю честным и проницательным. Затем так хотелось работать, так хотелось послужить долгожданному делу обновления в художественной сфере, так я был полон глупой для 47-летнего старика уверенностью, что действительно наступила новая эра по существу. Противно было еще одну страницу жизни начинать сразу со скепсиса. Да и пришлось бы тогда сразу браковать не одного Макарова и справа и слева. Скоро остался бы в своем одиночестве обычном и опять вдали от того дела, в котором чувствуешь, что можешь принести большую, единственную пользу.

И тем не менее ткань компромиссов оказалась порванной. Все эти попытки действовать не от себя, а через «уже власть получивших» (я не тот честолюбец, каким был когда-то, и в этом великое неудобство), все эти старания чему-то научить новых выскочек (и особенно данного выскочку, обнаружившего «большую охоту учить» и вообще большую активность) – ныне нужно уже признать тщетными. Они лишь привели меня через неисчислимые, даром потерянные часы, через массу разочарований и тревоги к нулю результатов, если еще не считать чисто отрицательный результат – нажитие новой категории врагов. Теперь, во всяком случае, необходимо отсесть в сторону и оттуда, со стороны, придется смотреть все, что будет творить этот Петр Верховенский в миниатюре, достигший каких-то своих вожделений. Петр Верховенский, вероятно, на сей раз особенно смахивает на Смердякова, на Передонова, даже на Чичикова, Моллегаса и Вейнера. Поддался я этому соблазну именно из желания не терять из виду этого дрянненького и опасного человека, забравшегося в заповедник искусства.

Как я ни клял и ни презирал наш дореволюционный художественно-официальный мир, но нужно признать, что за 9 недель хозяйничания в нем этого ставленника нового строя и его Головина мир этот пришел в полное расстройство и в запущение, из которого его едва ли удастся вернуть к состоянию какого-либо благообразия. Отсутствие плана, мелочный эстетизм, растерянность перед специальными задачами революционного момента и полное опьянение от «случая», полная влюбленность в людей старого режима – все это вместе создало хаотичность в мероприятиях и прямо какие-то роковые провалы воли и внимания. Отсюда и получилось, что театры заявили себя автономными и до сих пор остались под ватным скипетром Батюшкова^128 в состоянии разлагающейся анархии, расколовшаяся Академия художеств запуталась в каких-то слепых поисках путей к чисто житейским целям (как бы не погнали!), дворцы частью уже обречены на гибель, отданы под лазареты, клубы, канцелярии. Но главное до сих пор не предпринято. Ничего обнадеживающего в обеспечении охраны государственных сокровищ и не сделано (если не считать продиктованных Особым Совещанием актов). Ничего, что выражало бы хоть какую-нибудь «художественную волю» правительства. Все или стоит по-старому, или уже разрушено, нарушено и непоправимо испорчено. Правда, разруха здесь есть отчасти следствие общего нерадения, эпидемии «самоопределения», но в еще большей степени она является следствием именно того, что она не находится под законом. Отсюда следует, что защитить художественные ценности чрезвычайно сложно, заступничество Керенского никак не проявилось из-за его отвращения к «художественной политике». Мое желание – сохранить с этим человеком сносные отношения, хотя у меня уже накопилось немало прямых недоразумений с П. Макаровым, но я все надеялся, что в дальнейшем их будет меньше, ибо мы перейдем на отношения строго деловые. Я готов был ему служить и экспертом, и советником. Но вот при первой же «экспертизе» все полетело к черту и оказалось, что я совершил непростительную глупость (еще раз в жизни), не послушав предупреждающего внутри голоса, учившего воздерживаться от общения с самым мне ненавистным типом людей – с бездарными и претенциозными дилетантами.

…Макаров попросил третьего дня, чтобы я, Яремич и Вейнер^129 (это уже я вместо Вейнера пригласил Аргутинского) пошли посмотреть картины, предлагаемые принцем Ольденбургским^130 для приобретения в Эрмитаж. Эрмитажные уже видели и указали на меня и Вейнера как на знатоков «рыночных» цен. Я согласился, и сегодня вместе с Яремичем мы зашли за Макаровым в Зимний дворец. Сразу, как только мы вошли (Головина не было), начались со стороны П. Макарова шпильки, направленные на «Новую жизнь», «ленинцев», Горького, на мое участие в «органе громил» и т. п. Я отшучивался, надеясь, что он уймется. Однако, выйдя на улицу, Макаров не только не унялся, но пустился в еще более провокационные разглагольствования. Главным образом он козырял тем, что ему известно об использовании большевиками немецких денег, тем, что у него скоро в руках будет документ, доказывающий продажность Ленина, и т. д. Попутно на мои уже более строгие (но все еще благодушные) реплики он стал бросать замечания вроде: «Вот не ожидал от вас!», «Какая в вас переменимость!». В ответ на одну из этих дерзостей (мы подходили к переулку, ведущему к Миллионной) я чуть было не повернул обратно, почувствовав, что у меня уже затряслась губа от бешенства. Но именно я испугался своего аффекта, испугался того, что скажу что-либо нелепое, и с большим трудом перевел речь на безобидную тему.

Аргутона дома не оказалось, и мы прошли прямо до дворца Ольденбургского. Сначала пришлось дожидаться вахтера, и этим моментом Макаров воспользовался, чтобы опять завязать разговор о Ленине и большевиках. Стал стращать, что всей частной собственности грозит опасность, что первым долгом, в случае торжества большевиков, они займут банки, вскроют сейфы и похитят все деньги. Потом последовал анекдот о том, как какой-то экспроприатор «из ленинцев» вошел в первый день революции под видом революционного делегата в охранку, похитил все документы, его интересовавшие, и заодно массу золотых вещей и денег. «Теперь попробуй отобрать у этих господ!» И еще рассказал об анархистах, о «явном преступном типе Харитонове»131, снова о Ленине, об обещанном документе и т. д. Я все терпел, а мои два компаньона (Аргутинского мы нашли во дворце Ольденбургских) вяло и робко отвечали, причем в душе Аргутон, разумеется, верил и сочувствовал Макарову. Но, сдерживаясь, я, видимо, накопил слишком много желчи, и поэтому не успели мы пройти шести комнат второго этажа, как уже «бомба лопнула». Сдурил тут я. Перейдя снова к шутливому тону, я, не подумав, брякнул, глядя на какую-то групповую фотографию, изображающую в центре Евгению Максимилиановну^132 – мою давнишнюю антипатию – и вокруг какие-то морды «типичных охранников», – сказал: «Вот настоящие большевики!», не имея даже при этом чего-либо определенно в виду. Но сердце «эсера»[139] (положим, сегодня в Зимнем дворце он отрекся уже от эсеризма и даже был видимо сконфужен, что я выдаю его «политическую тайну» при Яремиче), сердце верного соратника Савинкова не выдержало такого оскорбления лучших своих чувств, и он стал фыркать, хмыкать, восклицать разные: «Скажите, вот не ожидал» – и всячески выражал свое негодующее недоумение. И на этом безвкусии вся эта комедия и кончилась бы, если бы не замелькали и «провокации»: «Вот как вы теперь говорите!», «Я раньше не знал этих господ и держался всегда вдали от них, вы же, кажется, были с ними очень близки» и т. п. На один раз спокойного парирования у меня и здесь хватило терпения и сдержанности! Я ответил что-то вроде: «Да, я имел несчастье хорошо знать многих из этих господ и немало испортил себе крови, борясь с ними и пытаясь исправить их культуру». Но когда Макаров вслед за тем произнес: «Что же, а теперь не хотите больше знать?» – ясно намекая на то, что я из политической выгоды отрекаюсь от своих прежних друзей, я не вытерпел и, громко крикнув: «Прощайте, господа, я ухожу, я не могу дольше оставаться с этим господином», – хлопнул палкой по столу и побежал через все комнаты к выходу. Они втроем всполошились и погнались за мной. Я еще слышал некоторое время встревоженный голос Макарова: «Я думал, что он шутит! Александр Николаевич, подождите, Александр Николаевич, куда вы? Да вы меня не поняли!» Но затем ряд дверей лег между нами, и я выбрался на улицу и вскоре уже шагал по мосту. Идя через двор, слышал, как кто-то гнался за мной, но я после дурацкого пассажа сдерживал себя, как бы не наговорить таких вещей, после которых придется стреляться.

Теперь мне очень интересно знать, как себя держали мои друзья после случившегося. Пожалуй, свалили все на мою вспыльчивость, успокоили Макарова, продолжая обозревать с ним дворец. Я, впрочем, так привык к тому, что именно это и есть «порядок вещей», что заранее готовлюсь не хранить против них за такую их «покладистость» никакой злобы. Что взыщешь со Степана, который, однако, в своих суждениях в тысячу раз более «ленинец», нежели я, или с Аргутона, для которого папка с рисунками или фарфоровая посуда представляет бесконечно больше интереса, нежели Ленин, война и сам Христос! Сидя в трамвае, купил «Солдатскую правду»[140] и, увы, должен сознаться, что проповедь этих политиков, апологетом которых я теперь слыву, мне совсем не по вкусу. В них не меньшее презрение к человечеству, честолюбивых захватных мечтаний, чем у «Речи» или «Воли». Столько же, главное, лганья. «Политика есть мерзость», и я сознаю как величайшее несчастье для себя, что я каким-то боком задет ею, вовлечен в эту машину – и вовсе не благодаря «политическому» моему согласию с теми (или какими угодно партиями), а благодаря моей ненависти к мерзостям войны и военщины, представляющихся мне вовсе не явлениями политического характера, а каких-то стихийных бедствий (но только не моральной основы) вроде чумы, холеры, проказы. Мне в одинаковой степени далеки все «господа с лозунгами» – будь то эсеры, эсдеки, казаки, черносотенцы, ленинцы, диктаторы (секты, могущие возникнуть на днях), анархисты и проч. Но вопрос войны не безразличен, ибо это есть абсолют мерзости, это есть главным образом гибель тех немногих (а может быть, и многих) добрых людей, благодаря которым Господь не спускает занесенной над оскверненным его творением десницы. И в сущности, в глубине души и я готов воскликнуть: «Пусть все рушится, пусть даже рушится искусство, пусть даже рушится свобода, пусть погибнет и мой дом и для меня ценнейшая личность (не говоря уже о родне или других переоцененных ценностях), лишь бы прекратился этот разврат, это мучительство совести. Не нужно его, и не будет!»

<…>

Вечером у меня были… Штейнберг^133, Добужинский, Чехонин и Эрнст. Первый пришел совещаться относительно его оперы на тему «Небо и земля», как ее поставить. <…> В пятницу пойду послушать клавир к нему. У него оказался свой очень пикантный в своей наивности аргумент за продолжение войны: промышленность-де русская пострадает, если будет заключен мир, ибо заводы сразу закроются, не получая больше заказов для военных снаряжений. Когда же можно будет кончить в таком случае?

Во время того, что мы говорили в кабинете, Акица за чайным столом спорила на ту же тему с Гномом Чехониным. У него своя система. Перебрав все знакомые «разящие» доводы: «а дальше?», «а Эльзас?», «а Бельгия?», он кончил полной неожиданностью: «Я ведь социалист!» Он, как и Макаров, еще недавно не прочь был этим козырять и просто убеждал меня: «Во имя Интернационала нам не нужно желать, чтобы мир был сейчас заключен: ведь тогда германский народ не осуществит тот идеал, для которого он начал эту войну – ведь ему нужны наши земли, а он их не получит». Как раз до этого он указывал, что русский крестьянин не простит того, что у него отняли польские земли. Все это, разумеется, вздор, жалкий вздор насмерть перепуганного стада. Но я не ленюсь записывать, ибо это уж очень ярко характеризует наш быт и нашу, увы, несомненно обреченную среду. Идет сплошное самоубийство буржуазии. Но вот не знаю, что это: по внезапному ли приступу глупости и по органически классовым порокам или же согласно предопределениям высшего порядка? Наличность гада для меня, который лишь слегка мутит, совершенно очевидна. Но вот кто его напустил, этого гада, и для чего он напущен? И, разумеется, все это агония. Но настанет ли дальше просто смерть, или же будет выздоровление и общество воскреснет? Наконец, могут произойти и смерти подобные метаморфозы. Меня ничто из этого не страшит или, вернее, все страшит в одинаковой степени. Ибо даже «выздоровление» может выразиться в сохранении почти полностью всего прежнего строя. Да и в чисто личном смысле все одинаково опасно. На каждом пути ожидаются судороги, а судороги в государстве и культуре – это гибель миллионов индивидуальных инфузорий, причем здесь не всегда последовательно проводится принцип пощады «добрых», к которым я не имею основания себя и всех моих милых не причислять.

Странное дело, что тем не менее у меня, за исключением коротких приступов (не особенно даже сильного!) животного страха, в общем настроение скорее оптимистического характера. Во всяком случае, я только могу изумляться тому, что в «стране Толстого» (я как раз прочел сегодня кусок о религиозном озарении Левина и о войне) вся интеллигенция, весь круг его читателей, с такой пышностью предавшая его земле, в сущности, представляет собой одно стадо, готовое на веки вечные поощрять убийственное и грязное дело войны, только бы им дали возможность еще пожить, еще понаслаждаться их убогостью – тепленьким существованием. И все «хорошие» и «милые» люди, но вот, как Чехонин, как Штейнберг и т. п., они готовы пожертвовать для своего брюха (при этом интересы брюха совершенно неверно понимаются), для своих интерьеров красного дерева с Александровского рынка – миллионами жизней, благосостоянием и даже честью Родины. <…>

24 мая (11 мая). Четверг. <…>

Работал у Аллегри. (Вместе готовили панно для Казанского вокзала.) Ужасные условия: холст не натянут, качается, свет и отблески с двух сторон. Для того чтобы поднять или опустить картину, требуется целая операция, и до самого низу вовсе не добраться, не разостлав его на полу.

<…> Снова опасаюсь, как бы не распестрить, но опять-таки в настоящей глухоте и черной (не лишенное слащавости!) вялости нельзя оставить. Увы, весь путь работы был непоследовательным и нелепым, и теперь за это платишься. Лишь бы в конце концов хоть как-нибудь выкарабкаться.

Дома ничего не клеилось: музыка, разговоры, холод, несмотря на теплынь снаружи.

<…>

<25 мая (12 мая)>

26 мая (13 мая). Суббота. <…>

Боже, как хочется заграницы! Парижа! Общения с людьми, понимающими многое с полуслова… <…> Постепенно у меня накапливается ужасное раздражение на здешнее и в особенности на ту «передовую» среду, в которой я вращаюсь. А до другой, до «малых сих» доступу нет. Вот познакомился с представителями социал-демократии, и уже разочарован. Во всяком случае, совершенно не тянет войти с ними в более близкие отношения. Сухие они и опять близорукие, узкие «партийные работники».

<…>

Вообще, у меня настроение эти дни очень нехорошее. Снова в душе ожидание катастрофы. Всматриваясь, вижу, что до нее еще далеко, но вот ее неминуемость теперь определилась и угнетает, угнетает. Что можно делать в таком настроении? Все кажется тщетно, а тут еще весеннее солнце возбудило до чрезвычайности желание уехать. А куда?

Вчера наши весь день жили решением ехать в Крым, но сегодня, после беседы с Машенькой Черепниной^134 о состоянии Капселя, который пришел в полное запустение, это решение заменилось другим – ехать к Зине в Харьков. Однако и Зинины письма полны тревоги из-за настроения окрестных крестьян и черносотенной позиции управляющего. В окрестностях Петербурга тоже неуютно, да и надоели «петербургские люди». С другой стороны, если мне достанется писать «Европу», то лучше оставаться здесь, и опять против этого говорит перспектива войны с Финляндией и возможность осады и сдачи Петербурга. Словом, гадко. Мне бы заняться теперь маленькими вставками, которые должны встать между углами в плафоне. Но перед тем как приступить к этой новой работе (и эскизов еще нет), хотелось бы выяснить отношения с Тамановым. А он мне так противен (если и не подлостью, то несомненной глупостью), что я все откладываю свое свидание с ним. Вот и получается медленно прокисающий кисель, а не жизнь. Немудрено, что опять зачастил в кинематограф.

Вечером всей компанией <…> пошел на какую-то американскую бурду, в которой представлено, как прелестная девица регулярно в полночь лишается рассудка и мнит себя лесной пантерой.

27 мая (14 мая). Воскресенье. Ужасный хлеб, отзывающийся замазкой. У нас в доме продолжается обсуждение дачного вопроса. По этому поводу обедал у нас Борис Серебряков^135, сообщивший Акице всякие сведения о Нескучном[141]. Я лично решительно не знаю, что предпринять. Но вот доктор Бунге, к которому сегодня водили Лелю, заявил, что ей городской воздух, окрестности Петербурга, Финляндия и даже берег Крыма вредны, и сообразно с этим, вероятно, выбор остановится на Харькове. А как доехать? И билета не получить, да и получишь билет – места не получить. Солдаты на станциях выламывают двери и окна и набиваются битком, так что в туалеты нельзя пройти, так как в них непременно находится несколько человек. А багаж! А возвратный путь! Однако другие уезжают, доезжают и живут. Вся надежда на то, что вдруг в Акице проснется ее энергия, она нас заставит собраться и увезет. Но тут возникает еще сомнение в зависимости от работ для Казанского вокзала. Если «Европу» нужно сделать и деньги за нее я получу, то лучше мне остаться и изготовить ее здесь, чтобы освободиться к осени.

Днем был у Кустодиева. Тщательно избегали говорить о войне, зато перебрали всех наших меценатов, их обычаи и ухватки. Пальму первенства за хамство и нахальство Кустодиев готов отдать Герцигу. Они уезжают в санаторий под Выборгом.

Вечером заседание «Мира искусства». <…>

28 мая (15 мая). Понедельник. Хлеб еще хуже, масло горькое. Утренняя радость от кофе отходит в область предания. <…>

Вечером собрание сотрудников «Новой жизни» для обсуждения постановки художественного отдела.

Турецкая баня в Царском Селе разгромлена солдатами, но еще большую опасность представляют эти погромы для хороших вещей.

<29 мая (16 мая)>

30 мая (17 мая). Среда. Длинный и очень минорный разговор с Акицей в постели. Она пятый день не читает газет. Обсуждали политику Керенского, и у нас теперь постепенно вырабатывается то «сплошное разочарование», которое было в моей матери и которое встречается так часто в странах слишком испытанной культуры, в частности во Франции. Русский человек с его душой нараспашку обыкновенно принимает это явление за сухость, за черствость, на самом же деле это историческая житейская мудрость. И зачастую такая полная разочарованность таит под корой душевных мозолей подлинный пламень, подлинный и самый подчас наивный идеализм. Да и к Богу, к религии это состояние ближе, чем кажется.

<…>

<31 мая (18 мая)>

1 июня (19 мая). Пятница. Все утро почти ничего не делал и к Аллегри не пошел, так как мне стало тошно от газет. <…> Каждое утро я просыпаюсь с ощущением безнадежности, которая за день несколько рассеивается, особенно под влиянием красоты света, нежной зелени, ясности и тепла (к сожалению, улицы не поливаются и пыль лежит грудами на панели, превращаясь поминутно в столбы самума). Безнадежность относительно войны и относительно бессознательного к ней отношения общества создает чувство безысходности. Теперь уже и во мне, как продукт глубокой внутренней досады, просыпается гнусное желание: да пусть уж лучше наступление – один конец. Но только поскорее! Заслужили мы все этот поворот вполне, все мы идиоты или трусы!

<…>

2 июня (20 мая). Суббота. Сегодня должны были хоронить нашу старушку Степаниду Андреевну Сковородину, взятую еще в 1862 г. в кормилицы брата Миши, а затем служившую у нас горничной. Последние годы она проживала у Миши, а умерла в больнице. К стыду своему, я, несмотря на напоминание Михаила по телефону, сегодня совершенно начисто об этом забыл и вспомнил лишь поздно вечером. Противно, впрочем, мне здесь не только то, что я не отдал последнего долга покойнице, но еще то, что нечаянно лишний раз выказал свою «черствость» и тем самым оскорбил чувства близких. Миша, который и без того в претензии на нас после знаменитого скандала с Атей и после того, что мы 6 января его надули и к нему не пришли (с тех пор даже попыток не делали его повидать), должен теперь сложить обо мне окончательное суждение как о каком-то отщепенце. При нынешних политических неурядицах так бы хотелось, чтобы вся область чисто семейно-бытовая не разлаживалась.

Странна вообще вся эта сфера семейно-бытовых отношений и воспитаний. Ведь когда каждый «отдельный момент» был действительностью, «прошлое» вовсе не ощущалось как блаженство. В частности, Миша меня чаще злил (хотя все же не так, как остальные четыре брата или сестра Катя), чем радовал. Бывали между нами и лютые ссоры. Но вот остаются в памяти не те огорчения, а «стихия семьи», вообще атмосфера, и в мягкой озаренности этой атмосферы все представляется милым. В этой озаренности рисуется мне теперь и смешная, курьезная, любившая разыгрывать шутя, очень вся «холопья» по замашкам, то сварливая, то елейно-ласковая и, во всяком случае, беззаветно преданная Степанида, Степанидушка. Степанида Андреевна Сковородина, которую мальчики Иша и Миша почему-то прозвали Лепешкиной. Мне рисуется ее сладкая, во весь рот улыбка, ее быстрое припадание к руке (а в экстренных случаях и к ногам), вспоминаются ее ласковые слова причитания, ее суетливость в торжественных случаях, ее стремление бегать по коридору, ее ссоры с другой покойницей, Ольгой Ивановной – грамотной и потому державшей себя на кухне аристократкой. <…>

Утром я работал у Аллегри. Его не было дома, и это настолько окрылило меня, что я совершенно переменил позу и осанку левого всадника, а также начал исправлять правого.

Днем был у меня симпатичный сотрудник «Новой жизни» – Рогожин (явно псевдоним), взял у меня интервью по вопросу о рабочем театре. Затем состоялось заседание «Мира искусства» <…>. Решено образовать комиссию по переработке устава. Около часа, спасаясь от здоровой скуки, провели внизу в библиотеке Стипа, угостившего нас роскошным изданием «Живопись античности». <…>

3 июня (21 мая). Воскресенье. Дивное солнечное утро, как и все последние дни. Сегодня вечером пошел на собрание религиозно-философского общества специально для того, чтобы «нащупать этот пульс общественности». Тема, стоявшая в повестке, сулила довольно отчетливый диагноз: «Русская революция и исход мировой войны». Я вернулся домой с полным убеждением, что мы больны безнадежно и что только остается «ждать конца» – одно из самых тягостных ожиданий. <…>

Утром я работал над «Азией» (и тут «барокко»). Днем из окна видел, как направлялся крестный ход к Исаакию, и это было очень красиво, благодаря дивному весеннему свету.

Деревья уже распустились. Много продающихся березок. Светлые платья и пестрые вуали на головах – автомобильная мода ныне перекочевала в простонародье.

<4 июня (22 мая) – 6 июня (24 мая)>

7 июня (25 мая). Четверг. <…>

Сегодня днем совершили с Акицей и Кокой большую прогулку, чтобы поглядеть на труды наших коллег-художников, последние дни завладевших под флагом Союза Академией художеств, наполнивших ее бойскаутами, матросами, куревом, потом, пылью, просто собой (целые полчища, даже спали на скамьях и на полу), цветной папиросной бумагой для цветов, всякими красками, холстом, планками, князем Шервашидзе^136, Луниным^137, Сологубом^138, Мгебровым и, наконец, самой Е.С. Кругликовой^139. И все это для того, чтобы устроить свое высокопатриотическое манифестирование в пользу Займа Свободы. Однако то, что мы увидели из результатов, я думаю, даже в самих авторах не сохранило иллюзии.

У Александровской колонны притаились какие-то крошечные трио (вообще во всем узнаю богемные сувениры Кругликовой) с уже полуободранными украшениями, кубофутуристического типа, пестрыми, нелепо яркими и бессмысленными. Два таких же панно (на простой бумаге, не на картоне) были привязаны к углу решетки колонны, которая к тому же была отперта, к великому счастью детей и нянюшек, устроивших за этой Орлиной оградой свой невинный, но едва ли полезный для палитры гранита и бронзовых украшений «митинг». И какой-то интеллигент-дурак призывного возраста взывал к иронически настроенной кучке шинелей, рабочих и мамушек, чтобы они шли в наступление. Украшения к этому моменту были уже сорваны, но зато я увидел у решетки кучу медных музыкальных труб, из чего можно заключить, что часть шинелей были полковыми музыкантами, которые, вероятно, изредка и показывали «толпе» (весьма скудной), как они навострились искажать набившую оскомину «Марсельезу». Какие-то украшения и у Думы. На Публичной библиотеке подвешен солдат-гигант – один из тех, что скопирован по заказу Министерства финансов Аллегри с оригинала Кустодиева. На арке Генерального штаба к Морской на кронштейне подвешен кажущийся крокодил, св. Георгий на красном коне – лепта Кузьмы^140 на алтарь Отчизны. У сквера Екатерины по обе стороны его – две трибуны. Слева просто род стола, уставленный пятью шестами, к которым прикреплены какие-то сатирические рожи. Справа более солидные подмостки, с которых беспрерывно хрипели и выкрикивали, стараясь перекричать шум обыденного и невозмутимо текущего Невского, свои лозунги какие-то офицеры.

Услыхали мы и «внушительную» отрывисто-нажимистую с раскачкой (по всем правилам митинговых ораторов) речь персоны грата народных свободников – матроса Баткина. Речь содержала всякие наветы влево и массу красивых слов по адресу доблестного фронта и даже сравнение кого-то с Варнавой и Керенского чуть ли не с Христом. Сам Баткин, несмотря на матросский наряд, имеет неубедительно русский вид: худой, длинный, черный, жилистый, шеей напоминающий кондора, с крючковатым носом и подстриженными усиками. После него влез балетный Чекрыгин в качестве запевалы, которому вторили такие же, как он, театральные воины. Исполняли они род мачтета[142] очень похоронного характера с идиотскими словами, призывающими подписываться на Заем Свободы. Очевидно, это чья-то «стильная» шутка. Вокруг этих подмостков те же пять шестов с рожами, а у очаровательных павильонов Аничкова сада, который был открыт, по забору и к пьедесталам воинов пришпилена серия столь же идиотских, как и те, что на Дворцовой площади, кубофутуристических плакатов, трактующих тему Займа, а частью «просто художественных». Перед самым подъездом Александрийского театра довольно большая, плохо сколоченная и отчасти задрапированная трибуна. Над ней велум. Очевидно, здесь должен к вечеру играть оркестр. Все в характере «готических» постановок Шервашидзе. Под колоннами балкона три рожи, посреди – род Клаудера[143], протягивающего вперед ладони с золотыми монетами, по бокам – два хищника-филистера, сжимающих в своих руках мешки (очевидно, тоже с золотом).

Укажу еще, что перед Казанским собором стояли две статуи: какая-то женщина с ребенком и несуразно длинной рукой, выражающей жест отчаяния (это должно было выражать «Бедную Бельгию», которой нельзя же не помочь), и какой-то «подлец германец», которого нужно к ней приладить сзади, но который, к счастью, развалился. К вечеру его уже убрали совсем. Не более достойным представилось и само зрелище процессии. Десять или двадцать грузовиков, увешанных тряпками, бумажными и московскими платками, два придворных экипажа (бедные лошади!), одна тройка, один отдельный омнибус, в дверях которого стоял сам Лунин, и человек 30 верхами (мы уже не застали казаков, которые сопровождали вначале процессию и которые, говорят, придавали ей более живописный вид). Разъезжали взад и вперед по Невскому грузовики и экипажи, наполненные расфуфыренными в театральные тряпки и размалеванные идиотами (среди них я издали узнал Кругликову) бойскаутами и солдатами. У Думы один из таких грузовиков остановился, и с него продавали с аукциона скверный портрет Керенского, но без всякого успеха.

К счастью, дивное солнце и розовые облака на высоком небе до такой степени тешили душу, что и вся эта пошлятина не вызывала злобы. Скорее, было даже весело глядеть на то, как оскандалился наш брат художник и как буржуй терпел этот «беспорядок», допущенный им для «благородной» цели.

<…>

<8 июня (26 мая)>

9 июня (27 мая). Суббота. <…>

На ограде Аничкова дворца все еще болтаются рваные тряпки «футуристов». Рибо^141 произнес в Париже циничную в своем издевательстве над Россией речь. Акица в негодовании. Я же за последнее время ко всему равнодушен, – все равно должна совершиться стихийная трагедия, и каков будет ее исход, никто сейчас сказать не может. Говорят, приехавший на днях Луначарский^142 жаждет со мной встретиться.

Я очень смущен тем, что не имею настоящего представления об этом «великом человеке». <…>

10 июня (28 мая). Воскресенье. Обед с Набоковым откладывается из-за отъезда на Валдайские высоты Акицы. В 12 ч. собрались вдвоем с ней в Академию художеств для подачи своих голосов по городским выборам, но, дойдя до Большого проспекта, решили вернуться; я – по ощущению своей неправоты принимать какое-либо активное участие в политике, раз я верю только в людей, а не в программы. Из всех баллотирующихся я лично более или менее знаю Ольденбурга^143 (знаю и уважаю), но он кадет, а сейчас я не могу ни в какой степени способствовать усилению партии Милюкова, а следовательно, и продолжению бойни. И еще менее я верю в программы прочих, в жизненность их. Акица тоже поразмыслила в таком же роде.

<…>

<11 июня (29 мая)>

12 июня (30 мая). Вторник. Акица вернулась утром. В упоении от местности. Ехала сравнительно сносно. Забавные нотки поправения после того, как хлебнула глоток настоящей Руси.

Перечитываю свои записи марта. Тождественность предвидений и предчувствий. Это скорее успокоительно. Значит, катастрофа неминуема.

14 июня (1 июня). Четверг. К вечеру разнесся слух <…>, что союзники уже объявили нам войну. Это, разумеется, вздор <…>. Но даже будь это правда, во мне бы не увеличилась тревога, до того устала, «осела» от ощущения безнадежности и притаилась в безразличии душа. Эта же апатия мешает деятельности. Я с трудом работаю и особенно неохотно берусь за каждое из моих занятий в отдельности. Полдня сегодня спал, будучи к тому же ослаблен расстройством желудка. В другую половину что-то раскладывал и прибирал. Пробовал писать фельетон, но ничего не вышло. Хочу просто отказаться и пропустить эту неделю. Впрочем, утром сделал два довольно удачных рисунка с Шурочки для барельефа.

<…>

<15 июня (2 июня)>

16 июня (3 июня). Суббота. Утром писал «Осень» и многое исправил. Когда я работаю смело и как-то бессознательно, то у меня выходит прилично. Но такое настроение недолго держится, и почти всегда, после двух часов работы, я падаю духом, начинаю рассуждать и в то же время мусолить.

<…>

К обеду Стип. Его злоба на Керенского растет, особенно бесит Яремича случай с обмороком солдата, которого Керенский заклеймил трусом. Мне тоже этот случай представляется подозрительным. Но я еще колеблюсь между одобрением талантливого каботинера и опасением, как бы вдруг под каботинажем ничего опасного не оказалось, как бы вдруг Керенский не оказался просто обманщиком – Гапоном второй революции, пешкой в руках англичан, карьеристом или человеком, уже развращенным дрянненьким тщеславием.

<…>

Еще одна из «наших союзниц» отпадает – Нина Жук. И она, подобно Верейскому^144, заговорила о необходимости вернуть «отнятые губернии»! Именно эти совсем маленькие людишки вселяют в меня наибольшую тревогу. Это и есть голос стада, эпидемия того, с чем нельзя справиться, что толкает на стихийные безумства или является ими. Таким образом, под дирижерской палочкой миролюбия Керенского кризис общего психоза возобновляется с небывалой остротой, и мы приближаемся к роковым переломам. Или это и есть уже лишь конвульсия агонии? <…>

17 июня (4 июня). Воскресенье. Очень жарко. Работал у Аллегри. <…> Днем в изнеможении спал и не поехал на какое-то собрание в Тенишевское училище с Горьким и В. Гиппиусом^145 (еще одна безрассудная затея насчет образования). Читал Сарсэ. Хочется Парижа прямо до слез! И никакой надежды его снова когда-либо получить! <…> От тоски пошел прогуляться и, сев на трамвай № 25, доехал до гавани. Однако, кроме отталкивающего уродства, вони и убожества, ничего там в гавани не нашел. Типичная «русская действительность». Выходил и к морю. Какое это было бы чудесное место, если бы у нас вообще ценили красоту и радость от нее. А вместо того – туда как раз, где в узких пространствах между заборами и фабриками открывается выход к воде, – выходит труба зловонной клоаки, а кроме того, нестерпимое зловоние идет от всякой неубираемой дохлятины. Все грязно, загажено. Всюду бродят жалкие морды «трезвых пьяниц». В одном месте трое хулиганов одевались после купания, и это еще было довольно живописно. Пищала гармошка. Слышались угрюмые и даже злые разговоры. Зато девицы и «дамы» в этом пролетарском районе расфуфырены. Большинство даже в сплошных (вплоть до башмаков) белых комплектах и с автомобильными вуалями на головах. Что это за мир? И приходит в голову мысль, что вот немецкому или французскому бюргеру есть за что постоять, а что хорошего в жизни этих людей? Слишком мало – и потому им до всего «нет дела». Почему «не рабы», раз налицо все отличительные признаки рабов и хуже холопов?

18 июня (5 июня). Понедельник. Жара. Утром писал «Осень». Был бы доволен, если бы не потекли так безбожно краски.

<…>

…Поехал в «Новую жизнь» специально знакомиться с А.В. Луначарским. Последний с виду не очень приятный, но и не противный господин. Нечто среднее между сыном старого Кауфмана, Кнебелем, Бакстом, нашим греческим учителем Блумбергом. Словом, с еврейским произношением. Рыжий, с характерными подслеповатыми, чуть звериными глазками, часто встречающимися у рыжих. Остроконечный, далеко выдающийся к затылку череп. Говорит резко, скоро, очень убежденно. Собирается писать о пролетарской культуре и даже открыть целый отдел в газете для этой темы. Мне эта тема представляется «демагогически опасной», но он как будто обезвреживает ее своим абсолютным (и неподдельным) преклонением перед искусством. Успокаивает и его решительный протест против насильственного «насаждения» культуры, против обучения чему-либо. Напротив, нам скорее нужно у них учиться (в том же смысле, как я это говорю о детском мире). Мне участие Луначарского показалось желательным, особенно потому, что он может меня восполнить как раз в том, в чем я чувствую свою слабость – он может установить контакт с пролетариями на почве искусства. <…>

Возвращался в трамвае с Луначарским. Рассказывал ему (не слишком ли уж откровенно?) о своем положении среди товарищей-художников, о «буржуазности» моей культуры, о моем отчаянии перед ее видимым упадком. Он в полном восторге от Петербурга, от его величия и красоты. Тоже очень не уверен в будущем революции, как-то даже на днях какому-то фронтовику, хлопотавшему о созыве Учредительного собрания, заявил: «А что же вы думаете, что к тому времени (через 5 месяцев) нас с вами не успеют три раза повесить?» Очень доволен сознательностью пролетариата и совсем не полагается на крестьян – как настоящих, так и переодетых в солдатские шинели. Тихонов^146 рассказывал о тех крайностях, до которых вчера договорился Ленин, взывавший к аресту капиталистов и к миру через братание. Он думает, что эти «бестактности» у него срываются в угаре трибуны. Наоборот, в жизни он-де несравненно благоразумнее. Аудитория дразнит его и толкает на дерзости. А затем он же среди своих кокетливо-виновато извиняется. Керенский вслед за Лениным произнес эффектную речь, после чего упал в неизменный обморок. <…>

<19 июня (6 июня) – 21 июня (8 июня)>

22 июня (9 июня). Пятница. Был в редакции. <…>

Дома оказалась дочь Атя, только что приехавшая из Харькова. Рассказывает ужасы про деревню, но, впрочем, не в том смысле, что там готовятся погромы (однако в соседнем «Весеннем» уже погромили). Просто ее поразила беспросветная общая темнота. Те крестьяне, с которыми ей приходилось говорить (особенно бабы-московки, приходившие позировать Зине Серебряковой), не знали, кто Николай Романов, не слышали даже про Распутина, не имели понятия о том, с кем и против кого воюем. По вопросу о земле замечается, главным образом, желание свести какие-то счеты между собой и, безусловно, намерение отстоять то, что уже кому-то принадлежит (значит, я был глубоко прав, когда с самого детства не верил во все восхваляемые бредни об общинном владении и о «русском народном социализме»). Моментами замечаются вспышки нахальства, но тут же все входит в стародавние взаимоотношения «господ» и «простых». С другой стороны, хозяйство у Серебряковых в полном упадке и, разумеется, никакого морального авторитета такие помещики иметь не могут (и еще «барыня Зина всякую срамоту снимает»). От всего того пышного обилия, которое я еще застал в 1885 г., нет и помину. Нет ни своих овощей, недостаточно скота, ни фруктов. Нет кукурузы – этой главной приманки детского аппетита. А война к тому же продолжает свое дело разорения: из последних пяти дойных коров реквизировали трех, которые, вероятно, где-нибудь подыхают с голоду, а мясо их сгниет в «теплых холодильниках». Махинации с хлебом продолжаются вовсю. Запасы есть, но они служат только для каких-то закулисных сделок, а на рынок не выплывают. Сахара совсем нет. Свекольные поля остались без посадок. Это меня больше всего пугает, ибо ведь я без сладкого не могу жить.

<…>

<23 июня (10 июня) – 25 июня (12 июня)>

26 июня (13 июня). Вторник. Статьи мои – против закона о невывозе художественных произведений – не появились. Уж не интригует ли сам Горький, который, по-видимому, против? Петров-Водкин рассказывал, что на субботнем заседании Совета Горький как раз предложил обсудить этот закон. И нет сомнения, что эти ослы его оставят и что он пройдет благодаря П. Макарову и ему подобным. <…>

<27 июня (14 июня) – 8 июля (25 июня)>

9 июля (26 июня). Понедельник. <…> Написал статью о священниках на фронте. Какие-то угрызения совести, что вот критикую действия людей, которые как-никак служат своим убеждениям и делают добро в своем тесном кругу. Поэтому добавил маленькое послесловие. Но эти сомнения являются лишним свидетельством деморализации, которой болеет весь мир. Все они служат тем убеждениям, которые сами из страха перед всевозможными репрессиями юридического и общественного порядка в себе воспитали, и все утешаются своим маленьким добром, которое, однако, лишь помогает огромному злу и делает его безысходным. <…> <10 июля 27 июня) – 13 июля (30 июня)>

14 июля (1 июля). Суббота. Вспомнят ли, что сегодня начало войны? Пока что из реформ «во времени» проведено лишь передвижение времени на час вперед. Это, по-моему, из области той «передовой ерунды», на которую падки наши «государственные Кулибины». Во всяком случае, лавки открылись сегодня в обычный час. Рано утром разбудили безумные визги и завывания сирены. Я уж подумал, что цеппелин, но потом все стихло. <…>

Начал акварелью Петергофский каскад – стариннейшая затея, которую я все время откладывал и к которой нынче почувствовал влечение, быть может, из-за ощущения «обреченности» Петергофа. К сожалению, сколько ни искал, не мог найти все нужные для того материалы, кроме летних этюдов.

В 12 ч. поехал в редакцию «Новой жизни» для совещания о новом сатирическом журнале. <…>

Вечером пришли ко мне Аргутинский, Стип, Шейхель. Рассматривали итальянские рисунки. Стип в экстазе от Смольного и очень встревожен слухами о готовящемся на него покушении со стороны каких-то гражданских инженеров, желающих Вдовий дом перестроить! на инвалидный. В понедельник решили туда ехать и затем начать хлопоты по устранению бед.

<15 июля (2 июля)>

16 июля (3 июля). Понедельник. Гнетущая, серая жара, без признаков грозы, которая могла бы ослабить атмосферу. <…>

Утром несколько раз принимался за каскад Петергофа. <… > В Петергоф с Аргутинским снова не собрался. Он кончил свою работу. Рассказывал про свои невзгоды в Тайцах, про то, как крестьяне уже без всякого стеснения цинично эксплуатируют дачников, набивая из-за конкуренции цены. И вот для меня каждый такой пустяк – сам по себе обывательский рассказ, поставленный в связь с миллионами подобных, – указывает на неминуемость катастрофы. И продуктов мало (во всяком случае, не столько, как это говорили славословы России), общая деморализация и все национальные черты: беспорядок, бессмысленные аппетиты и себялюбие. Характерная подробность – все лавки ломятся сейчас от земляники, но стоит она столько же, как и неделю назад – 2 р. 50 коп. и 2 р. 40 коп. за фунт. Сахару совсем почти нет. С карточками дичайший беспорядок, и всюду жалуются на домовых комиссаров. Наш г. Тауберг до сих пор не постарался выправить карточки, и мы третий день сидим без хлеба и сахара. Про него наша Катя[144] рассказывает, что он дров не покупает, а питается ими по уговору со старшим дворником за счет других квартирантов, и главным образом – нас.

У меня обедал Стип. К счастью, Кате удалось раздобыть довольно сочную тетерку, и мы даже вкусно покушали. Но вообще, кроме дичи и кур, я уже давно ничего не вижу.

Позже пришел Аллегри, который получил большой заказ от Щуко – роспись потолка в Таврическом дворце, приготовляемом под Учредительное собрание, – и потому немного приободрился. К 10 ч. подошел Шарбе (помощник для Аллегри) и Аргутинский. Последний сообщил, что с трамваев снимают пассажиров и что по улицам разъезжают автомобили, полные солдат с ружьями. Лозунг: «Долой Временное правительство!», «Долой десять министров». Павловцев пытались было заставить идти против Временного правительства, но они не пошли. Из наших окон, однако, улица выглядит совсем спокойной. Зато, когда я уже сидел один и просматривал в спальне дневник прошлого лета, вдали со стороны Невы раздалась очень сильная перестрелка с залпами пулеметов. Она началась без 14 минут в 12 час. и кончилась ровно в полночь. После этого два раза раздавалась военная музыка, второй раз без десяти час. Позже узнал, что это шел Финляндский полк. Было жутко слышать эти звуки.

<…>

17 июля (4 июля). Вторник. Та же духота и жара. Свидетелями вчерашней пальбы оказались четверо моих приятелей.

У Морской… массы солдат, в беспорядке направляющихся к Николаевскому вокзалу. Ехали и грузовики, полные вооруженных солдат и рабочих. Среди них немало пулеметчиков с их «запасами смерти» через плечо. Публика по тротуарам относилась скорее недоуменно и вопрошала: «Куда вы едете? И зачем?» Лишь изредка буркнет кто: «Вперед!» Или с автомобиля крикнут: «Ура!» Еще не кончилось шествие, как послышалась вдали трескотня и шлепание выстрелов. И тогда получилась мгновенная перемена картины. Все эти толпы – и публика, и демонстранты – повернули и стали улепетывать, толкаясь, давя друг друга, бросая винтовки, трости, зонтики.

Со слов… подслушанных на улице разговоров выясняется, что стрельба началась по Литейной (там даже убили какого-то полковника) и перебросилась по Невскому до Садовой, но кто стрелял, никто так и не умеют выяснить. Многие же удовлетворяются скорее голословными подозрениями, что стреляли «сверху, с крыши». Считается, что убито и ранено довольно много, но мои свидетели ни одной жертвы не видели. Всем им показалось, что стрельба длилась 3–4 минуты, хотя я, следя по часам, могу утверждать, что она продолжалась ровно 14 минут. Эта разница в показаниях вполне объясняется тем, что, находясь в гуще событий, среди криков, каждый начинает слышать лишь более близкие выстрелы.

<…>

Днем… мы были большой компанией <…> на осмотре Мраморного дворца. При этом я мог лично познакомиться с физиономией улиц. И хотя и был приготовлен «ничего не увидеть», все же меня поразила та обыденность и вялость, что царят всюду.

Утром в телефон я слышал самые странные вещи: «Нева запружена миноносками, на которых приехали кронштадтцы», «всюду идут манифестации с черными знаменами и подписями «Долой войну». <…> А на самом деле я увидел (это было 3 часа) довольно много серой публики, продвигавшейся, главным образом, в обратном к нам направлении, всего одно и то же возвращающееся красное знамя, которое нес под мышкой рабочий, несколько отрядов в 3–4 человека, вооруженных солдат, матросов и рабочих. Говорят, за несколько минут до нас на Миллионной стреляли. Швейцар Аргутинского утверждает, что с крыши насупротив их дома. Но мы застали улицу в ее обыденно-летнем виде, почти пустою, с кучками дворников и прочей челядью у ворот. Навстречу нам медленно передвигался отряд казаков. И вот когда они поравнялись с нами, то одна из кухарок подошла к ехавшим впереди и с искренним убеждением сказала им: «Вся надежда на вас!»

Из окон Мраморного дворца мы видели, как в довольно стройном порядке подвигалось по Троицкому мосту какое-то войско в направлении к Марсову полю. Лакеи и чиновники Министерства труда взирали на это, бледные от ужаса. Но для чего шло христолюбивое воинство, мы так и не узнали, и никаких выстрелов за весь день я не слышал. На возвратном пути мы видели, как из ворот казармы у Зимней канавки вышли несколько преображенцев, которые провели партию обезоруженных солдат и матросов к гауптвахте Зимнего дворца. <…>

На углу Зимнего дворца стояла кучка рабочих. Лица у всех встречавшихся матросов возбужденные, почти «вдохновенные»; видно, что они горят как-то «послужить делу». Напротив, у вооруженных рабочих вид озабоченный, обозленный и насторожившийся. Мне почему-то они напоминали тайных предсказателей, не то с недоумением, не то с остервенением дилетантов относящихся к своим новым задачам. Кучки из трехчетырех таких воинов попадались нам навстречу довольно часто, когда мы шли у Биржи. В это время было очень светло, прозрачно, празднично и жарко.

Аргутинский вечером рассказывал, что на набережной Мойки у Донона[145] лежит убитая лошадь ломового. Кто-то еще рассказывал о панике на Обводном ломовиков. От их скача, их битюгов и грома телег получалось впечатление античных ристалищ. Параллельно Певческому мосту от Министерства внутренних дел к Манежу сейчас выстроилась артиллерия. Может быть, вечером что-нибудь и произошло бы, но полил как из ведра ливень, и это, вероятно, послужило к отмене событий. Я лег совсем спокойный.

<…>

<18 июля (5 июля)>

19 июля (6 июля). Четверг. Радостная, не слишком жаркая погода. Несколько трамваев прошло утром по 1-й линии, но затем движение снова прекратилось. Улица снова спокойна. Лишь изредка погромыхивает автомобиль с военными, впрочем, уже «порядкового характера». Все утро сомневался, удастся ли мне уехать[на дачу], и оказалось, что удалось. Нашелся извозчик за 10 руб., и мы со Стипом, пришедшим к завтраку, отправились на вокзал. Город кажется обыденно оживленным. Мосты, кроме Дворцового, разведены, зато на последнем большое движение. Впрочем, все автолюбители задерживаются двумя (по одной на каждом въезде) солдатскими заставами, проверяющими пропуска. На Невском много заколоченных досками магазинов – это те, что были погромлены третьего дня. Жалкий вид представляют и наполовину брошенные приготовления к несостоявшемуся празднику Займа Свободы. Например, на углу Морской и Невского, у бывшего дома Тедески – трибуна в виде носа корабля. На Дворцовой пл. вообще пусто. (Приближаясь к ней, я ожидал увидеть ее запруженной войсками, защищавшими Генеральный штаб, на который вчера было произведено нападение, выставленное в качестве одной из козней германских агентов.) На стороне Манежа всего лишь несколько военных автомобилей. На Знаменской площади дулами к Невскому и как бы защищая Александра III внушительного вида броневик. У вокзала несравненно меньше народа, чем за все последнее время. В дверях вокзала патруль спрашивает паспорта. Я забыл свой дома, но благополучно прошмыгнул, что тоже весьма характерно. Билет оказалось возможным получить просто в кассе: хвост у кассы был самый куцый, всего три-четыре пассажира. Ехал отлично, втроем в купе 1 класса, причем один из спутников желдор-служащий. Я сразу расположился спать, подняв верхнюю полку. Второй пассажир был старый еврей, ехавший из Нарвы в Курск. Он с полускрываемой тревогой и с явными германскими симпатиями расспрашивал меня о событиях и о будущем, а в минуты перерывов разговора принимался трогательным образом читать школьный учебник ботаники. Вообще народу в поезде очень мало, и, говорят, так было все эти три-четыре дня.

…На станции Яблоновка, куда мы зашли за почтой, меня поразил один служащий – дюжий мужчина черносотенного типа, который на мое сообщение, вызванное вопросом одного еврейчика, о том, что Ленина собираются судить, громко и решительно заявил: «Повесить их надо, вот что!» – «Ну, как же без суда? Надо же сначала рассмотреть, виноваты ли они?» – «Что там судить? Повесить, и все тут». При последних словах он взглянул на меня с выражением: не их ли поля ягода? Пожалуй, этот тон сейчас доминирует в «Святой Руси», стране величайших возможностей и свобод. <…> Подлинная Россия начинает показывать свои медвежьи клыки и когти. И ведь весь тон… есть не что иное, как показатель сознания, что их враги бессильны, что их можно задушить. Если бы со стороны большевиков не было обнаружено столько дилетантства, такой ребяческой игры (детей с заряженными ружьями), а следовательно, и слабости (ну, какие мы люди власти!), то и не было бы вокруг них столько гвалта, шипения, не было бы и этих «провокаций». Реставрация неизбежна.

<20 июля (7 июля) – 22 июля (9 июля)>

23 июля (10 июля). Понедельник. К утреннему кофе получил субботний номер «Новой жизни», полный самых тревожных известий. Симптоматичен первый шаг к диктатуре: назначение Керенского министром-президентом, а Некрасова^147, только что покинувшего пост министра путей сообщения, – торговли[146]. Еще более тревожный прорыв на фронте и обвинение в этом большевиков… Возобновление стрельбы в районе Николаевского вокзала, ордер об аресте лидера большевизма, своевольные аресты большевиков даже в трамваях. В одной из передовиц имеется пророчество об «императорском штандарте». Таким образом, бег катящейся под гору телеги ускоряется, и уже близок момент, когда она разлетится вдребезги. Соответственно с ощущением приближения катастрофы у меня вырабатывается желание от всего отказаться и все забыть. Общий лейтмотив – трусость и бездарность. Трусы те, кто затягивает войну, еще более страшась победы политических противников, с которыми они не умеют ладить. Трусы – вся обывательщина, кричащая о войне, о немецких миллионах, в панике визжащая перед сфинксом большевизма. Трус Керенский, в исступлении бросающий всему народу обвинение в трусости, сам же бесконечно более трусящий союзников и опасающийся утраты столь недавно завоеванной власти. <…> Трусами оказались и вожди большевизма, ибо в их руках одно время и даже два раза были все возможности, а они испугались и попятились, когда дошло дело да захвата державы.

Ну а о бездарности и распространяться не приходится… Ни даровитости в душевном смысле, ни даровитости в смысле понимания момента, ни даровитости в области практической политики. И когда бездарностью больна такая огромная страна, это грозит заразой и гибелью не только ей, но и всему миру. И получается так, что все надежды – на тех, кто за эти три года показали себя и более умными, и более дальновидящими, более крепкими и одаренными. Тут я оборачиваю свой фагот на себя. А что же я? Однако я не скрывал от себя, что я тоже трус. Все мои дерзания оттого и носят некоторый истерический оттенок, что в них я вынужден преодолевать «препоны какой-то внутренней паники». Знаю я и то, до какой степени я бездарен, то есть в какой степени моим намерениям и сознанию не соответствуют мои личные силы. И я все же не знаю, что во мне господствует одно над другим: трусость ли, бездарность ли или какая-то благоразумная честность, то есть какое-то «отсутствие сознания своего права».

<…>

Может, сейчас говорит не мое Я, а просто состояние всего нашего времени? В таком случае еще с большим любопытством, нежели по отношению к себе, меня нудит спросить: к чему же, в таком случае, все это клонит, в чем смысл этих вечных «приготовлений» и вечных «осечек»? и наконец, еще самый простой жизненный вопрос: как же это все разрешится, как снова найдет мир свое равновесие? Опаснее всего в создавшемся политическом положении то, что под воплями об измене совсем может смолкнуть клич единственного спасения: «мир». В панике начнется работа самоистребления, и даже люди, самые благоразумные и трезвые, могут утратить сознание хотя бы своей личной пользы. Тогда россияне по своей великой и не слишком обильной стране докатятся до Урала, что только и желательно умным варягам.

Утром и днем я без особой охоты занимался своими старыми композициями, захваченными с собой специально для того, чтобы заполнить томительные дачные досуги.

И тем не менее, несмотря на то, что я очень много успел за день и вечер (читал газету от столбца до столбца, «Кузена Понса», «Записки Леона»), все же осталось много времени, которое я не знал, как убить. И именно хочется его убить, ибо каждая минута без дела зудит своей тревогой, как комар. Пока что-нибудь делаешь – это выносимо, но как только перестал, так начинаешь думать, без особенного трагизма, и тем более надоедливого, о том, что нас ожидает, если верен слух, принесенный от управляющего, что Ревель[147] взят, – ведь ближайшая очередь за Петербургом?! <…>

<24 июля (11 июля) – 25 июля (12 июля)>

26 июля (13 июля). Четверг. С утра очень холодно. Сидим без хлеба… А тем временем в Угловке уже третью неделю стоит вагон муки, доставленный для нашей округи, но ею, однако, по неисполнению каких-то формальностей, не дают воспользоваться. Вчера конторщик Мильман с австрийцами отправился брать его силой, но пока тоже ничего не добились. На беду, два хлебца, испеченные Тэклой[148] из последних остатков бывшей дома муки – смеси ржаной с пшеничной и с толокном, – оказались совершенно сырыми. На исходе и сахар, а ведь «сахарного голода» я больше всего боюсь. Без сладкого мне хоть в гроб.

<…>

27 июля (14 июля). Пятница. Серый, холодный день. К кофе Дуня испекла олонецких «калиток» – ватрушек из толокна с творогом. Очень вкусны!

Из «Биржевки»[149] узнал о сформировании правительства спасения, о крепнущем движении против большевиков, об аресте Каменева^148 и Хаустова^149, о Керенском, вернувшемся с фронта и участвовавшем в экстренном заседании на самом вокзале, о том, что Тарнополь[150] снова занят нами, а отступление остановлено. С каждой неделей становится все темнее и безнадежнее. Хуже всего, что так «опрокинуто» отношение к войне, которую теперь, к великому утешению всех тех, кто пуще всего боится демобилизации, уже никак попросту не кончить…

Но уже совершенно несомненно, что слух про Ревель – утка. Об этом ни полслова.

<…>

Получил два номера «Новой жизни». При «Пилатовом непротивлении» Керенского восстанавливается смертная казнь, благо сам Александр Федорович уже использовал для своей популярности ее отмену, вовсе «не национальную» по существу. Теперь, пожалуй, начнется период рубки голов или вполне «национальное» вешание всех по очереди, пока не восстановится Николай с Питиримом^150 или с Пуришкевичем… <…>

28 июля (15 июля). Суббота. Всю ночь лил и барабанил по крыше дождь. Было одно время очень холодно, и мне не спалось. К счастью, меня удостоил своей компанией котик Кузька, который грел мои ноги и вообще сообщал ночи частицу своего магического уюта. Зато рано утром он взобрался на стол в столовой и съел порядочный кусок «калитки» (сегодня они вышли еще вкуснее вчерашних).

К кофе принесли сразу две газеты – вторая от пятницы. Больше всего поражает телеграмма Корнилова^151 с требованием «остановки» наступления и восстановления смертной казни, без которой он отказывается дальше командовать. И как странно, что как раз на эту телеграмму нет заслуживающих ее исключительного значения комментариев. Что значит «остановить наступление»? Или это опечатка – вместо «отступления»? Еще пробуют поднять издыхающего зверя? Глупости у нас и жестокости у англичан на это хватает. Узнавать приблизительную правду станет отныне еще труднее, ибо восстанавливается в прежнем объеме военная цензура. Из всяких мелочей меня поразило назначение круглого дурака А.А. Барышникова^152 товарищем министра и запрет Временного правительства ввозить заграничную обувь. Это в такой момент, когда тут же от имени какой-то фирмы сапожного товара заявляется, что – после всяких очередей и записей – может быть гарантирована пара сапог только одному из 30 записавшихся! Одновременно объявлено о выпуске еще двух миллиардов бумажных денег, и уж совсем откровенно говорится о неминуемом голоде, который местами в «благоденствующей и навеки обеспеченной» русской деревне уже и начался. <…>

<29 июля (16 июля) – 31 июля (18 июля)>

1 августа (19 июля). Среда. Три года, что длится эта мерзость! Акица, впрочем, убеждена, что она (война) кончится через две недели. Дай-то Бог! Дивный, яркий и прохладный день. Газета снова не пришла. Утром прошел красками этюд в Кривцове. Скорее удачно, как будто начинаю втягиваться. До обеда акварелью с натуры сделал этюд с нашей залитой солнцем столовой с двумя девочками, занятыми меткой белья. Днем еще набросал карандашом акварелью портрет с Акицы и Эрнста, занятых на балконе чисткой грибов. В промежутках читал «Жизнь пчел» Метерлинка и просто блаженствовал в ничегонеделании. Вечером любовались очень странными эффектами из-за тумана, поднявшегося с речки, впадающей в озеро у самой рощи. Очень хотелось заняться одним из этих мотивов: зеленый луг с группами кустарников, за ними густая вуаль тумана, ясные дали над ней, а в центре – оранжевая полная луна. Но присесть для работы было бы безумием из-за роев комаров. Чтобы хоть несколько избавиться от их осады, я предложил играть в горелки, кошки-мышки и проч. Участие приняли и Дуня (почему-то гуляющая с заплаканными глазами), ставшая совсем напористой Мотя и босоногая, потешная, но тоже очень оживающая Тэкла. Эта визжала за десятерых. Бесновались и прочие все. В результате Кока потерял свои часы, искали их целый час. Мы же с Акицей отправились спать.

<2 августа (20 июля)>

3 августа (21 июля). Пятница. Чудное солнечное утро. Сразу три газеты. Сенсационное сообщение Михаэлиса^153 о тайном договоре с Николаем II от декабря 1916 г., согласно которому Франция получает левый берег Рейна (граница 1790 г.). Очень это знаменательно. Заговорил, и в решительном тоне, Пуришкевич: большевикам, и в том числе Коллонтай^154, предъявлено обвинение в низвержении строя и измене. Своего рода утешением служит хоть то, что «Новая жизнь» решается продолжать свою проповедь благоразумия и человечности, а дело с привлечением кадетов в состав Временного правительства не клеится.

Приятно и то, что слетел Брусилов, но неприятно, что назначен Корнилов. А впрочем, все равно, всякий на этом посту сейчас вызвал бы во мне отвращение.

От Зины Серебряковой письмо. Они только что пережили ужасные тревоги из-за эпидемии дизентерии, от которой умерли дети управляющего их имением и чуть было не умерли их собственные. Это известие окончательно утвердило Акицу в правоте ее выбора между севером и Украиной и «что было бы, если бы мы поехали в Нескучное!»

<…>

<4 августа (22 июля)>

5 августа (23 июля). Воскресенье. Очень плохо спал из-за комаров, а потому вышел к кофе лишь в 9 ч., когда уже лежала на столе газета.

Наступил кризис, и мне сдается, что он разрешится просто-напросто реставрацией царизма! Керенский подал в отставку под предлогом, что, не справившись с партийными переговорами, он не может дольше рассчитывать на устроение власти. Даже уехал из Петербурга. Вслед за ним погрозился уйти и Некрасов, оставшийся якобы для того только, чтобы принять отставку Керенского. Видно, что пошла откровенная игра назад. <…>

И публикуется прокурорским надзором род обвинительного акта Ленину и его «сообщникам» – документ, поражающий своей очевидной беспочвенностью, однако официально обвиняющий лидеров большевиков в измене и в немецком подкупе. <…>

7 августа (25 июля). Вторник. Потеплело, но сыро и серо. Третий день нет газет, и «интереснейший роман», в котором мы можем оказаться (хотя бы пассивно) участниками, прерван на полуслове. Чего только не могло произойти в Петрограде за субботу, воскресенье, понедельник и сегодняшний день! А в сущности, пожалуй, так и лучше. <…>

8 августа (26 июля). Среда. Именины моих двух Анн[151]. Наши хозяева или, вернее, управляющий имением Шлазейне решительно не желает посылать в Яблоновку за почтой, и мы уже второй день сидим без газет. Но для сегодняшнего утра это оказалось особенно кстати. Благодаря отсутствию этих гнусных бумажек оно вышло особенно солнечным, радостным, именинным. Настоящий летний праздник. <…>

<9 августа (27 июля) – 14 августа (1 августа)>

20 сентября (7 сентября). Четверг. Вот уже более месяца я не сажусь за свой письменный стол и не беру пера в руки. И ведь нельзя сказать, что не о чем писать. Тем слишком много. Но как их препарировать, как к ним приступить, как их разработать, а главное, как каждую исправить, – вот этого и не знаешь. <…>

Нет записей между 20 сентября (7 сентября) и 19 ноября (7 ноября). – Ред.

20 ноября (7 ноября). Вторник. Кондитерская «Аи bon goiit», находящаяся в том же доме, отказывается впредь выпекать для нас хлеб. Снова придется бедным нашим прислугам простаивать часами в «очередях»[152]!

Из политических новостей (по газетам) отмечаю следующие:

a. Генерал Верховский^155 приехал в Ставку, но из самой Ставки нет никаких сообщений;

b. Министерство иностранных дел будто бы становится на работу. Это из «Правды»;

c. Луначарский официально объявляет, что все служащие бывшего Министерства Двора должны продолжать работу. О назначении новых комиссаров умалчивается;

d. Идет (мирная покамест) осада Государственного банка. Рабочие не допускают большевиков до кассы. Началась эта передряга из-за требования миллионов в распоряжение Совета народных комиссаров;

e. Арестован Пуришкевич и молодой Юсупов при весьма драматических обстоятельствах…

f. Обнародовано в «Новой жизни» и в других газетах письмо Пуришкевича и барона Боде^156 к Каледину^157 с призывом прийти на помощь Петербургу и учредить белый террор. Это пахнет плахой. На допросе Пуришкевич объявил себя «убежденным монархистом»;

g. «Новая жизнь» в подробностях описывала убийство священника в Царском Селе. Происшествие трагическое и омерзительное, но на страницах «Новой жизни» оно является таким же средством натравливанья на большевиков, каким были пресловутые немецкие зверства во французской прессе в начале войны;

h. Аналогичного характера «мужественная» статья Горького[153];

i. Голод начался и в армии. Это признается официально, и в этом наибольший ужас;

j. Единственное интересное сообщение с Запада – это смерть Родена. Для меня он умер гораздо раньше (я перестал в него верить!).

<…>

Трогательное и характерное для момента письмо я получил от художника Верейского.

«Дорогой Александр Николаевич! Я не могу не говорить с Вами! Я охотно сделал бы это устно, придя к Вам, но, во-первых, говорить я должен с Вами – одним. Затем, я должен говорить о том, что мучает меня, прежде всяких других разговоров с Вами. Боясь, что это может не удаться мне при личном свидании с Вами, я пишу Вам. Я не стану говорить Вам о душевных муках, общих у меня в данный момент с миллионами людей, у которых переворачивается душа от того неслыханного торжества насилия, обмана и лжи, что принесла с собой победа большевиков.

С Вами я сейчас хочу говорить о другом. Меня мучает вопрос о том, как отнеслись Вы, Александр Николаевич, к большевистскому погрому с самого его начала. Я знаю, что Вы питаете симпатии к большевикам.

Но разве может быть вопрос о тех или иных политических симпатиях там, где возможно одно лишь отношение «по-человечески».

Вы художник и христианин! Этим всё сказано, это должно прогнать все сомнения. И все-таки… все-таки они мучают меня, я Вам честно признаюсь в этом. Простите меня, Александр Николаевич, если я, к великой радости моей, не имею права на это сомнение.

Вы мой учитель, Александр Николаевич! Я входил с трепетом в Ваш дом! Рассейте эти сомнения! Мне хочется знать, что ни крупицы Вашего сочувствия не было победителям, что Вы сразу же порвали с гг. Луначарскими и пр. Рассейте тот кошмар, Александр Николаевич, в котором кровь истерзанных жертв, вопли насилуемых женщин, гибель произведений искусства заставляют меня с мучительным вопросом думать о Вас! Содержание этого письма никому не известно. Я хочу, чтобы знали его Вы один. Ваш Г. В.».

21 ноября (8 ноября). Среда. <…>

…Пришло из Зимнего дворца письмо от Луначарского. Помещаю его здесь вместе с черновиком ответа, который у меня вышел очень бесформенным <…>.

На конверте: «Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет Советов Рабочих и Солдатских Депутатов – Александру Николаевичу Бенуа».

Самое письмо с заголовком слева: «Центральный Всероссийский Исполнительный Комитет Советов Рабочих и Солдатских Депутатов». Под ним: «Народный Комиссар по Просвещению».

«Петроград. 8 ноября. 1917 г. № 13

Дорогой Александр Николаевич!

Вы обещали мне в последнее наше свидание осведомить меня относительно конструкции той художественной комиссии, которая состояла при Головине, а также о Ваших взглядах на необходимую ее реформу.

Я предполагаю в близком будущем заняться реорганизацией этой комиссии, без которой я не могу серьезно думать о необходимом руководстве бывшим Министерством Двора, а ныне Комиссариатом искусства и Национальных Дворцов.

Поэтому я очень заинтересован в том, чтобы продолжить наш разговор в этом направлении. Предупреждаю Вас, Александр Николаевич, что как во все Комиссии, так и сюда я должен буду ввести широкое представительство организованного трудового народа, т. е. различных Центральных Исполнительных Комитетов, Советов, Бюро солдат, рабочих, крестьян и т. д. Рядом с этим представительством желательно не только представительство различных художественных групп и коллегий, но и отдельных специалистов. Я предполагаю по всему моему комиссариату три такие Комиссии, а может быть, и четыре; три не сомневаюсь.

Это – Государственная Комиссия по народному просвещению, которую я как раз сейчас формирую; Государственный Театральный Совет для заведования театрами Республики и Комиссия Искусства и Национальных Дворцов, которая заменит Головинскую. <…> Обо всем этом очень хотелось бы поговорить.

И я прошу Вас написать мне, не мог ли бы я заехать за Вами в один из ближайших дней. Мы проехали бы в Смольный институт и поговорили бы там подробно.

Жму Вашу руку.

Народный Комиссар по Просвещению

А.В. Луначарский».

Черновик моего (тут же составленного) ответа:

«Глубокоуважаемый Анатолий Васильевич!

С удовольствием готов с Вами повидаться и потолковать об интересующем Вас вопросе. Ближайшие дни покамест у меня свободны, так что я Вам предоставляю выбор времени. Может быть, Вы мне сообщите утром по телефону, когда Вас можно ожидать. Считаю все же своим долгом, во избежание недоразумения, предупредить Вас, что я лично ни в каком случае активного участия в строительстве художественной жизни принять не в состоянии, ибо весь я ушел в творчество. На словах объясню Вам подробно, что меня к этому побуждает. Однако знакомство мое с делами искусства позволяет мне думать, что наша беседа может в таком случае Вам оказаться полезной. Это отвечало бы моему желанию.

Примите уверение в моем уважении и преданности.

Александр Бенуа».

Обедаю у Половцовых^158 с Верещагиным, молодым Шереметевым, княг[иней] С.А. Долгорукой^159 и каким-то офицером с очень злым лицом. Обед на сей раз, в сравнении с прежними, довольно скромный, но, по нынешним временам, все же «роскошный»: борщок с гречневиками, белорыбица с вареным картофелем, рябчики с пюре из капусты с жареными шарлотками, слоеный пирог с яблоками, компот из персиков, шоколад ломтиками; хорошие вина и коньяк! Все уверены, что это не будет продолжаться более двух месяцев, и крепко рассчитывают на возвращение монархии. Однако слышатся и такие тончики (даже от княг. Долгорукой): «Мы надеемся, что это не будет Николай II».

<…>

Верещагин очень озабочен тем, что Луначарский объявил о Павловске и о Мраморном дворце. Оба-де будут просто конфискованы ввиду того, что вел. князь Иоанн Константинович^160 скрылся. Собирается по этому поводу устроить бойкот. Но разве это подействует? <…> Полвечера ушло на выработку ответа по запросу, пришедшему из Министерства финансов, о том, как осуществить недавно изданный закон, запрещающий вывоз художественных произведений за границу. Я старался убедить остальных пойти на попятный. <…> Подействовало мое сравнение их с большевиками, ведь этот запрет – только разновидность конфискации, раз вас лишают свободы распоряжаться своим имуществом. Но, увы, теперь все равно поздно. Закон, несомненно, будет проведен, и большевики действительно будут ему рады как лишнему средству удушения капиталистов. <…>

Дивная, бодрящая ночь. Из-за выпавшего снега сразу все стихло. Поразительно романтическая картина у Зимней канавки! Блеск пылающих костров за черным силуэтом парапета моста. Вся стена Эрмитажа и «моста Вздохов» освещены снизу, с глубокими тенями под сводами; греющиеся у костров солдаты.

<…>

22 ноября (9 ноября). Четверг. Вместо самого Луначарского на наше собрание в Зимнем дворце пожаловал Ятманов^161 – от имени своего принципала, приславшего его снова для того, чтоб получить от меня «директивы». <…>

Итак, снова и без всякой надежды на перемену мы вступаем в хозяйничанье полного дилетантизма. Быстрота и натиск в распоряжениях, какая-то нелепая игра в революционность – и при этом полное невнимание к реальным условиям и возможностям. В продолжение целого часа я старался вдолбить крепкоголовому посланцу Луначарского (Ятманову) мои мысли и элементарные требования, но без настоящего успеха. Ятманов – настоящий дикарь. Он совершенно случайно и даже неожиданно для себя самого попал в комиссары, однако нам с фактом этого назначения приходится считаться, раз никто из нас не пожелал взять на себя такую опасную обузу (и окончательно прослыть за большевика). К тому же выбор мог быть и хуже.

<…>

И до чего же мне трудно выработать и установить свою собственную позицию! С одной стороны, меня побуждает род долга прийти на помощь людям, от которых теперь столь многое зависит и которые получили в свое распоряжение вещи, им совершенно чуждые, – как раз те самые вещи, которые мне дороже всего на свете. При этом эти новые люди вовсе не представляются мне менее приемлемыми и бездарными, нежели те, с которых началась в марте русская революция. С другой стороны, я отлично вижу, что и эти новые люди легкомысленны и нелепы во всю русскую ширь. В частности же, в Луначарском к этой нелепости примешивается какая-то старомодная эстетика, что-то от Прудона, что сулит мало хорошего. А между тем они и есть хозяева положения – у них могут оказаться гигантские средства, которые могут привести к грандиозным переменам…

Во всяком случае, на меня, к великому моему ужасу, накатил вихрь такой же силы, как тот, что закрутил меня в марте, и во мне снова возникли всякие проекты и чаяния. В первую голову, расширение Эрмитажа за счет Зимнего дворца, создание грандиозной портретной галереи русской истории и т. д. А тут же и проекты общего характера, среди которых имеются и такие, которые созревали с весьма давних пор… Но беда в том, что проводить эти проекты в жизнь через других и действуя из кулисы едва ли возможно. Взвалить же на себя самую эту ношу мне представляется непосильным. Мешает тому главным образом мой характер, лишенный личного мужества и избалованный «домашним халатом». К тому же я никакой социалист и никак не гожусь вообще к какой-либо политической деятельности. Опыт марта учит еще, что я, несмотря на огромный круг знакомств и бесчисленных друзей, не могу рассчитывать на какую-либо общественную (или хотя бы только дружественную) поддержку. Не могу уже потому, что, не будучи от природы «политиканом», я брезгую предпринимать какие-либо тайные ходы и то, что называется, интриговать.

<…>

Троцкий^162 произнес эффектную и вовсе не глупую речь об иностранной политике. Она несравненно более приемлема, нежели скороспелый и печальный декрет о мире. Генералу Духонину^163 дан приказ вступить в переговоры с неприятелем о перемирии. Но уже к вечеру стало известно, что Духонин отказался выполнить приказ и что вместо него назначен Главковерхом Крыленко^164 (товарищ Абрам). <…>

Вечером у нас Стип, Эрнст и Бушей^165. Смотрели мое маленькое собрание французских рисунков. <…> Я кончил эскиз главной декорации «Петрушки».

23 ноября (10 ноября). Пятница. Сегодня утром, в то время как я был занят двумя вариантами занавеса (с чертями) для «Петрушки», вбегает Акица с газетой. Она стала умолять меня, чтобы я был с «ними» осторожнее и «не вступал ни в какие дела», – очевидно, имея в виду визит Луначарского и не доверяя тому, что я уже неоднократно говорил ей о своем решении держаться в стороне от политики и политических деятелей; вступил же я с ними в контакт исключительно с целью охраны

художественных ценностей. Из этой тревоги я понял, что произошло нечто значительное и печальное, и надо сознаться, что и меня смущают многие новые поступки большевиков – поспешное удаление Духонина, назначение Крыленки, обнародование тайных договоров (хоть многое и без того было давно известно). Совершенно же «классичен» изданный несколько дней раньше приказ Муравьева^166, ныне уже отставленного, что-де война кончилась и солдатам предлагается отдать свое снаряжение и расформироваться. Подобная ликвидация войны может повести к невообразимым бедствиям, и остается одна надежда, что стадное чувство самосохранения побудит самый фронт выработать какие-либо меры к разумному устроению демобилизации. Эффект от прочтения газет <…> на сей раз был таков, что меня даже схватил род нервической лихорадки.

Луначарский <…> продолжает «пребывать в трансе». Это сказалось уже в том, что, приехав с тем, чтоб набраться у меня советов относительно ближайших художественных мероприятий, он почти не дал мне вымолвить слово, а сам непрерывно ораторствовал.

<…>

Беседа, после прочтения им своего «Регламента комиссиям о дворцах», сразу свернула к вопросу конфискации имущества великих князей. Тут больше говорил я, нежели он, стараясь его убедить (и это как будто в значительной степени удалось), насколько такая мера была бы несправедливой. Увы, «они» понимают революцию не иначе как в смысле переворота в самой идее права собственности, – между тем этот переворот может повредить им самим и, во всяком случае, может их сразу дискредитировать. Зачем такая поспешность? Пусть вопрос такой важности решит Учредительное собрание, пусть оно возьмет его на свою совесть, на «всенародную совесть»! <…> Мотивы же Луначарского сводятся к тому, что-де Павловск, напр., спасти нельзя, так как местные организации уже заявили, что желают завладеть дворцом, и потому «конфискация сверху» является единственным способом спасти заключенные в Павловске художественные ценности от разгрома. Однако зачем же тогда «заодно» отбирать и Мраморный дворец, которому пока никакая «местная организация» ничем не угрожает? К концу спора Луначарский <…> обещал мне пересмотреть вопрос и «во всяком случае не торопиться». <…>

Затем Анатолий Васильевич приступил к характеристике момента и главных действующих лиц. Тут уж он говорил один. В Ленине он видит фанатика, беззаветно и совершенно искренне верующего в творческую силу всего народа. Он-де на этом пути пойдет до крайних пределов и ни перед чем не остановится. Все, что постановит и вынесет любой «народный коллектив», он сейчас же готов обратить в обязательный и всенародный закон. Троцкий же, которого Луначарский называет орлом, с которым ему первому бывает весьма неуютно, нечто совершенно иное. В нем, несомненно, живет дух разрушения. Он вовсе не верит в успех нынешней революции, он убежден, что и он сам, и все с ним обречены на гибель, однако он желал бы успеть зажечь такой пожар, который, в конечном результате, вынудил бы весь мир переустроиться по-новому…

<…> Сам Луначарский с большинством известных декретов знакомится из газет, и тогда уже, когда они превратились в свершившиеся факты, с которыми ничего не поделаешь. <…>

Мне становится более понятным, что его держит (ведь он с переворота уже трижды просился в отставку). Очевидно, его держит гипноз авантюрной игры и какая-то еще «влюбленность в лица», нежелание их огорчить, с ними порвать, их более или менее предать. А также еще вера в их звезду. <…> Наконец, Луначарский, несомненно, надеется под их эгидой провести, попутно обезвреживая, то, что в предпринимаемых мерах будет особенно жестоко, многое, что он считает за благо. Но от террора он в ужасе (как и я впадал в ужас от некоторых мероприятий Сергея[Дягилева], которые он считал необходимыми, напр., от замены в 1910 г. черепнинской «Жар-Птицы» «Жар-Птицей» Стравинского!). Однако весьма сомнительно, чтоб у него хватило мужества и умения против террора реагировать. Если же большевистский захват есть «дягилевский спектакль», то можно предугадать и то, во что это выльется в дальнейшем. Много помпы и фейерверков, но, может быть, при этом они и пожгут театр (ведь для фейерверка нужен огонь). И едва ли они построят что-нибудь прочное. В конце концов восторжествует, пожалуй, трезвая, с виду благоразумная, а по существу несравненно более жесткая обыденщина – подобие той, что царила до переворота.

Ах, только бы не погибли в предстоящей суматохе «Даная» Рембрандта, «Благовещение» Ван Эйка, «Полифем» Пуссена, «Станцы» Рафаэля, Шартрский собор и т. д.!..

Луначарский покинул меня в 6 ч., напросившись снова на завтра в 12 – для того, чтоб наконец поговорить о составе художественной конференции, – до нашего собрания в Зимнем дворце. По дороге от меня он собирался заехать в Преображенский полк и подействовать на солдат, чтоб они оставили в покое царский винный погреб, что помещается (о ужас!) в подвале под самым Эрмитажем (говорят, впрочем, что все особенно редкие и ценные вина уже эвакуированы в Москву). Оказывается, и в минувшую ночь происходила стрельба у Эрмитажа, и возникали нелады между караулом из красноармейцев и караулом из солдат. Придется их угомонить при помощи матросов или вывезти вина в Кронштадт…

В 7 ч. – в Академии наук на докладе В.Н. Бенешевича^167 о принятии мер к спасению памятников древности и искусства, главным образом в Москве. <…>

24 ноября (11 ноября). Суббота. <…>

Не слишком много доверия внушает мне тот представитель новых людей, которого я сегодня слушал с двенадцати часов дня и до четырех. Прибыл Анатолий Златоуст специально для того, чтоб «послушать моих советов»; и это дабы подготовиться к слушанию советов всей собранной им конференции, однако говорил все время только он, а мы все – я, жена и дети (а в Зимнем дворце все приглашенные) – только внимали этому словоизвержению. Слушали, впрочем, с большим интересом, временами подпадая и известному наваждению, «шарму».

Очень действенным приемом соблазна у Луначарского служит то, что свои утопические фантазии он пересыпает вставками известного скепсиса (и даже самоиронизирования), вследствие чего он к себе лично, к своей искренности вызывает большое доверие. Зато когда после слушания этой сирены остаешься с собой наедине и вполне приходишь в себя, то с особой ясностью слышишь голос простого здравого смысла. Домашним моим Луначарский понравился (и Акице, и Атечке), так как в более совершенной форме он высказал многие из тех мыслей, которые ныне они сами продумали и своим золотым сердцем прочувствовали. Главной же темой с дамами (за завтраком, на котором в качестве основного блюда были макароны) явилась характеристика «вождей», а также необычайно увлекательное описание жизни и деятельности муравьев, в чем, впрочем, Акица узрела и некий довольно жуткий символ (вернее, идеал) как самого Луначарского, так и всего коммунистического учения.

В самом же начале своего посещения он снова стал мне навязывать «министерский портфель», но я без труда противостоял «соблазну» (покорнейше благодаря), снова сославшись на свой главный довод против: «Ведь я даже не социалист, как же мне вступить в правительство, исповедующее коммунистическое credo?!» Мой довод, формулированный столь категорическим образом, произвел наконец на него на сей раз нужное впечатление, и он уже к этому вопросу не возвращался.

<…>

Пока мы ехали с Луначарским, я поднял вопрос о необходимости возвращения Петрограду его первоначального, данного основателем имени. Луначарский выразил тому полнейшее и даже горячее сочувствие и сообщил, что и Ленин стоит за обратное переименование, что в этом он сошелся не только с Мережковскими^168, но и с Палеологом, который находил, что это (именование Петроградом) было грубой ошибкой!

25 ноября (12 ноября). Воскресенье. В газетах сплошная полемика, декреты и почти никаких фактов.

Сегодня первый день выборов в Учредительное собрание, которое уже не называют иначе как «Учредилка». По стенам расклеены призывы голосовать. Из списков кандидатов чаще всего встречается список № 2 («промышленников»); он тщательно отпечатан с картинкой в красках – в трех вариантах. На одном – силуэт деревни, церкви и фабрики. Кадеты выпустили очень уродливого богатыря (всё те же перепевы), а в самом тексте у них довольно хитро составленный (но слишком растянутый) диалог между большевиком и кадетом. На Дворцовом мосту и у Зоологического музея по большой «хоругви» и по плакату – от беспартийных, с призывом «К урнам!». Наша белка (Леля) исполняет заказ школы Гагариной – второй уже день занята изготовлением подобной же «наглядной агитации». Атя и Надя уже побывали у урны в Академии художеств и положили свои билетики в урну «христианских демократов». Пожалуй, и я завтра изменю своему обыкновению, пойду и положу туда же – я это сделаю только для того, чтоб поглядеть, как происходит вся процедура.

Настроение в городе самое мирное, а из-за навалившего снега даже и какое-то праздничное! Площадь Зимнего дворца и Миллионная улица к ночи производили иллюзию, точно ничего не переменилось; только, подойдя ближе, иллюзия исчезала при виде развороченной во время осады, составленной из дров баррикады перед Военным министерством. Митингов или хотя бы небольших скоплений не видать. Все же на душе у меня неспокойно, и даже мое «морское недомогание» за последние часы усилилось.

<…>

Новая власть уже вступает в полосу (покамест «бескровного») террора. Саботаж же лишний раз с особой яркостью рисует повальную глупость интеллигенции и просто отсутствие практического смысла. Сотни лет люди подчинялись беспрекословно начальству, и хотя бы из элементарного лукавства следовало бы играть привычную роль, а между тем эти господа (эти сотни тысяч) вдруг решили проявить героическое благородство и войти в пассивную борьбу с насилием! Надо надеяться, что в последнюю минуту многие сдадутся. Если же не сдадутся, то дело станет совсем дрянь. Вот когда будет сделан крупный шаг в сторону пугачевщины – к чему-то непоправимому…

<…>

Возвращаясь… пешком до… дома, мы слышали, как в проходе между Ламотовым павильоном и Зимним дворцом шла громкая, на всю улицу, пьяная перебранка. Это, очевидно, приставленный к погребу караул снова ломился к вину, а их не пускали менее соблазненные товарищи. От повстречавшихся у Зимнего матросов тоже сильно пахло спиртом – хотя они только еще направлялись к погребу…

26 ноября (13 ноября). Понедельник. Плохо спал. Все лезут те же мысли вокруг декрета Луначарского, моего участия, моей неспособности и т. д. И тут же страх за личное будущее и просто ужас от повальной нелепости и от безвыходности общего положения. <…>

Сегодня до вечера оставались без газет, а потому, пожалуй, и самочувствие чуть лучше.

Утром «исполнили свой гражданский долг», подав голос за список № 3 и изменив (единственно из любопытства) своему обыкновению. Организована в нашем районе подача голоса вполне культурно. «Бюро» заседает в вестибюле у парадной лестницы нашей «родной» Академии художеств. Сразу у входа барышня спрашивает удостоверение и по номеру направляет к одному из проверочных столов, расположенных полукругом, за которыми сидят по два почтенного вида гражданина (неизвестно к какой партии принадлежащие). В книге делается отметка, что выборщик явился, ему выдается чистый конверт. Затем вас приглашают зайти за ширму (у дверей в апартаменты Совета), и там вы вкладываете свой заготовленный список в конверт, подходите к «урне» (большому ящику), и два молодых человека за столом рядом берут у вас конверт и со словами: «Вы видите, что опустили» – опускают конверт. Выходить нужно в другие двери, очевидно, потому, что рассчитывали на большое стечение граждан. Мы проделали с Акицей всю процедуру без малейшей очереди. Абсентизм в нашем квартале вовсю.

<…>

Зашел в Зимний, но уже никого там не застал <…>. Жутко было бродить по еле освещенным керосиновыми лампами коридорам и лестницам исполинского здания. В одном из помещений, выходящих в нижний колоссальный коридор (ближе к центральным воротам), я констатировал: там все еще стоят две огромные золоченые ампирные (несомненно, императорские) кровати, на которые я уже столько раз обращал внимание – когда-то Макарова, недавно еще Ятманова, – дабы их убрать из этого проходного места и отставить в более надежное, в ожидании того, чтоб их поместить в какой-нибудь бытовой музей.

27 ноября (14 ноября). Вторник. <…>

В назначенный час (12.30) в Зимнем. <…>

Служащие дворца говорят, что… трудно препятствовать расхищению погреба, т. к. это расхищение приняло теперь организованную форму. Иногда, например, можно услыхать такие фразки, которыми перекидываются солдаты и некоторые низшие служащие (дворники, сторожа): «Что, готово? Корзины принесены? Сейчас будут!» и т. п. К вечеру собираются отовсюду темные личности, и уже не с одними корзинами, но и с тачками. Целые партии вина припрятаны по разным углам необъятного здания и даже рассованы между дровами.

<…>

Подвергнув «декрет» Луначарского, уже переработанный от начала до конца Верещагиным, еще одной корректуре и удалив из него все, что могло бы иметь особенно тревожный характер (самый больной вопрос о принудительном отчуждении смягчается вполне формулой: «Отсылается решению Учредительного собрания»), я покинул своих коллег и прошелся по апартаментам половины Александра II, уже значительно прибранным стараниями Петровского^169 и Верещагина. Последний считает, что девять десятых бывших здесь вещей погибло, но Петровский оспаривает это, и я думаю, прав скорее он. Мало того, я убежден, что когда все будет приведено в окончательный порядок, кое-что из сломанного починено, разбитые на картинах стекла заменены целыми, дырки на портретах и картинах заделаны, то разрушения станут просто незаметными. Вещи скончавшейся в младенчестве вел. княжны Александры Александровны почти все нашлись, но перегибавшийся в ручке детский зонтичек сломан. Но, разумеется, было бы неблагоразумно их оставлять там же, на ларе за альковом, куда они были положены когда-то безутешным отцом, – рядом со своей солдатской кроватью. Из гардероба Александра II утащено много брюк и мундиров, в которых похитившие их, вероятно, теперь и разгуливают. Похищено многое, что лежало в футлярах, которые теперь все пусты (печатки, миниатюры, медали и т. п.), но многие мелкие предметы, которыми был уставлен письменный стол и которые лежали на низких шкафах, все же нашлись (опись им была составлена Верещагиным еще летом), и лишь некоторые из них сломаны, будучи сброшены и раздавлены сапожищами. Чудом уцелела под своим стеклянным колпаком серебряная елочка (подарок на серебряную свадьбу Государю императора Вильгельма^170?), на ветвях ее повешены овальные миниатюрные портреты членов императорского дома, и они целы! Замечательно, что печатный текст Евангелия, снабженный собственноручными пометками Александра II на полях, вырван и оставлен, но серебряный оклад похищен.

Не тронут и серебряный бюст Петра I, очевидно, потому, что из-за патины, его покрывающей, его легко принять за чугунный. Разломаны все ящики письменных столов и низких шкафов, но это не так печально, ибо они все были самой ординарной работы, «даже не Гамбса[154]». Напротив, изящная конторка Александра I в углу у окна цела. Не знаю, что сталось со стереоскопическими картинками несколько легкого содержания, которые после погрома я видел еще вместе со всякими бумагами (ныне сданными в Архивную комиссию) валяющимися на полу. Как-то было конфузно справиться у моих провожатых о судьбе этих несколько предосудительных сувениров… Картины, висевшие по стенам в темной уборной, куда, очевидно, солдаты не догадались зайти, все еще висели на прежних своих местах.

В соседней с кабинетом комнате («Учебной», «Приемной») я нашел тот самый ящик на ножках роскошной работы, который был поднесен Государю по случаю двадцатипятилетия царствования и в котором хранились 25 листов с акварельными видами Петербурга – работы разных видных художников, в том числе моего отца, моих двух братьев, М.Я. Вилье^171, Вилье де Лиль-Адана, Премацци^172 и т. д. Увы, этот ящик был жестоко поломан в разных местах, стекло в его крышке разбито, а виды Петербурга, частью порванные, разбросаны по всем углам. В таком печальном виде я увидал этот дар Городской думы, изготовлявшийся (в 1880 г.) на моих глазах, когда я в первый раз после погрома посетил дворец. Теперь все листы были снова уложены в ящик, а самый яшик (домашними способами) починен.

И снова во время этого моего нового обхода половины Александра II у меня ожила мечта о создании грандиозного музея в Зимнем дворце, точнее, целого ряда музеев историко-бытового характера, которые являлись бы известным продолжением Эрмитажа – с доведением коллекций до наших дней. Тут же, в связи с прочим, был бы расположен Восточный отдел, Кабинет эстампов (перенесенный из слишком тесного помещения в Эрмитаже) и многое другое. Однако Верещагин сразу меня разочаровал. Он вдруг заговорил о необходимости предоставления значительной части дворца под разные организации (!). Ах, какие можно было бы сделать чудеса, если бы не было этих чиновничьих душ, вечно думающих о том, как бы угодить начальству, и хотя бы такому, которое они только вчера признали и в душе продолжают ненавидеть!..

28 ноября (15 ноября). Среда. Предполагал сегодня весь день рисовать костюмы «Петрушки», но не тут-то было! В «Известиях» появилась дурацкая заметка о том, что мы с Верещагиным принимаем близкое участие в работе Луначарского! Мне это показалось настолько опасным (и вредным для самого дела, ибо все те, без которых нам не обойтись, могут окончательно от нас отмежеваться, прекратить всякое с нами общение), что я решил написать Луначарскому письмо и отправился с проектом такового к Верещагину, чтоб с ним вместе все обдумать. <…>

Верещагин, который и без того очень тяжело переносит одиум, вызванный своей «поддержкой самозваному правительству», всполошился чрезвычайно! Решено вместе составить текст объяснительного письма для печати. (Между прочим, выяснилось, что и Петровский ведет дневник, и это – с июня, однако я о своем Дневнике благоразумно умолчал.)

Каким-то своим подсознательным чутьем я чувствую постепенное упрочение позиции большевиков. Но и факты налицо. Их правительство уже признал испанский посланник (посол?), а в Министерстве иностранных дел растет число служащих, встающих на работу <…>.

В глубине души я убежден, что в душе и по существу русские люди свободнее всех. Даже при царском режиме не было нигде во всем свете такой свободы (доходившей до распущенности) в быту, беседах, в мыслях, какая была именно в России. Самое наше пресловутое «право на бесчестие» лишь выражение такой внутренней, имманентной всякому человеку свободы, основанной на расовых особенностях, но питаемой и христианской идеей «Царства Божия внутри нас».

Я даже скажу, что и социализм в будущем не очень меня пугает. Просто здесь в чистом виде ему не ужиться! Это пока социализм оставался заморским учением, пока он являлся мечтой, он представлял собой нечто соблазнительное, а когда дойдет дело до его реализации посредством всяческих дисциплинарных мер (вплоть до террора), так русский человек очень скоро (а может быть, не «так уж скоро») выработает в себе иммунитет, который выразится, хотя бы в самой примитивной форме, в разгильдяйстве, вялости, кисельности. <…> Я склонен думать, что именно Россия и все национальные (расовые) особенности русского человека спутают всю игру и не дадут совершиться тому муравьиному порабощению, которое горше всего другого.

<…>

Луначарский подтвердил слух, что выборы в Учредительное собрание дали большинство голосов за большевиков, но сразу за ними идут кадеты… И все же Луначарский продолжает считать (то и дело к этому возвращается), что им, большевикам, не удержаться у власти!

29 ноября (16 ноября). Четверг. В Зимнем дворце в течение двух часов занимались с Верещагиным исправлением «Письма в редакцию». Ему при этом во что бы то ни стало хотелось, чтоб было выражено наше вообще несочувствие новой власти. Я же… убежден, что не следует совершать подобной «нетактичности». Нам необходимо оставаться на нашей строго нейтральной позиции.

<…>

<30 ноября (17 ноября) – 4 декабря (21 ноября)>

5 декабря (22 ноября). Среда. <…>

…Мне за самые последние дни начинает почему-то казаться, что большевики как-то слабеют, сдают. И самый переворот они не потому ли смогли затеять и произвести, что тогда не отдавали себе настоящего отчета в этих трудностях? Они ринулись на крепость и взяли ее штурмом – благодаря своей вере, но вера эта была построена на зыбком фундаменте книжного доктринерства. Теперь настала пора не покладая рук делать дело, и тут-то они увидели, что дела не знают (что особенно ясно на примере Луначарского) и что в их руках нет настоящих средств осуществить свою пленительную в теории, но сколь фантастическую программу! Они напоминают марсиан Уэльса. Они могут погибнуть, но не от внешних враждебных сил, а от собственного внутреннего разложения. Им не выдержать действия «новой для них атмосферы», им не справиться с микробами, коварно проникающими внутрь их организма.

<6 декабря (23 ноября)>

7 декабря (24 ноября). Пятница. <…>

Приступлено к выкачиванию царского погреба. По набережной пропускают не иначе как по предъявлении пропусков и после ощупывания карманов, а у самого Эрмитажа стоит паровая «водокачка», и от нее идет толстенная пожарная кишка, через которую и выливается в прорубь Невы миллионное царское имущество! И это несмотря на предложение шведов заплатить за это вино золотом! Эта чрезвычайная мера принята после того, как в минувшую ночь была произведена форменная осада и чуть не вспыхнул пожар из-за утечки газа, вызванной буйством громил.

8 декабря (25 ноября). Суббота. К 12 ч. по сговору с Верещагиным отправился (пешком) в Зимний дворец. Теперь поставлена застава у Дворцового моста. Пускают только по пропускам. Вдоль ограды Собственного садика много битых бутылок. В воздухе (ветра нет) у дворца стоит легкий винный дух. Матрос, поставленный на лестнице Детского подъезда, дежурил все утро у самого погреба, пропах винными парами и, видимо, продолжает находиться в некотором дурмане, хотя едва ли врет, когда уверяет, что ни капельки не глотнул. К концу дня слышал, что почти все вино уже выкачано и в подвал пущена вода… Ходит слух, что когда вино было выкачано, то на полу погреба нашли три трупа тех солдат, которые очищали полки, разбивая тут бутылки и выливая вино; от действия паров они впали в обморочное состояние, свалились и утонули. От разных лиц слышал, что вчера всюду по городу продавали вино целыми ящиками и корзинами. Как раз когда я шел из дворца по набережной, я видел, как был остановлен солдат, вышедший из дворца, как его двое часовых обыскали. У него под полой оказалась бутылка очень внушительного вида и старинного образца. Ее тут же разбили о каменную садовую ограду. Впрочем, вчера не только продавали вино, но пьяные воины и постреливали, были, говорят, и раненые, и убитые. Наши девицы, возвращаясь от Степановых, попали под обстрел у Вознесенского моста. В печати нет никаких отголосков о всем этом. Только вечером в «Почте» упоминается о разгроме погребов.

<…>

9 декабря (26 ноября). Воскресенье. <…> Темный день. Оттепель. Леля и вызванный на подмогу Б. Попов (он заведует Гагаринской школой) рассказали мне в подробностях о сенсационном посещении школы Бриком^173. Он анонсировал себя уже три-четыре дня назад, но пожаловал только сегодня около двух. Сначала, под шум сдвигаемых для аудитории стульев, он рассказал о погребе Зимнего дворца и о деятельности Луначарского вообще, а затем разразился чем-то вроде доноса по моему адресу – Бенуа-де собирается устроить выставку, где будут плакаты с кузнецами (это отзвук наших разговоров с Мандельбаумом^174 о выставке «Труда» – для пролетариев), «тогда как пролетариату нужно свободное искусство» (точно оно не нужно всем). Когда все уселись, то Брик, изощряясь в лести молодежи, произнес им типичную агитационную речь, полную известных клише. Мол, долой всякое насилие, нужно самим организовываться, самим творить свою жизнь. Довольно академий, довольно дипломов! При этом он приглашал «художественный пролетариат» (в данном случае аудитория состояла почти исключительно из барышень из богатых семейств; иные из них приезжают на собственных лошадях!) к тому, чтоб он, пролетариат, взял в свои руки дело собственного развития. В заключение он пригласил всех сплотиться и захватить «отлично оборудованную» школу Общества поощрения.

И еще: будто бы Общество собирается продать свой дом под какой-то банк (??!), и надо с этим спешить. Леля и другие барышни пробовали возражать, что никто из профессоров в такую школу не пойдет и они-де останутся без учителей, но Брик с очаровательной улыбкой рипостировал, что они говорят так только потому, что держатся старых предрассудков, будто искусство есть нечто особенное, недоступное для всех, требующее большого труда для усвоения, – на самом же деле надо творить искусство так, как птица поет, оно должно быть достоянием всех, всех и т. д. и т. д.

Успех он имел громадный. «Пролетарки» с собственными лошадьми, очарованные юным и довольно смазливым оратором, «вибрировали», каждая шуточка вызывала взрывы смеха, на раскрасневшихся лицах сказывалось предвкушение того удовольствия, которое девицы получат, участвуя в этом подобии «взятия Бастилии» (как раз на этих днях разрабатывалась программа другого «пролетарского пикника» – девицы собирались, одевшись простыми бабами, ехать за город рубить елки!). Пикантно еще то, что все эти ученицы школы княгини Гагариной и четыре ученика были до сих пор сплошь «кадетами», и даже с уклоном в черносотенство, всегда яростно спорившие, когда затрагивались политические темы (а где они ныне не затрагиваются?), с нашей тройкой (Атей, Лелей, Надей), которую они обвиняли в «большевизме». Борис Попов из опасения, как бы его не заподозрили в отстаивании собственного благополучия, ничего Брику не отвечал, а Брик, окрыленный ощущением полной победы, полетел в другие художественные школы. <…>

Браз приносил какую-то «Волю». Там рассказ о погроме погреба возведен в трагедию. Говорится: «Вся набережная у дворца буквально завалена битыми бутылками…» Сам Браз на пути ко мне видел нечто весьма пикантное: большая толпа мужчин, женщин и даже детей спешила с ведрами, банками и склянками к Неве. Оказалось, что там (у дома Ганзена на Английской набережной) сброшен отобранный у кексгольмцев ящик с вином, которое разлилось по снегу (еще ночью), но вследствие крепости ледяной коры не просочилось дальше, и образовались винные лужи! Из этих луж и черпали прибежавшие пролетарии или тут же, лежа на брюхе, прямо лакали вино по-собачьи.

10 декабря (27 ноября). Понедельник. <…>

Сегодня назначено в церквах всенощное бдение по случаю наступления дня Учредительного собрания. <…>

К области плохо проверяемых слухов принадлежит тот, будто послана в Тобольск военная экспедиция, которая должна вернуть царя, так как он там, в Сибирской республике, в руках не вполне надежных.

<…>

<11 декабря (28 ноября)>

12 декабря (29 ноября). Среда. Сильный мороз. <…>

Под Белгородом, Нахичеванью и Ростовом бои. Принимает участие и флот. Русский летчик сбил немецкого (провокация к возобновлению войны?). В правой печати (включая эсеров и кадетов) продолжается травля против мирных переговоров. Арестована партия кадетов (не угодил ли снова В.Д. Набоков?). Не допущены до второго заседания Учредительного собрания. Возмущение неудачей первого носит какой-то жалкий характер. Один факт столь малого числа собравшихся подрывает вообще все надежды на спасительность этого учреждения. Ленин с Зиновьевым^175 как будто намерены и вовсе ликвидировать дело. Луначарский с этим не согласен (а по слухам, даже снова подал в отставку – в качестве его преемника называют Покровского^176).

У Публичной библиотеки на Невском гигантские «хоругви»: слева рабочий, справа солдат трубит в трубу; посредине витязь (так и знал: без «Васнецова» не обойдется) кладет обеими руками что-то в подобие урны. Плохо видно, так как ветер все время теребит и волнует холст. Где-то на Миллионной имеется и Леличкин плакат. Вид улиц самый нормальный, только иногда проходят отряды красноармейцев человек в десять – тридцать. Атя и Надя, возвращаясь с концерта «квартета герцога Мекленбургского», слышали в районе Морской стрельбу. Мимо центральной телефонной станции запрещено ездить.

<…>

<13 декабря (30 ноября)>

14 декабря (1 декабря). Пятница. Весь день в странной тоске. Не могу вспомнить, но что-то связано именно с этим числом, 1 декабря, – что-то очень тяжелое. Но и без этих печальных блужданий в прошлом достаточно причин, чтоб быть огорченным. Ведь не предвидится никаких разумных выходов из положения. Никакой уверенности в завтрашнем дне, и не только в личном смысле, но и в отношении всего нашего Отечества, да и всего мира. Об участии же в «новейшем строительстве» и говорить нечего!

<…>

Вчера вынырнул подоходный налог, сегодня финансовый гений Ю. Ларин^177 выступил с идиотским проектом штемпелевания всех бумажных денег – на предмет покрытия государственного дефицита. Само по себе это уж так глупо, что не стоило бы на этом останавливаться, но, как этап на пути к отмене частной собственности, идея чего витает в воздухе, и этот проект показателен и тревожен.

<…>

Еще одна «приятность»: дворник явился сегодня с предупреждением, чтоб мы не пугались, если на днях произойдет обход всех квартир матросами, которые всюду ищут оружие!

15 декабря (2 декабря). Суббота. <…>

Второй день по городу громят погреба. Ночью наши девицы даже слышали довольно громкую стрельбу. Днем все трамваи стали там, где их застигло прекращение тока. В газетах слух, будто Государю удалось бежать с семьей из Тобольска.

<…>

16 декабря (3 декабря). Воскресенье. В «Известиях»: «Перемирие заключено». Вопрос о переброске войск хитро обойден. Бегство Николая II опровергается. Говорится открыто о лишении всех Романовых всего их имущества. «День»[155] истолковывает слух о бегстве Государя как объяснение, почему в Сибирь отправлен отряд матросов, настоящее назначение коих – привести к повиновению Сибирскую республику[156]. Трамваи сегодня ходят, но спектакли в Мариинском театре прерваны – из-за отсутствия топлива.

Вечером друзья (Стип, Замирайло^178, Эрнст, Бушей, Аргутон) и Акица с детьми были заняты разглядыванием моей коллекции старинных рисунков; все это под лампой представляло собой прелестную картину уюта, однако передо мной мелькнул вопрос: неужели это один из последних вечеров, когда такая сцена еще возможна?.. Мы на вулкане, извержение коего как будто должно начаться в ближайшем будущем. Что, например, означают те три ружейных выстрела, которые раздались у нас где-то по соседству? Говорят, во многих местах продолжается разгром погребов и вокруг идет стрельба. Трудно справиться с начавшимся пьяным бунтом. Пьяный же бунт может повести ко всяким другим безобразиям. Разгромят погреба, а там и соседние лавки: торговля остановится, наступит полный голод, начнутся поиски по частным домам вина и хлеба. Тогда волей-неволей придется прибегнуть к террору и т. д. <…>

Вообще же, должен констатировать, что при всем теперешнем «ожидании конца» у меня на сердце все же теперь спокойнее, нежели вокруг 21 апреля или осенью, в период эвакуации[157]. Вот когда мной овладевала безумная тревога, и я всеми силами сопротивлялся, чтоб не впасть в полное отчаяние. Теперь же, когда все уже упущено, все шансы потеряны и едва ли вернутся при иных комбинациях, я чувствую себя в каком-то царстве по ту сторону разума и воли, исключительно во власти стихий. Это проще. «Ничего не поделаешь» – лучше, нежели сознание, что можно еще многое сделать, да вот те, от кого это зависит, не хотят, не понимают, своей же пользы не понимают!

<…>

17 декабря (4 декабря). Понедельник. <…>

На днях Арцыбушев^179 слушал Троцкого – ту речь, которая была произнесена в Николаевском зале Зимнего дворца перед большевиками, сразу после того, как он, Троцкий, был освистан в Александровском зале только правой половиной Крестьянского съезда. Наружность, по словам Юры, у Троцкого жуткая: острая бородка, глаза разбойничьи, «пустой», бездушный голос. Пользование известными ораторскими приемами и самой бессовестной лестью. Побывал Юра и на казачьих съездах в Екатеринодаре и в Новороссийске. Каледина он описывает в виде эффектного генерала с сильно горбатым носом. Отличительная черта этих собраний – это какое-то «общее хитрение, общее себе на уме». <…>

18 декабря (5 декабря). Вторник. Уже лежа в постели, слышал выстрелы – около часу ночи. Это, вероятно, продолжают грабить погреба Елисеева, Баскова и Католической Консистории (тоже на нашей 1-й линии). Мотя напугана слухом, будто большевики собираются устроить забастовку прислуг (митинг на эту тему происходил у нас на углу) и устроить обход с этой целью всех квартир. Наши дворники и швейцар, в виде исключения в общем правиле, не бастуют. Среди дня пришлось заполнить заявление о неимении винного запаса. Это в предупреждение обыска (солдатами Финляндского полка).

<…>

Сегодня должны начаться мирные переговоры. Переговоры о перемирии завершились обедом, данным честь честью немецкими генералами. Воображаю, какая это была курьезная комедия и как все было пущено в ход, чтоб усыпить бдительность и ублажить кастовую взъерошенность! Впрочем, надо думать, что немцы «все делают хорошо» – «хорошая немецкая работа». Если даже инициатива и у них ошибочна, несчастна или преступна, то, раз дело вслед за тем началось, оно будет совершаться на пять с крестом. С другой стороны, что в политике не преступно? Во всяком случае, представляется преступным все, что не увенчивается успехом. Я же не могу (в качестве, ну, скажем, художника) не любоваться совершенством техники «в делах кесаревых», – и вот недостаток, а временами и полное отсутствие техники, мастерства в представителях нашей политики меня больше всего злили и огорчали. У большевиков в этой области, естественно, не может еще быть ни навыка, ни техники, ни мастерства – у них пока во внешней политике «художественная импровизация», но со временем они научатся и смогут сразиться с любым противником, недаром в них чувствуется что-то дьявольское! Переговоры о мире будут вестись: с одной стороны – гр. Черниным^180 и Кюльманом^181 (похоже, это очень серьезно), с нашей – для меня неизвестной величиной Покровским^182.

<…>

<19 декабря (6 декабря)>

20 декабря (7 декабря). Четверг. <…>

Мой «послужной список» за эти полтора месяца существования большевистской власти как-никак складывается из следующих фактов. Я в первые же дни убедил Верещагина с двумя его помощниками оставаться при Зимнем дворце, и тем самым было сохранено какое-то ядро, не позволившее расползтись всему делу охраны художественных памятников, благодаря сохранению этого ядра и другие все комиссары, посаженные по дворцам при Временном правительстве, также остались на местах: в Петергофе, Гатчине, Павловске и в Царском. Благодаря моему же воздействию на Луначарского никакие посторонние организации или лица в Зимнем дворце не поселились, благодаря тому же воздействию Луначарский умерил свою декретоманию в области искусства. <…>

О мирных переговорах какие-то смутные, но тревожные слухи.

21 декабря (8 декабря). Пятница. <…>

Верещагин у нас сегодня завтракал. Бедняга совсем раскис. Он люто ненавидит большевиков. Я догадываюсь, что его служба – главным образом вопрос денег. <…> С ним и с Эрнстом отправились к Александре Николаевне Нарышкиной^183 (верхний этаж ее особняка занимают Половцовы) – взглянуть… на ее картины, которые Александра Николаевна желала бы продать.

<…>

Идя оттуда уже в сумерки, любовались с Эрнстом роями галок, вившимися у Эрмитажа. Повстречавшийся нам М.И. Ростовцев^184, которого я окликнул, тоже подивился этому зрелищу. «С чего это они так?» – «Очевидно, готовятся к пиру!» – «Да-да, нам с вами не миновать, впрочем, я и забыл, это только мне угрожает, вы же гарантированы – вы пользуетесь их милостью». – «Ну, если дойдет до этого – то мы вместе», – были мои заключительные слова этого курьезного диалога. Вся картина этой встречи врезалась мне в память; и кружащиеся галки над нами, и калмыцкое хитренькое и печальное, снизу вверх на меня поглядывающее личико Михаила Ивановича, и его приземистая фигурка, и шпиль Крепости по ту сторону белого поля Невы, и печальный петербургский горизонт… И ведь действительно этот милый человек воображает, что я пользуюсь большевистской милостью!

<…>

22 декабря (9 декабря). Суббота. Еще валяясь в постели, прочел в «Нашем веке»[158] очень грозные для нас, «буржуев», да и не только для нас, сообщения. 1) В Кронштадте вводится общая (для мужчин с 18 до 50 лет) охранная повинность. 2) Народный комиссариат по просвещению собирается раскассировать старшие классы гимназий, а учительский персонал отправить в деревню! Возможно, что эти слухи ложны и являются провокацией кадетов, но не исключена возможность, что нечто подобное намечается и в самом деле… <…>

<23 декабря (10 декабря) – 27 декабря (14 декабря)>

28 декабря (15 декабря). Пятница. В «Известиях» декрет о национализации частных банков и о ревизии сейфов. Что это – вящий дилетантизм, кризис безумия, провокация или подготовка развала перед полной отдачей государства немцам (последнему комментарию меньше всего верю, однако вообще это излюбленное толкование)? <…>

<29 декабря (16 декабря)>

30 декабря (17 декабря). <…> Странное у меня сегодня получилось впечатление от улицы. Уже празднование 1-го Мая было бледным отголоском торжественного погребения «жертв революции»; совершенно же тусклым вышло нынешнее мирное торжество[159]. Впрочем, я сужу только по тому, что часов в 11 утра я видел из окна: колонны рабочих и солдат, направлявшиеся со знаменами и с песнями к Марсову полю, и просто улицы на протяжении от Морской до Потемкинской и оттуда – до дому. Но и этого достаточно, чтоб познать сегодняшнюю «физиономию города»: насупленную, угрюмую, без тени чего-либо радостного. То же констатировал и Стип, чуткости которого я очень доверяю. Мне представилось все точно притаившимся, точно готовящимся к близкой расплате. Но какой? С какой стороны? Или это затаилась паника перед надвигающимся голодом или перед зреющей «контрреволюцией»? Так ли, однако, верят в нее те, которые больше всех о ней кричат и всех пугают?

Или тут действует ощущение запоздалости мира, который уже не может спасти страну от полного оскудения, и одновременно это были бы плоды травли правых «воинствующих» элементов, которые взвалят теперь всю вину на пролетариат и на большевиков – с больной головы на здоровую, вернее, на полубольную.

Рабочие несли знамена с надписями: «Красный террор саботажникам». <…> Характерно и то, что на улицах было вообще меньше народу, нежели обыкновенно, и это особенно бросалось в глаза благодаря отсутствию трамваев и крайне редким извозчикам и автомобилям. Невский имел такой вид, какой у него бывает очень рано утром…Я встречал только одних солдат и баб. Многие бредут с узлами. Сравнительно с другими днями – мало матросов. Значительный митинг собрался у Александровской колонны, небольшая кучка стояла и у Летнего сада, но это не может идти ни в какое сравнение с тем, что было в марте и в июне. Устали? Надоело? Или это как-никак ощущение, что главное дело сделано, война кончилась, а теперь хотя бы царь или немец? <…> И сам я не ощущаю радости от мира, на сей раз как будто несомненного.

<…>

Сегодня годовщина убийства Распутина. Господи, сколько воды утекло, сколько тревог! И сколько пророчеств старца уже сбылось…

<31 декабря (18 декабря) – 1 января (19 декабря)>

1918

2 января (20 декабря). Среда. Уже за ряд дней намечалось понижение настроения в прессе. Сегодня это выразилось в более определенной форме: в отчаянии от исхода мирных переговоров. В «Известиях» передовица – «Маски сорваны»; в «Новой жизни» – «Неудача мирных переговоров»; в «Речи» – ликующее злорадство; в «Дне» – «Лживая игра»; в вечерних – и того хуже. Наш швейцар, когда мы уходили, с прискорбным видом сообщил: «Придется снова идти в окопы сидеть». Однако мне кажется, тут что-то иное. Начать с того, что из доклада Каменева не видно неудачи, а показан лишь риск неудачи, если немцы не отменят своего решения на вывод войск из оккупированных областей под предлогом, что они самоопределились и от России отпали (советская же точка зрения – что можно считаться с народным возглавлением этих стран только по снятии с них военной опеки). Неожиданным является потрясание мечом Троцкого. Или это только прием для нажима на германское правительство? Однако разве можно теперь заставить принять картонный меч за стальной? Или это действительно отчаяние? <…>

<3 января (21 декабря) – 5 января (23 декабря)>

6 января (24 декабря). Воскресенье. Елка при ленинском правлении сошла удачнее, чем можно было ожидать. Правда, настоящей лесной елки мы не достали (продажу елок подвергли каким-то таксам, вследствие чего они сразу исчезли с рынка), зато за четыре рубля с половиной мы купили в цветочном магазине взрощенную в горшке елочку, имеющую не более 50 сантиметров высоты (повесить на нее что-либо оказалось невозможным), водрузили ее в хрустальную вазу, обложили самый горшок орехами и яблоками, а вместо свечей на ней горели по сторонам ее два серебряных канделябра. Вышло довольно эффектно.

Мотя, мастерица, устроила у себя в комнате еще более эффектную елку. Кока склеил из картона каркас, и она его увесила всякими побрякушками, оставшимися от прежних времен, и увила «ангельскими волосами». Под этим суррогатом красовался подарок Коки: написанная им икона Богородицы с лицом самой Матреши, которая собирается ее снести в церковь освятить. Родителям дети подарили: Атя – две акварели, изображающие цирковую и балетную даму (в основу положены ее наброски с голой натуры, что придало этим ее изображениям несколько непристойный характер!); Леля – просто выделила из своих этюдов три сангвины, причем две в натуральную величину (один мужской этюд – без головы a la система Саши Яши^185), зато Кока постарался всерьез и написал большую темперу, изображающую «второе» Рождество, – очень любопытную по замыслу, но, разумеется, еще несколько по-ребячески воспринятую мысль: светлый восход где-то в Италии, в простом домишке на большой дороге, украшенном полустертой фреской Мадонны, в окне видны светящийся, только что появившийся на свет Младенец и его родители; по дороге спешат к дому пастухи, и на самом первом плане рабочий с тачкой остановился, пораженный изумлением. Все это из головы и все же складно, с большим запасом технического опыта.

<…>

Отчасти известному улучшению моего настроения сегодня способствовало и то впечатление, что я вынес из прочтения утром газет. Дело мира обстоит не столь уж безнадежно. <…>

<7 января (25 декабря) – 8 января (26 декабря)>

9 января (27 декабря). Среда. Ясно и немного потеплело. Сегодня в полночь предписано переставить стрелку часов снова на час назад – таким образом, и этот след Керенсиады исчезнет. <…>

В… «Вечернем часе» имеются сообщения, скорее утешительного характера, касающиеся политического положения. Эту утешительность (вернее, намек на нее) я усматриваю в том, что, судя по этой сплетнической газете, между Лениным и Троцким возникло несогласие в вопросе о мире. Ленин стоит за «священную войну», Троцкий – за мир во что бы то ни стало; но первый-де устал и поехал отдыхать в Финляндию. За Троцкого и против Ленина высказался и Луначарский. Все это позволяет думать, что мир действительно приближается, и хотя теперь он, увы, и запаздывает в смысле настоящего исцеления страны, но все же он сделает свое благое дело, все же с его заключением откроются какие-то возможности благоразумного строительства и возвращения к какому-то более нормальному укладу. Да и спокойнее было бы, если задело управления взялся бы Троцкий – не доктринер и фантазер, а настоящий политический и государственный деятель, не имеющий поползновения прыгать в окно и подвергать всех величайшим рискам. Говорят, Троцкий – честолюб, и прекрасно. Предпочитаю дельного честолюбца (и пусть даже жуликоватого) благородным и никчемным книжникам, фарисеям и мечтателям.

<…>

10 января (28 декабря). Четверг. День обещал быть ясным, но утренний туман, при восемнадцатиградусном морозе, не рассеялся, и совершенной фантастичности достигла картина, когда я шел по Николаевскому мосту и через бело-розовую мглу проглядывало оранжевое солнце, подымавшееся из-за перегруженных снегом крыш и среди белых дымков из труб. На этом «фоне апофеоза» подвигалось по мосту навстречу мне погребальное шествие с лошадьми в черных попонах, влачивших дроги с черным балдахином (вообще же езды никакой, и даже трамваи не ходят).

Никола Морской на фоне оранжевого тумана и с диском солнца, светящегося из-за его пяти глав, представляется чудовищно-прекрасным…

11 января (29 декабря). Пятница. Мне уже вчера не понравилось…что снова у Нового Адмиралтейства появилась громада «Авроры». Сегодня же таких чудовищ оказалось уже три – «Аврора» и «Ермак» (?) стоят у верфи Нового Адмиралтейства, третье судно – в тумане по ту сторону Невы. Что это значит? Что готовит это «волеизъявление демократии»? Не значит ли, что на днях может произойти какой-либо переворот? Вот только когда? Не по случаю ли открытия «Учредилки»[160] и ввиду ее недопущения? По поводу этого близкого открытия (оно назначено на 5 января) снова масса разговоров о стеснениях, чинимых пресловутым комиссаром Урицким^186. Ожидается нечто очень решительное и в связи с предстоящим открытием «съезда Советов», из которых большевики якобы собираются создать свою лейб-гвардию. Во всяком случае, силуэт на Неве очень грозен. Я прошел совсем близко (направляясь на

Алексеевскую, в мастерскую Аллегри), и на таком расстоянии обмерзшая, заиндевевшая «Аврора» в тумане напоминает иллюстрацию путешествий на Северный полюс. Два-три матросика сползали по внешней лестнице и ковыляли затем по льду к тому углу на набережной, у которого когда-то стояла – tempi passati[161] – пристань петергофских пароходов. Считается, что из-за этих постоянных прибытий кронштадтских судов и требуемого для этого взрезания льда до сих пор Нева во многих местах, несмотря на мороз в 19 градусов, все еще не стала, и поэтому нет и сообщения прямо по льду, что весьма неудобно для жителей Васильевского острова, привыкших зимой перекашивать Неву по диагонали.

Зато появилось на улице забавное зимнее новшество – масса конькобежцев. Это всё мальчишки до десятилетнего возраста, но бегают они не по каналам, а прямо по панелям и среди улицы. Встречаются и совсем потешные сценки. По Конногвардейскому бульвару катит трамвай, а за ним тащится хвост таких конькобежцев, из которых первый прицепился к заднему вагону, а остальные гуськом друг за друга. Только от таких картинок получаешь некоторое впечатление жизни; во всем остальном наша петербургская улица стала еще более унылой и тусклой, чем была прежде. Сегодня усиленно убирается снег с транспортных путей, но нарядов из обывателей пока еще не видно. Впрочем, в «Речи» рассказывается, что в Рождественской части уже погнали нашего брата буржуя на общественную работу.

<…>

Сегодня вышел декрет о национализации судоходных обществ. Бедный мой милый брат Мишенька (директор «Кавказа и Меркурия» и других обществ)! Впрочем, бедные мы все – и левые, и правые, и серые, и яркие, и пролетарии, и буржуа! Всех ожидает расплата за годы бойни! Дай Бог, чтоб эта расплата была менее тяжелой, нежели са мая вина!

12 января (30 декабря). Суббота. <…>

Электричество сегодня вовсе не дали…<…> Искал по разным лавкам керосиновую лампу, но ни одной не нашел (у нас старые все поломаны или переделаны под электричество). Придя домой, тотчас же послал Мотю купить замеченную вчера мною в соседней лавке лампу (ее испугала цена – 40 руб.), и ныне мы обладаем истинным шедевром безвкусия (розовый верх, подножие из персиков), но, по крайней мере, она заливает столовую светом, дающим и мне возможность писать эти строки. Лишь бы достать теперь порядочно керосину. <…>

<13 января (31 декабря) – 17 января (4 января)>

18 января (5 января). Пятница. Один из исторических дней[162] нашей чрезмерно насыщенной историей эпохи… В нашем доме он прошел совершенно спокойно, лишь по приходившим вестям извне можно было бы составить какое-либо представление о том, каким этот день перейдет в историю… однако и эти вести не дали какой-то эффектной картины… Правда, на Среднем проспекте Васильевского острова собирались большие и малые «митинги», и довольно внушительные массы спешили к Николаевскому мосту, но у нас из окон улица представляла вид самый обыденный, пустынный и унылый. <…> В «Вечерней газете» мы прочли, что Учредительное собрание возымело свой первый день бытия.

<…>

<19 января (6 января)>

20 января (7 января). Воскресенье. Дивное солнечное утро при 6 градусах мороза. В комнатах чуть потеплело. Я даже думаю перебраться с мольбертом (из столовой) в кабинет, тогда как о мастерской нечего и думать – там лютая стужа.

Тяжелое впечатление произвело известие о жестоком умерщвлении Шингарева и Кокошкина^187 в больнице, в которую их перевели из Крепости! Даже Стип, несмотря на всю его ненависть к кадетам, возмущался и огорчался – до полного уныния. Ничто не производит такого омерзительного действия, как подобное бессмысленное злодеяние, совершенное при такой обстановке, которая вызывает особую жалость к беззащитным, уже пострадавшим жертвам, и полное возмущение той чисто звериной жаждой крови, которая двигала самозваными палачами. Когда убивает пулемет, палящий по толпе манифестантов, или когда грабитель, прокравшись в дом, убивает его обитателей, то слишком очевидно, что действует не столько определенный умысел, сколько нечто, как-никак постороннее от главной цели, руководившей смертью. Но здесь – одна преступная грязь, один позор!

И хоть я убежден, что смольные[163] владыки нисколько сами не повинны в этом злодеянии и что они не менее возмущены подобным своеволием, однако это убийство сделает больше для их дискредитации, нежели все их декреты и прочие благоглупости. <…>

21 января (8 января). Понедельник. Кока пошел в гимназию, но тотчас же вернулся. Там, впрочем, еще не решено, будет ли продолжаться забастовка. <…>

Главная тревога сегодняшнего дня: приказ об очистке снега, расклеенный по всему городу и вменяющий домовым комитетам, под контролем и понуждением полковых комитетов, составить наряды для производства работ. Призванными считаются все трудоспособные от 18 до 50 лет. Устрашающий смысл такой меры очевиден. Это начало исполнения целого плана, задуманного людьми, которые ни перед чем не остановятся, чтоб добиться своего. <…>

22 января (9 января). Вторник. Прислуги говорят, что ночью шла стрельба на Невском. <…>

Днем у меня Фокин^188. Ничего у них с «Петрушкой» не клеится. <…>…Для меня ясно: театр разваливается. На место дельного Мецнера (одного из видных чиновников бывшей Дирекции) воссела какая-то баба в валенках; новоназначенных комиссаров осаждают артисты с разными требованиями, и они никак не могут разобраться в ворохах бумаг и т. д. Хуже всего – самоопределение разных частей всего этого чудесно налаженного внушительного механизма б. Императорских театров…

<…>

Обедали у нас сегодня Шейхель и Эрнст. Последний настаивает на том, чтоб я побывал завтра в Зимнем дворце – на заседании, на котором будет обсуждаться (в который раз!) судьба дворцов в Петербурге и за городом. Верещагину очень хотелось бы узнать мой план о возможном использовании Зимнего, Елагинского и Аничкова дворцов, но я продолжаю его хранить про себя, так как уверен, что Верещагин, присвоив его, только все опошлит и испортит. <…> В Царском Селе завтра уже решается участь дворцов при участии местных организаций. Лукомский^189 умоляет всех нас туда отправиться спасать положение. <…>

Подмораживает. Пришла мысль, что все нынешнее – есть гниение трупа. Большевистские деятели представляются мне чем-то вроде червей, муравьев, а также пестрых жуков, которые ползают и по трупам и постепенно пожирают их. Напротив, «саботажники всяких толков» – это остановившаяся кровь. Возня мошенников, грабителей – тоже своего рода жизнь, но безрассудно думать, что она может оживить самое тело и вернуть ему его прежнюю красоту и величие. Пожалуй, уж лучше, чтобы разложение дошло до конца.

<23 января (10 января) —24 января (11 января)>

25 января (12 января). Пятница. Ложась спать, подумал, как неосновательны были пророчества швейцара Данилы о каких-то решающих событиях на эту ночь. Тем более встревожились мы, когда в 2 ч. нас разбудила Мотя, только что поднятая дворником, пришедшим предупредить господ, чтоб все были наготове, т. к. красноармейцы «ломают все парадные двери». Мы с Кулечкой оделись, а я даже спустился вниз. Но тревога оказалась напрасной. В соседнем доме действительно происходил обыск, и это побудило ночного (наемного) стражника вызвать нашего Дементия[164], а того известие повергло в панику. Был вызван и домовый комитет, но по исследовании дела все мирно разошлись по квартирам. «Уполномоченный» электротехник, за час до того вернувшийся домой, видел, как недалеко от нас, на Среднем проспекте, Красная гвардия арестовала двух гимназистиков, стрелявших озорства ради из револьверов. По отобрании оружия они были отпущены. К сожалению, после этой тревоги я долго не мог заснуть.

«Правда» трубит о поднятии красного флага во всей Европе! <…> Левые газеты полны бряцания оружием. Тошно читать, как «Наш век»[165](в том числе наш Димочка[166] в своей вчерашней статье) пользуется трупами Шингарева и Кокошкина. Съезд, воссевший на местах, уготовленных для Учредительного собрания, абсолютно не возбуждает во мне (и, вероятно, ни в ком) интереса – это уже нечто вроде «Совета пятисот», готового для разгона. Но войне все равно конец! Игра окончена, ставки не принимаются.

<26 января (13 января) – 27 января (14 января)>

28 января (15 января). Понедельник. Судя по вечерним газетам, беспорядки в Финляндии постепенно превращаются в войну с Россией (и в то же время сохраняют характер междуусобицы). Поезда ходят только до Териок. Отправленные в Финляндию матросы вынуждены были возвратиться. С Гельсингфорсом прервано телефонное и телеграфное сообщение… Чувствуется и возможность выступления Швеции в помощь финским «белогвардейцам» (и шведоманам). В то же время на юге война с Румынией тоже грозит осложнением, а, по сведениям Аллегри, в итальянской колонии распространено предупреждение от консульства – держаться наготове к отъезду через Архангельск. О Румынской миссии две версии. По одной – ее вышлют (тоже через Архангельск), по другой – ее задержат в качестве заложников. Все это в целом создает глухую и очень неприятную атмосферу.

<29 января (16 января)>

30 января (17 января). Среда. Плохо спал. Всё мучительные думы о положении – как общем, так и частном. До чего все зыбко, ненадежно… Ночью все представляется абсолютно и даже каким-то гармонично запутанным.

Исходным пунктом этих размышлений на сей раз представляется угроза предполагаемого заселения квартир. Лишь бы уцелеть семье, лишь бы сохранить все, что составляет мой архив, и вот эти мои записки – «правдивый протокол текущего безумия». Должен при этом сказать, что, несмотря на все ужасы, связанные с «большевистским опытом», мои симпатии остаются пока на «их» стороне. Это плохой знак – это значит, что старый строй действительно обречен на полное исчезновение. А это как-никак мой строй! Моментами мне до слез жаль этого исчезающего нашего же прошлого, прямо продолжать жить не хочется! А потом, как вспомнишь какие-то «милостивые улыбки» всяких заперевшихся в оградах своих родовитости и сановитости бездарностей, всю «упадочную душу» этого отжившего мира, так становится до того тошно, что готов принести какие угодно жертвы, только бы не возвращаться в это болото. Тогда во мне потухают и последние вспышки моего монархизма.

<…> Я присутствовал на заседании художественной комиссии по государственному изданию классиков… <…> Вернулся я с этого заседания удрученный… Никогда еще как будто я так остро не ощущал весь нелепый деспотизм большевизма, всю безнадежную бестолковость его представителей, всю их оторванность от жизни. И в то же время всю безвозвратную, беспомощную обреченность старого мира, без которого они, однако, не могут ступить и шагу.

<…>

…Сегодня (или вчера?) вышел декрет о монополизации золота. Скверно то, что и церквам, и монастырям, и музеям приказано дать сведения об имеющихся у них золотых предметах.

<…>

31 января (18 января). Четверг. В Крыму – Татарская республика, в Финляндии на почве голода война, польские легионы в войне с большевиками, германцы отказываются уступать в вопросе об эвакуации балтийских провинций, демобилизация продолжается, революционная армия образуется, хлеб не доезжает до Петербурга. «Луитпольд Баварский»[167] готовится взять Ревель, погромы продолжаются под видом сыска продовольствия, Киев ждет большевиков, под Камбре англичане бьют немцев, на Ачиаро итальянцы бьют австрийцев и проч. Здесь же все более утверждается слух о съезде анархистов, которые будто бы захватили особняк Гинцбурга на 11-й линии. В Ялте чума. Последнее, пожалуй, посерьезнее всего остального.

<…>

Верещагин изложил мне свой проект превращения Зимнего дворца в один грандиозный музей, и это оказалось тождественным с тем, что я вкратце на прошлой неделе ему изложил о своем проекте!.. На мое же замечание о том Василий Андреевич подтвердил: «Мне и казалось, что мы с вами во многом сходимся». Впрочем, я так привык «себя раздавать», что меня подобный цинизм уж более не злит. Хуже то, если, взяв мою идею, ее изгадят. Вот это может причинить мне настоящее страдание. <…>

<1 февраля (19 января) – 4 февраля (22 января)>

5 февраля (23 января). Вторник. <…>

Перед тем как отправиться в Зимний, я побывал у нашей хозяйки дома, г-жи Пёль. Она хочет продать ряд своих художественных предметов: картин, бронз, – так как ей сейчас просто не на что питаться. Два больших натюрморта Берентца 1689 г.; две картины в высоту, подписанные Ж.Б. Реньо: «Похищение Венеры Вулканом» и «Марс, посещающий Венеру»; эскиз Угрюмова к своему «Усмарю»; отличная старинная копия с Пуссена; целый ряд французских бронзовых групп конца XVII в. и несколько отличных бронзовых бюстов, среди них два или три античных (!); наконец, целая библиотека архитектурных увражей. Хочу обо всем этом сообщить Бразу и другим знакомым собирателям. Попытаюсь сам приобрести (если милая дама не заломит недоступной цены) две или три книги.

В Зимнем меня потрясла встреча в кабинете Луначарского с двумя великими князьями – Николаем Михайловичем^190 и Сергеем Михайловичем^191. Первого я не видал с самого вечера памяти барона Н.Н. Врангеля^192; второго – с самого 1902 г.! Николай Михайлович, увидав меня, поднялся (он сидел рядом с Луначарским у окна) с почти радостным восклицанием: «А! Бенуа!»; Сергей Михайлович остался сидеть в неловкой позе на низком мягком стуле перед столом и только ласково «осклабился». Он стал еще более жутким, косолапым, несуразным и, несмотря на свой высокий рост, выглядел понурым, удрученным… Получив от Анатолия то, за чем они пришли, они удалились, крайне сухо со мной попрощавшись. «Ох! – подумал я. – Если эти господа вернутся к власти, то несдобровать мне, они мне не простят, что я оказался свидетелем их унижения»…Беседа между ними и Анатолием длилась около часа, и он был с ними чрезвычайно мил и обещал сделать все, о чем они его просили, – все по вопросу охраны художественных ценностей, находящихся в их дворце, наполовину уже занятом какими-то организациями. <…>

Когда я (после г-жи Пёль) шел во дворец по сугробам и ухабам снега, наваленным у Соляного городка, то повстречался с группой лиц, обратившей на себя особое мое внимание. Между двух конвойных с ружьями шел матрос, в котором я признал (глазам своим не поверил) того архитектора-пролетария, ученика Щусева, который в самые первые дни Октябрьской революции предложил свои услуги Луначарскому. Последний с восторгом тогда его принял и сразу назначил архитектором Зимнего дворца – благо состоящий в должности казенного архитектора Крамской^193 решил саботировать новую власть. И что же, этот товарищ (Суханов?), очень нам всем понравившийся, с быстрыми, ласковыми глазками, довольно скоро по вступлении в должность был заподозрен в краже одного из медальонов, висевших на серебряной елочке, стоящей на письменном столе в кабинете Александра II, однако успел как-то перед Луначарским оправдаться. Теперь же окончательно выяснилось, что он учинил как эту кражу, так и несколько других, и вот я уже увидал его направляющимся под конвоем в узилище в «Кресты». Рассчитывают, что удастся получить от него и погубивший его медальончик.

Бедный Луначарский! Ему суждено, благодаря его доверчивости и благодушию, подвергнуться еще немалому числу подобных горестных испытаний! Как раз за последние дни он испытывает (и охотно в этом признаётся) сильные страдания вследствие «выяснившейся необходимости» вернуться к смертной казни. Легко было ему говорить в сентябре, в фойе Народного дома, когда он в шутку сказал, что мечтает устроить эшафот для врагов революции, а каково-то теперь оказаться в одной компании с людьми, которые вполне готовы действительно взять на себя роли русских Робеспьеров и Сен-Жюстов! Между тем <…> за одну прошлую ночь в Крепости расстреляли 125 человек солдат, принимавших участие в погроме магазинов и погребов по Вознесенскому проспекту! А к чему еще придется прибегнуть, раз не находятся способы, чтоб покончить с главным развращающим злом – с войной (ведь мирные переговоры опять застопорились и могут каждую минуту оборваться).

<…>

6 февраля (24 января). Среда. Более всего огорчен за сегодняшний день (каждый день несет свое социальное омрачение) беседой с Луначарским по поводу приобретения коллекций Рейтерна^194. И не столько самой беседой, сколько теми выводами, которые следует из нее сделать. Нерадовский^195 попросил меня, а я заодно – Стипа, присутствовать при этом собеседовании. И вот сначала Луначарский просто прибег к говорению, что у государства нет денег, после чего Нерадовский ему поставил на вид, что коллекция может распылиться и пойти по рукам антикваров, то

Ятманов (у него все же морда палача) предложил вообще расправиться с антикварами, а Луначарский все более меняет тон, и в серьезной форме развил мысль о том, что социалистическое государство не считается с частной собственностью. Эта благодушная ироническая черта в Луначарском начинает меня раздражать. У его же субалтерна Ятманова смех прямо грубый, хамский, русский. Я, впрочем, просто молчу, ибо не верю в то, что им удастся дойти до осуществления своей глупой и злой программы. Бедному же старику Рейтерну, собиравшему свою коллекцию (единственную в России!) русских гравюр на сбережения от императорского жалования, которого он сейчас лишился, Луначарский вспомнил «счастливую» мысль продолжить пожизненно жалование, вовсе не считаясь с тем, что 80-летнему старику ныне осталось лишь одно утешение – завещать капиталец, полученный от продажи, своим тоже разоренным родственникам. Возможно, бедный Рейтерн пойдет на такую комбинацию, чтобы не умереть с голоду. Но ведь это просто шантаж!

Но хочется сегодня же записать по этому поводу свои мысли о собственной – больно это сложно – коллекции. Но все же основную формулу замечу: я думаю, что представление Луначарского о собирателях коллекций – одна из наиболее безумных выдумок, до которых когда-либо додумывались книжные люди (так Гиппиус называл большевиков). На самом деле, всё в собственности, в этом распространении своего Я на весь мир. И разумеется, вся культура на этом основана. И разумеется, все несчастье России, все убожество ее хозяйства зиждутся на плохом усвоении этого института. В этом хваленая социологическая особенность России: артельное начало, обнищание владений и т. д. И в этом глубинное противоречие между христианством и социализмом. Добровольный отказ от собственности – подвиг, своего рода исключение, подтверждающее правило, чудо милости Божьей, и в таком виде это всегда благо и необходи мая ступень к достижению Царства Небесного. Но уничтожение самого института собственности есть величайшее посягательство на роман жизни, есть принудительное оскопление, есть та же инквизиция, бронтиды Варфоломеевской ночи, расправа с альбигойцами, и, разумеется, абсурд – как и такое внедрение мечом и огнем царства мира и братства во имя Христа.

У Луначарского застал Павлика Шереметева^196, приехавшего защищать Кусково. Милый, не лишенный благородных намерений, но глупый человек, лицом похожий на Николая II. Я его попросил составить список подмосковных усадеб, содержащих особенно выдающиеся сокровища, для выдачи им Охранных грамот. Он рассказывает, что Художественный совет в Москве никак не может наладиться (в частности, с привлечением в него Грабаря). Из-за спора, кому быть представителем от СРиСД[168]…

<…>

Заседание музейной комиссии сошло очень блестяще, быстро и складно, без лишних разговоров. Луначарский, должен отдать справедливость, знает толк в своем деле. Все наши предложения им приняты, и им дано дальнейшее движение. <…>

У Луначарского появляются хорошие нотки, указывающие на новый настрой в Смольном. По поводу учреждения особого контроля над золотом (дабы не погибли художественные произведения из драгоценных металлов) он заявил: «Я это проведу, минуя исполком, прямо через Совет комиссаров, чтобы сделать скорее и не подвергать все нескончаемой говорильне». Про полковые музеи он нам рассказал, что солдаты имеют намерение их растащить по частям «на память». Во избежание такого самодурства он предложил превратить народные музеи в народное достояние, а нам препроводить их содержание в верхи как эталон Военно-исторического музея. Но сам рассказ шел все время в насмешливом тоне, с наименованием солдат «товарищами» в самом ироническом смысле слова. Ох, Боже мой, только бы не погибли Рембрандты!

<…>

7 февраля (25 января). Четверг. <…>

Из Бреста разговоры смутные и сбивчивые. С одной стороны, все уверяют, что «сепаратный» мир будет заключен к 1 февраля (который окажется сразу 14-м по новому стилю). С другой – главковерх[169] Крыленко дает распоряжение о революционной агитации на немецком фронте. Ну, лишь бы заключили, а там видно будет.

Хлеба стали давать несколько больше. Погромы стихают, но все же в некоторых кварталах каждую ночь идет стрельба…На Троицком мосту матрос пристрелил (без единого протеста со стороны публики) солдата, спрашивавшего по 7 рублей за фунт хлеба.

<8 февраля (26 января)>

9 февраля (27 января). Суббота. Сегодня я уже был на краю – подать в «отставку» Луначарскому. Выяснилось, что этот неуемный человек уже услал, в отмену данного им же Строгановскому дворцу Охранного листа, самоличное согласие… предоставить этот дворец матросскому клубу (на просвещенность которого и он не нахвалится; вероятно, действительно они ему близки по собственной просвещенности, потому что представляют его культурное нутро, сохранившееся под маской созданной книжности) – с тем, чтобы были вывезены все ценные вещи, и уже матросы заходят все чаще и чаще, и они уже распределяют залы под театр, читальни. Воронихинскую галерею они нашли вполне пригодной для кинематографа. Однако до ультиматума, к которому были готовы присоединиться все члены комиссии, не дошло, ибо по одним моим словам «Тут выходит трагедия» и по моему лицу (так и сказал: «Я по вашему лицу вижу») Луначарский понял, что на сей раз дело обстоит серьезным образом и что надо спасать дворец. Тут же… с милой откровенностью (цинизм!) признался в своей непоследовательности, заявил, что он сделает это своим делом, что сам пойдет убеждать товарищей матросов. Тут же он сочинил текст проекта декрета о превращении дворца в музей (причем запнулся на слове «национализация» и даже пояснил записку: «Не будем говорить страшных слов») и назначил его хранителем Эрнста, который, кажется, этим ужасно доволен, ибо это дает ему возможность повозиться с красивыми вещами. В то же время, однако, на бывшего Эрнста свалилась еще одна обуза: наблюдение за требуемым Министерством имущества переездом предметов из Аничкова дворца (теперь уже не удержать, как я того хотел, в неприкосновенности личные комнаты Александра II, которые чудом еще оставались до сих пор нетронутыми).

<…>

<10 февраля (28 января) – 11 февраля (29 января)>

12 февраля (30 января). Вторник. <…>

…Поехали «небольшой комиссией» в Строгановский дворец. И сразу обнаружилась та польза, которую может приносить в наши дни «коллектив компетентных лиц». Несмотря на возмутительное подлаживание Луначарского к товарищам матросам, которых он считает лучшими «носителями пролетарской культуры», в сравнении с которой все прошлое – только жалкий вздор, несмотря на прыть юного председателя («Этот паренек пользуется у них громадным авторитетом», – шепнул мне умиленный и как будто несколько парализованный Луначарский) и его попреки в адрес художников, которые-де до сих пор не приходят на помощь пролетариату, несмотря на еще более агрессивную роль другого, уже форменного матроса, закончившего свои тирады прежними угрозами: «Нами занят Строгановский дворец, все этажи, и вам придется считаться не только с нами» (эту угрозу мы уже слышали на разные лады в речи Луначарского – несомненно, в его уступчивости матросам именно она и играла главную роль), тем не менее нам удалось заставить этих диких людей прийти к решению обождать до известной степени откладывающегося разорения дворца. Их мы убедили, что для их пролетарской культуры просветителей (ох, как легко писать программы!) им нужны другие, более просторные помещения, назвали при этом солдатские дома Полякова, дворец Сергея Александровича, Синод, Смольный (идея Луначарского, который, впрочем, тут же в усладу своей аудитории ее развенчал), тогда как Строгановский дворец они возьмут как один цельный музей под свою властную руку и превратят в «музей своего имени» (Луначарский никак не мог на этом успокоиться и все продолжал «пареньку» подсовывать, что здесь все же можно устроить часть аудиторий этого Матросского университета, однако тот реагировал на это вяло). Тут же нас попросили в этом помочь, и мы согласились – главным образом, из чувства долга перед ценностью дворца.

Сам вопрос о том, останется ли он за семьей, меня перестал окончательно интересовать после того, как мы осмотрели все помещения дворца и убедились в том, какие варвары его нынешние владельцы. Галерея Воронихина превращена в склад мебели всего дворца, причем туда навалили вовсе не ценные вещи, а и кухонные шкафы, и рукомойники, и всякий чудовищный скарб (!) – это все «во время эвакуации». В других залах размещены конторы Красного Креста и испанского консульства, и во всем чувствуется бессмысленный индифферентизм. <…>

Для меня лично это… было последним экзаменом по вопросу: могу ли я принимать активное участие в нынешних государственных художественных делах и могу ли я войти в более тесный контакт с пролетариатом. Увы, я провалился и по тому, и по другому предмету. Во-первых, я не гожусь уже потому, что многочисленность собрания обрекает меня на «судорожное» молчание, которое я могу прервать только в случае приступов бешенства. <…> А затем и по существу: я, всю свою жизнь не переносивший ярма власти, никак не могу стать агентом такой власти, которая собирается совершенно стереть всякую свободную и личную деятельность. Луначарскому я отдаю должное – он умный и ловкий человек, к тому же благожелательный, он прекрасно сегодня лавировал и изворачивался, он как никто умеет льстить и обманывать, но то, для чего это делается, разумеется, хуже всякого монархического режима и капиталистического строя. Делается это во имя торжества пошлости, стадности, диких инстинктов, принимаемых априори за подлинную стихию воли народной. И при этом он сам слаб, безволен и, что хуже всего, неврастеник. Вместо настоящего знания искусства у него одна директива, построенная на самом поверхностном и лишь бывшем талантливом усвоении учебников и фельетонов. Самих вещей, о которых он говорит, он не знает и не желает знать. Любопытно, что в первое свое посещение Строгановского дворца (без нас) он не полюбопытствовал его осмотреть, да и сегодня я насилу его потащил по залам (причем пришлось сломать печать у галереи, о чем был им же составлен протокол).

Матросы тоже не произвели на меня того впечатления, которое могло бы меня примирить со многим чудовищным, что имеется в текущем моменте, так что я предпочел с возбужденным любопытством наблюдать со стороны. Во-первых, бравых, настоящих матросских лиц в этой компании из 30–40 человек было всего три-четыре. Остальные же в нашем смысле не внушают доверия к тому, что они призваны отныне обновить культуру. Напротив, большинство обладает тупыми и просто зловещими, зверскими лицами. Возможно, что это в значительной степени иллюзия, что и среди этих молчаливых и понурых людей, не успевших оправиться после многолетней каторги <…>, имеются хорошие, жаждущие, свежие натуры. Но первое впечатление в общей массе – отталкивающее (а ведь я шел подготовленный и скорее с намерением в них признать себе близких по существу) и даже жуткое.

<…>

13 февраля (31 января). Среда. Последний день старого стиля. Ну, его мне не жаль.

Мучительное ощущение капкана, или погружения в состояние пессимизма, продолжается, а умственное усиливается. <…>

Когда я буду это перечитывать через год или два (ого, как смело!), то даже такая мелочь, как эта, поразит меня, вероятно, тем, что я, такой строгий и беспощадный, решил стать ныне таким складным, уступчивым, компромиссным. Но именно это и есть те зыбучие пески, с которых я начал сегодняшнюю запись. Всякий случай – действительно мелочь и просто пустяк, не стоящий отдельного обсуждения <…>, но и всякая песчинка зыбучего или движущегося песка, еще менее пустяк, гибнет от того, что эти пустяки принимают характер «коллективной пагубы». Тут я в коллектив верю, ибо верю я именно в пагубную силу стада. <…> Пустяки, их тысячи, подобных суждений <…>, проектов, речей, декретов и пр., коими засоряется память и развивается вампиризм, но все это вместе составляет дикую засасывающую стихию какой-то дьявольской пошлости и нелепости, из которой я не вижу выхода (а таковой едва ли имеется!). Разумеется, еще и то, что долго это продолжаться не может, именно это не может, будет еще хуже, но данное марево (или эта пена умирающего организма) должно исчезнуть. И не хочется мне свое честное имя связывать с подобным позором. Не знаю, как мне быть, чтобы вырваться из их удушающих объятий? Да и до сих пор не мог я вырваться из ощущения долга перед «художественными сокровищами России». Уже сколько досады и горя принес мне этот культ, хотя и не только моих, но и «земных» сокровищ, взамен тех радостей, которые они мне доставили (но радостей было больше!). Теперь же мой отход в сторону несколько отличается благодаря окончанию саботажа «чиновников от искусства» и тому, что внушительная машина беспрепятственно начнет вбирать, хотя бы в этой области, в свои шестерни наиболее ретивых прожектов и горе-администраторов. В этой области все вскоре может принять прежний облик. А ныне и весь прежний облик со всей его бездейственностью и тусклостью представляется, по сравнению с настоящим адом, просто райским.

<14 февраля (1 февраля)>

15 февраля (2 февраля). Пятница. <…>

Застрелился Каледин. Значит ли это, что Дон стал большевистским? Бестолковость газетных известий (едва ли всегда умышленная – скорее просто бестолочи) не позволяет вообще судить о том, что творится на свете и в России. <…>

В Киеве убиты митрополит Владимир^197 и генерал Иванов^198 – два героя нашей разрухи. Возможно, что первого используют в качестве мученика. Опять-таки мадам Коллонтай недоумевает, почему, в сущности, оккупация Лавры вызывает такие разговоры. Ведь она просто попросила предоставить свободные помещения под увечных воинов! <…> Характерно сегодняшнее «К сведению граждан Петрограда» в «Известиях», где за подписью двух жидков заявление о революционном величии отделения Церкви от государства. Характерно и то, что никаких эксцессов на этой почве еще не было, если не считать ограбление Патриаршей ризницы <…>, которое, может быть, произведено своими же людьми и для спасения вещей от рук нечестивцев. Снова я начинаю дрожать за эрмитажные сокровища[170].

16 февраля (3 февраля). Суббота. <… >

В «Вечернем времени» снова слух, что меня прочат в председатели Совета по охране музеев! Все хочу собраться написать Луначарскому письмо, но дальше черновиков дело не идет… <…>

Хлеба дали сегодня на всю семью столько, сколько один из нас прежде получал в один прием.

17 февраля (4 февраля). Воскресенье. <…>

Несомненно, назревают и вообще настроения, ведущие к событиям. <…>

Троцкий гениально поступает, бросив винтовки, – ставка рискованная, но в случае удачи дающая огромный выигрыш. Это верно, поскольку

просто кончится война (если действительно она кончается), но если это поведет к укреплению большевизма, то прощай, свобода, прощай, культура, прощай, жизнь, или же прощай, Россия, ибо культура Европы вынуждена будет прийти водворять здесь порядок и большую жизненность. Безумно интересно жить в такую эпоху, но, Боже, как утомительно. Нет, я по существу ни с кем, ибо в основе всей их деятельности – идея не свободы, а рабства и порабощения. <…>

18 февраля (5 февраля). Понедельник. <…>

Что нечто назревает, в этом не может быть сомнения. Сегодня на собрании в Зимнем дворце все признались, что они испытывают то же настроение, как перед 3 июля. И как же этому не быть, когда стук Царя-Голода в нашем дворе становится подобно граду! Но что ожидает нас – никак не скажешь. Говорят, многие дворники в городе уже анархисты. Это значило бы приближение «Еретиковой ночи», да и не одной, а целого ряда ночей и дней. Говорят, что на той стороне все время постреливают. Это примеряются. Все больше места в газетах отводится под анархизм, и это значит, что у барина-большевизма нашелся опасный соперник. Но так жизнь течет своим чередом, и даже Акица продолжает нас кормить вкусными обедами, провизию к которым она закупает теперь у «частников», от которых она в восторге и среди которых целая партия новых, необычайно расторопных и любезных (вещи совершенно необычные!) приказчиков, говорящих о себе, что они – «молодые силы» и что «они в достатке». Может быть, это уже тоже банда анархистов, овладевшая магазином. Совсем нехорошо только то, что наши капиталы исчезают с чудовищной быстротой, что новых поступлений совсем не предвидится <…> и что Акица постепенно начинает терять свой оптимизм. Значит, дело дрянь!

<…>

Здесь обрыв записей и пропуск до 1 марта. – Ред.

1 марта (16 февраля). Пятница. Вид улиц менее нормален, чувствуется везде напряжение, часто встречаются партии красноармейцев, частью уже переодетых солдатами (от форменных, даже некоторых распущенных солдат их легко отличить), частью еще в своих очень жалких одеждах, но уже с винтовкой у плеча. Много шло их (и среди них – совершенно грязная баба с повязкой Красного Креста и совершенно юные мальчики) навстречу мне у здания Армии и Флота. Вообще винтовки мелькали поминутно в толпе прохожих, в трамваях; большей частью держат винтовки так, что того и гляди – нечаянно выстрелит, кого-нибудь ранит или убьет…

С винтовками идут и кучки матросов, сопровождающих возы со своими чемоданами и узелками. Эти, очевидно, отпущены и спешат уехать в провинцию. На одном таком возе лежала груда шуб с очень богатым мехом. Скопища, в общем, запрещены, и это соблюдается с большой строгостью. Как раз когда я проходил мимо конторы, где идет запись на отъезд из Петербурга, часовой, считая, что слишком много людей застаивается у ворот, за которыми стоит самый хвост (на самом деле не более 20–30 человек), дал три выстрела холостых в воздух, чтобы вызвать, разумеется, панику. Одна старуха купеческого вида осталась очень недовольна подобным «озорством»: «Что хотят, то и делают… нет больше никого, кто бы их…» – и многозначительно не договорила. <…>

<…>

Мое собственное отношение к моменту очень странное. Я бы сказал, скорее тупо-инертное. Я почти не волнуюсь. Газеты перечитываю как скверный, но «забирающий» роман. Против немцев, разумеется, ничего не имею, ибо что немец, что русский, что француз – мне всегда было все равно, и не по признаку национальности делю я людей на приятных, близких и неприятных, далеких. Но, с другой стороны, я вовсе не возлагаю каких-то надежд на то, что вот придет немец – и все станет хорошо. Хорошее лежит совершенно в ином плане. Может, он правда нас спасет от слишком большой разрухи, одинаково грозной как для нас, буржуев, так и для обольщенных, запутавшихся, близких к отчаянию пролетариев. К последним я, во всяком случае, не чувствую ни малейшего озлобления (и думаю, что не почувствовал бы даже в том случае, если бы нас выжили из нашей квартиры). Слишком очевидно для меня то, что и «они здесь ни при чем», что и они жестоко обмануты, и вовсе не империалистами, буржуями, и не социалистами и большевиками, а всем строем жизни, всем тем, что людей с какой-то дьявольской спешкой удаляет от единственного, наивного, верного, реально возможного, реально сущего и бросает на поиски иллюзорного и очень абсурдного счастья.

Большевики такие же пошляки и вертопрахи, как и прочие политические деятели. Но, правда, они смешнее, нежели прочие. В них элементы скоморошества, Ругон-Маккарства (о, гениальный Золя) и неплохой Буте де Монвель сказываются с чрезмерной простотой, аляповато. Но ведь «лубок» сейчас в моде, ведь иные из моих «коллег» готовы были предпочесть вывески Рафаэлю. Так чего же удивляться, что эти сальто-мортале ежеминутно рискующих сломать себе шею (но в глубине души все еще рассчитывающих вовремя удрать в свой «кантон Ури») вызывают восхищение миллионов зевак и простецов. И поскольку во мне живет (или привита) любовь к лубку и к цирковому зрелищу, постольку я в этом способен видеть здоровую непосредственность, «почву» и прочие прелести, постольку и я «восхищенный зевака», почти не замечающий, что тот балаганчик, в котором идет зрелище, уже пылает пожаром, а через час превратится в груду пепла. Вот всецело я не таков. Но только очень трудно раскрыть в себе то, что я есмь я, что во мне не от дьявола, а от Бога… Дай мне, Господь, это все же раскопать, а затем дай об этом знать другим, дабы и они тоже взаправду поумнели…

2 марта (17 февраля). Суббота. Никогда еще я не убеждался так в разумности старого олицетворения государства в виде корабля. Иллюзия, что мы плывем по бурным волнам, – полная, вплоть до совершенно физического ощущения морской болезни. Качка и взад и вперед, и вправо и влево. Однако и тот же день приносит столь разных и «самых сильных» ощущений, что уже сами ощущения, несмотря на всю их силу, как-то больше не ощущаются, зато все это к концу дня вызывает тошноту. Вот и сегодня день начался с «катастрофы мирных переговоров», с переполоха из-за внезапного требования, делающего погоду в Новоселье и связанного с этим докладом, часть которого высказана самим Лениным (Боже, каким он сейчас стал суетливым и беспомощным), и таким образом полдня мы жили под впечатлением, что вот-вот подойдут немцы, которые уже официально в 30–40 верстах от Бологого, и начнутся уличные бои (разумеется, своя на своих). А к вечеру стало известно, что мир подписан, пришел как-то неожиданно все еще в виде извилистом (оккупация Петербурга?), условием прибавилось еще требование самоограничения областей Батума и Карса.

<…>

Ходят слухи, что с эрмитажными вещами в Кремле обстоит очень неблагополучно. <…>

Снова приходил Дементий (дворник), на сей раз перепуганный декретом о заселении буржуазных квартир. Мы как будто под эту категорию не подходим. С другой стороны, он берется нас оградить от постоя, так что запишет на нашу квартиру свою жену и жену швейцара! Беда в том, что по нашей лестнице две квартиры пустые. Вдруг поселятся какие-нибудь разбойники! Самый декрет Володарского^199 сильно отдает провокацией и положительно на сей раз не без немецкого подкупа (хотя, с другой стороны, и без всякого немецкого подкупа у русских людей достаточно на то глупости). Ведь, в ужасе от такого сожительства, петербуржцы готовы принять к себе не то что немца, но и зулуса!

<…>

3 марта (18 февраля). Воскресенье. Стоят дивные, не особенно холодные дни, и это еще единственное утешение. <…>

Днем пришел В.П. Белкин – еще в кавалерийской форме. <…>

…Он, бывший патриот, жаждет прихода немцев и полон презрения к русским, к России <…>. Особенно много ему дал в этом отношении внезапный большевизм солдат, дошедших в своих подозрениях до того, что и ему угрожала смертельная опасность, и он поведал то, что видел в деревнях на позициях. У ближайшего помещика, довольно богатого человека, крестьяне отняли решительно все его запасы, весь племенной скот, запретили прислуге ему служить, так что он сам колол дрова. Заставили дать подписку, что дочь его будет сама доить предоставленную им корову и т. д. – все под угрозой немедленной казни. А вот сейчас ему пишет оттуда его приятель, корнет, влюбленный в барышню, его лошадь стоит в соседнем с коровой стойле (вот сюжет для идиллического романа), что приближение немцев произвело полную метаморфозу во взаимоотношениях: крестьяне уже заискивают, провиант везут обратно, постепенно возвращают скот и всячески угодничают.

Он же мне сообщил, будто в Феодосии творится нечто чудовищное. Туда прибыло тысяч двадцать солдат с Кавказского фронта, и они как саранча съели все, что было в городе. С собой они навезли сластей, лакомства и даже жен, которых они тут же и содержат возле своих мешков и продают (вот еще современный пандант к «Бахчисарайскому фонтану» наизнанку). У г-жи Манякиной уже отобрали ее маленькое имение. Волошин^200 каким-то чудом держится. Теперь я понимаю, что означает сопоставление телеграмм о взятии турками Трапезунда и о том, что в Севастополе паника. Очевидно, теперь тоже ожидается такая волна эвакуированных старых, сирых героев, которых, должно быть, уже переправят по морю.

<…>…Аналогичные <…> сведения из Нескучного. Добрая, сдержанная Катя (племянница)[171] – и та не выдержала, ругает в письме крестьян «хамскими рожами» <…>. Им, несмотря на разрешение местного комитета, крестьяне все же запрещают рубить их же собственный лес и даже кусты в садике. При этом холод в доме, в хуторе такой, что всем детям (один при смерти) приходится ютиться в одной комнате, которую они при помощи двух преданных слуг с трудом отапливают хворостом. На днях была комиссия, которая составила опись всего их имущества (личные вещи, впрочем, оставили в покое). Издали, со стороны Харькова, слышится канонада. В чем дело, не знает (письмо от 20–21 февраля – самое удивительное, что вообще письма доходят!). <…>

Непрестанно с ужасом думаю я об Эрмитаже в Кремле. <…>

4 марта (19 февраля). Понедельник. Сияющее, ликующее солнце, а на улицах хвосты бледных и злых людей у Александровского рынка <…>. Эти хвосты достигают густых толп, из которых доносятся раздраженные крики баб, снова проезжают автомобили с винтовками, бродят ободранные, бледные военнопленные, которым расклеены в виде бумажки приказы, повелевающие в сорок восемь часов регистрироваться под угрозой предания военному суду. <…> Очевидно, это «революционный красный Петроград» собирается повторить и эту глупость «царизма» – «широкую организацию беженства», иначе говоря, создание новых кадров совершенно ненужных людей.

<…>

5 марта (20 февраля). Вторник. Все мучаюсь тем, что не могу прервать свое молчание. Вижу и чувствую, что накопляются благодаря этому недоразумения, еще более чувствую долг высказаться. Сейчас нельзя молчать. Но что я скажу и как, этого не знаю, ибо что ни скажу, в наши дни будет понято вкривь, а снабжать каждое слово комментарием я просто не в силах, не в настроении.

Впрочем, основное, пожалуй, препятствие в том, что я сам не понимаю до конца того, чему являюсь свидетелем. Никто на всем свете этого до конца не понимает. «Свыше наших сил».

<…>

<10 марта (25 февраля)>

11 марта (26 февраля). Понедельник. <…>

…Я хочу написать письмо Верещагину с отказом от дальнейшей работы, но, впрочем, если вся комиссия станет настаивать на моем возвращении, то я сдамся, и создавшийся инцидент тогда послужит общей пользе. А то так продолжать все равно невозможно. Я власть брать не желаю, ибо она скомпрометирована (да и вообще я к ней не приучен)…

<…>

<12 марта (27 февраля) – 14 марта (1 марта)>

15 марта (2 марта). Пятница. <…>

В вечерних газетах сенсационные сведения о взятии Одессы, о денационализации банков.

<…>

Я посетил сегодня одно из сладчайших мест своего детства – кондитерскую Берэна. Боже, какая жуткая картина! Все шкафы и прилавки стоят пустыми. Торгуют конфетами «помадками» по 18 и 20 руб. за фунт… Куда все это провалилось?!

<16 марта (3 марта)>

17 марта (4 марта). Воскресенье. Пятый день пьем кофе с молоком. Это изумительно и невероятно. Но счастье это нам привалило совсем как в детской назидательной сказке…

Просматривал случайные газеты. В «Новой речи»[172] заметка Д. Мережковского «Упырь». Он возмущается удушением печати Лениным, который ее опасается больше, чем бомбы террористов, чем яда и кинжала. <…>

<…>

Сейчас мы вступили в период, когда сила созидания остается за ораторами. Отныне преимущество у тех, кто обладает зычным голосом, и наоборот, обречены фактически на безмолвие и окажутся в проигрыше при защите своей позиции люди, не обладающие даром оратора. У меня же есть что защищать, у меня есть, за что стоять, «дел» – хоть отбавляй, и потому я так горюю над своей немощью в ораторском искусстве. Не могу сам отстоять то, что мне дорого, не могу войти в контакт с публикой. Вот почему у меня остается лишь одна возможность – обратиться через печатное слово, потому и называю свои статьи «речами письменными». Я и прошу воспринимать меня как «пишущего импровизатора», подобно тем, кто вещает с кафедр. Я за своим столом буду представлять воображаемую стотысячную аудиторию и постараюсь быть искренним и откровенным до конца.

Есть один вопрос современной жизни, развиваемый «Речью» о реванше, которого я не буду касаться, ибо даже сейчас опасно его затрагивать, но этого требует человеческая совесть. Я христианин по убеждению и по жизни и потому осуждаю войну и ратую за скорейшее прекращение этой братоубийственной бойни.

<22 марта (9 марта)>

23 марта (10 марта). Суббота. Прихожу сегодня к Половцову (мы должны вместе осмотреть Инженерный замок, но мне назначили второе заседание нашей комиссии), он сидит расстроенный, бледный после бессонной ночи. Оказывается, обыску его племянника Д.А. Шереметева^201 (заподозрили, что часто ездит в Финляндию, но там живут его родные), а заодно и его обыскали, хотя мандата у них не было, и каждую бумажонку Половцова читали, нашли одну, которая им показалась подозрительной (просьба брата о высылке 200 или 300 тысяч). Не добрались до ящика, в котором были опасные бумаги – корреспонденция с высочайшими особами. Да этот ценный исторический материал Половцов и сжег за утро. А нечто вроде дневниковых записей он предложил мне сохранить, вырвав их из изящного переплета. Это оказались записи его поездки по фронтам и беседы военных спецов о том, кого определить в диктаторы России для ее возрождения и освобождения от красной крамолы.

Второе заседание коллегии убедило меня, что мне в ней не быть жильцом. Начать с того, что Ятманов водрузил, несмотря на общий протест, портреты вождей, ссылаясь просто на то, что такова воля Луначарского. На то его, Господня, воля. Ну а затем и состав подобрал не в моем вкусе. На заседании была пущена масса шпилек по адресу Луначарского.

<…>

24 марта (11 марта). Воскресенье. На западе завязались бои. Дай Бог, чтобы это были последние, решающие. Пока будто успех на стороне русских.

В «Правде» отповедь буржуазной интеллигентной культуре, прямо упрекают мирискусников. Во многом они правы, но не им говорить. Вся культура больна омерзительной болезнью, а не одна якобы буржуазная, интеллигентская… Как ни плохи, ни грубы, ни глупы, ни противны большевики, но есть еще хуже – некультурные в основе, глупые и омерзительные, но еще более опасные правые элементы нашей интеллигенции.

Всех их соединяет одно – полное нежелание считаться с Жизнью, какая-то страсть к принуждению и порабощению, какая-то органическая неспособность быть самим свободными и предоставлять свободу другим.

<…>

26 марта (13 марта). Вторник. Утром Стип относил деньги за проданные на выставке ОПХ[173] картины Аргутинского.

В самой деспотии России Николая Палкина дышалось куда свободнее (по-пушкински свободнее!), нежели теперь, в лучах всевозможных свобод!

Сноски

1 И.У. Матвеев – Иван Устинович Матвеев, известный московский коллекционер.

2 Генри Брус – Генри Брус (Брюс), 2-й секретарь Английского посольства, художник-любитель.

3 Палеолог – Морис Палеолог (1859–1944), французский дипломат, в 1914–1917 гг. – посол в России.

4 Сазонов – Сергей Дмитриевич Сазонов (1860–1927), русский государственный деятель, министр иностранных дел Российской империи в 1910–1916 гг.

5 Мекк – Николай Карлович фон Мекк (1863–1929), председатель Общества Казанской железной дороги.

6 Распутин – Григорий Ефимович Распутин (1869–1916), крестьянин села Покровское Тобольской губернии. Приобрел всемирную известность благодаря тому, что был другом семьи российского императора Николая II, который, как и все члены его семьи, считал Распутина святым старцем. Вокруг личности Распутина и влияния мифов о нем на судьбу Российской империи ведутся многочисленные споры.

7 Сомов – Константин Андреевич Сомов (1869–1939), живописец и график, член объединения «Мир искусства».

8 Аргутинский – Владимир Николаевич Аргутинский-Долгору-ков (1874–1941), русский дипломат, искусствовед, коллекционер, меценат.

9 Акица – Анна Карловна Кинд (1869–1952), жена Александра Николаевича Бенуа.

10 Кустодиев – Борис Михайлович Кустодиев (1878–1927), русский советский художник. Член «Мира искусства».

11 Рерих – Николай Константинович Рерих (Рёрих) (1874–1947), русский художник, философ-мистик, писатель, путешественник, общественный деятель. Возглавлял художественное объединение «Мир искусства».

12 Грабарь – Игорь Эммануилович Грабарь (1871–1960), русский советский живописец, реставратор, искусствовед, теоретик искусства, музейный деятель, педагог, профессор.

13 Бродский – Александр Моисеевич Бродский (1879-?), российский журналист.

14 Левинсон – Андрей Яковлевич Левинсон (1887–1933), художественный критик.

15 Римский-Корсаков – Андрей Николаевич Римский-Корсаков (1878–1940), музыковед, издатель журнала «Музыкальный современник».

16 Рауши – семья Раушей: барон Константин Константинович фон Траубенберг (1871–1935), скульптор, график, художник декоративно-прикладного искусства; его жена Наталья Владимировна Рауш фон Траубенберг (1884–1953) также занималась живописью и скульптурой.

17 Аллегри – Орест Карлович Аллегри (1866–1954), российский театральный художник, итальянец по происхождению. Родился в Италии, жил в Петербурге, потом уехал во Францию.

18 Щуко – Владимир Алексеевич Щуко (1878–1939), архитектор и театральный художник. Член объединения «Мир искусства» и Общества архитекторов-художников.

19 Леонтий – Леонтий (Людвиг) Николаевич Бенуа (1856–1928), русский архитектор, крупный педагог. Брат Александра Николаевича Бенуа.

20 Гессены – семья Гессенов: Иосиф Владимирович Гессен (1865–1943), российский государственный и политический деятель, юрист и публицист; его жена, Анна Исааковна Гессен.

21 Ярцев – Петр Михайлович Ярцев (1861–1930), редактор театрального отдела газеты «Речь».

22 Скамони – Бруно Георгиевич Скамони, директор-распорядитель типографии и издательства «Р. Голике и А. Вильборг», сын Г.Н. Скамони (1835–1907), немецкого и российского изобретателя в области полиграфии.

23 Горький – Максим Горький (Алексей Максимович Пешков) (1868–1936), русский и советский писатель, прозаик, драматург.

24 Милюков – Павел Николаевич Милюков (1859–1943), русский политический деятель, историк и публицист. Лидер кадетской партии. Министр иностранных дел Временного правительства.

25 Шульгин – Василий Витальевич Шульгин (1878–1976), русский политический и общественный деятель, публицист. Во время Февральской революции принял отречение из рук Николая II. Один из организаторов и идеологов Белого движения. Русский националист и монархист.

26 Маклаков – Василий Алексеевич Маклаков (1869–1957), русский адвокат, политический деятель.

27 Генерал Е.Н. Волков – Евгений Николаевич Волков (1864–1933), генерал, председатель Комитета по художественному надзору при Кабинете императора Николая II.

28 Таманов – Александр ИвановичТаманов (Таманян) (1878–1936), архитектор.

29 Николай Павлович – Николай I Павлович (1796–1855), император Всероссийский (1825–1855). Третий сын императора Павла I и Марии Федоровны, родной брат императора Александра I, отец императора Александра II.

30 Александр II – Александр II Николаевич (1818–1881), император Всероссийский (1855–1881).

31 Александр Павлович – Александр I Павлович (1777–1825), император и самодержец Всероссийский (1801–1825).

32 Александра Александровна – великая княжна Александра Александровна (1842–1849), первый ребенок и первая дочь цесаревича Александра Николаевича, будущего императора Александра II.

33 Горчаковы – князь Михаил Константинович Горчаков и его супруга Наталья Павловна, урожд. Харитоненко, в первом браке княгиня Урусова.

34 Юсупов – князь Феликс Феликсович Юсупов, граф Сумароков-Эльстон (1887–1967), последний из князей Юсуповых, известен как организатор и участник убийства Г. Распутина.

35 Ирина Александровна – Ирина Александровна Романова (1895–1970), княжна императорской крови, в замужестве – княгиня Юсупова, графиня Сумарокова-Эльстон.

36 Александра Федоровна – Александра Федоровна (урожденная принцесса Виктория Алиса Елена Луиза Беатриса Гессен-Дармштадт-ская) (1872–1918), российская императрица, супруга Николая II. Расстреляна с семьей и слугами в ночь с 16 на 17 июля 1918 г. Канонизирована в лике страстотерпцев.

37 Аргутон – см. Аргутинский.

38 Белобородов – Андрей Яковлевич Белобородов (1886–1965), архитектор, мастер акварелей и театральный художник.

39 Эрнст – Сергей Ростиславович Эрнст (1894–1980), историк искусства.

40 Гессен – Иосиф Владимирович Гессен (1865–1943), российский государственный и политический деятель, юрист и публицист.

41 Полоцко-Енцова – Сара Семеновна Полоцкая-Емцова, актриса.

42 Каминька – Август Исаакович Каминька (Каминка) (1865–1931), адвокат, редактор «Вестника народной свободы».

43 Каратыгин – Евгений Сергеевич Каратыгин (1872–1924), обозреватель «Нового времени».

44 Щусев – Алексей Викторович Щусев (1873–1949), архитектор.

45 Надюшка – Надежда Леонтьевна Бенуа (в замужестве Устинова) (1896–1975), русская художница, художник театра, сценограф и книжный иллюстратор. Племянница Александра Николаевича Бенуа.

46 Коля – Николай Николаевич Бенуа (1858–1915), брат Александра Николаевича Бенуа.

47 Миша – Михаил Николаевич Бенуа (1862–1931), брат Александра Николаевича Бенуа.

48 Дмитрий – великий князь Дмитрий Павлович (1891–1942), двоюродный брат императора Николая II. Участник убийства Распутина.

49 Яремич – Степан Петрович Яремич (1869–1939), русский и советский искусствовед и художник.

50 Костя – см. Сомов.

51 Кока – Николай Александрович Бенуа (1901–1988), сын Александра Николаевича Бенуа.

52 С.В. Лебедев – Сергей Васильевич Лебедев (1874–1934), советский ученый-химик, основоположник промышленного способа получения синтетического каучука.

53 Нарбут – Георгий Иванович Нарбут (1886–1920), график, член объединения «Мир искусства».

54 Гржебин – Зиновий Исаевич Гржебин (1877–1929), художник-карикатурист и график, издатель.

55 Атя – Анна Александровна Бенуа (1895–1984), дочь Александра Николаевича Бенуа.

56 Надя – см. Надюшка.

57 Зина Серебрякова – Зинаида Евгеньевна Серебрякова (девичья фамилия Лансере) (1884–1967), русская художница, участница объединения «Мир искусства». Племянница Александра Николаевича Бенуа.

58 Петров-Водкин – Кузьма Сергеевич Петров-Водкин (1878–1939), русский и советский живописец, график, теоретик искусства, писатель и педагог.

59 Брешко-Брешковский – Владимир Николаевич Брешко-Брешковский (1874 —?), писатель.

60 Робьен – граф Луи де Робьен, французский дипломат, военный атташе.

61 Трепов – Александр Федорович Трепов (1862–1928), государственный деятель Российской империи, министр путей сообщения, председатель Совета министров в 1916 г.

62 Головин – Александр Яковлевич Головин (1863–1930), русский советский художник, сценограф, декоратор. Член объединения «Мир искусства».

63 Мейерхольд – Всеволод Эмильевич Мейерхольд (1874–1940), актер и режиссер.

64 Катя – Екатерина Николаевна Бенуа-Лансере (1850–1933), сестра Александра Николаевича Бенуа, мать Зинаиды Евгеньевны Серебряковой.

65 Оливы – Михаил Сергеевич Олив (1881–1956), камер-юнкер, коллекционер; его жена Елена Павловна (1879–1948), в первом браке Урусова.

66 Манасевич-Мануйлов – Иван Федорович Манасевич-Мануйлов (1869 или 1871–1918), деятель российских спецслужб, журналист, агент охранного отделения, чиновник особых поручений Департамента полиции.

67 Родзянко – Михаил Владимирович Родзянко (1859–1924), русский политический деятель, лидер партии октябристов. Председатель Государственной думы третьего и четвертого созывов. Один из лидеров Февральской революции 1917 г., в ходе которой возглавил Временный комитет Государственной думы.

68 Керенский – Александр Федорович Керенский (1881–1970), русский политический и государственный деятель. Министр юстиции, затем военный и морской министр, министр-председатель Временного правительства и Верховный главнокомандующий (1917).

69 Добужинский – Мстислав Валерианович Добужинский (1875–1957), живописец, график, театральный декоратор, член объединения «Мир искусства».

70 Генерал Рузский – Николай Владимирович Рузский (1854–1918), русский военачальник, генерал от инфантерии. Главнокомандующий Северным фронтом.

71 Брусилов – Алексей Алексеевич Брусилов (1853–1926), русский военачальник и военный педагог, генерал от кавалерии, генерал-адъютант. Главнокомандующий Юго-Западным фронтом. В мае – июле 1917 г. являлся Верховным главнокомандующим.

72 Щегловитов – Иван Григорьевич Щегловитов (1861–1918), русский государственный деятель, министр юстиции Российской империи. Последний председатель Госсовета Российской империи.

73 Беляев – Михаил Алексеевич Беляев (1863–1918), генерал от инфантерии, военный министр.

74 Маниковский – Алексей Алексеевич Маниковский (1865–1920), генерал от артиллерии. Временно управляющий Военным министерством Временного правительства.

75 Шейхель – Мейр Израилевич Шейхель (1890 —?), художник.

76 Протопопов – Александр Дмитриевич Протопопов (1866–1918), русский политик, крупный помещик и промышленник, член Государственной думы от Симбирской губернии. Последний министр внутренних дел Российской империи.

77 Стип – см. Яремич.

78 Михаил Александрович – великий князь Михаил Александрович (1878–1918), младший брат Николая II; в его пользу Николай II отрекся от престола 2 марта 1917 г. Передал свои права Временному правительству. В марте 1918 г. по решению Совнаркома был отправлен в Пермь, в ночь с 12 на 13 июня 1918 г. убит большевиками.

79 Леля – Елена Александровна Бенуа (1898–1972), дочь Александра Николаевича Бенуа.

80 Фредерикс – граф Владимир Борисович Фредерикс (Фрйдрикс) (1838–1927), русский государственный деятель; последний министр Императорского Двора Российской империи.

81 Дягилев – Сергей Павлович Дягилев (1872–1929), русский театральный и художественный деятель, антрепренер. Один из основоположников группы «Мир искусства».

82 Кулечка – см. Акица.

83 Браз – Осип (Иосиф) Эммануилович Браз (1873–1936), живописец, гравер-офортист, литограф. Академик Императорской Академии художеств. Член художественного объединения «Мир искусства».

84 Альбертюс – Альберт Николаевич Бенуа (1852–1936), русский художник, архитектор, академик и преподаватель акварельной живописи в Академии художеств. Брат Александра Николаевича Бенуа.

85 Кн. Львов – князь Георгий Евгеньевич Львов (1861–1925), русский общественный и политический деятель. Во время Февральской революции – министр-председатель и министр внутренних дел первого Временного правительства.

86 Шингарев – Андрей Иванович Шингарев (1869–1918), врач, публицист, земский и политический деятель.

87 Терещенко – Михаил Иванович Терещенко (1886–1956), крупный землевладелец, сахарозаводчик, финансист, политический деятель. Министр финансов и министр иностранных дел Временного правительства.

88 Ковалевский – Евграф Петрович Ковалевский (младший) (1865–1941), политический и общественный деятель.

89 Николай Романов – Николай II Александрович (1868–1918), император Всероссийский (1894–1917), старший сын императора Александра III и императрицы Марии Федоровны. Отрекся от престола в ходе Февральской революции 1917 г. С марта 1917 г. вместе с семьей находился под арестом, в июле 1918 г. расстрелян большевиками в Екатеринбурге. Прославлен (вместе с женой и детьми) в лике святых Русской Православной Церковью как страстотерпец в 2000 г., ранее, в 1981 г., прославлен Русской Зарубежной Церковью как мученик.

90 Шидловский – Сергей Илиодорович Шидловский (1861–1922), политический деятель, крупный землевладелец.

91 В.Д. Набоков – Владимир Дмитриевич Набоков (1869–1922), русский юрист, политический деятель, журналист, публицист, один из организаторов и лидеров партии кадетов.

92 Н.Н. Львов– Николай Николаевич Львов (1865–1940), депутат I, III и IV Государственной думы, участник Белого движения.

93 Шаляпин – Федор Иванович Шаляпин (1873–1938), русский оперный и камерный певец.

94 Неклюдов – Петр Алексеевич Неклюдов (1867– после 1918), русский общественный деятель и политик.

95 Пуришкевич – Владимир Митрофанович Пуришкевич (1870–1920), русский политический деятель консервативных взглядов, монархист, черносотенец. Организатор и участник убийства Григория Распутина.

96 Манухин – Иван Иванович Манухин (1882–1930), врач. В 1917–1918 гг. работал в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства по расследованию преступлений царских министров и сановников.

97 Кассо – Лев Аристидович Кассо (1865–1914), русский юрист, государственный деятель. Министр народного просвещения России.

98 Столыпин – Петр Аркадьевич Столыпин (1862–1911), государственный деятель Российской империи.

99 Волконский – князь Сергей Михайлович Волконский (1860–1937), писатель, директор Императорских театров.

100 Гучков – Александр Иванович Гучков (1862–1936), русский политический деятель, лидер партии «Союз 17 октября». Военный и морской министр Временного правительства.

101 П.М. Макаров – Павел Михайлович Макаров (1872–1922), комиссар Временного правительства по дворцам, помощник А.Ф. Керенского.

102 П.Я. Дашков – Павел Яковлевич Дашков (1849–1910), русский коллекционер из рода Дашковых.

103 Билибин – Иван Яковлевич Билибин (1876–1942), русский художник, график, театральный декоратор. Член объединения «Мир искусства».

104 В.А. Верещагин – Василий Андреевич Верещагин (1861–1931), историк искусства, библиофил, в 1917 г. – председатель художественноисторической комиссии при Зимнем дворце.

105 Генерал Лермонтов – Михаил Александрович Лермонтов (1859–1917), генерал, начальник Дворцового управления Петергофа.

106 3. Гиппиус – Зинаида Николаевна Гиппиус (по мужу Мережковская) (1869–1945), русская поэтесса и писательница, драматург и литературный критик, одна из видных представительниц Серебряного века.

107 Мольтке – граф Хельмут Карл Бернхард фон Мольтке, Мольтке Старший (1800–1891), германский генерал-фельдмаршал, русский генерал-фельдмаршал (1872), военный теоретик.

108 Фридрих – Вильгельм II (Фридрих Вильгельм Виктор Альберт Прусский) (1859–1941), последний германский император и король Пруссии с 1888 по 1918 г.

109 Александр Александрович – Александр III Александрович (1845–1894), император Всероссийский (1881–1894); отец последнего российского монарха Николая II.

110 Дагмара – Мария Федоровна; при рождении Мария София Фредерика Дагмар (Дагмара) (1847–1928), российская императрица, супруга Александра III, мать императора Николая II.

111 Победоносцев – Константин Петрович Победоносцев (1827–1907), русский правовед, государственный деятель консервативных взглядов, писатель, переводчик, историк Церкви.

112 Сперанский – Михаил Несторович Сперанский (1863–1938), филолог, историк литературы, славист, византолог, этнограф, фольклорист. Профессор Московского университета.

113 Витте – граф Сергей Юльевич Витте (1849–1915), русский государственный деятель.

114 Фомин – Иван Александрович Фомин (1872–1936), архитектор.

115 Маленький Рерих – Святослав Николаевич Рерих (1904–1993), сын Н.К. Рериха.

116 ШураЛеви – Александр Бенуа диСтетто (Леви, 1896–1979), художник, график. Двоюродный племянник Александра Николаевича Бенуа.

117 Попов – Борис Петрович Попов (1892/93 – ок. 1943), художник, будущий муж Е.А. Бенуа, дочери А.Н. Бенуа.

118 Куропаткин – Алексей Николаевич Куропаткин (1848–1925), русский военный деятель, генерал от инфантерии.

119 Добычина – Надежда Евсеевна Добычина (Фишман) (1884–1950), первая российская профессиональная галерейщица; музейный работник. Основательница и руководитель «Художественного бюро Н. Е. Добычиной».

120 Брешко-Брешковская – Екатерина Константиновна Брешко-Брешковская (урожд. Вериго) (1844–1934), деятель русского революционного движения, одна из создателей и лидеров партии эсеров. Известна как «бабушка русской революции».

121 Родичев – Федор Измаилович Родичев (1856–1933), политический деятель, один из основателей партии кадетов.

122 Вильгельм – см. Фридрих.

123 Борис Петрович – см. Попов.

124 Чехонин – Сергей Васильевич Чехонин (1878–1936), график и живописец.

125 Савинков – Борис Викторович Савинков (1879–1925), революционер, террорист, русский политический деятель – один из лидеров партии эсеров.

126 Ив. Павл. Ладыжников – Иван Павлович Ладыжников (1874–1945), издатель, активный участник революционного движения в России, близкий друг и помощник М. Горького в его литературно-издательской деятельности.

127 Дима Философов – Дмитрий Владимирович Философов (1872–1940), русский публицист, художественный и литературный критик, религиозно-общественный и политический деятель.

128 Батюшков – Федор Дмитриевич Батюшков (1857–1920), литературный критик, журналист, уполномоченный Временного правительства по государственным театрам.

129 Вейнер – Петр Петрович Вейнер (1879–1931), русский общественный деятель, издатель, коллекционер. В 1917 г. – член художественной комиссии по Гатчинскому дворцу.

130 Принц Ольденбургский – принц Александр Петрович Ольденбургский (1844–1932), русский генерал от инфантерии, сенатор, член Государственного совета.

131 Харитонов – Моисей Маркович (Мотькович) Харитонов (1887–1948), большевик, советский партийный и государственный деятель.

132 Евгения Максимилиановна – светлейшая княжна Евгения Максимилиановна Романовская, герцогиня Лейхтенбергская, в замужестве принцесса Ольденбургская (1845–1925), член Российского императорского дома.

133 Штейнберг – Максимилиан Осеевич (Осипович) Штейнберг (1883–1946), русский композитор, дирижер, педагог, музыкальный деятель.

134 Машенька Черепнина – Мария Николаевна Черепнина, дочь Н.Н. Черепнина (1873–1945), композитора и дирижера.

135 Борис Серебряков – Борис Анатольевич Серебряков (1880–1919), двоюродный брат и муж Зинаиды Серебряковой.

136 Шервашидзе – Александр Константинович Шервашидзе (1867–1968), живописец и театральный художник. Член объединения «Мир искусства».

137 Лунин – Александр Ларионович (Илларионович) Лунин (1867–1929), член III Государственной думы от Казанской губернии.

138 Сологуб – Федор Кузьмич Сологуб (Тетерников) (1863–1927), писатель.

139 Е.С. Кругликова – Елизавета Сергеевна Кругликова (1865–1941), живописец и график.

140 Кузьма – см. Петров-Водкин.

141 Рибо – Александр Рибо (1842–1923), французский буржуазный политический деятель.

142 Луначарский – Анатолий Васильевич Луначарский (1875–1933), русский революционер, советский государственный деятель, писатель, переводчик, публицист, критик, искусствовед. С октября 1917 г. по сентябрь 1929 г. – первый нарком просвещения РСФСР.

143 Ольденбург – Сергей Федорович Ольденбург (1863–1934), ученый-востоковед, министр просвещения Временного правительства.

144 Верейский – Георгий (Жорж) Семенович Верейский (1886–1962), график.

145 В. Гиппиус – Владимир (Вальдемар) Васильевич Гиппиус (1876–1941), русский поэт Серебряного века, литературовед.

146 Тихонов – Александр Николаевич Тихонов (псевд. А. Серебров) (1880–1956), писатель, литературный деятель.

147 Некрасов – Николай Виссарионович Некрасов (1879–1940), инженер-технолог, политический деятель. Министр путей сообщения и министр финансов Временного правительства.

148 Каменев – Лев Борисович Каменев (Розенфельд) (1883–1936), русский революционер, советский партийный и государственный деятель.

149 Хаустов – Валентин Иванович Хаустов (1884 – после 1922), токарь, меньшевик. Комиссар по делам почтово-телеграфных служащих.

150 Питирим – митрополит Питирим (в миру Павел Васильевич Окнов) (1858–1920), епископ Русской Православной Церкви. В 1915–1917 гг. митрополит Петроградский и Ладожский. Необоснованно считался сторонником Григория Распутина.

151 Корнилов – Лавр Георгиевич Корнилов (1870–1918), военный деятель, генерал от инфантерии. В 1917 г. – главнокомандующий Юго-Западным фронтом, затем Верховный главнокомандующий. Один из руководителей Белого движения на юге России.

152 А.А. Барышников – Александр Александрович Барышников (1877–1924), русский инженер, архитектор-строитель, литератор, художник, театральный и общественный деятель. Комиссар почт и телеграфа, товарищ министра государственного призрения Временного правительства.

153 Михаэлис – Георг Михаэлис (1857–1936), германский политический деятель, в июле – сентябре 1917 г. – рейхсканцлер.

154 Коллонтай – Александра Михайловна Коллонтай (урожд. Домонтович) (1872–1952), русская революционерка, государственный деятель и дипломат. Чрезвычайный и полномочный посол СССР. В 1917–1918 гг. была наркомом государственного призрения.

155 Верховский – Александр Иванович Верховский (1886–1938), русский военный деятель. Последний военный министр Временного правительства.

156 Боде – барон Николай Львович де Боде (1859 —?), гвардии полковник. Штаб-офицер для поручений при управляющем гофмаршальской частью Министерства Двора.

157 Каледин – Алексей Максимович Каледйн (1861–1918), русский военачальник, генерал от кавалерии, деятель Белого движения.

158 Половцовы – Александр Александрович Половцов (Половцев) (1867–1944), русский дипломат, этнограф, ориенталист. Товарищ министра иностранных дел, член художественной комиссии по Гатчинскому дворцу, комиссар Павловского дворца по художественной части; Софья Александровна Половцова (Половцева), жена А.А. Половцова.

159 С.А. Долгорукая – графиня Софья Алексеевна Бобринская (в первом браке княгиня Долгорукова, во втором браке княгиня Волконская) (1887–1949), русский авиатор, одна из первых женщин-пилотов.

160 Иоанн Константинович – великий князь Иоанн Константинович Романов (1886–1918), князь императорской крови, флигель-адъютант. Был убит вместе с другими членами дома Романовых 18 июля 1918 г.

161 Ятманов – Григорий Степанович Ятманов (1878 —?), комиссар Военно-революционного комитета по охране музеев, дворцов и художественных коллекций.

162 Троцкий – Лев Давидович Троцкий (Бронштейн) (1879–1940), революционный деятель, идеолог троцкизма. Один из организаторов Октябрьской революции 1917 г.

163 Духонин – Николай Николаевич Духонин (1876–1917), русский военачальник, генерал-лейтенант, исполнял обязанности Верховного главнокомандующего Русской армией в ноябре – декабре 1917 г.

164 Крыленко – Николай Васильевич Крыленко (1885–1938), советский государственный и партийный деятель, Верховный главнокомандующий российской армии после Октябрьской революции 1917 г.

165 Бушей – Дмитрий Дмитриевич Бушей (1893–1993), живописец, график, сценограф.

166 Муравьев – Николай Константинович Муравьев (1870–1936), присяжный поверенный, председатель Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства по расследованию преступлений царских министров и сановников.

167 В.Н. Бенешевич – Владимир Николаевич Бенешевич (1874–1938), русский юрист (специалист в области церковного права) и историк, византинист, палеограф.

168 Мережковские – Дмитрий Сергеевич Мережковский (1866–1941), писатель, поэт, литературный критик, переводчик, историк, религиозный философ, общественный деятель; его жена, Зинаида Николаевна Гиппиус.

169 Петровский – помощник В.А. Верещагина.

170 Вильгельм – Вильгельм I Гогенцоллерн (1797–1888), прусский король с 1861 г., германский император с 1871 г.

171 М.Я. Вилье – Михаил Яковлевич Вилье де Лиль Адан (1838–1910), акварелист.

172 Премацци – Луиджи Премацци (1814–1891), итальянский акварелист, работал в России.

173 Брик – Осип Максимович (Меерович) Брик (1888–1945), российский литератор, литературовед и литературный критик.

174 Мандельбаум – Бернгард Давидович Мандельбаум (1888–1953), в ноябре 1917 г. назначен старшим комиссаром-инспектором по охране художественных центров и Публичной библиотеки Петрограда.

175 Зиновьев – Григорий Евсеевич Зиновьев (настоящая фамилия – Радомысльский) (1883–1936), русский революционер, советский политический и государственный деятель.

176 Покровский – Николай Иванович Покровский (1865–1930), корнет, в ноябре 1917 г. назначен комендантом Зимнего дворца и Эрмитажа.

177 Ю. Ларин – Юрий Ларин (Лурье Михаил Зальманович (Александрович) (1882–1932), экономический советник В.И. Ленина в конце 1917–1918 г.

178 Замирайло – Виктор Дмитриевич Замирайло (1868–1939), график и живописец.

179 Арцыбушев – Юрий Константинович Арцыбушев (1877–1952), художник.

180 Гр. Чернин – граф Оттокар Чернин (1872–1932), в 1916–1918 гг. министр иностранных дел Австро-Венгрии.

181 Кюльман – Кюльман Ричард, фон (1873–1948) – статс-секретарь иностранных дел Германии.

182 Покровский – Михаил Николаевич Покровский (1868–1932), историк, с декабря 1917 по январь 1918 г. являлся членом советской делегации на переговорах в Брест-Литовске.

183 Нарышкина – княгиня Александра Николаевна Нарышкина (урожд. Чичерина) (1839–1918).

184 М.И. Ростовцев – Михаил Иванович Ростовцев (1870–1952), историк античности и археолог. Двоюродный брат А.В. Луначарского.

185 Саша Яша – Александр Евгеньевич Яковлев (1887–1938), русский живописец и график.

186 Урицкий – Моисей Соломонович Урицкий (1873–1918), российский революционный и политический деятель. С марта 1918 г. председатель Петроградской чрезвычайной комиссии.

187 Кокошкин – Федор Федорович Кокошкин (1871–1918), русский правовед, политический деятель, один из основателей партии кадетов. Государственный контролер Временного правительства.

188 Фокин – Михаил Михайлович Фокин (1880–1942), артист балета, балетмейстер.

189 Лукомский – Георгий Крескентьевич Лукомский (1884–1946), художник, член Общества художников-архитекторов, автор путеводителей по городам. В конце 1917 г. заведовал описью художественных ценностей в Царскосельском музее.

190 Николай Михайлович – великий князь Николай Михайлович (1859–1919), историк, археограф, коллекционер, меценат.

191 Сергей Михайлович – великий князь Сергей Михайлович (1869–1918), пятый из шести сыновей великого князя Михаила Николаевича и Ольги Федоровны, внук Николая I. Генерал от артиллерии.

192 Н.Н. Врангель – барон Николай Николаевич Врангель (1880–1915), русский искусствовед из рода Врангелей.

193 Крамской – Николай Иванович Крамской (1863–1938), русский архитектор, старший сын художника Ивана Крамского. Служил архитектором при Министерстве Императорского Двора.

194 Рейтерн – Евграф Евграфович Рейтерн (1836–1919) – герольдмейстер, сенатор, член Общества поощрения художеств, коллекционер. Имел уникальное собрание гравюр, литографий, офортов, рисунков, акварелей, насчитывавшее 25 607 листов. В 1918 г. был вынужден, при содействии А.В. Луначарского, всего за 20 тысяч рублей продать его Русскому музею; в порядке компенсации коллекционеру была предоставлена квартира в музее и пожизненная должность хранителя и попечителя его собрания.

195 Нерадовский – Петр Иванович Нерадовский (1875–1962), художник-портретист и историк искусства. В 1917 г. – хранитель Русского музея.

196 Павлик Шереметев – граф Павел Сергеевич Шереметев (1871–1943), русский общественный деятель, историк и художник из рода Шереметевых.

197 Митрополит Владимир – митрополит Владимир (в миру Василий Никифорович Богоявленский) (1848–1918), епископ Русской Православной Церкви, митрополит Киевский и Галицкий. Прославлен как священномученик.

198 Генерал Иванов – возможно, Николай Иудович Иванов (1851–1919), русский военный деятель, генерал от артиллерии, генерал-адъютант.

199 Володарский – В. Володарский (настоящее имя Моисей Маркович Гольдштейн) (1891–1918), деятель российского революционного движения, с 1917 г. – большевик.

200 Волошин – Максимилиан Александрович Волошин (1877–1932), русский поэт, переводчик, художник-пейзажист, художественный и литературный критик.

201 Д.А. Шереметев – граф Дмитрий Александрович Шереметев (1885–1963), поручик Кавалергардского полка, камер-юнкер, масон.

Михаил Богословский

Михаил Михайлович Богословский (1867–1929) – русский историк, академик Российской академии паук.

Михаил Богословский окончил историко-филологический факультет Московского университета, остался преподавать в университете, профессором. Одновременно преподавал русскую историю в Московской духовной академии и на Высших женских курсах.

В сфере научно-просветительской жизни Москвы первой четверти XX в. Богословский являлся одной из самых заметных фигур. Ученый был членом Общества истории и древностей Российских, принимал участие в воссоздании Исторического общества при Московском университете, руководил историко-общественным отделением и отделением истории XVII в. Московского исторического музея.

М. Богословским написано более 90 научных работ, множество очерков о русском крестьянстве, учебник по русской истории для средней школы и курс лекций по истории России XVIII и XIX вв.

В течение многих лет историк скрупулезно работал над фундаментальной биографией Петра I. Этот поистине выдающийся труд остался незавершенным.

1916–1917. 48–49 лет. Москва

1916

23 сентября (10 сентября). Суббота. У нас на фронте воюют, а в тылу воруют – так, по-моему, можно обозначить наметившееся разделение труда. Вакханалия цен и спекуляций достигла, кажется, уже наивысшей точки. Кто только может, наживает и грабит. Утешаешься тем только, что долго это продлиться не может. Конца войны я ждал к осени текущего года; но так как решительного удара на Балканах, должно быть, не будет, то, может быть, война еще продлится до осени будущего года, так, примерно, до августа. Все же осталось потерпеть меньше года, maximum 11 месяцев. Сравнительно с тем, что вынесли, это немного, хотя, конечно, последние шаги самые трудные. Переписывал рецензию на Веселовского и читал ее Л[изе][174]. После чаю ходил в магазин Готье, купил Мине^2 книгу Жюля Верна «Les enfants du capitaine Grant»[174]. Этот подарок вызвал в нем двойственное чувство: он и радовался подарку, и в то же время несколько жалел, что книга на французском языке, на котором он читает пока с трудом. Вечером читал статьи Надеждина по исторической географии и Голубовского о болгарах и хазарах, для курса древней истории, который я думаю значительно дополнить. Начав в нынешнем году с древней истории, я имею намерение в течение остающихся мне до 25-летия 3-х следующих лет прочесть последовательно весь курс русской истории, дополнить, исправить и таким образом подготовить к печати.

<24 сентября (10 сентября)>

25 сентября (12 сентября). Понедельник. В Академии[175]. Обедал у И.В. Попова^3 в обществе бывшего профессора Академии Городенского^4. Много говорили о дороговизне и войне. Убеждал И. В-ча[Попова] выступить в Обществе[176] с докладом; у него есть два, и, судя по его изложению, очень интересных. Он мне передал красивую легенду, возникшую в Посаде[177] по поводу пожара в Троицком соборе. В соборе 31 августа ночью затлелась вата, находящаяся в ризе преподобного Сергия. И вот пошли рассказы о том, что некоторые видели, как преподобный Сергий ушел из собора и монастыря. Не иссякает народное творчество в области легенд. Вечер провел у себя в номере за чтением книги Корсакова «Меря и Ростовское княжество», которой не имел случая прочесть раньше.

<26 сентября (13 сентября) – 27 сентября (14 сентября)>

28 сентября (15 сентября). Четверг. Наконец я получил после более чем трехнедельного перерыва[возможность] вернуться к Петру[178], и все утро занят был им, делая дополнения и исправления в написанном летом. Но увы! Чтобы написать историю Петра Великого, надо самому быть вроде Петра Великого. Меня все более тревожит мысль, что эта работа мне не удастся. Был в Университете на полукурсовом экзамене – явилось человек 15. Виделся с Готье^5. Вечером читал книгу Михайлова о Псковской Судной грамоте.

<29 сентября (16 сентября)>

30 сентября (17 сентября). Суббота. Война принимает вновь затяжной характер. На наших фронтах затишье. На Кавказе, очевидно, сделано все, что нужно было сделать, и цели достигнуты. Но Брусиловское наступление наткнулось, надо полагать, на значительные препятствия под Галичем и поэтому остановилось. Вяло идут военные действия на Балканах, где я ожидал решения войны. В Греции раскол и революция – может быть, державы ждут ее присоединения? <…>…Кончил книгу Михайлова о Псковской грамоте.

<1 октября (18 сентября) – 2 октября (19 сентября)>

3 октября (20 сентября). Вторник. Лекция в Академии. Как будто замечается вновь движение наших войск в Галиции. Газеты полны статей о новом министре внутренних дел Протопопове^6, бывшем товарище председателя Думы. Вот уже, кажется, призыв человека, облеченного общественным доверием, – и все же какое недовольство и брюзжание! Подай непременно кабинет Милюкова^7!

<4 октября (21 сентября) – 16 октября (3 октября)>

17 октября (4 октября). Вторник. День, очень тревожно проведенный. В 9 ч. утра я пришел в Академию и прочел, как мне показалось, недурно первую лекцию. В перерыве между первым и вторым часом в профессорскую вошел доцент священник И.М. Смирнов и объявил, что в Москве бунт, громят магазины, забастовка, что поезда стали и поезд в Посад не пришел. Это меня поразило до глубины души. Слухи о забастовке с начала октября и в Москве усердно распространялись. Все что угодно, только не железнодорожная забастовка, которая теперь равносильна была бы проигрышу, позорному и непоправимому проигрышу войны! Перспектива сидеть в Посаде мне тоже не улыбалась. Практические занятия, взволнованный этими известиями, я провел кое-как. Затем отправился на станцию; за мной шли два студента – священники, беседуя об остановившихся поездах, о прекращении сношений с Москвою. Но по дороге я стал встречать едущих с поезда, пришедшего в Сергиев в 11 ч. 40'. Значит, известие оказалось вздорным. Поезд, с которым я обыкновенно утром езжу к Троице[179], пришел вовремя, и на вокзале я встретил приехавшего с ним на лекции П.П. Соколова^8. Успокоенный, я спросил себе позавтракать, и только что успел выпить стакан чаю, как вдруг кто-то вбежал в буфетную залу с криком: «Крушение, крушение у самой станции!» Все, кто были в зале, бросились бежать на платформу, я пошел туда же, и глазам представилось жуткое зрелище. У станции, немного не дойдя до ярославского конца платформы, стоит поезд из нескольких товарных вагонов, первый из которых сплюснут и накренился набок, остальные также повреждены, свернуты крыши, сломаны самые стены. Вагоны вмиг были окружены толпой народа и солдат. Оказалось, что потерпевший крушение поезд был воинский; но, к счастью, первые вагоны шли с грузами, а не с людьми. Вагоны с людьми оторвались и покатились назад к Ярославлю. Солдаты стали выпрыгивать, причем некоторые ушиблись, но ни раненых, ни убитых, к счастью, никого не было. Настроение толпы было тревожно, с несколькими женщинами сделалась истерика. Первые подошедшие к платформе солдаты были также в сильном волнении. Несколько человек из них, увидав шедшего по платформе офицера, почему-то обратились к нему с криками: «Ваше благородие, что же с нами делают, что у них тут за порядки». Раздавались и непечатные ругательства. Офицер ничего не ответил. Не забудешь этой зловещей картины: остановившаяся громада паровоза, разломанные и накренившиеся вагоны и встревоженная охающая и ахающая толпа.

Поезд наш отошел вовремя. В моем купе сели два железнодорожника, рассуждавшие о причинах катастрофы – поезд вследствие неправильно переведенной стрелки вошел не на тот путь, куда ему следовало, и налетел на стоявший на пути паровоз – и о том, что ответит за все дежурный по станции. Они же рассказали, что вчера была катастрофа у полустанка Каллистово, где сошли с рельс вагоны. Невесело было ехать под такие разговоры.

<…>

Перед обедом я пошел, несмотря на дождь, немного пройтись Пречистенкой и переулками и заходил в маленькую церковь св. Ильи в одном из переулков близ Пречистенки. Только что начиналась всенощная. Церковь погружена была в полумрак, мерцали лампады и немногие свечи. Народу было всего несколько человек. Вот где можно было искать успокоения!

<18 октября (5 октября) – 20 октября (7 октября)>

21 октября (8 октября). Суббота. Лекции в Университете[180]. Виппер^9, которого я встретил, придя в Университет, жаловался на убыль слушателей, объясняемую происходящим призывом первокурсников. И у меня также публики было меньше, чем в прошлый раз. Говорили с Виппером и Поржезинским^10 о вялом и затяжном характере войны. Эрн[181] высказывал мысль, что расстройство продовольствия в тылу устраивается по преднамеренному определенному плану нашими германофилами. Это уже, что называется, у почтенного философа ум за разум заходит.

<22 октября (9 октября) – 24 октября (11 октября)>

25 октября (12 октября). Среда. Утро за работой над Петром. Пересматривал 1692-й год. Затем в просеминарии. Студенты мне объявили, что почти весь первый курс взят в военную службу и что состав просеминария должен очень сократиться. <…>

26 октября (13 октября). Четверг. День рождения Л[изы]. Мы с Миней ходили покупать в подарок конфеты. Все утро за работой над Петром. От 4 до 6 очень оживленный семинарий по Псковской грамоте. Вечером обедал в «Праге» с Г.К. Рахмановым^12, Любавским^13 и Лейстом^14. Говорили об университетских делах и о войне. М.К. Любавский сообщил слух о гибели нашего дредноута «Мария»[181] и на нем адмирала Колчака^15. Я не поверил.

27 октября (14 октября). Пятница. Утром работа над Петром. Продолжал пересмотр 1692 г. Семинарий на Высших[женских][курсах][182]. В профессорской по пятницам в тот час, когда я бываю, довольно много народа и живые разговоры. Толковали о несчастий с дредноутом «Мария», но никто не знает ничего определенного. <…>

<28 октября (15 октября) – 12 ноября (30 октября)>

13 ноября (31 октября). Понедельник. Окончил пересмотр и переписку 1693 г. Работал упорно с 10-го часа до 2. Не поехал в Академию на диспут, именно чтобы поработать дома. <…> Я заходил в Сберегательную кассу взять свою книжку и слышал разговор двух служителей: «Что уж вести войну дальше! Ослабли! Берут стариков, что они теперь сделают? Ни ходить, ни бегать не могут! Уж если с молодыми ничего не сделали, что ж теперь со стариками сделают!» Если такое настроение начнет распространяться – трудно будет вести войну дальше. <…>

<14 ноября (1 ноября)>

15 ноября (2 ноября). Среда. Утром читал статью Голубовского^16 о печенегах, тюрках и половцах, готовясь к университетскому просеминарию, т. к. реферат касался этих народов. Перед просеминарием застал в профессорской Л.М. Лопатина^17 и Поржезинского, горячо обсуждавших настоящее политическое положение, между прочим, вопрос о сепаратном мире. Л.М.[Лопатин] обратился ко мне. Я сказал, что слухи о сепаратном мире признаю вздорными и вредными, распускаемыми кем-то, чтобы мутить общество, восстанавливать его против правительства и таким образом сеять смуту. <…>

16 ноября (3 ноября). Четверг. Благодаря военной цензуре в Москве думские отчеты в газетах передаются с большими белыми пространствами. По обрывкам фраз видно, что блок повел яростную атаку на правительство, желая его доконать и добиться ответственного министерства. Россия изображается стоящей на краю гибели. Крик и шум невероятный. Все это партийная тактика и партийные приемы: не считаясь со средствами, добиться своей партийной цели. Все это в особенности некстати перед займом[183], которому не может не повредить. Самые слухи о сепаратном мире[184] неизвестно еще кем пускаются в оборот: немцами или нашими кадетами как средство свалить министерство. <…>

<17 ноября (4 ноября) – 23 ноября (10 ноября)>

24 ноября (11 ноября). Пятница. В газетах опять сенсационные новости, и теперь уже газета без таких новостей пресна и скучна. Отставка Штюрмера, назначение Трепова^18, перерыв в занятиях Думы и Совета до 19 ноября. Отставка Штюрмера^19 – несомненная уступка Думе, и если так, то это – начало постепенного и нормального перехода к парламентарной системе. Нигде эта система не основывается на законе, а везде устанавливалась практикой. Если и впредь премьер-министры будут выходить в отставку после выражений им недоверия со стороны Думы, создастся парламентарное управление, т. е. управление партий, со всеми его дурными последствиями. Я предпочитаю сильную власть монарха, стоящего над партиями. Еще если бы у нас было две партии, как в Англии, – другое дело; а то сегодня блок, а завтра его развал и случайные сочетания. <…>

<25 ноября (12 ноября) – 30 ноября (17 ноября)>

1 декабря (18 ноября). Пятница. Был на семинарии на Курсах. В профессорской разговоры о законе 22 октября, о прибавках служащим вследствие дороговизны. Каждый закон, который теперь выходит, есть как бы задачник, собрание арифметических, алгебраических и прочих задач, так как над каждою статьей приходится ломать голову, как над задачей, и часто эти задачи неразрешимы. Зайдя домой пообедать, я затем к 7 часам отправился в Университет на государственный экзамен по русской истории. <…>

<2 декабря (19 ноября – 4 декабря (21 ноября)>

5 декабря (22 ноября). Вторник. День навсегда для меня памятный: 14 лет тому назад в этот день был мой магистерский, а 7 лет – докторский диспут. Оба – светлые воспоминания в моей жизни.

6 декабря (23 ноября). Среда. Сенсационный отчет о думском заседании. Марков 2-й^20 грубо обругал Родзянку^21, за что исключен на 15 заседаний. Вследствие этой выходки несколько членов Думы вышло из группы правых. Правая группа, очевидно, разваливается, и мы присутствуем при интересной эволюции взглядов. Теперь правой стороной Думы будут уже не люди, держащиеся за абсолютный строй в его чистом виде, а люди вроде графа В.А. Бобринского^22 и Пуришкевича^23 – монархисты, но признающие необходимость представительства, сторонники представительной монархии. Эта эволюция и так была неизбежна; война ее значительно ускорила, ускорив темп всей русской жизни.

Из Румынии сегодня весьма плохие известия. Немцы опять взяли верх; победа над ними, хотя и официально возвещенная, оказалась пуфом.

Утро за рефератами, довольно большими. Петру осталось немного времени. Затем просеминарий.

<7 декабря (24 ноября) – 26 декабря (13 декабря)>

27 декабря (14 декабря). Среда. Утро занимался Петром. После завтрака ходил подписываться на «Русские ведомости»[185] и на «Русское слово»[186] и ужасно устал. <…> Государственная Дума все менее занимается законодательством и все более обращается в митинг для произнесения речей против «власти». «Борьба с властью» – это теперь всеобщий лозунг. Шингарев^24 в заключение своей революционной речи кричит при громе аплодисментов, что он говорит «во имя борьбы с властью». Мы дошли до величайшего разврата, крича такие слова. Власть существует для того, чтобы ей повиноваться, а не для борьбы с нею; если этого не признавать, если смотреть на «власть» как на мишень для нанесения ей ударов, то далеки ли мы до анархии? Крепко надеюсь на здравый смысл великоросса, создавшего многовековым трудом эту власть.

<28 декабря (15 декабря)>

29 декабря (16 декабря). Пятница. Над русскою землею нависла какая-то темнота. Утром до 10 часов так темно, что ничего делать нельзя. На фронте – вялое затишье, скорее с неудачами для нас, чем с успехами. Внутри гниль, уныние, дряблость и революционная лихорадка, гнилостная революционная лихорадка. <…> Скверно. Был в Румянцевском музее[187] у Ю.В. Готье за книгами. Вечер дома за книгой Верховского.

<30 декабря (17 декабря)>

31 декабря (18 декабря). Воскресенье. Сенсационнейшее известие об убийстве Распутина^25, который почему-то на эзоповском языке газет все время называется «лицом». Из намеков газет видно, что в «убийстве лица» принимали участие великосветские молодые люди и между прочим князь Юсупов^26, женатый на великой княжне[188]. Версии самые сбивчивые и пока неясные. Вечером я был у Богоявленских^27, где разговор о происшествии с «лицом».

1917

1 января (19 декабря). Понедельник. Утро за работой, прерванной появлением полотеров. Чтобы уйти от этого разгрома, мы с Миней отправились покупать альбом для марок, что должно составлять для него подарок к Рождеству. <…>

2 января (20 декабря). Вторник. Газеты полны подробностей об убийстве Распутина, заслоняющих все остальное. <…>

3 января (21 декабря). Среда. Утро за работой над Петром. <…> Весь день дома за чтением. Стоят довольно сильные морозы, хотя и не трещат. Трещит зато министерство по всем швам. Сегодня известие о выходе в отставку министра юстиции Макарова^28.

4 января (22 декабря). Четверг. В деле Распутина грязь состояла не в самом Распутине, а в том, что были пресмыкающиеся, обращавшиеся к нему с разного рода просьбами, и были подлецы, которые по его запискам и рекомендациям спешили эти просьбы исполнять. Если бы этого не было, он был бы безвреден. Какое кому дело до верований, до того, что находились великосветские дамы, считавшие его воплощением Бога Саваофа? <…>

<5 января (23 декабря) – 6 января (24 декабря)>

7 января (25 декабря). Воскресенье. Миня получил подарок, о котором мечтал: альбом для коллекции марок. Я положил его на стуле у его кровати ночью. <…>

8 января (26 декабря). Понедельник. Все утро и весь день до шестого часа читал книгу Дройзена[189]. В шестом часу пришли ко мне племянники Миша, Шурик и Котик, пили чай и беседовали. Лиза с Миней были у Карповичей^29. Вечером стал звонить по телефону Д.Н. Егоров^30, чтобы я приходил к нему. Я сделал ему предложение прийти к нам с Марг. Мих.[Егоровой]31 и с барышнями. Это ему было очень по душе, но он все-таки нашел, что молодые люди должны первые прийти к девицам, и мы, признав этот резон основательным, отправились к нему вчетвером. Вечер провели весело: было много смеха и шуток. Отдыхаем второй день без газет. Сильнейшая вьюга, так что двигались по улице с трудом. <…>

<9 января (27 декабря) – 12 января (30 декабря)>

13 января (31 декабря). Суббота. Утро за работой над биографией. После прогулки – чтение, и так до 9 час. вечера. Затем к нам собрались все Богословские^32, а также пришли экспромтом Д.Н. Егоров

с М.М.[Егоровой], и мы встречали Новый год в оживленной компании. Не спал, был за столом и более всех суетился Миня. Вместо шампанского мы пили лимонную воду. Разошлись в третьем часу ночи. Так кончился у меня 1916-й год, в который я не пропустил ни одного дня без этих заметок, за исключением тех дней, когда лежал больной.

14 января (1 января). Воскресенье. Что-то даст нам наступивший год? Надо надеяться, что часть этого года будет мирной. А внутри? Всякие ползучие слухи отравляют меня и приводят в какое-то подавленное состояние. Все время ждешь, что вот-вот должна совершиться какая-то катастрофа. Я хочу даже у себя в квартире вывесить объявление: «Просят не сообщать непроверенных известий». Никто у нас не был, и я никого не видал. Встали мы после встречи Нового года поздно. Работать я не мог; читал беллетристику в сборнике «Стремнины», очень бездарную. День, надо сказать, пропащий.

<15 января (2 января) —16 января (3 января)>

17 января (4 января). Среда. Ушел военный министр Шуваев^33; министр финансов[190] получил продолжительный отпуск. Уж лучше бы сразу переменился весь состав кабинета, чем этот ползучий, продолжительный кризис, угнетающий и раздражающий публику. <…> Вечером я был у Карцевых^34 отдать деньги и бланк для подоходного налога. Сам Карцев только что вернулся от сына с фронта, где провел несколько дней праздников, и рассказывал разные подробности о жизни в окопах и землянках. Он подряд несколько вечеров был приглашаем на разные празднества в офицерских собраниях, а Новый год встречал в штабе дивизии с шампанским. В продовольствии там поразительное изобилие. Ну и отлично, что армия так хорошо снабжена, а мы в тылу можем и потерпеть. Вся семья Карцевых настроена революционно, и это теперь общий психоз. Происходит нечто подобное тому, что Англия переживала во второй четверти XVTI в., когда все общество было охвачено религиозной манией. С тою разницей, что у нас мания политическая. Там говорили тексты из Библии и пели гнусавыми голосами псалмы. У нас вместо текстов и псалмов – политические резолюции об ответственном министерстве, и политические клеветы, высказываемые гнусными голосами, и надежды на переворот, с близорукими взорами в будущее. Ослепление состоит в том, что кажется, что введи ответственное министерство – и вот устранится продовольственный кризис, и мы будем одерживать победы. Наивно!

А сколько лжи и клеветы! Не понимают, что революции в цивилизованных странах проходят по-цивилизованному, как в 1688 г. или 1830 г. А ведь у нас политическая революция, как в 1905 г., повлечет за собой экспроприации, разбои и грабежи, потому что мы еще не цивилизованная страна, а казацкий круг Разина или Пугачева. У нас и революция возможна только в формах разиновщины или пугачевщины.

18 января (5 января). Четверг. Биография. После завтрака заходил к нам Алексей Павлович[Басистов]35. И он также политически рвет и мечет, негодует и т. д. Редко когда было такое общее единодушное негодование и недовольство, как в наши тяжелые дни. Конечно, тут имеют значение и нервные системы, расстроенные двумя с половиной годами войны и всяческими кризисами и недостатками. В «Русском слове» я сегодня прочел, что в. кн. Николай Михайлович^36 «покинул» Петроград и выехал в свое имение в Херсонской губернии «на продолжительный срок». Это похоже на недобровольное удаление! Город Тверь оказался без хлеба – вот это обстоятельство, если то же случится и в других городах, пожалуй, всего опаснее.

<19 января (6 января) – 22 января (9 января)>

23 января (10 января). Вторник. Был на Передвижной выставке, помещающейся на Никитской в старинном большом барском доме графов Паниных. Получил удовольствие от жанров В. Маковского и пейзажей Дубовского и Волкова. Но много и мазни в новом вкусе. Вечером было собрание редакционного комитета «Исторических известий» сначала у В.И. Герье^37 – по поводу годовщины основания журнала и деятельности Исторического общества. Говорили о появившемся сегодня в газетах новом длинном, написанном в стиле лекции, но ясном и точном новом заявлении Вильсона^38 по поводу заключения мира. Как-никак, а в сущности, переговоры о мире уже начались. Вероятно, они и придут со временем к концу, может быть, впрочем, и после какого-нибудь крупного сражения – во всяком случае, в недалеком будущем.

<24 января (11 января)>

25 января (12 января). Четверг. Празднование Татьянина дня. Облекшись, к великому удовольствию Мини, в мундир и все регалии, весьма, впрочем, немногочисленные, я, по обычаю, отправился в церковь. Профессоров в нынешнем году за богослужением было почему-то гораздо меньше, но церковь была полна народа. Акт справлялся по случаю переделки актовой залы в Богословской аудитории. После обедни до акта мы пили чай и закусывали в Большой профессорской. <…>

26 января (13 января). Пятница. <…> Вечером читал Мине «Капитанскую дочку» с величайшим наслаждением. Чем больше и больше читаешь

Пушкина, тем больше удивляешься колоссальности этого дарования. На закате жизни он еще более нравится, чем в юности. <…>

<27 января (14 января) – 31 января (18 января)>

1 февраля (19 января). Четверг. Исполнилось 2 ½ года грандиозной войны. Образовалась уже какая-то привычка к военному положению. Ясного конца не предвидится, хотя, в сущности, нотами Вильсона начаты мирные переговоры. <…>

<2 февраля (20 января) – 4 февраля (22 января)>

5 февраля (23 января). Понедельник. Сенсационное известие в газетах о разрыве дипломатических сношений между Германией и Соединенными Штатами по поводу объявленной Германией беспощадной подводной войны. Итак, Германия – против всего света. Борьба вступает в самый напряженный и последний фазис. Читал на Богословских курсах[191] и оттуда возвращался пешком при сильном холоде и вьюге. Дома гасло опять электричество. Вечером читали с Миней Гоголя (ссора Ивана Ивановича с Иваном Никифоровичем).

<6 февраля (24 января) – 12 февраля (30 января)>

13 февраля (31 января). Вторник. <…> На дворе бушует вьюга при довольно большом морозе. Это как раз некстати для начала усиленной торговой перевозки по железным дорогам, ради которой сокращается пассажирское движение. Весь январь стояли сильные морозы; этим в значительной степени объясняется недостаток топлива в Москве. Нет угля на газовом заводе, и улицы, освещаемые газовыми фонарями, погружаются теперь каждый вечер во мрак. Светло только там, где действует электричество, и на окраинах города, где керосино-калильные фонари. Заведующий трамваями Поливанов^39 предлагает за недостатком топлива прекратить движение трамваев в 7 час. вечера, т. е. как раз в тот час, когда идет наибольшее движение. Глупее этого трудно что-нибудь было придумать. Я понял бы прекращение трамвая с 11 час., даже с 10 час. вечера, когда жизнь в городе замирает. И это было бы даже полезно, заставляя нас раньше кончать всякие собрания и заседания и раньше ложиться спать. Третий год войны дает себя знать.

<14 февраля (1 февраля) – 19 февраля (6 февраля)>

20 февраля (7 февраля). Вторник. Продолжаются морозы. Сегодня утром -19°. В Москве чувствуется недостаток хлеба. У булочных огромные очереди, и выдают очень понемногу. В очередях шумные разговоры, а иногда и толкотня.

21 февраля (8 февраля). Среда. Утро до 4 час. за работой… <…> Был в Центральных банях и с грустью узнал о недавней и совершенно неожиданной смерти Василия Ивановича, служителя в той комнате, «Мавританской», где раздевались я, Вальдемар, Шамбинаго, Василенко и целый ряд других знакомых. Он всех нас знал, интересовался нашими делами, был занимательным собеседником. Жаль. Опять та же мысль у меня промелькнула: как часто, видясь с человеком, мы видим его последний раз. Как осторожно и бережно надо обращаться с людьми! Сколько смертей за последнее время! Василию Ивановичу было всего 42 года; он производил впечатление здорового и жизнерадостного человека; никак нельзя было думать, чтобы он страдал такою сердечною болезнью, чтобы так скоро расстаться с жизнью. Каждый из нас носит в себе какую-нибудь тайну, недоступную для других. Если бы знать ее, осторожнее надо бы подходить к человеку.

<22 февраля (9 февраля)>

23 февраля (10 февраля). Пятница. После утренней прогулки по морозу, который все время продолжает быть жестоким, я начал статью Ильинского о новгородских городах в XVI в. и после блинов, как это ни противоречит всем понятиям о блинах, читал ее до 6 час. вечера, пользуясь величайшею тишиною в доме, так как ни Л[изы], ни Мини не было дома. Вечером у нас была О.И. Летник^40, но была как-то мало занимательна и интересна. Низкая цена рубля, высокие цены на предметы необходимости – вот и причина общего недовольства. Так как это недовольство надо объективировать, то объект его, конечно, правительство, даже царь. Никто не хочет понять, что против стихийных явлений мирового рынка, мировой экономики всякое правительство так же бессильно, как против стихийных явлений в природе. Общий вопль «Распни! Распни его!»; в этом вопле только слепое чувство раздражения и столь же мало сознания и разума, как и тогда перед Пилатом. Толпа коллективно чувствовать может, а рассуждать – нет.

<24 февраля (11 февраля) – 28 февраля (15 февраля)>

1 марта (16 февраля). Четверг. <…> В газетах речи Милюкова и Керенского^41; первая с нападками на правительство, вторая с нападками на кадетов и октябристов и с выпадами против войны и против «империалистических планов», т. е. против захвата Дарданелл. Кто-то из депутатов, слушая эту речь, назвал Керенского «помощником Вильгельма^42», что и верно.

<2 марта (17 февраля)>

3 марта (18 февраля). Суббота. Едва добрался на трамвае до Университета на лекцию. Пришлось долго его ждать. Вагон битком набитый, толкотня и брань пассажиров между собой и с кондукторшей. Но труднее всего было вылезти из вагона около Университета: он был, что называется, битком набит. Едва протискался и поплатился пуговицей от пальто; хорошо, что осталось цело пальто, нередко теперь рвут одежду. На лекцию значительно опоздал. У булочных длиннейшие хвосты в ожидании хлеба, которого раздают очень понемногу. Эти толпы, стоящие в хвостах, настроены все же благодушно; все время слышен оживленный говор. И только когда, за распродажею хлеба, булочную закрывают, видишь некоторых, расходящихся со вздохами и в большом унынии. Теперь, как я понимаю, вопрос о победе заключается в том, кто кого перенедоедает: союзники немцев или немцы союзников. Терпение! <…>

<4 марта (19 февраля)>

5 марта (20 февраля). Понедельник. Поездка в Академию. Ночь плохо спал…наш кот Васька, оставшийся ночевать наверху, свалил мои любимые столовые часы в 5 час. утра. Они упали с грохотом, не разбились, но механизм, видимо, поврежден. Из дома вышел в 8 ½ час. утра, но на вокзал попал только в 10 час. На трамваях и с трамваями творится нечто ужасное: доехать до вокзала – пытка. Вагоны поезда тоже переполнены. Хлеба в Посаде нет. Цены с ноября на все подняты. Мой номер вместо двух р. стоит уже 3 р. За продовольствие, обходившееся, бывало, в 1 р. 80 к. (обед из двух блюд), и ужин (из одного) я заплатил 4 р. 50 к. Это, и по сравнению с Москвой, непомерно дорого, ибо в «Праге» обед из четырех блюд стоит именно 4 р. 50 к. Студентов пока мало. В профессорской только и разговора, что о хлебе, о муке и крупе. <…>

<6 марта (21 февраля) —7 марта (22 февраля)>

8 марта (23 февраля). Четверг. Читал на Богословских курсах от 1 час. до 3, затем в Университете семинарий. На Курсы всю Долгоруковскую улицу, начиная от Садовой, прошел пешком. С Курсов пешком дошел до Университета. Из Университета отправился к Богоявленским также per pedes apostolorum[192]. Итого исходил в день верст 15, наслаждаясь морозным воздухом и солнцем, начинающим сильно греть. <…>

<9 марта (24 февраля) – 10 марта (25 февраля)>

11 марта (26 февраля). Воскресенье. День рождения Мини. Ему исполнилось 9 лет. Дня этого он долго ожидал и «мечтал» о нем. Празднование вышло удачным; были дети: Миня Богоявленский, Мусенька[Летник], Галя Карпович, Шушу Угримов. За обедом новорожденный сидел на главном месте. Пили лимонную воду с тостами. Новорожденный сам провозгласил тост «За успех наших войск» и «За наших союзников». Было много шума и оживления.

Утром я дошел до Девичьего монастыря и был там у обедни. <…> У себя я застал Алексея Павл.[Басистова]. Беседа с ним о тревожных вестях из Петрограда, где, видимо, бунтуют рабочие и нервничают гг. депутаты.

Рабочие волнуются из-за хлеба; кликуши вроде Родичева^43 и Шингарева вопят против правительства.

12 марта (27 февраля). Понедельник. Поездка в Академию. Удачно нашел место в трамвае. В вагоне очутился с беженцами из Бреста, вспоминавшими родной край и ругавшими москвичей. Беженцы, как я узнал из разговора, покинули Брест перед его отдачей немцам и живут теперь в Сергиевом Посаде. Жителей Москвы и Посада они называли «татарвой» и бранили за грубость и нехозяйственность. Самолюбие мое страдало, но я молчал, углубясь в лекцию, чтобы не мешать их излияниям. Живо они вспоминали о пожаре Бреста, о взрывах крепости, о бегстве по шоссе и т. д. У меня нарисовались яркие картины. <…> Бьет 11 час. В газетах опять тревожные намеки. Невесело.

13 марта (28 февраля). Вторник. Продолжаются сильные морозы. Перед началом лекций в Академии Д.И. Введенский^44 сообщил новость, которую услыхал в магазине Елова: Дума распущена. Газет нету. Горячие дебаты по поводу этого события в профессорской – но, увы! больше с той точки зрения, что как же теперь рассчитывать на новые штаты и на прибавки! Читал лекцию об успехах Москвы в XIV и XV вв. при довольно многолюдной аудитории. Затем на практических занятиях разбирал семестровые сочинения о феодализме в удельное время. На вокзале также нет газет. В вагоне, где мы сидели с А.И. Алмазовым^45, начиная с Пушкино вошло много народа. Были офицеры, весело разговаривавшие с дамами, слышались шутки, смех и самые беззаботные разговоры. Две барышни говорили, что едут в Москву в театр. Только девица, сидевшая неподалеку от нас, наклонясь к двум севшим против нее железнодорожным служащим, тихо сказала: «В Москве забастовка». Я, услыхав эти слова, тотчас же подумал о трамваях и не ошибся. Выйдя в Москве с вокзала, мы с А.И.[Алмазовым] заметили, что трамваев нету. Пришлось совершать путь пешком. По Мясницкой, как и раньше при трамвайных забастовках, шло много народа, заполнявшего тротуары по обеим сторонам улицы. Чтобы двигаться свободнее, я от Мясницких ворот пошел по линии бульваров, имевших совершенно обычный вид. Только на Страстной площади мое внимание обратили на себя часовые с ружьями у Страстного и Тверского бульваров. Разговоры на улице самые спокойные и обыденные; большие хвосты с громким, оживленным говором у булочных, что также стало обычным за последние дни. Только придя домой, я от Лизы услышал грозные вести, до крайности противоречивые: что Дума была распущена, но отказалась разойтись, что два полка стали на ее защиту и вступили в бой с двумя другими полками, что Протопопов назначен диктатором, что рабочие захватили Петропавловскую крепость и Арсенал и т. п. В том же роде известия сообщил мне по телефону А.И. Яковлев^46. Вечером назначено было заседание ОИДР[193]. Хотя я очень устал от маршировки от вокзала до дому, все же отправился. На улице новость: зажжены фонари, не зажигавшиеся уже более двух недель. Перед заседанием такие же сбивчивые известия о происходящем в Петербурге. Наиболее правдоподобное известие сообщил М.К. Любавский, что Родзянко, ставший во главе Временного правительства, получил назначение на пост премьера и что таким образом конфликт улажен. Полная, томительная неизвестность. В Университете уже появились прокламации с призывом к Учредительному собранию от социал-демократов. Несомненно, что произошла революция – но какая именно, никому в Москве не известно. Итак, ясно, что Москва – большая провинциальная деревня, в стороне от событий. С чувством полного бессилия как-либо участвовать в их ходе мы слушали реферат Веселовского об источниках XIX главы Уложения и разошлись в начале 10-го часа. В 10 я был дома, подавленный неизвестностью. Всю ночь и во сне даже думал об опасности происходящего, что бы ни происходило, для наших военных успехов. Неужели из-за внутренних событий кампания нами будет проиграна? Ужасно подумать.

14 марта (1 марта). Среда. Опять целый день потрясающих слухов и ничего достоверного. Газеты опять не вышли. Утром я выходил на улицу посмотреть, нет ли каких-либо объявлений, но ничего не было, кроме объявления градоначальника о хлебных карточках, которые сегодня и введены в действие. По ним мы получили хлеба больше, чем обыкновенно получали за эти дни. Несмотря на испытываемое волнение или, может быть, благодаря ему, я усиленнейшим образом работал целый день над рецензией на книгу Гневушева. Приходил по дороге из своего училища Алексей Павлович[Басистов], сообщавший те же противоречивые слухи. На улицах масса народа; ходят солдаты с красными флагами. Войска отказались повиноваться властям, и московские власти частию скрылись, частию арестованы. Революционное движение охватило и Москву.

15 марта (2 марта). Четверг. Появились первые газеты с краткими известиями о событиях, об образовании комитета Государственной думы, о присоединении войск и великих князей, о событиях в Москве. Тревожно. Я получил приглашение по телефону на Совет в Университете к 3 час. Шел туда с большим трудом по Воздвиженке и Моховой вследствие сильного движения народных масс. Множество молодежи обоего пола с красными бантиками в петлицах. Много солдат с такими же бантиками. Постоянно проезжают автомобили, на которых сидят солдаты с ружьями и саблями наголо, что это значит, не знаю. Здание нового Университета занято студентами, вошедшими в состав городской милиции. Мы собрались в зале правления. Все крайне взволнованы и тревожно настроены. Заседание было кратко. М.К.[Любавский] прочел речь, в которой говорится о страшной опасности, нами переживаемой, о том, как опасно было бы теперь, перед немцами, всякое разъединение и раздвоение, о том, как в начале войны существовало тесное единение царя с народом, но что затем царя обступил и окружил непроницаемым кольцом бюрократический круг, утративший всякое понимание действительности, что, так как теперь, когда представители власти ушли, единственной силой, вокруг которой можно сомкнуться, является Государственная дума. Ей он и предложил послать телеграмму с выражением надежды, что она сумеет поддержать государственный порядок. <…> На этом заседание и кончилось. Немного поговорили еще о продолжении государственных экзаменов <…>. Тотчас же мы разошлись. Шли с Ю.В. Готье, также с тревогой взирающим на грядущее. Во мне тревожное чувство вызывается сознанием, что раз поднявшаяся волна докатится до берега. Единение в комитете Государственной думы между такими людьми, как Родзянко, Шидловский^47, Милюков и др., с одной стороны, и Керенский, Чхеидзе^48 и Скобелев^49 – с другой, едва ли может быть прочным. Уже появились властно о себе заявившие Советы рабочих депутатов, которые включают в свою среду и выборных от солдат. Что из этого произойдет, предвидеть нетрудно. Совет рабочих депутатов издал воззвание с требованием Учредительного собрания, избранного по четыреххвостке[194]. Кого же теперь избирать, когда 15 миллионов народа на войне? И когда и как производить выборы в виду неприятеля? Такой выход едва ли привлечет к себе дворянство, земство, города и деревню. Страшно подумать, что может быть в случае разногласия и раздора! Положение продолжает быть крайне неясным и неопределенным. Где государь? Почему не двигается дело переговоров с ним о легализации совершившегося или об отречении в пользу наследника? Что-нибудь из двух должно же произойти и, вернее, последнее, но нельзя с этим медлить, нельзя быть анархией. <…> Да, поднялось грозное наводнение. Что-то оно унесет и принесет?

16 марта (3 марта). Пятница. <…> У меня состояние духа такое же, как перед войной и в самом ее начале. К вечеру слух об отречении государя за себя и за наследника, а также и об отречении великого князя Михаила Александровича^50.

17 марта (4 марта). Суббота. Слух об отречении подтвердился. Государь отрекся за себя и за наследника. Манифест составлен, не знаю кем, в выражениях торжественных, теплых и трогательных. Вслед за ним помещен и отказ в. кн. Михаила, условный, до изъявления воли Учредительным собранием. В. кн. приглашает весь народ повиноваться Временному правительству. Итак, монархия Божиею милостью у нас кончилась, точно умерла; если монархия возникнет вновь по решению Учредительного собрания, то она будет уже «Божиею милостию и волею народа»: «Per la grazia di Dio e per la volonta del Popolo», как у итальянцев. Только, судя по крикам газет, это едва ли будет. Левые обнаруживают республиканское направление и будут по своей всегдашней прямолинейности непримиримы. Я днем работал над рецензией, но неотвязчивая тяжелая дума о будущем России все время владела мною и давила меня. Чувствовалось, что что-то давнее, историческое, крупное, умерло безвозвратно. Тревожные мысли приходят и о внешней опасности, грозящей в то время, как мы будем перестраиваться. В газетах прочел о том, как в церкви уже приняты новые выражения: «О державе Российской и ее правителях» или «О великой державе Российской». Да, опасно наше положение, и как бы нам не оказаться не великой, а второстепенной державой, слабой республикой между двумя военными империями: германской и японской. <…>

18 марта (5 марта). Воскресенье. Утром был у обедни в университетской церкви и потом на молебне «о ниспослании Божия благословения на возрождающееся к новой жизни Государство Российское». На повестке стояло уже «Ректор университета» вместо «Ректор Императорского университета». За обедней проф. Боголюбский^51 сказал хитроумное слово, показывающее, как батюшки могут легко приспособляться, на тему: Церковь видела за 19 веков своего существования множество всяких переворотов государственных, ее этим не удивишь, она существовала при всевозможных государственных формах, будет существовать вечно, и «врата адовы не одолеют ю». Слушателям же советовал быть «мудрыми яко змии». После обедни было в зале Правления заседание Совета, которое М.К.[Любавский] открыл речью, начинавшеюся словами: «Вчера мы хоронили старую монархию. De mortuis aut bene, aut nihil»[195]. Однако сказал для чего-то, что в ряду монархов за четырехсотлетнее существование монархии были фигуры мрачные, трагические, трагикомические и даже просто комические. Но монархия много все же сделала для Руси: собрала громадные земли, дисциплинировала общество, содействовала накоплению в нем большого запаса духовных ценностей. Теперь важно не растерять этих ценностей и т. д. В заключение предложил послать приветственные телеграммы новому правительству и Мануйлову^52. Забыл еще записать его мысль, что монархия пала, потому что обнаружила негибкость, неспособность принять формы, соответствующие новым течениям жизни. Все это верно, но изображать в мрачных и только в мрачных тонах фигуры прежних монархов было напрасно. В них были и очень светлые стороны, и историк обязан беспристрастно их отмечать. <…>…Студенты уже «завладели университетом», как они выражаются. Все новое здание занято помещением для милиции; туда свозят захваченных городовых и приставов. В старом здании также захвачена лаборатория проф. Гулевича^53. <…> В газетах уже началась словесная вакханалия, прямо свистопляска. Каждый день появляются все новые и новые газеты. Выкрикивался сегодня какой-то «Голос железнодорожника», когда мы шли с Ю.В. Готье с Совета, причем он заметил: «Кому это нужно?» Долго еще река, столь бурно вышедшая из берегов, не войдет в свое русло! В частности, в Университете в этом полугодии занятия едва ли уже будут возможны. М.Н. Розанов^54 рассказывал, что вчера была сходка на В. Ж. К.[196], причем одна из курсисток кричала: «Товарищи! Уже студенты завладели Университетом. И мы должны завладеть Курсами». Вечер я провел у Карцевых, стоящих за монархию Михаила. Мне думается, что течение пройдет теперь по гегелевской схеме, т. е. после тезиса (старая монархия) наступит антитезис (республика), и только уже потом, когда антитезис себя исчерпает до дна, наступит синтез. Посмотрим.

<19 марта (6 марта) >

20 марта (7 марта). Вторник. Продолжал рецензию. Выбивают из научной колеи газеты, хамски топчущие в грязь то, перед чем вчера пресмыкались. В самых оскорбительных выражениях статьи об отрекшемся императоре и членах императорского дома. Был в Архиве МИД, чтобы навести несколько справок; там как раз в это время выносили портрет государя из залы, чтобы поместить его среди других портретов.

Вечером у меня Егоровы и Готье. Толки о событиях. Единодушное осуждение крайностей левых.

21 марта (8 марта). Среда. В газетах продолжается вакханалия, напоминающая мне сцены из реформации XVI в., когда ломали алтари, бросали мощи, чаши, иконы и топтали ногами все те святыни, которым вчера поклонялись. Прочтешь газету – и равновесие духа нарушается. Мысль идет к текущим или, вернее, к мчащимся событиям, и бурно мчащимся. Переворот наш – не политический только, не революция июльская или февральская. Он захватит и потрясет все области жизни, и социальный строй, и экономику, и науку, и искусство, и я предвижу даже религиозную реформацию. В частности, наша русская история испытает толчок особенно сильно: новые современные вопросы пробудят новые интересы и при изучении прошлого, изменятся точки зрения, долго внимание будет привлекаться тем, что выдвинулось теперь, будут изучаться с особенным напряжением революционные движения в прошлом. Положительное, что сделано монархией, отступит на второй план. Надолго исчезнет спокойствие тона и беспристрастие. Разумеется, со временем все войдет в свое спокойное русло, но вопрос, как долго ждать этого. Наука наукой останется и после испытанной встряски. Методы не поколеблешь общественным движением. Наука – одна из твердых скал среди разбушевавшегося моря.

22 марта (9 марта). Четверг. Утром работал над рецензией, а затем читал на Богословских курсах, где сказал несколько слов по поводу событий. <…>…К 8 час. надо было идти в Университет на государственный экзамен в круглой зале Правления, т. к. новое здание всецело занято под митинги. Никого из держащих экзамены по русской истории не явилось, и мы собрались напрасно. <…> М.Н. Сперанский^55 принес весть о том, что Совет рабочих депутатов в Петрограде стремится сместить Временное правительство и уже будто бы произошло столкновение. Все были поражены. Всем услышанным я был взволнован до глубины души. Беседа происходила в ректорском кабинете.

23 марта (10 марта). Пятница. Семинарий на В. Ж. К. Против ожидания, я нашел аудиторию в обычном составе. Начал занятия, сказав несколько слов о происшедшей перемене, и затем перешли к разбору Псковской правды, причем дело шло с каким-то особенным вниманием. <…> На улицах мальчишки, продавая листки, кричали: «Преступления Николая II!»

<24 марта (11 марта) >

25 марта (12 марта). Воскресенье. Вот какие дела бывают на свете! Я вчера лег спать профессором Университета, а проснулся сегодня уже не профессором. Взяв в руки «Русские ведомости», я увидел распоряжение министра народного просвещения[А.А. Мануйлова] об увольнении всех профессоров, назначенных с 1905 г., и о замещении их должностей в кратчайший срок путем ускоренной рекомендации, не прибегая к конкурсам. Итак, прощай, Alma mater! Признаюсь, я прочел это известие с большим волнением. Лиза меня горячо обняла, и Миня тоже прижался ко мне. Мне, впрочем, тотчас же стало как-то легко и свободно. Кризис, которого я ожидал, совершился быстрее ожидания; но чем скорее, тем лучше. В 11 час. утра отправился к Егорову на редакционное собрание «Исторических известий»[197], где были Пичета^56, Савин^57, Готье, Матвей Кузьмич[Любавский] и Грушка^58. Вид у меня все же был не из веселых. Мне пришлось там сказать, что мне, конечно, удар разразившийся тяжел, но совесть моя чиста и ни в чем меня не упрекает. В 1911 г. я остался в Университете, потому что считал уход совершенно неправильным и прямо не мог уйти, я поступил бы, если бы ушел, против совести. Раз я остался, я совершенно правильно поступил, заняв пустую, за уходом Кизеветтера^59, кафедру, и очень хорошо сделал. Если бы я ее не занял, был бы на нее посажен Довнар-Запольский^60 или кто-либо еще хуже и расплодил бы здесь свою школу. Я же сохранил для московской кафедры традиции главы нашей школы В.О. Ключевского^61, оберег их в чистоте и этим имею право гордиться. Егоров отнесся ко мне с особым сочувствием – так, как сочувствуют человеку, понесшему утрату от смерти, оставил обедать, сказав, что Марг. Мих.[Егорова] особенно этого желает. Оба были очень теплы со мною. Мы потом прогулялись до Пречистенского бульвара, где по его верхнему проезду видели движение демонстрации по случаю празднования революции. Длиннейшая толпа двигалась, неся красные плакаты с разными надписями. Нечто вроде крестного хода, только несравненно более длинного. Толпа пела визгливыми голосами «Вставай, подымайся, рабочий народ!». Вернувшись домой, я нашел у себя сюрприз – подарок по случаю завтрашнего дня моего рождения: мягкое удобное кресло и письменное поздравление от Мини с пожеланием, чтобы я прожил 10 миллионов лет и «чтобы много было трудов твоих», как заканчивалось это письмо. Вечером были у нас Богословские, толковали о моем вылете из Университета. С.И. Соболевский^62 сообщил мне по телефону вызов в Академию на какое-то чрезвычайное собрание Совета по случаю наехавшей в Академию ревизии. <…>

26 марта (13 марта). Понедельник. Я встал очень рано и уже в 8 час. утра вышел из дома, предполагая дойти до вокзала пешком, т. к. после вчерашнего социалистического праздника не рассчитывал на движение трамваев ранним утром. До Лубянской площади пришлось действительно идти пешком. Ехали в вагоне с С.И. Соболевским, беседуя о событиях, об университетских делах. Я высказывал ту мысль, что теперь во власти факультета и Совета – ошельмовать каждого из нас, забаллотировав его при переизбрании, раз поставлен вопрос об очищении Университета от неморальных элементов. Беседовали о событиях с сидевшей против нас дамой.

То, что я нашел в Академии, превзошло всяческие ожидания. Я, заходив в гостиницу, несколько запоздал к началу заседания Совета. Когда я вошел в гостиную ректора[епископа Волоколамского Феодора (Поздеевского)]63, где уже все сидели в обычном порядке, я увидел за столиком секретаря вместе с Н.Д. Всехсвятским^64 сидящего черненького господина невысокого роста и подумал, что Н.Д.[Всехсвятский] пригласил кого-нибудь себе в помощники ввиду продолжительности заседания. Ректор, поздоровавшись со мной, продолжал речь, начатую до моего прихода, что он признает ревизию незаконной, что по уставу ревизию назначает Синод, что Академии обер-прокурору не подчинены, что вчера произошла скандальная сцена, когда ревизор ревизовал кухню и выражал удивление, почему ректору отпускается 15 булок, а студенты, служители и повар при этом гоготали: мало ли, что он берет 15 булок, что ж из этого, если он их оплачивает. Ректор стал предлагать Совету высказаться, считает ли он ревизию законной. Вдруг при этих словах маленький черненький человек, сидевший за секретарским столиком, прервал ректора словами: «Довольно! Я должен прервать Ваше преосвященство. Я являюсь здесь по поручению обер-прокурора, члена Временного правительства, которому все обязаны повиноваться!» Эти слова были выкрикнуты звонким металлическим тенором. Я понял, что это и есть ревизор. С.И. Соболевский говорил мне по дороге, что ревизовать Академию назначен Тесленко^65; я подумал, что это и есть адвокат Тесленко, но выговор на «о» и произношение «своёй», «моёй» напоминали что-то академическое.

Оказалось, что это профессор Духовной петроградской академии Титлинов^66. Он произнес приветственную речь к корпорации Академии о падении старого режима, который не вернется, о новой России, о свободной Церкви и т. д. Затем объявил, что это не Совет, а созванное им собрание корпорации и что тут ректор не председатель, а такой же член, как и другие. Затем он спросил ректора, подчиняется ли он власти обер-прокурора, на что ректор отвечал, что он повинуется только Синоду. Вопрос был предложен несколько раз. <…> Зрелище было тяжелое; положение ректора униженное. Многие показывали против него. <…> Все это продолжалось с 12 до 5 час. Мы страшно устали. Я был потрясен всем происшедшим. <…>

Я вернулся домой в 12-м часу. Так провел я 50-ю годовщину своего рождения. Здравствуй – Старость!

<27 марта (14 марта) – 30 марта (17 марта)>

31 марта (18 марта). Суббота. Утром Лиза сообщила мне, что вчера вечером принесли бумагу из Университета с предложением подать в отставку в трехдневный срок и с предупреждением, что если прошения не подадите, то будете уволены без прошения. Хотя это и формы, но все же было тягостно и неприятно. Зато я сегодня же испытал очень радостное состояние. В час дня по телефону позвонил мне наш филолог студент Счастнев и сказал, что ко мне придут сейчас пять студентов, уполномоченных от общего собрания филологов, по очень важному делу. Это было очень неожиданно. Вскоре действительно явились пятеро, из коих 4 мои лучшие семинаристы: Витвер, Счастнев, Абрамов и Штраух. Пятый Камерницкий. Витвер, входя, держал в руках бумагу, оказавшуюся адресом, который он и прочитал. Адрес составлен в самых теплых выражениях. В нем заявляется, что одновременно с тем студенты-филологи подают заявления в факультет с просьбой принять все меры к сохранению меня среди профессоров факультета. Я был растроган до глубины души; в горле у меня очень щекотало, едва овладел собою. Я горячо их поблагодарил, сказал, что мне тяжело расставаться с Университетом, и т. д. Затем мы сели, но приветственные речи еще продолжались. Я стал протестовать против слишком лестных эпитетов. Мы потолковали еще несколько минут, и я успокоился. Прощаясь, я сказал им, что их посещение и приветствие были для меня светлым лучом среди темных туч, надо мною нависших. Такое сочувствие доставило мне большое удовлетворение. Я и не подозревал студенческих симпатий ко мне. <…>

<1 апреля (19 марта) – 3 апреля (21 марта)>

4 апреля (22 марта). Среда. Экзамен по истории Русской Церкви в Академии у нового доцента Серебрянского^67. Очень хорошие ответы и программа, преимущественно историографического характера, очень обстоятельная. В профессорской оживленные беседы о текущих событиях. Спорили и по вопросу о переносе Академии в Москву. Я стоял за сохранение ее в Посаде, и главный мой аргумент: лучшие занятия студентов в сельской и монастырской тиши. <…> Приехав в Москву, увидел у себя бумагу от ректора[М.К. Любавского] с извещением, что с 21 марта я освобождаюсь от обязанностей и увольняюсь «в заштат», что называется. Итак, оказался заштатным. На все надо смотреть философски: О fallacem hominum spem fragilemque fortunam![198] – сказал кто-то. <…>

5 апреля (23 марта). Четверг. Каждый № газет что-нибудь неприятное мне приносит. Сегодня официальное известие о нашей тяжелой неудаче на реке Стоходе[199]. Само сообщение признает наши тяжелые потери. Грустно! Что за причина? Неужели упадок дисциплины в армии? <…>

6 апреля (24 марта). Пятница. <…> Есть люди, для которых революционная деятельность была приятна своею таинственностью и опасностью. Как же они теперь будут себя чувствовать? Чем займутся, раз уже ни подпольной, ни опасной деятельности не будет? А между тем этот род людей едва ли сразу исчезнет; он нарождался столетием.

<7 апреля (25 марта) – 9 апреля (27 марта)>

10 апреля (28 марта). Вторник. День прошел в работе над рецензией и в церкви у обедни и всенощной. <…> В кондитерских существует такой порядок: поступающим туда на службу позволяется есть сладкое вволю; они объедаются и по большей части делаются к нему равнодушны. Я опасаюсь, как бы того же не случилось и с нашей свободой. Объедятся и потеряют к ней вкус. Но вот что касается вообще продовольствия, то дело становится прямо дрянь. Вот уже более недели, как нет в Москве белого хлеба. Питаемся черным, но еще в достаточном количестве.

11 апреля (29 марта). Страстная Среда. Сильнейший постоянный проливной дождь все утро, и мы с Миней не пошли в церковь. Продолжал пристальнейшим образом работать над рецензией. <…> Вечером у всенощной – тихий приют от шумящей бури.

12 апреля (30 марта). Великий Четверг. Тяжелые известия в газетах. Ген. Брусилов^68 жалуется на бегство солдат с фронта. Солдаты переполняют поезда, врываются в вагоны без билетов, чинят насилия над железнодорожными служащими. Ген. Алексеев^69 – Верховный главнокомандующий – отрядил кавалерийские полки на большие узловые станции для ловли таких солдат и возвращения их на фронт. Разве это армия? Это просто толпы крестьян в серых шинелях, разбегающиеся домой на праздники. В Москве грабежи и убийства. Дня три тому назад ограблена и убита экспроприаторами семья Безпаловых за 30 000 р. Сегодня известие об экспроприации в кассе Военно-промышленного комитета на 26 000 р. Явились 7 вооруженных в автомобиле, скомандовали: «Руки вверх», стащили деньги и были таковы. Много работал над рецензией. Вечером у всенощной с Миней в нашей церкви, а затем у Д.Н. Егорова за разговором о разных предметах.

<13 апреля (31 марта)>

14 апреля (1 апреля). Великая Суббота. <…> В газетах прочел о разговоре Мануйлова с московскими представителями печати. Он говорит, что увольнение профессоров – мера не против личностей, а для проведения принципа. Все это так. Но дальнейшая часть беседы, где он опровергал слухи об аресте Временного правительства рабочими депутатами и серьезно говорил о согласии правительства с Советом рабочих депутатов, о[том], что для контакта между обоими «советами», т. е. министров и рабочих депутатов, – наводит тревогу. Значит, действительно в России теперь два правительства, которые действуют пока согласно. А дальше? <…>

15 апреля (2 апреля). Светлое Воскресенье. Миня был с Л[изой] у заутрени. Без особого труда проснулся в двенадцатом часу. Во втором они вернулись. День прошел у нас по-праздничному, хотя я все же до 3 час. работал. Трамваи не ходят, и в городе полная тишина. Вечером у нас Богословские и Богоявленские, очень оживленно и шумно. Во многих домах ни пасхи, ни кулича уже нету за недостатком продуктов. У нас все же нашлись.

<16 апреля (3 апреля)>

17 апреля (4 апреля). Вторник. Опять превосходный, солнечный, весенний, теплый день. Утром прогулка и затем работа над рецензией до 5 ½ вечера в полнейшей тишине, т. к. Л[иза] и Миня уехали к Богоявленским. В 5 ½ я отправился к ним же пешком. Улицы полны народа и необычайно грязны. Масса всякого сора, тротуары прямо в иных местах загажены. Много хуже, чем в Неаполе, но там все искупается природой и морем. Видимо, эта сторона городской жизни не составляет теперь ничьей заботы. Поскорей бы все это наладилось и вошло в свою колею.

18 апреля (5 апреля). Среда. Окончил рецензию на Гневушева. Работал над нею более 2 месяцев. Появились газеты, и с горькими пилюлями: ряд телеграмм о буйствах и бесчинствах солдат по Московско-Казанской дороге. В поезд влезает их человек по 500–600, бьют железнодорожных служащих, сами распоряжаются движением поездов и т. д. Есть и воззвание Временного правительства к солдатам о прекращении таких беспорядков. Но что толку в таком воззвании. Главнокомандующий Гурко^70 взывает против болтливости в письмах с фронта, открывающей неприятельским шпионам сведения о наших формированиях. Грустно. У меня завтракал проф. Академии А.П. Орлов^71, рассказавший мне о событиях в Академии за Страстную неделю, когда студенты потребовали удаления ректора[епископа Волоколамского Феодора (Поздеевского)]. Были переговоры с ним делегатов от студентов и профессоров, и он согласился наконец подать прошение об отпуске и сдал управление Академией инспектору[архимандриту Илариону (Троицкому)]72.

19 апреля (6 апреля). Четверг. <…> Был у вечерни в Новодевичьем монастыре; там превосходно поют и читают, и при таком исполнении понимаешь всю красоту и смысл православной службы. <…> В газетах – вести об украинском съезде в Киеве[200], на котором раздаются горячие голоса за отделение Украйны и за провозглашение конгресса Украинским учредительным собранием, которое «октроирует» автономию Украйны. О Русская земля, собранная столькими трудами великорусского племени! Неужели ты начинаешь расползаться по своим еще не окончательно изгладившимся швам! Неужели нам быть опять Московским государством XVI в.!

<20 апреля (7 апреля) – 22 апреля (9 апреля)>

23 апреля (10 апреля). Понедельник. Усердно работал над статьей о Псковской правде до завтрака, затем заходил в Архив МИД отдать… статью о Гневушеве. Разговор о положении Православной Церкви, которая осталась без управления, так как Церковью правил император через Синод. А может ли править через Синод Временное правительство, в составе которого могут оказаться и неверующие люди, и неправославные, и даже и совсем не христиане? На обратном пути встретил на Пречистенском бульваре Пичету, который рассказывал мне о безобразиях большевиков, повсюду действующих «захватным правом».

<24 апреля (11 апреля)>

25 апреля (12 апреля). Среда. Имел я удовольствие еще раз прочесть в «Русских ведомостях» об увольнении своем из Университета. Оказывается, пришла бумага из министерства к ректору[М.К. Любавскому] об утверждении вновь вступивших профессоров. Поэтому «Русские ведомости» еще раз припомнили и уволенных. Вот и выходит, что жизнь – игра; одни выиграли, другие проиграли; завтра получится обратное отношение. <…>

26 апреля (13 апреля). Четверг. Встал очень рано и усерднейшим образом работал над статьей о Псковской правде до завтрака. С 8 ½ час.

до часу. После завтрака встретил Савина, который сообщил мне, что, несмотря на «Русские ведомости», бумага об увольнении и о включении профессоров еще не получена, говорил мне, чтобы я не беспокоился относительно выборов. Я сказал ему, что у меня есть враги. На это он заметил: «Конечно, вы человек с углами в политике, но все же…» Пока мы так разговаривали, стоя на улице у церкви св. Бориса и Глеба, вдруг показалось надвигавшееся на нас по проезду Тверского бульвара войско. Во главе ехали начальники на конях, затем двигался хор музыки, за ним шли солдаты в походной форме, заново одетые, но часть шла рядами, другие валили гурьбами по мостовой и по тротуарам, заполняя собою всю мостовую и тротуары по обеим сторонам, в беспорядке, вперемешку с офицерами. Несли красные какие-то флаги с надписями. За воинством двигались обозы с амуницией. Мне стало стыдно и больно при виде этой картины, да и Савин глядел на нее в недоумении. Воинство двинулось через Арбатскую площадь и затем по Арбату, запружая беспорядочной массой весь Арбат и оба тротуара. Спасаясь от дождя, я сел в тихо проходивший трамвай и медленно двигался за этой массой. Войско шло, по-видимому, на Брянский вокзал. С музыкой и без рядов, в беспорядке. Уж хоть бы все валили толпой! Хуже всего, что часть шла рядами, часть толпою. Тяжело!

<27 апреля (14 апреля)>

28 апреля (15 апреля). Суббота. <…> Пришел завтракать проф. Ив. Вас. Попов, рассказавший об академических событиях. Ректор наш[епископ Волоколамский Феодор (Поздеевский)], сильно замешанный в неудавшейся попытке митрополита Макария^73 обратиться с воззванием к провинциальным епископам, куда-то скрылся, и где находится, неизвестно. Много говорили мы о предстоящих церковных реформах. К нему явился священник С.М. Соловьев, внук историка и племянник Владимира Соловьева^74, с предложением учредить общество для исследования вопросов, касающихся соединения Православной Церкви с Католической. Намечается, следовательно, и такая тенденция в нашей церковной жизни. <…>

29 апреля (16 апреля). Воскресенье. У обедни в Девичьем монастыре. <…> В газетах циркуляр князя Львова^75 к губернским комиссарам, чтобы пресекли начавшиеся самовольные экспроприации земель, немедленно, энергичнейшим образом под своей ответственностью; но что они могут сделать, и где у них средства? Это выстрел, сделанный в воздух. В Москве вчера две экспроприации в магазинах: маски с револьверами, «руки вверх» и т. д. – удавшиеся и одна, закончившаяся неудачей, т. е. поимкой одного из участников.

30 апреля (17 апреля). Понедельник. <…> Стоит сильнейший холод, резкий северный ветер, временами падает мокрый снег. Я ходил за Миней в его школу, а затем перед обедом в облюбованный им магазин, где он и прочие гимназисты такого же типа покупают редкие почтовые марки. Вечером у нас молодые люди Богословские. Наше общество, охваченное порывом, слишком увлечено революцией и верит, что с марта месяца 1917 г. наступит в России земной рай. Отрезвляющие и предостерегающие речи бесполезны. Единственным вразумителем и учителем будет опыт. Пусть сама жизнь отбросит то, что не может привиться, и удержит то, что окажется жизнеспособно. Правда, с такой философией мы дойдем до крайностей. Но что же делать, когда другие методы обучения невозможны?

1 мая (18 апреля). Вторник. Утром гулял по переулкам, чтобы избежать толпы народа на улицах, празднующего 1-е Мая (по заграничному стилю). Издали, несмотря на раннее утро, доносилось пение: «Вставай, подымайся» и т. д. <…> Никакого праздника 18 апреля не ощутил. Праздником для меня может быть только заключение победного мира. <…>

<2 мая (19 апреля)>

3 мая (20 апреля). Четверг. Отчаянно плохая погода. Дождь, мокрый снег, резкий холодный ветер. Всего 3°, а в комнатах у нас холоднее, чем зимой. Весь день дома за усиленной работой над статьей и книгой Клочкова. Миня утром очень плакал, что его не пускают еще одного в гимназию. Грабежи и экспроприации в Москве ежедневно, и все больших размеров. 18-го были ограблены меблированные комнаты в Козихинском переулке. Все жильцы были согнаны и заперты в один номер. Телефонные провода перерезаны. Парадное и черное крыльцо заняты караулами. Грабители вынесли в ожидавший их автомобиль несгораемый сундук из кассы весом в 6 пудов и, полузадушив хозяйку, скрылись. И все это безнаказанно. Вот эти уголовные эксперименты с выпуском из тюрем. Свобода сказалась у нас, между прочим, и в полной свободе грабежа! В Петрограде, видимо, назревает конфликт между правительством и Советом рабочих и солдатских депутатов из-за ноты Милюкова[201], подтверждающей, что Россия остается верной союзным обязательствам.

4 мая (21 апреля). Пятница. Конфликт разразился. Толпы манифестантов кричали: «Долой Милюкова и Гучкова^76!», «Долой правительство!». Правительство грозит коллективной отставкой, на что не имеет права, потому что оно пока не ответственное министерство, а верховная власть. Если оно уйдет в отставку и передаст власть Совету рабочих и солдатских депутатов, мы ввергнемся в бездну и хаос! Мне временами кажется, что Россия обратилась в грандиозный сумасшедший дом, в необъятных размеров Бедлам, или, может быть, я теряю рассудок.

<…>

Временное правительство – все же некоторый последний устой и символ порядка. Но оно власть без власти. Его никто не слушает и знать не хочет. Милюков, обращаясь к толпе с балкона Мариинского дворца, называл ее «народом» и говорил, что правительство сильно его, «народа», доверием. Но где же этот таинственный народ? Не случайная же это толпа перед балконом? Впрочем, в «Русских ведомостях» его речь передана в иной, более разумной версии.

5 мая (22 апреля). Суббота. Столкновение правительства с Советом рабочих депутатов уладилось; однако стрельба на улицах Петрограда еще продолжалась. Надолго ли этот мир между двумя нашими правительствами? В газетах я прочел еще два весьма неутешительных известия: речь Гучкова в соединенном заседании правительства с рабочими депутатами. Он сказал, что при вступлении в должность смотрел на дело оптимистически; но действительность убедила его в противном. В армии идет развал (как понимать это? бегство? дезертиры?) и т. д. Другое печальное известие – о совещании послов в Петрограде, сначала одних только послов, потом они отправились в Министерство иностранных дел. Так делается только в Константинополе, да разве еще в Афинах! Какая чаша унижения! Все же можно было вздохнуть свободно, что конфликт уладился. <…>

6 мая (23 апреля). Воскресенье. Продолжал переписку статьи. Во время прогулки по проезду Пречистенского бульвара встретил Ю.В. Готье с женой и с сыном. <…> В Москве наступает голодное время: порции хлеба уменьшены, также сахару, никакой крупы нет. Возможен в ближайшем будущем настоящий голод. Ежедневно вооруженные грабежи. Сегодня в газетах о нападении замаскированных разбойников на квартиру фабриканта Богам. Собиралось даже какое-то совещание об улучшении «уголовного розыска»; но совещания делу мало помогают. Главнокомандующий Западным фронтом[В.И. Гурко] пишет о братании с немцами, в силу которого немцы, не опасаясь за наш фронт, перебрасывают силы на запад. Над Петербургской губернией показался цеппелин – признак недобрый. Кавказские войска отступили на Мушском и Огнотском направлениях. Вот букет известий, которые пришлось прочитать сегодня в газетах. Все же как-то я нахожу в себе еще силы и присутствие духа, чтобы заниматься Псковской статьей.

<7 мая (24 апреля)>

8 мая (25 апреля). Вторник. День достопримечательный в моей жизни! <…> Утром на прогулке встретился с В.М. Хвостовым^77, идущим на Высшие женские курсы, и прошлись с ним. Говорили о политическом положении и о грозящей продовольственной неурядице. Касались и университетских дел, причем он очень ругал состав юридического факультета. Вернувшись домой, продолжал работу над статьей, прерывавшуюся визитами двух курсисток и одного студента, приходивших по зачетным своим делам. <…> Между тем приближалось время, когда должно было начаться заседание факультета, на котором назначены были мои выборы. Никакого особого волнения я не ощущал. В 3 час. звонил ко мне М.К. Любавский с вопросом, какой курс я намереваюсь читать в будущем году. В 4 час. позвонил ко мне он же с поздравлением. Оказалось, что я избран единогласно – случай редкостный. <…>

<9 мая (26 апреля)>

10 мая (27 апреля). Четверг. Упорнейшая работа по переписке Псковской статьи до 6-го часа вечера. Очень устал. Скверные известия в газетах. <…> В Москве возмутительнейшие разбои. В несколько квартир врывались вооруженные в солдатских шинелях, одна шайка грабила даже под предводительством одетого в офицерскую форму. Шайка, пытавшаяся ограбить квартиру на углу Кузнецкого и Лубянки, была изловлена, и собравшаяся толпа чуть не растерзала ее членов. Оказались солдаты из «батальона 1-го марта»[202], сформировавшегося из каторжников, амнистированных нашими сентиментальными адвокатами. Вот и результаты, и очень быстрые. Еще новость: в собрании, где говорил о церковных делах Н.Д. Кузнецов^78 («Русское слово» все называет его «профессором» и даже поясняет, что он «вынужден был покинуть Академию при старом режиме»!!!), вошло несколько вооруженных членов Совета рабочих депутатов и, направив на Кузнецова револьверы, объявили, что он арестован, что он занимает народ церковными вопросами, тогда как народ должен заниматься политикой. Переполох в зале был страшный. Это – свобода собраний и слова.

<11 мая (28 апреля)>

12 мая (29 апреля). Суббота. Сегодня выборы мои в университетском Совете. Утром прогулка по Девичьему полю с Д.Н. Егоровым и беседа о речи Гучкова, в которой тот прямо и откровенно сказал, что «армия разлагается» и что отечество наше не только в опасности, но и «на краю гибели». Вернувшись, докончил Псковскую статью. Только в 6-м часу узнал о результате выборов, сообщенном Готье. Я получил 66 «за» и 4 «против». Изрядное большинство! Ничего подобного я не ожидал. <…> Ну, таким образом, горе, разразившееся 12 марта, успокоено. Миня тоже испытывал большую радость, узнав, что он переведен в следующий класс: второй приготовительный. Он все прыгал в постели, в которой лежит из-за кашля, и в восторге приговаривал: «Меня перевели в другой класс, в другой, в другой» и т. д. Мое радостное чувство отравлялось десятком разных других сомнений, ожиданий, опасений, предвидений. А это было чувство радости в настоящей его чистоте и силе.

<13 мая (30 апреля)>

14 мая (1 мая). Понедельник. <…> Получил повестку на Совет в Академии на 4 мая. Первый вопрос: требование студентов о немедленном введении явочным порядком автономии и о преобразовании Совета (участие студентов в Совете). Был у меня студент Академии Попов, с которым я по поводу этих требований беседовал, причем он очень конфузился. Вот и всегда так: поодиночке каждый отлично понимает всю нелепицу подобных выступлений, а все вместе действуют как стадо. <…> Слух об отставке военного министра Гучкова.

15 мая (2 мая). Вторник. <…> Отставка Гучкова подтвердилась. В речи он выяснил ее причины. Армией управлять при разных советах, комитетах и голосованиях нельзя. Он не хочет участвовать в грехе против родины. Подали в отставку Брусилов и Гурко. Итак, мы без войска. Мы обращаемся в обширную немецкую колонию. До поры немцы будут поддерживать у нас анархию, чтобы мы еще больше разлагались и гнили.

16 мая (3 мая). Среда. <…> Отчаянное политическое положение. Мы накануне того, чтобы стать немецким владением, мирно ими завоеванным. За отставкой Гучкова последовала отставка Милюкова.

<17 мая (4 мая)>

18 мая (5 мая). Пятница. <…> В трамвае… видел ленинца, читавшего вслух газету «Правда»[203] своему соседу, студенту сельскохозяйственного института, а затем рабочему, раненому солдату с георгиевской ленточкой. Агитатор гнусного вида с длинными космами в широкополой шляпе внушал слушателям необходимость бороться с буржуазией, ругал Гучкова и Милюкова. Голова рабочего, где нет никакого твердого, прочного, начинялась обрывками поверхностных и звонких фраз. Так этот сумбур и распространяется по России!

<19 мая (6 мая)>

20 мая (7 мая). Воскресенье. Утро до 2 ½ за чтением кандидатских сочинений студентов Духовной академии. <…>…Почувствовал боль в горле. Боль так возрастала, глотать становилось так больно, что я с компрессом на шее принужден был лечь в постель. Каждый глоток причинял мне большое страдание. Думал о том, что для меня после таких блестящих избраний и полученных адресов самый подходящий случай – умереть. Дальше, пожалуй, покатишься по наклонной плоскости. Да и не видать бы этого смрада и разложения, в которых находится Россия. Может быть, ждет ее и светлое будущее, но, очевидно, ей надо пройти процесс разложения.

<21 мая (8 мая)>

22 мая (9 мая). Вторник. Вновь весь день за кандидатскими сочинениями. Испытываю большое удовольствие, читая сочинение священника Проталинского «Политические идеи Екатерины II», замечательно талантливо написанное. На дворе холод +½°-2°, мокрый снег, выпавший на большую глубину. Утром резкий холодный ветер, настоящий ураган. Ужасная погода! Ужасное и у нас творится, когда подумаешь! Когда же конец этому сумбуру и анархии?

23 мая (10 мая). Среда. Утром все покрыто снегом, сквозь который на деревьях проглядывает зеленая листва. Так бывает иногда, когда выпадет ранний снег в октябре. К середине дня показалось солнце и стало теплеть. Я весь день за кандидатскими работами и за писанием отзывов о них. Окончил этот труд только к 7 часам вечера. Но зато с кандидатскими этого года совсем покончено, и чувствуешь, что гора спала с плеч. <…> Печальные вести об армии. Московские солдаты не хотят выходить в лагерь, ссылаясь на то, что там они будут лишены возможности «вести культурно-просветительную работу». Как будто государство держит их, кормит, поит, одевает и обувает не для военного дела, а для культурно-просветительной работы! Идут дебаты по этому вопросу в ротных и прочих комитетах и в Совете солдатских депутатов – и это называется «армия»! Да, революция хороша, когда она сменяет старый порядок новым, лучшим; но хороша ли она, когда сменяет старый порядок полным беспорядком, полнейшим хаосом и развалом! Верховный главнокомандующий Алексеев произнес речь на каком-то, уж не знаю на каком, съезде офицерских делегатов – и речь эта прозвучала совсем уже похоронным звоном. Было войско, и нет его!

24 мая (11 мая). Четверг. Вознесенье. Был у обедни в Зачатьевском монастыре. Тепло и солнце после двух дней бури, холода и снега. <…> Государство мне всегда не казалось привлекательным учреждением, всегда я видел в нем необходимое зло; в моем представлении оно неразрывно соединялось с казармой и тюрьмой. Теперь тюрьма раскрыта, казарма пустует или буйствует, и государство обратилось в какой-то грязный трактир II разряда без крепких напитков. Было бы ужасно, если 6 было с крепкими напитками.

25 мая (12 мая). Пятница. Революция – роскошь, которую могут позволить себе лишь развитые общества, не вчерашние рабы. Революция 1762 г.[204] была благодетельна потому, что на место дурака посадила замечательную умницу, которая и процарствовала на славу России 34 года. Революция 1917 г. плохой порядок, но все же порядок сменила беспорядком и развалом и потому может быть для нас гибельна.

<26 мая (13 мая) – 28 мая (15 мая)>

29 мая (16 мая). Вторник. Новая тревога: в Севастополе столкновение между главнокомандующим Черноморским флотом адмиралом Колчаком и Советом рабочих и солдатских депутатов. Адмирал – гордость русского флота – просит об отставке! За последнее время мелькала надежда, что Черноморский флот будет зерном, из которого вырастет дисциплина в армии. Никогда русская земля не терзалась так, как сейчас терзается, на границе бездны и позора. <…>

<30 мая (17 мая)>

31 мая (18 мая). Четверг. Душный, жаркий день с утра. После завтрака – первая гроза и ливень. Гроза быстро пронеслась, освежив воздух; затем опять ясное солнце. Не так над Русскою землею, где за грозой последовало какое-то длительное ненастье со слякотью. <…>

<1 июня (19 мая)>

2 июня (20 мая). Суббота. Кронштадт отделился от России, образовав самостоятельную республику с Советом рабочих депутатов во главе. Вышел в отставку министр торговли и промышленности А.И. Коновалов^79 <…>. Отставку свою он объяснил так же прямо и искренно, как и Гучков, – полным отсутствием какой бы то ни было власти у Временного правительства и развалом промышленности. Гучков сказал о развале армии, Коновалов – о развале промышленности. Итак, развал и развал повсюду. Прочие кадеты пока держатся, но, видимо, дни их сочтены, и мы изумим мир социалистическим министерством. <…>

<3 июня (21 мая)>

4 июня (22 мая). Понедельник. Утро за биографией. В четвертом часу я отправился на собрание выборщиков для избрания делегатов на съезд духовенства и мирян в Епархиальном доме. Надо было избрать 3 священников, 1 диакона, 1 псаломщика и 5 мирян. Было много сумбура и бестолковщины, а также ораторских выступлений, вызываемых исключительно желанием поговорить. <…> С 4 час. до 7 ½ не могли еще кончить выборов; я не вытерпел и ушел, устав ужасно от этого безделья. Сколько времени тратится у нас теперь зря на это толчение воды в виде всякого рода выборов, съездов, резолюций и пр.!

<5 июня (23 мая)>

6 июня (24 мая). Среда. Русской земле, очевидно, нужно переболеть социализмом, как дети болеют корью или скарлатиной. Эта болезнь, протекавшая в скрытой форме с 1870-х гг., теперь вышла наружу. Бациллы должны, развившись, и покончиться, изжив сами себя, как это бывает с культурами бацилл. Может быть, потом и выздоровеем. Ушли Верховный главнокомандующий Алексеев и главнокомандующий Гурко. Не могут мириться с развалом и беспорядком. <…>

<7 июня (25 мая)>

8 июня (26 мая). Пятница. Утро за биографией Петра. <…> Вечером у М.К. Любавского <…>…Много говорили о современном положении. М.К.[Любавский] еще раз и с большими подробностями передавал свой разговор с Гучковым об ожидающих нас перспективах. Это прямо какая-то мрачная, потрясающая симфония. Гибель промышленности, финансовый крах, армия в виде гигантского трупа, сепаратный мир, развал России на отдельные части, возвращение войск при демобилизации – бурное, беспорядочное, стремительное, перед которым побледнеют все ужасы великого переселения народов и т. д. и т. д. Тяжко.

<9 июня (27 мая)>

10 июня (28 мая). Воскресенье. В газетах статьи об английской и французской нотах русскому правительству, в которых на нас смотрят уже как почти на отпавших от союза. Позор! Там же статьи о возможной железнодорожной забастовке. Это обозначает два дальнейших факта: голод и сепаратный мир. Вот приятные известия, которые приносят газеты, – и так каждый день. И все еще живем, завтракаем, обедаем, шутим, острим, собираемся на заседания и т. д. <…>

11 июня (29 мая). Понедельник. Отправил в Академию кандидатские сочинения. <…> Нет газет – и все-таки хоть небольшая передышка от отчаянно скверных известий.

12 июня (30 мая). Вторник. Тяжкие известия из армии о бунтах, происшедших в полках, которые за неповиновение предназначены были к раскассированию. Бунт, что особенно горько, возбуждался несколькими офицерами-большевиками. В Петрограде пулеметный полк насильно освободил офицера, посаженного под арест за пропаганду «пораженческих» идей, и сделал демонстрацию, выражая сочувствие кронштадтцам за их неповиновение Временному правительству. Вот новости, которые почерпнешь утром, чтобы переваривать их в продолжение дня. <…>

13 июня (31 мая). Среда. Утро за биографией, очень усердно. Ездили с Миней в контору общества «Самолет»[205] взять билеты, но, оказывается, билетов от Савелова не выдают. Читал затем книгу Попова о блаженном Августине, наслаждаясь каждой страницей.

<14 июня (1 июня)>

15 июня (2 июня). Пятница. Неприятные новости в газетах об оставлении своих должностей главнокомандующими Юденичем^80 и Драгоми-ровым^81. Особенно жаль первого, которому принадлежат все наши успехи на Кавказе. Утро за работой; в ней хоть несколько забываешься от подобных известий. Заходили с Миней в Румянцевский музей к Ю.В. Готье. Посмотрели и этнографическую коллекцию музея, наиболее для него интересную.

16 июня (3 июня). Суббота. В Москве необычайно жарко и душно. Мы все еще сидим в городе, ожидая обещанных дров. Улицы в такой грязи, какой они, я думаю, никогда еще не видали, потому что дворники бастуют и их не метут. Валяются массы рваной бумаги и всяческого сора, и все это ветром переносится с места на место, ослепляя пылью проходящих. Утро за работой, которую приходится прервать ввиду начавшейся сутолоки перед переездом. <…>

<17 июня (4 июня) – 18 июня (5 июня)>

19 июня (6 июня). Вторник. День отъезда прошел в полнейшем разгроме. Утром я в сопровождении Мини и Левочки Егорова^82 отнес свои рукописи в Архив МИД на хранение к С.К. Богоявленскому^83 из опасения возможности появления непрошеных гостей в нашу квартиру летом. Затем было томительное ничегонеделание, когда уже вещи уложены, чемоданы завязываются, и существуешь уже ни здесь, ни там, а в каком-то среднем положении. Идет величайшее обдирание. Ломовому извозчику надо было уплатить до Савеловского вокзала 15 р. Дворнику, сопровождавшему воз, 7 р. 50 к. Так как мы напрасно ждали трамвая «Б», то пришлось взять извозчика за 8 рублей (вместо прежних 75–80 коп.!). Наконец мы в вагоне, поезд тронулся, и свежий воздух ворвался в окно. Грудь давно уже не дышала таким полным воздухом! Дорога не утомительная – всего 3 час. с лишком; но перед самым Савеловым какая-то находившаяся в вагоне предвещательница возвестила, что пароходы бывают теперь, вследствие обмеления Волги, не каждый день, и этим испортила удовольствие путешествия. Она оказалась права, но только отчасти. Пароходы бывают каждый день, но вместо двух линий ходит одна, так что наша надежда попасть на более поздний пароход, отходящий в 3 час. ночи, оказалась напрасной. Все же мы попали на пароход, и то хорошо. При взятии билетов на пристани была страшная теснота; пришлось стоять в очереди, на самую пристань впускали только группами. Каютных билетов получить было нельзя. Но все же Лиза с Миней устроились в общей дамской каюте I класса, где можно было спать. Мне же пришлось провести ночь без сна на палубе в большой тесноте. На беду, вскоре после того, как мы тронулись, налетел туман, и мы простояли на якоре целых три часа. Ехало много солдат, и здесь и там раздавались речи в духе последнего времени: большевики, меньшевики, капиталисты, буржуи и т. д. Были большие наглецы, нагло горланившие наскоро нахватанные, но уже достаточно опошлившие фразы. Особенно нахально кричал один молоденький солдат, с наглой физиономией, на ту тему, что уже будет, три года повоевали за капиталистов, нарастивших себе животы, и т. д., а сам, по всей вероятности, и на фронте не был, да и с запахом пороху едва ли знаком – тип нахала рабочего, работающего хуже всех, но умеющего нагло горланить. Так прошла ночь в тумане.

20 июня (7 июня). Среда. Весь день на пароходе. Погода дивная, ясная, тихая. Палуба на пароходе – одном из самых плохих – открытая, и мы провели день под лучами солнца. Мне удалось отыскать себе место в общей каюте, и вообще, большинство демократической публики слезло в Калязине. Стало просторно. Палубы вымели от подсолнухов, в колоссальных размерах поедаемых нашей демократией, загрязняющей их скорлупой все места, где она находится. При грызении подсолнухов выражение лица делается необычайно тупым и бессмысленным, а челюсти в непрестанном движении и работе. В зерне подсолнуха, должно быть, зерно нашей «свободы». В Угличе, церквами которого мы любовались с берега, опять село много солдат, крайне грязно одетых. Некоторые вызывающе нагло держат себя перед офицерами. Непременно надо подойти к офицеру не иначе как с папироской в зубах, заложив руки в карманы. Чести, разумеется, никто уже не отдает. Под вечер двое солдат, один из которых очень молодой, заспорили с капитаном по поводу того, что помощник капитана обещал им доставить их на берег на лодке, за 15 верст не доезжая Мологи, а капитан, сменивший помощника на вахте, этого не исполнил, как он говорил, по вине самих же солдат, прозевавших свою деревню. Молодой солдат говорил капитану: «Мы рассчитывали, что вы поступите с нами как товарищ, а вы поступили как буржуй, вы бы сказали, что вы большевик или меньшевик», на что капитан сказал, что он «средневик». Молодой солдат был еще наглее и громко кричал, что «надо смахнуть», на что капитан, очень почтенного вида человек, также повысив голос, заявил, что он сам солдат, что никаких угроз не боится, в глаза смерти смотрел, а «смахнуть» и сам сумеет в лучшем виде. Да, если таких солдат на фронте много, наше дело проиграно. Вид этой разнузданности и наглости отравил все путешествие, всю красоту верхней, чисто великорусской Волги, с ее тихими берегами, с белыми церквями расположившихся на берегах сел. В малом виде в этих противных сценах отражался тот великий развал, который происходит теперь в нашей громадной армии. <…>

21 июня (8 июня). Четверг. В Рыбинске мы в 6 час. утра пересели на знакомый нам пароход «Князь Серебряный» и около 12 час. дня были в Шашково. Дачу нашли неприготовленной: везде валялись куски бумаги, словом, в том виде, в каком мы ее покинули. Весь день в раскладке и разборке.

<22 июня (9 июня)>

23 июня (10 июня). Суббота. Великолепная погода. Утром рано купанье с берега; на песке солнечная ванна. Весь день затем дома, кроме выхода на пристань за ржаной мукой. Псаломщик продал нам ее 3 пуда по 8 рублей вместо я не знаю скольких, 2 или 3 обычных. Но, по крайней мере, будет черный хлеб. Этот мешок муки с пристани был привезен на лодке.

<24 июня (11 июня)>

25 июня (12 июня). Понедельник. Томительная жара. Ездил на почту в Песочное, привез четыре №№ газет, содержащих целый букет мерзостей: вооруженная демонстрация большевиков в Петрограде, заражение Севастопольского флота большевизмом и т. д. Итак, все лучшие командиры с уходом Колчака отстранились от разлагающейся армии.

Правительство же наше мудро взирает на совершающиеся безобразия, исповедуя теорию непротивления злу. Даже Милюков в речи на казацком съезде начинает над правительством издеваться.

<26 июня (13 июня) – 27 июня (14 июня)>

28 июня (15 июня). Четверг. По-прежнему превосходная погода. Купанье утром в Волге. Чтение до 6 вечера. Прогулка в Кораново. Вечер на скамейке с соседями. Приходил милиционер с предупреждением, что в окрестностях скрывается шайка дезертиров, от которой хорошего ждать нечего; они заняты облавой на нее. Сообщение, не доставившее нам удовольствия. <…>

<29 июня (16 июня)>

30 июня (17 июня). Суббота. Л[иза] поднялась в 5-м часу утра, чтобы ехать в Рыбинск за разными съестными припасами. Утро за работой до обеда. Получено несколько газет, и опять целый ряд известий одно хуже другого, в особенности из Москвы: ограбление магазина на Б. Дмитровке с убийством двух приказчиков – убийцы уехали на автомобиле, ограбление Продовольственного союза или что-то в этом роде на Переведеновской улице, убийство священника Лазаревского кладбища о. Скворцова и его жены. В этом случае трое убийц были задержаны и отвезены в Таганскую тюрьму. Перед тюрьмой собралась толпа народа тысяч в 10 человек, требовавшая их выдачи на самосуд. Пришлось вызывать войска, чтобы заставить толпу разойтись. Очевидно, грабежи и убийства начали возбуждать сильное негодование в народе. Вот до чего вы нас довели, гг. адвокаты, с вашими дурацкими сентиментальными уголовными экспериментами. Опубликованы в газетах списки кандидатов в гласные Московской думы от разных партий; в списках социалистов]-революционеров], кажется, или с[оциал]-демократов], есть такие обозначения: «NN, амнистированный с каторги», «NN, амнистированный с вечной каторги». Итак, у нас возможна и Дума бывших каторжников.

<1 июля (18 июня)>

2 июля (19 июня). Понедельник. Был старый-старый, сколоченный веками из разных пристроек и частей дом. В последние два века дому старались придать единство фасада. Но фасад не объединил составлявших его частей. Разразилась небывалая в мире гроза, и дом не выдержал, треснул и готов совсем разваливаться. Пока он был цел, люди, жившие в нем, чувствовали стыд и уважение к старому дому; когда он стал рассыпаться, исчезла и нравственная сдержка, и обитатели дали волю самым низменным инстинктам. Вот сравнение, пришедшее мне в голову при мысли о том, что творится в России. <…>

<3 июля (20 июня) – 6 июля (23 июня)>

7 июля (24 июня). Суббота. Опять ясно. Утро и до 5-го часа за работой. Были на усадьбе Теляковского^84 и осматривали этот старинный барский дом, кажется, в трех поколениях принадлежащий Теляковским. Сколько вкуса, тонкого и изящного! И неужели все эти уголки теперь должны исчезнуть перед пропотелым «спинжаком» товарища Семена и все должно быть заплевано подсолнечной скорлупой. У барина в усадьбе, у священника в его домике, у мужика в его избе есть своя, ему именно свойственная и им созданная обстановка, его именно отражающая. А «товарищ» в этом отношении ничего пока не создал.

<8 июля (25 июня) – 12 июля (29 июня)>

13 июля (30 июня). Пятница. С утра день пасмурный и дождливый и потому очень благоприятный для работы. <…> Пришли газеты с известиями о выборах в Московскую думу: из 200 гласных – 116 социалисты-революционеры (что за нелепое название партии, которая вполне могла бы называться крестьянской, земледельческой или как-нибудь в этом роде), 34 кадета, остальные – большевики и меньшевики. Выборы с точки зрения муниципальной довольно дикие: какое отношение имеет проблема социализации земли, с которой носятся эти утописты социалисты-[революционеры], мне совершенно непонятно. Из 116 имен – никто не известен. Пролезло много евреев. Но представителя московского духовенства, которое тоже заинтересовано в городском хозяйстве, – ни одного. В числе 34 кадетов – все виднейшие московские митинговые ораторы и партийные агитаторы, но каковы это будут городские хозяева, вопрос. <…>

<14 июля (1 июля)>

15 июля (2 июля). Воскресенье. Мы стали жить по новому времени на час вперед. Вот мера Временного правительства, которую я от всей души приветствую. Раньше будут ложиться и раньше вставать, все же некоторый плюс здоровья и большую производительность работы получат. <…>

16 июля (3 июля). Понедельник. Продолжительная работа над биографией и тяжелые думы о том, что творят с Русскою землею наши социалисты. Все растащат по мелким кускам ради отвлеченных и неосуществимых идей.

17 июля (4 июля). Вторник. <…> Вечером газеты с невеселыми известиями об отпадении Финляндии и об уступках, сделанных правительством Украине. Уступят и финляндцам! «Несут Русскую землю розно». Тысячу лет исторический процесс шел в направлении собирания Руси и объединения. Неужели с сегодняшнего дня в угоду нескольким проходимцам большевикам, начитавшимся немецких брошюрок в плохом переводе, он пойдет вспять? <…>

18 июля (5 июля). Среда. До обеда работал совершенно спокойно и довольно много сделал. Перед самым обедом принесли газету от 4-го с потрясающими известиями: министерский кризис. Военный бунт в Петрограде! Из министерства ушли кадеты, не соглашаясь – и это делает им большую честь – на отделение Украины, на которое согласились ездившие в Киев для переговоров с гетманом Михайлой Грушевским^85 министры-социалисты Церетели^86 и Керенский и на все соглашающийся Терещенко^87. Кадеты, конечно, ушли и по другим причинам, между которыми не последнее место занимает Финляндия. Все время они оставались во Временном правительстве в меньшинстве. Всегда участь кадетов – уходить и оставаться в меньшинстве! Большевики воспользовались кризисом, чтобы выступить с оружием, что предполагалось еще 18 июня. Возмутилось несколько полков, подлежавших расформированию. Есть слух, что Львов^88 (вот оберколпак!) сидит уже под арестом, Керенский избег ареста, удрав за 20 минут до него, вероятно, в Ставку. Комитет Государственной думы (Родзянко и пр.) разогнан. На улицах стрельба. Волна докатывается до своего левого берега, ударившись о который неизбежно должна будет отхлынуть вправо. <…>

<19 июля (6 июля)>

20 июля (7 июля). Пятница. Стоит великолепная жаркая ясная погода. Работаю меньше, чем обыкновенно. Сегодня газеты принесли известия о том, что мы все давно… знали, в чем, по крайней мере, были твердо уверены: что Ленин^89, анархисты и большевики находятся в связи с Германией и действуют на немецкие деньги. Теперь опубликованы документы, их изобличающие. Им переведено из Германии и лежит на текущем счету 2 000 000 руб. Посредниками в этих сношениях были все евреи. Часть их арестована. Сам Ленин, конечно, скрылся. Колпаки, разумеется, все проглядели и не знали того, что было ясно как день. <…> Разглядеть большевиков было нетрудно с самого начала, и тогда же, пока еще они не успели растлить армию, надо было принять против них меры. Наши незлобивые голуби правители все прозевали и сколько вреда принесли этим России! Вся их правительственная энергия была направлена на месть деятелям старого порядка.

<21 июля (8 июля)>

22 июля (9 июля). Воскресенье. <…> Был в церкви – единственное убежище теперь, где еще раздаются слова любви и мира посреди повсеместных криков о ненависти, мести, предательстве, истреблении и т. д. Соседи получили № «Рыбинского листка» с рядом первостепенной важности известий: немцы прорвали наш фронт под Тарнополем[206] и на 30 верст нас прогнали. Это, я боюсь, создает опасность для наших у Галича. Ушел из правительства князь Львов, разойдясь с социалистами, и премьером сделался Керенский, сильно, кстати сказать, изменившийся за последнее время. Он прибегает теперь к самым крутым и строгим мерам для восстановления дисциплины, которую сам же расшатал своими нелепыми декларациями. Итак, власть всецело перешла к социалистам, и теперь надо ждать опытов осуществления незрелых социалистических идей вроде социализации земли в правительственной практике. Посмотрим, что может из этого выйти. Пусть социализм, который так много обещал, маня в неведомые туманные дали, покажет себя на деле. Если это ему удастся, он упрочится и построит свой, хотя и чуждый нам порядок. Если он провалится – а провалиться может он с самыми злыми и несчастными последствиями, с разорением страны, междоусобиями, немецким игом, – он будет проклят страною так, что и само имя социалиста станет ненавистным для нескольких будущих поколений. Это учение у нас должно себя исчерпать; иначе оно все будет тлеть в подполье, противодействовать всякому порядку и постоянно угрожать пожаром. Итак, пусть делают опыт, и, может быть, страшно горький опыт. <…>

<23 июля (10 июля) – 24 июля (11 июля)>

25 июля (12 июля). Среда. Либеральная часть общества, та, которая отстаивает принцип свободы, индивидуализм, собственность, осталась у нас в меньшинстве. Что ж делать! Приходится лояльно подчиняться правящему большинству – пусть правят, проводя свои принципы на благо России. Мешать, фактически, это либеральное общество социалистам не будет. Им открыта широкая дорога. Единственный случай во всей европейской истории. Итак, в добрый час! С отделением от нас Финляндии, Польши, Литвы и Украйны и, может быть, с широкой автономией Остзейских провинций немцы добились осуществления своего плана: создать между собою и Россией группу мелких государств – буферов, всецело от них зависимых, а конечно, и Финляндия, и Польша, и даже Украйна будут в их руках – Украйна в австрийских. Неужели таково будет начало наших социалистов во внешней политике?

Катастрофа под Тарнополем получила большие размеры, чем казалось. Фронт прорван на 120 верст шириною. Пришлось очистить не только Тарнополь, но и недавно завоеванный Галич. В руки неприятеля досталась громадная добыча из всяких запасов, до 600 вагонов, санитарные поезда и т. д. Все наше продовольствие сосредоточено теперь на фронте, оттого мы и голодаем – и вот все это без выстрела отдается немцам. Доблестно сдавались в плен целые полки с красными знаменами, на которых было написано: «Смерть буржуям», «Земля и воля», «Долой войну» и т. д., т. е. то же, что и в Петрограде 3 и 4 июля. Что, если по всему фронту так будет?

26 июля (13 июля). Четверг. Ясный, но очень холодный день и прозрачный по-осеннему воздух. Я усердно работал над биографией. После обеда принесены были газеты. Катастрофа наша разрастается, так как паника и, главное, неповиновение охватывает и северные фронты. Напечатана телеграмма военному министру генерала Корнилова, главнокомандующего Юго-Западным фронтом, энергичная, грозная, твердая. Впервые заговорили и вспомнили о России. Корнилов^90 требует введения суровой прежней дисциплины с наказанием смертной казнью за измену и предательство на войне и высказывает упреки Временному правительству за излишнюю кротость, за допущение пропаганды в армии, за разные митинги. Вот к чему привело «самоуправление армии», введенное г. Керенским. Последний взялся за ум и согласился на меры Корнилова. Положение безнадежное; слишком поздно это оздоровление приходит. Все же у меня в глубине души теплится луч надежды на воскрешение армии. Неужели же нам после трех лет войны жить лет полтораста под немецким игом? Луч, правда, слабый. Московская городская дума начала свою будничную работу с предложения большевика Скворцова отобрать в пользу города доходы и владения у московских церквей и монастырей. Какие такие доходы у церквей; многие ли их имеют? В большинстве случаев их едва хватает на содержание церкви и причта. Блестящее начало: в первое заседание выбрать председателем жида[207], во втором предложить меру, которая поведет к закрытию храмов в тебе, Москва Белокаменная, столица православия и сердце России. <…>

27 июля (14 июля). Пятница. День очень холодный. Утром +7°. Довольно много удалось написать из биографии. Много также поработал над рубкой дров. Вечером разговор с о. Аркадием[208], ходили по дорожке перед дачами. К разговору присоединился проходивший мимо почтенного вида крестьянин, что-то относивший на пристань и затем вернувшийся. Он стоит за «поравнение» земли, но не знает, что такое «социализация», и думает, что это значит «правда на земле». Вот ведь как эти понятия преломляются в крестьянских головах, а наш собеседник зарекомендовал себя весьма неглупым и начитанным в Святом Писании человеком. <…>

<28 июля (15 июля) —29 июля (16 июля)>

30 июля (17 июля). Понедельник. Социалисты чувствуют, что потерпели крах на войне, и сдаются перед кадетами, прося последних войти в министерство. Кадеты ставят 7 условий, которым нельзя не сочувствовать, и, между прочим, удаления из министерства Чернова^91, с которым они работать не могут. <…> Переговоры с кадетами еще не кончились. Кадеты теперь, разумеется, войдут в министерство властно – да и давно пора власти быть властью. Ленин бежал в Германию. «Товарищи» большевики и меньшевики, заседающие в разных «Советах депутатов», его прикрыли, а Министерство юстиции во главе с фигурантом Ефремовым^92 было, конечно, бессильно его поймать. Впрочем, и к лучшему. В тюрьме он казался бы мучеником для его приверженцев; на суде присяжных неизвестно, достаточны ли были бы против него доказательства – а бежав в Германию, он доказал сам, с не оставляющей сомнений убедительностью, что он действовал как немецкий шпион на немецкие средства. Но его приятели продолжают заседать в «Советах депутатов» и править Россией. Что же значит устранение одного Ленина, когда остаются еще их десятки! Всегда мне казались уродливыми и отвратительными эти самозваные собрания неизвестных, темных людей, на четверть жидов, на четверть агентов бывшей охранки; а теперь я слышать о них не могу равнодушно. Впрочем, что ж! Россия в начале XVII в. видала единоличных самозванцев, в начале XX в. увидела самозванцев коллективных и столь же темных. За три века мы не исправились. У нас все то же тяготение к самозванщине. День с нависшими тучами. Я много работал.

<30 июля (18 июля)>

1 августа (19 июля). Среда. Утро за работой до 5-го часа. День ясный и не очень жаркий. <…> Наша интеллигенция всегда была нигилистической: не знала ни веры в Бога, ни патриотизма. У нее не было ни одной из этих двух положительных сил. Теперь она и принуждена расплачиваться за атеизм и космополитизм; она оказалась дряблым, бессильным сбродом, который разлетается от разыгравшейся бури. Эти ее свойства способны разлагать и разрушать, а не создавать что-либо положительное. В 1612 г. нас спасли горячая вера и все же имевшийся запас национального чувства, хотя и тогда верхи общества не прочь были сблизиться с поляками. Теперь что нас спасет? Исполнилось 3 года войны. И какой позор к концу третьего года.

<2 августа (20 июля) – 3 августа (21 июля)>

4 августа (22 июля). Суббота. Исключительно хороший, заслуживающий быть отмеченным день, ясный – ни облачка, тихий, не особенно жаркий с какою-то особой прозрачностью воздуха. Вода в Волге как зеркало с ясным отражением противоположного берега. Красота. Л[иза] ездила в Рыбинск. Из газеты, ею привезенной, стало известным, что кадеты не согласились вступить в министерство. Итак, будет министерство

только социалистическое. Социализм у нас еще не исчерпал себя до конца; пусть исчерпает, только чего это будет стоить?

5 августа (23 июля). Воскресенье. День пасмурный, северный ветер и к вечеру дождь. У пристани во время 12-часового парохода я встретил нашего соседа-лесопромышленника, еврея Городинского из Рыбинска, который развернул при мне только что полученную газету, и мне бросились в глаза зловещие заглавия крупным шрифтом: «Конфликт Временного правительства с Верховным главнокомандующим», «Кризис власти», «Арест Гурко» и пр. и пр. Он прочел мне несколько выдержек. Тяжко! То, что происходит в Петрограде, – это агония социалистического правительства, совершенно бессильного и разваливающегося: подал в отставку и сам глава его Керенский. Собиралось совещание вождей партий в Зимнем дворце – точно консилиум врачей у постели больного. Я никак не думал все-таки, чтобы наш социализм оказался настолько слаб и беспомощен, каким он теперь явился. На войне крах, пустая казна, полная анархия, отпадение Украины и Финляндии – вот его результаты. Партии сталкиваются, борются, стремятся достигнуть своих партийных целей и стремлений, и нет такой силы, которая бы стояла над партиями и хотя бы символизировала только всю Россию в целом и общем. Подумав об этом, многие станут монархистами. То, что она может беспристрастно выситься над партиями и взирать только на государство как единое общее, – есть ценное свойство монархии. Даже президент республики – все же член той или иной партии и невольно клонит в партийную сторону. <…>

<6 августа (24 июля) – 8 августа (26 июля)>

9 августа (27 июля). Четверг. Один из превосходнейших ясных и теплых дней, красящих все лето. Утром я ездил на почту в Песочное за деньгами, которые здесь плывут со скоростью, превосходящею скорость течения Волги. Для работы утро пропало. <…>

В «Русских ведомостях» статья о безвыходном положении вследствие того, что партии, раздирающиеся враждой, столкнулись, ни одна не хочет уступить «и нет верховного арбитра, который мог бы разрешить это столкновение, гибельное для России». Что же это, как не воззвание почтенной газеты к монархии. Опыт пережитого выясняет мне с большою убедительностью два заключения. 1) Монархия в России не доделала своего, может быть, жестокого и неблагодарного, но необходимого дела, которое было доделано ею ко времени революции во Франции. Она не закончила еще слияния частей России в одно национальное целое. Части эти только и держались монархом, а когда его не стало – они начали разваливаться. Монархия объединяла их, нередко прибегая и к принудительным, насильственным мерам, и весь odium[209] за них падал на нее. Но это дело необходимости, если мы не хотим развалиться. 2) Русский народ не приобрел еще такого характера, выдержки и развития, чтобы те партии, на какие он теперь распадается во взаимной своей борьбе, могли обойтись без «верховного арбитра», голос которого был бы уже окончательным и безапелляционным. Может быть, во Франции и Америке это можно. Но у нас, как показывает опыт, гибельно, и жизнь сама приведет нас к тому, к чему она всегда приводила при раздорах партий: или к тирании, если в народе есть спасительное чувство самосохранения, или к такой же политической гибели, какую испытала Польша. Из абсолютной монархии прямо в «демократическую республику» не прыгают.

<10 августа (28 июля)>

11 августа (29июля). Суббота. Л[иза] уезжала рано утром в 5 час. в Рыбинск, как она это обыкновенно делает здесь по субботам, и вернулась в 12 не только с мясом и зеленью, но и с мешком ржаной муки. Все же насколько жизнь здесь в отношении продовольствия обставлена лучше, чем в Москве! Есть, по крайней мере, все основное необходимое, и даже мясо. Все страшно дорого, но имеется, и не надо прислуге стоять в очередях, как в Москве. Но дороговизна прямо ужасающая. То, что стоило раньше 15 коп., стоит теперь 1 р. 15, и все в той же пропорции. У нас уже не рубль, а что-то меньше франка. Мне удалось много поработать. Сегодня подходил к нашей даче нищий. Я вынес ему пятак, но стал делать замечание, что теперь заработать можно и т. д. Но он мне возразил: «Плохя! Плох! Мне денег не нужно!» – и взглянул на меня такими ясными, кроткими и умными глазами, что мне стало совестно. Сколько раз давал себе слово таких замечаний просящим не делать. Рожь уже сжата. На березах кое-где появляются желтые, золотые ветки. «Помни, скоро лист желтеет, быстро твой проходит май!»

<12 августа (30 июля) —14 августа (1 августа)>

15 августа (2 августа). Среда. <…> Газета отравила по обыкновению. Из Румынии нас гонят, а стало быть, пропадает и Румыния, как Сербия и Бельгия. Зачем-то понадобилось переводить царскую семью – в Тобольск! Ведь это лишнее издевательство в угоду разным советам! Потеряв веру в икону, недостаточно снять ее из переднего угла, но надо еще надругаться над нею! Вот они, дикари! Почему же Иаков II, Карл X, Людовик Филипп да и теперь греческий король Константин могли уехать за границу и жить себе там – но это в цивилизованных странах. Наши

I

Неудовольствие, неприязнь (лат.).

верховоды играют теперь во французскую революцию XVIII в., о которой они кое-что почитали. Но народ наш еще не французы XVIII в., а немцы эпохи Реформации XVI столетия, когда, переставая верить в иконы и мощи, выволакивали их из церквей и всячески надругались над ними.

16 августа (3 августа). Четверг. <…> После обеда мы с Миней ездили в Рыбинск <…>. В Рыбинске на пристанях и на набережной масса поражающих грязным и неряшливым видом оборванцев-солдат, в защитных рубахах без погон, стоят без дела и грызут подсолнухи, необыкновенно тупо смотря на окружающее. Иные предлагают услуги по переноске тяжестей. И эта рвань – наша армия! Куда же ей сражаться с обученными и вымуштрованными немцами? Это тунеядцы, бездельничающие по целым дням, на которых жалко смотреть, и это, впрочем, также избиратели на городских выборах в Рыбинскую думу, предстоящих 6 августа. Я думаю, что даже турецкая армия теперь более обучена, занята и более военного вида, чем этот паскудный сброд. И пять месяцев только назад еще можно было гордиться нашим войском!

17 августа (4 августа). Пятница. Стоит все время великолепная ясная погода. <…>

Прочел в «Русских ведомостях» статью о денежном обращении, в которой доказывается, что денежное обращение после революции стало много хуже, чем было при старом порядке. <…>

Итак, денежное обращение – хуже, продовольственное дело – хуже, о военном деле и говорить нечего, суда и полиции совсем нет. Что же стало лучше после переворота? Свобода? Но министры получают право закрывать газеты, запрещать съезды и собрания, и, наконец, министр юстиции Зарудный^93 <…> вносит законопроект о предоставлении двум министрам – внутренних дел и юстиции – по соглашению без суда арестовывать в административном порядке и ссылать в определенные местности лиц, действующих контрреволюционно или опасных для революции! Где же эти свободы, что от них остается и чем все это отличается от старого порядка?

<18 августа (5 августа) – 19 августа (6 августа)>

20 августа (7 августа). Понедельник. Все время стоит на редкость хорошая, ясная и теплая погода. Утром мы занимались с Миней. Я работал затем до 6 час. вечера, и после того мы катались с ним на лодке в Лучинское; вернулись в 9-м часу. Не глядеть бы лучше в газеты! Петроградский главнокомандующий ген. Васильковский^94 подал в отставку – это уже и не запомнишь, который по счету главнокомандующий Петроградским округом уходит из-за конфликта с Советом солдатских и рабочих депутатов, в котором имеется секция, руководящая военными делами, подобно тому, как там есть секция дипломатическая и т. д. Словом, это особый параллельный государственный механизм. Отрекшегося государя везут в Тобольск, в чем я вижу исключительно издевательство над ним. Я было надеялся, что поезд направится в Архангельск, затем на корабль и в Англию. Эх, совершенно еще мы варварская страна, на каждом шагу в этом убеждаешься. Фигляр К[еренский] кричит о равенстве и братстве, когда вокруг все хватают друг друга за горло и душат. Смешной и жалкий фигурант.

<21 августа (8 августа) – 27 августа (13 августа)>

27 августа (14 августа). Понедельник. Утро за работой до чая. Затем ходили в Лучинское за картофелем – насколько здесь жизнь легче, чем в Москве. Главные предметы продовольствия здесь можно достать без препятствий, заплатив, конечно, втрое-впятеро дороже, чем прежде, но все-таки все можно достать, тогда как в Москве не достанешь ни за какие деньги. Газеты принесли известие о первом дне Московского совещания: речи, речи и речи, а в речах слова, слова и слова. Керенский поносил старую власть, сваливая на нее все происходящие безобразия, выкрикивал много важных и торжественных слов: верховная власть, государственная мощь, сам он – верховный глава верховной власти, Временное правительство будет действовать железом и т. д. Он начинает наконец понимать, что такое государство и что правительство – не ученое собрание, воодушевленное идеей непротивления злу. Но ведь все это слова! Все только и твердят о необходимости власти, ее прямо жаждут, как воды в пустыне. Но где же она? Слова – громкие и высокие, а все мы видим, что у правительства все что угодно есть, кроме только власти. Кто же его слушается? Армия, которая бежит? Рабочие, которые не работают? Украинская рада, которая созывает украинское Учредительное собрание? Финляндия, собирающая распущенный Сейм? Плательщики налогов, не платящие их? И Москва забастовкой трамваев, трактиров и других заведений в знак протеста против совещания показала, каким авторитетом пользуется в ее глазах верховная власть Временного правительства. Министр финансов[Н.В. Некрасов]95 приводил цифры, но цифры потрясающие. Он сказал, что ни одно царское правительство не было столь расточительным, как революционное. Содержание «продовольственных комитетов» обходится казне в 500 милл[ионов] в год; содержание земельных комитетов в 140 милл[ионов]. На пайки семьям запасных испрашивается 11 миллиардов. Бумажек старое правительство печатало меньше 200 милл[ионов] в месяц, временное по 800 милл[ионов]. Недоимочность доходит до 43 %. Хуже нельзя себе ничего представить. Дорого обошлась России свобода, и при такой дороговизне по карману ли она нам?

28 августа (15 августа). Вторник. <…> Речь Керенского в Государственном совещании произвела на меня впечатление танца, исполненного канатным плясуном, жонглировавшим в то же время высокими государственными понятиями. Где же были ваши дела за 5 месяцев? Была ли у вас хоть капля той власти, о которой вы говорите, когда вы ходили на задних лапках перед Советом рабочих и разных других депутатов?

<29 августа (16 августа) – 30 августа (17 августа)>

31 августа (18 августа). Пятница. Утро пасмурное, но затем с полудня день опять ясный. Я ездил в Песочное по денежным делам, а после обеда прилежнейшим образом предавался работе. После чая гуляли с Л[изой] и дошли до беседки на обрыве в имении Теляковского. Второй день не получаем газет и не знаем, «объединились ли все живые силы страны», состоялось ли «спасение революции, а кстати, и страны», продолжает ли отечество стоять «на краю гибели» и т. д. Какая масса запошленных выражений наполняет теперь газетные столбцы и как быстро благодаря усиленной всеобщей болтовне испошливается всякое новое выражение! Вечер теплый, тихий и лунный. На реке серебристый отблеск в переливах воды. Слышны были звуки какого-то струнного инструмента с далекой лодки. Поэзия!

<1 сентября (19 августа) – 2 сентября (20 августа)>

3 сентября (21 августа). Понедельник. <…>…Узнали зловещую новость о взятии Риги немцами. Как говорил Корнилов, открыта дорога к Петрограду, а без Петрограда, где все заводы, едва ли мы можем вести войну. <4 сентября (22 августа) – 5 сентября (23 августа)>

6 сентября (24 августа). Четверг. Утром занятия с Миней. Затем они с Л[изой] уехали в город на пароходе «Пчелка». Часов около двух начался сильнейший ветер и дождь, совсем осенняя холодная погода. Пользуясь уединением и тишиной, я усерднейшим образом изучал пребывание Петра в Англии, бросив работу, когда стало темнеть. К возвращению моих путников, неожиданно застигнутых таким ненастьем, я позаботился о домашнем уюте, затопил печь – дров, мною же нарубленных, здесь сколько угодно из сухих деревьев и ветвей. Встретил их на пристани Кашинского пароходства. Свирепствовал ветер, и лил дождь. У нас на столе, освещенном лампой, дымился суп – да еще куриный, была курица с рисом, шумел, как бы разговаривая, самовар, весело трещало пламя в очень нагревшейся печи. Мы в разговоре отметили эту картину благополучия, потому что в Москве будем голодать и холодать. Газет опять не было – и отлично.

<7 сентября (25 августа)>

8 сентября (26 августа). Суббота. Утром я ездил в Песочное на почту за финансами. Холодно, серо, сильный ветер. Из полученных газет бросилось в глаза известие о паническом бегстве жителей Петрограда. На Николаевском вокзале столпотворение. Но можно ли бежать 3 миллионам жителей! Можно ли эвакуировать такой город? Неужели сдаваться? А развязка кажется близкой. Уехали наши новые знакомые Олтаржевские, и мы остаемся только с ближайшими соседями. После обеда выглянуло осеннее солнышко. Мы с Л[изой] гуляли до чая, а после чая с Л[изой] и М[иней] ходили за грибами. Заходили в церковь ко всенощной, и были в церкви сначала только мы, а затем пришли Климины. Есть своеобразная поэзия в сельской церкви за вечерней службой «Свету Тихому». В связи с переживаемым врезался мне особенно стих псалма: «Не до конца прогневается»[210]. Господи, не прогневайся на нас до конца! На Россию.

<9 сентября (27 августа)>

10 сентября (28 августа). Понедельник. Утром – сборы в путь. Мы отправились с 12-часовым пароходом на Романов[211]. В начале 12-го мы уже были на пристани в ожидании парохода, как случился эпизод, несколько изменивший план нашего путешествия: с пристани из корзинки удрал кот Васька и бежал в прибрежные кусты. Все попытки его найти оказались тщетны, и прислуге пришлось остаться до 4-часового парохода, чтобы кота захватить, так как жаль было оставлять его на произвол судьбы. Итак, мы тронулись в путь не вчетвером, как предполагалось, а втроем. В Романове нас встретил на пристани о. Аркадий, сообщивший, что для нас имеется лошадь для перевоза нашего имущества на тот берег в Борисоглебск. Он звал нас непременно зайти к себе. Действительно, пристав в Борисоглебске, мы нашли лошадь и очень удобную и поместительную телегу, в которую сложили наш довольно значительный скарб. <…> Воз с нашими вещами тронулся, а мы последовали за ним. Эта процессия возбудила в тихом Борисоглебске большую сенсацию, как нечто редкостное для его мирных, никуда, очевидно, никогда не выезжающих жителей. Встречные борисоглебцы останавливались и с удивлением на нас смотрели. Один господин подошел к нам и с каким-то тревожным любопытством спросил: «Скажите, пожалуйста, вы из Петрограда бежите?» И когда мы ему разъяснили, в чем дело, он несколько раз повторил: «Спасибо, спасибо за беспокойство!» <…> Дом, где живет дочь о. Аркадия, неподалеку от перевоза на высоком берегу. Мы были очень радушно встречены и угощены. Светлая уютная квартира с великолепным видом на Волгу и на противоположную сторону, изящно обставлена. На столе – полное изобилие: чай, сахар – пиленый, мед, арбуз, виноград, белый хлеб – это в нынешнее-то время. Дрова в Романове – 28 руб. саж[ень], тогда как в Москве – 100 р. В мирной и дружелюбной беседе с о. Аркадием, его женой и дочерью мы провели с час, а затем, сердечно простившись с ними, поспешили на самолетную пристань[212] встречать нашего беглеца. Кухарка благополучно везла его в корзинке. <…>. День в Романове произвел на меня самое отрадное, успокаивающее действие. Красота города, расположенного на обоих высоких берегах Волги, множество церквей старинной архитектуры, домики, утопающие в зелени садов, и красота из красот Романова – его дивный собор[213] – все это производит чарующее впечатление. Собор заслуживает не меньшего внимания, чем готические соборы в Германии и Франции, чем какой-нибудь duomo[214] в итальянском городе. Как мы хорошо знаем чужие древности и красоты и как мало знаем и плохо ценим свои! На станции пришлось подождать часа два. В ожидании поезда публика располагается со своими чемоданами и корзинами прямо на открытом воздухе, так как никакой платформы нет. Поезд стоит открытый, можно заблаговременно влезать в вагоны и занимать удобные места, что мы и сделали. Предстояло еще препятствие: у нас было множество багажа, а в газетах было уже напечатано распоряжение о сокращении багажа до 5 пудов на человека. Да и заведующий станцией сказал, взглянув на наш багаж, что он «подозрителен», теперь спекулянты провозят в багаже товары. Я ответил ему, что я не спекулянт, а профессор Московского университета, и он стал очень почтителен со мною. Теперь, оказывается, подвергают багаж осмотру. Мы были избавлены от этого неудобства, отлично устроились в вагоне, заняв верхние места, и в 8 час. 15' двинулись. <…>

11 сентября (29 августа). Вторник. Так в тесноте и духоте мы все же без особенных приключений добрались до Москвы. <…> Сели на трамвай… на Садовой. Сияло солнце, после ночного дождя московские улицы были освежены, и не было пыли, и у меня на душе были еще впечатления от тишины и благополучия Романова-Борисоглебска. Сосед мой держал № «Русского слова», и я, заглянув в него, заметил тревожные заголовки «Конфликт Временного правительства с Корниловым. Отказ

Корнилова от должности». Я понял, что Корнилов вышел в отставку, и опять появилось жуткое, тревожное чувство за нашу судьбу, когда немец взял уже Ригу. Все утро мы заняты были разборкой и устройством, и только затем, выйдя с Миней прогуляться, я купил газету и прочитал потрясающие известия, что дело идет не об отставке Корнилова, а происходит открытое и вооруженное столкновение Верховного главнокомандующего с правительством. Известия крайне сбивчивы, и в газетах тон выжидательный. <…>

12 сентября (30 августа). Среда. Я оказался прав. Восстание Корнилова не имело успеха и оказалось авантюрой. Если это так, то как можно было затевать подобное предприятие? <…>

<13 сентября (31 августа) – 14 сентября (1 сентября)>

15 сентября (2 сентября). Суббота. Утром удалось, хоть немного, позаняться биографией Петра. Пожалеешь о свободных днях в Шашкове! После завтрака отправился в Университет на заседание Совета… <…> Выходя, в коридоре беседовали с М.К. Любавским, Готье, Егоровым и И.А. Каблуковым^96 о текущих событиях. М.К.[Любавский] махнул рукою, и мы оба сошлись на том, что погибаем. Он сильно похудел и как-то осунулся. Да и все мы похудели и постарели. Во время осады города месяц службы идет за год. И мы теперь живем день за месяц, а месяц за год. <…>

16 сентября (3 сентября). Воскресенье. Выехал утром в Посад на заседание Совета Академии. В заседании, очень многолюдном, рассматривались новые учебные планы, текущие дела и вопрос о кандидатах в ректоры. Все с большими спорами о мелких делах, так что заседание тянулось, к общему утомлению, целых пять часов. <…> Поездка моя в Посад оказалась не из приятных. Не говорю уже о мытарствах с трамваем, которые скрасились беседой с доктором Э.В. Готье, дядей Юрия[Готье]. В вагоне II класса – солдаты без билетов. В гостинице верхний этаж занят офицерами переведенной в Посад военной электротехнической школы; теснота, и я едва нашел маленький и очень грязный номер, где и пишу сейчас эти строки. Прежде поездки в Посад доставляли мне большое удовольствие; теперь это – страдание. Все же за заседанием, в котором академические профессора с необыкновенной горячностью барахтались в академических мелочах, можно было забыться – как будто в России за академическими стенами ничего не происходит. А между тем, как вспомнишь, что делается, – мороз подирает по коже. В Выборге солдатами убито 15 офицеров и в Гельсингфорсе – четверо. Прямо кошмар какой-то! Видимо, немцы решили выбить таким способом через наших же большевиков офицерский состав, а куда же годится такая обезглавленная армия! Дело наше проиграно.

17 сентября (4 сентября). Понедельник. Встал очень рано, в начале 8-го часа, т. е. по-настоящему 7-го. Был в монастыре и купил 2 просфоры к чаю, потому что иначе хлеба нельзя здесь, как и в Москве, добыть без карточек. Просфоры по 5 коп., величиною каждая в грецкий орех. <…>

18 сентября (5 сентября). Вторник. Начал чтение лекций в Академии с указаний на трудность занятий наукою при окружающих обстоятельствах. <…> В 11 час. я уже освободился и отправился домой. На вокзале не мог ничего съесть, т. к. ничего нет, и поехал с совершенно пустым желудком. Мы привыкаем к голоданию. В вагон II класса влез на одной из промежуточных станций солдат, неуклюжий, неряшливый, растрепанный, с обросшими волосами, нагло развалился, облокачиваясь на спинку скамьи, – все это проделывал перед офицерами, делавшими вид, что не обращают на него внимания. Не посмели спрашивать у него билета и проверявшие билеты контролеры – они, очевидно, под страхом распущенной солдатчины. <…>

<19 сентября (6 сентября) – 24 сентября (11 сентября)>

25 сентября (12 сентября). Вторник. В газетах – отставка обер-прокурора Синода Карташева^97, вызванная, как он сам пишет в прошении об увольнении, «невозможностью работать вследствие засилья социалистов». <…> Вечером у меня преосв. Сергий^98, Богословские, Готье. Оживленный разговор и всеобщее негодование по поводу текущих событий. Липа пришла со своим хлебом и сахаром. На блюде у нас было подано немного рыбы, далеко не столько, чтобы быть сытыми. Это стоило 14 рублей. Арбуз – 2 р. 50 к., и все так. На такой почве неизбежны взрывы.

<26 сентября (13 сентября) – 4 октября (21 октября)>

5 октября (22 сентября). Пятница. <…> Вечер у Карцевых для выбора «домового комитета», Л[иза] согласилась по настоянию Карцевых быть таким комитетом. Разговор о текущих или, вернее, бешено мчащихся событиях, главным из которых, конечно, является надвигающаяся железнодорожная забастовка. Есть железнодорожники, например машинисты, действительно обездоленные, и преступно виновато правительство Керенского, не умевшее их вовремя удовлетворить. Получалась такая несправедливость, что, между тем как чернорабочие в мастерских, прослужившие всего год, получают до 500 руб. в месяц, машинисты, служащие 20–25 лет, должны довольствоваться всего 250 рублями. Эту несправедливость давно следовало устранить. Ответственность за нее падает всецело на правительство. Но есть ли в России правительство? Каждый день я беру в руки газету с этим вопросом: ну как, есть ли в России правительство? И по прочтении убеждаюсь, что его все нет.

<6 октября (23 сентября)>

7 октября (24 сентября). Воскресенье. <…> Железнодорожная забастовка началась. Правительство формируется. Судьба России, как оказывается, зависит от того, как поступит Кишкин", даст ли он согласие вступить в министерство на пост министра призрения или не даст. Вот от чего зависит судьба России. А что такое Кишкин, как не самый посредственный из посредственных кадетов, если не попросту глупый человек? Вот до чего доходит человеческое затмение. Да и есть ли теперь Россия? Вот вопрос, о котором стоит подумать.

8 октября (25 сентября). Понедельник. Что Россия теперь не государство, это для меня ясно, ибо государство есть человеческое общество, объединенное верховной властью, а где же у нас верховная власть. Ею не обладает Временное правительство – потому что оно «подотчетно» какому-то Демократическому совету, образовавшемуся из Демократического совещания. Ею не обладает и этот самозваный Демократический совет. Итак, не будучи государством, Россия теперь – первобытное, естественное состояние людей. Есть разные союзы, которые борются между собой и бастуют, стремясь каждый урвать себе кусок из бывшего государственного достояния. Железнодорожная забастовка продолжается и развивается. <…>

9 октября (26 сентября). Вторник. В газетах об образовании министерства, которого уже по счету? Все те же. Но спасение России, несомненно, обеспечено: Кишкин согласился стать министром призрения. Ура! На выборах в районные думы, происходивших в воскресенье, победили в одних районах, в том числе и в нашем, кадеты, в других, где целыми полками выбирали солдаты, – большевики. Социал-революционеры потерпели полный провал, никому не дав «земли», которую они обещали на выборах в общую Городскую думу. Большевики свою победу обеспечили еще более наглым обманом: их агитаторы перед выборами ходили по дворам и обещали, если их выберут, выдавать по 1 ½ ф. хлеба на человека в день вместо выдаваемых теперь ½ ф. Газета по-прежнему безотрадна: бунт, буйство, насилие, грабежи, погромы и все в том же роде. Все имения Козловского уезда Тамбовской губернии разграблены, в том числе и те, которые отданы были земству, школам и т. д. Пугачевщина в полном разгаре. <…>

<10 октября (27 сентября)>

11 октября (28 сентября). Четверг. <…> В газетах письмо офицеров стоящей в Москве артиллерийской бригады. В письме приводятся случаи оскорблений и даже избиений офицеров солдатами, и офицеры заявляют, что при таких условиях они считают свою службу лишенной смысла, и просят военного министра разжаловать их в рядовые; в этом положении они будут полезнее. Это крик наболевшей от безобразий последнего времени офицерской души. Нельзя читать письма без волнения.

<12 октября (29 сентября) —17 октября (4 октября)>

18 октября (5 октября). Четверг. Утро в тишине за чтением книги Иконникова «Максим Грек» ради заседания сегодня Исторического общества[215], в котором назначен был доклад Ржиги^100 о Максиме Греке. Был на семинарии в Университете от 4 до б, а затем, т. к. мне оставался перерыв до заседания Исторического общества только в размере 1 часа, от 6 до 7, то я зашел в ближайшую кофейню Филиппова слегка подкрепиться. Стакан кофе стоит 70 к. Хлеба никакого нет. По соседству со мной сидел молодой, высокий, статный офицер с необычайно голодным видом. Осведомившись по карточке о ценах блюд, он спросил самое дешевое – два бутерброда с телятиной. Цена микроскопического бутерброда, на маленьком-маленьком кусочке хлеба, – 1 рубль. Он съел их два – т. е. проглотил их в два глотка моментально – и выпил два стакана бурды, называемой кофеем, заплатил за это 3 р. 40 к. и вышел, конечно, таким же голодным, как вошел.

Цены прочим блюдам – 4, 4 р. 50, 5 р. Порция ветчины – 6 руб. Вот и живи на офицерское жалованье.

<…> Доклад Ржиги очень интересен и подал повод к оживленным прениям. <…> Возвращались домой Любавский, Егоров, Бахрушин^101 и я вместе. Бахрушин поселился теперь в нашем переулке и сделался моим соседом. Вернувшись домой, я поужинал, но мог бы и не ужинать, хотя с утра ничего не ел. Мы совершенно отвыкаем есть. Попросту начинаем голодать.

<19 октября (б октября) – 31 октября (18 октября)>

1 ноября (19 октября). Четверг. Утром, проводив Миню, занимался биографией, и удалось написать о церковности в английской жизни XVII в. и об интересе к этой ее стороне у Петра во время его пребывания в Англии. К 2 пошел в Университет на семинарий. Заходил в канцелярию взять себе удостоверение на право въезда в Москву (от Троицы). Вечер у А.П. Басистова с преосв. Сергием[Сухумским], который заезжал за мною и по возвращении от А.П.[Басистова] ночевал у меня в кабинете. Беседовали о событиях. Грустное и возмутительное зрелище: погромы помещичьих имений и фабрик, но ведь вы же сами, господа родзянки, трубецкие, болконские, Коноваловы, рябушинские и пр., содействовали им, сведя с престола символ права и не сумев заменить его другим символом, необходимым для темного народа. Наш солдат и мужик поняли, очевидно, что с падением царя пала всякая власть и стало возможно делать что хочешь, между прочим, и грабить. Не пожинаете ли вы то, что сами же посеяли. С царем у нас исчезло и право собственности. В газетах опять о забастовке городских рабочих, которые устраивают ее, науськиваемые большевиками, как средство смуты, а вовсе не из экономических потребностей. В корне это, конечно, затея большевиков, и в самом глубоком корне – немецкие деньги, для нашего развала. В Петрограде со дня на день ожидается восстание большевиков, правительство живет под этим страхом и не принимает никаких мер против открыто производящихся приготовлений к восстанию!

2 ноября (20 октября). Пятница. Утро посвящено было подготовке к лекции в Университете. Семинарий на Женских курсах. Представленные работы отлично исполнены. Вечер дома за подготовкой к лекции. В ночь на завтра должна начаться забастовка городских рабочих. Им сделаны все уступки, но они, ясно совершенно из политических побуждений, хотят все же бастовать. Это одна рука вызывает планомерно выступление большевиков в Петрограде и забастовку городских рабочих в Москве. Господи, на каком безобразном интернациональном воляпюке говорят эти товарищи большевики. Совет рабочих и солдатских депутатов начинает издавать «декреты» и выражается так: «Прини мая во внимание, что предприниматели, саботируя производство, провоцируют стачки, совет декретирует» и т. д. Что станется с русским языком после таких упражнений. Уже эта одна порча языка есть их великое преступление против России. Милюков, коего я вообще далеко не поклонник, произнес отличную речь по внешней политике, совершенно разбив наказ «товарищей» особому их делегату Скобелеву на Парижскую конференцию[216].

3 ноября (21 октября). Суббота. Забастовка городских «товарищей» не состоялась, очевидно, потому, что не состоялось и выступление в Петербурге. Дано несколько времени отсрочки. <…>

4 ноября (22 октября). Воскресенье. Именины Л[изы]. Утром прогулка и дома за чтением академических рефератов, а затем за Маколеем[217]. Это наслаждение можно позволять себе по воскресеньям. По случаю именин у нас гости: Богоявленские и Холи^102, т. е. самый тесный родственный круг. Был жареный гусь – увы, вероятно, в последний раз! В Москве наступает голод; хлеба будем получать по ½ ф. на человека.

<5 ноября (23 октября)>

6 ноября (24 октября). Вторник. Утро за работой над Петром, и удалось кое-что сделать. К часу дня – на факультетское заседание в Университете. <…> Вечером мы с Д.Н. Егоровым, за которым я зашел, были на заседании Археологического общества[218]… <…>

В Петрограде явный мятеж гарнизона против правительства, поднимаемый «товарищем» Троцким^103, выпущенным из заключения под залог и безнаказанно ведущим свое дело. И нет у правительства силы пресечь это беззаконие! Канатный плясун[А.Ф. Керенский], ходивший все время на задних лапках перед товарищами, кажется, дотанцовывает свои последние дни. Ушел из военных министров шарлатан и негодяй Верховский^104, объявивший себя интернационалистом. Это министр вроде Чернова в земледелии. Что же это делается с русскою землею? И неужели не явится избавитель?

7 ноября (25 октября). Среда. Утро за работой над Петром. Биография Петра получает для меня теперь новый смысл. В то время, когда мы так позорно отдаем все то, что при нем приобреталось с таким упорным трудом и с такими потерями, отрадно остановится на этих славных страницах нашего прошлого, когда Россия проявляла в Петре свою бодрость, энергию и мощь. Это была не та дряблая, гнилая, пораженная неврастенией и разваливающаяся Россия, которую видим теперь. Может быть, если моя работа когда-либо увидит свет, она будет небесполезна в годину унижения и бед, показывая нашу славу в прошлом. Может быть, она посодействует нашему возрождению, внеся в него крупицу здорового национального чувства! Но это, конечно, мечты. События в Петрограде развертываются. Восстание началось открыто. Керенский же занят выработкой «юридической квалификации» движения большевиков, которую он развивал в Совете республики. Итак, вместо энергичных, быстрых и решительных действий – все та же словесность. Опять словесные танцы на канате, опять жонглерство. Он оправдывается «свободами» и говорит, что правительство не спешило с большевиками, давая их замыслам принять определенные формы и надеясь, что они одумаются. Наивно! Если восстание и не удастся, сколько зла, смуты и прямого материального ущерба принесет одна его подготовка, на которую правительство смотрело сквозь пальцы, вместо того, чтобы ее в корне и зародыше пресечь. Я был в Университете, где сначала экзаменовал трех студентов, а потом занимался на просеминарии. <…> На обратном пути видел покупку вечерней газеты нарасхват. Есть известия о захвате в Петрограде Государственного банка, но какие-то смутные. Вечер за Маколеем.

8 ноября (26 октября). Четверг. Газеты не вышли; мы опять в полнейшей темноте, что делается в Петрограде. Самые противоположные слухи: по одним, берет верх Временное правительство, по другим – большевики; по одним, во главе войск, верных Временному правительству, стоит Кишкин – вот истинный спаситель России, по другим – Кишкин сидит под арестом. Ко мне утром заходил один студент Духовной академии, сообщивший, что премьер-министром провозглашен товарищ Ленин, а Бронштейн-Троцкий – министром иностранных дел, а Верховский – военным министром. <…> Студентов на семинарии было меньше обыкновенного. Холод в Университете отчаянный: в профессорской 9°. Отличная сухая и ясная погода, державшаяся весь октябрь, сегодня изменилась к худшему, падает мокрый снег хлопьями. Кое-где на улицах караулы из юнкеров. Но Кизеветтер сообщал, что командующий войсками полковник Рябцев^105 занят только внешней охраной порядка, не держит ни той, ни другой стороны, а выжидает, чья возьмет в Петрограде. Городской голова[В.В. Руднев]106 также. Вчера он в Думе сказал, что большевиками разогнан Совет Республики. Москва опять в этом переломе никакого активного участия не принимает и пойдет за Петербургом.

9 ноября (27 октября). Пятница. Продолжается полнейшая неизвестность; газеты не выходят. Утром я готовился к лекции. <…> Был на семинарии на Курсах. Там происходит забастовка служителей; двери заперты, надо было звонить, отпирают и дежурят в передней сами курсистки. <…> Множество разных слухов. Говорили, что крейсер «Аврора» палил по Зимнему дворцу, выпустил 1000 снарядов и разрушил дворец, причем погиб женский батальон. Занятия новгородскими писцовыми книгами шли в моей группе с таким вниманием, как будто ничего вокруг не происходило, много лучше, чем в Университете. Вечер дома за чтением. Ночью на 28-е (я пишу эти строки 28 утром) в 4 час. я услыхал сильную ружейную стрельбу, продолжавшуюся до половины пятого. Затем она несколько раз возобновлялась. Я не мог уже заснуть. Значит, началось и в Москве! Где палили, разобрать было невозможно. Выстрелы раздавались гулко среди ночной тишины.

10 ноября (28 октября). Суббота. Весь день до поздней ночи раздавалась перестрелка, трещали пулеметы, щелкали револьверные выстрелы. Иногда все это раздавалось очень близко от нас. <…> Весь день мы сидели дома. Л[иза] и Миня занимались рубкой капусты на дворе. Я работал над биографией Петра и сделал для такого тревожного дня довольно много. Говорили по телефону с Богоявленскими и Богословскими. Вечер за чтением. От Карцевых достали вышедшие сегодня социалистические газеты с очень скудными известиями. Есть известие, что на Петроград идут правительственные войска. Министры сидят под арестом. Ленин объявился в Петрограде и выступал с речью на каком-то собрании. Ясно, следовательно, что его не арестовывали просто потому, что не хотели его брать, зная прекрасно, где он находится. Малянтович^107, выпуская большевиков перед самым восстанием, вел двусмысленную игру, да и Керенский, конечно, также.

11 ноября (29 октября). Воскресенье. Всю ночь и весь день стрельба из ружей, пулеметов, револьверов, а временами и орудийная. К нам на двор залетела шальная пуля, пробила окно в сторожке и застряла в раме. Так что и на дворе, где Миня бегал беспрепятственно, оказывается, небезопасно. Я целый день был за работой над Петром. Вечером к нам заходила В.А. Карцева, и, пока она сидела у нас, было два страшно сильных выстрела из орудия. У нас звенели стекла. Таких же несколько выстрелов было в 12 часу ночи, когда мы уже легли спать. Богоявленские сообщили по телефону известие, что Керенский «взял Петроград» и «крейсер „Аврора“ сдался». В своей последней речи в Совете республики Керенский назвал Ленина «государственным преступником», а Ленин в своей первой речи в Совете съезда депутатов (?) назвал Керенского государственным преступником. Курьезно! Идет война двух государственных преступников. В Смутное время второй самозванец появился, когда погиб первый. Теперь второй самозванец согнал первого с престола. В истории основное бывает сходно с различиями в частностях.

12 ноября (30 октября). Понедельник. День особенно жаркой перестрелки. Все утро пушечная пальба. Где-то около нас ружейный огонь, очень сильный, целое сражение. По нашему двору звенят пули. Два раза к нам прибегала В.А. Карцева говорить по телефону и во второй раз привела одного гимназистика, который, идя по нашему переулку и застигнутый перестрелкой, прижался к воротам. Он от нас говорил по телефону с сестрой, живущей в Денежном же переулке № 4. Но пробраться туда не было возможности. Звонил Д.Н. Егоров, сообщивший, что у них у Успения на Могильцах творится сущий ад. Очевидно, что наша местность сделалась ареной каких-то военных действий. Все так неясно, и неизвестно, что делается вокруг. Я работал над биографией, и мне удалось составить описание дней 1–3 марта 1698 г. На вечер мы из кабинета перешли в более спокойную комнату Л[изы], откуда менее слышно стрельбу. В 10-м часу вдруг повсюду погасло электричество; мы очутились в полнейшем мраке и в 10 легли спать под выстрелами.

13 ноября (31 октября). Вторник. Наша осада продолжается. Всю ночь на 31-е и весь день пушечная, ружейная и револьверная стрельба продолжалась. Электричество вновь начало гореть. День опять за работой: составлял описание за 5-е марта 1698 г. Начинает тяготить неподвижная жизнь. По утрам прислуга нашего двора проползает как-то в булочную за хлебом и приносит тягостные известия: убили на Сенной площади двух проходивших юнкеров, убили торговца в мелочной лавке, сказавшего зашедшим в лавку солдатам, что у него нет табаку. Вечером Карцевы каким-то образом достали газету «Вперед», социал-демократическую, но не одного толка с большевиками. Оказывается, что вчерашняя сильная ружейная пальба раздавалась при атаке, произведенной большевиками на здание штаба округа на Пречистенке. Газета говорит о примирении, о назначении «согласительной комиссии». Дело рассматривается не как преступный мятеж против правительственной, даже против верховной власти, а как раздор двух сторон, двух партий, совершенно как на фабрике конфликт предпринимателя с рабочими. Где же государство с его абсолютными велениями? Всякое понятие о нем, очевидно, уже утрачено. Тяжкие мысли приходят о том, к чему, к какой жизни мы вернемся после прекращения этой московской войны, когда стихнут выстрелы. Разве к порядку? Опять почти голод, может быть, и совсем голод, опять эта Городская дума с иудеем во главе, митингующая вместо того, чтобы вести городское хозяйство, опять трамваи, переполненные разнузданной солдатчиной, солдаты, торгующие табаком и калошами, воровство, грабежи и убийства, «большевики» и «меньшевики» и т. д. и т. д.

14 ноября (1 ноября). Среда. Пятый день междоусобной войны. Опять пушки, ружья и пулеметы. Часу в третьем была усиленная канонада и настоящий рев пулеметов. Что это обозначало, неизвестно. Неизвестность, в которой мы живем, увеличилась еще тем, что прекратилось действие телефона, так что сношения с внешним миром, какие были, пресеклись. Заходил к нам ночной сторож, сказавший, что наш переулок обстреливает какой-то субъект в зеленой куртке. Но обстреливает необыкновенно усердно, иногда доходя до какого-то ожесточения. Я много работал.

15 ноября (2 ноября). Четверг. Шестой день сидим в осаде, и этот день под жесточайшим обстрелом. Никто, даже два равнодушнейшие ко всему окружающему плотника, которые работают у Карцевых в кладовой, не решались выходить за ворота и даже по двору проходили с опаской. Смысл этой пальбы для нас совершенно неясен. Все утро и до 4 часов я работал над биографией, зани маясь днем 7 марта 1698 г. – день оказался очень обилен перепиской, и потому над описанием пришлось много посидеть. Все время и пушечная канонада. Я поднялся из-за работы только тогда, когда пуля ударила в нашу стену или крышу, т. к. мне показалось, что она попала в окно и разбила его. Весь день и большую часть ночи таинственный незнакомец, находящийся в переулке, щелкает без устали из револьвера, то приближаясь, то несколько удаляясь, очевидно, ходит по переулку. Какую цель имеет в виду это занятие, неясно. Телефон, конечно, не работает, и мы опять совершенно отрезаны от всего мира и ровно ничего не знаем. Только и отрады, что уйти в прошлое и жить в Лондоне весной 1698 г. Когда работу прекращаешь, смысл бытия теряется.

16 ноября (3 ноября). Пятница. Утром была еще редкая стрельба; но затем все стихло. Такая тишина была уже чем-то удивительным; уши за 6 дней привыкли к выстрелам. Стали доходить слухи со Смоленского рынка через ходивших туда прислуг, что юнкера сдались. Пришедший к Карцевым служащий при их магазине татарин Ях-я рассказал, что видел даже, как юнкера сдают оружие. Слухи эти подтвердились. Пришел Д.Н. Егоров; встречен был нами очень радостно. <…> Есть известие из Петрограда, что Керенский разбит под Петроградом и бежал, переодевшись в матросское платье, и теперь разыскивается. Итак, разыскивается находящийся в бегах Верховный главнокомандующий. Канатный плясун кончил свою карьеру, как и подобало канатному плясуну: свалился с каната и разбился. Чем же психологически объяснить такое наваждение, что он морочил русское общество восемь месяцев? Потом, конечно, объяснят эту непонятную нам, слишком близким очевидцам, загадку. Очевидно, что московские власти, прослышав о неудаче Керенского в Петрограде, решили и здесь сдаться. Тогда зачем же было оказывать сопротивление большевикам вооруженной рукой с горстью юнкеров, зная о настроении московского гарнизона? Жаль юнкеров; много молодых жизней погибло напрасно; а главное – как тяжело, должно быть, начинать военную карьеру сдачей оружия! Итак, Россия докатилась до крайнего левого берега; левее идти уже некуда. События идут своим неумолимым ходом. Удержать волну, предотвратить ее удар о левый берег оказалось невозможным. Надо, чтобы русский крайний социализм обнаружил все свои творческие силы и исчерпал себя до конца. Пресечь этот эксперимент могут, впрочем, немцы, которые, конечно, воспользуются нашими междоусобиями в своих целях. Носились слухи, что они прорвали наш минский фронт и захватили Минск, что взяли Ревель. Все это очень тревожно. Я отвлекался от работы, которой, однако, не прерывал. <…>

17 ноября (4 ноября). Суббота. Утро над биографией. После завтрака мы с Миней гуляли по переулкам нашего района. Много следов от пуль, много разбитых стекол. Есть дома, где почти все стекла выбиты и повреждены снарядами стены. Какое варварство, какое дикое преступление! Глубина русского дикаря, кто изведает тебя! Встречались обыватели интеллигентного вида, унылые, испуганные, хмурого вида, с поникшими головами. У всех на душе тяжелая дума. <…> Ради гимнастики я начал колоть дрова, что оказало самое благоприятное действие. Ко мне заходили два студента из Академии, занесли рефераты и расспрашивали меня о московских событиях. У них в Посаде все было тихо. Приехали было из Александрова большевики, очевидно с завоевательными целями. Все стали разбегаться и прятаться по домам. Но большевики, увидев, что нет никакого сопротивления, уехали восвояси. Вечер за чтением.

18 ноября (5 ноября). Воскресенье. Утром я пошел в церковь на углу Пречистенки и Царицынского переулка, которая мне очень по душе своим видом сельского храма, обстановкой и пением. Батюшка в конце обедни говорил проповедь, в заключение ее возвестил, что сейчас в Храме Спасителя идут выборы патриарха. Он возвестил это как великую радость, и я действительно почувствовал радость. Будет лицо, вокруг которого может сплотиться православная Россия; будет духовный, по крайней мере, центр, к которому должны будут тяготеть рассыпанные, растерзанные, разбитые и измученные. Церковь не изведала, таким образом, анархии, чашу которой пришлось испить государству. Когда во главе государства стали жиды и негодяи, отрадно иметь во главе Церкви чистого и святого отца. Без патриаршества, может быть, и следовало обходиться при царе. Но теперь оно может оказать бесценные услуги для России. Кого выберут? Очевидно, Собор поспешил с избранием ввиду происшедших событий. У нас были Богословские. Мы радуемся теперь, встречая родных и знакомых, точно сто лет не видались. У них в Кудрине тоже были жаркие дела: на Кудринской площади стояла пушка, из которой обстреливались дома на Поварской, и несколько домов, в том числе великолепный дом графини Олсуфьевой, повреждены. Пострадала и церковь Бориса и Глеба на Поварской. Мы по-прежнему в полном неведении о том, что происходит в России и Европе. Наших газет нет; а в социалистических листках, кроме хамской пошлости и взаимной ругани, никаких известий нет. Узнали только, что командующим войсками Московского округа сделан «солдат» Муралов^108. Полкам московского гарнизона предписано «выбрать» себе ротных, батальонных и т. д. командиров, а существующие офицеры будут уволены в отставку. Юнкерские училища закрываются, а юнкера переводятся в рядовые. Вечером я заходил к Карцевым. В.А.[Карцева] сообщила, что немцами взяты Або и Гельсингфорс. Если это так, то решена и участь Петрограда. Кажется, сбываются мои горькие слова, что у нас будет республика под немецким сапогом. Мы едем по кругу справа налево: от царя к кадетам и октябристам (Родзянко, Львов, Гучков, Милюков), от кадетов к социал-революционерам (Керенский), от них еще левее: к социал-демократам – и что же, теперь пойдем обратно, или, что вероятнее, движение наше, сделав полный круг, от крайней левой точки перескочит к крайней правой, и неужели при содействии немцев?

19 ноября (6 ноября). Понедельник. Снег, начавший около полудня таять. Утро за Петром. После завтрака был в Архиве МИД, чтобы осведомиться о С.К. Богоявленском. Они живы и здоровы. В Архиве настроение угнетенное и подавленное. <…> Вечер за чтением. Мысли о том, как гг. Родзянки, князья Пав[ел] Д. и Петр Д. Долгорукие^109, Базилевские^110, Сухотины^111, Коноваловы, Челноковы^112, Рябушинские^113 etc., фрондируя против Николая и учиняя поход против «власти», рубили сучок, на котором сидели. Вот и расплачивайся теперь имениями и фабриками за свое легкомыслие. Два последние перед революцией года «власть» поносилась и проклиналась, и притом не именно Щиколай] II, а «власть» вообще. Только и слышалось в думских речах: «позор власти», «безумие власти», Шингарев вопил: «Во имя борьбы с властью». Вот она и рухнула, эта ненавистная власть, а поди-ка, найди ее теперь. Будут не только руки, а сапоги целовать у Михаила^114 или другого кого-либо, чтобы только взял ее. И не то же ли самое дворянство в лице графа Льва Толстого так старалось о пропаганде идеи социализации земли, о распространении теории Генри Джорджа[219]? Что же плакать о том, что эти идеи, брошенные с таким талантом в народную массу, привились и дали ростки? Пожинайте, что посеяли сами. Если потеряли идею собственности, что же удивляться потере самой собственности.

Нет дневников за 1918 год. – Ред.

Сноски

1 Лиза – Елизавета Петровна Богословская (урожд. Толстова) (1888–1970), жена Михаила Михайловича Богословского.

2 Миня – Михаил Михайлович Богословский (1908–1925), сын Михаила Михайловича Богословского.

3 И.В. Попов – Иван Васильевич Попов (1867–1938), историк Церкви. Профессор Московской духовной академии.

4 Городенский – Николай Гаврилович Городенский (1871–1936), филолог, профессор МДА.

5 Готье – Юрий Владимирович Готье (1873–1943), русский и советский историк, археолог. Профессор Московского университета. Сотрудник библиотеки Румянцевского музея. См. его дневники в наст, изд., с. 254.

6 Протопопов – Александр Дмитриевич Протопопов (1866–1918), русский политик, крупный помещик и промышленник, член Государственной думы от Симбирской губернии. Последний министр внутренних дел Российской империи.

7 Милюков – Павел Николаевич Милюков (1859–1943), русский политический деятель, историк и публицист. Лидер кадетской партии. Министр иностранных дел Временного правительства в 1917 г.

8 П.П. Соколов – Павел Петрович Соколов (1863–1923), психолог, магистр богословия. Профессор МДА.

9 Виппер – Роберт Юрьевич Виппер (1859–1954), историк. Профессор Московского университета.

10 Поржезинский – Виктор Карлович Поржезинский (1870–1929), русский и польский языковед. Профессор Московского университета, Московских высших женских курсов.

11 Эри – Владимир Францевич Эри (1881–1917), религиозный философ и публицист.

12 Г.К. Рахманов – Георгий Карпович Рахманов (1873–1931), из купцов-старообрядцев Рогожской общины, потомственный почетный гражданин, издатель, меценат.

13 Любавский, М.К. Любавский – Матвей Кузьмич Любавский (1860–1936), историк. Профессор Московских высших женских курсов. Ректор Московского университета.

14 Лейст – Эрнест Егорович Лейст (1852–1918), геофизик, доктор философии, доктор физической географии. Профессор, помощник ректора Московского университета.

15 Колчак – Александр Васильевич Колчак (1874–1920), русский военный и политический деятель, ученый-океанограф, полярный исследователь, флотоводец. Командующий Черноморским флотом (1916–1917), адмирал (1918). Вошел в историю как руководитель Белого движения во время Гражданской войны в России.

16 Голубовский – Петр Васильевич Голубовский (1857–1907), историк.

17 Л.М. Лопатин – Лев Михайлович Лопатин (1855–1920), философ, психолог. Профессор Московского университета.

18 Трепов – Александр Федорович Трепов (1862–1928), государственный деятель Российской империи, министр путей сообщения, председатель Совета министров в 1916 г.

19 Штюрмер – Борис Владимирович Штюрмер (1848–1917), российский государственный деятель. В 1916 г. был председателем Совета министров Российской империи, министром внутренних дел, а затем министром иностранных дел.

20 Марков 2-й – Марков Николай Евгеньевич (1866–1945), общественный и политический деятель, депутат III и IV Государственных дум. В 1911–1917 гг. лидер Союза русского народа (обновленческого).

21 Родзянко – Михаил Владимирович Родзянко (1859–1924), русский политический деятель, один из лидеров партии октябристов. Председатель Государственной думы третьего и четвертого созывов. Один из лидеров Февральской революции 1917 г., в ходе которой возглавил Временный комитет Государственной думы.

22 В.А. Бобринский – Владимир Алексеевич Бобринский (1867–1927), граф, земский и политический деятель, крупный землевладелец, предприниматель. Лидер фракции прогрессивных националистов IV Государственной думы.

23 Пуришкевич – Владимир Митрофанович Пуришкевич (1870–1920), русский политический деятель консервативных взглядов, монархист, черносотенец. Организатор и участник убийства Григория Распутина.

24 Шингарев – Андрей Иванович Шингарев (1869–1918), врач, публицист, земский и политический деятель.

25 Распутин – Григорий Ефимович Распутин (1869–1916), крестьянин села Покровское Тобольской губернии. Приобрел всемирную известность благодаря тому, что был другом семьи российского императора Николая II, который, как и все члены его семьи, считал Распутина святым старцем. Вокруг личности Распутина и влияния мифов о нем на судьбу Российской империи ведутся многочисленные споры.

26 Юсупов – князь Феликс Феликсович Юсупов, граф Сумароков-Эльстон (1887–1967), последний из князей Юсуповых, известен как организатор и участник убийства Г. Распутина.

27 Богоявленские – семья Марии Михайловны Богоявленской (урожд. Богословской), сестры М. М. Богословского.

28 Макаров – Александр Александрович Макаров (1857–1919), русский государственный деятель. В 1916 г. министр юстиции Российской империи.

29 Карповичи – семья Карповичей, знакомые Богословских.

30 Д.Н. Егоров – Дмитрий Николаевич Егоров (1878–1931), историк, библиограф. Профессор Московского университета, преподаватель Московских высших женских курсов. Редактор-издатель журнала «Исторические известия».

31 Марг. Мих. – Маргарита Михайловна Егорова, жена Дмитрия Николаевича Егорова.

32 Богословские – семья Сергея Михайловича Богословского, брата М. М. Богословского. В тексте также упоминаются как Холи.

33 Шуваев – Дмитрий Савельевич Шуваев (1854–1937), военный и государственный деятель, генерал от инфантерии.

34 Карцевы – семья Алексея Александровича и Веры Сергеевны Карцевых, соседи семьи М.М. Богоявленского.

35 Алексей Павлович Басистов – Алексей Павлович Басистов (1867 – после 1930), директор Французского реального училища св. Филиппа Нерийского (с 1908), после Октябрьской революции сотрудник отдела статистики народного здравия ЦСУ, товарищ М. М. Богословского с гимназических лет.

36 Николай Михайлович – великий князь Николай Михайлович (1859–1919), историк, археограф, коллекционер, меценат.

37 В.И. Герье – Владимир Иванович Герье (1837–1919), историк, общественный и политический деятель. Профессор Московского университета, организатор и первый директор Московских высших женских курсов.

38 Вильсон – Томас Вудро Вильсон (1856–1924), 28-й президент США (1913–1921). Известен также как историк и политолог. Лауреат Нобелевской премии мира 1919 года, присужденной ему за миротворческие усилия.

39 Поливанов – Михаил Константинович Поливанов (1875–1927), инженер, профессор Московского технического училища (с 1917 – МВТУ им. Н.Э. Баумана), создатель московского трамвая, управляющий городскими железными дорогами (трамваями) г. Москвы.

40 О.И. Летник – Ольга Ивановна Летник (Летник-Рудченко), слушательница Московских высших женских курсов, знако мая Богословских.

41 Керенский – Александр Федорович Керенский (1881–1970), русский политический и государственный деятель. Министр юстиции, затем военный и морской министр, министр-председатель Временного правительства и Верховный главнокомандующий (1917).

42 Вильгельм – Вильгельм II (Фридрих Вильгельм Виктор Альберт Прусский) (1859–1941), последний германский император и прусский король (1888–1918), свергнут Ноябрьской революцией 1918 г.

43 Родичев – Федор Измаилович Родичев (1856–1933), политический деятель, один из основателей и член ЦК партии кадетов.

44 Д.И. Введенский – Дмитрий Иванович Введенский (1873–1954), богослов, историк Церкви. Профессор МДА.

45 А.И. Алмазов – Александр Иванович Алмазов (1859–1920), историк, богослов, профессор МДА (с 1913).

46 А.И. Яковлев – Алексей Иванович Яковлев (1878–1951), историк. Профессор Московского университета.

47 Шидловский – Сергей Илиодорович Шидловский (1861–1922), политический деятель, крупный землевладелец.

48 Чхеидзе – Николай (Карло) Семенович Чхеидзе (1864–1926), политический деятель России и Грузии.

49 Скобелев – Матвей Иванович Скобелев (1885–1939), государственный и политический деятель, меньшевик.

50 Михаил Александрович – великий князь Михаил Александрович (1878–1918), младший брат Николая II; в его пользу Николай II отрекся от престола 2 марта 1917 г. Передал свои права Временному правительству. В марте 1918 г. по решению Совнаркома был отправлен в Пермь, в ночь с 12 на 13 июня 1918 г. убит большевиками.

51 Боголюбский – Николай Иванович Боголюбский (1856–1926), протоиерей, богослов. Профессор богословия Московского университета.

52 Мануйлов – Александр Аполлонович Мануйлов (1861–1929), экономист, юрист, общественный и политический деятель.

53 Гулевич – Владимир Сергеевич Гулевич (1867–1933), биохимик, доктор медицины. Профессор Московского университета и Московских высших женских курсов.

54 М.Н. Розанов – Матвей Никанорович Розанов (1858–1936), литературовед. Профессор Московского университета.

55 М.Н. Сперанский – Михаил Несторович Сперанский (1863–1938), филолог, историк литературы, славист, византолог, этнограф, фольклорист. Профессор Московского университета.

56 Пичета – Владимир Иванович Пичета (1878–1947), историк-славист. Профессор Московского университета.

57 Савин – Александр Николаевич Савин (1873–1923), историк-медиевист. Профессор Московского университета и Московских высших женских курсов.

58 Грушка – Аполлон Аполлонович Грушка (1869–1929), филолог-классик. Профессор Московских высших женских курсов, декан историко-филологического факультета Московского университета.

59 Кизеветтер – Александр Александрович Кизеветтер (1866–1933), историк, публицист, политический деятель, член ЦК партии кадетов.

60 Довнар-Запольский – Митрофан Викторович Довнар-Заполь-ский (1867–1934), историк, этнограф, фольклорист, общественный деятель.

61 В.О. Ключевский – Василий Осипович Ключевский (1841–1911), историк. Профессор Московского университета, председатель Императорского Общества истории и древностей Российских при Московском университете. В число его учеников входили многие упоминаемые М.М. Богословским профессора.

62 С.И. Соболевский – Сергей Иванович Соболевский (1864–1963), филолог. Профессор Московского университета и МДА.

63 Епископ Волоколамский Феодор – Феодор (в миру Александр Васильевич Поздеевский) (1876–1937), церковный деятель, магистр богословия. Ректор МДА.

64 Н.Д. Всехсвятский – Николай Дмитриевич Всехсвятский (1865–1922), кандидат богословия. Секретарь совета и правления МДА.

65 Тесленко – Николай Васильевич Тесленко (1870–1943, по другим сведениям 1942), юрист, публицист, общественный и политический деятель.

66 Титлинов – Борис Васильевич Титлинов (1879–1941, по другим сведениям 1945), историк Церкви, доктор богословия, позже обновленец.

67 Серебрянский – Николай Ильич Серебрянский (1872–1940), богослов, доктор церковной истории.

68 Брусилов – Алексей Алексеевич Брусилов (1853–1926), русский военачальник и военный педагог, генерал от кавалерии, генерал-адъютант. Главнокомандующий Юго-Западным фронтом. В мае – июле 1917 г. являлся Верховным главнокомандующим.

69 Алексеев – Михаил Васильевич Алексеев (1857–1918), русский военачальник, генерал от инфантерии, генерал-адъютант. Во время Февральской революции 1917 г. выступил за отречение Николая II от престола и своими действиями способствовал принятию императором этого решения. Верховный главнокомандующий (апрель – май 1917 г.). Активный участник Белого движения в годы Гражданской войны в России.

70 Гурко – Василий Иосифович Гурко (Ромейко-Гурко) (1864–1937), русский военный деятель, генерал от кавалерии. Главнокомандующий Западным фронтом.

71 А.П. Орлов – Анатолий Петрович Орлов (1879–1937), магистр богословия, профессор, ректор МДА.

72 Архимандрит Иларион (Троицкий) – Иларион (в миру Владимир Алексеевич Троицкий) (1886–1929), архимандрит, магистр богословия. И. о. ректора МДА. Причислен к лику новомучеников и исповедников Российских в 2000 году.

73 Митрополит Макарий – Макарий (в миру Михаил Андреевич Парвицкий – «Невский») (1835–1926), митрополит Московский и Коломенский.

74 Владимир Соловьев – Владимир Сергеевич Соловьев (1853–1900), философ, богослов, поэт, публицист, критик.

75 Князь Львов – князь Георгий Евгеньевич Львов (1861–1925), русский общественный и политический деятель; во время Февральской революции – министр-председатель и министр внутренних дел первого Временного правительства.

76 Гучков – Александр Иванович Гучков (1862–1936), русский политический деятель, лидер партии «Союз 17 октября». Военный и морской министр Временного правительства.

77 В.М. Хвостов – Вениамин Михайлович Хвостов (1867–1920), юрист, правовед. Профессор Московского университета.

78 Н.Д. Кузнецов – Николай Дмитриевич Кузнецов (1863–1930), юрист, церковный деятель, доцент МДА. После Октябрьской революции выступал в защиту патриарха Тихона и Церкви.

79 А.И. Коновалов – Александр Иванович Коновалов (1875–1949), промышленник, политический деятель. В дни Февральской революции член Временного комитета Государственной думы, затем министр торговли и промышленности.

80 Юденич – Николай Николаевич Юденич (1862–1933), военный деятель, генерал от инфантерии. Главнокомандующий Кавказским фронтом.

81 Драгомиров – Абрам Михайлович Драгомиров (1868–1955), военный деятель, генерал от кавалерии. Главнокомандующий Северным фронтом.

82 Левочка Егоров – Лев Дмитриевич Егоров (1908 —?), сын Дмитрия Николаевича Егорова.

83 С.К. Богоявленский – Сергей Константинович Богоявленский (1872–1947), историк, архивист, археограф, краевед. Зять М.М. Богословского.

84 Теляковский – Владимир Аркадьевич Теляковский (1860–1924), русский театральный деятель, администратор, мемуарист. Последний директор Императорских театров (1901–1917).

85 Михайло Грушевский – Михаил Сергеевич Грушевский (1866–1934), украинский историк и политический деятель, один из главных лидеров украинского националистического движения.

86 Церетели – Ираклий Георгиевич Церетели (1881–1959) – политический деятель России и Грузии.

87 Терещенко – Михаил Иванович Терещенко (1886–1956), крупный землевладелец, сахарозаводчик, финансист, политический деятель. Министр финансов и министр иностранных дел Временного правительства.

88 Львов – Владимир Николаевич Львов (1872–1930), русский политический и государственный деятель, обер-прокурор Святейшего Синода в составе Временного правительства.

89 Ленин – Владимир Ильич Ульянов (основной псевдоним Ленин) (1870–1924), русский революционер, советский политический и государственный деятель, создатель Российской социал-демократической рабочей партии (большевиков), один из главных организаторов и руководителей Октябрьской революции 1917 г. в России.

90 Корнилов – Лавр Георгиевич Корнилов (1870–1918), военный деятель, генерал от инфантерии. В 1917 г. – главнокомандующий Юго-Западным фронтом, затем Верховный главнокомандующий. Один из руководителей Белого движения на юге России.

91 Чернов – Виктор Михайлович Чернов (1873–1952), русский политический деятель, публицист и революционер, один из основателей партии социалистов-революционеров и ее основной теоретик. В мае – июле 1917 г. являлся министром земледелия в первом коалиционном Временном правительстве. Первый и последний председатель Учредительного собрания.

92 Ефремов – Иван Николаевич Ефремов (1866–1945), государственный и общественный деятель. Министр юстиции и министр государственного призрения в 1917 г.

93 Зарудный – Александр Сергеевич Зарудный (1863–1934), юрист, общественный и политический деятель. Министр юстиции в 1917 г.

94 Васильковский – Олег Петрович Васильковский (1879–1944), военный деятель, генерал-майор. В июле – августе 1917 г. являлся главнокомандующим Петроградским военным округом.

95 Н.В. Некрасов – Николай Виссарионович Некрасов (1879–1940), инженер-технолог, политический деятель. Министр путей сообщения и министр финансов Временного правительства.

96 И.А. Каблуков – Иван Алексеевич Каблуков (1857–1942), физико-химик, доктор химии.

97 Карташев – Антон Владимирович Карташев (1875–1960), философ, богослов, политический деятель.

98 Преосв. Сергий – Сергий (в миру Степан Алексеевич Петров) (1864–1935), епископ (с 1899). Выпускник историко-филологического факультета Московского университета. Епископ Сухумский с 1913 г.

99 Кишкин – Николай Михайлович Кишкин (1864–1930), врач-физиотерапевт, политический деятель. Один из лидеров партии кадетов. После Февральской революции комиссар Временного правительства в Москве, министр государственного призрения.

100 Ржига – Вячеслав Федорович Ржига (1883–1960), филолог. Приват-доцент историко-филологического факультета Московского университета.

101 Бахрушин – Сергей Владимирович Бахрушин (1882–1950), историк, источниковед, общественный деятель. Гласный Московской городской думы, Московского губернского собрания (1908–1918), член Московского к-та партии кадетов. Профессор Московского университета.

102 Холи – см. Богословские.

103 Троцкий – Лев Давидович Троцкий (Бронштейн) (1879–1940), революционный деятель, идеолог троцкизма. Один из организаторов Октябрьской революции 1917 г.

104 Верховский – Александр Иванович Верховский (1886–1938), русский военный деятель. Последний военный министр Временного правительства (1917).

105 Рябцев – Константин Иванович Рябцев (1879–1919), полковник русской армии, правый эсер. В октябре 1917 г. – командующий войсками Московского округа и участник сопротивления вооруженному восстанию большевиков в Москве.

106 В.В. Руднев – Вадим Викторович Руднев (1874–1940), земский врач, публицист, общественный и политический деятель, член ЦК партии эсеров.

107 Малянтович – Павел Николаевич Малянтович (1870–1940), юрист. Последний министр юстиции Временного правительства (1917).

108 Муралов – Николай Иванович Муралов (1877–1937), деятель революционного движения. Большевик.

109 Князья Павел Д. и Петр Д. Долгорукие – князья Павел Дмитриевич (1866–1927) и Петр Дмитриевич (1866–1951) Долгоруковы, общественные и политические деятели, крупные землевладельцы; из числа основателей партии кадетов.

110 Базилевский – Петр Александрович Базилевский (1855–1920), крупный землевладелец, общественный деятель.

111 Сухотин – Лев Михайлович Сухотин (1879–1948), историк, земский деятель.

112 Челноков – Михаил Васильевич Челноков (1863–1935), политический и общественный деятель, кадет. Московский городской голова в 1915–1917 гг.

113 Рябушинский – Павел Павлович Рябушинский (1871–1924), крупный промышленник и банкир, политический деятель.

114 Михаил – см. Михаил Александрович.

Юрий Готье

Юрий Владимирович Готье (1873–1943), русский и советский историк, археолог, академик АН СССР.

Происходил из купеческой семьи книготорговцев и издателей Готье-Дюфайе, выходцев из Франции.

Юрий Готье был профессором кафедры русской истории Московского университета, читал курсы русской истории, археологии, архивоведения. Он преподавал также па Высших женских курсах в Москве и в Московском городском народном университете им. Шаиявского.

Важное место в жизни Юрия Владимировича занимала музейная работа. В течение многих лет он был сотрудником Румянцевского музея, ставшего впоследствии Библиотекой им. В.И. Ленина. Под его руководством в 20-е гг. происходило преобразование библиотеки Румянцевского музея в научное учреждение. В те же годы он состоял хранителем, а затем консультантом в Государственном историческом музее.

В 1930 г. Готье был арестован по «делу Академии наук», сфабрикованному против группы ученых, в основном историков-архивистов. Юрий Владимирович провел несколько лет в заключении и ссылке, по возвращении в Москву вернулся к преподавательской деятельности.

1917–1918. 44–45 лет. Москва

1917

21–29 июля (8 июля). Finis Russiae. Войска перестали быть войсками. Россия потеряла возможность защищать самое себя. Основная причина – конечно, столетнее растление старого режима. Он вызвал своим падением отклонение маятника влево – и господство сил, развившихся в подполье и годных только для разрушения. Разрушение армии, предпринятое во имя подпольных лозунгов, рассчитанных на борьбу с царизмом, дало именно те плоды, которые оно должно было дать: обращение армии, сражавшейся два с половиной года, в толпу распропагандированных бандитов. Я думаю, что Россия уже выкинута из международной игры и расчетов: германцам открывается случай, жданный ими – достигнуть всех намеченных целей на востоке. Восстановление смертной казни – мера запоздалая и вряд ли принесет пользу и толк. Россия погибает, подточенная Николаем II^1 и добитая собственной революцией. Теперь (16 июля) мне кажется, что ближайшее время сложится так: в течение месяца закончится поражение остатков русских армий, а осенью пойдут погромы внутри. Кто будет защищать нас от них? Быть может, германцы?

<…> Большевики – истинный символ русского народа, народа Ленина^2, Мясоедова^3 и Сухомлинова^4 – это смесь глупости, грубости, некультурного озорства, беспринципности, хулиганства и, на почве двух последних качеств, измены. <…>

Вынуты душа и сердце, разбиты все идеалы. Будущего России нет; мы без настоящего и без будущего. Жить остается только для того, чтобы кормить и хранить семью – больше нет ничего. Окончательное падение России как великой и единой державы, вследствие причин не внешних, а внутренних, не прямо от врагов, а от своих собственных недостатков и пороков и от полной атрофии чувства отечества, родины, общей солидарности, чувства union sacree[220] – эпизод, имеющий мало аналогий во всемирной истории. Переживая его, к величайшему горю, стыду и унижению, я, образованный человек, имевший несчастье избрать своей ученой специальностью историю родной страны, чувствую себя обязанным записывать свои впечатления и создать этим очень несовершенный, очень субъективный, но все же исторический источник, который, может быть, кому-нибудь пригодится в будущем. Я делаю это вопреки всем своим прежним мыслям на этот счет: я именно не хотел писать ни записок, ни заметок, ни дневника, ибо всегда думал, что этой дряни достаточно писано и без меня.

<…>

30 июля (17 июля). <…>

Для России революционной стоит задача – или перемениться, или же безвозвратно лететь в пропасть!

31 июля (18 июля). Мысль обращается все к тому же. Тихий день без почты. Чувство сожаления, что народ, от которого мог бы выйти прок, совершает над собой самоубийство. <…>

1 августа (19 июля). Три года войны. Хорошая годовщина во всех отношениях – кроме естественного разорения, утомления и т. п., еще поражение и позор бегства и измены. <…> Проклятые руководители из «социалистов» (я не выключаю отсюда ни Керенского^5, ни Церетели^6, которые сейчас играют первую скрипку, хотя они, несомненно, лучше других) остаются и останутся тупыми доктринерами и сорвут всякую приличную комбинацию, чтоб отстоять архимерзавца Чернова^7. Для отрезвления, очевидно, мало одной катастрофы – надо еще. Нельзя делать революцию и вести войну одновременно, надо от чего-нибудь отказаться; так как революция выше России, то, значит, надо выходить из войны, губить Россию и спасать революцию!

2 августа (20 июля). <…> Керенский – искренний и сильный человек, но я его считаю величайшим злым гением России. В февральские и мартовские дни[221] кто организовал Совет рабочих депутатов и другие органы разложения? Кто вызвал сдвиг революции в сторону «диктатуры пролетариата»? Керенский, Чхеидзе^8, Скобелев^9 и Кº, то есть крайне левые члены Думы. Нужды нет, что Керенский попал во Временное правительство первого состава «на свой страх» – этим он, сев на два стула, стянул их тонкой ниткой; одной рукой он скреплял, другой разрушал. Керенский – самый даровитый из этих злых гениев, и он потом спохватился и почувствовал себя государственником и, может быть, государственным человеком; но все же в первые дни, создавая Совет рабочих депутатов, он более сделал для разрушения России, чем во все последующее время для ее укрепления. Оттого с него больше всех и взыщется. <…>

Что мог бы я сделать большего, чем писать эти горькие строки, я – профессор, специалист по русской истории? Сколько я ни думал, я не находил другого ответа, как ничего. Я не политический деятель, у меня нет для этого темперамента… <…> Все, что я мог бы сказать, настолько не вяжется с «лозунгами» царствующих самодержцев идиотизма, что… распространение моих мыслей в данное время было бы и затруднительно и бесполезно. Остаются частные разговоры и учебная аудитория, где я всегда старался быть объективным и никогда не говорить того, чего я сам не думаю. Теперь, с падением старого режима, в аудитории, может быть, будет несколько легче и свободнее дышать, но, может быть, и аудитории никакой не будет? Вероятно, в будущем году русская молодежь найдет нужным делать все что угодно, но только не заниматься, и опять на долгое, может быть, время прекратит хоть какой ни на есть, но все-таки процесс своей цивилизации и распространения знаний. Если это будет так, то и останется только писать горькие строки.

3 августа (21 июля). <…> Отчего в России после революции забыли о войне и стали под огнем немецких пушек перестраиваться и политически, и социально, т. е. допустили нечто настолько чудовищное, что трудно этому поверить? Кроме всероссийской дикости, это надо объяснять еще тем, что целые сто лет, а может быть и больше, все внимание 99 % русских было обращено на внутреннюю политику и на борьбу с режимом (это видно по публицистике, по разработке русской истории, по тысяче признаков). Когда с дураков спали оковы, они стали чесать себе спины, по которым их всегда били, не замечая, что над их головами занесен меч пострашнее старого кнута. <…> Я с начала марта видел непременное условие укоренения русской свободы и счастья России в укреплении военных сил, предсказывая в противном случае гибель страны, свободы и всех залогов лучшего будущего. Кажется, дело идет теперь именно к этому.

<4 августа (22 июля), 5 августа (23 июля)>

6 августа (24 июля). Газеты от 21 и 22. Платить за обучение придется, конечно, и русскими областями. Пожалуй, впрочем, и этим не проймутся. Внутренний развал, однако, за эти дни еще хуже внешнего. «Временное правительство» распалось, и 22-го его не было. Главный факт – конечно, уход Керенского и Чернова. Последний достаточно разоблачен, но что значит уход Керенского? Быть может, он опять войдет в какую-нибудь комбинацию? А быть может, это значит, что искренний и честный идеолог разочаровывается в том кабаке, который представляет собою русская революция? Во всяком случае, эта последняя с каждым днем все более и более становится похожей на позорнейшую комедию. <…>

7 августа (25 июля). Сегодня все утро думал один и с Нинкой^10 о положении общем и частном. Оно безвыходно, как то, так и другое. Армии нет, денег нет, вождей нет, никто не хочет работать, все «демократические» слои развращены до мозга костей, кто политиканством, кто «землицей». В городах и в деревне полная анархия. Железные дороги в развале; неурожай в значительной части России. Внешняя война проиграна; внутренняя обостряется. Жизнь этой зимой представляется кошмаром. Спасти может чудо, а чудес не бывает – и Николай Чудотворец отступился. Проиграна война, революция, и в корень подорвана всякая будущность того, что останется от России! Воровство было, остается и останется – верить в России возможно только отдельным лицам; в массе – сплошная недобросовестность.

<…>

8 августа (26 июля). Вчера вечером была у нас Александра Павловна, дьяконица, со всеми своими потомками. Разговор с Николаем Павловичем – учителем в заводском высшем начальном училище в Луганске на заводе Гартмана[222]; много интересных подробностей о большевиках; нового мало, но его рассказы о маленьком центре подтверждают мои думы; характерно, что все бывшие «ярые монархисты», все негодяи и мошенники теперь превратились в большевиков. Газеты от 23 июля. Керенский вновь берет власть. На фронте дела не лучше. Ген. Корнилов^11 ожидает еще многих неудач на всех фронтах. Отчет о заседании гг. деятелей в Зимнем дворце производит убогое впечатление. У меня не осталось впечатления, что Керенский справится со своей задачей. Развал всей России, несомненно, идет вперед гигантскими шагами, и дело органического процесса воссоздания каких[бы] то ни было остатков из того, что прежде называлось Россией, еще не намечается. И теперь далее слов мы, конечно, не пойдем. Логически мыслят и действуют только вожди большевиков, которые по различным соображениям – контрреволюции, измены или своекорыстия – ведут к гибели России окончательно. Революционеры и эмигранты, умевшие только подкапываться под Николая II, обнаруживают свое умение только разрушать страну; едва ли поможет делу то, что они теперь «говорят» о ее спасении.

<9 августа (27 июля)>

10 августа (28 июля). <…> Любовались чудесным восходом солнца – контраст с душевным настроением. Все те же мысли и тот же гнет. Мы не способны снести совершающегося переворота – он слишком труден, как трудно зараженному организму перенести сразу две острых болезни. <…>

<11 августа (29 июля) – 15 августа (2 августа)>

16 августа (3 августа). Читал брошюрку Леонида Андреева «Гибель». Много верных мыслей, схожих с моими, – гибель от голода и от разложения армии. Но если все погибнет, то он, Леонид Андреев, не проклянет своей матери-России. А я ее прокляну, так как она есть соединение всех русских людей, которые своей рознью губят себя и Россию. Ведь в лучшем случае весь остаток жизни придется всем прозябать, видя, как исчезает не только государство Россия, но и тот легкий, тонкий, хрупкий налет культуры, те культурные ценности, которые в России все-таки создались. Пугачевщина нынешнего времени распространяется не только на материальные, но и на духовные ценности.

Несколько наблюдений над местной[223] жизнью. Загранье – сокращение скота, захват крестьянами посевов, вызываемый не невозможностью[для] помещика обработать данную площадь, но жадностью к захватам, питаемою пропагандой. Болото – то же самое: уменьшение скота с 80 голов до 30; Шварцовское имение – то же; Юрьева – распродажа скота; Капустина – распродажа скота: значит, в 1918 г. удобрения не будет, и местный суглинок будет приходить в первобытное состояние. Вот сельскохозяйственный прогресс, вытекающий из политики с.-д. и с.-р.[224]. Так дело обстоит в Весьегонском уезде; а как же должно оно обстоять в хлебородных местностях России?

<17 августа (4 августа) >

18 августа (5 августа). Газеты и известия от 31, 1, 2, 3. Ничего особенно страшного на фронте. Продолжающиеся голоса, что надо спасти Россию. Единственный важный и интересный факт – увоз Николая II из Царского Села куда-то, чуть ли не в Тобольск. Это будто бы было решено еще Временным правительством 5-22 июля – третьего состава. Я думаю, что это результат боязни контрреволюции. Других причин и оснований не придумать. <…>

19 августа (6 августа). <…> Целый день дивная погода, пахнет осенью. Не хочется думать о всем, что происходит. Еще одно соображение: русский народ совершенно развращен рабством и пропагандой революционеров. Всегда эти extremites se sont touchees[225].

<21 августа (8 августа)>

22 августа (9 августа). Газеты от 6. Все более и более впечатление о двойственности Керенского и Кº и о том, что новая волна русской революции ширится и растет. Это волна против порядков, водворившихся после переворота. А «товарищи» твердят все одно и то же; они, как всегда, и глупы и нетерпимы. Как выйдет из этого Керенский, чем он будет в конце концов – партийным с.-р. или русским государственным деятелем? <…>

<23 августа (10 августа) – 27 августа (14 августа)>

30 августа (17 августа). Москва. Не записывал два дня. Первый день сборы, второй день дорога. Сегодня прибытие в Москву. Впечатление удручающее, как со стороны внешне режимной, так и со стороны моральной. В Музее[226] развал, разруха и запустение: барышни ленятся, служители-товарищи – источник многих затруднений в будущем. Придется решать ряд вопросов, чтобы как-нибудь вести дальше библиотеку[227]. Настроение в городе скверное. <…>

2 сентября (20 августа). <…> Сильный сдвиг в общественном мнении сравнительно с маем месяцем. Я, конечно, имею в виду те круги, с которыми мне приходится общаться. Это сдвиг вправо; приближается признание внутреннего краха русской революции. В мае многие сомневавшиеся в революционных способностях русского народа еще все же надеялись и, во всяком случае, молчали; теперь слышатся открытые и громкие голоса, доказывающие полную несостоятельность так называемой «революционной демократии». <…>

В Румянцевском музее – разруха и развал: это микрокосм в макрокосме России. Лень обуяла всех, начиная с моих непосредственных помощников. Канцелярия и смотрительская часть хуже, чем когда-либо. Предстоит трудная и неблагодарная работа по поднятию трудоспособности. Удастся ли что-нибудь сделать?

В «Русском слове» появилась жирным шрифтом частная корреспонденция о «прорыве» под Ригой и переправе немцев через Двину. Завтра, вероятно, узнаем официально. <…>

<3 сентября (21 августа)>

4 сентября (22 августа). Все подтвердилось о Риге. Дальнейший шаг по пути к гибели, ибо на то, чтоб опомнились, рассчитывать нельзя. В Москве с внешней стороны обычное равнодушие. Чувствуется, что маразм овладевает понемногу не одним мною. Вечером – известие об аресте Михаила Александровича^12 <…>. Наступает крах не революции, а всего народа. Русские оказались несостоятельны перед всем миром. Сейчас Россия – это корабль, который еще держится на воде, но уже потерял способность управления.

5 сентября (23 августа). Все развивается по программе. Если немцы и не дойдут до Петрограда, то паника и разговоры об эвакуации идут своим чередом. <…>

6 сентября (24 августа). Все утро лезла дрянь, как давно не лезла. Мы, т. е. цивилизованные люди, считавшие себя русскими, – маленькая группа людей, потерянных в мире. Отечество от нас отошло, за нами не стоит никто; «народ» нас сметает, ни одно другое общество нас в свою среду не примет. В течение всего дня я слышал только речи, схожие с моими мыслями, смешанные с безумной и беспредельной тревогой. В Музее уговаривал швейцаров так расположить их службу, чтоб можно было открыть читальный зал до 8 часов. С трудом удалось достигнуть компромиссного соглашения с этими нахальными тунеядцами. Жду Нинку, чтоб не разлучаться в это ужасное время.

7 сентября (25 августа). Известия в том же духе. В Петрограде паника – этот бич наших дней – la grande peur[228]. Характерно известие о том, что многие рабочие просят расчета – это показывает трусость товарищей-болыиевиков. Сегодня опять говорил со многими – и опять везде то же чувство недовольства Керенским и Кº и чувство совершившейся гибели России. Долгая борьба между царизмом и революцией за обладание Россией заканчивается на наших глазах разрушением и гибелью цели и объекта борьбы. <…> Настроение такое, что никого видеть не хочется.

8 сентября (26 августа). Целый день думаю, как едут Нинка с Володей^13. Боюсь всяких неприятных сюрпризов в Бологом. Настроение без перемен. В Музее сегодня со многими говорил о невозможном положении библиотечной работы: те, с кем я говорил, охотно соглашались. <…>

<9 сентября (27 августа)>

10 сентября (28 августа). Утром, собираясь в Пестово, прочел расклеенное от городского головы объявление о требовании Корниловым смещения Керенского. Перевертывается еще одна страница русской революции. Вечер в Пестове, куда слухи не достигают.

<11 сентября (29 августа) – 19 сентября (6 сентября)>

24–25 сентября (11 сентября). Почти четыре дня провели в Пестове; хорошая погода, отсутствие почти полное газет и ежедневное собирание грибов; душа если не отдохнула, то немного отошла; но как только добрались до железной дороги в Пушкине, опять пахнуло всем ужасом переживаемого. Теперь вполне ясна вся провокация, инсценированная Керенским и Кº. Но для чего было все это делать? Цель провокации ясна: удаление Романовых[229] в Тобольск, чтобы они не были случайной помехой при намеченном деле; Московское совещание – общая провокация, где бы каждый открыл свои карты; провокация Корнилова и Каледина^14 как наиболее опасных лиц, поскольку это выяснилось на совещании; эксплуатация Алексеева^15, чтобы справиться с Корниловым, и погубление Алексеева посредством неловкого положения, в которое его поставили. Все это ad majorem gloriam[230] левых. Но ведь это все и во вред К[еренскому] и его ближайшим друзьям; Керенский погубил себя. Не толкнул ли его на все это дело Чернов, чтоб, губя Корнилова и подобных ему, погубить и Керенского. В общем, пляска над вулканом, и перед немецким нашествием. Армия, видимо, безнадежна, и вдали рисуется или немецкое, или общее международное вмешательство – иначе сказать, призвание варягов в новой форме 1000 с лишком лет спустя после первого.

<26 сентября (13 сентября) – 30 сентября (17 сентября)>

2 октября (19 сентября). Демократическое совещание[231] окончательно и бесповоротно тонет в словах. Дела везде все хуже и хуже. Сегодня видел великолепное изображение г. Керенского в императорской короне – на открытке, а корона от руки. Факультетское заседание – впервые с приват-доцентами; к концу заседания мы, т. е. старые члены факультета[232], остались одни – видно, не очень веселая вещь факультетское заседание. Получил ординатуру, и сегодня меня обычным образом поздравляли. Слышал от Кокошкиных^16 рассказ со слов Ф.Ф. Кокошкина^17, который был свидетелем, как Керенский вызвал движение корниловских войск к Петрограду и на следующий же день отрекся от этого. В этом он сказался весь.

<4 октября (21 сентября), 5 октября (22 сентября)>

7 октября (24 сентября). <…> Ходили выбирать в районную Думу (по-моему, одна из бесполезнейших глупостей революции). В 11 часов было свободно; у дверей раздаватели бюллетеней[далее зачеркнуто: б. частью] были лохматые, с тупыми лицами, были верующие курсистки и студент от народной свободы с южным лицом. Внутри картина резко отличалась от прежних выборов в Государственную думу: из всех лиц, которых я там видел, только председатель, сидевший у урны, имел внешний вид не совсем гориллы – это был сытый, толстый буржуа; остальные – не то курсистки, не то учительницы, обычного убого-сосредоточенного и принципиального вида, и несколько товарищей, из которых одному сидевшая рядом учительница тыкала носом, что и как ему делать. Впечатление убожества, тоски и бесполезности. По общему впечатлению большевики стараются больше всех; если это верно для 1-го Тверского участка, то что же делается на окраинах?

8 октября (25 сентября). <…> Вчерашние выборы дали большинство кадетам в Ар[батско]-Пречист[енском] уч[астке] и половину голосов в Тверск[ом]-Городск[ом] уч[астке]. Это первый случай победы кадетов. В других местах, вероятно, пройдут большевики, ибо только эти два списка конкурировали друг с другом; остальные, включая с.-p., которые в июне победили в центральной Думе,[далее зачеркнуто: провалились] видимо, успеха особого не имели. Кадеты в Пречист[енско]-Арб[атской] и Тв[ерской] думах[должны?] показать, что они лучше остальных, а то им грозит гибель. На днях в Румянцевский музей явились один матрос и один штатский от Балтийского флота в поисках разных ученых разностей для «матросского университета»; из разговора выяснилось, что они уверены, что удержатся в Гельсингфорсе. Удастся ли?

<10 октября (27 сентября)>

13 октября (30 сентября). Не записывал три дня, потому что было очень много дела. Сегодня немцы сделали новый шаг – высадили десант на остров Эзель[233]. Любопытно сопоставить, что в момент, когда они к этому готовились, начальник морской контрразведки Балтийского моря был в Москве и отбирал книги для «матросского университета», уверяя, что Балтийский флот в полной боевой готовности. <…> Аграрные и городские погромы везде – Козлов, Тамбов, Рязань, Харьков, Одесса, Бендеры и т. д. Деморализация идет и вширь и вглубь. <…> Сегодня был университетский совет; общее настроение паническое, жуткое и мрачное. Чувствуется, что у всех одна мысль, что мы подходим к последней черте, к пределу скорби. И все-таки решали свои делишки. Характерно, что для помощи Университету, которому нечем себя отопить, Бензель^18 предлагает заложиться в кредитном обществе. Дефицит более миллиона, правительство денег не дает, зато щедро открывает университеты и факультеты в Томске, Саратове, Иркутске и даже в Ташкенте, где еще недавно русские превзошли дикостью самих туркмен. Что это – глупость или сознательная ложь и реклама?

<15 октября (2 октября) – 21 октября (11 октября)>

24 октября (11 октября). За эти дни общие дела не изменились ни к лучшему, ни к худшему. Больших успехов немцы не сделали, но высадились на уголке Эстляндии и заняли весь архипелаг к югу от Финского залива, приобретя базу для будущих действий против Петрограда. Все это делается – по верному выражению г. Керенского – «не их силой, а нашим бессильем» (речь Керенского в Предпарламенте). По-видимому, эвакуация Петрограда превратится и в эвакуацию Москвы. <…>

26 октября (13 октября). Сегодня и вчера – Совещание общественных деятелей, на которое я получил приглашение. Я был на двух заседаниях из 4-х – на общем и на военном; и не был на тех, где обсуждался вопрос об Учредительном собрании и вопросы экономические. На первом собрании для меня лично на этом заседании новым было то, что преобладающей нотой была любовь к отечеству, любовь к родине. Кроме того, было провозглашаемо, что не мы контрреволюционеры, а – большевики; третья нота – поход против Керенского. <…>

Будет ли толк от совещания? Кто знает? Говорили о[б] организации союза разных союзов в связи с Московским совещанием^1. Быть может, это придаст реальную силу общественным деятелям, а без реальной силы все это только один призрак. Однако впечатления уныния я не вынес и во второй день.

Москва вся полна слухами о городской забастовке и о выступлениях большевиков – не то 15, не то 20-го. Что это – испуганная фантазия терроризованного обывателя или что-нибудь действительно готовится? <…>

<28 октября (15 октября), 31 октября (18 октября)>

1 Московское государственное совещание проходило в Москве 12 (25) – 15 (28) августа. Было созвано Временным правительством.

3 ноября (21 октября). <…> На 20-е число предсказывали какое-то «выступление» большевиков чуть ли не во всей России; конечно, никакого выступления в этот день не было и не могло быть, ибо те, кому нужно, выступят только тогда, когда остальные будут этого меньше всего ожидать. <…>

<4 ноября (22 октября)>

7 ноября (23 октября). Новые тревожные слухи ходили вчера весь день; в Петербурге большевики, несомненно, что-то подготовляют. Но что? Блеф или действительно захват власти? Сегодня в газетах, что г. Керенский наконец опять разрешился речью в Предпарламенте. Будет ли за словами дело? По России – новая волна забастовок и погромов. <…>

8 ноября (26 октября). Большевическое действие началось в Петрограде и в Москве провозглашением перехода власти к Советам] Рабочих] Депутатов]. Это движение по внешним впечатлениям несколько иное, чем все предыдущие, – никто ничего не знает, никто толком не осведомлен; в «революционной демократии» раскол, в войсках тоже; никому не хочется начинать первому – и та и другая сторона стоят одна против другой и чего-то выжидают, б. м., того, кто победит в Петрограде. Из Петрограда определенных известий нет, циркулируют всякие слухи, но какие из них соответствуют истине, какие нет – не разберешься. Читал лекцию на Высших женских курсах[234]; курсистки на втором часе просили высказаться по моменту. Я наговорил им много пессимистических мыслей. В Музее ходили из угла в угол, потому что дело валилось из рук.

9 ноября (27 октября). Вечер вчера прошел весь в телефонных разговорах; заходил дядя Эдуард^19, грустный, как и мы все, нервно пораженный всем происходящим. Известия противоречивые – одни от большевиков, другие не от них; ясно себе представить положение дела нельзя, но ясно, что Петроград в их власти в значительной степени. Сегодня утром общий вид Москвы подобен вчерашнему; трамваи ходят. Сегодня назначена однодневная забастовка служителей в учреждениях Министерства народного просвещения, в том числе в Музее. В Музее дико смешно: были только чиновники и вольно-трудящиеся, конечно, не все – ленивые и социалиствующие (это одно и то же), конечно, не были; сами открывали и закрывали ставни, ставили самовар, дежурили у входа с кн. Голицыным^20 во главе; и остальное время ходили из угла в угол. К вечеру известия из Петрограда стали более определенные – большевики овладели городом и властвуют в нем. <…> По отзывам приехавших, в Петербурге порядок лучше, чем при прежнем безвременном правительстве; все войска оказались большевиками. Теперь надо ждать близкого позорного мира, если только большевики сумеют удержаться; а я думаю, что удержаться им, по крайней мере некоторое время, не будет трудно и свой долг перед немцами они исполнить успеют.

10 ноября (28 октября). Вчера с 12 часов ночи началась стрельба; правительственные войска, состоящие из добровольцев, юнкеров (их в Москве несколько тысяч) и даже студентов и гимназистов; солдаты главным образом занимают караулы в постоянных местах и в наименее ответственных местах; этим ограничивается деятельность солдат, верных правительству. Утром взяли Кремль; сейчас сражаются около генерал-губернаторского дома и в местности между Столешниковым, Петровкою, Охотным и Тверской и, кроме того, на окраинах; если дело будет ликвидировано, то все же его хватит на несколько дней. Впечатления сильно напоминают 1905 г., декабрь[235]; время проводили на телефоне, я думаю, было не менее 50 разговоров; выходил я два раза – один раз утром купить газеты и ходил в Мертвый[236] переулок за молоком; потом провожал Нинку в приют; в это время на Пречистенке и в переулках слышны были отдельные выстрелы; жуткого чувства не было; был скорее задор пойти и посмотреть что-нибудь похожее на бой. Ночью предстоит два часа дежурить в подъезде. В 6 часов весь дом был осмотрен патрулем из двух офицеров и трех студентов; они уверяют, что наш жид Славин – большевик.

12 ноября (30 октября). Утро. Вчера был тяжелый день. Вынужденное бездействие, противоречивые слухи; стрельба ружейная и орудийная вокруг, гуляли только во дворе. Правительственных сил мало; ждут подкреплений. Каких? Об этом также всякие противоречивые слухи. Телефон – единственная связь с миром. У нас был осмотр чердаков; среди офицеров-добровольцев – Федя и Андрюша Арманды^21; первый искупает мамашу-большевичку; угощали их завтраком. Подобно 1905 г. – общение и знакомство со всеми жильцами. Некоторые сумасшествуют; другие относятся спокойно; вечером сидели вчетвером и даже вшестером на дежурстве в подъезде и разболтались, как будто забыв все происходящее; спал скверно; сегодня утром стрельбы меньше; информационные известия сравнительно благоприятны; большевики будто бы просят мира. В Петрограде все еще длительный период упорядочения – долго ли еще он продлится? И все-таки мятеж, я уверен, не будет ликвидирован как нужно. Разложение общества и народа непоправимое и неизбежно дойдет до конца. Бесконечное висение на телефоне в конце концов раздражает и утомляет. Странно, что война куда-то отошла временно на второй план; впрочем, это оттого, что известий в газетах нет никаких; воспользовались ли немцы новым русским преступлением и глупостью? Как отзовется все происходящее на ходе мировой борьбы, где русская падаль будет предметом общего дележа?

13 ноября (31 октября). Положение все ухудшается; начался регулярный обстрел с окраин; у большевиков оказалась артиллерия и лица, умеющие стрелять. Пресловутое соглашение между сторонами, говорят, не состоялось; сведений вообще ни у кого никаких – сколько-нибудь определенных. Мы брошены в пропасть; ясно можно предвидеть пожары, грабежи, насилия; пожар уже начался у Никитских ворот сегодня в полдень; состояние подавленное. Из Петрограда via[237] железнодорожный союз сообщают, что будто бы состоялось соглашение о социалистическом правительстве от н.-с.[238], включая большевиков. Странная и неустойчивая комбинация! Что же будет с Москвой? Боюсь, что сожгут Румянцевский музей – вот будет ужас! В течение дня до 7 часов стреляли редко – приблизительно два-три раза в час; пожар у Никитских ворот утих. Жильцы дома на дворе поднимали шрапнельные стаканы и пули. Целый день без телефона; не отвечать на вызовы частных квартир надо было бы с самого начала; но все же без телефона еще томительнее. Прибегала Таня^22 из Мертвого переулка[239], пробравшись через одну или две заставы; мы были рады ее приходу, точно приходу человека из другого мира.

14 ноября (1 ноября). После сравнительно спокойной ночи, в которую удалось выспаться, случилась первая катастрофа: я никогда не думал, чтоб мне пришлось видеть русскую шрапнель и гранату во дворе дома № 4 по Большому Знаменскому переулку, а между тем это – факт; в 11 с половиной часов утра граната разорвалась над подъездом корпуса во дворе, и от осколков и сотрясения воздуха были разбиты все окна, за исключением части окон пятого этажа; сейчас вслед залетела шрапнель, которая не разорвалась; поднялся переполох; двое оказалось раненых – кухарка и жилица в квартире Кенеман под нами; их отправили в лазарет; хозяева уехали вслед за ними и бросили квартиру; потом пришлось мне вместе с двумя другими обитателями дома осмотреть квартиру и эвакуировать ценности из комнат с разбитыми стеклами. Обстрел продолжался довольно сильно до 3 часов; сейчас как будто стихает; мы решили оставаться пока дома и перешли на бивак в передние комнаты. Общее положение, видимо, без всяких перемен. До каких же пор? Вечер того же дня. 10 часов: положение без перемен. Ляля ушел караулить; мы все намереваемся спать вповалку в столовой.

15 ноября (2 ноября). Утро. Положение по-прежнему без перемен, по крайней мере для нас, сидящих в своих квартирах. По слухам, отряд юнкеров занял 1-ю гимназию; многие ожидают вследствие этого усиления обстрела; паническое состояние увеличивается; в нашем доме его усиливает прислуга, сосредоточенная у Лукерьи, и сама Лукерья-швейцариха; ночью дежурил на подъезде дворового корпуса, пил чай со старым генералом и с Касимовым; все были в одинаковом, тупом, неопределенном настроении; ни просвета, ни выхода. Я думаю, что наше положение сейчас можно сравнить с положением парижан в Коммуну; сам Петроград в русскую революцию не переживал того, что переживаем мы: когда Москва под 6-дневным обстрелом русских пушек! Прибегал Илья из Мертвого переулка, принес продовольствия; там все, видимо, в таком же положении, как и мы. День тянется скучно, долго; хорошо, что провалялись почти до 10 часов. Вечер. Днем приходил Володя Репман; был накормлен и выспался; его сведения не слишком отличаются от того, что до нас достигло; вечером дежурил на подъезде; опять слухи о подкреплениях; каково их реальное значение, трудно сказать; читал газеты: одну большевическую, две с. – рских[240]; осталось впечатление, что вся эта ужасная, братоубийственная бойня есть борьба двух русских социалистических толков. Стоит ли лить столько крови, чтоб спасать Керенского?

17 ноября (4 ноября). Утро. В 2 часа ночи на 3-е зашел Володя Репман и сказал, что заключен мир между обеими враждующими сторонами; в сущности, это был не мир, а сдача так называемых «правительственных войск» на капитуляцию, а вместе с ними и всего эсерского комитета общественной безопасности – Царство ему Небесное! Но обидно жаль всех молодых жизней, безвозвратно и преступно загубленных. Дело и на этот раз было решено военной силой или теми вооруженными бандами, которые носят солдатские костюмы. За кем сила оружия, за тем и власть. Маниловы последних месяцев не могли этого понять. Днем ходил в Музей; там все цело; затем в Мертвый переулок; на улицах хмуро по погоде, хмуро у меня на душе; поэтому, вероятно, и толпы зевак кажутся хмурыми; тупые лица, тупые, иногда злорадные, редко сожалеющие замечания. Известия извне смутные, но очень печальные; западный фронт бежит; немцы в Або[241]; в Петрограде, говорят, государственные учреждения все еще не работают; в газетах, которые продавались на улицах, – только эсерские вопли, прикрытые фиговыми листьями, и победные клики большевиков. По сумме пережитых ужасов прошлая неделя оставляет за собой далеко все, бывшее до сих пор. <…>

18 ноября (5 ноября). Утром ходил до Музея, а потом до Кузнецкого моста, движимый любопытством, которое в этот момент оказалось сильнее всех других чувств. Разрушения ужасающие – в этом направлении особенно пострадали Городская дума и «Метрополь»; впечатление ужасающее и неизгладимое, но еще хуже Никитские ворота, где мы были вечером: дом, бывший Боргести, и дом Коробкова – полные руины; здесь и на Арбатской площади – окопы, проволочные заграждения; трамвайные провода валяются на земле, часы выбиты или беспомощно стоят, наклонившись в сторону; еще ужаснее очередь на опознание трупов перед анатомическим театром Университета; когда я шел обратно, то очередь доходила, загибаясь по тротуару, почти до National’я. Днем был у Яковлева, в Мертвом переулке, у кн. Голицына на совещании по делам Музея; решили в понедельник идти «почиститься», открыть же его тогда, когда будет спокойно и будет чем Музей топить. Разговоры везде скорее выжидательного характера, общее впечатление, что история и на этом не остановится. <…> Новая власть издает декреты об открытии всех магазинов с сегодняшнего дня – все было закрыто, кроме продовольственных лавок; о застеклении или забитии всех разбитых окон также в один день; очевидно, в России всякая власть умеет издавать приказы, которые нельзя выполнить. О внешнем мире сведений нет, и никакого представления о том, что делается в России, а тем более в других странах, составить себе нельзя.

19 ноября (6 ноября). Утром заходил дядя Эдуард; он также похудел и осунулся; прошлись до него и далее до Моховой; впечатления те же, что и накануне… <…> Разговоров много; некоторые переоценивают, некоторые недооценивают положение; одни дают ему сроку месяцы, другие недели; я не разделяю оптимистических настроений и думаю, что нам предстоит полоса очень тяжелых испытаний, перед которыми бледнеют прошедшие три года. <…>

20 ноября (7 ноября). <…> Днем был на панихиде по убитым студентам и даже разревелся; церковь Университета была полна молодежи; наш богослов пр. Боголюбский^23 произнес довольно сильную речь, вызвавшую рыдания; в конце он потребовал, чтобы «Вечную память» пели все – это было сильно и величественно. Студенты и курсистки тем не менее решили заниматься – несчастная наука, в каких убийственных условиях приходится насаждать ее в России! А все-таки нужно, business before all[242]. Весь алтарь университетской церкви[243] изрешетило пулями, кроме престола; хорошо бы, чтоб это было навсегда оставлено в том же виде на стыд всем потомкам. Весь день без известий извне, как и ранее; слухи о погромах; паника; по-видимому, разъезд из Москвы всех, кто может это сделать.

21 ноября (8 ноября). Сегодня вышли газеты, окрещенные позорным именем буржуазных. Из них кое-что выяснилось. Бывшая Россия уже разделилась на Кавказ, казачьи земли, Украину, анархический центр, б. м., Сибирь; отпала Финляндия; немцы провозглашают отделение Литвы и Курляндии. Россия уже не на краю пропасти, а в глубине ее: мы перешли последнюю черту. Большевики везде взяли верх, опираясь на невежественных и развращенных солдат; трогательный союз пугачевщины с самыми передовыми идеями; союз этот не может дать благих результатов; но сколько ужасов, страданий и опустошений нужно, чтобы несчастный русский народ перестал убивать себя систематическими преступлениями и нелепостями? <…>

23 ноября (10 ноября). «Декреты» новой власти сыпятся как из рога изобилия – демобилизация армии, национализация банков, монополизация газетных объявлений и т. д. и т. д. Сенат не регистрирует эти декреты и не публикует их; вероятно, они упразднят Сенат; они непосредственно завязывают переговоры о мире, назначают прапорщика-большевика[244] Верховным главнокомандующим. Скоро дойдет черед до университетов, ученых учреждений, и очень скоро мы все, м. б., будем на мостовой. Эмигрантская палуба все ближе и ближе. Сегодня похороны павших большевиков; ждут эксцессов. Каких? Никто не знает, но все в панике. Все валится из рук, как никогда.

<24 ноября (11 ноября), 25 ноября (12 ноября)>

26 ноября (13 ноября). Понедельник, день без газет; значит, новых удручающих вестей мало – это на завтра. Просидел от 11 до 3 в Музее, стараясь найти себе дело. В читальном зале одновременно 25 человек – не более; весь вечер сидел и писал лекции, опять-таки чтоб забыться за делом; отвратительная перспектива дежурить по двору от 4 с половиной до 7 часов: до чего пришлось дожить – ходить на ролях дворника и швейцара в полном сознании сомнительности той пользы, которую этим приносишь. Сегодня утром я ходил почтить память погибших студентов, которых отпевали у Большого Вознесения; служил, кажется, сам новый Всероссийский Патриарх[245]; я был в начале церемонии, которая заняла целый день; эти толпы людей, исключительно интеллигентных, вернее, цивилизованных, прибывали с каждой минутой. При мне привозили тела с пением «Вечной памяти». Сознаюсь, что я плакал, потому что «Вечную память» пели не только этим несчастным молодым людям, неведомо за что отдавшим жизнь, а всей несчастной, многострадальной России.

<27 ноября (14 ноября)>

29 ноября (16 ноября). <…> Румянцевский музей нечем топить; служителям нечем платить прибавки, и не к кому обратиться за разъяснениями, так как нет начальства – беспримерное положение дела; и так везде. <1 декабря (18 ноября) – 13 декабря (30 ноября)>

15 декабря (2 декабря). Вчера опять слух об отобрании денег и декрет о том, чтобы плату за квартиру не вносить домовладельцам; сегодня известия о будто бы совершившемся побеге Николая II из Тобольска – этот слух, по-моему, нуждается в подтверждении; я ему не верю и остерегаюсь делать какие-либо выводы. <…>

18 декабря (5 декабря). За эти дни ежедневно новые слухи, новые декреты – слух о назначении комиссаров в высшие учебные заведения; по-видимому, назначение такового же в Архив Министерства иностранных дел; вероятно, и нам в Университете и в Музее придется скоро решать эту тяжелую задачу. Сегодня сенсационный слух о том, что освободили Романовых. <…>

<20 декабря (7 декабря), 21 декабря (8 декабря)>

22 декабря (9 декабря). Сегодня в Москве ввели предварительную цензуру для газет, военное положение и революционные трибуналы, первое и второе по 20 декабря. Что намечено на эти дни? Большинство лиц, с которыми пришлось сегодня говорить, держатся того мнения, что это или признак слабости существующей власти, или знаменует еще большее ускорение конечной тяги направо; третьи думают, что это направлено против неугодных так называемых буржуазных газет и для ликвидации городской забастовки. Если поживем, то увидим.

<24 декабря (11 декабря) – 1 января (19 декабря)>

1918

2 января (20 декабря).…Сегодня в Музей приезжал комиссар Малиновский^24, гаденький, плюгавенький человечек, не внушающий доверия; но он приезжал с просьбой принять на хранение библиотеку Александровского училища[246] и вел себя (по крайней мере, сегодня) очень скромно <…>.

4 января (22 декабря). Принимаем библиотеку Александровского училища, рискуя завалить все наши свободные пространства. Ее уже начали расхищать; училище разделено на шесть частей: в нем расположены шесть учреждений и частей новой власти, в том числе Красная гвардия; эта последняя дрыхнет, пьянствует, трехэтажно ругает своих начальников, дезертирует, ворует; в самом училище происходит иногда стрельба и война одних горилл с другими; спасая библиотеку, мы, конечно, оказываем услугу будущему училищу, но боюсь, что долго будет она у нас лежать; характерная подробность: шофер грузовика по дороге сделал попытку украсть несколько книг! <…>

<5 января (23 декабря)>

7 января (25 декабря). Вчера и сегодня утром делались обычные приготовления к празднику, и мы с Нинкой думали: еще никогда не было такого ужасного Рождества, как это; душой овладела опять тоска; вечером пришли из Мертвого переулка, зажгли маленькую елку с малым числом подарков; впрочем, Володя веселился, как всегда. Еще никогда, кажется, я не чувствовал так остро бунт многомиллионной черни против маленького ядра цивилизованных людей в России, раздуваемый демагогами и немецкими предателями <…>.

8 января (26 декабря). Сегодня второй день без известий; был днем у Кокошкиных и у М.И. Потуловой; разговоры обычного типа; встретил профессора Зыкова, который сообщил мне такой факт: в Саратове, в психиатрической лечебнице больные, т. е. сумасшедшие или, во всяком случае, психически расстроенные, составили свой комитет и союз, и нашлись врачи, которые поддерживали их. У Кокошкиных разговор об узниках[247]; подтверждается известие, что полоумная курсистка А.С. Шацких, поклоняясь Шингареву, неся ему «калачик», схватила вместо того протоколы центрального комитета кадетов и отдала их большевикам. Как может партия вербовать агентов между сумасшедшими? Или, м. б., и Шацких и саратовский инцидент – это истинное отражение России? <9 января (27 декабря)>

10 января (28 декабря). Газеты принесли сегодня приказ «главковерха Крыленки»25; он призывает россиян в добровольческую «социалистическую гвардию», на войну против буржуазии русской, немецкой и англофранцузской, т. е. против всего мира. Этот приказ убедил меня, что во главе того, что было прежде Россией, стоят люди действительно сумасшедшие, место которых в психиатрической лечебнице. <…>

<11 января (29 декабря), 12 января (30 декабря)>

14 января (1 января). Ни визитов, ни газет с бюрократическими радостями. Вчера новые слухи об уничтожении всех государственных займов, наследств и т. д. <…> Встретили Новый год в Мертвом переулке, где и ночевали. Сейчас возвращался домой и на заборе, на бумаге одного из заборных декретов, прочел начертанную «народною» рукой следующую надпись:

Что ни час, то совет.

Что ни день, то декрет.

А хлеба все нет.

<…>

<17 января (4 января), 18 января (5 января)>

19 января (6 января). Всенародный кабак[248] открыли вчера; президент Чернов; большевики уже на первом заседании покинули залу, так что конфликт, вероятно, неизбежен. Говорят, что с.-р. решили не выходить из Таврического дворца и не решать вопроса «о власти», а заниматься проведением законов, которыми можно будет подкупить любовь народа и тогда свергнуть большевиков, – это «законы» «о мире», «о земле» и т. п. Борьба начнется, вероятно, с разгона кабака и с провозглашения съезда Советов Учредительным собранием. <…>

20 января (7 января). Сегодняшний весь день – под знаком убийства Кокошкина и Шингарева^26. Их убили больных в больнице. Кажется, в этом сомневаться не приходится, и это в то время, когда выпускают на свободу Белецких^27, Курловых^28 и т. п. В чем тут дело? Вечером циркулировали еще более страшные слухи о новых убийствах и о бое в Петербурге, но это еще требует проверки.

21 января (8 января). Убийство Кокошкина и Шингарева, увы, подтвердилось; остальные слухи об убийствах – нет. Бедный всенародный кабак распущен после суток существования; да и зачем было существовать этому кабаку, когда вся Россия – кабак в прямом и переносном смысле. <…> Завтра ждут большевической манифестации, запасаются провизией, ожидая нового московского осадного сиденья. Как трагично умер Кокошкин; погиб в день существования того самого Учредительного собрания, закон о котором писал; и это символ погибшей России и неудачи ее революции. Забастовка банков продолжается; начинает портиться городской водопровод – быть может, это последствие забастовки инженеров? Грустью веяло от рассуждений профессоров на совете; в клиниках решили принять пожертвование от раненых или от кого-то стоящего за ними (большевическая управа?) для поддержания на некоторое время госпиталя; от Екатерининской больницы отступились вовсе; большевическое правительство решили игнорировать, т. е. не переписываться с ним; это, пожалуй, и верно, потому что, если оно укрепится, оно все равно университеты погубит, но все же все разговоры о том, писать или не писать бумаги Луначарскому^29, – это сплошное показывание кукиша в кармане.

22 января (9 января). Сейчас вечер, и, кажется, демонстрация большевиков сошла более или менее благополучно; однако эпизоды с пальбой были, и один из них имел даже последствия для меня: сегодня я был впервые обыскан. Утром мы заходили к В.Е. Кокошкиной^30; Владимир Федорович^31 уехал в Петербург; затем был я на панихиде по убиенным, а вышедши оттуда, видел шествие замоскворецких демонстрантов. Красная гвардия ужасает своим видом; толпа рабочих обычного типа, лица без веселья, шествуют по команде, кричали кому-то «ура», тоже по команде, красные флаги, как всегда, с надписями, которые встречались весною уже; очень много подростков, очевидно, совсем развращенных, – словом, ничего особенного; так все и должно быть в русском социал-хулиганстве; когда я подходил оттуда домой, началась перестрелка; оказалось, что дело было на Моховой, против доходного дома Музея; по рассказу Никитюка, которого я встретил час спустя, первый выстрел раздался неизвестно откуда, а потом эта шатия начала валять друг в друга, причем, по его словам, оказалось до 100 убитых и раненых. В 2 часа я проводил дядю Эдуарда от нас до Воздвиженки и, идя назад по Ваганьковскому, был остановлен двумя красногвардейскими товарищами и обыскан, впрочем, вежливо; дойдя далее до ворот Музея, я встретил Никитюка, который сообщил мне все, что писано выше. От сегодняшней демонстрации, вчерашних писем из Загранья и убийства Кокошкина и Шингарева сегодня опять на сердце скребут кошки… <…>

<23 января (10 января)>

24 января (11 января). Сегодня – новая напасть: от Союза служащих государственных учреждений явилось предложение получить жалованье за три месяца вперед и забастовать вместе со всеми учреждениями; всеобщая забастовка ожидается на днях; я стою на той точке зрения, что мы (Румянцевский музей) – учреждение, которое должно хранить и которое ни в каком случае не должно принимать участие в политике. По словам Нины, панихида в Храме Спасителя по Шингареве и Кокошкине была очень величественна и многолюдна. В остальном день не принес ничего нового; все то же беспросветное состояние, без всякой надежды впереди, среди всеобщего разложения и гибели; я уверен, что большевики продержатся очень долго, потому что их некому сменить, за исключением разве иностранцев, которым до этого надо между собой помириться.

26 января (13 января). Вчера грустная, печальная Татьяна; такой еще никогда не бывало; был в университетской церкви с таким чувством, что в последний раз, может быть; затем сидел на совещании профессоров, где с грустью и кислотой говорили все о том же: о новых захватах клинических служителей, об отношении к большевикам, о грустной будущности бедного Университета; чувствовалось, что все мы какие-то обреченные. В Музее своя тревога; с одной стороны, опять обсуждали вопрос о забастовке, хотя все в общем стоят на моей точке зрения, что мы не должны участвовать в борьбе партий; с другой – надо просить денег и охраны у большевиков… <…>

27 января (14 января). Русская революция имеет одну неотъемлемо свойственную ей черту – глупость, доведенную до крайних пределов… <…>

Сноски

1 Николай II – Николай II Александрович (1868–1918), император Всероссийский (1894–1917), старший сын императора Александра III и императрицы Марии Федоровны. Отрекся от престола в ходе Февральской революции 1917 г. С марта 1917 г. вместе с семьей находился под арестом, в июле 1918 г. расстрелян большевиками в Екатеринбурге. Прославлен (вместе с женой и детьми) в лике святых Русской Православной Церковью как страстотерпец в 2000 г., ранее, в 1981 г., прославлен Русской Зарубежной Церковью как мученик.

2 Ленин – Владимир Ильич Ульянов (основной псевдоним Ленин) (1870–1924), русский революционер, советский политический и государственный деятель, создатель Российской социал-демократической рабочей партии (большевиков), один из главных организаторов и руководителей Октябрьской революции 1917 г. в России.

3 Мясоедов – Сергей Николаевич Мясоедов (1865–1915), полковник. Начальник Вержболовского отдела Петербургско-Варшавского жандармского управления железных дорог (1901–1909). С 1909 г. состоял в распоряжении военного министра В.А. Сухомлинова. В годы Первой мировой войны состоял при штабе 10-й армии.

4 Сухомлинов – Владимир Александрович Сухомлинов (1848–1926), русский генерал от кавалерии, военный министр, генерал-адъютант.

5 Керенский – Александр Федорович Керенский (1881–1970), русский политический и государственный деятель. Министр юстиции, затем военный и морской министр, министр-председатель Временного правительства и Верховный главнокомандующий (1917).

6 Церетели – Ираклий Георгиевич Церетели (1881–1959) – политический деятель России и Грузии.

7 Чернов – Виктор Михайлович Чернов (1873–1952), русский политический деятель, публицист и революционер, один из основателей партии социалистов-революционеров и ее основной теоретик. Первый и последний председатель Учредительного собрания.

8 Чхеидзе – Николай (Карло) Семенович Чхеидзе (1864–1926), политический деятель России и Грузии.

9 Скобелев – Матвей Иванович Скобелев (1885–1939), государственный и политический деятель, меньшевик.

10 Нинка – Нина Николаевна Готье (урожд. Дольник) (1887–1919), жена Юрия Владимировича Готье.

11 Корнилов – Лавр Георгиевич Корнилов (1870–1918), военный деятель, генерал от инфантерии. В 1917 г. – главнокомандующий Юго-Западным фронтом, затем Верховный главнокомандующий. Один из руководителей Белого движения на юге России.

12 Михаил Александрович – великий князь Михаил Александрович (1878–1918), младший брат Николая II; в его пользу Николай II отрекся от престола 2 марта 1917 г. Передал свои права Временному правительству. В марте 1918 г. по решению Совнаркома был отправлен в Пермь, в ночь с 12 на 13 июня 1918 г. убит большевиками.

13 Володя – Владимир Юрьевич Готье (1911–1994), судебно-медицинский эксперт, полковник медицинской службы. Сын Юрия Владимировича Готье.

14 Каледин – Алексей Максимович Каледин (1861–1918), русский военачальник, генерал от кавалерии, деятель Белого движения.

15 Алексеев – Михаил Васильевич Алексеев (1857–1918), русский военачальник, генерал от инфантерии, генерал-адъютант. Во время Февральской революции 1917 г. выступил за отречение Николая II от престола и своими действиями способствовал принятию императором этого решения. Верховный главнокомандующий (апрель – май 1917 г.). Активный участник Белого движения в годы Гражданской войны в России.

16 Кокошкины – семья Владимира Федоровича Кокошкина, брата Ф.Ф. Кокошкина.

17 Ф.Ф. Кокошкин – Федор Федорович Кокошкин (1871–1918), русский правовед, политический деятель, один из основателей партии кадетов. Государственный контролер Временного правительства.

18 Гензель – Павел Петрович Гензель (1878–1949), российский и американский экономист. Профессор Московского университета.

19 Дядя Эдуард – Эдуард Владимирович Готье-Дюфайе (1859–1921), врач-терапевт, профессор медицины. Родной дядя Юрия Владимировича Готье.

20 Князь Голицын – князь Василий Дмитриевич Голицын (1857–1926), музейный работник. Последний директор Румянцевского музея (1910–1921).

21 Федя и Андрюша Арманды – Федор (род. 1896) и Андрей (1903–1944), сыновья Инессы Федоровны Арманд (урожд. Элизабет Пеше д’Эрбанвилль) (1874–1920), деятельницы российского революционного движения.

22 Таня – Татьяна Николаевна Александрова-Дольник (1892 – после 1934), художник по прикладному искусству, специалист в области реставрации тканей и древнерусского шитья. Сестра Нины Николаевны Готье, жены Юрия Владимировича Готье.

23 Николай Иванович Боголюбский (1856–1926), протоиерей, богослов. Профессор богословия Московского университета.

24 Малиновский – Павел Петрович Малиновский (1869–1943), русский и советский архитектор, государственный деятель. Народный комиссар имуществ РСФСР в 1918 г.

25 Крыленко – Николай Васильевич Крыленко (1885–1938), советский государственный и партийный деятель, Верховный главнокомандующий российской армии после Октябрьской революции 1917 г.

26 Шингарев – Андрей Иванович Шингарев (1869–1918), врач, публицист, земский и политический деятель.

27 Белецкий – Степан Петрович Белецкий (1873–1918), русский государственный деятель, сенатор.

28 Курлов – Павел Григорьевич Курлов (1860–1923), русский государственный деятель.

29 Луначарский – Анатолий Васильевич Луначарский (1875–1933), русский революционер, советский государственный деятель, писатель, переводчик, публицист, критик, искусствовед. С октября 1917 г. по сентябрь 1929 г. – первый нарком просвещения РСФСР.

30 В.Е. Кокошкина – жена Владимира Федоровича Кокошкина.

31 Владимир Федорович – Владимир Федорович Кокошкин (род. ок. 1873), брат Ф.Ф. Кокошкина.

Даниил Фибих

Даниил Владимирович Фибих (1899–1975) – писатель и публицист. В молодости активно участвовал в нелегальном кружке юных революционеров, восторженно принявших Февральский переворот и отречение царя. Учился в Первой пензенской гимназии.

С 1919 г. Фибих работал журналистом, сначала в пензенской газете «Красное знамя», затем в московских «Известиях». Став впоследствии «свободным литератором», он много ездил по стране, собирая материалы для своих произведений.

В начале Великой Отечественной войны Даниил Фибих добровольцем ушел на фронт, воевал, был корреспондентом армейской газеты. Награжден медалью «За отвагу». Во время войны он продолжал вести свои дневники, фиксируя все виденное и пережитое.

В июне 1943 г. был по доносу арестован и осужден на 10 лет лагерей, где отбыл весь срок. Реабилитирован и восстановлен в правах в 1959 г.

После освобождения из лагеря писатель вернулся к своей литературной деятельности.

1916–1917. 17–18 лет. Пенза

Тексты дневников предоставлены внучкой автора, Марией Юрьевной Дремач.

1916

4 апреля (22 марта). В сущности, я социалист по своим взглядам и убеждениям. Я знаю, что будущая жизнь человечества будет прекрасной и что скорейший способ сделать ее таковой – это произвести социальную революцию. Надо орудия производства вырвать из рук отдельной группы промышленников-капиталистов и вручить их пролетариату, то есть всему народу. Тогда не будет тех резких различий между классами населения, как теперь, когда одна часть умирает с голода, а другая – купается в золоте. Тогда и вся жизнь примет другой вид. Но об этом в другой раз… Вот поэтому Уэллс, описывающий преимущественно будущую жизнь, один из моих любимых писателей. Теперь я читаю его «Грядущее» и «Современную утопию».

<…> Прочитанное мною навело меня на размышления. Да, жизнь будет прекрасна! Я часто жалею, что не буду жить в XXI, XXII столетии. Человек пока еще в массе скорее животное, чем высшее существо, но я твердо убежден, что он станет богом. Из волосатого дикаря с кремниевым топором, идущего на пещерного медведя, он превратился в существо, могущее разговаривать с подобными себе через тысячи верст, летающее по воздуху, опускающееся на морское дно. Что ждет его впереди через тысячу, две лет? А через десять тысяч? Уж не в состоянии представить себе тогдашней жизни. Жизнь – прогресс.

Почти каждая война является кровавой купелью, из которой народы восстают обновленными. Каждая война приносит какое-нибудь политическое или социальное обновление. Крымская война[249] принесла освобождение крестьян и реформы Александра II^1, турецкая война 78 года[250] – освобождение балканских славян от ига турок, японская война[251] – конституцию и наш парламент, и я твердо уверен, что величайшая из войн, современником которой я являюсь, освободит мир, прежде всего от кошмара милитаризма, и обновит, встряхнет его. Многие говорят, что это война последняя. И это, наверное, так.

Если я буду когда-нибудь писателем, то выражу в ярких картинках все то, что сейчас мучает меня и чем я теперь занят. Взгляд на жизнь, женщину, на любовь, на Бога, на войну, человечество, мои стремления к чему-то прекрасному, поэтичному, недовольство обыденщиной, желание хоть отчасти приблизить прекрасный идеал будущего, типы людей, меня окружающих, – все это я хочу воплотить в своих произведениях.

8 апреля (26 марта). Сегодня по дороге на Московскую я услышал звуки полковой музыки, которая направлялась туда же. По временам она замолкала, и тогда слышался ритмичный сухой грохот барабанов, под который ноги шагали сами. Скоро я увидел солдат. Впереди шли барабанщики, за ними оркестр. Затем шагали рядом человек десять офицеров. Лица молодые, загорелые, но спокойные. Только на красном лице одного из них я заметил какую-то натянутую улыбку. Позади шла густая серая толпа солдат, навьюченных сумками, мешками, одни с ружьями, другие без них. По бокам и позади сгрудились бабы, провожавшие своих детей и мужей. Эшелон шел на войну.

Что мне особенно запомнилось – это спокойные лица солдат и их простой, обыденный, чуждый всякой рисовки взгляд. Двое были пьяны – шатались, что-то выкрикивали, размахивали руками, и начальство на это смотрело сквозь пальцы.

Звуки музыки, вид этой толпы людей, идущих просто и безропотно на смерть по чьему-то приказанию, общее внимание и движение на улице так воодушевили и в то же время растрогали меня, что я боялся заплакать. Интересная была бы тогда картина. И в то же время меня интересовал вопрос, что чувствуют эти люди.

Солдаты спустились по Московской по направлению к вокзалу. Я повернул обратно. И таким пошлым и мизерным показался мне попавшийся навстречу молодой человек со стеком в руке. После этих идущих с музыкой на войну людей по-прежнему гуляла публика, самодовольная, эгоистичная, равнодушная к чужим, по-прежнему раздавался банальный пошлый разговор и звучал смех.

<…>

24 мая (11 мая). Война неминуемо кладет свой отпечаток на всей внутренней жизни страны, даже в мелочах. Я, кажется, еще не писал, что уже второй год учимся не в здании своей гимназии, которая занята под лазарет, а распределены в зданиях реального училища и землемерного. Я, как принадлежащий к старшим классам, занимаюсь в землемерном училище. Здание допотопное, с низкими потолками, с крошечными окнами, со скрипучими полами, но мы к нему привыкли. Хотя мы еще занимаемся, но восьмой класс явно распущен и вместо этого обучается военному строю. Готовят пушечное мясо к будущим боям. Сегодня восьмиклассники зачем-то были в гимназии. Все в высоких сапогах, страшно воняющих кожей, многие в блузах хаки. В сущности, несмотря на свой почтенный возраст, большинство из них те же мальчишки.

<…>

…Я теперь серьезно интересуюсь историей революционного движения в России. Никакие революционеры не делали столько ошибок и промахов, гибельных по своим последствиям для них самих, как русские. Начнем с декабристов. Момент для восстания был выбран очень удобный. Внезапная смерть Александра^2, смуты, появившиеся вследствие вопроса о престолонаследии, нелюбовь к Николаю I^3– все это содействовало планам заговорщиков. Однако что же они делают, они, стратеги и тактики, гвардейские офицеры? Становятся на площадь и стоят так весь день, дожидаясь пушечных залпов, которые разогнали их. Вместо того чтобы идти в атаку на направленные на них пушки, они стоят на одном месте и кричат о свободе и конституции. Неудивительно, что Николаю так легко досталась тогда победа над ними. Во все царствование Николая I русское общество было сдавлено железной рукой администрации и не могло свободно вздохнуть. Затем после смерти царя и после Крымской войны, обнаружившей всю несовершенность и гнилость казарменного николаевского режима, наступила эпоха реформ. Но вскоре правительство заметило, что оно слишком подалось влево, и стало стягивать поводья. К этому времени относятся и массовые аресты пылкой молодежи, ведущей с апостольским воодушевлением и самоотвержением пропаганду социальных идей среди крестьянства и рабочих.

Жестокость, с которой правительство стало расправляться с этой молодежью, виновной только в слишком пылком альтруизме, возмутила все русское общество. И вместе с тем дала понять, что никакие реформы немыслимы до тех пор, пока не будет ограничена власть царя. Появились террористы. Александру II был послан «Исполнительным комитетом» ультиматум с требованием конституции. Видя, что требование их осталось неудовлетворенным, они решили привести приговор в исполнение – убить царя, будучи уверены, что после этого в России неминуемо должна произойти революция.

Можно удивляться и восхищаться отчаянной смелостью, фанатизмом и нечеловеческой самоотверженностью террористов, но нельзя не сказать, что они сделали роковую ошибку и отдалили на четверть века конституцию. Всецело занятые своей мыслью, не подозревая о настроении общества и о намерении самого Александра[252], желавшего ввести «Лорис-Меликовскую» конституцию[253], террористы жестоко ошиблись в своих расчетах. Наступила эпоха реакции, почти такой же, как при Николае I.

Да и наша революция 1905 года[254], едва не добившаяся долгожданной конституции, отличалась большими промахами. Почти везде достаточно было двух, трех солдатских выстрелов, чтобы разогнать безоружную толпу забастовщиков или демонстрантов. Пропаганда в войсках велась слабо, и поэтому почти вся армия была на стороне правительства. И все же голыми руками против пулеметов и орудий народ почти добился своего. Что же будет, когда всколыхнется вся черноземная крестьянская масса и двинется с оружием в руках на Зимний дворец? Тогда уж ничто не устоит. По-моему, для возникновения второй революции (а она возникнет непременно, если правительство будет держаться своей тактики, т. к. эта конституция – одна только фикция, один суррогат конституции), вернее, для того, чтобы это восстание было более плодотворным и удачным, революционерам, помимо пропаганды в армии и в простом народе – рабочие достаточно революционны, – надо всюду устраивать тайные склады оружия и бомб и обучать желающих обращению с огнестрельным оружием. Нынешняя война показала, какое страшное оружие представляют собой бомбы и пулеметы в умелых руках. Поэтому надо обратить внимание на пулеметы и доставать их всяческими путями.

Женщины должны иметь простые, грубые мешки, чтобы потом пополнять их землею и строить из них укрепления и баррикады.

В отношении конспиративном русским следовало бы взять пример с китайских революционеров[255], с их присущей азиатам скрытностью и ловкостью. Китай, который бы, казалось, навсегда и останется царством с драконами, длиннокосыми жителями, со всем своим убожеством, варварством и грязью, этот Китай вдруг, совершенно неожиданно для мира, проснулся, ожил и стал республикой. Какова должна быть работа Сун-ян-тана[256] и его сторонников, чтобы совершенно неожиданно, внезапно для всех сделать такой грандиозный государственный переворот. Вот у кого следовало бы нам поучиться.

4 июня (22 мая). Наконец-то я, кажется, выкарабкался из ямы. Но скольких трудов, занятий, хлопот, сколько здоровья это стоило. Ученье окончилось, я перехожу в 6-й класс безо всяких переэкзаменовок и только через три дня мне надо еще сдать небольшой экзамен: ответить по геометрии за две четверти, в которых у меня были двойки. Конечно, я напрягу последние силы, чтобы окончательно выбраться на вольный воздух. Я принужден сознаться, что некоторые учителя оказали мне снисхождение, поставив в году удовлетворительные отметки. Это меня смущает. Гораздо лучше было бы, если я зависел только от самого себя, а не от снисхождения педагогов.

8 июня (26 мая). <…> Этим летом буду много читать и основательно знакомиться как с социализмом, так и с историей социального движения вообще, а кроме того, постараюсь завести более широкий круг знакомых, чтобы навербовать членов проектируемого мною кружка… <…> <25 июня (12 июня)>

12 августа (30 июля). Лето в Крыму Севастополь.

Снова я в Крыму. <…>

Выехал я из Пензы 17 числа вечером и прибыл в Севастополь 21 вечером же. Все по-старому. Я узнавал прежние места и был рад им, точно старым знакомым. Недавно ездил с дядей и бабушкой в «Круглую бухту»[257]. И не узнать ее, так она изменилась за год. Рядом с бывшей дачей Гавалова, которая теперь ремонтируется, а недели через две мы туда переселяемся, рядом с ней находятся шесть бетонных ангаров. Еще дальше, одно за другим, три белых двухэтажных здания с красными черепичными кровлями, где в одном живут офицеры-летчики, в другом – кондуктора и в третьем – команда. Первый этаж офицерской кают-компании состоит из столовой и читальни, где помещается пианино и граммофон. Во втором этаже квартиры, пока еще пустующие. Кроме того, масса всевозможных построек – мастерская, электростанция, гараж, баня, кузница. По другую сторону дачи строятся еще шесть таких же ангаров, склад и казармы. Почти каждый день в бухте у пристани стоят баржи, буксиры и парусники, привезшие для построек песок и цемент. Маленькие, черные, крепкие оборванцы-греки бегают по пристани с мешками на плечах, разгружая суда.

<…>

Дядя теперь имеет Щетинина № 61. Этот аппарат с пулеметом, с прибором для сбрасывания бомб и с дымками для сигнализации. Пулемет установлен впереди пассажира и вертится во все стороны. Патронная лента помещается в ящике, прикрепленном к пулемету сбоку. Что же касается бомбометанья, то бомбы прикрепляются сбоку лодки, под нижней плоскостью, и чтобы их сбросить, нужно двинуть маленький рычажок на борту аппарата. Для прицела есть сбоку особый прибор.

Как хорошо там ранним утром. Море тихое, тихо уходит вдаль, к горизонту, нежно-голубой, атласной пеленой, изрезанной кое-где синими и меловыми морщинами, и сливается там с синим небом. Солнце недавно поднялось. И песчаный берег, и здания ангаров, и гидропланы, и далекие дачки на берегу бухты – все это залито мягким розоватым светом солнца, еще нежаркого. Какая тогда невозмути мая, успокаивающая душу тишина и какой мир!

Гидропланы стоят на бетонной набережной, у воды, и возле них возятся матросы. <…>

26 августа (13 августа). Сегодня дядя вернулся из похода на Варну[258]. <…> Несколько дней тому назад дядя как-то вскользь сказал, что он уходит на некоторое время с эскадрой в поход. Но куда именно, когда и на сколько дней – об этом ни слова.

<…>

27 августа (14 августа). Вчера дядя рассказывал мне о своем походе. Между прочим, я так и думал, что он отправился именно туда. Когда наша эскадра была в 60 милях от берегов Болгарии, ее внезапно атаковали немецкие «альбатросы». Пользуясь тем, что никакой воздушной охраны не было, а также благодаря глушителям своих моторов и тому, что они летели не со стороны берега, а с моря, немцам удалось подобраться совершенно незаметно, и наши опомнились только тогда, когда вокруг стали рваться бомбы. Дядя был на «Николае»[259] (который я осматривал в прошлом году), и на его глазах одна за другой взорвались пять бомб с одного борта, а затем несколько штук с другого, осыпая стоящих на палубе корабля какой-то грязью. Но меткостью немцы не отличались. Из около пятидесяти сброшенных бомб только две попали в один из наших миноносцев, причем пострадали около 30 человек. Из них шесть человек убитых.

<…>

По заданию, самый налет на Варну должен был произойти ночью, но благодаря все той же зыби пришлось его отложить наутро, что очень не понравилось бывшему тут же новому командующему, Колчаку^4, человеку очень энергичному, настойчивому и своенравному.

Двадцать аппаратов появились над Варной и стали метать бомбы. Болгары и немцы встретили их отчаянным обстрелом из своих береговых и зенитных батарей, так что некоторые гидропланы летели в сплошном дыму шрапнельных разрывов. Но, к счастью, никто не пострадал. Между прочим, в один аппарат попал целый шрапнельный стакан, настолько был силен огонь. Несмотря на такую бешеную канонаду, наши летчики успешно бросали бомбы, вызвавшие пожары в порту и на рейде и, насколько я понял, в самом городе.

Последнее навело меня на размышления. Когда теперь самый последний, самый ничтожный газетный писака говорит пышные слова о «настоящем виде немецкой культуры», неизменно сопровождает слово «немец» эпитетом «варвар», «зверь», «чудовище», меня это и смешит, и бесит.

В самом деле, неужели одни только немцы делают «зверства» (сопряженные всегда и везде с войной, замечу в скобках), грабят, мародерствуют, насильничают, убивают мирных жителей? Неужели во всей нашей громадной многомиллионной армии все военные без исключения такие идеально-благородные, кристальные люди, что не воспользуются удобным случаем, чтобы не пограбить, не изнасилуют одинокую беззащитную девушку, не изувечат мирного жителя, не заколют в боевом озверении безоружного, сдающегося в плен врага?

Я понимаю, все это можно скрыть ради идиотского ложного чувства патриотизма, но тогда зачем же обвинять в том же самом другого и потому только, что этот другой немец и враг? Глупо и несправедливо.

Теперь газеты полны упреков и брани по адресу немецких авиаторов, бомбардирующих наши лазареты, но я не вижу здесь ничего ужасного. С точки зрения немцев неприятельский солдат, будь он даже и раненым, всегда враг, враг, которого сама война требует уничтожить. Пусть даже он сейчас беззащитен, зато через некоторое время, выздоровев, он возьмет винтовку и пойдет на войну. Чем же здесь возмущаться? Тогда справедливее возмущаться самим фактом существования в XX веке войны – этого величайшего, старательно культивируемого зверства.

Я не виню ни наших, ни немецких летчиков. Я понимаю, что, будучи окружен со всех сторон опасностью, видя перед собой смерть, летчик забывает о беззащитных жителях, о женщинах и детях, о человеческих существах, во всем подобных ему. Он видит перед собой только неприятеля, врага, которому надо причинить вред, надо уничтожить, убить, стереть с лица земли, и он поступает сообразно с этим.

Помню, какой взрыв негодования произвело появление немецких ядовитых газов. «Новое немецкое зверство», «величайшая германская жестокость», «Каинов дым, дыхание антихриста», только и видно было в газете. А теперь мирно и спокойно наши газеты пишут:

– Вчера мы успешно отразили немецкую атаку, употребляя газы.

– Наши батареи успешно обстреляли снарядами с удушливыми газами германские окопы и вытеснили врага.

Наконец-то поняли, что не ахать и возмущаться, а удивляться надо было немецкому остроумию и искусству, применившему на практике новое страшное оружие.

И в самом деле, чем газы отвратительнее хотя бы фугасов, рвущих на клочки целые роты, или пулеметов, сметающих мгновенно десятки, сотни людей?..

Как все это смешно и досадно.

Возмущаются у нас хамством и тупостью германской военщины. Но не лучше ли на себя обратиться?

Не у нас ли офицерство было самой отсталой и некультурной частью общества? Не у нас ли Куприн заклеймил это в своем «Поединке»? Не у нас ли в славные и страшные 1905–1906 гг. наши же военные зверствовали еще похуже немцев? Не у нас ли, наконец, черт знает что выделывали эти ныне «доблестные», «славные», «удалые» молодцы-казаки?.. Удивительно коротка память у нашего обывателя.

<28 августа (15 августа) – 2 октября (19 сентября)>

27 октября (14 октября).[Пенза]. Вот уже третий год тянется эта проклятая война, и, несмотря на первоначальный всеобщий взрыв патриотизма, взрыв, смешавший воедино бывших врагов, либералов и правых, «жида» и националиста, поляка и русского, этот восторженный порыв, когда все стали монархистами и отчаянными патриотами, когда горы бумаги были написаны в оправдание, возвеличение, идеализирование этой войны, то теперь наконец надоела и эта бойня, еще небывалая до сих пор, грозящая перебить все мужское население Европы, надоела и страшная дороговизна жизни, и житье впроголодь. Да, как бы ни говорили газетные писаки о прелести гибели за родину, о необходимости свергнуть «германское иго» (почему же до сих пор никто не знал и слышал, что это «иго» существует на свете), о братьях-славянах, но теперь частью прошел первоначальный страшный кошмар, гипноз, под влиянием которого люди шли на смерть, не отдавая себе отчета, подобно стаду баранов, прыгающих в овраг за своим вожаком. Как ни вынослив, покорен наш забитый мужик, забитый веками рабства и тьмы, все же и он начинает проявлять нежелание становиться пушечным мясом. По крайней мере, уже не раз случалось, что запасники отказывались идти на фронт.

Да и вокруг себя только и слышишь: когда, наконец, кончится эта проклятая война!

Говорят, идет глухое брожение, начинается ропот, сам не знаю этого точно, не был свидетелем этого народного недовольства и не могу поэтому утверждать это. Да и кому роптать? Мальчишкам до 18 лет, надобно ли старикам да увечным?.. Весь цвет народа поглотила, и сожрала, и исторгла эта «освободительная» война, новый страшный Молох, перед которым древний кажется невинным ребенком. Бабы? Но русская обыкновенная женщина так унижена и забита, что ей не выступать в роли мятежницы и бунтовщицы.

Теперь нам, мирным жителям, известна только мизерная показная сторона войны. «Взяли такой-то город», «отступили», «столько-то пленных орудий и пулеметов». Вдобавок к этому, продажные перья газетных и журнальных литераторов строчат восторги, похвалы и славословия русским генералам, офицерам и «серым защитникам родины – солдатам». Но быт, обычный, ежедневный быт, настроения, переживания, истинное, а не поддельное, подкрашенное и подчищенное существование этого серого героя – мы так и не знаем. И узнаем это только лет через пять, десять после войны. Я уверен, что эта война по своему существу будет походить на прежние войны – Крымскую, Турецкую, Японскую. То же геройство солдат, та же российская безалаберность и халатность, те же мошенничества и хищения интендантов, те же страдания и то же унижение наших солдат офицерством, те же ужас, смерть и кровь войн. А в результате этих страданий и лишений, этих миллионов погибших молодых и здоровых человеческих жизней – взятый или отданный жалкий клочок земли. Ведь это страшно. Я помню, какое негодование вызвало когда-то распоряжение турков бросить на произвол судьбы на острове несколько сотен бродячих собак.

А тут даром, бесплодно гибнут не десятки, а сотни и сотни тысяч, миллионы людей. И все привыкли к этому, и только теперь, на третий год войны, начинается какое-то недовольство, ворчание сквозь зубы на что-то и кого-то. Люди сами ни за что ни про что умирали, убивали ни в чем не повинных таких же людей, как они сами, немцев, люди теряли своих отцов, мужей, сыновей, дочерей, люди в несколько минут лишались всего, что они имели, и бежали куда-то в неизвестную даль, люди, здоровые и цветущие вчера, становились внезапно жалкими калеками – и все эти люди молчали, не произнося ни одного слова нежелания вести войну. До каких же пределов может еще дойти человеческая выносливость и безропотность?!

А каковы будут результаты войны, этой «освободительной» войны, которая избавит мир от «германского ига»?

Лучшие, богатейшие области разорены. Треть Франции, вся Бельгия, вся Сербия и Черногория, вся Польша, Курляндия, Галиция, Армения – все эти страны и области превращены в груды развалин и пустынны. Этих тысяч разрушенных и сожженных городов и сел, уничтоженных хлебов и пашен, разрушенных художественных памятников старины не окупят богатства всего мира.

Легионы убитых и изуродованных людей. По крайней мере треть своих жителей потеряла Европа.

Цивилизация и человеческая культура пошла насмарку, на много десятков, даже, может быть, сотен лет человечество остановится на своем пути к прогрессу. Море крови и море слез. А результатом всего этого является уничтожение какого-то мистического германского ига и несколько десятков квадратных верст, взятых или отданных. Такова-то «мировая», «святая», «освободительная» война!

Да, теперь наконец Россия недовольна и войной, и страшной дороговизной, и правительством. Говорят о будущей революции чуть ли не как о чем-то вполне достоверном. Мама раз также мне сказала, что будто бы уже решено после войны свергнуть с престола царя. Царицу, наследника отдать под опеку и учредить республику или что-либо подобное. Так, по крайней мере, говорят в ее лазарете.

Откровенно говоря, я плохо верю в это <…>.

6 ноября (24 октября). Почему я, человек состоятельный, ни в чем не нуждающийся, избалованный, человек, которому живется в материальном отношении отлично, почему же я интересуюсь социализмом и революционным движением, и не только интересуюсь, а увлекаюсь им и сам считаю себя социалистом? Почему же это?

Я отвечу на это, что, прежде всего, я в этом чувствую какую-то святую правду и красоту. Затем по чувству справедливости. Если я человек справедливый, или же считаю себя таковым, то я неминуемо должен возмутиться современной, ужасающей социальной несправедливостью, когда громадное большинство людей мира сведено к положению рабов, почти рабочей скотины, а меньшинство наслаждается жизнью, как только хочет. Разве это нормально? И если мне дорога справедливость, то я обязан не только возмущаться этим, а все свои силы приложить к тому, чтобы изменить этот неестественный порядок вещей.

Во-вторых, по чувству альтруизма, человеколюбия. Я член общества, пользуюсь дарами и благами его, и поэтому мне должен быть дорог и близок каждый член этого общества, и я обязан стараться, чтобы каждому члену жилось так же хорошо, как и мне самому. И поэтому, когда я вижу, что в современном обществе большая часть членов его живет не по-человечески, а по-скотски, то я обязан, я должен по чувству справедливости, по чувству долга, по чувству человеколюбия стараться улучшить их жизнь.

Затем перейду на более узкую почву – национальную. Если человек считает себя патриотом и ему дорого процветание своей страны, т. е. своего народа, т. к. страна и народ – это синонимы, то этот человек должен стараться всеми силами улучшить существование своего народа, народа, который сдавлен тисками, забит в грязь, затоптан.

Поэтому все революционеры, будь они русские, китайцы, немцы, итальянцы, все они, прежде всего, были величайшими, искренними патриотами. И в тюрьмах, в казематах крепостей, в ссылках, на виселицах эти люди гибли за свое человеколюбие. Разве одно это не может вооружить всякого чуткого человека против современного порядка вещей, допускающего такие подлости?

Теперь я «совращаю в веру свою» Васю Симакова. <…>

24 ноября (11 ноября). <…>

А время сейчас тревожное. По рукам ходят запрещенные цензурой речи Милюкова^5, Керенского^6 и других ораторов Государственной думы. Даже и в Пензе, в этом медвежьем углу, циркулируют слухи о том, что правительство хочет заключить мир с Германией и идти войной на Англию. Где правда, где ложь – трудно разобрать. Появилось новое страшное слово: «измена».

Да, время очень тревожное. <…>

7 декабря (24 ноября). Читаю книги, взятые у Архангельского, «Рассказы из русской истории» известного чайковца Шишко^7, «Программы партий» и др. Мне очень понравилась книга Шишко. Написана она простым, ясным и понятным языком, замечательно правдива, своими словами называя то, что обычно скрывается, затушевывается, и ясно показывает весь тот страшный вред, который принесло России самодержавие.

С удовольствием я познакомился с программами наших социалистов. Теперь вижу, что по своим взглядам я ближе всего приближаюсь к социалистам-революционерам, к эс-эрам.

В Пензе ходят странные слухи. Говорят, что будто бы на соборной колокольне поставлен пулемет, будто бы разосланы кем-то прокламации, зовущие не то сегодня, не то 26-го на Московскую улицу всех желающих заключения мира. Уж один факт появления в обществе таких слухов показывает ненормальное, неспокойное состояние общества.

Я думаю, что письма на почте тайно вскрываются. <…> Да, надо быть осторожнее. В воздухе что-то чувствуется.

8 декабря (25 ноября). Меня очень занимает вопрос: будет или не будет революция? И если будет, то какую форму она примет, во что выльется? Каковы будут ее стремление и задачи?

Я предчувствую, что если революционеры и достигнут своей главной, первоначальной цели – свержения самодержавия, то потом в их среде произойдут раздоры. Социалисты, т. е. организованный, сознательный пролетариат неминуемо должен перейти от политических к социальным, экономическим преобразованиям, которые для России, для народа гораздо нужнее и важнее политики, представляющей в понятии крестьянских и рабочих масс нечто отвлеченное и туманное. Быть может, социалисты даже попытаются произвести социальную революцию, т. е. захватят частную собственность и орудия производства в свои руки, чтобы затем справедливо распределить между всем народом.

Если это произойдет, то либеральная буржуазия, во главе с партией кадетов, только что вместе с социалистами идущая против общего врага – самодержавного правительства, теперь восстанет против своего союзника. Ведь это далеко не одно и то же – захватить ли власть, т. е. подчинить ее себе, или же жертвовать своим карманом. Ведь социальные стремления рабочих прямо враждебны, прямо опасны буржуазии, какой бы либеральной она ни была.

Во время нашей прошлой революции произошло точно то же. Как только буржуазия добилась или ей показалось, что она добилась некоторых политических прав, и как только она увидела, что народ во главе с социалистами свернул с этой дороги на другую, на социальную, то даже буржуазия дружно ополчилась против своих вчерашних союзников, требуя прекращений забастовок. Так было и так будет. И эта борьба, борьба между двумя классами, борьба между угнетателями и угнетенными будет еще, пожалуй, страшнее, чем борьба против абсолютизма. Кто-то победит?

Теперь вопрос в том, каков будет внешний вид грядущей революции. Еще Фридрих Энгельс^8 сказал, что время баррикад, время уличной борьбы прошло. Надо избрать другое, более опасное оружие для революции.

Действительно, теперь идти с револьвером в руках против скорострельных пушек и пулеметов или же прятаться от солдатских выстрелов за пустыми ящиками и тюфяками, которые современная пуля пронизывает, как иголка пальто, не только бесполезная трата дорогих человеческих жизней, а прямо бессмысленно и нелепо. Если бы революционеры обладали более хорошим оружием, чем пистолеты и самодельные бомбы, если бы у них были хотя бы пулеметы, если бы, наконец, они строили свои укрепления надежнее и безопаснее, а не составленные из разного хлама баррикады, тогда дело другое, тогда бы можно было открыто потягаться с правительством. Но в том-то и горе, что русский народ безоружен.

Поэтому надо как можно энергичнее вести пропаганду среди армии. Это тем легче, что современная русская армия почти сплошь состоит из наскоро обученных мужиков, т. е. людей, еще не забитых солдатчиной, людей, которым ближе свои насущные, экономические вопросы, чем какое-нибудь отвлеченное понятие о полковой доблести или о чести знамени.

А кроме того, армия – это почти вся Россия. Дома остались лишь старики, мальчишки да бабы. Но и они восстанут, как только будет пущен слух о прибавке земли, т. к. крестьянство все более и более разоряется и скоро не в состоянии будет переносить ужасный гнет войны.

То оружие, о котором говорит Энгельс, отчасти есть. Это забастовка. Но и забастовка – палка о двух концах. Хотя она и наносит сильный вред буржуазии в лице фабрикантов, но вредит также и рабочему, заставляя его жить впроголодь и терпеть всякие лишения. Да кроме того, зачастую забастовка, как это видно хотя бы из прошлой революции, не достигает своей цели, даже приносит вред рабочим. Значит, особенно на забастовку полагаться не следует.

По-моему <…>, произвести революцию надо так.

Подготовивши умной агитацией настроение народа, надо отряду энергичных и решительных людей внезапно напасть на Зимний дворец, в случае сопротивления перебить бомбами дворцовую стражу и захватить власть в свои руки. Учредить диктатуру пролетариата. Царя держать почетным пленником, отнюдь не причиняя ему никакого вреда, т. к. это будет недостойно революционеров. Для более сильного эффекта можно другому отряду во главе толпы народа двинуться против Петропавловской крепости и взять ее. Но это, повторяю, лишь для эффекта, т. к. крепость и сама, вероятно, сдастся, как только власть будет захвачена в руки народа. Столичное восстание – только застрельщик общей революции. Весть о захвате власти, разнесенная по России, заставит восстать весь народ. Повторяются времена Разина и Пугачева. По всей стране возникают аграрные и иные беспорядки, возникшие под влиянием, главным образом, слухов о прибавке земли. Всеобщая забастовка железнодорожников затруднит или даже прекратит доставку войск для усмирения. Затем следует созыв Учредительного собрания, на котором уже окончательно совершается государственное и экономическое переустройство страны. В случае возникновения конфликта между буржуазией и пролетариатом, что неминуемо и будет, самое лучшее оружие – это всеобщая грандиозная забастовка. Хотя она десять лет тому назад не увенчалась успехом, но в случае если она будет организована стройно и осмотрительно, если будут существовать комитеты помощи стачечникам, то, я думаю, победа останется за народом.

Такова моя схема революции. Будущее покажет, осуществится ли это или нет.

Теперь вопрос в том, когда именно надо начать восстание. Во время ли войны или же ждать ее окончания. Вот это самый трудный, самый щекотливый и опасный вопрос. Если начать революцию во время войны, то войска, будучи не на фронте, почти никакого сопротивления в тылу оказать не могут. Затем тогда неминуемо прекратится эта ужасная война, губящая столько жизней совершенно даром. Но, с другой стороны, это возбудит общество против революционеров, т. к. как ни ужасна эта война, но еще есть достаточное число патриотов, особенно в верхних кругах страны, которые иначе и не думают, как о победном мире. Тогда реакционеры будут направлять темную массу народа на борцов за свободу как на изменников и немецких шпионов. Солдат будут посылать расстреливать забастовщиков и демонстрантов, внушая им, что это немецкие наемники, внутренние враги. Тогда са мая последняя газетная, журналистская и иная тварь будет оклевывать социалистов, называя их уже не «жидами», как обычно, а «немецкими шпионами». Одним словом, получится такая каша, что не приведи Боже. Даже и теперь внутреннее недовольство страны происходит на патриотической подкладке. «Россию продают». Чуть ли не самого царя называют изменником, не говоря уже о том, что все правительство считается немецким и сочувствующим Германии.

Если же ждать конца войны, то сколько еще народу погибнет совершенно бессмысленно. Сколько крови и слез будет еще пролито. <…>

Во всяком случае, раньше года война не окончится, а за это время еще многое может произойти. Надо сейчас быть настороже. Надо внимательно и зорко следить за окружающим, за настроением народа, и если начать революцию, то начать в виде толчка к общему народному негодованию и недовольству.

Увенчается ли революция успехом? Я думаю, что да. За десять лет парламентской русской деятельности мужик свыкся с ограничением воли царя, развился в умственном и политическом отношении. Затем эта война раз в десять изнурительнее и тяжелее японской войны. А если мужик мог бунтовать тогда, то теперь он тем более будет бунтовать, когда настоящая война так изнурила и разорила его.

11 декабря (28 ноября). Революция непременно будет. Но только вопрос в том, в какую форму она выльется.

Уже не говоря о тревожном состоянии страны, всевозможных слухах, распускаемых тайно в публике, вся наша печать, вся Дума намекает на это. Не только либеральные газеты, а даже консервативное «Новое время»[260] говорит, что мы переживаем «кризис государственной власти» и что «нужна прежде всего стройная и прочная внутренняя организация власти, опирающейся на народ, а не на безответственные круги». В осознании этой мысли сходятся все партии Думы. И социалисты, и кадеты, и правые в лице бывшего политического шута Пуришкевича^9 – все говорят о том, что для победы нужна другая власть.

В чем же будет заключаться эта перемена власти, судя по газетам? Если бы все произошло так, как хотят этого газеты и наши парламентарии, то эта революция будет очень скорой. По всей вероятности, по моему мнению, хотят министров поставить в полную зависимость от Думы, которая сама будет назначать и снимать их. Вот и все. Правда, власть царя здесь будет ограничена, но это далеко еще до той конституции, которую уже свыше пятидесяти лет хотят видеть лучшие умы России.

Да, если бы дело прошло как по маслу, тогда наша будущая революция и окончилась бы этим. Но вся суть в том, что Россия не удовлетворится подобной ерундой. Слишком уже нагорело на сердце, слишком уж много выстрадано народом, слишком уж царит бесправие, произвол и страшный политический и экономический гнет по всей стране, чтобы народ довольствовался подобной дворцовой революцией. Нет, это будет искра, брошенная в бочку пороха. Чуть коснется эта искра взрывчатой массы, какую из себя представляет в настоящую минуту Россия, как грянет страшный взрыв, всколыхнет страшный пожар, перед которым прежний будет казаться ничтожным. Быть может, и я сгорю. Может быть, и я погибну, но это меня не пугает. И так жизнь моя очень тяжелая, а своей смертью на баррикадах я заглажу, затушую убожество и обиды моего существования. Я хочу высказать этими словами ту мысль, что в том случае, если я погибну, то если не в собственных, так в глазах чужих я буду казаться уж не тем несчастным существом, каков я сейчас, а человеком, жизнью заплатившим за свои убеждения, человеком стойким и решительным. <…>

14 декабря (1 декабря). Специально лазил на колокольню здешнего собора, желая проверить слухи о том, что там поставлен пулемет. Конечно, это оказалось только сплетней. Никакого пулемета там не было. Правда, можно подумать, что он был спрятан где-нибудь в укромном месте, но в таком случае, едва ли так свободно пускали бы публику на колокольню, и едва ли пулемет был оставлен без часового. Между тем никаких солдат я там не видал. Затем я пошел 26-го на сквер вечером, где была будто бы назначена антивоенная сходка. Конечно, и этого ничего не было.

Все оказалось опять-таки сплетнями.

Зашел ко мне Архангельский вчера потолковать насчет помещения. У них образовался так называемый самообразовательный кружок, в котором участвуют свыше 10 человек, преимущественно ученики 7-го класса, а также две барышни. Знаю хорошо я эти кружки. Меня радует это. Только дело в том, что сейчас у них нет подходящего помещения для собраний, и Архангельский, видимо, по поручению остальных членов (я так думаю) решил поговорить об этом со мной. Но для такой оравы моя комната оказалась слишком мала. Поэтому я посоветовал ему поговорить об этом с Симаковыми, у которых комната больше.

Я посмотрю, что будет дальше. Возможно, что мы трое, т. е. я и Симаковы, примкнем к ним. Тогда нас будет 15 человек.

23 декабря (10 декабря). Что касается кружка, то ничего определенного я сказать не могу. До сих пор, например, я не знаю всех участников. С одной стороны, это хорошо, т. к. показывает, что там собрались не болтуны, а люди, умеющие держать язык за зубами, но, с другой стороны, Архангельский, который сообщил мне об этом кружке, должен хоть немного знать меня и мог бы мне довериться. Впрочем, все это не важно. Дело в том, что отчасти не находя помещения, а главным образом, под влиянием малоотзывчивых, инертных участников этот кружок начинает рушиться. Не расцветши, отвял в утре пасмурных дней.

Мы с Модестом решили повести дело энергичнее, и сегодня я познакомлюсь с полным составом этого кружка. Дай Бог, чтобы, считая и нас, набралось 10 человек. Впрочем, во-первых, это достаточно, а во-вторых, все более слабые, робкие отпадут, а останутся люди нужные, деятельные. Что касается помещения, то я в конце концов принужден буду предложить свою комнату, несмотря на ее малые размеры. Иначе дело станет на точке замерзания. <…>

Вообще, в душе я организатор и конспиратор. Моя страсть организовывать тайные кружки. С самых нежных лет я организовывал всевозможные «общества»: разбойничьи, самообразовательные, литературные, но почти все они распались, даже не появившись на свет. Что здесь служило причиной этого – мое ли неумение или избыток с моей стороны энергии при пассивности других моих товарищей, я не знаю. С годами это прошло, но и теперь я не прочь участвовать в каком-нибудь кружке, подходящем под мои взгляды, если мне предложат в нем участие.

Поэтому мне как революционеру в душе, как энергичному организатору будет очень жаль, если распадется этот кружок, и я приложу все свое старание, чтобы этого не случилось. Даже если из 10 человек будут участвовать только пять, то и тогда я буду этим доволен.

25 декабря (12 декабря). С появлением министра народного просвещения Игнатьева^10, видимо, любящего свое дело, в душную, затхлую обстановку гимназического быта пахнуло свежей струей воздуха. Производятся всевозможные реформы, нововведения, преобразования. <…>

Так, в Пензе, в нашей гимназии теперь возникли всевозможные кружки: литературные, драматические и даже спортивные. Все это, конечно, под наблюдением учителей. Но я подозреваю в этом еще кое-что другое, вовсе не такое благородное, как это кажется на первый взгляд. Основав эти совершенно легальные, но находящиеся под наблюдением начальства ученические кружки, хотят раздробить молодежь, хотят отвлечь ее в сторону от всевозможных тайных, антиправительственных кружков с более или менее революционной окраской. Зная, что горячее, пылкое, смелое юношество больше всего склонно к освободительным идеям, теперь хотят отвлечь его в сторону от этого, хотят заинтересовать его другим, отняв у него свободное время, и вместе с тем в тесной, интимной обстановке кружка наблюдать за настроением молодежи. Это не моя фантазия. Гимназический учитель пения, человек, видимо, либеральный, раз по секрету предупредил учеников, чтобы они были осторожнее на собраниях кружков, т. к. за ними там следят. Но ухищрения правительства оказываются неудачными. Правда, гимназисты охотно принимают участие в этих кружках, но это не мешает им организовывать в то же время и тайные, секретные кружки.

Дня два, три тому назад я пошел вечером на собрание литературного кружка вместе с Модестом. Мне надо было там повидаться и поговорить с участниками «того» кружка, а затем меня интересовало и это заседание. Так как я официально числюсь учеником гимназии, хотя и учусь дома и гимназистом себя совершенно не считаю и форму не ношу, то я мог пойти на это заседание.

Знакомые гимназисты (а таковы почти все) встретили меня радушно и с удивлением. Я чувствовал себя там превосходно. Старая, знакомая, шумная, товарищеская среда, отсутствие учителей, всеобщее радушие и удивление, с которым меня встретили, – все это воодушевило меня и привело в хорошее настроение. Гимназисты интересовались тем, где я сейчас учусь и что намерен делать вперед. Но вот пришел директор с учителем русского языка. Мы, человек тридцать, уселись за парты, впереди сели за столик директор с учителем, затем председатель и двое его помощников, выбранные из числа членов кружка. На кафедру взошел референт – ученик 7-го класса Михлицкий, еврей, недавно поступивший. На вид очень умный и симпатичный парень. Ни в его наружности, ни в акценте не было ничего неприятного, специфически жидовского. Реферат был о русской интеллигенции. Слышал имена Радищева, Новикова, некоторые выражения, вроде «петровской революции» и т. д. Я думал о том, как мог наш директор согласиться на чтение такого реферата. Михлицкий прочитал очень удачный реферат, хотя и злоупотреблял иностранными словами.

Затем стали говорить о гимназическом журнале. Большинство высказалось за издание его. В кружке участвовали преимущественно ученики 7-го класса, но были и из б-го и из 8-го. Преподавателем был Архангельский. На обратном пути шли четверо: я, Модест, Архангельский и Мишка Сафронов. Мы, то есть я с Модестом, особенно я, все время добивались узнать о составе «того» кружка, о его собраниях. Но и А. и М.С. все время медлили, мямлили, не говоря ничего определенного. Это меня взорвало. Мы остановились на углу пустынной улицы, и я, в эту минуту отбросив свое заикание к чертям, стал говорить им о том, что, как я вижу, они только умеют болтать языком, ничего не делая и не желая делать, что ни к какому результату это не приведет и что если они так относятся, так зачем же было им затевать устройство этого кружка?

Давно я так не говорил. Речь моя была несвязная, отрывистая, но, видимо, подействовала на них своей горячностью. Они отошли в сторону, несколько минут о чем-то совещались, затем подошли к нам, ожидавшим их, и сказали, что они лично ничего не имеют против участия нас в кружке, но все дело в том, как отнесутся к этому остальные. Затем я сказал, что предлагаю им помещение – нашу гостиную.

Вчера, в воскресенье, было собрание этого кружка, решавшее нашу участь, и я сегодня узнаю о результатах.

Откровенно говоря, мне будет неприятно и обидно, если мне откажут в принятии. Обидно за то, что вся моя горячность, вся моя энергия, все мои старания укрепить этот кружок пропадут так глупо и даром. Я уверен, что из всех участников его (пока, впрочем, я участником назвать себя не могу) я самый энергичный и настойчивый. Я умею молчать. Я могу дать удобное, безопасное помещение. Поэтому я могу принести большую пользу этому кружку. А что касается моего заикания, то это не может служить помехой. Правда, речей я произносить не могу, быть пропагандистом и агитатором не в состоянии, но живую речь могу заменить пером, которым я умею владеть. Разве среди наших революционеров не было заик? Разве Камилл Демулен[261], один из героев Великой французской революции, не заикался, что не помешало стать ему деятельным, талантливым революционером? Разве, наконец, мое заикание помешает мне погибнуть за свои взгляды, убеждения? Впрочем, оговорюсь, пока погибнуть я не желаю, а, напротив, хочу принести большую пользу.

<…>

<28 декабря (15 декабря)>

1917

1 января (19 декабря). Наконец-то у меня собрания. <…>

…Мне поручили написать реферат о русской социал-демократии. Конечно, читать я его отказываюсь, вместо меня прочтет кто-нибудь другой, хотя бы Модест. Так как с социализмом наши, видимо, не знакомы, да и сама тема мне нравится, я хочу написать его с жаром, с чувством, вложить всю душу, хочу, чтобы каждое слово моего реферата было ценным, не напрасным.

<…>

Сейчас, когда я пишу эти строки, реферат о социализме у меня уже готов.

25 января (12 января). Пенза. Странное что-то творится с нашим кружком. Появились интриги, ссоры, взаимное подкапывание друг под друга, и если это не прекратится, то неминуемо произойдет раскол, распадение этого кружка.

Завтра или послезавтра у меня будет собрание. Во избежание лишнего внимания мы теперь решили собираться всегда в разные дни и разные часы, приходить в штатском, у кого оно есть, и притом разными ходами.

Собрание обещает быть интересным. <…>

<1 февраля (19 января)>

3 февраля (21 января). Пишу заключительные слова – все распалось. Горько это мне очень, гораздо более горше, чем остальным, но что же, против рожна не попрешь.

<…>

…Почему раскололась наша организация?

Не только вчера, но и раньше наши объясняли это полной неспособностью нас к осторожности, к конспирации. Это произошло, как подчеркивали наши, по вине только одних нас. Мы были слишком наивны, слишком доверчивы и откровенны, слишком безалаберны и неопытны, как и подобает желторотым юнцам, и вот это-то неумение и неспособность к конспирации и привели к такому печальному результату.

Хорошо. Будем мы заниматься просвещением и самообразованием каждый отдельно. Будем поддерживать связь друг с другом. Так пройдет месяц, улягутся страсти, исчезнет страх, и я уверен, что снова возникнет потребность в кружке. Тогда-то снова возникнет кружок, кружок гораздо меньший, но уже опытный, осторожный и деятельный. Ядро этого нового кружка есть: я, Юрий и Товбин, а за остальными членами дело не станет!

Через всю историю существования нашего недолговечного кружка красной нитью проходит страх перед преследованием, перед сыском, страх, раздуваемый нервными членами. От слишком большой вначале откровенности и болтливости члены перешли потом к трусости, к опасению за существование и целость кружка.

<…>…Я не теряю еще надежды и думаю, что через некоторое время нам все-таки удастся образовать свой кружок. Прав ли я, покажет будущее…

<…>

<8 февраля (26 января) – 13 марта (28 февраля)>

15 марта (2 марта). Настают великие события. Одним мгновенным громовым ударом Россия, в лице своей Думы, сбила с ног дряхлый колосс бюрократического самодержавия, тот колосс, который, возникнув при Петре, высшего своего развития достиг при Николае I и погиб теперь при Николае II^11.

Сегодня утром, когда я развернул газету, меня точно хватило обухом по голове. Ясно, черным по белому, было напечатано, что 27 февраля ночью организовался Исполнительный комитет Государственной думы, состоящий из 12 наиболее лучших, наиболее свободомыслящих членов, в число которых вошли Чхеидзе^12, Керенский, Милюков, Родзянко^13. Этот комитет стал ныне Временным правительством, и по его распоряжению арестована вся свора министров – Протопопов^14, Штюрмер^15, Щегловитов^16 и прочая сволочь. Это громовой, великолепный, потрясающий первый шаг новой России. Кажется, в истории еще не было такого примера, чтобы парламент в лице своих лучших представителей одним внезапным, неожиданным мгновенным ударом сверг старое правительство, которое благодаря своей бездарности и дряхлости ввело страну в анархию. Россия была на краю гибели. Голод, страшная дороговизна, мошенничества, каленые идиотские выходки правительства – вот к чему привело господство бюрократического самодержавия. И честь и слава Думе, что она в решительную минуту внезапно для всех, в ответ на приказ о роспуске, арестовала эту сволочь и организовала новое, чисто народное правительство. Теперь скоро война, эта проклятая, надоевшая всем война, окончится. И тогда наступит эпоха коренной ломки всего старого и создание нового. Может быть, и мы, кружковцы, окажемся полезными.

Теперь все будет зависеть от тактики нового правительства. Если оно окажется на высоте своего положения (в чем я почти уверен), то в стране наступит спокойствие, к чему и призывает Исполнительный комитет, война будет окончена в этом же году и наступит создание Новой России.

Но особенно интересна телеграмма Родзянко к царю 26 февраля: «Положение серьезное: в столице анархия; правительство парализовано; транспорт, продовольствие и топливо пришли в полное расстройство; растет общее недовольство; на улицах происходит беспорядочная стрельба, частью войска стреляют друг в друга; необходимо немедленно поручить лицу, пользующемуся доверием страны, составить новое правительство; медлить нельзя; всякое промедление смерти подобно; молю Бога, чтобы в этот час ответственность не пала на венценосца».

Итак, в то время как мы мирно коптим в Пензе, в России внутри льется кровь, начинается революция. 25 000 восставших солдат послало 26 февраля в Думу депутацию узнать решение Государственной думы.

Начальником петроградского гарнизона стал член Думы полковник Энгельгардт^17, вступивший в свою должность в ночь на 28 февраля.

Да, первые шаги народа в лице его представителей блестящи. Посмотрим, что покажет будущее. Новое Временное правительство призывает всех к порядку и спокойствию и в своем воззвании к железнодорожникам требует у них не только исполнения своего долга, но прямо подвига ради успешной работы для армии.

Всем главнокомандующим разослан текст телеграммы к царю.

Интересное время теперь мы переживаем!

16 марта (3 марта). Вчера пошел к Симаковым. Васька встретил меня с улыбкой:

– Ну, с праздником.

Весть о неожиданной революции мгновенно разнеслась по всему городу. В гимназиях ученики и педагоги поздравляют друг друга и ведут между собою разговоры на эту тему. Телеграммы у газетчиков мгновенно расхватываются, причем платят по рублю за телеграмму. Но на улицах пока ничего не заметно. Тихо, как обычно. Городовых нету почти.

Приходят все новые известия. Революция, громовая, блестящая, бескровная почти, революция в полном разгаре. <…>

Аресты министров и прочей камарильи продолжаются. В числе арестованных Горемыкин^18, Трепов^19, Сухомлинов^20, председатель Союза русского народа[262] мерзавец Дубровин^21. Всех сановников отправляют в Петропавловскую крепость. Пусть-ка, сидючи в казематах, эти столпы отечества, посылавшие некогда туда сотни лучших людей России, узнают теперь прелести этой жизни.

Организовался Совет рабочих депутатов (как и в 5-м году), который вместе с Исполнительным комитетом призывает всю страну к спокойствию и полезной работе для армии.

Но поразительнее всего общая солидарность, общее уважение к Думе. Весь петроградский гарнизон, флотские экипажи на стороне народа. Даже казаки; даже конвой царя в полном составе явился в Думу, заявляя, что он на стороне ее и прося приставить караул к офицерам, не принявшим участие в восстании. Члены Думы говорят горячие речи полкам, где их встречают с энтузиазмом. Родзянко и Керенский произнесли речи к юнкерам Михайловского артиллерийского училища, которые все поклялись, что Россия будет свободна. Черт возьми, какие великие минуты переживает страна, а я, сидя тут, не могу этого видеть. Конечно, сейчас же возникли сплетни о том, что царь и царица арестованы (кстати, о Николае ни слуху ни духу). <…>

Нет, я все не могу опомниться от восхищения и восторга гениальностью членов Думы, так блестяще совершивших этот великий, бескровный переворот. Одним ударом, ударом суворовским сбили с ног старое правительство и этим спасли Россию. И, захватив внезапно всю свору негодяев министров, запрятав их в крепость, Дума свергла окончательно темные силы. Где они? Их точно ветром сдуло. Страна ликует. Да, весна наступила.

18 марта (5 марта). Вчерашний день был богат событиями. Я видел, как Пенза отозвалась на счастливую революцию. И при этом я видел многое взволновавшее меня.

Я вышел из дому днем и натолкнулся на характерную сценку. По другой стороне улицы шли, обнявшись, два солдата и нестройными голосами пели «Дружно, товарищи, в ногу…». Повстречался с ними какой-то прапорщик, остановил их, но затем пошел дальше. Через некоторое время их остановил другой офицер, шедший по моей стороне. Он долго всматривался в них и наконец окликнул их, подозвал к себе и начал спрашивать, какого они полка.

– Вы, наверно, напились?

– Так точно, – почтительно отвечают солдаты. – Ваше благородие, Россия воскресла!

– Верно, голубчик, верно, но зачем же непременно напиваться? Неужели без этого обойтись нельзя? Нам сейчас всем надо быть трезвыми, надо работать, а не пьянствовать. Вот если бы вы были трезвые, тогда другое дело, тогда я бы слова не сказал, – говорил офицер, как мне казалось, нарочно громко, видя, что несколько прохожих остановились, слушая.

Какая-то ветхая старушонка вообразила, что солдата будут за это наказывать, и слезливым голосом обратилась к офицеру, прося этого не делать. Солдаты принялись успокаивать ее:

– Иди, иди, бабка, иди. Теперь не то. Теперь мы все одна семья.

Чем это кончилось, я не знаю, т. к. уже давно слышал где-то поблизости крики «ура» и теперь поспешил туда. На перекрестке Садовой и Суворовской улицы стояла толпа манифестантов. На дороге стройно рядами стояли полки солдат, и оттуда гремело «ура». Толпы публики, взбудораженные, лихорадочные, окружали их. У всех, даже у солдат, лица были какие-то другие, светлые. Я шнырял в толпе, стараясь найти наших кружковцев.

– Скажите, что будут делать? – обращается из публики какая-то дама к стоящему возле выстроенного полка офицеру.

– Покричим «ура» да и разойдемся по домам.

Однако мирная, светлая манифестация кончилась кровавой драмой. Но об этом после.

Вот над толпой солдат показался плывущий шест, украшенный красным бантом с висящим портретом Николая Николаевича[263]22. Затем поплыли мимо разноцветные плакаты, которые несли солдаты: «Да здравствует Народная Государственная Дума», «Долой немецкое правительство» и т. д. И при появлении этих медленно движущихся плакатов еще громче, еще одушевленнее загремело «ура». Какой-то солдат с красной тряпкой на шее свернул с дороги на тротуар. Моментально за ним ринулась целая толпа коренастых, неуклюжих солдат, бежавших по тротуару за красным знаменем. Да, это была настоящая революционная армия. Но вот наконец я увидел в толпе стоявших Юрия, Федора и Знаменского. Поздоровавшись, мы принялись смотреть. Мимо над щетиной штыков медленно плыли красные флаги и разнообразные плакаты. То затихая, то разрастаясь снова, как прибой, неслось все время громовое «ура». Толпа колыхалась и двигалась с места на место, росла все больше и больше. Двух или трех солдаты качали. Один из них был офицер, остальные тоже солдаты. Из толпы войск вылетали они вверх на секунду, затем скрывались и снова взлетали вверх. Офицер при этом ритмично взмахивал папахой, которую держал в руке.

Но вот внезапно толпа колыхнулась и дрогнула.

– Бем, Бем! – пронеслось. – Бьют Бема!

Дело в том, что тут же присутствовал генерал Бем^23, которого солдаты страшно ненавидели за его жестокое и несправедливое обращение с ними. К тому же ходили слухи, будто он, немец, предал два корпуса на Карпатах.

Желая узнать, в чем дело, еще не веря тому, что Бема бьют, я и Юрий врезались в толпу. Около самого здания Городской думы плотной стеной стояли солдаты. Что происходило в этой серой, как волны моря, колыхающейся массе, я не знал. Я видел только море кричащих солдатских голов. В воздухе стоял сплошной, оглушающий и поэтому какой-то беззвучный крик:

– А-а-а-а…

Толпа колыхалась из стороны в сторону, увлекая за собой и нас. Все деревья возле Думы были облеплены гроздьями солдат, и оттуда слышались крики:

– Довольно бить! Довольно!

Я чувствовал, что происходит что-то страшное, и поэтому, не щадя глотки, вместе с Юрием, кричал:

– Довольно! Довольно!

Но вряд ли эти немногочисленные крики было слышно в том реве, который стоял в воздухе. Мы выбились из этой толпы на более свободное место. Юрий видел все-таки, как Бема стиснули со всех сторон, сорвали с него погоны и фуражку и сыпали на его лысую голову снег. Затем эта лысая голова исчезла, видимо, очутившись под ногами толпы солдат.

– Что с Бемом? – спросили мы какого-то солдата.

Тот равнодушно ответил:

– Убили.

– Чего убили! Вот он, пошел сам, – вмешался другой солдат с бородатым симпатичным лицом, указывая на хлынувшую в другую улицу толпу. Но я не видел ничего, кроме солдатских серых спин. Затем мы решили идти на собрание литературного кружка.

<…> Но вот прибыли гимназисты, рассказывая, что толпа солдат убила Бема окончательно. Передавали, что озверение солдат дошло до крайних пределов. Несчастного Бема толпа всего истоптала. Сапоги солдат были обрызганы кровью. Но всего возмутительнее, всего отвратительнее были надругательства над телом. Какова же была ненависть солдат к нему, если каждый из них считал своим долгом ударить безобразный, истоптанный, кровавый труп или плюнуть на него. Всю одежду с Бема сорвали клочьями, и труп валялся совершенно обнаженным. Мне потом очевидец рассказывал, как на его глазах солдат подбежал к стоявшим офицерам и, протягивая клочок красной подкладки шинели растерзанного Бема, в исступлении кричал:

– Вот она, солдатская кровь! Вот теперь сохраню на память!

А офицеры, ни один, не сделали попытки спасти генерала от озверелой толпы. Говорят даже, что какой-то прапорщик первый сорвал погоны с Бема. Впрочем, то же самое утверждают и о гимназистах, и даже о студентах.

Как я и Юрий потом узнавали от солдат, вся сцена убийства произошла таким образом. Бем вышел из здания Городской думы, сел на лошадь и накинулся на солдат, крича, что эта манифестация недопустима. Тогда Бема хотели арестовать, но он отказался.

Разъяренная толпа солдат кинулась к нему, опрокинула его лошадь, стащила его, сорвала погоны и шапку и, стиснув со всех сторон, прижала его к Городской думе. Эту-то сцену мы с Юрием и видели. Говорят, будто Бем пытался стрелять. Затем его сбили с ног и принялись топтать ногами. Это происходило в двух шагах от остальных офицеров.

Наконец кое-как окровавленному Бему удалось освободиться. Он поднялся и инстинктивно сделал несколько шагов. Но тут, видя, что добыча ускользает из рук, один из солдат закричал:

– Ребята, неужто мы его отпустим?

Толпа кинулась вдогонку, сбила Бема с ног и принялась топтать его снова. Так как благодаря этому он засыпался снегом, его откапывали снова и били его труп. Наконец его сволокли в соседний двор, но и тут не оставили в покое. Юрий, видевший его тело, рассказывал, что труп, желтый, замерзший, был совершенно голый. Голова представляла из себя бесформенную кровавую массу. Рассказы о том, будто бы солдаты разрезали живот и вытащили кишки, были вздорны, но половые органы у него были отрезаны. Каждый из прибежавших сюда солдат считал своим прямым долгом, своей обязанностью ударить ногой или плюнуть на это страшное, бесформенное тело.

Вот это-то гнусное надругательство, это варварство возмущало всего более. Пусть Бем заслуживал смерти, пусть он негодяй, но тогда проще было заколоть его или застрелить, нежели рвать на клочки и потом издеваться над трупом.

Отчасти тут вина самого Бема, который грубо накинулся на солдат и отказался сдаться в плен, но еще больше здесь виноват пензенский Исполнительный комитет, который не арестовал его раньше. И эта кровавая трагедия омрачила все торжество. Это было пятно, как выражался Юрий, которому очень понравилось, видимо, это выражение, пятно на белоснежной одежде Революции.

Мы потом не раз говорили солдатам, что лучше было его арестовать, нежели убить так зверски. Но почти все были довольны.

– Чего там арестовать! Тут, по крайней мере, своим судом эту сволочь.

<…> Перед домом, на улице выстроились солдаты. Барабан затрещал, раздалась команда, и эти солдаты, только что в озверении топтавшие бесформенный труп, повернулись и стройно, рядами пошли. Точно они исполнили свой долг и теперь в сознании этого пошли домой. Убийство Бема было жестокой солдатской казнью.

Казнили и спокойно разошлись.

Публика стояла по сторонам. Юрий замахал фуражкой и закричал:

– Свобода! Ура!

– Ура-а-а, – дружно подхватили солдаты с просветлевшими лицами, и вся проходящая мимо рота побежала, в то время, когда «ура» стало перекатываться по всей толпе.

Манифестация продолжалась по-прежнему. Гремело «ура», летели вверх шапки, плавно двигались мимо красные флаги и плакаты.

Я пошел с Юрием домой и через несколько времени отправился с ним в театр, где было заседание Исполнительного Пензенского комитета.

На улицах виднелась милиция – молодые люди с белыми повязками на рукаве. Некоторые гимназисты для чего-то получили красные повязки.

Публики в театре было много, и эта публика была преимущественно демократической. Конечно, вход был бесплатный.

<…>

Мы долго ждали перед закрытым занавесом. Наконец вышел какой-то господин, который извинился перед «гражданами» и заявил, что сейчас производятся выборы.

<…> Но вот раскрылся занавес. На сцене стоял стол, накрытый красной скатертью, вокруг которого сидели выбранные представители от города и от офицеров. Позади стояли делегаты от солдат.

Вся сцена была полна народом.

<…> Комитет решил из своей среды выбрать особое Бюро, состоящее из 15–12 членов. Большинством голосовавших было постановлено, чтобы в число их вошло двое делегатов от офицеров, четверо – от солдат, четверо, кажется, от рабочих и остальные депутаты от города.

<…>

19 марта (6 марта). Какое прекрасное, счастливое время, какое великое историческое событие мы сейчас переживаем. Как рад я и доволен, что я сейчас сознательный, разумный человек, а не двухлетний ребенок, и могу вполне наслаждаться событиями. Прав был полупьяный солдат, твердивший все время:

– Ваше благородие, Россия воскресла.

Да, она воскресла. Все то, к чему стремилась наша святая интеллигенция, наши герои революционеры, лучшая соль народа, за что они страдали, умирали, все это достигнуто. Первая ступень в царство вековечной мысли и света пройдена. Программа наших социалистов, по всей вероятности, будет введена в жизнь Учредительным собранием, которое в скором времени соберется. Да, а тогда еще один переворот, еще одна последняя революция, третья, и наступит царство социализма, царство труда и счастья.

Теперь зовут всех изгнанников и выпускают на волю всех политических. Скоро прибудут Плеханов^24, апостол анархизма Кропоткин^25, Лопатин^26, тот Герман Лопатин, который пытался воскресить партию «Народной воли»[264], уже здесь. Он счастлив, видя исполнение того, за что он бился всю жизнь. Он был во время уличных петроградских беспорядков, вокруг него свистели пули, а он был рад погибнуть в эту минуту.

Теперь как-то радостно стало на душе. Идешь по улице, видишь солдат и офицеров, видишь публику и с теплым чувством думаешь: все это наши. Это все братья и товарищи. Теперь нам ничто не страшно и теперь мы добились свободы.

Люди те и как будто не те. Что-то их изменило, хотя уличная жизнь почти та же, все же чувствуешь что-то иное.

Идет коренная ломка всего старого. В мгновение, в одно только мгновение все стало вверх дном, все перевернулось и изменилось. И Боже мой, как хорошо себя чувствуешь в это время.

Царь отказался от престола в пользу брата Михаила Александровича^27, который ждет пока приговора Учредительного собрания. Но будет ли это конституционная монархия или республика, право, это не важно. Суть здесь та, что монархизм с бюрократией исчез навеки и наступила новая жизнь. Князь Львов^28, Керенский, Милюков, Гучков^29 и др. члены Думы стали пока министрами, и надо сказать, первые их шаги на этом поприще блестящи.

Вчера часов в 5 явился ко мне Юрий, и мы пошли в театр на митинг, первый свободный митинг народа.

Когда мы вышли на улицу, издалека доносилось громовое «ура». Скоро мы увидели бесконечные, стройные полки, идущие с музыкой, с красными флагами и плакатами на Московскую, главную улицу Пензы. Толпы публики сопровождали их. Впереди ехали на лошадях офицеры, за ними солдаты несли красное знамя с надписью на нем: «Да здравствует свободная Государственная дума. Низко кланяемся нашей доблестной армии». На других плакатах были надписи: «Да здравствует свобода», «Да здравствует свободная Россия». Солдаты, почти отдельно от офицеров, шли быстро и стройно, и по их рядам все время перекатывалось «ура». Их было, наверно, несколько тысяч. Когда голова манифестации достигла конца Московской, то позади, в начале улицы, все еще двигались бесконечные полки. Музыка гремела.

Какой-то студент высунулся из форточки с красным платком в руке (впрочем, скорее он был розовый) и, махая, закричал:

– Да здравствует свобода!

– Ура! – загремели полки, быстро под музыку идя по улице.

Дойдя до театра, солдаты повернули и прошли мимо. Большая же часть публики вошла вовнутрь. Вошли и мы.

Толпа идущих на митинг все прибывала и прибывала. Снаружи театра стояла масса публики.

Но вот наконец среди этой толпы я увидел массу странных людей в арестантских шапках и серых шинелях. Некоторые были в желтых овчинных сюртуках.

20 марта (7 марта). Продолжаю вчерашнее. Вся эта масса людей, которых, как потом оказалось, было человек 300–350, столпилась у дверей театра, понемногу впускаемая вовнутрь. Скоро дело выяснилось. Это были арестанты, каким-то образом, сами или с помощью тюремщиков, освобожденные из тюрьмы, явившиеся сюда просить помощи и суда. Почти все были солдаты, осужденные на каторжные работы за всякую ерунду.

<…> Публика, окружавшая их, относилась к ним тепло и сочувственно. В самом деле, поступок этих арестантов был в высшей степени красивый. Каким-то образом вырвавшись на волю и разгромив тюрьму, большая часть их (всего было 600 человек) не разбежалась по сторонам, что она свободно могла сделать, а явилась на суд народа, может быть, чтобы опять быть заключенными в тюрьму. Каким образом они освободились – темно и неизвестно. По всей вероятности, как потом на митинге говорил полковник, здесь была провокация со стороны полиции, выпустившей на волю народ, среди арестованных солдат и массу грабителей и мошенников.

Скоро вестибюль театра был битком набит арестантами. Мы с Юрием были здесь же в публике. Энергичный старичок с белой повязкой на рукаве, указывавшей на то, что это был член Пензенского Исполнительного комитета, взобрался на стол и, возвышаясь над массой голов, пытался с ними говорить.

Интересны были слова солдат. Они говорили, что среди них есть и грабители, и воры, но они сами будут следить за ними и, в случае чего, сами их выдадут.

Что касается того, где разместить арестованных, то часть их была отправлена под конвоем обратно в тюрьму, часть же помещена в пустых казармах.

И то же теплое настроение царило все время. Во время речи делегата какой-то арестованный солдатик позади не мог сдержать своего воодушевления и крикнул:

– Браво, гражданин, браво!

Затем мы отправились на самый митинг. Над оркестром был устроен помост, на котором стоял стол и несколько стульев. Публики была масса, еще больше, чем вчера, во время заседания Комитета, и надо было видеть, как внимательно, как почти благоговейно относилась эта публика ко всему происшедшему. Какое хорошее время переживаем!

Всего говорило до 30 ораторов, выходивших из публики. Все, что накипело на душе за долгие годы молчания, все, что переполняло их сердца, все это вылилось теперь в горячих, пламенных, свободных словах. А с каким сочувствием встречала эти речи публика, простая демократическая публика – солдаты, рабочие, приказчики и тому подобный люд.

<…> В числе ораторов, которых было, как я сказал, до 30, выступало человек 6–7 солдат и столько же офицеров.

Всех, конечно, я перечислять не буду, коснусь только наиболее интересных. Содержание речей было самое разнообразное. Одни призывали к спокойствию, просили солдат не смещать начальников и не пьянствовать, т. к. теперь именно надо быть трезвыми, другие разъясняли происшедшие события и дарованные народу свободы, касались отчасти и истории, третьи были о более специальных вопросах.

Я видел, что население, даже солдаты, вполне понимает происшедшее. Простым даже мужицким языком солдаты делились своею радостью с собравшимися. Оригинальна и забавно мила была речь последнего оратора – солдата. Не смущаясь ничем, он вышел на эстраду, чтобы поделиться своим возмущением по поводу слов одного человека. Этот солдат, слыша, что какой-то из публики, одетый в шубу, «которую по нынешнему времени он бы оценил рубликов примерно в 500» (в зале мелкий смешок), сказал, что все толкуют о свободе, а желудок у него тоже равноправный и есть хочет. Оратор предлагал, чтобы такого человека вывести на общее собрание, ткнуть в него пальцем «как бы на вора», чтобы каждый знал его.

Хорошо говорил Малкин, представитель газеты «Чернозем», маленький господин с наружностью поэта. Но из произведших сильное впечатление были речи двух евреев. Один из них, высокий молодой человек, стал говорить истеричным хриплым голосом о том, как он, в эти великие дни, сейчас был огорчен и оскорблен словом «жид». Затем он передал слово другому. Второй оратор был красивый молодой человек в военной форме. Кажется, врач. Литературным, чистым языком, без всякого признака акцента, этот человек рассказывал толпе о травле его народа старым правительством, о тех ужасах, которые терпел этот народ, о науськивании на него многих масс правительством. И хотя это была средняя речь, хотя все уже были более или менее утомлены, все же вся публика с глубочайшим вниманием слушала ее. В этом громадном, многолюдном, точно замерзшем зале только и слышался простой, спокойный, но в то же время хватающий за сердце голос этого человека, рассказывающего о мучениях своего народа. Он стоял, слегка нагнувшись, и у него почти только один жест: он как бы отрывал от сердца что-то рукой, сжатой в кулак, и этот жест еще больше подчеркивал искренность этого человека.

Немало было инцидентов. <…>

Бывший тут же почтенный полковник напугал всех, объявив о выпущенной на волю полицией своре арестантов, но сейчас же, впрочем, заявил, что солдаты, защитив народ от правительства, защитят его и от преступников. <…>

Говорил молодой мастеровой, в черном длинном пальто и картузе, но говорил так литературно (цитировал даже Канта), что я удивился. Он коснулся монастырей и жизни монахов.

– Монахи – тунеядцы, – говорит он.

– Верно, правильно. Верно, – прокатывается по залу.

<…>

22 марта (9 марта). Никогда, кажется, я не чувствовал себя таким одиноким, как сейчас, в эти дни всеобщего братства и торжества. Наступило то, к чему я стремился, о чем мечтал почти всю свою недолгую жизнь, и теперь я выброшен совершенно за борт. Я чувствую себя совершенно непригодным, совершенно лишним и одиноким, страшно одиноким.

Право, я бы более рад был, если бы сейчас на улицах лилась кровь, если бы бились на баррикадах, т. к. тогда я мог бы принести пользу, мог хотя бы погибнуть.

А теперь, когда все мои товарищи-кружковцы заняты службой в милиции, когда здесь организуются всевозможные партии и союзы, я чувствую себя отщепенцем.

Раньше, до революции, будучи в кружке, окруженный товарищами, творя известную работу, я и себя чувствовал человеком. Теперь же, когда исчезло самое для меня драгоценное – товарищеская семья (я в конце концов видел, что никакой практической пользы кружок наш не принесет), теперь я чувствую себя очень скверно.

Нет, я вижу, что мне необходимо излечиться от заикания. Трудный это путь, о, какой трудный, но я должен пройти его. Немало я выстрадал в прошлом году, безуспешно стараясь вылечиться, и немало я перенес того, о чем никто в мире не знает, но, видно, снова я должен приняться за это, т. к. иначе я жить не имею права.

25 марта (12 марта). 10 марта справлялся праздник[265] свободы, праздник, затмивший все официальные тезоименитства, дни рождения царской семьи и прочие.

Утром были молебны. Затем в 12 часов парад революционных войск и манифестации, а вечером митинги. Я пошел на площадь перед собором, где обыкновенно бывали парады часов в 11 утра. День был серый, пасмурный. Все было затоплено бесчисленными толпами публики. Все мало-мальски возвышенные пункты были заполненные любопытными. Деревья были усеяны гроздьями взобравшихся туда мальчишек. Ограда сквера, соборная колокольня, крыши домов – везде была публика. А посередине колыхались раздуваемые легким весенним ветерком красные знамена и плакаты.

Со всех сторон прибывали новые толпы с новыми флагами, и это еще больше оживляло собравшуюся публику. Пришла толпа с двумя флагами. На одном, черном, была надпись «Вечная память павшим за свободу», на другом, красном, знамени – «Да здравствует рабочий союз». Маленький человек пробился сквозь массу публики, неся красное знамя с надписью «Да здравствует социализм»… Пришла толпа поляков с национальными флагами и двумя красными плакатами. На одном была надпись: «За вашу и нашу свободу». То же самое было написано на другом плакате по-польски.

Я был далеко от войск и поэтому самого парада не видел. Но вот вдали раздались звуки полковых оркестров. Играли французскую «Марсельезу» вместо обычного «Боже, царя храни».

И вот наконец среди тысяч народа стройно, в полном порядке двинулась манифестация, направляясь вниз по Московской. Впереди стройно шла организация железнодорожников с красным знаменем, на котором была надпись «Слава павшим борцам за свободу».

Рабочие, пожарные, гимназисты-милиционеры, весь пензенский гарнизон, т. е. тысяч 80 солдат, – все это стройно под звуки нескольких оркестров бесконечной лентой шло мимо. Ярко краснели и колыхались в воздухе знамена и плакаты. Надписи на них были интересные: «Да здравствует республика. Долой монархию!» (это несли солдаты), «Да здравствует социал-демократическая республика», «Да здравствует Учредительное собрание». Почти все солдаты были украшены красными ленточками или же красными цветами на груди. Грозная щетина штыков была залита тем же красным цветом – они были обвязаны красными лентами. Не довольствуясь этим, многие солдаты воткнули в свои винтовки красные флажки, теперь трепетавшие под дуновением ветра.

Теми же красными ленточками и цветами была украшена и публика.

Это была поистине грандиозная манифестация. Часа два тянулась мимо эта бесконечная лента солдат, одних с винтовками, других – без них, и рабочих. Гремела военная музыка, перекатываясь громовым «ура». В воздух летели шапки.

Раздавалось стройное, хотя негромкое пение «Марсельезы»:

Вставай, подымайся, рабочий народ.

Иди на врага, люд голодный,

Раздайся клич мести народной:

«Скорее вперед, вперед, вперед, вперед!»

Это пели солдаты и рабочие – по большей части пожилые, зрелые люди.

Какое-то неизвестное до сих пор, захватывающее одушевление мало-помалу охватывало холодную пензенскую публику.

Боже мой! Кто мог бы дней десять тому назад вообразить себе, что всенародно, публично, наши солдаты – эта гроза и пугало бунтовщиков, шли бы с красными знаменами и вместе с рабочими пели «Марсельезу»? Кто бы мог себе это представить? Снилось ли это кому-нибудь из наших революционеров?

И эти солдаты не только несли красные флаги, не только кричали «ура» в честь революции, но их благословляло само духовенство, духовенство, бывшее второй приспешницей правительства. Поистине мы живем в самую странную, самую фантастическую, но в то же время в самую прекрасную и великую эру истории России.

Кто теперь может пойти против нас? Да, «мы сила», как сказал на митинге один офицер, и теперь нам ничто не страшно.

Несколько недель назад за это бы нас расстреливали, вешали и ссылали в тундры Сибири, а теперь это сделалось самым обычным и законным делом. Все понятия и воззрения русских обывателей пошли вверх дном.

Но всего удивительнее спокойствие и всеобщий порядок. Действительно, эта революция почти бескровная. Только сначала в Петрограде лилась кровь, затем в провинции кое-где были эксцессы толпы, но, в общем, удивительно спокойно, мгновенно и в величавом порядке прошел этот великий переворот. Видно, много насолила династия Романовых России, если даже в среде темного монархического крестьянства в защиту их не прозвучало ни одного слова.

И потом на митинге я увидел, как ненавидит теперь общество царизм и царя.

Вечером я пошел на митинг в Народный Дом.

Должен сказать, что теперь почти каждый день происходят всевозможные митинги, собрания, заседания, и так много желающих, что далеко не все туда попадают. Я три раза не мог попасть.

Перед театром происходило что-то ужасное. Толпа публики что было силы напирала на дверь, стараясь пробраться вовнутрь. То и дело раздавались пронзительные визги женщин. В воздухе стоял сплошной гам. Я, видя, что тут не пробраться, после нескольких попыток, во время которых только насквозь промочил себе ноги, очутившись в громадной луже, в конце концов взобрался на сугроб, на котором уже стояли стеной солдаты.

– Ну и что за народ, – громко возмущался молодой солдат, глядя на колыхавшуюся внизу из стороны в сторону, слепо лезшую вперед толпу, – что за такой народ! Кажется, говорят ему, что местов нету, – нет, он лезет вперед.

– Поставить бы насупротив штыки. Пущай лезут, – сказал другой.

– Нет, что за народ! Просто какое-то…

– Стадо, – подсказал я.

– Вот-вот, просто бесчувственное стадо.

Пошел крупный весенний дождь. Один из пожилых солдат наконец не выдержал и принялся кричать на толпу, которая слепо перла вперед, не обращая ни на что внимания. Кажется, эта ругань подействовала на них. Вообще удивительно бараноподобна всякая толпа.

Я пошел в «Олимп», где тоже был митинг. Там я наконец нашел себе место.

Говорило ораторов до десяти. Председателем был выбран, как и в Народном Доме, доктор Совков.

Основной лейтмотив речей был тот – готовьтесь к выборам в Учредительное собрание и добивайтесь республики. С этой целью одни из ораторов вкратце освещали историю, отношение Романовых к народу, другие говорили о том, что только одна республика более или менее пригодна России. <…>

Один из ораторов предложил почтить вставанием павших за свободу, и все встали, как один человек. Затем с шапкой стали обходить публику, собирать деньги в пользу освобожденных политических. Я дал 35 копеек, которые только и были при мне.

Всего собрали 120 рублей, сумму порядочную в сравнении с небольшим числом публики.

В числе ораторов, между прочим, были две женщины. Первая из них, вышедшая на эстраду из публики, была, очевидно, мещанкой. Она говорила о том, что старое правительство издевалось над народом, желало всех уморить с голоду, ввело особые карточки на провизию, содействовало возникновению хвостов. Люди стояли по целым дням в очереди и часто в конце концов возвращались домой без всего. Случалось, что, не вынося вида своих голодных детей, женщины убивали и их, и себя. Хотя язык этой ораторши далеко не был литературным, хотя она изящно говорить не умела, но благодаря чувству, которым были проникнуты ее слова, речь ее произвела впечатление. Я боялся, что она не выдержит и разрыдается тут же на эстраде.

Затем говорила какая-то барышня, как я думаю, принадлежащая к какой-нибудь партии или организации. Она говорила каким-то таинственным, интимным тоном, но говорила, в общем, очень недурно.

Но всего более интересна была речь социалиста-революционера рабочего-машиниста Сухорукова.

На эстраде появилась коренастая нескладная фигура и заговорила тоном Иванушки-дурачка.

Первое впечатление было странное. Сидевший рядом со мной, видимо, рабочий, повернулся ко мне и пробормотал о том, что этому оратору надо выступать в комических ролях и что зачем только таких пускают. Понемногу оратор завладел всеобщим вниманием. Его нескладная, но умная речь вся пестрела всевозможными замечаниями и остротами. Юмор был грубый, но самый подходящий для толпы, и благодаря этому в зале стоял громовой всеобщий хохот. Я сам хохотал, как, кажется, никогда в жизни. Этот на первый взгляд дурачок оказался очень неглупым и развитым парнем, привлекающим к себе всеобщее внимание. Как и почти все ораторы, он настаивал на республике, говоря, что конституционная монархия – «мыльный пузырь». Тут он пустился в историю, говоря, что часто даже республика превращалась в монархию, не говоря уже о конституционных государствах. Так было с Наполеоном, который превратил Французскую республику в империю, то же было в 1850 г. и с Наполеоном III, ставшим императором только что освобожденной Франции.

Этот человек, несмотря на свою неказистость, беспорядочную, нескладную речь, слишком грубые остроты, был, видимо, прирожденным оратором, именно оратором простонародья, и завладел всей публикой. Мой сосед, негодовавший на него сначала, теперь в восторге кричал:

– Браво, товарищ!

И в самом деле, невозможно было оставаться спокойным, когда он с блаженной улыбкой на лице объявлял, что сам не верит тому, что стал гражданином и что теперь нечего ему больше удирать от жандармов и полиции. Кончил он дрогнувшим голосом, говоря, что мы не можем и представить себе, что это счастье будет, когда у нас настанет республика, даже когда еще не воцарится царство социализма, «это когда не будет ни богатых, ни бедных». Затем он выступил еще в конце с короткой речью о женском равноправии. Он сказал, что баб сейчас нет, а есть женщины. Бабы были тогда, «когда крестьянки грудями кормили помещичьих кобелей».

Нам не смеяться надо над женскими митингами, а радоваться этому и ободрять. Разве отец насмехается, когда его «дите» начинает ходить? Нет, он оберегает его и ободряет его первые шаги. Через десять лет будут всякие женские общества с женщинами председателями, женщина, может быть, заткнет за пояс мужчину. И т. д.

По окончании речей Сухорукову была устроена настоящая овация.

После, когда публика расходилась, я увидел в зале кучку молодежи, окружившей его, и поспешил туда. Маленький, с помятым лицом, юркий, бойкий, он, куря папироску, вертелся во все стороны и одновременно разговаривал с десятью. Пожилая, почтенная дама с симпатичным лицом, видимо, заинтересованная им, вступила с ним в разговор.

– Господин Сухоруков, – обратилась она к нему и тут же поправилась: – Гражданин Сухоруков.

Между прочим, он сказал:

– Как только начнутся выборы в Учредительное собрание, мы все ахнем в деревню. Вы представьте себе: 80 миллионов крестьянской темноты, и вот туда съедутся монархисты. Что тут будет? Подумать страшно. Сколько крови прольется.

Затем запомнились мне следующие его слова:

– Как только настанет республика, я отойду в сторону. Мое дело сделано, и больше мне ничего не нужно.

Окружала его преимущественно еврейская молодежь, ученики здешнего реального еврейского училища Хайкина. Вертясь во все стороны, Сухоруков между прочим бросил:

– Искала, искала меня охранка, и все даром. Ну и напакостил, однако же, я ей!

Кругом раздался сочувственный хохот.

– Выберем вас, – сказала почтенная дама, отходя от группы.

26 марта (13 марта). Жизнь входит в спокойное русло, но это спокойствие относительно и условно. Каждый день, переживаемый нами, равняется нескольким годам, каждый день приносит все новые и новые известия, показывающие, что в государстве идет крупная ломка всего старого. По выражению Яблоновского, сотрудника «Русского слова»[266], мы слышим ежедневно грохот геологических обвалов истории, обвалов грандиозных, поразительных, но мы к этому относимся вполне спокойно и сдержанно. Иначе и быть не может. У нас нет времени заниматься этим. Объявлены свободы, долгожданные свободы слова, совести, действий, собраний, объявлено всеобщее равенство, нет ни дворян, ни крестьян, нет «благородий» и «превосходительств», есть только граждане, объявлено возвращение политических ссыльных и эмигрантов, отменена смертная казнь – все эти великие, громадные явления встречаются нами сдержанно. И не потому, что Россия к этому равнодушна, а т. к. иначе быть не может и т. к. впереди у нас много важных, гигантских задач.

Теперь газеты полны известий об арестованной царской семье и о тех гадостях, которые происходили наверху, при дворе бывшего повелителя громадной России. Теперь исчезла вся мишура, весь поддельный блеск, все сусальное золото, покрывающее священное недавно слово «царь», и обнаружилась во всей своей красоте подлая шайка нравственных да, пожалуй, и физических дегенератов, 300 лет и 3 года державших под ярмом Россию.

Невольно удивляешься, каким колдовством зачарован народ, и не только народ, но и образованное общество, стонавшее под игом нескольких вырожденцев? Что ослепляло его? Что ему мешало сбросить с себя это проклятое ярмо, сбросить которое можно было так легко, как это показало недавнее?

<…>

…Эта свора, эта подлая, жалкая челядь – министры, мошенничающие вместе с шайкой жуликов и продающие за несколько сребреников Россию, в то время когда она истекает кровью в борьбе со страшным врагом. И когда эта окровавленная, голодная Россия просит хлеба, в ответ летят пули из сотен заранее спрятанных пулеметов. Видывал ли мир когда-нибудь что более позорное и страшное?

Как эффектно и с каким треском рассыпалось на куски самодержавие – это учреждение, «соответствующее всей истории России». Как мгновенно слетела со своего высокого пьедестала эта шайка дегенератов, очутившаяся теперь в тюремных казематах. И наконец-то с ними поступят по делам их. Ничего не забудут. Око за око, зуб за зуб.

4 апреля (22 марта) – последняя запись в 1917 году. – Ред.

Сноски

1 Александр II – Александр II Николаевич (1818–1881), император Всероссийский (1855–1881), старший сын сначала великокняжеской, а с 1825 г. императорской четы Николая Павловича и Александры Федоровны. Царь-реформатор. В официальной дореволюционной историографии именовался Освободитель.

2 Александр – Александр I Павлович (1777–1825), император и самодержец Всероссийский (1801–1825), старший сын императора Павла I и Марии Федоровны. В официальной дореволюционной историографии именовался Благословенный.

3 Николай I – Николай I Павлович (1796–1855), император Всероссийский (1825–1855). Третий сын императора Павла I и Марии Федоровны, родной брат императора Александра I, отец императора Александра II.

4 Колчак – Александр Васильевич Колчак (1874–1920), русский военный и политический деятель, ученый-океанограф, полярный исследователь, флотоводец. Командующий Черноморским флотом (1916–1917), адмирал (1918). Вошел в историю как руководитель Белого движения во время Гражданской войны в России.

5 Милюков – Павел Николаевич Милюков (1859–1943), русский политический деятель, историк и публицист. Лидер кадетской партии. Министр иностранных дел Временного правительства в 1917 г.

6 Керенский – Александр Федорович Керенский (1881–1970), русский политический и государственный деятель. Министр юстиции, затем военный и морской министр, министр-председатель Временного правительства и Верховный главнокомандующий (1917).

7 Шишко – Леонид Эммануилович Шишко (1852–1910), революционер-семидесятник, бывший офицер. Принадлежал к народническому кружку чайковцев, ведших пропаганду среди рабочих.

8 Фридрих Энгельс – Фридрих Энгельс (1820–1895), немецкий философ, один из основоположников марксизма, друг и единомышленник Карла Маркса и соавтор его трудов.

9 Пуришкевич – Владимир Митрофанович Пуришкевич (1870–1920), русский политический деятель консервативных взглядов, монархист, черносотенец. Организатор и участник убийства Григория Распутина.

10 Игнатьев – граф Павел Николаевич Игнатьев (1870–1945), министр народного просвещения Российской империи в 1915–1916 гг.

11 Николай II – Николай II Александрович (1868–1918), император Всероссийский (1894–1917), старший сын императора Александра III и императрицы Марии Федоровны. Отрекся от престола в ходе Февральской революции 1917 г. С марта 1917 г. вместе с семьей находился под арестом, в июле 1918 г. расстрелян большевиками в Екатеринбурге. Прославлен (вместе с женой и детьми) в лике святых Русской Православной Церковью как страстотерпец в 2000 г., ранее, в 1981 г., прославлен Русской Зарубежной Церковью как мученик.

12 Чхеидзе – Николай (Карло) Семенович Чхеидзе (1864–1926), политический деятель России и Грузии.

13 Родзянко – Михаил Владимирович Родзянко (1859–1924), русский политический деятель, один из лидеров партии октябристов. Председатель Государственной думы третьего и четвертого созывов. Один из лидеров Февральской революции 1917 г., в ходе которой возглавил Временный комитет Государственной думы.

14 Протопопов – Александр Дмитриевич Протопопов (1866–1918), русский политик, крупный помещик и промышленник, член Государственной думы от Симбирской губернии. Последний министр внутренних дел Российской империи.

15 Штюрмер – Борис Владимирович Штюрмер (1848–1917), российский государственный деятель. В 1916 г. был председателем Совета министров Российской империи, министром внутренних дел, а затем министром иностранных дел.

16 Щегловитов – Иван Григорьевич Щегловитов (1861–1918), русский государственный деятель, министр юстиции Российской империи. Последний председатель Госсовета Российской империи (1917).

17 Энгельгардт – Борис Александрович Энгельгардт (1877–1962), русский военный и политический деятель, первый революционный комендант Петрограда во время Февральской революции.

18 Горемыкин – Иван Логгинович Горемыкин (1839–1917), русский государственный деятель, председатель Совета министров Российской империи (1906 и 1914–1916).

19 Трепов – Александр Федорович Трепов (1862–1928), государственный деятель Российской империи, министр путей сообщения, председатель Совета министров в 1916 г.

20 Сухомлинов – Владимир Александрович Сухомлинов (1848–1926), русский генерал от кавалерии, военный министр, генерал-адъютант.

21 Дубровин – Александр Иванович Дубровин (1855–1921), русский политик, один из лидеров Союза русского народа в Российской империи.

22 Николай Николаевич – великий князь Николай Николаевич (Младший) (1856–1929), Верховный главнокомандующий всеми сухопутными и морскими силами Российской империи в начале Первой мировой войны (1914–1915) и в мартовские дни 1917 г.

23 Бем – Михаил Антонович Бем (1858–1917), генерал-майор, участник Китайского похода 1900 г., Русско-японской и Первой мировой войны.

24 Плеханов – Георгий Валентинович Плеханов (1856–1918), теоретик и пропагандист марксизма, философ, видный деятель российского и международного социалистического движения.

25 Кропоткин – князь Петр Алексеевич Кропоткин (1842–1921), русский революционер, ученый географ и геоморфолог. Исследователь тектонического строения Сибири и Средней Азии и ледникового периода. Известный историк, философ и публицист, создатель идеологии анархо-коммунизма и один из самых влиятельных теоретиков анархизма.

26 Лопатин – Герман Александрович Лопатин (1845–1918), русский политический деятель, революционер, член Генерального совета Первого интернационала, один из авторов первого перевода «Капитала» Карла Маркса на русский язык.

27 Михаил Александрович – великий князь Михаил Александрович (1878–1918), младший брат Николая II; в его пользу Николай II отрекся от престола 2 марта 1917 г. Передал свои права Временному правительству. В марте 1918 г. по решению Совнаркома был отправлен в Пермь, в ночь с 12 на 13 июня 1918 г. убит большевиками.

28 Князь Львов – князь Георгий Евгеньевич Львов (1861–1925), русский общественный и политический деятель; во время Февральской революции – министр-председатель и министр внутренних дел первого Временного правительства.

29 Гучков – Александр Иванович Гучков (1862–1936), русский политический деятель, лидер партии «Союз 17 октября». Военный и морской министр Временного правительства.

Елена Лакиер

Елена Ивановна Лакиер (1899 – ?) – студентка Одесской консерватории, машинистка и переводчица.

Елена Лакиер – внучка дворянина Александра Борисовича Лакиера (1824–1870), русского историка, классификатора русской геральдики, жившего в Таганроге. После развода родителей в 1904 г. мать с пятилетней Еленой переехала из Таганрога в Петербург, а затем в Одессу, где Елена стала студенткой консерватории. В дальнейшем семья намеревалась выехать во Францию, где девушка смогла бы завершить образование.

Революционные события 1917 г. вмешались в жизнь Лакиер. Она стала свидетельницей неоднократных переходов Одессы из одних рук в другие, смены власти большевиков, Украинской рады, немцев, французов. Елене Ивановне пришлось выучиться машинописи; она служила машинисткой и переводчицей во французском командовании и в отделении Красного Креста.

Когда в начале 1920 г. стало понятно, что в Одессе окончательно установится советская власть, Елена Лакиер покинула Россию, эвакуировавшись с одним из госпиталей на английском судне.

1917–1918. 18–19 лет. Одесса

Печатается по изданию «Претерпевший до конца спасен будет»: женские исповедальные тексты о революции и гражданской войне в России / Сост. Демидова О.Р. Санкт-Петербург:

Изд-во Европейского университета, 2013.

1917

20 марта (7 марта). Вторник. В России произошли за эти дни великие, мировые события. Одно за другим последовало с молниеносной, головокружительной быстротой, так что до сих пор не верится в эти сказочные гигантские перевороты, совершившиеся словно по мановению волшебства. В России – революция, эта страшная кровавая вещь. Царь отрекся от престола, его брат Михаил^1 также. Теперь управляет Временное правительство, Исполнительный комитет, составленный из членов Государственной думы. Министрами назначены: председатель Совета министров и министр внутренних дел – князь Львов^2, иностранных дел – Милюков^3, военный и морской – Гучков^4, путей сообщения – Некрасов^5, торговли и промышленности – Коновалов^6, народного просвещения – Мануйлов^7, финансов – Терещенко^8, земледелия – Шингарев^9, юстиции – Керенский^10, обер-прокурор Святого Синода – Львов^11.

Войско, народ, все соединились против старого режима и дружно свергли его при содействии умнейших людей России. В Петрограде погибло много жертв – конечно, без этого обойтись не могло. Полиция сыграла очень плохую роль, т. к. засела на крышах и палила в народ. Жаль, что мы не были в это время в Петрограде, – ведь как интересны все эти великие события. Я не буду подробно описывать всего, т. к., во-первых, времени нет, а во-вторых, бабушка ведет особый дневник революции, куда и записывает все интересное.

Сегодня чудная погода и всеобщая манифестация, но я не могла пойти. Бабушка была на окончании ее и говорит, что это незабываемое зрелище: всюду красные флаги, на штыках солдат и у всех красные банты и ленты, оркестры все время играли «Марсельезу». Какая-то баба подошла к бабушке и спросила ее:

– Вы христианка?

– Да, – ответила бабушка.

– А вот что, – спрашивает та, – лучше ли нам без царя-то будет?

– Конечно лучше, всем будет свободно и хорошо житься, – сказала бабушка.

– Ну, уж пока жидов всех не перебьют, так лучше никому не будет, – упрямо продолжала торговка, – потому что во всех бедах народных одни жиды виноваты!

– А вот если вы будете такие вещи говорить, так вам плохо придется, – предостерегающе сказала бабушка, – потому что теперь евреи получили все права и ничем не отличаются от русских.

Торговка опасливо на нее посмотрела и скрылась в толпе. Вот такие провокаторы против евреев могут наделать много бед.

Сегодня написала Вале длинное письмо:

«Пишу вам, чтобы поделиться всеми происходящими великими событиями. Все это до того неожиданно, грянуло словно гром в ясный день. Что у вас там делается, в Ораниенбауме? Что слышно в школе? Воображаю, что происходило в Петрограде. У нас все очень спокойно, нет никаких „эксцессов“. Все известия принимаются с огромной радостью и передаются из уст в уста. Сегодня с самого утра все улицы были запружены огромной толпой демонстрантов: студентов, рабочих и войска – все с красными флагами и красными кокардами. Это носит характер праздника, и у всех самое праздничное настроение. Мы с бабушкой беспокоимся о вас, смотрите, будьте осторожны! Что касается меня, то я в восторге от этого переворота, который даст всем свободу и отправит „ад патрес“[267] абсолютизм, который так долго держался в России, уничтожив его навсегда. Ведь как страдал бедный народ от тиранического правления, которое, вместо того чтобы соблюдать благо отчизны, соблюдало только свои личные выгоды. Я восторгаюсь милым горячим Керенским и чрезвычайно рада, что Временное правительство ведет все так энергично, быстро и круто, а не полумерами. Мне бы очень хотелось быть сейчас в Петрограде, чтобы хоть одним глазком взглянуть на то, что там творится. Как вы на все это реагируете? Напишите мне скорее, я бы так хотела все знать из достоверного источника, от человека, который близко стоит ко всему этому. Вот провинция нехороша тем, что все известия приходят очень поздно. Но интересно все-таки, что будет дальше? Пока что от революции видно одно только хорошее. Но, знаете, мне очень жаль бывшего Государя^12. Конечно, он никуда не годный монарх, а просто слабый человек, имевший плохих советчиков, безвольный неврастеник, любящий только свою семью. Как трагичны эти слова в газете: „Бывший царь на свободе, но покинут всеми[267]. Зато кто не возбуждает никакой жалости – это государыня^13 своими словами. Но сколько всего произошло за эти немногие дни: все запрещенное стало позволенным. По временам, особенно ночью, это кажется каким-то сном…»

23 марта (10 марта). Пятница. Сегодня учрежден праздник Народной Свободы, как во Франции день уничтожения Бастилии. Придя в консерваторию[268], я не застала там никого. Табели уничтожены, и лентяи-учащиеся лишатся в году десяти праздников…

29 марта (16 марта). Четверг. Вчера в пять часов была назначена сходка; просидела там больше двух часов. Говорили, спорили, вносили разные проекты, чуть ли не дрались. Все зараз просили слова, шум стоял невообразимый. Но, в общем, все пустые разговоры и болтовня. Никак не могли решить, как выбирать делегатов: по классам или из собрания. Рожинский внес проект, чтобы из каждого класса выбирались делегат и кандидат, которые будут работать в организованном комитете. Решили основать бюро труда, кассу взаимопомощи, столовку. Под конец все так раскричались, что председатель не мог добиться тишины и не переставая звонил в колокольчик.

30 марта (17 марта). Пятница. Вчера, в два часа дня, я присягала новому правительству. В здании консерватории делалось что-то невообразимое, учеников было столько, что зала не могла вместить всех. Сперва позвали всех православных, которых оказалось человек тридцать. Священник прочел нам слова присяги, и все мы, с преподавателями включительно, повторили за ним, сложив пальцы как для крестного знамения. Потом все расписались. В общем, вся эта процедура была просто комедией. Потом повалили евреи (их около четырех тысяч) и заняли весь зал. Их раввин, Дыхно, еще не приезжал, и я отправилась домой обедать, встретив его по дороге.

Я прямо боготворю Керенского, вождя нашей революции. Сколько энергии, жара, искренности! Милый, чудный Керенский!

В консерватории касса взаимопомощи и бюро труда уже основаны, так что можно получать талоны на ботинки, кондиции на лето, пособия на покупку нот и т. д.

3 апреля (21 марта). Вторник. Помещаю здесь фотографию Распутина^14 с его «распутницами». До чего омерзительно. Такие фотографии продаются в Москве, и мама мне ее недавно прислала. Как хорошо, что его убили. Это было началом революции. Теперь известно, что его убили граф Сумароков-Эльстон^15 и Пуришкевич^16. Такая гадина у трона царя – прямо позор для России. Интересно, какую форму правления изберут в Учредительном собрании. Мне кажется, что будет республика.

6 апреля (24 марша). Пятница. Все теперь покатилось по-старому, и даже кажется странным, что у нас революция.

Вчера утром, часов в 11, я отправилась на бульвар, было жарко. Но была задержана огромной толпой на Екатерининской, где происходили аукционы по случаю сборов на жертв революции (в день их погребения[269]в Петрограде). Продавали цветы и всякие пустяки за 300, 400 и 500 рублей. Всюду торчал народ, на балконах была давка. Конечно, особенно много жертвовали богатые финансисты, вышедшие от Робина и Фанкони[270]. После каждого пожертвования военный оркестр играл туш.

Жара была страшная, меня сдавили со всех сторон. Все были необычайно возбуждены. Вдруг на автомобиль влез старик Радецкий, журналист. Настала вдруг полнейшая тишина, и все зашептали: «Речь, речь!» Действительно, он сказал речь, говорил, что мира не должно быть, пока не будет раздавлен враг окончательно, что всюду надо соблюдать порядок и все должны организоваться. Дальше сказал, что он провел много лет в тюрьме и сумасшедшем доме, куда его засадила полиция. Под конец охрип и запутался в собственных словах.

Я спустилась ниже, к площади, и там увидела аэропланы, все украшенные красным, на которых тоже продавали значки и устраивали аукционы красивые рослые летчики. Толпа все прибывала, а богатые финансисты все жертвовали громадные суммы. За что-то пожертвовали тысячу рублей. Жертвовали просто и охотно. По временам кричали «Ура» и гремела «Марсельеза».

С Соборной подвигалась огромная толпа с флагами. Шедший впереди оркестр играл похоронный марш «Вы жертвою пали». Потом шли рабочие с флагами, матросы, солдаты. Затем, громыхая, проехали ученики Сергиевского артиллерийского училища. Всюду распоряжались милиционеры. Как радостны и веселы были все лица. Это был прямо сплошной праздник.

10 апреля (28 марша). Среда. Наши войска потерпели огромное поражение при Стоходе[271]: потеряли 25 000 человек. Немцы прорвали наши войска и, разделив их на две части, уничтожили. Это прямо ужасно.

15 апреля (2 апреля). Воскресенье. Вот радость. Неожиданно приехала из Москвы мама! <…> Она ехала четыре дня. В дороге она ничего не ела, поэтому, поев, сразу же заснула мертвым сном.

20 апреля (7 апреля). Вчера мы были на грандиозном митинге всех учащихся среднеучебных заведений. Происходило это в Городской думе. Там была такая ужасающая толпа, что сперва ничего нельзя было понять. Наконец мы кое-как пробрались ближе к кафедре ораторов. Сперва влезли на стулья, как делали другие, потом гимназисты придвинули какие-то большие столы, покрытые красным сукном. Мы на них взгромоздились всей компанией и все прекрасно видели, но под конец так заболели ноги, что мы больше не могли стоять и поднимали то одну, то другую ногу. Говорили речи педагоги, родители, депутаты от рабочих и солдат, комиссар из Москвы, председатель от порта (которому сделали овацию – до того он хорошо говорил), учащиеся. Митинг длился до семи часов. В конце начался спор, кому из министров послать приветственную телеграмму. Хотели, конечно, Керенскому, но мы не дождались конца и с удовольствием вышли на вольный воздух.

23 апреля (10 апреля). Понедельник. Вчера днем я пошла гулять, благо погода была чудная, и долго сидела на бульваре. Вдруг в конце его, около памятника Пушкину, призывно загремела «Марсельеза». Я, конечно, помчалась туда. В этот день происходили митинги для распространения займа победы[272]. Говорились, конечно, речи. Я протиснулась к самому памятнику.

Сперва говорили два солдата, потом симпатичный старый «босяк из порта», как он сам себя назвал. Говорил литературно и красиво и, наверное, один из «бывших людей». Проезжавшие автомобилисты разбрасывали прокламации о займе. На углу Театрального переулка стоял чудный автомобиль, и какой-то красивый студент, стоя на подножке, покраснев от напряжения, выкрикивал: «Покупайте займ, господа, этим вы поможете государству, хоть сколько-нибудь, а дайте!»

Какая-то женщина спросила у другой:

– Про что тут барич кричит?

– Не знаю, – ответила та, – может, новые глупости орет.

– Какие такие новые глупости?

– А все про новые порядки горланят. Аж надоели под конец.

2 мая (19 апреля). Среда. Что задень был вчера… предстоит много рассказать. По случаю вновь учрежденного праздника 1-го Мая (по новому стилю) все студенчество Одессы должно было принять участие в грандиозном шествии по улицам города.

Я встала в половине 7-го, оделась и пошла в консерваторию, нацепив красный бант и вколов туда свою лиру. Там творилось что-то невообразимое, какой-то человеческий улей. Сперва была репетиция двух оркестров, духового и струнного. Первый пойдет с нами, впереди «Объединенного студенчества», по городу, струнный же будет играть вечером в городском саду. Затем попросили на эстраду хор. Репетиция продолжалась недолго, т. к. нужно было спешить в университет. Нас выстроили по восемь человек в ряд, сперва женщин, потом мужчин.

Когда все были готовы, то шествие двинулось по улице Петра I – больше трехсот человек. В университете нас ввели в малую аудиторию, где все и расселились. Там была снова репетиция. Впечатление получилось колоссальное, хор с чудными голосами учеников-певцов.

После репетиции нас снова выстроили по восемь человек в ряд, и мы стали во главе процессии под флагом «Лейся свободно, русская песня». Спереди шли два студента с большим красным стягом «Объединенное студенчество», а сзади колыхалась масса флагов, голубые с желтым, красные, с разными лозунгами: «Да здравствует интернационал», «Да здравствует социализм». Мы пели «Марсельезу», «Вы жертвою пали».

По пути была снова остановка, т. к. проехал автомобиль с комиссарами, один из них произнес речь, покрытую громоподобным «ура». Затем к нам присоединились рабочие, и мы двинулись дальше, по Преображенской, повернули на Троицкую. Всюду стояла толпа; окна и балконы были увешаны красными – коврами, одеялами, чем попало; дамы стояли в красных косынках, платьях или держали красные зонтики. Настроение было у всех радостное, праздничное. А мы все шли и шли, попеременно исполняя «Вы жертвою пали» и «Дубинушку». Около Александровского проспекта была продолжительная остановка. На тротуаре поставили специально для нас ведро с водой, из которого мы черпали, даже не ду мая о том, что все пьем из одной кружки. Какая-то сердобольная семья бросала с балкона огромные краюхи хлеба, которые сейчас же подхватывались десятками рук. Никто, я думаю, не думал о брезгливости, все хватали хлеб, рвали его на куски и раздавали друг другу. Но что это было за зрелище! Студенты и консерваторы, словно свора нищих, бросались на хлеб и дрались из-за него… Г. принес мне сперва огромный кусок хлеба, который я тотчас же разломила и раздала, т. к. есть не хотела, потом вкусный бисквит, который откуда-то выкопал.

На Думской площади люди висели даже на фонарях и поднялись на крышу. Посреди площади высилась трибуна с живой картиной: на станке красивый типичный рабочий в синей блузе, слева матрос с винтовкой, справа солдат с тремя Георгиями[273]. Внизу стояла надпись: «Спасители Родины». Стояли они как изваяния, а внизу полоскались красные флаги с золотой бахромой.

Пошли дальше, повернули на Сабанеевский мост; памятник Екатерине Великой был завешен серым брезентом. Вернувшись в университет, все так устали и охрипли, что еле держались на ногах. Стали собираться митинги, но я ушла домой.

Сегодня мы прочли забавную вещь в газетах, а именно: перед праздником 1-го Мая была устроена сходка воров, которые решили не омрачать этого светлого общенародного праздника кражами и плохим поведением. Лишь один какой-то вор не противостоял соблазну и хотел вытащить у кого-то кошелек. Его препроводили в участок, а делегат от воров, пришедший в Исполнительный комитет доложить о решении не воровать, сказал, что тот получит должное от товарищей, когда его выпустят на свободу. Вот это я понимаю – единение!

4 мая (21 апреля). Пятница. Теперь командует Черноморским флотом адмирал Колчак^17; весь флот его обожает. Про него пишут в газетах, что весь он – энергия, огонь, ртуть. В каком-то журнале появился его портрет, с двустишием следующего содержания:

Тебя, как первую любовь,

России сердце не забудет!

9 мая (26 апреля). Среда. Теперь мы с мамой заняты важным делом: она написала статью, и мы целыми днями сидим и переписываем, чтобы разослать рукописи в разные газеты. Статья эта касается анархиста Ленина^18 и его соратников, прибывших из Германии в запломбированном вагоне, что очень подозрительно, и имеющих теперь массу последователей. С тех пор как они стали пропагандировать свои теории, всюду начались разные смуты и беспорядки. А на празднике 1-го Мая, когда все так радостно несли ликующие красные знамена, последователи Ленина, которые есть также и здесь, шли с черными флагами и надписями «Хлеба народу!» и «Волю народу!». Такие черные флаги развевались во всех городах. Ленин в своем органе «Правда»[274] прямо оплевывает Временное правительство и кричит: «Долой всех министров!» Противный Ленин, стремящийся внести в Россию полную анархию. Его бы следовало убить как бешеную собаку, а также его Зиновьева^19, приспешницу Коллонтай^20 и Черномазова^21.

Статья называется «Кто они?» (т. е. ленинцы), но мне кажется, что газеты побоятся ее напечатать, т. к. она погромного характера. Жаль. Ленина и его сторонников мы все ненавидим, т. к. они всюду сеют разлад и портят революцию, призывая к гражданской войне и свержению Временного правительства.

29 мая (16 мая). Вторник. Я полна радости и счастья… Вчерашний день – один из лучших и радостных в моей жизни: приехал Александр Федорович Керенский, надежда всей России, – и я его видела! Все были в каком-то религиозном экстазе, и толпа превратилась в дикарей. Бешено орали «ура!». Когда подъехал его автомобиль и вся толпа, прервав солдатскую цепь, бросилась к нему, то я одно время чувствовала, что теряю сознание, т. к. мне так сдавили грудь, что сперло дыхание и в глазах завертелись огненные круги. У всех был удивительный подъем. Как его любят, как боготворят! Многие стояли и плакали от восторга и умиления. Я никогда не забуду выражения его энергичного лица: озабоченного и скорбного и вместе с тем бесконечно доброго. А какая у него обаятельная улыбка! И сколько он должен был сделать хорошего, чтобы заслужить всеобщее обожание. Про него никто не может сказать ничего дурного, даже его враги, даже ленинцы.

Мы узнали о приезде Керенского в большой аудитории университета, где слушали очень интересную лекцию Гутника^22 «О продовольственном вопросе». Какой-то клочок бумаги ходил по рукам, и все, прочтя его, делали радостные лица, волновались и смотрели на часы. Когда он дошел до нас, то и мы стали тоже волноваться и шептаться. На нем было написано: «Просим всех товарищей явиться к 12-ти часам на Ланжероновский спуск для встречи А.Ф. Керенского». А лекция кончилась только в 12, и мы, боясь опоздать, ушли до окончания, чем вызвали ропот неодобрения у аудитории.

Когда мы подошли к Ланжероновской, то увидели огромную толпу около городского театра, где заседал фронтовой съезд. Пришлось ждать очень долго, как мне показалось. Всех давили, теснили, солдатская цепь все время осаждала публику. Наконец точно ветер пронесся над толпой, все зашумели и закричали: «Едет, едет!» Прорвав цепь, публика бросилась к автомобилю, в котором стоял Керенский с офицерами и моряками. Он был в коричневом элегантном френче с широкой красной лентой через плечо, с надписью «Социалист-революционер».

Все окружили автомобиль и оглушительно кричали. Он хотел что-то сказать, но все так орали, что ничего не было слышно. Наконец он вошел в театр. Хотела остаться, чтобы увидеть его снова, но передумала и пошла домой.

Как оказалось потом, мама стояла напротив нас, но мы ее не видели среди толпы. Она вернулась домой в пять часов, оживленная и радостная, и рассказала, что она еще три раза видела Александра Федоровича на балконе театра, откуда он сказал короткую речь. Творилось что-то неописуемое.

Все газеты полны только им и его приездом и поют ему восторженные дифирамбы. «Незнакомец»[275] прямо с ума сошел и, по-моему, впал в детство от восторга. Керенский сказал где-то на митинге, что нигде его так не встречали, как в Одессе. Я думаю! Одесситы экспансивные и такие восторженные. Многие ему целовали руки и даже ноги, притрагивались к его одежде… В особенности были растроганы наши защитники, бородатые серые солдатики, которые стояли и от полноты чувств вытирали слезы мозолистыми кулаками. Это зрелище было прямо умилительно. Дай Бог, чтобы он здравствовал и чтобы горячо люби мая им родина обрела наконец хоть относительный покой. Каким удивительным и вполне заслуженным почетом он пользуется. Вот кто завоевал всеобщую народную любовь! В какой-то газете я прочла, что портреты Керенского можно увидеть в каждой крестьянской семье, где он почитается как святой и ему даже молятся. Дошло до того, что его изображение вытеснило даже портреты Иоанна Кронштадтского, столь почитаемого в простом народе. А Ленин отождествлялся у них с Антихристом, злым духом, посеявшим разлад и смуту на Руси. Керенский – Христос, Ленин – Антихрист, два антипода. Милый, дорогой Керенский, гений и главный двигатель Русской Революции.

Всюду царит необычайное воодушевление, прямо удивляешься. Все сразу подешевело. Наша революция справедливая и не похожа на кровавую французскую расправу. Она – великая бескровная. Всем она до сих пор кажется дивным сном.

Социализация земли – по-моему, это вполне справедливо: земля должна принадлежать крестьянам, хлеборобам, а не богачам-помещикам.

Не понимаю я анархистов. Казалось бы, что это люди как люди – и интеллигентные, и, может быть, умные, а проповедуют совершенно серьезно такую чепуху, что тошно делается. В их суждениях нет ни логики, ни здравого смысла – прямо бред сумасшедших, утопии. И неужели они не подкупленные провокаторы? Трудно поверить.

На митинге кухарок, который был на днях, кричали все время о демократической свободе, а потом все кухарки заголосили «Боже, царя Храни»…

6 июня (24 мая). Среда. Сегодня весь день провели за тем, что писали письма о Ленине в журнал «Жизнь и Суд»[276], издаваемый Бурцевым^23, где устраивается анкета о большевиках.

Были на митинге в городском театре. Говорила какая-то женщина так нудно, противным голосом, без конца повторяя: «фактор, организация, концентрация, пролетаризация», – удивляюсь, как она в конце концов не запуталась, употребляя все время такие мало понятные термины. Уверена, что рабочие, солдаты и матросы, сидевшие там, ничего не поняли…

Отказываюсь понимать два сорта людей: монархистов и анархистов.

14 июня (1 июня). Четверг. Приехала к нам из Петрограда К. Она говорит, что для русского человека нужны кнут и чарка водки, народ называет «проклятым хамьем». Рассказывает, будто бы Керенский морфинист и его дни сочтены. Какая ретроградка! Жалеет, что наследником не Алексей^24.

Россия – это горящий дом, а все ссорятся и решают вопрос, какими обоями его клеить.

10 июля (27 июня). Вторник. Организован батальон смерти из женщин[277]. Они призываются теперь воевать с 18-ти летнего возраста. 18-го было наступление. Керенский сделал прямо чудеса и воодушевил солдат. Он все время был в зоне огня и с опасностью для жизни поднимался на аэроплане над позициями противника. За последнее время бродили упорные слухи о том, что он убит, потом что будто бы подал в отставку. А противная К. распространяет слухи, будто у него пять любовниц-евреек, что он морфинист и вся его рука исколота шприцем.

Большевики всюду терпят поражения. Так им и надо.

Теперь, кажется, очень немногие сознательны, кто понимает, что свобода – это не бесчинство и не самоуправство. А для большинства свобода и разбой – синонимы. Наш русский человек очень хороший, но если ему дать полнейшую волю, то он может натворить много бед, как расшалившийся ребенок, не знающий удержу. Но неужели же дадут восторжествовать большевикам, ленинцам и всякому сброду, прикрывающемуся именем анархистов?

Не знаю, как другие, но я верю в светлое будущее России и русского народа. Это талантливый, одаренный народ, не использовавший еще своих сил, лежавших под спудом и прижатых много веков абсолютизмом.

19 июля (6 июля). Четверг. Ленин, Зиновьев и компания арестованы. Коллонтай бежала в Финляндию. Все страшно настроены против большевиков и ловят их даже в трамваях.

<26 июля (13 июля)>

28 июля (15 июля). Суббота. Армия бежит, прорыв огромен – 120 верст. Когда какая-нибудь сознательная часть войска идет вперед, то в нее стреляют свои же. Генерал Корнилов^25 объявил, что надо обязательно остановить наступление.

3 августа (21 июля). Четверг. Сегодня смеялись до изнеможения, купив «Жизнь и Суд»: увидали напечатанными все наши четыре письма на анкету о Ленине, подписанные, конечно, вымышленными фамилиями. Для курьеза переписываю их сюда.

Вот энергичные слова противника большевического толка:

«Удивляюсь, что до сих пор не нашлось человека, который уничтожил бы эту гадину, преподнесенную нам Вильгельмом^26 и вскормленную русской охранкой». (Подпись) Бенедикт Лещинский. Это – мама.

Не менее энергичный прапорщик Игнатов пишет:

«Люблю от всего сердца свободную Россию, а потому почувствовал бы нравственное удовлетворение, прочитав, что Ленин повешен на фонарном столбе с надписью на лысине «провокатор». (Подпись) Прапорщик Игнатов. Это – я.

А вот мнение, подписанное рядом женских имен:

«Очень сожалеем, что дорогой Александр Федорович отменил смертную казнь – иначе Ленина следовало бы уничтожить как вредного человека для молодой революции. Он – или русский провокатор, или немецкий шпион». (Подписи): С. Сущинская и еще 11 вымышленных. Это – бабушка.

Наконец, пишет В.Рябцов:

«Бедный наш русский народ! Сначала навязали нам Распутина, теперь Ленина. Один другого стоит!» (Подпись) Василий Рябцов – опять мама.

Конечно, очень дурно обманывать, но мы это сделали с благой целью, – в этом наше оправдание.

По словам редакции, они получили свыше 13 000 писем, причем за Ленина 7 голосов, против него – 13 014. В заключение редакция пишет: «Глас народа – глас Божий. Ленин, его тактика и его единомышленники осуждены русскими людьми, и действительно, самое лучшее для них уйти навсегда с горизонта русской жизни. Не мутить его».

Немцы давят Рижский фронт и, по слухам, эвакуируют Петроград.

7 августа (25 июля). Вторник. Будто бы взят немцами Очаков, и по городу ходят тревожные слухи об эвакуации Одессы, начинают уже эвакуировать банки. У меня нет больше никакой надежды на благоприятный исход событий. Насколько раньше смотрела на все сквозь розовые очки и приветствовала революцию, настолько очки теперь так черны, что ничего сквозь них не видно. Ужасное чувство, когда любимый кумир оказывается на глиняных ногах и падает. Я слепо верила в Керенского, но теперь он делает ошибку за ошибкой, и я его больше не люблю и не преклоняюсь. Сегодня хотела даже снять со стены его портрет, но рука не поднялась…

7 сентября (25 августа). Пятница. Рига взята немцами, Рижского фронта больше не существует. Теперь творится что-то невообразимое: генерал Корнилов, главнокомандующий, поднял знамя мятежа и хочет стать диктатором. Передается масса разных слухов. Керенский назвал его изменником родины, и против него двинуты войска. Говорят, что Корнилов хочет занять Петроград. Неужели все это кончится гражданской войной? Вот и бескровная революция!

1 октября (18 сентября). Понедельник. Нет хлеба. Всюду очереди, по кварталу в длину. Введена на него карточная система.

Газеты полны ужасов, происшедших в Риге: перед занятием ее немцами зверства «товарищей» (это слово стало теперь нарицательным для дебоширствующих солдат) переходили все пределы возможного – грабили, убивали, насиловали. И это своих же, своих!

<7 октября (24 сентября)>

11 октября (28 сентября). Четверг. Каждый день в газетах очень неутешительные известия: всюду погромы, убийства, кровавые расправы, поджоги. В Бендерах солдаты разгромили винный склад и вылили спирт и вино на землю. Потом им стало жалко, и они начали пить вино вместе с землей – почти все умерли от дизентерии. В Бельце и Харькове творится что-то невообразимое. Самые большие беспорядки в Бессарабии. Пока что погромная волна еще не докатилась до Одессы, но со дня на день ожидаются беспорядки и здесь.

2 ноября (20 октября). Пятница. Сегодня никто из нас не выходил на улицу, т. к. вооруженная манифестация большевиков. Их все больше и больше; там, где вчера был один, сегодня несколько десятков.

Агитируют без устали и добиваются блестящих результатов. Они будоражат население и призывают к набегам и погромам. Что-то мне говорит, что это добром не кончится и что от России ничего не останется. Теперь на улицах каждый день грабежи: снимают пальто, шляпы и даже ботинки и белье. Бедные граждане принуждены сидеть по вечерам дома и ложиться спать в десять часов. Театры пустуют.

9 ноября (27 октября). Пятница. Петроград занят большевиками. Хотят назначить Ленина премьер-министром, а Троцкого^27 министром иностранных дел. Генерал Черемисов^28 с частью войска перешел на сторону большевиков.

11 ноября (29 октября). Воскресенье. Вчера не было газет, т. к. большевики запретили их печатать. Все министры арестованы и сидят в Петропавловской крепости. Керенский на свободе и работает, чтобы снова восстановить порядок. Вот если бы он так же энергично припрятал Ленина и остальных евреев с русскими кличками и темным прошлым по тюрьмам и конфисковал бы подлую «Правду», то ничего подобного не случилось бы теперь. Он был слишком мягкосердечен и добр и думал, что русские – идеальный и просвещенный народ.

Последнее известие: Керенский идет на Петроград со множеством войска, преданного ему. Все министерства и общественные учреждения заняты большевиками. На улицах происходят кровопролитные бои между правительственными войсками и большевиками.

В газете появилось такое объявление: «Дама очень просит господина вора вернуть ее пальто, украденное на такой-то улице, за приличное вознаграждение». Не трогательно ли это?

15 ноября (2 ноября). Четверг. Керенский в Царском Селе со всем преданным ему войском.

Ограбления на улицах все чудовищнее, даже в 8 часов вечера опасно выходить на улицу. Скоро днем нельзя будет выходить. И не только грабят, но убивают и насилуют.

18 ноября (5 ноября). Воскресенье. Между большевиками и правительственными войсками заключено перемирие. Еще новость: Одессу присоединили к Украине[278].

26 ноября (13 ноября). Понедельник. Сегодня выборы в Учредительное собрание, праздник.

Мама пропадает по целым дням на митингах и горячо нападает на большевиков и Ленина. Мы уговариваем ее быть осторожнее, т. к. ее могут избить и даже ранить, но она бесчувственна, как стена, и снова мчится на Дерибасовскую… Завзятая митинговая ораторша – или, как говорят пролетарии, «орателыпа».

30 ноября (17 ноября). Пятница. Сегодня вся Одесса взбудоражена слухом, что Россия будет под протекторатом Германии. Вечерние телеграммы только об этом и пишут.

Многие, даже из народа, жаждут царя и покоя. Некоторые даже нерешительно высказывают желание, чтобы снова на углах улиц были городовые и наводили порядок. Конечно, не узурпатор и не взяточник, а просто как символ покоя.

Я все правею и правею и, наверно, доправею до монархистки… Уж теперь чистокровная кадетка[279], а еще так недавно была эсеркой[280]. Наши горничная и кухарка подали избирательные списки за кадетов и уверены, что только тогда будет порядок…

В четверг никто почти не пришел в консерваторию, т. к. была общееврейская манифестация по случаю дара Палестины Англией евреям[281]. Все они в восторге. Я очень сочувствую сионизму, я искренно желаю бедным евреям устроиться на своей земле.

Каждую ночь теперь бывают перестрелки, но мы так к этому привыкли, что перевертываемся на другой бок и снова засыпаем. Человек имеет приятную особенность: ко всему очень быстро привыкать.

14 декабря (1 декабря). Пятница. Одесса взволнована разными слухами, но достоверно известно то, что украинцы вступили в борьбу с большевиками. Засев в Английском клубе напротив Думы, они убили проезжавшего в автомобиле начальника Красной гвардии Кангуна, а потом его брата^29. Весь день раздавалась пальба, залпы и отдельные оружейные выстрелы. Около вокзала и на бульваре идут бои. Мама и бабушка чуть не попали в самую кашу, т. к. банк находится в двух шагах от Английского клуба, но не заметили ничего подозрительного. Им выдали только 500 рублей, но крупными бумажками, а в Государственном банке не разменяли, т. к. это делали только для военных.

В городе очень неспокойно, слышатся выстрелы, и испуганные прохожие то и дело перебегают улицы, чтобы их не убили. Городской театр занят украинцами, Фанкони и Робина – большевиками.

Сейчас мы с бабушкой, стоя у окна, видали бронированный автомобиль, громадный, целая движущаяся крепость. Из него послышался выстрел и гулким эхом заставил задрожать наши стекла. Улицы пустынны, словно вымершие. Одесса стала осажденным городом, все ворота заперты.

15 декабря (2 декабря). Суббота. Бабушка, рискнувшая утром пойти на базар, сказала нам, что на кирхе расставлены пулеметы и все прохожие пробегают мимо, с опаской смотря на колокольню. Перестрелка не умолкает, и в особенности ночью, наверно, было жарко обеим враждующим сторонам.

События развертываются с головокружительной быстротой, ожидают всего самого худшего. «Товарищи» разошлись вовсю и распоряжаются, но это до добра не доведет. Нигде не меняют денег, мелочи нигде нет, и ее прячут. Когда в магазине не меняют двадцатирублевой, то приказчики злорадно советуют: «Закупите товару на 20 рублей, вот и менять не придется!»

В газетах появилось сообщение о том, что Петроград мирно завоевывается немцами: они спокойно и вооруженные ходят по улицам, не возбуждая ни внимания, ни злобы. Враги! А сами русские воюют друг с другом, ослепленные ненавистью!

17 декабря (4 декабря). Понедельник. Зашла к Р., которые мне рассказали, что вчера, недалеко от их дома, разорвалась бомба, и взрыв был так силен, что у них задрожали стекла. У них са мая опасная зона, т. к. в двух шагах, на улице Петра Великого № 21, засели большевики, которых обстреливают украинцы. Пока я у них сидела, вбежала их прислуга Наташа и сообщила, что только что на их улице убили двух прохожих, в доме напротив засели большевики и стреляют в проходящую публику, Р. упросили меня остаться у них ночевать.

24 декабря (11 декабря). Понедельник. Беспорядки кончились, но надолго ли? Мама подарила мне свой револьвер, так что когда я куда-нибудь иду, в особенности вечером, то беру его с собой, на всякий случай.

Дни летят, жизнь проходит. И как жаль, что молодость протекает в такое ужасное время, когда не знаешь, будешь ли ты жив завтра или будешь лежать в морге с простреленной головой.

Утверждено новое правило: каждый дом Одессы должен охраняться всю ночь подомовой охраной, составленной из жильцов мужского пола; дежурства по три часа, до самого утра. Бедные озябшие «буржуи» коротают время, играя в карты в подворотнях.

Теперь выпекают ужасный хлеб из ячменя, с соломой и отрубями; корка так жестка, что ее насилу режешь ножом, и рубленая солома застревает в зубах.

1918

6 января (24 декабря). Большевики ввели новое правило: сокращать названия общественных учреждений, из нескольких слов делая одно. Например: Румчерод[282], Викжель[283], Центрофлот[284], Ифтель[285], Главковерх[286].

Воры грабят, сколько хотят и где хотят, безнаказанно. Нет никакой власти, только какие-то жалкие фиктивные милиционеры пытаются утвердить порядок в городе. Нет никакой уверенности, что будешь жив завтра.

18 января (5 января). Пятница. Теперь постоянно город в темноте, т. к. часто бастуют электрики городской станции. Мы целыми вечерами просиживаем в темноте, что очень невесело, а свечей достать почти невозможно.

Д. хочет ехать воевать на Дон против большевиков, но мы его отговариваем: слишком опасно, расстреливают по пути.

Получили из Петрограда письмо от нашего друга Ф., инженера путей сообщения, пишет, что, может быть, скоро останется без куска хлеба, т. к. есть проект национализировать все частные железные дороги. Тогда все служащие будут упразднены, и он в том числе. Ему предлагают петь в кинематографе за 30 рублей в вечер, и он согласен. Вот до чего дожили! Пишет также, что В. бежал с женой из Петрограда, а их квартира, под видом обыска, подверглась разгрому. Оказалось, что он замешан в деле освобождения генерала Корнилова и чуть ли не сам его освободил. В газетах было написано, что его освободил полковник и что в этом деле замешана американская миссия. Я только теперь вспомнила, что В., прощаясь с нами, сказал, что едет в Быхов к Корнилову.

– Если придется сложить голову в этой затее, умру, но умру с честью. Нужно же как-нибудь особенно закончить такую бурную жизнь, как моя, – сказал он.

Но мы не поняли настоящего смысла его таинственных слов.

В Одессе сейчас 11 тысяч безработных голодных офицеров. Им не платят жалованья, и бедные люди должны искать себе работу, которой нигде нет. Группа офицеров поступила даже грузчиками на железную дорогу.

21 января (8 января). Понедельник. Только что ушли от нас Д. и В., два знакомых офицера, и попросили у нас револьвер. Оказывается, завтра готовятся огромные беспорядки: избиение офицеров и интеллигенции. Все магазины будут закрыты, даже сегодня хлеба нет. Они сказали, что в случае опасности хотят соединиться со всем офицерством в военном училище и обороняться от большевиков. Их около 14 тысяч, но большевиков в несколько раз больше. Все украинские части перешли на сторону большевиков и изменили «буржуазной», как они говорят, Раде. Только два гайдамацких полка остались нейтральными. Последняя новость в вечерних телеграммах: Шингарев и Кокошкин^30, оба больные, зарезаны ночью в больнице неизвестными убийцами-большевиками. Более зверского и возмутительного убийства нельзя и придумать. Т. к. на налетчиков нет никакой управы (конечно, раз нет власти), то они так обнаглели, что делают налеты даже днем. И не только здоровые люди, но даже калеки, безногие на костылях… Достаточно быть вооруженным.

27 января (14 января). Воскресенье. Все правительственные учреждения заняты большевиками: почта, телеграф, комендантство, Рада, Румчерод – все в их руках. В Одессе теперь 30 тысяч безработных. Они под предводительством Хаима Рытта^31 (мы были весной на его лекции) поставили ультиматум богатым людям Одессы, чтобы те в два дня собрали 10 миллионов рублей в их пользу. Но оказалось, что во всех банках, вместе взятых, нет такой большой суммы.

28 января (15 января). Понедельник. Ждут больших событий. Говорят, будут бои между большевиками и украинцами, которые оказались верными Раде. К нашим воротам приколачивают толстые деревянные щиты.

Утром, только что мы встали, раздался оглушительный треск: то разорвалась бомба на Тираспольской. Слышится сильная перестрелка со стороны Успенской.

Мы с бабушкой вышли за хлебом на Карангозовую, но ничего не нашли. Только что дошли до Нежинской, как увидели толпу, бегущую врассыпную, направляясь к нам. Вдруг около гарнизонного собрания показалось человек десять красноармейцев с винтовками наперевес и вооруженных до зубов. Один из них выстрелил, наверно, в воздух, и все еще пуще прежнего помчались. Бегущие увлекли нас в подворотню ближайшего дома. Мы хотели выйти и вернуться домой, но какой-то офицер сказал тоном, не терпящим возражения:

– Останьтесь, не выходите, пока красноармейцы не уйдут. Неужели вы хотите быть убитыми ни за что ни про что шальной пулей?

Вечер. Вокзал занят украинцами и юнкерами. Перестрелка не замолкала ни на минуту, иногда стрельба была отчаянная. Стреляли с трех сторон: на Успенской, Старо-Портофранковской и Карангозовой. Иногда появлялись кареты «скорой помощи» с ранеными. Высоко реяли гидропланы и сбрасывали бомбы, которые разрывались где-то около вокзала, где засели гайдамаки. Мерно тактакали пулеметы, басовые выстрелы наганов чередовались с щелканьем винтовок. Чувствовался запах пороха.

Мы сейчас потушили свет, тихонько открыли дверь балкона и сели на корточки, чтобы послушать, что делается на улице. Была страшная, зловещая тишина, полная ужаса. Она нависала над пустынным городом, давила и пугала. Мы оцепенели от этого гробового молчания. Над воротами каждого дома горели сильные электрические лампы, и на улице было светло. Мы жалели тех, кто теперь находился на улицах. Где-то далеко слышались неясные крики, еле слышные выстрелы.

29 января (16 января). Вторник. Сейчас все время слышится канонада, это обстреливают вокзал, где засели юнкера и гайдамаки. Вечером одно время палили с кораблей, и снаряды бухали где-то далеко.

Ночью проснулись от звука поспешных шагов под нашими окнами, потом послышался громкий выстрел. А вслед за этим топот многих ног и беспорядочная стрельба. Гнались за кем-то и стреляли в него. Вдруг послышались крики: «Но я же солдат! Что вы делаете?» Потом все стихло.

По нашей улице разгуливают красноармейцы, видно, сами боятся оружия и не умеют с ним обращаться. Имеют забавный вид: или мальчишки, или же сгорбленные рабочие, усатые, бородатые, мало воинственные.

Сейчас провели мимо арестованного офицера: высокий, совсем молодой. Бедный, неужели его повели на «Алмаз»? Это крейсер, стоящий на рейде, куда большевики свозят арестованных офицеров, пытают их и сбрасывают в море.

Мы достали газету: оказывается, наша улица находится в большевистском районе, граница которого до Успенской улицы, оттого-то так ожесточенно вчера стреляли. Мы очень волнуемся за Л.: их теперь четыре офицера в одной квартире и много оружия – четыре или пять револьверов. Не дай Бог, если найдут при обыске. Расстреляют или утопят с «Алмаза».

Несмотря на неумолкающую перестрелку, все мы занимаемся обыденными делами, я играла свои положенные часы на рояле.

Вечером. Недавно в нашем доме произвели два обыска, искали офицеров. Я проносила весь день свой револьвер на груди, надеясь, что в случае обыска меня не будут щупать. А мама подвязала коробку с патронами на нижнюю юбку.

Мы только что смотрели с балкона на зарево налево: то горит вокзал, подожженный снарядами. С моря начался правильный обстрел города, снаряды то и дело разрываются в разных частях города.

Позже. Один из снарядов попал в наш дом, взрыв был оглушителен. Он попал в квартиру Ф., находящуюся в верхнем этаже со стороны Спиридоновской; он пронизал стену, разорвался на чердаке и сквозь брешь свалился в комнату, обсыпав ее шрапнелью. Потух свет, дети Ф., находившиеся в этой же комнате, заорали от страха, но не получили никаких ранений, т. к. шрапнель потеряла свою силу и просто падала с потолка.

30 января (17 января). Среда. Всю ночь с судов палили беспрерывно, казалось, что снаряды пролетали над нашими головами и разрывались где-то совсем близко. Нас обстреливали «Синоп», «Ростислав» и знаменитый «Алмаз», который в первые дни революции обстреливал Зимний дворец в Петрограде[287]. А откуда-то с Чумной горы жарила артиллерия. Принял участие в обстреле также и блиндированный[288] поезд, стоявший на Одессе-Товарной.

Будто бы с 10-ти до 12-ти дня заключено перемирие между большевиками и гайдамаками.

Днем. Сидели с закрытыми ставнями, т. к. наш домовой комиссар просил это сделать, во избежание каких-нибудь печальных последствий. Вдруг с четверть часа тому назад послышалась сильная пулеметная стрельба – обстреливали наш дом, с крыши которого, как оказалось, стреляли в проходивших красноармейцев.

Любопытство оказалось сильнее страха: мы, не отрываясь, смотрели в щели между ставен. Стрельба была страшная, вся улица наполнилась дымом. Нам казалось, что из пулемета стреляли с соседнего дома, и красногвардейцы по ошибке принялись за наш дом. Но потом узнали, что стреляли именно из нашего дома. Пули летали по крыше, как горох, даже за стеклами шум был оглушительный, стреляли то беспорядочно, то залпами. Мы стали у стен, но не могли долго выдержать и снова прилипли к окнам.

Сейчас стрельба умолкла и слышатся сильные крики у наших ворот, а прохожие смотрят на наш дом. В чем дело, мы не знаем, и сидим в темноте. Неужели поймали стрелявших и убьют их? О, не дай Бог! Каких-нибудь бедных офицеров или юнкеров, загнанных, травимых большевиками. Я молюсь об их спасении.

Горничная сейчас сообщила нам, что на Новорыбной и около вокзала трупы лежат, как мухи, и никто не подбирает их.

Вернулась со двора мама: разузнала, в чем дело. Стрелявших и след простыл, слава Богу. Говорят, что они стреляли из какого-то электрического бесшумного револьвера.

Кто-то выболтал нашему домовому комиссару, что у нас есть револьвер, и он пришел отобрать его, т. к. в противном случае, если его найдут у нас при обыске, то могут прикончить тут же, размозжить голову прикладом. Пришлось отдать.

Но кто себя странно держит – это бабушка: словно хочет показать свою смелость и хладнокровие. Ходит гулять, когда всюду стреляют, открывает с удивительным упрямством окна и балкон, когда это строго запрещено, и на наши замечания отвечает резко, делая все нарочно… и сердится.

С судов стреляли не только из трехдюймовок, но из шестидюймовых, и было даже два выстрела из 12-ти дюймовки, но, к счастью, они сделали перелет и упали за вокзалом.

Толпы любопытных приходят смотреть на дырку в стене нашего дома и на развороченный снаряд, который показывает домовой комиссар как редкую достопримечательность.

Вечер. После обеда пришли сказать комиссару, что пришла делать обыск какая-то неорганизованная подозрительного вида банда. У всех мелькнула мысль, что это налетчики.

Вдруг у наших дверей прозвучал длинный необычный звонок. Открыл Наташин муж, симпатичный рослый солдат.

– У вас есть мандат? – спросил он у стоявшего матроса.

– Никаких мандатов у нас нет, – ответил грубо тот, – впустите, не то плохо вам будет.

Ничего не оставалось делать. Они вошли, вооруженные до зубов. У одного матроса торчала за поясом ручная граната, которую я приняла по незнанию за морской гудок… другие были с «лимонками», тоже особого рода гранаты в форме лимона. Их было четыре: два матроса, солдат-еврей, страшный нахал, и молодая женщина, которую мы сперва приняли за юношу, т. к. она была в мужском костюме. Упиралась на винтовку и держала себя странно – вызывающе, все время командуя своими спутниками. Это, наверно, одна из тех отчаянных анархисток, которые живут в 21-м номере на улице Петра.

Они сперва вошли в гостиную, гремя винтовками, и стали обыскивать: приказывали открывать ящики, шарили под столами. Затем вошли в спальню, обыскали шкаф, один из матросов вынул шашку и стал шарить под ним. Потом открыл маленький чемодан и нашел там… две булки.

– Почему у нас делают обыск? – спросила мама одного из них.

– Потому что из вашего дома стреляли и убили матроса, вот мы и ищем виновников, чтобы им отомстить, – ответил солдат.

Потом он небрежно вынул шашку из ножен и сказал:

– Вот это золотое оружие я стибрил у офицера на Чумной Горе, а его укокошил!

– И вам не было жаль убивать его? – спросила я. – Ведь он же тоже русский человек.

– Ну разве жаль уничтожать контрреволюционера? – сказал он с циничной усмешкой. – Их и так немало «покупали» с «Алмаза».

Я была готова его растерзать. Какой-то молокосос-жиденок, можно сказать, говорит так цинично об офицерах. Ужас!

Наконец, осмотрев все, они ушли, оставив удостоверение, что в нашей квартире ничего не нашли. «Вперед, товарищи!» – визгливым голосом скомандовала анархистка, и все послушно пошли за ней.

Говорят, что самыми отчаянными большевичками были женщины-анархистки, которые разъезжали по городу на грузовиках, бросали бомбы и делали засады на гайдамаков. Наверно, стрелять-то толком не умеют, а воображают себя Жаннами д’Арк.

Кишинев взят румынами. «Одесские новости»[289] все еще не выходят. Вот вам и свобода слова.

2 февраля (20 января). Суббота. Победа осталась за большевиками. Украинские полки, боровшиеся против них, выдают своих главарей-офицеров, которых сейчас же увозят на «Алмаз». Оказывается, что примкнувших офицеров и юнкеров было очень мало, всего человек 50–60. Говорят, что от Киевской рады идет сильное подкрепление и что они не сегодня-завтра прибудут в Одессу. В городе все мало-помалу успокаивается, жизнь входит в колею. Теперь Одесса совершенно во власти черни.

Все безработные едят бесплатно в лучших ресторанах и гуляют целые дни по улицам. Из 10-ти миллионов им собрали всего два, да и то с большим трудом.

4 февраля (22 января). Понедельник. Я сегодня была свидетельницей возмутительного случая в самом центре города. Передо мной шли три девицы легкого поведения, накрашенные, ужасные, нахальные. На углу показалась очень хорошо одетая дама в котиковой шубе, молодая и очень привлекательная. Когда эти девицы поравнялись с ней, то средняя, ужасная пожилая женщина с гнилыми зубами, воскликнула:

– Эх ты, сука! – и плюнула ей в лицо.

Та остолбенела от неожиданности и омерзения и беспомощно огляделась вокруг, точно ища помощи, отирая себе лицо платком. А девицы пошли дальше, визгливо и вызывающе хохоча. Вся кровь бросилась мне в лицо, мне хотелось броситься на этих женщин и надавать им пощечин. Но теперь это было бы сплошным безумием, когда все так настроены против «буржуев». Но я никогда не забуду выражения лица той бедной дамы. И главное, ничем нельзя отомстить обидчице, и что за враг – уличная женщина!

Матросы держат себя страшно вызывающе и словно никогда не видели женщин. Например, сегодня прошли три матроса, вооруженные с ног до головы. Поравнявшись с нами – я шла с бабушкой, – один из них воскликнул: «А славная молодка!» – и так на меня посмотрел, словно хотел съесть с ботинками и шубой.

Румыны подходят к Одессе и хотят отрезать водопровод. Тогда целый город останется без воды, это будет страшное бедствие.

В городе массовые ограбления и убийства. Все магазины закрыты.

Во время беспорядков было убито 119 человек, ранено 411. Одесса в руках большевиков безраздельно, и странно, что жизнь течет по-прежнему.

7 февраля (25 января). Четверг. Ходят слухи, что румыны заняли Бендеры и Аккерман[290] и приближаются к Одессе. Будто бы в Черное море вошел союзный флот, англо-франко-американский.

11 февраля (29 января). Понедельник. Говорят, что подошедшие к Одессе румыны закрыли водопровод в Беляевке, таким образом, весь город останется без воды. Все закупают как можно больше провизии, т. к. в осажденном городе наверно будет голод.

Вчера мы пошли осматривать город после беспорядков. Вокзал с виду не очень пострадал. На Куликовом поле, где похоронили жертв в двух больших могилах, высятся холмики из глинистой красноватой земли. И русских, и евреев вместе, но отдельно гайдамаков от большевиков. Как все это дико и странно! И ради чего погибли эти люди? Пройдя дальше, мы очутились на Пироговской улице, где помещается штаб округа, частью сгоревший. По всей улице летали, как гигантские хлопья снега, разные листы с обугленными краями: разные приказы, донесения, списки. Около самого здания возвышались целые горы бумаг, вытащенных из штабного архива. Странно было подбирать разные секретные срочные приказы, подписанные генералами, тайные документы, на которых было напечатано «Спешно, секретно», и читать их.

Невозможно узнать правды среди массы циркулирующих слухов. Румыны у ворот Одессы. Говорят, что Англия заключила мир с Турцией и та пропустила ее флот через Дарданеллы. А в газетах – ни слова.

На днях опубликован декрет Коллонтай (министр общественного призрения) об упразднении церквей и совершенно отделении их от государства. Церковные богатства, собранные веками, перейдут, конечно, в руки большевиков. А Ленин издал новый приказ: налог на музыкальные инструменты.

Теперь автомобили иначе не называются, как «хамовозы», т. к. в них исключительно разъезжают «товарищи» со своими дамами. Во всех концах Одессы слышно жужжание огромных грузовиков, наполненных вооруженными солдатами и матросами.

12 февраля (30 января). Вторник. Румыны вовсе не закрывали водопровода, а вода иссякла оттого, что испуганные одесситы стали наполнять водой все, что возможно, и поэтому и не хватило. Бедные испуганные буржуи! Сколько раз в день они дрожат и прячутся от разных опасностей.

Теперь военнопленные толпами мирно расхаживают по Одессе и очень скромно себя держат.

27 февраля (14 февраля). Четверг. Теперь мы живем по-европейски, т. е. на тринадцать дней вперед, это новое постановление большевиков.

2 марта (17 февраля). Воскресенье. Сегодня меня чуть не задавили в очереди в баню… Стояло больше пятисот человек, и когда после трех часов ожидания ворота раскрылись, то вся толпа бросилась к кассе. Если бы меня не подхватил какой-то человек и не оттащил в сторону от бегущей толпы, то меня бы растоптали… Удивительный суд – Одесский революционный трибунал. Там творится нечто невообразимое: вместо справедливости царствует любовь к деньгам, у кого они есть – тот и прав. Даже со свидетелей берут взятки. Недавно слушалось дело, в котором потерпевший был полковник в отставке. Его спросили, есть ли у него деньги для ведения дела, и когда тот ответил, что нет, то ему присудили наказание, которое должен был вынести виновный… А например, дело о разводе каких-то супругов. «Вы хотите развестись? – спросил их председатель Белый. – Вы разведены, только внесите ссуду столько-то». И дело в шляпе, быстро и хорошо.

7 марша (22 февраля). Пятница. Опять пережили кошмарные дни, хуже того, что было в январе.

В среду был опубликован приказ Муравьева^32, касающийся офицеров и солдат небольшевиков. Там говорилось следующее: все офицеры и солдаты должны примкнуть к большевикам, в противном случае покинуть Одессу, причем офицеры в 24 часа, а солдаты через трое суток. Иначе они будут считаться вне закона, т. е. их будут уничтожать, как бешеных собак. Им будут предоставлены два транспорта, чтобы отвезти в Николаев, и вагоны для отправки на Знаменку. Ясно, что это ловушка, т. к. уезжающие ясно покажут, что они противники большевиков. Наверно, ни один из уехавших не доберется живым до места назначения.

Мы, конечно, страшно встревожились за судьбу Л., и мама помчалась к ним, чтобы сообщить эту новость. Они решили сейчас же уехать, и она поехала на вокзал, чтобы узнать расписание поездов и вообще все подробности. Д. хотел ехать с паспортом К., на котором стоит, что он ученик консерватории, но он оказался просроченным. Мама спросила у большевиков-матросов, стоявших на перроне, пропустят ли его на вокзал, на что те ей ответили, что бумаги должны быть в порядке и что с просроченным паспортом ехать нельзя.

Они не знали, что делать. У В. был документ, полученный им недавно, в котором написано, что он отпущенный солдат.

Я в это время лежала больная дома и страшно волновалась, не зная, что происходит у Л. Оказывается, мама с Анусей снаряжала бедных офицеров в путь, припасая им еду и мешки на дорогу. Как она потом рассказывала, весь этот день оставил кошмарное воспоминание.

Близился вечер, началась стрельба, а мамы все не было. Мы с бабушкой пили чай, а руки дрожали. Часы медленно текли, десять, одиннадцать. Вдруг под окнами послышались выстрелы, потом женские крики, полные отчаяния. У нас мелькнула мысль: мама, Ануся и офицеры поехали на вокзал, и их теперь схватили.

Вдруг продолжительный звонок: так, наверно, и есть, это звонит мама, чтобы сообщить, что наши офицеры увезены на «Алмаз», где их будут истязать, или уже убиты по пути. На самом деле наш «смотритель двора» принес какую-то квитанцию. У нас отлегло от сердца, и мы стали расспрашивать, что случилось.

Было то, что мы предполагали: шли офицеры с дамами; их схватили и с криками «На „Алмаз“ их!» увезли, оставив женщин одних. Те начали кричать, зовя на помощь.

Утром я забылась тяжелым сном, у меня сделалось нечто вроде паралича от пережитых волнений. Слышала, как вернулась мама и рассказывала о том, что ее просили остаться ночевать у Л., т. к. на их улице была беспрерывная стрельба и во всех домах делали обыски, ища офицеров. Д. и В. еще не уехали и ждут событий.

Я порывалась встать, чтобы тоже побежать помочь Л., и бабушке стоило большого труда уговорить меня снова лечь.

Мама вернулась к обеду и сообщила приятные новости: Д. был утром в комендантском управлении, где узнал, что ему, как эвакуированному по болезни, можно остаться в Одессе. А В., побывав в своем большевистском дивизионе, узнал, что его уволили не по правилам и что он должен продолжать служить. Это был удивительно удачный выход из создавшегося трагического положения. А сперва казалось, что из этого ужасного лабиринта нет выхода.

Сегодня отходит транспорт «Республиканец», назначенный для увоза офицеров. Что за сумасшедшие, которые идут на верную смерть! От большевиков нельзя ожидать ни благородства, ни пощады.

10 марта (25 февраля). Понедельник. Я слаба, точно долго была больна. Утром вдруг грохнулась в обморок. Это реакция после волнений последних дней, да еще вчера должна была играть на ученическом вечере в консерватории и, конечно, переволновалась еще больше. Теперь мы переживаем такие ужасные события, а тут еще устраиваются какие-то глупые ученические вечера. Какой-то пир во время чумы.

Играла я как во сне и, по словам мамы, имела вид сомнамбулы. Я даже поймала себя на мысли, что проклинала всю консерваторию… Нет, без шуток! Тем более что это был первый день осадного положения Одессы. Муравьев издал приказ закрывать домовые ворота в 19 часов, а с 21-го часа запрещено выходить на улицу. Он грозит буржуям устроить Варфоломеевскую ночь и перерезать всех до единого. И не только буржуев, но и офицерство, и всю интеллигенцию. Но мы до того привыкли ко всему этому, что даже не удивляемся.

Ходят ужасные слухи, что всех офицеров, увезенных на «Алмаз», живыми сбрасывали в море с тяжестью на ногах. Это узналось таким образом: нужно было починить подводную часть «Алмаза», и для этой цели наняли водолаза. Когда его спустили вниз, то он увидел целый лес офицерских трупов со связанными руками, которые качались в воде, как живые. Это так на него подействовало, что когда его подняли, то он оказался сумасшедшим. Теперь он бегает по улицам и исступленно кричит: «Лес, лес!» Большевики его ловят, чтобы убить. Тогда спустили другого водолаза, и его подняли без чувств. Эти слухи распространились с молниеносной быстротой, нам сразу об этом сообщили из трех источников.

20 марта (7 марта). Четверг. Предстоит опять рассказать много интересного. С субботы мы не ночевали дома и все это время прожили у Л.

В субботу к нам зашла жена ювелира П., у которых мы снимаем полквартиры, и сказала, что арестовывают буржуев, которые не уплатили всего того, что с них требовали большевики. Ее муж не доплатил им 30-ти тысяч. Поэтому они решили на время скрыться у своих родственников, у которых лечебница для умалишенных на Молдаванке. Таким образом, мы остались одни в «буржуйской» квартире с двумя прислугами.

В тот же день Л. и Ануся уговорили нас переселиться к ним на несколько дней, т. к. мало ли что может случиться: вдруг ночью придут за П. и застанут только трех беззащитных женщин. Кроме того, говорят, что немцы в 18-ти верстах от Одессы и не сегодня-завтра войдут в город. Могут произойти какие-нибудь кровавые беспорядки, банда Муравьева может перерезать значительную часть населения, прежде чем покинуть город.

Словом, захватив самое драгоценное в мешки, пакет сахара и кошку в корзинке, мы перебрались к Л. и кое-как устроились в их маленькой тесной квартирке, уплотнив ее до отказа.

Пока в городе все спокойно, только иногда где-нибудь глухо бабахнет граната или «лимонка» (род бомбы, разрывающейся на множество осколков) или цокнет винтовка.

Во вторник ночью случился сильный переполох. В два часа утра вдруг стали стрелять у самых ворот, слышно было, как пули шлепали по крыше. Во дворе началась страшная беготня, шум, крики. Мама первая вскочила как ужаленная и бросилась узнавать, в чем дело. Вскоре вернулась и зашептала:

– Господа, вставайте, большая опасность! Красногвардейцы у наших ворот, один из них ранен и просит его впустить, но это, наверно, ловушка. Нужно припасти перевязочные материалы.

Я была готова через несколько минут и выскочила во двор. Подошла к воротам, у которых распоряжался Д., которого назначили комендантом дома. Он, как король, может распоряжаться жизнью и смертью своих подданных!

Какие-то вооруженные люди стреляли друг в друга, прячась за разными прикрытиями, столбами, в наших подъездах. Около наших ворот тоже сидел на корточках какой-то человек с винтовкой.

Волнение понемногу улеглось. Красногвардейцы понесли раненого в дом напротив, где живет доктор, и к нему вскоре подъехала карета «скорой помощи». Все стали расходиться, оживленно беседуя. Но неприятные минуты мы пережили, ду мая, что банда вооруженных грабителей ломится к нам в ворота. Сейчас же все закричали: «Где оружие? Заряжайте! Будьте готовы!» Жуткие мгновения.

В среду мы переехали обратно в свою квартиру. После обеда к нам пришел проститься В., т. к. его посылают в Аккерман. Он служит под начальством страшного Муравьева и должен ехать, иначе ему придется плохо – дезертиров сразу расстреливают. Но у него план – перебраться к румынам, которые стоят около Аккермана.

27 марта (14 марта). Четверг. Сенсационная новость: немцы в Одессе! Вошли сегодня, спокойно, словно к себе домой. Расположились на окраинах, на бульваре, всюду расставили пушки. Порт пуст, весь доблестный большевистский флот ушел. Как немцы дьявольски хитры и умны, они довели русских до того, что те встречают их не как врагов, а как избавителей. Действительно, гениальный замысел – подослать Троцкого и Ленина в Россию!

Ночь была спокойная, и ничего не случилось, даже не стреляли. Странно видеть немцев и австрийцев на улицах и очень неприятно. Вспоминаются миллионы убитых русских, как оказывается, совсем даром.

Украина заключила мир с Германией и Австрией[291] на очень выгодных для них условиях: главное – посылка пищевых продуктов в изголодавшуюся Германию, а мы будем зато голодать.

Эти дни, с понедельника, мы снова жили у Л., и произошло много интересного. В понедельник к нам зашла Ануся, и мы отправились гулять на бульвар. Он кишел народом, всюду были митинги, а к Румчероду то и дело подъезжали грузовики с вооруженными матросами. Прошел красногвардейский полк, составленный из рабочих завода Беллино-Фендерих[292], преимущественно вихрастые мальчишки, вооруженные до зубов. А впереди ехало что-то вроде офицера, и вместо узды у лошади была простая веревка. Вообще, организация у них примитивная, без намека дисциплины, каждый идет как хочет, даже не в ногу.

Чувствовалось, что все ожидают новых событий, неожиданных и страшных. После обеда пришел Д. и заявил, что мы обязательно должны опять ночевать у них, т. к. ночью должны произойти кровавые события: большевики решили устроить Варфоломеевскую ночь. И мы снова потащились с необходимыми вещами к ним, конечно, в первую голову бабушкин кот Барсик в корзинке.

Во вторник утром появился приказ о всеобщей мобилизации. Наши мужчины решили пойти, дабы не подвергнуться гневу большевиков. Ближайший пункт сбора был на Дегтярной, и мы все отправились туда, одевшись как можно более по-пролетарски. Только что подошли к консерватории, как видим огромный митинг на площади перед кирхой. Мама бегом помчалась туда и узнала, что на Дегтярную идти небезопасно, т. к. там собралась огромная толпа и возмущена страшно; оказывается, рано утром собралась мирная манифестация на Куликовом поле, которую стали расстреливать большевики. Много раненых и убитых. Эта манифестация выразила протест против всеобщей мобилизации.

На улицах царило необычайное оживление, всюду шумели митинги. Возмущение против большевиков было страшное, все их ругали, и никто не хотел идти на пункты записываться. Наши тоже решили не идти и вместо этого пошли на бульвар. Несмотря на грозное будущее, настроение было беспечное, бесшабашное. Мы себя чувствовали пролетариями и поэтому шли гордо, ничего не боясь.

Около Фанкони какой-то матрос с тральщика рассказывал, как он с полком матросов воевал на Слободке с немцами и какое они потерпели поражение: почти все были убиты немцами, которые жарили в них из пулеметов. Около меня стоял мальчишка лет 15-ти, воин-большевик, с двумя гранатами за поясом и винтовкой, казавшейся огромной в его детских еще руках. Он держал себя очень вызывающе, со всеми заговаривал, и все шарахались от него в сторону, увидя страшные бомбы за поясом.

Возвращаясь по Дерибасовской, увидели серый автомобиль с белым флагом и в нем – двух немецких офицеров. После обеда нас опять неудержимо потянуло на бульвар, чтобы посмотреть на немцев, т. к. нам сказали, что они приехали в Румчерод для переговоров с заправилами большевиков.

На углу Екатерининской мама остановилась, чтобы послушать, что говорят на митинге. Подошел и матрос с «Алмаза», страшный рыжий рябой детина огромного роста. Когда мама увидела его, то воскликнула: «Алмаз!» – преувеличенно-удивленным тоном.

– Ну так что же, что «Алмаз»? – таким страшным голосом прорычал он, что мурашки забегали по спине, и я была уверена, что он треснет маму кулаком по голове… но он повернулся и ушел.

Наконец дошли до Румчерода, толпа была огромнейшая, даже висели на деревьях. Мы кое-как протиснулись вперед, став как раз перед балконом. Серый немецкий автомобиль стоял у подъезда. Вдруг в толпе началось жужжание: «Немцы идут!» И действительно, они вышли и сели в автомобиль, прямые как палки. И вдруг толпа неудержимо стала кричать «ура!», бросать шляпы в воздух и рукоплескать… Немцы, удивленные, раскланялись, и автомобиль тронулся. А толпа продолжала неистовствовать. И так встречали наших недавних врагов!

Вдруг на балкон вышло несколько большевиков, и один из них, потрясая браунингом, закричал:

– Если вы сию минуту не разойдетесь, то я буду стрелять!

Его слова возымели обычное действие, и толпа, охваченная паникой, стала разбегаться во все стороны. Нас понесло вместе с остальными. Я поняла, что во время такой паники нельзя стоять среди толпы, а надо бежать по тому же направлению, как и все. Стали раздаваться выстрелы. Публика припустила ходу и стала прыгать через ограду бульвара, спускаясь кувырком по крутому склону. Там очутились и шикарные дамы, и буржуи, и напуганные солдаты. Я потеряла во время суматохи маму и со страхом думала, что она скатилась с откоса вниз, в порт. Но скоро успокоилась, найдя ее целой и невредимой.

Наверно, большевики рассердились на то, что толпа так горячо приветствовала немцев, а сами, наверно, говорили им, что город не хочет сдаваться без боя и что все жители против прихода немцев. И вдруг такой сюрприз.

Идя домой, встретили «подкрепление» в виде красногвардейцев на извозчиках, которые ехали в Румчерод, чтобы при надобности пострелять в буржуев, и дико орали. На Соборной площади была огромная толпа, казалось, что яблоку негде упасть. Вдруг толпа расступилась, и группа большевиков провела какого-то старика-железнодорожника с белой бородой и раненого солдатика. Их за какую-то провинность вели на «Алмаз». Толпа за них заступилась и возмущенно требовала, чтобы их отпустили. Вдруг раздались оглушительные залпы: то подъехал грузовик с матросами и стал стрелять в толпу. Снова все побежали как сумасшедшие.

Сперва мы с мамой шли под руку, но когда залпы участились и казалось, что всюду жужжат пули, то каждый побежал сам по себе, спасая свою жизнь. Я видела, как некоторые люди падали, зацепившись за что-нибудь, какой-то господин наступил на лежавшую девочку, и она дико завизжала. Я перепрыгнула через скамейку с легкостью серны, подумав только о том, что если не перепрыгну, то сильно расшибусь.

Спряталась в каком-то дворе и там нашла маму и других знакомых. Когда подходили уже к дому, то началась сильная перестрелка на Карангозовой. Дома мы застали Л-х, которые хотели идти нас искать.

Их знакомый П. показал им секретный приказ Муравьева, перехваченную радиотелеграмму, адресованную комиссару морской флотилии, матросу Кондратенко, 11-го марта:

«Спешно, секретно. Приказываю вам немедленно эвакуировать порт согласно секретного предписания и поступать в дальнейшем, когда пройдут наши части к Бахмачу, как было условлено в последней диспозиции. Я полагаю, что флот не допустит уйти из Одессы, не послав по городу несколько тысяч снарядов, т. к. те же одесситы будут издеваться над революционными войсками и флотом, совместно с немецкими шуцманами и их прихвостнями. В первую очередь эвакуировать порт и транспорты. Ваш Муравьев».

Затем приказ комиссару флота Комарову:

«В дальнейшем – разбить город по кварталам для планомерного его разрушения. В первую очередь завод Анатра[293] и Одессу-Главную. Полковник Муравьев».

Ночь прошла довольно спокойно, хотя много стреляли. Вечером, на собрании комендантов домов, Д. получил следующее наставление: каждый дом должен защищаться самостоятельно, и если кто-нибудь будет нападать, то стрелять без промедления. Так что все ружья и револьверы были заряжены, и все было приготовлено для обороны. Но ничего особенного не случилось: была один раз тревога, но то был просто налет в соседнем доме.

В среду 13-го, т. е. вчера утром, над нашими головами пролетел немецкий аэроплан с ясно видными черными крестами. Все вокруг заорали: «Немцы! Немецкий аэроплан!» Его сейчас же обстреляли из пулемета. Потом пролетел второй аппарат, и вслед ему бахнул орудийный выстрел.

3 апреля (21 марта). Четверг. Со времени прихода немецких войск прошла уже неделя. Даже не верится, что они теперь живут среди нас, гуляют по улицам, сидят в кафе.

Как мы и думали, всех офицеров с транспорта «Республиканец» потопили, как только Одесса скрылась из виду. А одну женщину-солдата из Батальона смерти засунули в топку живую. Выяснилось также, что сына

Поплавко, молодого украинского офицера, бросили в топку «Алмаза» во время большевистского восстания 15-го января. Будут производить следствие относительно спущенных офицеров на «митинг» под «Алмаз». Воображаю, какие ужасные открытия будут сделаны.

Но неужели «муравьевщина» больше не вернется, этот кошмар революции?

6 апреля (24 марта). Воскресенье. Получили письмо от В. из Ясс. Это действительно он освободил Корнилова из Быхова. Сейчас он начальник Американской миссии Красного Креста[294].

18 апреля (5 апреля). Пятница. В Одессу пришел немецко-турецкий броненосец «Гамидие» и стоит в гавани; весь город полон немецких и турецких моряков, их формы одинаковы.

2 мая (19 апреля). Воскресенье. Получили письмо от Ф., оно шло два месяца. Пишет, что часто видит генералов и офицеров, метущих улицы. А их семьи торгуют на Невском чем угодно, даже семечками. В Петрограде голод, интеллигенция пошла в рабочие. Настроение прескверное: надо съезжать с квартиры, а комнат нет. Наши квартировладельцы очень разбогатели, скупая по дешевке драгоценности разорившихся буржуев (недаром их фамилия Пьявки!), и теперь пожелали занимать всю свою квартиру. Никто не дает объявлений, т. к. боятся реквизиции: Одесса переполнена немцами и украинскими частями, и где только можно, для них реквизируют помещения.

7 мая (24 апреля). Среда. Наконец нашли себе комнату: маленькая и ультрамещанская, окна во двор, в семье бедных простых евреев. Бабушка смеется и говорит, что такая комната была, наверно, у Мартина Идена: сев посередине, можно все достать. Чисто студенческая каморка. Пианино прескверное, совершенно расстроенное. Весь вечер мы просидели в темноте, т. к. свечи очень дороги, а керосину нет и нельзя достать.

Обедневшие дворяне – ничего не поделаешь!

Во вторник утром, когда я умывалась, то вдруг позвонили и вошли к нам вооруженные австрийцы, человек десять, вмиг наполнившие крошечную комнату. Спрашивали, не храним ли мы оружия. Я говорила с ними по-немецки и спросила, не хотят ли они осмотреть сундуки и шкаф, но они поверили на слово и ничего не тронули.

По всему городу делают сейчас повальные обыски, т. к. ходят слухи, что 1-го Мая готовятся большие беспорядки и рабочие хотят избить немцев и австрийцев. На бульваре несколько орудий обращено на город.

15 мая (2 мая). Вчера ожидали беспорядков, но ничего не было, кроме ночной перестрелки.

8 июня (26 мая). Воскресенье. Мама и бабушка решили учиться шить ботинки и заказали уже колодки; накупили себе даже каблуков. Бабушка хочет даже продавать, а со временем устроить даже мастерскую интеллигентных тружеников. Мы живем сейчас тем, что закладываем одну за одной мамины драгоценности. Волосы становятся дыбом, когда думаешь о том, что нас ждет в самом недалеком будущем, зимой, когда будет голодно, холодно.

<16 августа (3 августа) >

3 сентября (21 августа). Среда. Л-е получили письмо от В.: он на Дону и воюет против большевиков. Там творится нечто ужасное. Большевики пленных офицеров закапывают в землю живьем, а офицеры, в свою очередь, сжигают большевиков живыми. Д. тоже собирается на Дон.

Я еще не записывала, что недавно убили Царя и всю его семью при ужасных обстоятельствах, заманив их ночью в западню. Недавно по них была панихида в соборе, и все присутствующие плакали.

Я сделалась патриоткой и полюбила свою родину за ее страдания и несчастья.

Сноски

1 Михаил – великий князь Михаил Александрович (1878–1918), младший брат Николая II; в его пользу Николай II отрекся от престола 2 марта 1917 г. Передал свои права Временному правительству. В марте 1918 г. по решению Совнаркома был отправлен в Пермь, в ночь с 12 на 13 июня 1918 г. убит большевиками.

2 Кн. Львов – князь Георгий Евгеньевич Львов (1861–1925), русский общественный и политический деятель. Во время Первой мировой войны председатель Земского союза и сопредседатель Земгора; во время Февральской революции – министр-председатель и министр внутренних дел первого Временного правительства.

3 Милюков – Павел Николаевич Милюков (1859–1943), русский политический деятель, историк и публицист. Лидер кадетской партии. Министр иностранных дел Временного правительства в 1917 г.

4 Гучков – Александр Иванович Гучков (1862–1936), русский политический деятель, лидер партии «Союз 17 октября». Военный и морской министр Временного правительства.

5 Некрасов – Некрасов Николай Виссарионович (1879–1940), инженер-технолог, политический деятель. Министр путей сообщения и министр финансов Временного правительства.

6 Коновалов – Александр Иванович Коновалов (1875–1949), промышленник, политический деятель. В дни Февральской революции член Временного комитета Государственной думы, затем министр торговли и промышленности.

7 Мануйлов – Александр Аполлонович Мануйлов (1861–1929), экономист, юрист, общественный и политический деятель.

8 Терещенко – Михаил Иванович Терещенко (1886–1956), крупный землевладелец, сахарозаводчик, финансист, политический деятель. Министр финансов и министр иностранных дел Временного правительства.

9 Шингарев – Андрей Иванович Шингарев (1869–1918), врач, публицист, земский и политический деятель.

10 Керенский – Александр Федорович Керенский (1881–1970), русский политический и государственный деятель. Министр юстиции, затем военный и морской министр, министр-председатель Временного правительства и Верховный главнокомандующий (1917).

11 Львов – князь Владимир Николаевич Львов (1872–1934), политический и общественный деятель. В дни Февральской революции член Временного комитета Государственной думы, затем обер-прокурор Синода.

12 Государь – Николай II Александрович (1868–1918), император Всероссийский (1894–1917), старший сын императора Александра III и императрицы Марии Федоровны. Отрекся от престола в ходе Февральской революции 1917 г. С марта 1917 г. вместе с семьей находился под арестом, в июле 1918 г. расстрелян большевиками в Екатеринбурге. Прославлен (вместе с женой и детьми) в лике святых Русской Православной Церковью как страстотерпец в 2000 г., ранее, в 1981 г., прославлен Русской Зарубежной Церковью как мученик.

13 Государыня – Александра Федоровна (урожденная принцесса Виктория Алиса Елена Луиза Беатриса Гессен-Дармштадтская) (1872–1918), российская императрица, супруга Николая II. Расстреляна с семьей и слугами в ночь с 16 на 17 июля 1918 г. Канонизирована в лике страстотерпцев.

14 Распутин – Григорий Ефимович Распутин (1869–1916), крестьянин села Покровское Тобольской губернии. Приобрел всемирную известность благодаря тому, что был другом семьи российского императора Николая II, который, как и все члены его семьи, считал Распутина святым старцем. Вокруг личности Распутина и влияния мифов о нем на судьбу Российской империи ведутся многочисленные споры.

15 Граф Сумароков-Эльстон – князь Феликс Феликсович Юсупов, граф Сумароков-Эльстон (1887–1967), последний из князей Юсуповых, известен как организатор и участник убийства Григория Распутина.

16 Пуришкевич – Владимир Митрофанович Пуришкевич (1870–1920), русский политический деятель консервативных взглядов, монархист, черносотенец. Организатор и участник убийства Григория Распутина.

17 Колчак – Александр Васильевич Колчак (1874–1920), русский военный и политический деятель, ученый-океанограф, полярный исследователь, флотоводец. Командующий Черноморским флотом (1916–1917), адмирал (1918). Вошел в историю как руководитель Белого движения во время Гражданской войны в России.

18 Ленин – Владимир Ильич Ульянов (основной псевдоним Ленин) (1870–1924), русский революционер, советский политический и государственный деятель, создатель Российской социал-демократической рабочей партии (большевиков), один из главных организаторов и руководителей Октябрьской революции 1917 г. в России.

19 Зиновьев – Григорий Евсеевич Зиновьев (настоящая фамилия – Радомысльский) (1883–1936), русский революционер, советский политический и государственный деятель.

20 Коллонтай – Александра Михайловна Коллонтай (урожд. Домонтович) (1872–1952), русская революционерка, государственный деятель и дипломат. Чрезвычайный и полномочный посол СССР. В 1917–1918 гг. была наркомом государственного призрения.

21 Черномазов – Мирон Ефимович Черномазов (1882–1917), социал-демократ, большевик.

22 Гутник – Сергей Михайлович Гутник, влиятельный одесский финансист, украинский общественный и политический деятель. Глава Одесского биржевого комитета. Член партии кадетов.

23 Бурцев – Владимир Львович Бурцев (1862–1942), русский публицист и издатель. Сотрудничал с журналом «Жизнь и суд».

24 Алексей – Алексей Николаевич (Романов) (1904–1918), наследник цесаревич и великий князь, пятый ребенок и единственный сын Николая II и Александры Федоровны. Расстрелян в ночь с 16 на 17 июля 1918 г. вместе с родителями, сестрами и слугами. Канонизирован Русской Православной Церковью как страстотерпец.

25 Корнилов – Лавр Георгиевич Корнилов (1870–1918), военный деятель, генерал от инфантерии. В 1917 г. – главнокомандующий Юго-Западным фронтом, затем Верховный главнокомандующий. Один из руководителей Белого движения на юге России.

26 Вильгельм – Вильгельм II (Фридрих Вильгельм Виктор Альберт Прусский) (1859–1941), последний германский император и прусский король (1888–1918), свергнут Ноябрьской революцией 1918 г.

27 Троцкий – Лев Давидович Троцкий (Бронштейн) (1879–1940), революционный деятель, идеолог троцкизма. Один из организаторов Октябрьской революции 1917 г.

28 Черемисов – Владимир Андреевич Черемисов (1871 – после 1937), русский военачальник, генерал от инфантерии.

29 Кангун – Моисей Исаакович Кангун (1986 или 1897–1917), один из организаторов и руководителей отрядов Красной гвардии, начальник штаба. Его брат – Лазарь Кангун (1900–1917).

30 Кокошкин – Федор Федорович Кокошкин (1871–1918), русский правовед, политический деятель, один из основателей партии кадетов. Государственный контролер Временного правительства.

31 Хаим Рытт – Хаим Рыт, бывший учитель, предводитель одесских монархистов в 1917–1918 гг., стоявший во главе созданного им «Совета безработных».

32 Муравьев – Михаил Артемьевич Муравьев (1880–1918), офицер русской императорской армии, революционер (эсер), командир отрядов Красной гвардии и Красной армии. 9 (22) декабря 1917 г. назначен начальником штаба по борьбе с контрреволюцией на юге России. Войска Муравьева проводили массовые репрессии против украинской интеллигенции, офицеров, буржуазии. 14 февраля 1918 г. был назначен командующим Румынским фронтом. Самовольно наложил на одесскую «буржуазию» контрибуцию в 10 млн руб., объявил город на военном положении, приказав уничтожить все винные склады, разогнал Городскую думу.

Владимир Короленко

Владимир Галактионович Короленко (1853–1921) – украинский и русский писатель, журналист, публицист, общественный деятель. Автор знаменитой повести «Слепой музыкант».

В молодые годы Короленко участвовал в революционном народническом движении, подвергался репрессиям со стороны царского правительства, несколько лет провел в ссылках.

Литературную деятельность начал в 1879 г., всенародное признание пришло почти на десять лет позже, когда вышла его первая книга «Очерки и рассказы», в которую вошли сибирские новеллы, навеянные ссылкой в Сибирь. Наблюдения и философские обобщения, воспоминания о детстве, проведенном на Украине, послужили материалом для дальнейших работ писателя.

Короленко был известен и своей правозащитной деятельностью как в годы царской власти, так и в период Гражданской войны и советской власти. Он привлекал внимание общественности к самым острым, злободневным вопросам современности, публикуя статьи в различных печатных изданиях.

С 1900 г. до своей кончины писатель жил в Полтаве, где работал над большим автобиографическим произведением «История моего современника», которое должно было обобщить все, что он пережил. Произведение осталось незавершенным.

1916–1918. 62–64 года. Полтава

1916

Январь. Для начала своих отметок в этом году беру вырезку на желтой бумаге из «Волыни»[295]. Бумага самая плохая темно-желтая, оберточная. В Житомире «бумажный голод». И говорится о всяческих бедствиях– в Германии. Заглавие «„Simplicissimus“ о мире».

Последний номер «Simplicissimus»’a[296] снова посвящен вопросам о мире. Как и в новогоднем выпуске, этот беспощадный к «королям Германии» журнал старается популяризировать идею необходимости мира. Теперь журнал уже не смеется, а плачет. Он рисует мальчика с веткой мира, стоящего перед густыми рядами войлочных заграждений и восклицающего со слезами:

– Я не могу пройти туда через это проклятое место!

Он рисует убогую деревенскую церковь, где на коленях молятся женщины – только одни женщины.

В Германии некому больше даже молиться!

На большой дороге кресты и могилы.

Путь к славе господ Германии.

Детям дарят вместо игрушек стаканы шрапнели, остатки оружия, – и мальчики становятся убийцами своих сверстников.

Щадите хоть будущее поколение, если не могли уберечь нынешнего!

«Радуйся, о мать, не имеющая детей: ты не будешь плакать!» – такова надпись на рисунке, изображающем момент получения рокового письма!

Теперь радость народов – в таких страданиях противников. Когда я был во Франции, в газете Эрве было напечатано письмо, взятое на убитом немце. Газета предпослала ему злорадно ироническое заглавие: «Lamentations de madame[297] (имя рек)». Жена-немка пишет мужу, что все дорого, она не знает, как будет дальше, что дети недоедают, семье грозит нищета и у нее не хватает уже силы. Этот «вопль г-жи такой-то» в газете явился в трагической обстановке: муж бедной женщины убит. И для французов этот вопль – повод для радости. А для немцев повод для радости – такие же вопли француженок. И говорят о том, что война облагораживает.

<2 февраля (20 января) – 22 февраля (9 февраля)>

23 февраля (10 февраля). Мильтон в «Потерянном рае» (песнь 1-я) так изображает психологию битвы:

«…Они двигаются правильной фалангой по дорийскому напеву флейт и нежных гобоев. Такие звуки воодушевляли вооружавшихся в бою древних витязей высоким благороднейшим спокойствием и внушали не ярость, а обдуманное, непоколебимое мужество, предпочитавшее смерть позорному бегству или отступлению; но они не лишены были силы – торжественным согласием укрощать тревожные мысли, отгонять боязнь, сомнение, страх, печаль и муки от смертных и бессмертных» («Потерянный рай», поэма Джона Мильтона, перев. А. Зиновьева, Москва, 1819 г.).

Это дух военного рыцарства. Люди считали, что война – дело законное и прекрасное. Ее начало – на высотах, где восседают боги или богоподобные вожди. Во всяком случае – вне воли обыкновенных людей. Прекрасно нападать и прекрасно защищаться. Рыцарство состояло в признании законности и красоты в действиях обеих сторон. Это значило вообще – прекрасна война. Кажется, в битве при Креси[298] сошлись французы и англичане. «Tirez messieurs les anglais»[299], – галантно предложили французы (или наоборот). «Commencer vous, messieurs les frangais»[300], – рипостируют враги. И это потому, что процесс войны для рыцарей не менее важен, чем результат. Прекрасное дело должно и вестись прекрасно с точки зрения своей эстетики и морали.

Прошло много веков. И вот в нашей нынешней войне нет ни капли рыцарства. Не только люди, охваченные пылом борьбы, но и писатели, и ученые, и поэты разных стран ведут себя по отношению к противникам совсем не по-рыцарски, а так, как себя вела рыцарская челядь, не понимавшая и тогда требований высшей воинской этики. Это, конечно, отвратительно, такое забвение достоинства и красоты поведения в век культуры, который с презрением смотрит на минувшие века варварства и варварских нравов.

Почему это?

Причин много, но одна из важных – глубоко психологическая. Это отрицание самого права войны. Рыцарь считал всякую драку прекрасной и о противнике спрашивал только: достоин ли он чести скрестить с ним оружие? И если противник храбр, он уважал его. И это уважение не мешало силе его руки. Оно внушало ему «не ярость, а обдуманное непоколебимое мужество». Он знал, что и его уважает противник, и тем более, чем сильнее он наносит удары. Конечно, это в тенденции. Грубая действительность часто отступала от идеального типа. Но ведь тогда и нравы были грубее. Теперь можно было бы думать, что рыцарское отношение к противнику станет общим правилом. На деле – иначе, и это можно понять. Война не считается прекрасной и нравственной. В массе душ и сердец существует уже разъедающее воинствующую цельность убеждение, что воевать – вообще преступно. Некоторые же думают даже, что едва ли не преступно даже защищаться. При таком условии человек ищет, и притом с отчаянной яростью, оправдания своего преступления в преступлении другого. «Начал не я…» «На меня напали». Оказывается, что все теперь напали друг на друга. Подготовляя еще дипломатически войну, всякое правительство заботится об обстановке, которая бы дала возможность представить противника зачинщиком, а себя – защитником мира. «На нас напали», – говорит даже Германия, заливая несчастную Бельгию огнем и кровью. «На нас напали», – говорит Австрия, готовясь то же сделать с Сербией. «Нет, вы напали на нас», – отвечают другие. «Мы даже еще не готовы…» Конечно, они были бы готовы только через 3–4 года, и тогда, быть может, они сочли бы «момент удобным» с своей стороны.

И народы еще дают себя уверить, что момент нападения – что-то очень существенное и важное, и все демоны срываются с цепей, и народы не хотят видеть, что все они одинаково правы или одинаково виновны в этой страшной трагедии. Каждый из них в отдельности совершает прекрасный подвиг перед Отечеством, считая, что другой является исключительным виновником перед человечеством.

«Хорошо. Мы покажем им силу наших мечей», – говорил вождь рыцарской страны и вел свои рати на соседа, не заботясь о том, что он зачинщик в деле, так как дело-то вообще законно и прекрасно. И он знал, что его противник имеет такое же «право войны». Теперь право войны уже отрицается для всех вообще. Остается вопрос: за кем остается необходимость, неизбежность, заменяющая право? И вот откуда стремление во что бы то ни стало оправдать себя злодейством другого. И вот отчего для немца даже бельгиец, на которого он напал «по необходимости», есть злодей, «стоящий вне законов войны». И вот отчего во время величайшей войны, какую видела история, культурная Европа не видит, в общем, военного рыцарства, а все признают у противников одно лишь злодейство. И вот отчего культурная Европа допускает столько истинного, ненужного, настоящего злодейства.

Умерло «право и закон войны»… И оттого она теперь общепризнанное преступление.

Иду по нашей улице к дому. Меня обгоняет извозчик с седоком. Седок оригинальный: мальчик в большой барашковой шапке военного образца и в грязно-серой шинели. Пояс с бляхой. Эполет нет, но форма, видимо, солдатская.

Извозчик останавливается у одного из соседних домов. Мальчик выходит, привычным движением военного человека откидывает полу шинели, вынимает кошелек и достает неудобные «марки».

Я из любопытства подхожу ближе и заговариваю:

– Откуда такой большой солдат?

– С германского фронта, – отвечает он тоном человека, который уже много раз слышал эти вопросы.

Лет? Лет ему тринадцать. На груди у него медаль и еще в петлице наискось лента, которая, кажется, означает, что он представлен к Георгию.

– Разведчик был. Вишь, медаль, – говорит извозчик, глядя с своих козел на маленького «героя»… В выражении его лица и в голосе какое-то недоумение. – Смелый, главное дело, отчаянный. И потом – малый. Пробежить, в ево и пуля не попадеть… Межи кустов, как все одно заяц.

Мальчик, держа во рту кошелек, разбирается в марках. Лицо у него детское, но уже с недетским выражением. К отзывам о себе относится равнодушно. Очевидно, слыхал уже много.

Нашел нужную марку в 20 копеек, отдал извозчику, остальное спрятал в кошелек, а кошелек в карман. И вдруг совсем по-детски устремился к дверям подъезда. Пробежал по дощатым кладочкам… У самых дверей наклонил голову в высокой папахе и, не задерживаясь, с разбегу ударил головой в дверь. Дверь раскрылась и тотчас опять захлопнулась. Юный герой исчез.

– Видал? – с каким-то недоумением сказал, поглядев на меня, извозчик и удивленно повел плечами. В голосе его нет ни почтения, ни одобрения. Скорее, тревога.

– Головой двери отворяеть… Что ты с ним будешь делать…

И, задумчиво качая головой, стал поворачивать на месте свои сани…

Я тоже задумчиво иду дальше.

– Да что ты станешь делать с ними? – невольно повторяю я за извозчиком. – Куда теперь уложатся в мирное и прозаическое время после войны эти юные жизни, так рано вкусившие военной известности. Учиться в школе или в мастерской, уйти в трудную работу и тусклую безвестность после таких впечатлений и такой одуряющей «славы»? Не придется ли еще много раз мирному народу повторять с недоумением и тревогой: «Что с ними делать?»

<…>

<26 февраля (13 февраля) – 8 марта (24 февраля)>

Октябрь. Возобновляю прерванные отметки. Попалась мне книжечка, в которую в 1905 году я заносил свои впечатления, и я с интересом возобновил по ней в памяти многое, пронесшееся и исчезнувшее с тем лихорадочным временем. Теперь время, пожалуй, еще интереснее, события мелькают еще быстрее, как река, приближающаяся к месту обрыва и водопада.

<5 ноября (23 октября) – 16 ноября (3 ноября)>

17 ноября (4 ноября). Московские газеты отданы под цензуру, по распоряжению командующего Московским военным округом. Отчет о первом заседании Государственной думы весь пестрит белыми местами. Декларация прогрессивного блока сильно сокращена. Сокращена даже декларация правых! Ходят темные слухи. Правительство заподозрено в умышленной провокации беспорядков, так как, дескать, в договоре с союзниками для России случай революции является поводом для сепаратного мира.

19 ноября (6 ноября). Слухи о стремлении к сепаратному миру все определеннее. Боятся революции, а немец поможет династии. «Слухи не щадят никого» – эта фраза из речи Милюкова^1 попала в изуродованные газетные отчеты. Английскому послу Бьюкенену^2 оказан, говорят, резко холодный прием. В Думе он стал предметом особенно горячих оваций – ответ на поведение Штюрмера^3 и царя.

Атмосфера насыщена электричеством. <…>

Набор. Берут всех подряд: ни чахотка, ни близорукость, ни грыжа, ни отсутствие зубов, ни глухота теперь не освобождают. 3 ноября в Полтаве скоропостижно умер один из «годных» к службе, только что принятый Леонтий Беленький, житель Санжар. Он заявлял о сердечной болезни. Не обратили внимания… В Санжарах жена и семеро детей. Бедняга тянул обычную лямку, пока жизненная телега шла в тяжелой, но привычной колее. Из него сделали воина – и бедняга сразу умер.

Бессердечие к беднякам полное. Обращаются с будущими защитниками Родины, как со скотиной. Точно нарочно, чтобы вызвать озлобление.

Здешний воинский начальник точно сумасшедший: орет, кидается на людей и при этом, говорят, успевает получать расписки в выдаче невыданных кормовых. То же мне рассказывали о Миргороде. В Крюкове (около Кременчуга) уже был бунт, о котором рассказывают: запасных заперли в какой-то вагон и держали двое суток, голодных и холодных, пока они не разломали загона и не пошли в город искать управы. Стреляли в них из пулеметов… То же было и в Ромодане… И опять молва объясняет это преднамеренной провокацией.

3-го ноября в Bebe в Швейцарии умер Генрих Сенкевич…

<…>

<20 ноября (7 ноября) – 13 декабря (30 ноября)>

15 декабря (2 декабря). 29 ноября в стокгольмских газетах напечатано официальное выступление Германии с предложением мира. Перепечатано во всех русских газетах. Резкий поворот в настроении консервативных слоев общества. Государственный совет огромным большинством вынес резолюцию в смысле думского блока, и даже к той же резолюции присоединился дворянский съезд… Нечего и говорить о земствах, съездах, кооперациях, общественных учреждениях. Вся страна концентрируется вокруг оппозиции. Правительство изолировано. Сознание страны скристаллизовалось. Речь идет не об одном правительстве. Непопулярность царя поразительна.

<17 декабря (4 декабря) – 31 декабря (18 декабря)>

1917

2 января (20 декабря). Во вчерашнем «Южном Крае»[301][[302] напечатано сенсационное известие об убийстве (17-го) Распутина^4. Известие еще противоречиво и смутно, хотя приводятся разные подробности. Убийство приписывается великосветской молодежи. Называют князя Юсупова^5, графа Сумарокова-Эльстон.

Интересно: заголовок в газете «Об убийстве Григория Распутина». Но в тексте, подчиняясь, очевидно, цензурному запрещению, нигде фамилия не названа. Вместо Распутина стоит «лицо». «Лицо» ушло из дому тогда-то. «Лицо после этого не возвращалось и т. д.

Убийство произошло в доме кн. Юсупова, графа Сумарокова-Эльстон. Феликс Феликсович Юсупов, гр. Сумароков-Эльстон, – сын бывшего московского генерал-губернатора и «состоит в супружестве», как выражаются газеты, с ее высочеством княгиней Ириной Александровной^6, дочерью великого князя Александра Михайловича^7 и великой княгини Ксении Александровны^8 – сестры царя. Можно, значит, сказать: «семейное дельце».

Газеты обходят пикантный полицейский анекдот. В квартиру сыновей Родзянко^9, находящуюся рядом с его квартирой (сыновья, гвардейские офицеры, находятся на войне), забрались таинственные воры: все перерыли, но не украли ничего. Никто не сомневается, что это полиция искала чего-то у председателя Думы, так как он держал там некоторые вещи. А так как такой набег не мог принадлежать инициативе мелких сыщиков, то видят в этом «высшую политику» не без участия министра внутренних дел. Иначе сказать, очень похоже на то, что бывший товарищ председателя Государственной думы строил каверзу против председателя.

<…>

4 января (22 декабря). 20-го Протопопов^10 утвержден министром внутренних дел. <…>

На базарах, на улицах идут серьезные угрюмые толки о мире. Деревенский мужик покупает газеты. «Грамотен?» – «Ни, та найду грамотних». – «Хочет узнать о мире», – комментирует газетчик. «Эге, – подтверждает мужик и спрашивает: – А що пышуть про мыр?» Я в нескольких словах говорю о предложениях немцев, о вмешательстве[302] президента Вильсона[303] и Швейцарии. Он жадно ловит каждое слово и потом, подавая заскорузлыми руками пятикопеечную бумажку, бережно прячет газету за пазуху. В деревне пойдет серьезный разговор. «Весь русский народ как один человек ответит на коварное предложение Германии…» Я думаю, что это пустые фразы. В деревне не будут говорить о международных обязательствах по отношению к союзникам и т. д., а просто интересуются тем, скоро ли вернутся Иваны та Опанасы…

Очень сложная история – мнение народа.

Я шел с газетой, просматривая ее на ходу. И меня остановили опять с тем же сосредоточенным угрюмым вопросом. И вид спрашивавшего был такой же серьезный, сдержанный, угрюмый.

5 января (23 декабря). Интересно: «Русские ведомости»[303] напечатали известие о сенсационном убийстве уже 18 декабря. Заглавие было «Сенсационное убийство»: сегодня с утра распространились слухи и т. д.

Распутин нигде не назван. Всюду: «лицо». «Русская Воля»[304] еще 19-го не сообщала ничего, кроме известий о предполагавшемся отъезде Юсупова и Пуришкевича^12 и иронического письма от лица читателя: мне интересно, дескать, главное, а не предполагаемый отъезд. В «Биржевых Ведомостях»[305] появилось известие об убийстве, но его, очевидно, даже перепечатать было нельзя.

А 19-го в «Южном Крае» уже было перепечатано известие «Русских Ведомостей» о «лице», но с заголовком «Убийство Григория Распутина». На этот раз провинция опередила Петроград.

Газеты приносят тревожные, прямо зловещие слухи. <…> Говорят, что Трепов^13… уходит и будто на его место назначен будет жалкий Протопопов, который уже заранее просит продолжительного отпуска. На место Макарова^14 назначен прямой реакционер Добровольский^15. Реакция сосредотачивается, выдвигая ничтожества на показные посты. Печать стеснена экстренно. В течение 2–3 последних дней в газетах появились известия о планах похода против печати. Свой план у духовных властей, свой – у гражданской бюрократии. Предполагается перечень не военных, но запрещенных для печати тем… («Русские ведомости»). <…> И еще в газете прибавлено, что Протопопов ставит тоже свое условие для принятия верховного руководительства: не созывать Государственную думу! Слух, но характерно, что над головой Протопопова носятся такие слухи, а может, и не слухи…

Вспоминаю, что как-то, занося свои впечатления в этот дневник в период затишья всякой революционной деятельности, я испытывал особое чувство, вроде предчувствия, и занес в свой дневник это предчувствие: вскоре начнутся террористические акты. Это оправдалось. Такое же смутное и сильное ощущение у меня теперь. Оно слагается из глухого темного негодования, которое подымается и клокочет у меня в душе. Я не террорист, но я делаю перевод этого ощущения на чувства людей другого образа мыслей: активных революционеров террористического типа и пассивно сочувствующих элементов общества. И я ощущаю, что оба элемента в общественной психологии нарастают, неся с собой зародыши недалекого будущего. И когда подумаю об жалком, ничтожном человеке, который берет на себя задачу бороться со стихией, да еще при нынешних обстоятельствах, мне становится как-то презрительно жалко и страшно. Казалось, террор совсем умер после того, как он загрязнен руками черносотенцев. Но теперь переполнена какая-то мера, над Распутиным совершен настоящий террористический акт со стороны совершенно неожиданной, и, конечно, это предостережение тем, кто отдался во власть темного проходимца. В оппозицию отталкиваются уже Макаровы и Треповы. Придворная реакция стоит против всей России, в том числе консервативной. Пуришкевичи берутся за револьверы не против Милюковых…

Да, что-то будет! Я немного дал бы за безопасность Протопопова в настоящее время. Ему суждено было привлечь на себя величайшее презрение и огромную ненависть. И этот жалкий человек слеп, как крот, в своих придворных темных ходах…

Все эти последние известия я беру из «Южного Края», маленького дешевого вечернего листка, расходящегося в большом количестве в Харькове. Это простые известия без комментариев и помещены в газете, бывшей реакционера Юзефовича[306]. И теперь эти коротенькие сообщения хроники точно говорят на газетном листке огненными буквами.

6 января (24 декабря). «Южный Край» (22 декабря) цитирует большую глуповато-восторженную статью «Утра России»[307], озаглавленную «Всероссийское дело», в которой прямо воспевается убийство Распутина, как признак, что «прозревшие верхи становятся на сторону России…» «Зияющая прорубь у Петровского моста поглощает петроградский труп, другая прорубь выдает его обратно. Возмущена чистая стихия вод… Почва Петрограда, взлелеявшая этого кошмарного „незнакомца“, присуждена принять его в свои болотные недра…», «Для раскрепощения великой страны… мало живой воды, нужна еще „вода мертвая“, и эта вода смерти омывает темный образ того, в ком наиболее резко воплощается вся нечисть темных закулисных влияний, интриг и нашептываний…», «Пусть эта темная кровь, смытая мертвой водой исторического искупления, приблизит страну к светлым далям» и т. д. и т. д.

Газета уверяет (уже в третьей статье «Прорубь»), что у нас радовались этой смерти и поздравляли, точно с праздником.

«Возвещаю Вам великую весть, – он убит». И в ответ раздаются рукоплескания.

«Так было и третьего дня. Когда на одной лекции лектор сообщил аудитории, что убит человек, – слушатели поднялись с мест и начали рукоплескать».

В трамвайном вагоне «несколько человек из народа радостно пропели „Анафема!“». В ресторанах, в театрах, на концертах, по уверению газеты, публика от радости «требовала гимн (!), как в минуты крупных национальных радостей».

Настоящее прославление с захлебыванием террора! Что помешает применить всю эту «мертвую воду» к любому другому лицу, с которым не хватает силы справиться общественными средствами.

<…>

<11 января (29 декабря)>

17 января (4 января). Письма с фронта:

«Мучаются здесь ужасно. Стоим, несмотря на морозы декабря, в бараках, в грязи, тело близко к телу, и повернуться негде. Нашу роту называют дисциплинарным батальоном. Розги, пощечины, пинки, брань – обыденная вещь. Нечто страшное творится. Солдаты записываются в маршевые роты на позиции, лишь бы отсюда… Вот как мучаются. И сидеть дома нельзя. Надо быть здесь».

«В последние дни, дни праздника, достали мы (нас кучка интеллигентных солдат) газеты. Нас все время окружают толпы по очереди. Физиономии, тела, все движения – олицетворение вопроса: „А что? Мир?“ И вместо ответа на этот вопрос мы им рассказываем о Распутине, о Протопопове и т. д. Брови грозно сдвигаются, кулаки сжимаются».

«Дедушка! В нашей роте 650 человек различных возрастов, начиная с 18-ти лет и кончая 42-43-мя[годами]. Ни один не знает задач войны; они им чужды. А в Думе кричат, что народ не хочет мира. Путаница… Уже 6 утра. Надо идти на занятия».

<…>

<19 января (6 января) – 8 марта (23 февраля)>

11 марта (26 февраля). В Петрограде с 23-го февраля – беспорядки. Об этом говорят в Думе, но в газетах подробностей нет. Дело идет, очевидно, на почве голодания; хвосты у булочных и полный беспорядок в продовольствии столицы.

12 марта (27 февраля). Дума распущена до апреля. Протопопов сваливает вину на Петроградскую городскую думу и предписывает «принять меры». Лелянов^16 отвечает, что городское самоуправление заготовило более 1–1½ миллионов пудов ржаной муки, но градоначальник и администрация предписали поставить запасы для фронта. Льется кровь.

<…>

<14 марта (1 марта) >

16 марта (3 марта). Приезжие из Петрограда и Харькова сообщили, еще 1 марта, что в Петрограде – переворот: 26-го последовал Указ о роспуске Государственной думы. Дума не разошлась. Пришли известия, даже напечатанные в газетах, что Дума избрала 12 уполномоченных, в число которых вошли представители блока и крайних левых партий. По общим рассказам – это Временное правительство. Были большие столкновения. Войска по большей части перешли на сторону Государственной думы. В «Южном Крае» напечатано обращение Родзянко, призывающее к продолжению работы для фронта, и письмо харьковского городского головы к населению того же рода. На железных дорогах получено письмо Родзянко с обращением к железнодорожным служащим: «от вас Родина ждет не только усиленной работы, но подвига». Министр путей сообщения Бубликов^17 предписывает расклеить эту телеграмму на всех станциях. Это уже, очевидно, обращение Временного правительства. Всюду это встречается с сочувствием, но… страна точно в оцепенении. Вчера из Петрограда мы получили телеграмму Сони:18 «Здоровы, всё хорошо». В письме очевидицы М.А. Коломенкиной^19 описываются некоторые события в Петрограде: «В начале Невского из окна видны громадные толпы народа, среди них – полосой видны войска без ружей. Около них – красные флаги. В одном месте красное знамя. Поют революционные песни. Начинается обратное движение: толпа бежит, извозчики быстро сворачивают. Слышится…» На этом письмо обрывается. Письмо раньше телеграммы. (Соня телеграфировала в 8 часов вечера 1-го марта.) И она пишет в ней: «Всё хорошо».

У нас в Полтаве тихо. Губернатор забрал все телеграммы. «Полтавский День»[308] все-таки выпустил агентскую телеграмму с обращением Родзянко, перепечатав ее без цензуры из «Южного Края». Но затем цензура не пропускает ничего. Где-то далеко шумит гроза. В столицах льется кровь. Не подлежит сомнению, что большая часть войск на стороне нового порядка. Говорят, казаки и некоторые гвардейские полки дрались с жандармами. Полиции нигде в Петрограде не видно.

А у нас тут полное «спокойствие», и цензура не пропускает никаких, даже безразличных, известий: какие газеты пришли, какие нет. Ни энтузиазма, ни подъема. Ожидание. Вообще, похоже, что это не революция, а попытка переворота.

Слухи разные: Щегловитов^20 и Штюрмер арестованы, все политические из Шлиссельбурга и Выборгской тюрьмы отпущены. Протопопов будто бы убит, по одним слухам, в Москве, по другим – в Киеве. Царь будто уехал куда-то на фронт и оттуда якобы утвердил Временное правительство. Наконец – будто бы царица тоже убита…

<22 марта (9 марта)>

6 апреля (24 марта). <…> 9 (22) марта я получил следующую телеграмму:

«Временный комитет Государственной думы просит Вас по телеграфу прислать статью по вопросу о необходимости внешней победы для свободной России и о настоятельности скорейшего улажения несогласия и брожения в войсковых массах в отношении к офицерскому составу. Волнами от Петрограда идет брожение в умах солдат в связи с выпущенным Советом рабочих депутатов приказом номер первый. Смущает единовременное появление приказов двух властей. Недостаточно ясна в сознании масс мысль о необходимости соглашения впредь до созыва Учредительного собрания. Предположено напечатать Вашу и статьи видных членов Государственной думы по этим вопросам в виде отдельных выпусков для массового распространения. В случае согласия телеграфируйте текст. Таврический дворец, члену Государственной думы Герасимову^21».

В результате этого призыва явилась моя статья, которую кто-то озаглавил «Отечество в опасности»[309]. По этому поводу я получаю письма разного содержания, в том числе от непротивленцев, которые почему-то считали меня «продолжателем Л.Н. Толстого». Одно такое письмо я получил от Е.С. Воловика, который спрашивает: «Неужели есть такой мотив, во имя которого можно совершать дальше то ужасное, безнравственное дело братоубийства? Неужели есть такое обстоятельство, которое доказывало бы, что можно нарушить на время великую заповедь „Не убий!“?»

Я думаю написать статейку, в которой мне хочется ответить непротивленцам. А пока, как материал, заношу свой ответ Воловику:

«Вы, очевидно, принадлежите к числу людей, признающих, что человек никогда и ни при каких обстоятельствах не может проливать кровь и отнимать жизнь у другого. Я этого мнения не разделяю. Если на меня нападет мой ближний с целью отнять мою жизнь, то я считаю защиту, хотя бы с риском убить его, своим несомненным правом. Если насильник нападет на мою жену, дочь, на чужую мне женщину, ребенка, вообще на ближнего, то защиту силой я считаю своей обязанностью. Не знаю, согласитесь ли Вы с этим или нет? Если нет, то мы просто говорим на разных языках и дальнейший разговор бесполезен. Если согласитесь, что в этих простейших случаях есть право и обязанность отразить силу силой, то дальше, все усложняя вопрос, мы придем к войне, в которой люди защищают Родину. Вопрос очень сложный. Я много над ним думал, и думал с болью, и пришел к тому выводу, который изложен в моем воззвании. Как я и сказал в начале этого воззвания, я считаю войну великим преступлением всех народов, но в этой трагической свалке моя Родина имеет право отстаивать свою жизнь и свободу, а значит, мы, дети своей Родины, имеем обязанность помогать ей в этом, в пределах защиты во всяком случае.

Толстовских взглядов на этот предмет я никогда не разделял и когда-то ясно высказал это в рассказе „О Флоре-римлянине и Менахеме Сыне Иегуды“[310]. Желаю всего хорошего.

29 марта 1917».

<28 апреля (15 апреля) – 30 апреля (17 апреля)>

8 ноября (26 октября). Костя Ляхович^22 вернулся сегодня в 9 часов утра. Всю ночь провел в Совете рабочих и солдатских депутатов и в переговорах с юнкерским училищем. Юнкера раздобыли 20 пачек патронов и везли с вокзала к себе в училище. Солдаты остановили автомобиль и отняли патроны. Это было ночью. Юнкера предъявили ультиматум: если к 3[часам] ночи не отдадут патронов, они идут на Совет с оружием. Кое-как удалось достигнуть компромисса и предотвратить столкновение. Полтава рисковала проснуться в огне междоусобия… Вечером (7 часов) – заседание Думы (публичное) в музыкальном училище. Будут рассуждать о положении… теперь идет кризис повсюду: большевики требуют передачи власти Советам. Другие, более умеренные партии, – за Временное правительство. В столицах, быть может, уже льется кровь.

В городском саду стоит часовой у «чехауза». Стоят они часов по 10-ти подряд. Скучают, охотно вступают в разговоры. Я подошел. Молодой парень, бледный, довольно изнуренный. Был уже 2 года на фронте, у Тарнополя[311] участвовал и в наступлении, и в отступлении. Говорит, что если бы удержались наши, были бы уже во Львове. Пришлось отступить. «Почему? Солдаты не захотели наступать?» – «Нет, офицеры „сделали измену“. Нашему командиру чехи наплевали в лицо. Почему ведешь солдат назад? Солдаты, как можно, солдаты хотят защищать Отечество… Начальство изменяет, снюхались с немцем».

Это довольно низкая тактика большевиков. Дело обстоит обратно: офицеры стоят и за наступление, и за оборону. Большевистская агитация, с одной стороны, разрушает боеспособность, агитирует против наступления и затем пользуется чувствами, которые в армии вызывают наши позорные поражения, и объясняет неудачи изменой буржуев-офицеров. Ловко, но подло.

Прочел довольно правильную характеристику настроения в «Голосе Фронта»[312] (15 окт., № 38). Озаглавлено – «Неверие» (автор – Владимир Нос).

«Вспыхнула и прокатилась по необъятным русским просторам какая-то удивительная психологическая волна, разрушившая все прежние, веками выработанные и выношенные, мировоззрения, стушевавшая границы и рубежи нравственных понятий, уничтожившая чувства ценности и священности человеческой личности, жизни, труда.

– Я никому теперь не верю. Не могу верить!.. – с мучительной страстностью говорят некоторые солдаты.

– Я сам себе не верю, потому что душа у меня стала, как каменная, – до нее ничего не доходит… – сказал мне в минуту откровенности один искренний простой человек.

В горнило политической борьбы брошено все, чем до сих пор дорожил и мог гордиться человек. И ничто не осталось не оклеветанным, не оскверненным, не обруганным. Партия на партию, класс на класс, человек на человека выливают все худшее, что может подсказать слепая, непримири мая вражда, что может выдумать и измыслить недружелюбие, зависть, месть. Нет в России ни одного большого, уважаемого имени, которого бы сейчас кто-нибудь не пытался осквернить, унизить, обесчестить, ужалить отравленной стрелой позора и самого тягостного подозрения в измене, предательстве, подлости, лживости, криводушии…

Что даже в среде самой демократии ругательски ругают всех и вся: и Керенского^23, и Ленина^24, и Чернова^25, и Либера^26, и Дана^27, и Троцкого^28, и Плеханова^29, и Церетели^30, и Иорданского^31… Ругают с ненавистью, с жестокой злобностью, с остервенением, не останавливаясь в обвинениях, самых ужасных для честного человека. И все это с легкостью необыкновенной. Нет ничего теперь легче, как бросить в человека камень.

Внезапно, как-то катастрофически бесследно угасла повсюду вера в честность, в порядочность, в искренность, в прямоту. У человека к человеку не стало любви, не стало уважения. Забыты, обесценены и растоптаны все прежние заслуги перед обществом, перед литературой, перед Родиной. Люди превращают друг друга в механически говорящих манекенов. Жизнь переходит в какой-то страшный театр марионеток.

Жить так нельзя – это невыносимо ни для каких сил. Отдельный человек, утративший веру во все и всех, с «окаменелой», не воспринимающей окружающего мира душой, поставленный в безысходный нравственный тупик, сходит с ума или накладывает на себя руки. Человеческое общество, народ, как стихия неизмеримо сильнейшая и обладающая неистребимым инстинктом жизни, к самоубийству не придет, но оно может вспыхнуть ужасающим кровавым пламенем, чтобы попытаться в нелепой жестокости найти выход из кошмарного настоящего.

Отрава безверия страшней, чем мы думаем. Ее надо уничтожать всеми доступными нам силами.

Надо вернуть ценность человеческой жизни и человеческой личности.

Надо восстановить в потерявшихся, усталых массах уважение к животворящей святости и честности мысли».

«Голос Фронта» – левая газета. Стоит за Временное правительство, не нападает на кадет, на «буржуазию», на корниловцев. И она говорит, что жить так нельзя… Вот где основной тон антиреволюционного настроения.

11 ноября (29 октября). В Петрограде большевистский мятеж. Давно уже большевистский Совет рабочих и солдатских депутатов образовал Военно-революционный комитет и потребовал, чтобы штаб Петроградского военного округа подчинился его контролю. Правительство потребовало роспуска Комитета. Большевики призвали гарнизон к вооруженному выступлению.

25 октября в 11 часов из Петрограда отправлена телеграмма Временного правительства всем комиссарам.

«Циркулярно. Комиссариатам Временного правительства. От Временного правительства.

Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов объявил Временное правительство низложенным и потребовал передачи ему всей власти под угрозой бомбардировки Зимнего дворца пушками Петропавловской крепости и крейсера «Аврора», стоящего на Неве.

Правительство может передать власть лишь Учредительному собранию, а посему постановлено не сдаваться и передать себя защите народа и армии, о чем послана телеграмма Ставке.

Ставка ответила о посылке отряда.

Пусть армия и народ ответят на безответственную попытку большевиков поднять восстание в тылу борющейся армии.

Первое нападение на Зимний дворец в 10 часов вечера отбито».

Таким образом, в столице уже льется кровь. У нас в Полтаве Совет рабочих и солдатских депутатов давно стал большевистским и сделал попытку тоже захватить власть. Бедняге Ляховичу опять пришлось провести тревожную ночь. Все говорят, что он действовал энергично и прямо. Он потребовал от большевиков категорического ответа: «Чего вы хотите? Если захвата власти по примеру петроградских большевиков – скажите это. Тогда – война!»

Гласный Ляхович говорит о действиях меньшинства революционной демократии, проводившего политику раздробления, преступную политику разрушения единства демократии, оратор называет большевиков преступной кучкой заговорщиков и говорит, что в вопросе восстания большевики не были едины внутри себя. «Мы должны вынести свое мнение относительно этого выступления и осудить его как опирающееся на дезорганизованные массы. Если большевики продержатся у власти хотя бы 2 недели, то пред всей страной станет ясным положение, жалкое и бессмысленное, в которое себя поставит новая власть. Городское самоуправление должно сказать, что его отношение к этому заговору только отрицательное, и постараться предотвратить вооруженное столкновение. Полтавские большевики должны выяснить свою позицию. Я требую ответа, считают ли полтавские большевики, что необходимо захватить власть в свои руки, и надеюсь, что он будет отрицательным. Тогда лишь мы сможем предупредить бессмысленное пролитие крови. Я требую, чтоб Революционный Совет заявил, чего он хочет», – заканчивает г. Ляхович.

Перед этим голосом человека, знающего твердо, чего он хочет, жалкие полтавские большевики растерялись. Они лепетали что-то маловразумительное. Правда, резолюция Совета была все-таки двусмысленная. Между прочим, попробовали захватить почту и телеграф и даже на время ввели цензуру. Но почтовые служащие единогласно отказались этому подчиниться. Известия, приходившие среди дня, говорят о ликвидации восстания. Фронт единодушно высказался за Временное правительство и посылает отряды в столицу. Все остальные социалистические и несоциалистические партии тоже. Железнодорожники стали на сторону Совета и решили не пропускать этих войск. Но едва ли помешают. В вечерних телеграммах, которые стали известны, сообщается, что и в Петрограде части гарнизона уже раскаялись. Жалкое малодушное стадо, действительно, человеческая пыль, взметае мая любым ветром!

Характерно, что в Революционный Совет в Петрограде избран, между прочим, Дзевалтовский^32, которого в Киеве солдатская масса внушительным давлением на суд освободила от приговора за, несомненно, изменнические действия на фронте, а у нас – жалкая его копия Криворотченко, который был арестован как «дезертир» за уклонение от военной службы. Большевики и украинцы провели его в городские головы, но арест заставил его оставить сие почтенное звание. Теперь его отпустили на поруки и суют всюду, куда возможно.

Я написал небольшую статейку, которую начал под одним впечатлением, кончил – под другим. Писал все время с сильным стеснением в груди, доходившим до боли. Сначала мне казалось, что и в Полтаве должна пролиться кровь… Но кончится, кажется, благополучно. Большевистских избранников просто не допустили действовать… И они смиренно ушли…

13 ноября (31 октября). Керенский подошел с войсками к Гатчине, кажется, уже вошел в Петроград, а там с восстанием покончено. В Москве очищен от большевиков Кремль, но они держатся еще на вокзалах. «Идут переговоры». Вчера об этом уже выпущено у нас экстренное прибавление (номер в понедельник не выходит), но оно… запрещено цензурой. «Ввиду того, что эти „известия“ подобраны тенденциозно и у Совета Революции есть сведения прямо противоположного характера» – Совет Революции предлагает не выпускать их. <…>

Положение своеобразно. Совет Революции избран Советом рабочих и солдатских депутатов, а Совет – большевистский. Полтава повторяет Петроград: попытка «захватить власть». Но силы нет. Другие социалистические партии в ночном совещании призвали делегатов от войсковых частей и прямым опросом выяснили, что за выступление ни одна не стоит. Но… Совет рабочих и солдатских депутатов все-таки выделил из себя Совет Революции, заявивший притязание подчинить своему контролю почту и телеграф и пославший своих эмиссаров к губернскому комиссару. Губернский комиссар (украинец Левицкий) сбежал в Киев. Остался его помощник Николаев. Когда к нему явился эмиссар, которым избран дезертир Криворотченко, – тот отказался с ним работать. Почта тоже не признала новой власти, но все-таки Совет Революции существует, выпустил свое воззвание («Призыв к спокойствию», смысл выжидательный) и установил цензуру! Пытаются извратить столичные сведения в благоприятном для большевиков смысле.

<…>

Вечером у меня был казачий офицер Дмитрий Николаевич Бородин, которого я знал мальчиком в Уральске. Он работал в Полтаве на сельскохозяйственной ферме, теперь является делегатом Уральского войска на Казачьем съезде в Киеве. Среди этой сумятицы казаки занимают особое, прямо выдающееся положение. У них, как заявил и в Петрограде казак Агеев, совершенно нет дезертирства. Дезертир не мог бы явиться в станицу. Кроме того – еще не умерли выборные традиции. Произошло сразу что-то вроде перевыбора офицеров, и состав определился крепко: розни между офицерами и рядовыми нет. Поэтому казаки говорят определенным языком. В Киеве терский, кажется, казак Кривцов говорил с Радой, как и представитель казаков у нас – с Советом: вы за спокойствие и против анархии? Мы тоже. Вы хотите автономии? Мы у себя тоже думаем завести свои порядки и вам не мешаем. Но от России не отделяемся. Банки, почта, телеграф – учреждения государственные, и мы умрем, а захвата их не допустим. Это в Киеве говорил офицер, в Полтаве, кажется, рядовой. И этот голос людей, которые точно и ясно определили среди сумятицы свое положение и знают, чего хотят, и притом знают всей массой, производит импонирующее впечатление. Кажется, что казаки не кинутся и в реакционную контрреволюцию. Бородин пришел ко мне, чтобы узнать мое мнение о Федеративной Республике. Эта идея охватила все казачество, потому что в «этой новизне их старина слышится». Я убежден, что будущее России – именно таково… и только в этой форме оно сложится и окрепнет как народоправство. Я говорил только, что опасаюсь шовинистического сепаратизма и розни между казачеством и «иногородними». Оказывается, на Урале, который теперь называется Яиком, вопрос уже решен в смысле равноправия. Бородин мечтает, что организация казаческих областей даст первые основы для кристаллизации всего русского народа: среди разбушевавшейся анархии это, дескать, первые островки. Возможно.

Собираюсь написать статью об этом предмете. <…>

<14 ноября (1 ноября) – 15 ноября (2 ноября)>

17 ноября (4 ноября). Порхает с утра первый снег. Осень долго щадила бедных людей. Теперь насупилась, пошли несколько дней дожди, постояла слякоть. Теперь среди моросившего с утра дождя запорхали белые хлопья…

Приехала Маруся Лошкарева^33, возвращаясь из Джанхота в Москву. До Москвы теперь не добраться. Трое суток не спала. Ехала во втором классе ужасно. В Харькове трудно было попасть в вагон. Села в третий класс с солдатами. Рассказывает о «товарищах» солдатах с удовольствием. Прежде всего, помогли отделаться от какого-то железнодорожного контролера, который захотел обревизовать ее чемоданчик. <…>

Те же солдаты помогли ей в Полтаве вынести вещи и усадили ее на извозчика. Она вспоминает об этой части пути с удовольствием. На ней была «буржуазная шляпка» и во всю дорогу в вагоне, битком набитом солдатами, – ни одной грубости…

А в это же время я получил письмо от железнодорожного служащего из Бендер: каждый день, отправляясь на службу, он прощается с семьей, как на смерть. Насилия и грабежи со стороны… опять-таки солдат. Близ станции – виноградники. При остановке поездов солдаты кидались туда и для скорости рвали виноград с плетьми! Автор письма пишет с отчаянием: что же ему думать о такой «свободе»?

Это – анархия. Общественных задерживательных центров нет. Где хорошие люди солдаты, они защитят от притеснения железнодорожника, где плохие, там никто их не удержит от насилий над теми же железнодорожниками, честно исполняющими свой долг. Общество распадается на элементы без общественной связи. <…>

Прежде всего, недостает простой элементарно гражданской честности. И это определяет многое в нашей революции…

<19 ноября (6 ноября)>

26 ноября (13 ноября). Трагедия России идет своей дорогой. Куда?.. Большевики победили и в Москве, и в Петрограде. Ленин и Троцкий идут к насаждению социалистического строя посредством штыков и революционных чиновников. Ленин прямо заявил: «Мы обещали, что в случае победы закроем буржуазные газеты, и мы это исполнили». Во время борьбы ленинский народ производил отвратительные мрачные жестокости. Арестованных после сдачи оружия юнкеров вели в крепость, но по дороге останавливали, ставили у стен и расстреливали и кидали в воду. Это, к сожалению, точные рассказы очевидцев. С арестованными обращаются с варварской жестокостью. <…>

Любопытно со временем для художника: в Петропавловской крепости теперь сидят одновременно царские министры – Сухомлинов^34, Щегловитов и свергнувшие их революционеры. <…>

Отсутствие людей, неразборчивость в них – это проклятие нашей революции, которое в глазах всех неослепленных людей определяет ее бессилие для социальных реформ. Когда-то я напечатал в «Русских Ведомостях» и перепечатал в Собрании сочинений издания «Нивы»[313]описание поразительных истязаний, которые полицейские в течение целой ночи производили в одной из саратовских деревень. Тогда «народ» этой деревни беспомощно и робко жался кругом избы, превращенной в застенок, шарахаясь, как робкое стадо, когда открывалась дверь.

Урядника и стражников предали суду. Они отбыли наказание, и теперь мне пишут, что тот же урядник состоит «народным избранником» в одном из волостных земств той же губернии и через него Ленин будет водворять социалистический строй посредством приказов.

Мне теперь часто приходит в голову следующее сравнение: из одного и того же углерода получается в лаборатории природы самоцветный кристалл алмаза и аморфный черный уголь. Почему? Химики говорят, что в частицах алмаза атомы расположены иначе, чем в угле.

Люди – такие же частицы. Одними учреждениями их сразу не изменишь. В социальной лаборатории должна еще долго происходить их перегруппировка. Народ неграмотный, забитый, не привыкший к первичным социальным группировкам (организациям) – сколько ему ни предписывай сверху, не скристаллизуется в алмаз… Останется ли он и после революции аморфным угольным порошком, который ветер анархии или реакции будет еще долго взметать по произволу стихии, – вот роковой вопрос нашего времени…

О социализме пока, конечно, нечего и думать. Но между социальной революцией и анархией революционной или царистской есть много промежутков. Мне кажется все-таки, что уже есть некоторые кристаллизационные оси и Россия не совсем аморфна.

28 ноября (15 ноября). 7 (20) ноября Рада выпустила «универсал»[314]. Украина объявлена Республикой. Центральной власти в России нет. Россия с треском распадается на части. Может быть, оздоровление начнется от периферии? Но есть ли власть и у Рады – тоже вопрос. Вчера – последний день выборов для Полтавы в Учредительное собрание. Выборы идут вяло. Сегодня в «Дне»[315] опубликованы результаты (неокончательные). Огромное большинство за кадетами. Но результаты должны измениться: для солдат прибывшего полка выборы отсрочены, а солдаты дадут некоторый перевес большевикам.

3 декабря (20 ноября). На днях приехал Сережа Будаговский^35, артиллерист. По дороге всех офицеров разоружили по распоряжению большевистского Совета Революции. На требование приказа – предъявлен таковой в письменной форме: офицеров разоружать, генералов арестовывать. Оружие офицеры обязаны покупать на свой счет. Таким образом, Будаговский ограблен этими озорниками на 500 рублей только потому, что он – офицер!

На выборах успевают большевики. Прапорщик Крыленко^36, большевистский главнокомандующий, одержал тоже большой успех. Ему удалось завязать переговоры о перемирии. Немцам это на руку, и они серьезно с ним переговариваются. Но союзники заявляют, что такое сепаратное перемирие они сочтут поводом для войны с Россией. Большевистское безумие ведет Россию к неизвестным авантюрам. И надо признать: это безумие большинства активно-революционной демократии. Учредительное собрание может стать тоже большевистским.

В Бахмаче разграбили винный склад. Толпа была отвратительна. Одни садились у кранов и продавали спирт, неизвестно в чью пользу, другие давили друг друга, чтобы покупать и грабить. Опивались насмерть. «Чистая, интеллигентная» публика, не кидаясь в свалку, толпилась тут же, покупая награбленные бутылки. Газеты передают ужасающие, не совсем, быть может, верные, для эффекта преувеличенные подробности. <…>

Но истинный ужас – это в тех полуинтеллигентных господах (телеграфисты, железнодорожники, чиновнички), которые, не рискуя и не «грязнясь», покупают тут же и уносят домой краденое и награбленное вино.

Как-то даже замирает естественное чувство жалости: не жаль этих опивающихся и сгорающих скотов. А в сущности, конечно, должно быть жаль.

<3 декабря (20 ноября) – 12 декабря (29 ноября)>

18 декабря (5 декабря). В газете «Свобода и Жизнь» – «органе демократической интеллигенции», издающемся в Москве кружком писателей (с оттенком индивидуализма), напечатано 27 ноября письмо студента Льва Резцова, которое редакция озаглавливает «Вопль отчаяния».

«Месяца три назад, – пишет этот студент, – я записался в студенческую фракцию Партии Народной Свободы с искренним желанием работать в ней. В октябрьско-ноябрьские дни всей душой стоял на стороне Белой гвардии и своих товарищей, боровшихся с большевиками».

Теперь он вышел из партии. Этого мало – он зовет к большевикам. Почему? Сила на их стороне. «Большинство, способное штыком и пулеметом защищать свои идеи, это большинство, несомненно, на стороне большевиков». Отрезвить массы могут только факты…

Итак, пусть большевики тащат к пропасти. Но это единственный выход. Остается одно: во имя Родины помочь большевикам в их прыжке. Иначе погибли мы все, погибла Россия! «Ониуверены в успехе, следовательно, есть еще надежда». «Может быть, загорится действительно и на Западе великая революция».

«Может быть, – прибавляет Резцов, – я не согласен с некоторыми (?) положениями большевизма, может быть, бесчестно поступают большевики, скрывая от масс, какую страшную игру они ведут – игру на всемирную революцию…» Но… автор прибегает к сравнению, когда-то употребленному В.А. Маклаковым^37. Россия – автомобиль, управляемый безумно смелым шофером. Автомобиль катится с горы. Впереди пропасть. И автор призывает не мешать безумно смелому прыжку… Авось перепрыгнут… Вот когда вспомнишь французское: comparaison n’est pas raison[316].

Редакция оговаривается, что печатает письмо единственно как психологический документ, свидетельствующий об отчаянии и пессимизме интеллигенции.

По-моему, это документ действительно интересный, указывающий на самое страшное, что есть в нашей революции. Наша психология, психология всех русских людей, – это организм без костяка, мягкотелый и неустойчивый. Русский народ якобы религиозен. Но теперь религии нигде не чувствуется. Ничто «не грех». Это в народе. То же и в интеллигенции. Около 1905 г. мне был прислан рассказ для «Русского Богатства»[317]. Рассказ плохой, но симптоматически ужасный: в нем автор не только без негодования, но с явным сочувствием рассказывает о кружке интеллигентов, совершающих во имя революции всякие максималистские гнусности… и всего интереснее и страшнее, что автор непосредственно перед этим был… толстовцем, даже «несколько известным в толстовских кругах». Я с омерзением читал эту плохую повесть, но, если бы это было возможно, я бы напечатал ее в назидание в каком-нибудь журнальчике для refus’es[318], как образец «бесскелетности» русской психологии. Успех – все. В сторону успеха мы шарахаемся, как стадо. Толстовец у нас слишком легко становится певцом максимализма, кадет – большевиком. Он признает, что идея – лжива, а образ действий – бесчестен. Но из чисто практических соображений он не считает «грехом» служить торжествующей лжи и бесчестию…

Это и есть страшное: у нас нет веры, устойчивой, крепкой, светящей свыше временных неудач и успехов. Для нас «нет греха» в участии в любой преуспевающей в данное время лжи… мы готовы вкусить от идоложертвенного мяса с любым торжествующим насилием. Не все это делают с такой обнаженной низостью, <…> но многие это все-таки делают из соображений бескорыстно практических, т. е. все-таки малодушных и психологически корыстных…

И оттого наша интеллигенция, вместо того чтобы мужественно и до конца сказать правду «владыке народу», когда он явно заблуждается и дает себя увлечь на путь лжи и бесчестья, прикрывает отступление сравнениями и софизмами и изменяет истине…

И сколько таких неубежденных глубоко, но практически примыкающих к большевизму в рядах той революционной интеллигенции, которая в массе способствует теперь гибели России, без глубокой веры и увлечения, а только из малодушия и без увлечений. Быть может, самой типичной в этом смысле является «модернистская» фигура большевистского министра Луначарского^38. Он сам закричал от ужаса после московского большевистского погромного подвига… Он даже вышел из состава правительства. Но это тоже было бесскелетно. Вернулся опять и пожимает руку перебежчика – Ясинского^39 и… вкушает с ним «идоло-жертвенное мясо» без дальнейших оглядок в сторону проснувшейся на мгновение совести…

Да, русская душа – какая-то бесскелетная.

У души тоже должен быть свой скелет, не дающий ей гнуться при всяком давлении, придающий ей устойчивость и силу в действии и противодействии. Этим скелетом души должна быть вера… Или религиозная, в прямом смысле, или «убежденная», но такая, за которую стоят «даже до смерти», которая не поддается софизмам ближайших практических соображений, которая говорит человеку свое «поп possumus» – «не могу». И не потому «не могу», что то или другое полезно или вредно практически с точки зрения ближайшей пользы, а потому, что есть во мне нечто, не гнущееся в эту сторону… Нечто выше и сильнее этих ближайших соображений.

Этого у нас нет или слишком мало.

<18 декабря (5 декабря)>

28 декабря (15 декабря). Числа 12-го в ночь в Полтаве смертельно ранен учитель. На него напали на улице солдаты и проломили ему голову. Это теперь часто, и в другое время пришлось бы закричать на всю Россию, что в Полтаве грабежи, убийства, разбои приняли небывалые размеры. Теперь нам приходится говорить, что у нас, слава Богу, сравнительно тихо.

К Косте Ляховичу обратились довольно неожиданно за советом большевики из Совета Революции. Что им делать: украинцы взяли верх и собираются их арестовать? Это им, разумеется, не нравится. Грозят по этому случаю забастовкой водопровода и электричества. Им это кажется «целесообразным»: если арестуют несколько человек из Совета, то нейтральное население в 60 тысяч останется без воды и без света.

В городе водворилась тревога. Вчера вдруг вода иссякла и не шла из кранов. Думали – это начало. Оказалось, однако, что это только последствие обывательских опасений: стали запасаться водой, и ее не хватило. К чести рабочих, они заявили, что бастовать не намерены и что к этому их могут принудить только силой. А силы у большевиков нет. Их правительство парализовано: убили общерусский патриотизм, вытравили сознание Отечества в рабочей и солдатской массе и теперь областные патриотизмы одолевают их всюду. Даже Рада, которая держит себя без достоинства, юлит, лицемерит, вступает в соглашения и изменяет им, все-таки силой вещей берет верх. При прочих равных условиях (та же деморализация масс) на ее стороне есть одно преимущество: чувство Родины, – и большевики разоружаются, как стадо.

Россия теперь, как червь, разрезанный на куски. Каждая часть живет собственной жизнью. <…>

<29(14 декабря)-31 декабря (16 декабря)>

1918

10 января (28 декабря). Наконец – «оно» пришло. Полтава три дня пьянствует и громит винные склады. Началось с того, что «штаб» (украинский) постановил угостить своих солдат на праздники интендантским вином. Члены большевистского Совета предостерегали от этого, но добродии-украинцы не послушались. В сочельник к вечеру приехали к Скрынько и стали наливать вино, стоявшее у него на хранении. При этом никаких предосторожностей принято не было. В погреб проникли сторонние солдаты. Им тоже «благодушно» наливали в посудины. Толпа увеличивалась, начался разгром, который вскоре раскинулся по всему городу.

Около нас, на Петровской, тоже есть склад, и потому на нашей улице то и дело таскают ведрами, бутылками, кувшинами красное вино. Я прошел туда. Зрелище отвратительное, хотя и без особенного «исступления». У забора с запертыми воротами кучка любопытных и мальчишек заглядывает в щели. Во двор с другого хода (через частный двор и от городского сада можно пройти) солдаты то и дело шмыгают туда и выносят ведрами. Красное вино разлито по тротуарам, смешиваясь с лужами. Вначале, говорят, давали и не солдатам. Теперь рабочие, бабы, старики приходят с каким-нибудь солдатом, тот покровительственно идет с посудой и выносит. Много пьяных, в том числе есть и мальчишки. Никто не стыдится нести по улицам награбленное вино: обыватели, даже и осуждая, не могут воздержаться, чтобы не получить «даровщину». Наша няня слышала, как молодой человек стыдил другого:

– И ты, Нефед, с ведром… Да ты же «партийный», ты с нами работал в украинской партии.

– Я заплатил три рубля.

– Хоть бы и триста! Как тебе не стыдно!

– Все наше, – кричат солдаты. – Буржуа попили – довольно! Теперь мы…

При всякой подлости выдвигается этот мотив. Около гимназии Ахшарумовой пьяный солдат выстрелил в шедшего господина и ранил его. Два пьяных товарища отняли у него ружье и избили его, но затем все безнаказанно удалились. Выстрелы то и дело слышны с разных сторон. Наша знако мая шла с ребенком. Пьяный солдат, барахтаясь на тротуаре, стал вынимать шашку. Испуганная женщина побоялась идти, потом ее провели мужчины. Нашей няне за то, что она одета «по-городскому», пьяный солдат тоже грозил саблей:

– А, в черном платье… Буржуйка… Будем бить буржуек…

От Скрынько слышны то и дело выстрелы. Говорят, стреляют и пулеметы, но никто их не боится. Охрана тоже ненадежна. От складов погром уже перекинулся на магазины. Разгромили экономическую лавку чиновников, Губского и еще несколько. Тротуары засыпаны мукой. Действует 40-й полк и славне украинське війско. Только на третий день собралась Дума и решено принять меры.

Есть основание думать, что Совет, пожалуй, не допустил бы этого разгрома, так как при всем своем убожестве в людях все-таки пользовался авторитетом в солдатской массе. Из этого видно, как, в сущности, должна была идти «революция». Если бы Советы сразу (даже еще не большевистские) поняли свою роль, не стали «захватывать власть», а действовали бы в некотором подчинении революционному правительству, они могли бы иметь громадное влияние в обе стороны. Но большевики сказали только последнее слово в захвате власти.

Я болен. Меня очень волнует, что я не могу, как в 1905 г., войти в эту толпу, говорить с ней, стыдить ее. Вчера я пошел к воротам городского сада. Стояли кучи народа. Прибегали с ведрами, в глубине, у забора с калиткой, виднелся хвост серых шинелей. Против самых ворот стояли несколько человек и впереди почти мальчик в солдатской шинели. Лицо его обратило мое внимание. Оно было как будто злое. Я обратился к нему и к рядом стоявшему пожилому:

– А вы, товарищи, что же без посуды?.. Не пьете?

Молодой посмотрел на меня злым взглядом и сказал:

– Мы уже напились.

– А мне кажется, – сказал я, – что вы не пили и не будете пить.

Оказалось, что я прав. Эта кучка относилась к происходящему с явным осуждением, хотя…

– Это бы еще пущай… вино… А вот что пошли уже и магазины грабить…

Наверное, таких много. Но не нашлось пока никого, кто собрал бы этих протестующих, кто сорганизовал бы их и придал силу. Несомненно, что достаточно было бы вначале немного, чтобы остановить погром. Но этого не сделано, как это бывало и при прежних «царских» погромах. Мне захотелось предложить этим людям тотчас же подойти к хвосту и начать стыдить их… Но сильное стеснение в груди тотчас же напомнило мне, что у меня теперь на это не хватит голоса. Я пошел вдоль решетки сада… меня обогнали четыре человека: двое рабочих, женщина и солдат. Они несли три ведра вина. Солдат, шатаясь, шел сзади, с видом покровителя.

– Что? Будет вам три ведра на троих. А?.. Будет, что ли?..

Обогнав меня, железнодорожный рабочий взглянул мне в лицо и что-то сказал другому солдату. По-видимому, он узнал меня. Они пошли быстрее. Только солдат вдруг повернулся и пошел пьяной походкой мне навстречу.

– Что, старик?.. Осуждаешь?

– Идите, идите своей дорогой, – ответил я, чувствуя опять приступ болезни… Прежде я непременно ответил бы ему и, может быть, собрал бы толпу… Но теперь, и именно сегодня, должен был от этого отказаться, и я чувствовал к этому человеку только отвращение. А с этим ничего не сделаешь. – Ступайте своей дорогой…

Он повернулся и сжал кулак…

– Не осуждай!.. Это крровь наша! Четыре года в окопах…

Один из рабочих взял его под руку, и вся компания ушла вперед…

Когда я шел домой, мне навстречу то и дело попадались солдаты, женщины, подростки, порой прилично одетые обыватели с ведрами, кувшинами, чайниками…

– И вам не стыдно это? – спросил я у какой-то женщины и человека в штатском. – Не стыдно среди белого дня нести награбленное?

Женщина повернулась и презрительно, но делано фыркнула.

Когда я только еще вышел из дому, пожилой извозчик, стоявший у ворот в ожидании больной, которую он привез к Будаговскому, стал просить меня не ходить туда:

– Папаша… Не ходите… Благаю вас… долго ли тут?.. Пожалуйста, папаша…

Он страшно напуган, хотя пока еще столь явной опасности нет…

– Что делается, что делается! Вот тебе и свобода! Теперь не иначе только придут чужие народы, поставят свое начальство. Пропала наша Россия! Нет никакого порядка!

Теперь слово «свобода» то и дело звучит именно в этом значении. Наша 3,5-летняя Сонька^40 как-то, сидя за столом, вдруг тоже повторила за кем-то (даже со вздохом):

– Да, сёбода и сёбода!

Сколько времени придется еще очищать лик этой загрязненной свободы, чтобы он опять засветился прежним светом…

28 января (15 января). Вчера Ю.В. Будаговская^41 принесла следующую присланную ей как домовладелице интересную бумагу:

«Милостивый государь.

Военно-революционный комитет, в лице народного комиссара Штаба по борьбе с контрреволюцией потребовал от имущего класса г. Полтавы взноса пятисот тысяч рублей (500 000), во исполнение чего Вы приглашаетесь к 10 часам утра 15 января с. г. в помещение Полтавского Земельного банка для взноса рублей 1000, причитающихся с Вас по разверстке. Суммы могут быть внесены деньгами или чеками на полтавские кредитные учреждения. При этом Вы поставляетесь в известность, что при неисполнении требования Штаба народного комиссара по борьбе с контрреволюцией будут применены следующие меры: арест и конфискация имущества и прочие суровые меры вплоть до повешения лиц и представителей учреждений, не внесших денег по раскладке. Покинувшие злонамеренно город с целью уклонения от обложения подвергнутся конфискации всего имущества.

Комитет по сборам».

Ничьей личной подписи нет. Документ печатный, без всякого бланка, номера и числа. Очевидно, это уже действует импровизированный Комитет по сборам. Арестованы были 8 «нотаблей», которые выдали за весь город обязательства Муравьеву^42, а теперь любезно передают остальным угрозу повешения. Чем руководились при раскладке – неизвестно. В городе шутят: вот мир без аннексий и контрибуций!

В больнице находятся три раненых красногвардейца. Они на Южном вокзале кинулись срывать погоны с какого-то офицера (несмотря на приказ Крыленко). Тот возмутился и сделал несколько выстрелов. Одного солдата убил, трех ранил и успел скрыться. К раненым являются большевички: какая-то г-жа Белявская, жена врача, состоящего при Муравьеве, и еще фельдшерица. Они потребовали нарушения правил в пользу «наших раненых». Между прочим: немедленно реквизировать (т. е. отнять у других больных?) пуховые подушки, удобные матрацы и т. д. В этом, несмотря на очень решительный тон, администрация больницы отказала. Воинственные дамы при посещении раненых передали им по 10 рублей и утешение:

– Наши дела идут превосходно…

При этом они называют Муравьева ласкательно: «наш Мурашка велел вас утешить и прислал по 10 рублей».

На вокзале плач и скрежет зубовный. Железнодорожные рабочие (многие) записались в Красную гвардию. Соблазнили 15 рублей в сутки, и, кроме того, «предписано» выдавать прежнее жалованье из мастерских… Добрые люди думали, вероятно, что эти преимущества достанутся даром: работать не надо. Достаточно пугать в Полтаве «буржуев» и получать по 30 рублей в день. А «Мурашка», не будь дурак, двинул их к Ромодану, где, говорят, идет бой. Вчера рабочий Петро подтвердил это известие, прибавив, что записались наименее сознательные рабочие. Давние даже большевики в Красную гвардию не поступили.

Некоторые большевички последовали за победителем туда, где льется родная кровь… Тотчас после переворота в Харькове большевиками были выпущены прокламации с лозунгами: «Долой войну!» и «Да здравствует гражданская война!». Мне пришлось говорить об этом с молодым большевиком. «Неужели вам не стыдно?» – спросил я. Он стал объяснять это «недосмотром» и прибавил, что под гражданской войной разумеется лишь «классовая борьба».

Теперь сомнений нет. Война с немцами заменена войной с соотечественниками.

6 февраля (24 января). Не успеваю записывать. Мирная манифестация за Учредительное собрание 5 января расстреляна большевиками. Это далеко оставило за собой, если не по количеству жертв, которых гораздо меньше, то по гнусности, 9 января 1905 г.[319]… Между прочим, убита Леночка Горбачевская, которую мы знаем с детства. Двоюродная ее сестра Леля Селихова была рядом и описывает эту смерть удивительно просто. Они шли по Литейному. «Мы совсем назади, – сказала Леля. – Постой, начнут стрелять, разбегутся, мы окажемся впереди». Так и оказалось. Они оказались впереди, когда упал рабочий, державший знамя. Девушки взяли знамя (для этого нужно было трое). Какой-то красногвардеец, очевидно прицелившись, попал прямо в сердце. Девушка с голубыми глазами, задумчивыми и грустными, упала сразу…

<…>

24 февраля (11 февраля). События сменяют друг друга так быстро, что не успеваешь отмечать даже важнейшего! Сегодня торжество и парад – большевики празднуют победу: Киев разгромлен, окровавлен, во многих местах обращен в развалины и приведен под власть Советов… Таковы плоды замены внешней войны внутренней. Точно смертельная болезнь, вогнанная внутрь организма.

<…>

25 февраля (12 февраля). Сегодня в большевистском местном официозе «Вісти Ради»[320] напечатан жирным шрифтом следующий «Декрет о прекращении войны»:

«Петроград, 29 января. Именем народных комиссаров правительство Российской Федеративной Республики настоящим доводит до сведения правительств и народов, воюющих с нами, союзных и нейтральных стран, что, отказываясь от подписания аннексионистического договора, Россия объявляет с своей стороны состояние войны с Германией, Австро-Венгрией, Турцией и Болгарией прекращенным.

Российским войскам отдается приказ о полной демобилизации по всем линиям фронта.

Брест-Литовск, 10 февраля 1918 г.

Председатель Российской мирной делегации народный комиссар Троцкий…»

Так беспримерно закончила Россия эту войну… В первый еще раз страна, в сущности еще не побежденная, но с совершенно обессиленной волей, отказывается просто формально признать себя побежденной и, как собачка, подымает лапки кверху, сдаваясь на милость и немилость… Случай во всемирной истории беспримерный, своеобразный и во многих отношениях знаменательный… Все традиции «войны» и «мира» нарушены без сомнения, могущественные «победители» озадачены. Что же теперь? Вступит ли в силу вечный закон «горе-побежденным»? Или социал-демократическая организация германского народа, наиболее серьезная сила из всех существующих в Европе, окажется настолько внушительной, что германский империалистический бульдог не решится кинуться на Россию, так жалостно поднявшую лапки и обнажающую беспомощно свои чувствительные места? Изумленный мир ждет ответа на этот вопрос, еще впервые поставленный в такой изумительной форме…

<4 марта (19 февраля) – 12 марта (27 февраля)>

15 марта (2 марта). У нас введен новый стиль. Таким образом, благодаря большевикам, мы все-таки шагнули вперед на 13 дней!

На днях получил письма Сергея Малышева^43. У него соседи-крестьяне («комитет» и без комитета) забрали все, до кур и запаса солонины. Из этого запаса назначили ему самому и няне-старухе, кажется, по 4 фунта. На старика Жебунева, живущего у него, не отпустили ничего, а также и на рабочих-военнопленных. «Взяли все, оставили только дом с домашним хламом». Но теперь пишет, что, «углубление» приостановилось. «Сегодня приходил Сельский комитет и объявил, что мне назначены 2 лошади и 2 коровы. И на том спасибо. Хлеба оставили 120 пудов и пока право жить в доме. Я этому обрадовался, т. к. с течением времени можно будет отправить деда (С.А. Жебунева) в Харьков по железной дороге. Его положение меня смущает: он такой слабый и беспомощный… Повинностей граждане не желают платить. Больницы и школы предположено закрыть».

Во время боя в Киеве полки Сагайдачного и Хмельницкого[321] перешли на сторону большевиков. Войска Рады уже выбили было красногвардейцев из арсенала, когда измена этих полков отдала арсенал опять большевикам. К вечеру 17-го[февраля] арсенал опять перешел к украинцам, и им удалось разоружить значительное число солдат полка Сагайдачного. Что же касается богдановцев[322], то они в большинстве опять сочли благовременным отказаться от большевиков и опять признать Раду.

Та же «бесскелетность» сказалась и на Дону. Нигде ничего устойчивого. Каледин^44, по-видимому, удрученный этим, застрелился. Кажется, человек был порядочный и едва ли реакционер. А впрочем, вся беда в том, что все замутилось, ничего не разберешь.

1 апреля (19 марта). Эти дни был занят писанием «Истории современника»[323]. На этой спокойной работе нервы отдохнули, вернулся нормальный сон. Продиктовал вчерне четыре печатных листа за три недели…

За это время не записывал ничего в свой дневник. Немцы заняли Киев, движутся к Полтаве. Надиях был П.Д. Долгоруков^45. Его знако мая приехала из Киева в аккуратно составленном и аккуратно вышедшем поезде. Стоило прийти немцам, и русские поезда пошли как следует. Доехала до Ромодана. Полторы версты пешком, а там опять теплушка, опять грязь, разбитые окна, давка, безбилетные солдаты, отвратительный беспорядок. И этому народу, не умеющему пустить поезда, внушили, что он способен пустить всю европейскую жизнь по социалистическим рельсам. Идиотство… Кровавое и безумное.

В Полтаве, вероятно, как и всюду: не общество людей, а какое-то стадо. На днях на Островке[324] были живые картины. На них приходят мальчишки красногвардейцы, вооруженные и зачем-то с бомбами. Для шутки – одну вдруг взорвали… <…>

23 февраля (8 марта) проезжали какие-то эшелоны. Среди них был какой-то моряк. Помощник коменданта (конечно, большевик) получил распоряжение арестовать этого моряка, что и исполнил. Солдаты заступились, убили помощника коменданта и поехали себе дальше.

2-го (15-го) или 3-го (16-го) марта пришел П.Д. Долгоруков и рассказал следующую историю. На Сретенской улице у дамбы он встретил несколько «красных гусар». Шли гулять… Конечно, вооруженные с ног до головы… Через некоторое время на улице волнение: двое этих «революционеров» зашли в квартиру рабочего, зарабатывающего для семьи рубкой дров. Здорово живешь – потребовали денег. Тот – делать нечего – дал 10 рублей. Один тут же его застрелил и убежал. Остались вдова и дети. Убийца убежал, товарища задержали.

Все это вызывает глухую вражду в населении – не против большевистских программ, в этом отношении масса, пожалуй, не прочь от большевизма, но против данного «бытового явления»[325]. Большевик – это наглый «начальник», повелевающий, обыскивающий, реквизирующий, часто грабящий и расстреливающий без суда и формальностей. У нас теперь тоже хвосты у хлеба. Стоят люди целые часы, зябнут, нервничают. Вдруг выдача приостанавливается. Подъехал автомобиль с большевиками. Им выдают без очереди, и они уезжают, нагрузив автомобиль доверху… (В Петербурге все голодают. Но стоит быть близким к большевикам, чтобы не терпеть ни в чем недостатка: они питаются от реквизиций.)

По последним известиям, занят уже Ромодан![326] Сегодня в «Свободной Мысли»^ отчет о собрании железнодорожных рабочих. Большевики потребовали у них, чтобы они сами взорвали мастерские… Рабочие решительно отказались. Ляхович указал на бессмысленность этого предложения: разве это должны делать рабочие? Большевистский комендант, отступивший, по его словам, последним из-под Ромодана, должен был признать, что это требование странное. Командир этот – интеллигентный. Вчера он приезжал к нам с поклоном от Раковского^46… Кстати, о Раковском: я писал по поводу <…> обвинений его (в немецком шпионаже)[327], и это, конечно, неправда. Но я, пожалуй, не стал бы выступать с этой защитой, если бы мог предвидеть, что этот же Раковский станет публично целоваться с Муравьевым, хвастающим публично, как он беспощадно расстреливал противников советской власти, громил в Киеве лучшие здания и церкви!..[328]

Большевики решили оставить Полтаву без боя… Сегодня разнеслись слухи, что они будут взрывать Полтаву… Не верится, но… чего доброго? К нашей няне в тревоге прибежала сестра, которой об этом сообщили знакомые большевики. Хотят будто бы взорвать аптеки, склады и банки…

Близится, может быть, и для нас грозный кризис.

3 апреля (21 марта). Прошлая ночь (мы этого и не знали) прошла в Полтаве чрезвычайно тревожно. Часть местного войска намерена была разоружить другую. С какой целью – неизвестно. Местный Совет поставил ночью на ноги все свои силы… Попытка была предупреждена. Арестован в связи с этим большевик Бокитько. Каким сюрпризом это грозило Полтаве – пока неизвестно.

<…>

6 апреля (24 марта). <…> Большевистские эшелоны сгрудились на Южном вокзале. Дорога запружена. Беспорядок. Каждая часть грозит машинистам, комендантам, кондукторам.

В городе тревога… На улицах беготня. Колокол сзывает оборону. Выстрелы… Мы выходим на крыльцо.

Облака, где-то за ними бродит луна. Трещат пулеметы, но теперь где-то дальше, хотя все-таки в городе… Кости^47 нет. Вероятно, попытка хулиганских грабежей…

Часов в 11 мы с Авдотьей Семеновной^48 вышли на нашу улицу. Лунная тихая ночь, по-видимому, все спокойно. Только где-то все-таки слышны выстрелы. Раз бухнула пушка… На углах «оборона»…

7 апреля (25 марта). За ночь ограблено 6 магазинов. Днем разгромы продолжаются. Идет стрельба. Грабят и громят красногвардейцы и хулиганы. Милицию разоружают. Конечно, если бы была какая-нибудь сила, эту банду грабителей следовало бы разоружить. <…> Теперь город во власти открытого грабежа. На улицах перекрестная стрельба… Прасковья Семеновна^49 попала в эту переделку, насилу выбралась. В нашем углу пока тихо. Часов с 2-3-х большевистскому начальству удалось удалить орду грабителей. У вокзалов поставлены сильные заставы… К вечеру спокойно. Отчасти этому содействовало то, что, кажется, опять двинулись поезда. Эвакуируются лишь по одному направлению – на Лозовую. Беспорядочная орда, грозя расстрелами, вынуждает железнодорожников пускать поезда без очереди и без «отходов». От этого произошло крушение, к счастью, в таком месте, что можно было скоро очистить путь…

<10 апреля (28 марта)>

11–12 апреля (29 марта). Около 8 часов утра мне сказали, что над нашим домом летает аэроплан. Я тотчас вышел. Ясное холодное утро, небо синее, но какие-то низкие облака носятся по синеве. Когда я вышел, аэроплан только что скрылся за одно из таких облаков… Оказалось, что это не облака, а дым. Большевики в 4 часа утра облили керосином и зажгли два моста. Грохнул не то пушечный выстрел, не то взрыв. Трещат ружейные выстрелы и пулеметы… Немцы и гайдамаки вступили в город. Пули залетают изредка и на нашу улицу. Пролетают ядра и рвутся над городом. Это большевики, застигнутые еще на вокзале, обстреливают город. Зачем?.. Стрельба эта совершенно бессмысленная: немцы и гайдамаки не в крепости, а в разных местах города. Шансов попасть именно в них – никаких нет. А жителей уже переранили немало. В этом – весь большевизм. Все небольшевистские – враги. Весь остальной народ – для них ничто.

Я иду по близким улицам. У лавочки стоит кучка народа и толкует о том, что недавно по Шевченковской мимо этой лавочки проехали 17 немецких кавалеристов по направлению к институту. Их вел кто-то местный. Проезжая, они кланялись направо и налево встречающимся.

На Петровской улице какой-то солдат с приятным и умным лицом объясняет полет ядер. Крупный калибр – гудит и точно поворачивается в воздухе. Поменьше – свистят.

– Какой смысл большевикам, – спрашиваю я, – стрелять по городу?

Он пожимает плечами:

– Видно, что у них нет опытного командования. Есть пушки и пулеметы – и палят куда попало, хоть и без толку.

– Вон недавно, – говорит другой, – пролетело над этими местами большое ядро. Летело невысоко и потом разорвалось, так приблизительно над Кобелякской… Пошел дым белый, как облако. Какие там немцы? А своих верно перекрошило порядочно.

Рассказывают о случаях попаданий в дома и в людей… Начинаются безобразия и с другой стороны: хватают подозреваемых в большевизме, по указаниям каких-то мерзавцев доносчиков, заводят в дворы и расстреливают. Уже в середине дня пришел Георгий Егорович Старицкий^50, взволнованный, и рассказал, что в доме Янович была квартира, занятая, очевидно, красногвардейцами-грабителями. На них нагрянули, захватили, побоями вынудили указать места, где зарыто награбленное, и потом расстреляли… По другим рассказам, приводят в юнкерское училище, страшно избивают нагайками и потом убивают… Избивать перед казнью могут только истинные звери…

Это делается над заведомыми негодяями, грабителями. Но передают о случае, когда по простому указанию хозяйки на офицера-жильца, с которым у нее были какие-то счеты, его расстреляли на глазах у жены и детей…

<…>

13 апреля (31 марта). Зима точно вернулась с немцами. Третьего дня под вечер поднялась снежная метель, которая длилась и вчера. Сегодня лежит всюду снег. Холодный ветер.

Вчера у нас были два гайдамацких офицера. <…> Один – с сумасшедшими глазами. Много пережил. Его чуть не расстреляли большевики в Киеве. Теперь он только и говорит о необходимости убивать их всех, где ни попадутся. «У нас будет Республика, но не демократическая, а аристократическая…», «Нужно еще 120 лет, чтобы народ дорос до свободы, а теперь надо лупить и держать в повиновении» и т. д. Реакционная утопия! О гайдамаках отзывается как о сволочи.

Другой был молчалив и сдержан. Среди гайдамаков рядовых, оказывается, много русских и украинцев, – офицеров. Тут уже не программы. Большевистский идиотизм погнал их в эти ряды из простого чувства самосохранения…

– Многие у нас плакали, – говорит тот же офицер, – узнав о заключении мира и союза с немцами…

По его мнению, насилия будут длиться три дня. А там – хоть заведомый большевик – иди свободно. Отголосок старого варварства – завоеванный город отдавался солдатчине на три дня.

14 апреля (1 апреля). Вчера в вечернем заседании Думы Ляхович сделал разоблачения об истязаниях, произведенных над совершенно невинными и непричастными даже к большевизму жителями. <…>

Дума приняла резолюцию, предложенную гласным Товкачом: «Дума протестует против самосудов над свободными гражданами и требует, чтобы высшая военная власть приняла немедленно все меры и чтобы виновные понесли должное наказание». А в это самое время, когда Товкач, потрясенный почти до истерики докладом Ляховича, предлагал эту резолюцию, в центре города, против театра, расстреляли его брата…

<…>

<16 апреля (3 апреля) – 22 апреля (9 апреля)>

23 апреля (10 апреля). <…> Я диктовал Прасковье Семеновне свои воспоминания, когда мне сказали, что меня хочет видеть какая-то женщина. На замечание, что я занят, сказала, что дело касается меня и не терпит отлагательства. Я вышел. Женщина молодая, взволнованна, на глазах слезы.

– Я пришла сказать вам, что вам нужно поскорее укрыться. Приговорены к смерти 12 человек, в том числе и вы. Только ради Бога, не говорите никому… Меня убьют…

– То есть не говорить, от кого я узнал?.. Не могу же я скрыть от своих семейных.

– Да, не говорите, как узнали… Это очень серьезно… Мне сказал человек верный… Мы вас любим, хорошие люди нужны… Уезжайте куда-нибудь поскорее…

Я попросил ее достать список остальных обреченных и принести мне… Она обещала постараться…

Я вернулся и продолжал работать, хотя не скажу, чтобы сообщение не произвело на меня никакого впечатления… Начинается старая история: такие предостережения и угрозы мне приносили в 1905–1906 гг. со стороны «погромщиков» черной сотни… Теперь те же погромщики действуют среди вооруженных украинцев.

А виленский застенок действует по-прежнему: людей хватают, приводят в училище, страшно истязают и отпускают[329]. Людей этих отвозят в больницу, там составляют протоколы, сообщают военному начальству. Те «обещают», и все продолжается по-старому…

25 апреля (12 апреля). На днях немцы бомбардировали Решетиловку. Вообще бесчинства немцы производят большие. В городе держатся прилично. Трое жили у Будаговских и вели себя очень деликатно. То же говорят Семенченко о своих постояльцах. Но уже на 3-й или 4-й день из деревень стали приходить плохие слухи. Я разговаривал с крестьянами, привезшими больного к доктору Будаговскому из Нижних Млинов, под Полтавой. У них стоит немецкий отряд. Грабят бесцеремонно, угрожая револьверами. Хватают кур, гусей, забирают яйца и хлеб, режут свиней… И это из многих мест. Озлобление в деревнях растет. Один знакомый земляк Н., недавно пришедший с фронта, рассказывал, что он никак не может примириться с тем, что немцы, с которыми он только что воевал, распоряжаются в деревне и у него в доме. Сердце не терпит. Ночью уже стоял над спящими немцами с топором… Да Бог миловал, удержался. Готов бы, говорит, бежать за большевиками и вернуть их… Глухое озлобление и против «пашв», которые отдали Украину под немцев. В одной подгородней деревне мужики в одном доме уже кинулись с топорами и зарубили одного или двух немцев, а сами убежали. Дом был снесен до основания.

<…>

<29 апреля (16 апреля)>

9 мая (26 апреля). Сегодня молоденький офицер-украинец в сопровождении немецких пехотинцев явился ко мне с предписанием коменданта (украинского социалиста-революционера!!) Самойленко произвести обыск для отобрания оружия. Офицер конфузился и на мое заявление, что оружия у меня нет, решил уйти.

– Раз вы даете честное слово!..

– Позвольте… я предлагаю вам произвести обыск…

– Нет, нет…

И они пошли дальше, заходя в дома по какому-то списку. Очевидно, комендант Самойленко счел меня опасным… Третьего дня Прасковья Семеновна ходила к нему по поручению партии социалистов-революционеров объясняться по поводу обыска и ареста у одного из членов партии. Он, прежде всего, отказался объясняться по-русски, заявив, что он русского языка не понимает…

<…>

<15 мая (2 мая), 15 июня (2 июня)>

9 июля (26 июня). Пропустил так много интересного, что не надеюсь восстановить хоть сколько-нибудь систематично. Принимаюсь продолжать с чего попало.

Террор опять носится в воздухе. Сегодня в газете «Наша Жизнь»1 сообщают сразу о террористических актах на двух полюсах русской жизни.

«(От нашего корреспондента) Харьков, 25 июня. Из Москвы сообщают, что Николай II убит в поезде».

Эта мерзость есть вместе и огромная глупость: из слабого, безвольного, неумного человека, погубившего Романовых, делают трогательную фигуру мученика. Это очень на руку русской реставрации. Даже приверженцы монархии не стояли за Николая. Он, в сущности, был помехой для российского «роялизма». Его все-таки пришлось бы устранить. Это сделали какие-то глупые злодеи.

Второе известие:

«Убийство Володарского^51.

(От нашего корреспондента) Харьков, 25 июня. В Петрограде из-за угла убит председатель Совета рабочих депутатов Володарский».

О Володарском отзывы очень плохие: говорят – демагог в худшем смысле, интриган и человек жестокий! Тем меньше оснований создавать в его лице жертву. Террор изжил сам себя давно, еще при прежнем строе. Если первое время можно было говорить о «деморализации», вносимой в ряды правительства отдельными террористическими актами, то и это уже давно прошло. Среди многих убийств, подлых и жестоких, явился еще один вид: «из-за угла». И только.

17 июля (4 июля). Известие об убийстве царя опровергается. Известие о Володарском оказалось верно. Большевики считают, что это террористический заговор, причем… даже, оказывается (совсем по-старому), «англичанин гадит». О Володарском говорят, что он был нехороший человек и демагог в худшем значении слова… Но если это действительно террор, то лекарства не лучше болезни…

Носятся глухие слухи вообще… Идут «карательные экспедиции», а за ними обычные толки и предположения… <…> Вместо разумного сопротивления и борьбы действительных сил – пошли убийства из-за угла и дикие репрессии… Никого этим запугать нельзя, а для интеллигенции – роль са мая неподходящая: прислужничество перед массами, которые как раз не хотят признать лучшего, что может внести интеллигенция, – так прислужничество худшим: «убийствами из-за угла». И без того массы к этому склонны. Потакать этой склонности – не значит достойно служить народу…

Пишут, будто Михаил Александрович^52 скрылся. В газете глухо говорят и о местопребывании царя…

Сноски

1 Милюков – Павел Николаевич Милюков (1859–1943), русский политический деятель, историк и публицист. Лидер кадетской партии. Министр иностранных дел Временного правительства в 1917 г.

2 Бьюкенен – сэр Джордж Уильям Бьюкенен (1854–1924), британский дипломат, посол Великобритании в России перед началом и в годы Первой мировой войны и Русской революции (1910–1918).

3 Штюрмер – Борис Владимирович Штюрмер (1848–1917), российский государственный деятель. В 1916 г. был председателем Совета министров Российской империи, министром внутренних дел, а затем министром иностранных дел.

4 Распутин – Григорий Ефимович Распутин (1869–1916), крестьянин села Покровское Тобольской губернии. Приобрел всемирную известность благодаря тому, что был другом семьи российского императора Николая II, который, как и все члены его семьи, считал Распутина святым старцем. Вокруг личности Распутина и влияния мифов о нем на судьбу Российской империи ведутся многочисленные споры.

5 Юсупов – князь Феликс Феликсович Юсупов, граф Сумароков-Эльстон (1887–1967), последний из князей Юсуповых, известен как организатор и участник убийства Григория Распутина.

6 Ирина Александровна – Ирина Александровна Романова (1895–1970), княжна императорской крови, в замужестве – княгиня Юсупова, графиня Сумарокова-Эльстон.

7 Александр Михайлович – великий князь Александр Михайлович (1866–1933), внук императора Николая I.

8 Ксения Александровна – великая княгиня Ксения Александровна (1875–1960), дочь императора Александра III, сестра императора Николая II, жена великого князя Александра Михайловича.

9 Родзянко – Михаил Владимирович Родзянко (1859–1924), русский политический деятель, один из лидеров партии октябристов. Председатель Государственной думы третьего и четвертого созывов. Один из лидеров Февральской революции 1917 г., в ходе которой возглавил Временный комитет Государственной думы.

10 Протопопов – Александр Дмитриевич Протопопов (1866–1918), русский политик, крупный помещик и промышленник, член Государственной думы от Симбирской губернии. Последний министр внутренних дел Российской империи.

11 Вильсон – Томас Вудро Вильсон (1856–1924), президент США (1912–1921), инициатор вступления США в Первую мировую войну.

12 Пуришкевич – Владимир Митрофанович Пуришкевич (1870–1920), русский политический деятель консервативных взглядов, монархист, черносотенец. Организатор и участник убийства Григория Распутина.

13 Трепов – Александр Федорович Трепов (1862–1928), государственный деятель Российской империи, министр путей сообщения, председатель Совета министров в 1916 г.

14 Макаров – Александр Александрович Макаров (1857–1919), русский государственный деятель. В 1916 г. министр юстиции Российской империи.

15 Добровольский – Николай Александрович Добровольский (1854–1918), русский государственный деятель, последний министр юстиции Российской империи.

16 Лелянов – Павел Иванович Лелянов (1855–1937), предприниматель, почетный член Совета Императорского коммерческого училища, петроградский городской голова.

17 Бубликов – Александр Александрович Бубликов (1875–1941), инженер путей сообщения, член IV Государственной думы от Пермской губернии, прогрессист, после Февральской революции – комиссар в Министерстве путей сообщения.

18 Соня – София Владимировна Короленко (1886–1957), старшая дочь В.Г. Короленко.

19 М.А. Коломенкина – Мария Александровна Коломенкина, издательница книг и брошюр для народа, в том числе очерков и рассказов В.Г. Короленко.

20 Щегловитов – Иван Григорьевич Щегловитов (1861–1918), русский государственный деятель, министр юстиции Российской империи. Последний председатель Госсовета Российской империи (в 1917 г.).

21 Герасимов – Петр Васильевич Герасимов (1877–1919), русский политический деятель. Член III и IV Государственной думы.

22 Костя Ляхович – Константин Иванович Ляхович (1885–1921), муж младшей дочери Натальи Владимировны Короленко (1888–1950).

23 Керенский – Александр Федорович Керенский (1881–1970), русский политический и государственный деятель. Министр юстиции, затем военный и морской министр, министр-председатель Временного правительства и Верховный главнокомандующий (1917).

24 Ленин – Владимир Ильич Ульянов (основной псевдоним Ленин) (1870–1924), русский революционер, советский политический и государственный деятель, создатель Российской социал-демократической рабочей партии (большевиков), один из главных организаторов и руководителей Октябрьской революции 1917 г. в России.

25 Чернов – Виктор Михайлович Чернов (1873–1952), русский политический деятель, публицист и революционер, один из основателей партии социалистов-революционеров и ее основной теоретик. Первый и последний председатель Учредительного собрания.

26 Либер – Михаил (Марк) Исаакович Либер (настоящая фамилия Гольдман) (1880–1937), один из лидеров меньшевиков.

27 Дан – Федор Ильич Дан (настоящая фамилия Гурвич) (1871–1947), революционер и политический деятель, один из лидеров и теоретиков меньшевизма.

28 Троцкий – Лев Давидович Троцкий (Бронштейн) (1879–1940), революционный деятель, идеолог троцкизма. Один из организаторов Октябрьской революции 1917 г.

29 Плеханов – Георгий Валентинович Плеханов (1856–1918), теоретик и пропагандист марксизма, философ, видный деятель российского и международного социалистического движения.

30 Церетели – Ираклий Георгиевич Церетели (1881–1959), политический деятель России и Грузии.

31 Иорданский – Николай Иванович Иорданский (1876–1928), участник революционного движения в России, журналист, советский дипломат.

32 Дзевалтовский – Игнатий Леонович (Игнаций Людвигович-Марианович) Дзевалтовский (1888–1925), польский революционер, участник Октябрьской революции. Штабс-капитан гвардейского гренадерскою полка, отказался от участия в боях под Тарнополем и был судим в Киеве вместе с 79 другими, обвиняемыми в дезертирстве, был оправдан 3 (16) октября 1917 г. под давлением разложившейся части полков 11-й армии.

33 Маруся Лошкарева – Мария Николаевна Лошкарева (1891–1972), племянница В.Г. Короленко.

34 Сухомлинов – Владимир Александрович Сухомлинов (1848–1926), русский генерал от кавалерии, военный министр, генерал-адъютант.

35 Сережа Будаговский – Сергей Александрович Будаговский (1894 —?), сын доктора А.В. Будаговского, владельца дома, в котором семь я В.Г. Короленко арендовала квартиру.

36 Крыленко – Николай Васильевич Крыленко (1885–1938), советский государственный и партийный деятель, Верховный главнокомандующий российской армии после Октябрьской революции 1917 г.

37 В.А. Маклаков – Василий Алексеевич Маклаков (1869–1957), русский адвокат, политический деятель. Член Государственной думы второго, третьего и четвертого созывов.

38 Луначарский – Анатолий Васильевич Луначарский (1875–1933), русский революционер, советский государственный деятель, писатель, переводчик, публицист, критик, искусствовед. С октября 1917 г. по сентябрь 1929 г. – первый нарком просвещения РСФСР.

39 Ясинский – Иероним Иеронимович Ясинский (1850–1930), русский писатель, журналист, поэт, литературный критик, переводчик, драматург, издатель и мемуарист. До революции известный черносотенец, которому либерал Короленко отказывался пожимать руку, а после революции один из крупных деятелей Пролеткульта.

40 Сонька – Софья Константиновна Ляхович (1914–1993), внучка В.Г. Короленко.

41 Ю.В. Будаговская – Юлия Васильевна Будаговская (1857–1920), жена доктора А.В. Будаговского, хозяйка дома, в котором семья В.Г. Короленко арендовала квартиру.

42 Муравьев – Михаил Артемьевич Муравьев (1880–1918), офицер русской императорской армии, революционер (эсер), командир отрядов Красной гвардии и Красной армии. 9 (22) декабря 1917 г. назначен начальником штаба по борьбе с контрреволюцией на юге России. В январе-феврале 1918 г. командовал группой войск на Киевском направлении. 19 января вошел в Полтаву, где разогнал нелояльный к нему местный Совет, заменив его Ревкомом. При занятии Полтавы приказал расстрелять 98 юнкеров и офицеров местного юнкерского училища.

43 Сергей Малышев – Сергей Андреевич Малышев (1854–1921), муж А.С. Малышевой (урожд. Ивановской), сестры жены В.Г. Короленко, бывший участник революционного движения.

44 Каледин – Алексей Максимович Каледйн (1861–1918), русский военачальник, генерал от кавалерии, деятель Белого движения.

45 П.Д. Долгоруков – князь Павел Дмитриевич Долгоруков (1866–1927), общественный и политический деятель, крупный землевладелец, один из основателей партии кадетов.

46 Раковский – Христиан Георгиевич Раковский (1873–1941), советский политический, государственный и дипломатический деятель. Участвовал в революционном движении на Балканах, во Франции, в Германии, России и Украине.

47 Костя – см. Ляхович Костя.

48 Авдотья Семеновна – Евдокия Семеновна Ивановская (по мужу – Короленко) (1855–1940), русская революционерка, народница, жена писателя Владимира Короленко.

49 Прасковья Семеновна – Прасковья Семеновна Ивановская (по мужу Волошенко) (1852–1935), российская революционерка, террористка, член партии «Народная воля» и партии социалистов-революционеров. После смерти мужа в 1908 г. жила в семье В. Г. Короленко.

50 Георгий Егорович Старицкий – Георгий Егорович Старицкий (1867–1945), адвокат, 25 мая 1917 г. был назначен обер-прокурором I Департамента Правительствующего Сената. Во время занятия Полтавы Добровольческой армией – губернатор Полтавы.

51 Володарский – В. Володарский (настоящее имя Моисей Маркович Гольдштейн) (1891–1918), деятель российского революционного движения, с 1917 г. – большевик.

52 Михаил Александрович – великий князь Михаил Александрович (1878–1918), младший брат Николая II; в его пользу Николай II отрекся от престола 2 марта 1917 г. Передал свои права Временному правительству. В марте 1918 г. по решению Совнаркома был отправлен в Пермь, в ночь с 12 на 13 июня 1918 г. убит большевиками.

Зинаида Денисьевская

Зинаида Антоновна Денисьевская (1887–1933) – сельская учительница, сотрудница Воронежского сельскохозяйственного института.

Зинаида Денисьевская родилась в 1887 г. в семье, принадлежащей к воронежской образованной элите. Зинаида научилась читать, когда ей было 4 года. Она с детства отличалась тихим и замкнутым характером. Лучшим ее другом, по ее признанию, был ее отец, учитель естествознания, а затем и директор гимназии, где училась его дочь. Еще в гимназические годы Денисьевская мечтала о преподавательской деятельности.

Окончив университет, Зинаида Денисьевская стала сельской учительницей, учила дорогих ее сердцу мальчишек. Затем в течение 10 лет работала на птицеводной опытной станции, незадолго до смерти начала читать лекции в Воронежском сельскохозяйственном институте.

1916–1918. 29 лет – 31 год. Воронеж

1916

18 октября (5 октября). Утро. Меня удивляет вот что: живу я на земле в такое время, которое, может быть, не будет иметь себе подобного во всей будущей истории человечества, а между тем занимаюсь мелочами, и мысли и переживания мои какие-то узколичные или профессиональные. Отчего так?.. Мне стыдно перед самой собой. Хочется ближе слиться с общею жизнью, сознавать руководящую идею всего происходящего, а мне некогда! Ежедневная работа отнимает все время и силы.

26 ноября (13 ноября). <…> Вообще я ни во что определенно не верю, кроме того, что все идет по неизбежным определенным законам, что от судьбы не уйдешь. Если России суждено быть счастливым государством, она станет им, если нет – ничьи отдельные усилия не помогут. А мое дело в жизни – воспитание мальчишек. Как идут некоторые люди по призванию к крестьянам, так я иду к мальчикам моим. И в этом понятный мне смысл моей жизни.

1917

19 марта (6 марта). Ах, Господи, как поумнел русский народ!.. Читаю запоем газеты. Все вдруг поняли значение порядка в жизни, все рассуждают как-то разумно. Даже мальчики и девочки. Правда, часть из них требует немедленно прекратить войну, часть путает «монархию» и «анархию» (Башкатов, III кл.), но на то они и дети. <…> Думаю, что надо будет объяснить ученикам значение наиболее употребительных теперь выражений: конституция, монархия, республика, верховная власть и т. п. Как хорошо! Я все больше и глубже радуюсь, и так хочется энергичнее и активнее принять участие в общей жизни. Я не бываю на собраниях и митингах. Но утешаю себя тем, что все силы свои отдаю учительству. Я вкладываю душу в своих мальчиков, все мысли и чувства стараюсь перелить в них. <…>

7 мая (24 апреля). <…> Как я отношусь ко всему происходящему в России? Мне немножко тревожно и досадно, что в России революция идет так безалаберно, что узость классовых интересов заслоняет общечеловеческие, что рабочие и солдаты не могут понять исторических задач государства. Временному правительству я верю, люблю его, уважаю и восхищаюсь им. <…> Я не живу – я смотрю. Работа моя – учительство – больше захватывает меня.

2 октября (19 сентября). Меня изумляет и огорчает то злорадство и брюзжание, которое теперь приходится слышать почти везде от интеллигентных людей. Нет правильного исторического взгляда на события, везде полное непонимание общих причин, исторических законов; везде и на все – личная точка зрения.

17 ноября (4 ноября). Вечер. 6 час. <…> Папа говорит, что большевики, в общем, побеждают в Петрограде и в Москве, что Керенский^1 исчез. Я не верю в провокаторство Керенского. И меня тревожит и пугает победа большевиков. Я им не верю. У них нет ни честности, ни ума; я не говорю об исключениях, но масса их темна и зла. Я думаю о социализме. В нем высшая справедливость и высшая любовь, но он не может быть достигнут путем большевистского бунта. Потому что сущность людей не меняется сразу. А в человечестве, возможно, наши русские слова о мире всего мира, о братстве произведут сотрясение и дадут толчок к движению к добру. Не знаю, не знаю. Я пытаюсь осмыслить, понять, разобрать происходящее и делюсь на две части – мысль все принимает, и хорошее, и плохое, как камни для построения здания революции, сердце – болит и тоскует и жадно ищет пути доброго и красивого.

25 ноября (12 ноября). <…> Я – обыкновенный русский человек. Я люблю природу, люблю детей и люблю полезный труд. Ни зависти, ни злобы у меня ни к кому нет. Я хочу работать, жить, никому не мешать, и чтобы мне никто не мешал. Я испытываю отвращение ко всякому насилию. И вот судьба помещает меня в котел русской революции. Стать в ряды борцов какой-либо партии я не могу, я не способна к борьбе. Мирная работа сейчас очень затруднена. Кругом кипят партийные страсти. И во мне они вызывают, главным образом, тоску и отвращение. Не то нужно. Нужна любовь, а не зверство. Нужна честная борьба, а не вербовка в партию громкими лозунгами темных людей, что делается сейчас кругом. Я понимаю: русский народ настрадался и потому полон бессмысленной злобы. Все это перегорит. Но… ах, Боже мой, зачем же так страшно развилось опять пьянство по деревням и городам?! Отравляет и тело, и душу свою народ. Отчего с этим злом не борются партии?.. А впрочем, может быть, после установления общего порядка и начнется с ним борьба. Сразу всего охватить невозможно. Только безумно жалко случайные жертвы, павшие в революции. Какой в них смысл? Я не понимаю, но, верно, в конечном счете, он есть. <…>

1918

Странное положение занимаю я в жизни: ни к какой партии, ни к какому классу я не принадлежу целиком, никакую национальность я не презираю и не возвышаю, ничьи взгляды не разделяю безусловно. И потому я вечно между двух стульев, вечно «не горячая и не холодная». И потому одинока. Я не большевичка, но и не браню их огульно, я считаю, что нашествие немцев, полезное для упорядочения жизни текущего момента, глубоко вредно для России, и мне грустно за русский народ, за его судьбу. А сейчас почему-то очень многие с радостью ждут прихода немцев. Бранят социалистов. Большевики как будто подписали мир, но война продолжается. Взяты Нарва, Псков, Гомель, Киев. Что ждет Воронеж?.. <…>

<…> Отступающая, недисциплинированная Красная армия начинает вести «внутреннюю войну с капиталом и буржуазией» в виде грабежей и насилия над всеми, кто кажется им побогаче. К буржуазии же причислена и вся интеллигенция, хотя бы и такая пролетарская, как учительство. Ах, сколько сейчас всевозможных ужасных переживаний у людей! Слушаешь рассказы, и то все холодеет. Эти обыски пьяными, грубыми не то солдатами, не то жуликами, постоянная угроза револьверами, убийства, стрельба по улицам. В каких тяжелых условиях заканчиваем мы учебный год! Напрягаю последние силы. Сердцу становится все хуже и хуже. Тревога за папу и маму и других людей, страх и за себя – расшатали совершенно нервы. Жизнь обратилась в почти сплошное мученье. А тут еще угроза прихода немцев и голода. Господи, Господи, долго ли еще терпеть?! Дай сил на это терпенье, дай бодрости! Вероятно, во всех этих несчастьях есть великий смысл и глубокое значение для русского народа и, может быть, для человечества. Я покоряюсь неизбежному, но только прошу: сохрани близких мне живыми и дай мне силу и крепость!..

Страстная Суббота. <…> Я устала. И, должно быть, все-таки я много пережила тяжелого, иначе почему бы я была такая невеселая теперь!.. Верно, так незаметно одна за другой обрывались струнки в душе, и она опустела. Раньше она умела находить в себе отзвуки весны, а сейчас – пусто, одиноко и скучно в ней. И даже писать о таком состоянии скучно и не хочется. Я не верю, чтобы это была духовная смерть. Это – болезнь. Я растерялась под напором революции, перед этой вечной угрозой смерти, грабежа, испуга, потери близких людей – и еще не могу «принять» действительности.

Сноски

1 Керенский – Александр Федорович Керенский (1881–1970), русский политический и государственный деятель. Министр юстиции, затем военный и морской министр, министр-председатель Временного правительства и Верховный главнокомандующий (1917).

Константин Ананьев

Константин Васильевич Ананьев (1897 – ?) – прапорщик 405-го пехотного Льговского полка, участник Первой мировой войны.

Константин Ананьев родился в мещанской семье весной или летом 1897 г. в Санкт-Петербургской губернии. Он окончил 6 классов Придворной певческой капеллы.

Сразу после окончания обучения юноша, движимый патриотическим чувством, поступил во Владимирское военное училище, куда был зачислен 14(1) января 1916 г. на четырехмесячный курс ускоренной подготовки офицеров. 14 (1) мая К.В. Ананьев получил офицерский чин прапорщика и был направлен на службу в 159-й пехотный запасной батальон. Однако при первой возможности он ушел на фронт – в 405-й пехотный Льговский полк 102-й пехотной дивизии.

Летом 1916 г. Льговский полк выступил на фронт и занял позиции на реке Стоход. Осенью дивизия была включена в состав Особой армии генерала В. И. Гурко, пытавшейся развить наступление на Ковель, закончившееся неудачей. Несколько месяцев Льговский полк стоял на Стоходе, неся значительные потери. Он был снят с фронта и переведен в резерв после Февральской революции 1917 года.

Прапорщик Константин Ананьев оставался на фронте до конца 1917 г. Как сложилась его дальнейшая судьба, неизвестно.

1915–1917. 18–19 лет. Волынская губерния, в районе реки Стоход[330]

Печатается по изданию «Господи! Скоро ли кончатся наши муки!..»: дневники прапорщика К.В. Ананьева // Первая мировая: взгляд из окопа / Предисл., сост. и коммент. К.А. Пахалюка. М. – СПб.: Нестор-История, 2014.

1915

24 января (11 января). Сегодня поехал в Капеллу[331] и узнал, что все товарищи приняты в училище и зачислены на январский курс. Сразу же я отправился во Владимирское военное училище[332] на мед. осмотр, и там мне сказали: «Желаете, являйтесь сегодня». Я, конечно, согласился и за 2 часа приехал в Капеллу, успел сыграть выходной экзамен на контрабасе и получить «5».

К 3 ½ час. дня я, радостный и довольный, почти бежал к трамваю, и мне казалось, что он так тихо меня везет, как никогда. Все-таки я благополучно дошел до училища и с робостью и боязнью вступил на его порог, последний раз – штатским. Явился к дежурному офицеру. Минут через 40 я, уже одетый в юнкерское одеяние, шествовал в зал для слушания лекций…

Перенесусь на ½ года вперед…

1916

14 июля (1 июля). Я уже 1 мая надел офицерские погоны – теперь лечу на позицию.

Итак, мое желание осуществилось – попасть с офицерскими погонами на позицию. Не мог я усидеть больше 1½ месяцев в 159 пех. зап. полку: тоска, хоть и в город съездишь, и на занятиях иногда перестараешься, но все хочется чего-то другого, более существенного, чем это, – это прозябание по году и ½ года в запасном полку. Видишь, как многие стараются остаться в полку как можно дольше и бледнеют при вести о командировании…

Невероятно долго тащится поезд, сейчас 10 час. вечера, а выехали в 4 часа, до Луцка всего 12 верст. Поезд остановился где-то в лесу у землянок, видно, что зимовала какая-то большая часть. Почти по всему пути телеграфные столбы подпилены и поставлены новые. Побродив, мы пришли в вагон и улеглись спать…

26 июля (13 июля). Толчок – я проснулся, посмотрел на часы – 8 час. утра – и это поезд все тащится до Луцка. Какие-то разоренные избы, поля – все застыло, несмотря на близость войны.

Проехав еще минут 10, мы узнали, что дальше поезд не идет, т. к. вокзала не существует – разрушен до основания. Вынесли под откос вещи офицеров на фронт; и не можешь оставаться среди таких…

Многие говорят: «Вы подумайте, что, быть может, ожидает вас там». Действительно, может случиться и нечто ужасное – все бывает, но неужели можно думать – на занятиях, лежа в тени на траве, когда кадр стареет,[и при этом] учить, что здесь приносишь пользу. Правда, не все такие, есть и такие, которые приносят и здесь громаднейшую пользу – подготавливая будущих и воодушевляя старых бойцов за Родину.

Конечно, само собой понятно, что рвение попасть на фронт не ограничивается желанием пострадать за Родину, здесь, помимо всех патриотических чувств, проглядывает и черточка эгоизма, т. е. одновременно оно приносит пользу как другим, так и себе, кто этого не скажет по чистой совести.

Хотя действительно будет тяжело на позициях, но ведь миллионы людей выносят все, так почему же мне, здоровому, молодому, не вынести – пустяки. Нуда там видно будет. Что будет, то будет?!

14 мая (1 мая}. Сегодня день великий, день, который останется навсегда в памяти каждого юнкера, произведенного сегодня. Как-то не верится, что через несколько часов будешь офицером… Хотя все приготовленные одеяния: китель, офицерское снаряжение, – все говорит о чем-то радостном, которое произойдет очень скоро… и которого так нетерпеливо дожидались 4 месяца.

Наконец в 9 час. послышалось известие: «Стройся на производство», и мы на скорую руку становились, толпились и весело болтали, называя друг друга прапорщиками и гг. офицерами. Вот мы уже стоим в зале, где нас при поступлении исследовал медицинский осмотр, куда мы вошли статскими, а выйдем… офицерами, почти не слушая чтение разных приказов и пр., мы ждали телеграммы Государя Императора[333] о производстве, которую с большой торжественностью прочитал нам начальник училища г[енерал]-м[айор] Пестриков. Долго мы кричали «ура!» Государю и семье и начальствующим миром и пели гимн раза 4. После этого нам каждому выдали по приказу о производстве, и каждый, найдя свою фамилию, складывал приказ в длину вдвое и клал под погон. После этого нас поздравляли свои офицеры. Итак, я – офицер.

Затем был молебен, после которого мы, счастливые и довольные, толпой, не строем, пошли переодеваться. Переодевшись, я пошел на улицу искать извозчика. Надев 1-й раз в жизни офицерский мундир, мне как-то не верилось, что я действительно в нем, и, идя, первое время не мог не улыбаться и косо поглядывать на стекла, в которых было мое отражение!!! Но иногда, хотя и странно, я готов был опять превратиться в юнкера, но все-таки в конце концов я сладил с собой и понял, что из себя представляю.

Был у многих знакомых. Все с довольными лицами поздравляли меня.

18 мая (5 мая). Сегодня еду в Аткарск. С училища был расчет 3-го[мая], и вечером я был у мамы крестной, а 4-го, распрощавшись с миленькими Лисяшей и Масяшей, я уехал на Сиверскую[334].

Утром до поезда с Зиной съездили на кладбище на могилу папы. Ах! Папа! Папа! Зачем тебя нет сейчас, почему ты так рано умер, не благословил нас на войну, прости, прощай! Вечером, распрощавшись с провожавшими меня родными, я уехал к месту своего служения.

Во все время прогулок я был в веселом расположении духа, да как же: новая жизнь, служба и пр. – все кажется как-то радостно и весело. Приехал также и Леня с позиций, когда узнал, что я еду, приехал на вокзал. Как все-таки обидно – почему его до сих пор не произвели в чиновники, а мне пришлось стать чином выше его, даже как-то неудобно, ведь я младший брат и только 20-го мне исполнилось 19 лет.

Наконец наш Всеславный Аткарск. Остановились компанией 4 человека в гостинице.

21 мая (8 мая). Вскоре мы уже ехали по двое в лагерь, в полк, представляться полковому ком[анди]ру и всему нач[альст]ву. Я ехал с прапор[щиком] Красовским, мы очень хотели попасть в одну роту. Как забились наши сердца, когда мы завидели ряды блестящих на солнце палаток! Что-то ожидает нас здесь? Въехали в лагерь: как здесь кипит жизнь, солдаты так и снуют по всем направлениям… Вот мы уже, подтягиваясь, стоим у полковой канцелярии. Вскоре представились адъютанту. Меня и Красов[ского] назначили в одну роту – 4-ю. Здесь случайно находился и наш ротный ком[анди]р подпоруч[ик] Тибенко, георгиевский кавалер, довольно симпатичный человек.

Узнали, что идет полковой командир, ген[ерал]-м[айор] в отставке полковник Гаврилов, мы по-юнкерски разобрали складки, заволновались. Начали представляться, волнуются, запинаются, но моя очередь прошла довольно сносно. Сказав небольшую речь, он ушел, мы вздохнули посвободнее…

Вот я и Крас[овский] уже в палатке заместителя ротного – прапор[щика] Ляшенко, познакомились, и, узнав, что можно приехать завтра, мы уехали в город, где провели остаток сегодняшнего и до 9 вечера следующего дня, шатаясь по саду, в кинотеатр и пр.

23 мая (10 мая). Стали посещать занятия, вперед все интересовало, но в конце концов только и думаешь, как бы удрать отсюда куда-нибудь подальше… Полк не совсем сформированный, своих кухонь нет, обоза нет. Людей в ротах тоже не хватает. Полковой ком[анди]р полк[овник] Гаврилов, ген[ерал]-майор в отставке, делами полка почти не заведует, а все делает адъютант. Живет он со своей племянницей (женой), которая тоже оказывает свои давления, что чувствуется на парадах и смотрах. На занятиях никогда не бывает, поэтому гг. офицеры почти все ленятся да покуривают. Между прочим, он носит погоны полковника и заставляет всех, не исключая и гг. офицеров полка, называть его Превосходительство. На этой почве были инциденты, некоторые отказывались так его называть. На параде полк ответил: «Превосходительство!», а сотня казаков: «Ваше сок родь!»[335] Я, приехав в полк, почти сразу увидел это, и как-то не по себе показалось мне здесь, не видя той железной училищной дисциплины, и через 3 недели подал рапорт о назначении в действ[ующую] армию и скоро, не видя назначения, выхлопотал разрешение ехать с маршевой ротой – с 4-й, т. е. нашей. Но…

5 июля (22 июня).…пришло извещение о назначении 14 офицеров в действующую армию одиночным порядком, я сразу же полетел к полковому ком[анди]ру и попросил меня назначить в списки этих офицеров, а меня заменить другим офицером, и таким путем я был назначен ехать на фронт.

7 июля (24 июня). В 2 час. прощался со своей ротой, сказав несколько слов, и поспешил уйти, чтобы не разволноваться, но солдаты, догнав меня, начали мне крики «ура!» кричать. И через 15 мин. мы, распрощавшись с денщиками, под крики «ура!» выстроенной нашей роты, махая им фуражками, выехали из лагеря, а в 11 час. вечера, искренне и сердечно распрощавшись с офицерами, провожавшими нас, мы уехали из Аткарска и долго смотрели на светящийся в темноте ночи наш лагерь, где все-таки иногда время проводили очень хорошо.

10 июля (27 июня). Приехал к Тане в Михайловку, обрадовав их приездом.

Время проводили: утром и день дома, а вечер с Марусей Шумиловой, которая, правда, производит на меня очень милое и славное впечатление. По правде скажу, мы иногда очень страстно целовались, но дальше ничего, да и действительно, что потом было бы с ней, когда я уехал на позиции. Она бы пропала во цвете лет, и на моей совести лежал бы большой грех, а она так хороша и мила, и я к ней привязался и даже полюбил, и она отвечает мне этим же. Ах! Как жаль расставаться с нею в последний раз, и я пожелал ей «никогда не заходить дальше поцелуев»…

…Как быстро пролетело время, и я уже мчусь, сделав пересадку в Воронеже, в Киев, в этот старый таинственный город для меня.

Киев особенного ничего не представляет, жизнь идет, как и везде, почти нигде, за исключением вокзала, не заметно войны.

Прогуливался по городу – город красивый, по улице вниз-вверх, и только масса старинных церквей, и Киево-Печерская Лавра, и Софийский собор, где я купил себе иконку и прикладывался к мощам святых.

Замечательный вид с Царского сада – люди прямо как муравьи. А внизу под обрывом течет Днепр, по которому скользят беленькие пароходики. Был в театре. Остановился в гостинице «Ялта» <…>, встретил наконец товарищей – решили дальше действовать вместе.

Получили из Киевского распределительного пункта предписание отправиться в штаб 36 бригады в Ровно, и, проведя последний вечер очень хорошо, мы на следующий день, ничего не купив, хотя и собирались, выехали из Киева.

21 июля (8 июля). Придя на вокзал, мы нашли наш поезд уже набитым сверх-сверх нормы, но заставили носильщика устроить вещи, хоть на крыше, т. к. ехать надо. Поезд тронулся – мы ехали в I классе, но внутри все было завалено вещами, и половина площадки тоже, и в остальном пространстве – считая и ступеньки – расположились 11 офицеров. Само собою понятно – как ни смешно и ни странно, – пришлось всю дорогу стоять на ступеньках вагона, прочно уцепившись и плотно закутавшись, погода была прескверная. Таким путем доехали до Казатина, дальше, пересев в крупный вагон, поехали в Ровно.

Местность уже с проволочным заграждением и окопами. Ехать тоже пришлось на площадке, народу тьма, и всё военные и военные.

Около 40 мин. стояли под горой наши поезда – не пропускали, и наконец, медленно подняв на гору при 2 паровозах, подкатили к ст. Ровно. Целый вокзал набит военщиной, и почти все боевые. Вещи оставили на вокзале, сами пошли к коменданту, который хотя и знал, но не сказал, где штаб 36-й бригады. <…>

В 12 час. пошли к этапному коменданту, откуда нас направили обратно на ст. Здолбуново. Поехали в товарном вагоне, откуда только что убрали лошадей, поставили кое-как доски и под свист дождя и под улыбки солдат поехали в Здолбуново. Там, к кому ни обратись, никто не говорит, где штаб бригады. Хорошо, что нашел товарища 159 полка, и он свел нас туда. С виду никто не скажет, что это штаб: небольшое здание, как все, но с небольшой бумажной красивой вывеской. Отсюда нас опять отправили в Ровно в штаб 34 бригады, а где он, опять никто не сказал. Обратно ехали с транспортом на возах, удобно и мягко. В Ровно с трудом отыскали штаб бригады, там ждали около 6-ти часов предписания и наконец получили – с назначением в 269 полк, а где он???

Кстати сказать, мы действуем вчетвером, и у одного 2 руб., ау остальных ни копейки. Сегодня не на что обедать, а что дальше – не знаем. А еще надо и в гостинице заплатить, и вещи выкупить из багажа, а также есть и завтра, и следующие дни. Да, никогда не был в таком бедственном положении – обращались и к комендантам, но нигде никаких авансов не дают. Сегодня ничего, товарищи накормили меня и других, но что дальше?!

24 июля (11 июля). Кого ни спрашивали, никто не говорит, где 269 бат[альон], наконец какой-то солдат смилостивился и сказал, с трудом и мытарствами отыскали батальон и канцелярию. Не успели подать рапорт о прибытии, как уже я пишу рапорт об отбытии в 102 дивизию в Льговский полк. 3-х остальных оставили прибыт., а я, как с начальной буквой «А», попал первым в 102 див[изию]. Так, значит, еще не все кончилось, еще пока найдут дивизию и полк, Господи!!!

Едем! Нашел товарищей будущих в 102 див[изии], и едем завтра на поиски дивизии. Вечером, встретив Савельева и Иванова, пошли в 269 бат[альон] брать аванс и только после долгих разговоров он дал на 5-х… 15 рублей, ой! Ой! До чего дошло! Ужас!

А есть хочется, живот так и подводит. Хорошо, Борис Иванович зазвал чай пить и угостил сыром, колбасой и даже пирожным. Но все-таки как же дальше, пока есть 3 руб., но это что, ведь как ничего?

25 июля (12 июля). <…>

В 11 час. мы, попив чаю, хотели уходить, но пришел Мальнов, посидели, поговорили и вспомнили про счет, который предъявил хозяин, – на 16 руб. 50 коп., а у нас всего 2 р. 80 коп. Я заявил, что за самовар и постель заплачу 1 руб., а за квартиру пусть идет к коменданту, хотя хозяин и хозяйка долго спорили с нами, говоря, что комендант им не платит. Но я все-таки, не имея совсем денег, не мог заплатить свою долю, так и выехал, скорее вышел, забрав свои манатки, на вокзал. Хорошо, что хоть нога немного прошла, а то совсем бы дело корявое было.

Бродя по вокзалу, я раздумывал и советовался с этим прапор[щиком], закусить здесь или нет, т. к. денег оставалось всего 1 руб. 35 коп., и все-таки не выдержал и заказал одно 2-е блюдо, иначе бы, наверное, набросился на хлеб, стоящий на столе. Прибежал Мацута, взял вещи с храпением, он говорит, что я должен заплатить, но я отказался от такой мысли. Смотрю, он через 15 мин. является и говорит – тоже еду, тоже форменным образом, как и я, сбежал с гостиницы, а тем, бедным, придется расхлебывать всю кашу.

Луцк – город довольно обширный, и здания в нем, за исключением очень немногих, и то на окраинах, остались все целы; жителей сравнительно немного, но все же есть и исключительно жиды, которые оставались здесь во время австрийского владения городом. Время от времени появляются австрийские аэропланы – обстреливать город. Были на питательном пункте – т. е. в товарном вагоне, приспособленном в столовую. Там нас бесплатно покормили обедом и чаем. Расписались в книге посетителей, я написал: «Обедал и нашел все в исправности. Прапорщик] Ананьев». В этой книге попадаются такие надписи, что тошно делается. Подождав с 12 час. дня до 6-ти часов вечера, мы наконец получили долгожданные подводы для отъезда в штаб дивизии. Сначала ехали все вместе – 10 подвод, но уже когда совсем стемнело, мы, 102 дивизия, очутились одни. Остальные 7 подвод исчезли. Стало уже совсем темно около 12 ночи. Попали на этапного коменданта и узнали, что поехали совершенно в другую сторону… Вот так фунт, это значит ночевать в телеге… Кстати, здесь нашлось помещение для проезжающих офицеров, и мы остановились там ночевать…

Попали мы сюда из-за артиллерийского] поручика, который будто бы знал дорогу и велел ехать прямо. Действительно, он попал, куда ему было нужно, а мы залетели черт знает куда. По шоссе всю ночь мчались автомобили, ехали обозы, транспорты, грохот стоял неимоверный.

27 июля (14 июля). Встал около 10 час. Напившись, мы отправились на поиски дивизии. Нашли мы дивизию только в 11 час. вечера, в какой-то несчастной Марииновке, из-за которой блуждали целый день.

Около часу дня захотелось есть до ужаса, хотели взять у солдат хлеба и хоть им закусить, но, скрепя сердце, поехали дальше, около 3-х час. дня нечаянно наскочили на штаб корпуса, здесь еще от нас отстало 2-е – назначили в 125-ю дивизию. Напились чаю – поехали дальше, почти у каждого спрашивая, где дер. Марииновка. Местность красивая, и, если бы не война, очень хорошо бы здесь жилось. Поля все кругом засеяны, и хлеб очень хороший. Везде по лесам стоят отряды кавалерии. Вдали слышна канонада. По небу разбросаны наблюдающие аэростаты, вдали в виде точек виднеются аэростаты противника. В пролетающие аэропланы наша артиллерия пускает снаряды, но, очевидно, безрезультатно – т. к. аэроплан продолжает лететь, держится на большой высоте. На пути закусили в передовом лазарете <…>. Уже начало темнеть, а мы в самом веселом расположении духа, посмеиваясь над войной. Все еще не можем найти дивизии. Наконец, спросив толкового писаря, узнали, что штаб дивизии недалеко, и поехали по верному направлению, и только, по пути заехав в 405-й полк, в 11 час. попали в 102-ю дивизию. Там нас устроили на ночлег в халупу, и, несмотря на мчавшиеся по дороге зарядные ящики, обозы с понтонными местами и пр., мы скоро заснули блаженным сном.

28 июля (15 июля). Проснулись под дребезжание стекол и дрожание земли от гула канонады, т. к. штаб дивизии[находится] всего в 3-х вер. от передовых позиций. Умывшись, хотели идти пить чай в оф[ицерское] собрание, но задержались, глядя на шесть австрийских аэропланов, бросавших бомбы и стреляющих по всем направлениям… Солдаты совершенно спокойно относились к происходившему. Я выходил из халупы с товарищами, надевал снаряжение, и вдруг смотрю – солдаты бегут, кричат. Товарищи слились с солдатами. Над головой послышалось жужжание снарядов, и вблизи начали рваться снаряды. Поднялась суматоха, солдаты бегут, некоторые попадали в ужасе на землю, бледные, прижимались к стенам зданий, а снаряды рвутся рядом. Вот уже бегут раненые, один упал, раненный осколком в грудь, и молит о помощи, но никто не обращает внимания, все полны желания спасти собственную шкуру и мечутся на всех направлениях. Я догадался, что обстреливают штаб дивизии с точнейшим попаданием. Снаряды рвались везде, и в халупах, и у палаток, и угодили прямо в дивизионную канцелярию, убив наповал работавших трех писарей, четырех телефонистов и дивизионного казначея. Один писарь побежал в лес, но и тут его достало и тяжело ранило. Я, слыша над собою жужжание снарядов и разрывы по всем сторонам, не знал, куда идти, и решил искать товарищей. На ходу застегивая снаряжение, я шел, спрашивая у перетрусивших солдат о товарищах, но никто их не видел. Вперед я наклонялся, заслышав снаряды, но потом решил, что это бесполезно. Пошел в халупу, но подумал – еще задавит, и пошел бродить. Вот уже и раненые, некоторые бегут, а кровь течет из спины, у другого – из головы, некоторые уже лежали, истекая кровью. Смотрю, за деревом вместе с солдатами, бледный и дрожащий, прячется кавалерийский поручик. Я уже решил, что везде достанет, и потому шел куда глаза глядят, зашел в канцелярию, оттуда телеграфируют: «Сейчас разорвался снаряд и убил 8 чел.». Перепугав и переполошив всех с ½ часа, обстрел прекратился, наделав раненых и убитых около 15 чел. Самое скверное впечатление – это суматоха, беготня, трусость, не только солдат, но и офицеров. Но слава Богу! Первое боевое крещение обошлось благополучно, и я остался цел, хотя в 2-х саж. от меня нашел неразорвавшийся снаряд. Как видно, наши войска наступают, канонада поднялась невероятная. Говорят, 40-й корпус прорвал линию окопа противника. Около 12 час. дня нам подали подводу, и мы уехали из дивизии, получив предписание в учебный батальон – в тыл за 25 верст. По правде сказать, вздохнули посвободнее…

В 2 час. дня приехали в уч[ебный] бат[альон], есть хочется до ужаса, а денег нет. Но здесь нас накормили и напоили. Отсюда происходит пополнение офицерами и солдатами дивизии. Батальон стоит в лесу в палатках, а гг. офицеры и должностные учреждения помещаются в халупах. Офицерское собрание в избе, выкрашенной внутри мелом и черными линиями в виде обоев. В собрании нужно предъявлять талоны для обеда и ужина, которые приобретались за 50 коп. у официанта, но у вновь прибывших, также и у меня, нет ни копейки денег, и мы, естественно, ничего не платим, а только записываемся.

Местность кругом очень дивная: леса, полные зелени, поля, засеянные наилучшим хлебом.

Мы устроились в халупе – 8 чел. – без окон и дверей, но устроились так хорошо, что лучшего здесь желать нельзя.

29 июля (16 июля). Занятия идут здесь так же, как и во всех запасных батальонах. Мы еще на занятиях не были и не собираемся, а ждем ежеминутно назначения на фронт. 7 чел. сегодня уехало в 407-й Саранский полк, наверное, скоро и наша очередь.

31 июля (18 июля). Утром нас разбудила трескотня пулеметов и гул орудий: это наши обстреливали неприятельский аэроплан, который летел очень низко и обстреливал нашу деревню. Скоро его прогнали из расположения части.

Получили записку от батальонного, прапор[щика] Семенова, с предложением явиться на занятия – назначен в 3-ю роту, но на занятия вечером не ходил, т. к. нога все еще продолжает болеть. Надо сказать, что этот самый Семенов очень жестокий человек по отношению к солдатам, бьет их по лицу без всякого стеснения и жалости, не только рукой, но и палкой. Все солдаты отзываются о нем как о чем-то ужасном и боятся его хуже, по их словам, снарядов. Я не понимаю такого жестокого обращения с людьми, которые не сегодня-завтра вступят в бой с врагом и будут ранены и даже убиты; хотя говорят, что он был выводным в тюрьме, тогда все понятно, он еще до сих пор не может очухаться от тюремной атмосферы, перенес ее оттуда – сюда.

Днем насобирали грибов, а вечером нам их сжарили в офицерской кухне, и мы их с величайшим наслаждением уничтожили, хотя и без сметаны, которой здесь ни за какие деньги не достать.

Сегодня что-то целый день канонада не переставала гудеть, и заснули мы под ее пение.

<…>

3 августа (21 июля). Сегодня я проснулся час. в 12 ночи и долго не мог заснуть. Слышу, как везде в деревнях, крики петуха – единственного петуха не только в деревне, а может быть, и в уезде, и как-то одиноко, жалостно и жутко слышать этот крик под треск выстрелов, несущихся с позиций, и что-то крадется в душу, в самую глубину… Мерещатся разные ужасы войны… Но сон одолевает, и опять уносишься далеко от «этого». Нога все еще не проходит, подал рапорт о болезни и прошел в приказ. Говорят, завтра будет назначение офицеров на фронт, спешу подать рапорт о выздоровлении, ибо я могу остаться, а товарищи уехать. Чего доброго, еще не назначат.

5 августа (23 июля). Оказывается, интересный тип проживает в офицерском собрании – солдат 18 лет, официант под именем «Савелий», как величают его все офицеры. Он раньше, т. е. до войны, занимал такую же должность в частной гостинице, и вот в эту гостиницу заехал и остановился генерал Микулин[336], известный в боях на Юго-Зап[адном] фронте, но теперь, к великому сожалению, убитый неприятельским снарядом. Он проживал инкогнито в статском платье и производил ревизию. Однажды он проигрался в карты, занял у этого «Савелия» 100 руб. и уехал. «Савелий» в скором времени получил по почте от него 150 руб.

Вот началась война, «Савелия» забрали, и он попал в дивизию генерала Микулина. Однажды на смотру, где был и «Савелий», и ген. Микулин, он, генерал, объезжая войска, заметил знакомую физиономию «Савелия», приказал выйти из строя и говорит: «Узнаешь меня?» Тот посмотрел и говорит: «Узнаю! Вы изволите быть генерал Микулин», тот его похвалил и оставил при собрании в учебном полку и приказал его не брать отсюда. Здесь он до сих пор и подвизается и сегодня посвятил нас в эту историю.

10 августа (28 июля). До сих пор, с 8-го июля, не имею ни копейки денег; чай утром приходится пить с черным хлебом, да и вообще в солдатской лавочке есть много того, чего бы я с удовольствием поел. Сегодня офицеры 405 полка получили аванс от казначея, вечером я тоже сходил к нему и получил 75 руб., сразу же отправился в лавочку и накупил всякой всячины. Здесь можно найти все что угодно, и лучшее печенье, и одеколон, папиросы, консервы и пр. и пр. <…> Настроение у всех отъезжающих приподнятое, только и слышатся слова: «Едем прямо в бой», «Может быть, убьют», «Может быть, и получим кое-что». Эх! Как обидно отставать от товарищей, с которыми приехали сюда и думали попасть на позицию, кажется, так бы и бросился собирать свои вещи… Ругался я всячески и даже чертыхался, но назначение переделать было нельзя, и пришлось остаться. Пошел проститься уже к привыкшей 3 роте, поговорил с ними, пожелал всего лучшего и ушел к канцелярии, где уже денщики укладывали вещи гг. офицеров. Не много пришлось поговорить на прощанье с друзьями; скоро подошли роты, подводы встали гуськом сзади рот, и мы, крепко расцеловавшись, разошлись в разные стороны… Грустно!., и скучно… было в высшей степени, когда пришли в халупу и я увидел, что нас только трое… уж лучше бы и меня вместе с ними отправили…

11 августа (29 июля). Занятий целый день не было, т. к. роты нет. Целый день слонялся… не знал, куда деться с тоски…

12 августа (30 июля). Пришла рота пополнения, ее назначили 3-й, т. е. нашей, с ней приехал прапорщик Галицкий-Владимировский, человек очень симпатичный.

14 августа (1 августа). После обеда узнали, что сегодня все переезжаем на другие места, т. е. наша дивизия продвинулась вперед. В 8 час. мы узнали это официально и начали собираться. Выступаем в 11 час. веч[ера], т. к. все переходы обыкновенно совершаются ночью, иначе противник днем может обстрелять нас. Сборы наши очень коротки, все готово было через 10 мин. Тихо, бесшумно снялся с места учебный полк, и ровно в одиннадцать мы уже двинулись по дороге в направлении на дер. Кроватка, в которой мы должны были остановиться. Я шел, как и все остальные офицеры, с ротой, которая, пройдя 3 версты, потеряла всякий строй – шли толпой, да и действительно, невозможно навьюченному человеку идти все время в ногу и равняться, уж на что нам, имея лишь на себе походное снаряжение, и то было тяжело идти. Через каждый час устраивался привал в 5-10 мин. и затем дальше. Идешь, идешь и дожидаешься, когда наконец привал, как только видишь, что передние ряды остановились, – расстилаешь где попало плащ и бухаешься на него, протянув ноги и блаженно закрыв глаза… но недолго приходится нежиться, издали слышишь: «Вставай! Вперед!», быстро вскакиваешь и начинаешь будить уже успевших заснуть солдат… встают, надевают скатки, вещевые мешки и без лишних разговоров двигаются дальше… На одном из привалов один молодой солдат мирно себе спал, я, проходя роту, заметил его, он лежал совсем в стороне – раскинув руки, около лежала винтовка, роты уже прошли, тянулся обоз, я взял его винтовку и догнал роту, приказал его разбудить, вижу – заметался, ищет винтовку, но успокоился, когда будивший сказал ему, что она у меня, немного поругав, отдал я ему его винтовку. Шли уже по знакомой мне дороге, я уже знал заранее, где расположены окопы и проволочные заграждения, сделанные на случай отступления… окопы сделаны очень хорошо и на удобных позициях. Пришли в дер. Кроватку в 5 час. утра, нашли себе халупу и, не раздеваясь, легли спать, но спали недолго и в 9 час. уже были на ногах.

15 августа (2 августа). Получил полевые деньги, купил необходимой провизии и белья (2 пары). Говорят, что отсюда уйдем скоро, т. к. неудобная деревня. Устроились здесь хорошо, в халупе с окном и дверьми и даже хозяином с хозяйкой. Вообще, вся деревня цела и жители почти все. Здесь находится отделение Гвард[ейского] Эконом[ического] общества[337], где мы достали вина по 3,25 бутылка, конечно, пили, но не напивались.

16 августа (3 августа). Сегодня утром нас обстрелял аэроплан противника, но никакого ущерба не нанес. Переходим в дер. Большие Березолупы; учебная команда уже ушла, мы опять собрались, хотя жаль покидать хорошую халупу, но ничего не поделаешь. Пошли к собранию, там с Баландиным подсели играть в карты и оба проигрались дотла… 65 руб. Жаль было, но, очевидно, уж такова судьба этих денег.

18 августа (5 августа). Обнаружил у себя еще 3,50 денег, значит, до 20-го еще жить можно. Здесь уже канонада слышна очень хорошо. Ночью кругом светятся ракеты, блестят прожекторы. Сегодня ночью была

сильнейшая канонада, прямо сплошной гул. Как потом узнали, наступали немцы и была артиллерийская дуэль, вперед они продвинулись на 5 вер., но затем наши отогнали их назад. Доктор привез граммофон, и мы страшно обрадовались единственному порядочному музыкальному инструменту. И теперь каждый день приходим на 1–2 часа раньше, чтобы послушать граммоф[он].

24 августа (11 августа). Пришел после обеда и сел в недоумении на кровать: что делать? Чем заняться? Роты нет, следовательно, занятий тоже нет, читать нечего, если идти гулять, то куда? Правда, местность красивая, но ведь разоренная, везде стоят разбитые халупы, лишь изредка найдешь уцелевшую хату с жителями. Вчера ходили осматривать местность, особенно хорошо укреплена позиция на горе близ дер. Большие Березолупы, где «Господский двор». С самой деревни и до горки тянутся линии окопов и проволочных заграждений, но самое лучшее место – это сама горка, внизу 2 ряда проволоч[ных] заграждений, затем окопы, дальше выше сделаны прямо укрепления – окопы высотой с 4 сажени, с деревянными бойницами внизу, подземные ходы – галереи, ведущие неизвестно куда. Здесь устроен наблюдательный пункт на дубу с лестницами и площадками – замечательный отсюда вид. Ходы идут в землю сажен на 5 вниз, вероятно, для сохранения запаса патронов. От господского дома остались лишь следы, и видно, что был когда-то шикарный домик, аллеи, цветники, сады, все потеряло свой настоящий вид, но все-таки еще видно старательно усаженные деревца и пр.

26 августа (13 августа). Каждый день встаешь часов в 10–11 утра, спишь лишь с той целью, что все равно будешь мотаться, не зная, куда деться с тоски. Ильтубский, ходя за обедом, принес нам слух о том, что сегодня едут 24 офицера. Интересно, попаду ли я? Сразу же я задал такой вопрос, мне уже давно нужно уехать отсюда, все товарищи уже уехали. Оказалось, что еду. Мне, по правде сказать, было все равно: «Ехать так ехать, оставаться так оставаться». Быстро собрали вещи и уселись пить чай. <…> Часов в 6 вечера мы, распрощавшись с товарищами, уехали в штаб 102 дивизии. В штаб дивизии попали засветло. Явились к коменданту, теперь у нас явился вопрос: кто будет назначен в какой полк? Комендант говорит: «Вы, господа, решите сами», но почти все имели сильное желание попасть в 405 и 6 полки, т. к. они считаются почему-то лучшими, и суют ему свои предписания, но в 5 и 6 полки нужно лишь 8 чел., а хотят все, тогда он предложил жребий. Я, как хотел, и попал в 405 Льговский полк. Все остались довольны, т. к. разговоров теперь не должно быть. Пока писали предписания, я поиграл на разбитом и расстроенном рояле. Подводы разделились, каждый собирался в свой полк. В 9 час. веч[ера] мы, получив каждый в свои полк предписания, расцеловавшись, разъехались в разные стороны. Вот и наши 2 подводы, получив проводника, тронулись в полк. Наш полк сейчас находится в бою, но завтра ночью сменится и отойдет в резерв, на отдых. Стало совсем уже темно, весь наш путь освещали ракетами и прожекторами. Какое-то иное чувство, не то боязнь смерти, не то что-то другое, закрадывается в душу… Да, здесь жизнь ничто, сейчас ты существуешь, говоришь, рассуждаешь, а через 5 мин. тебя нет, и все это отлично понимаешь и ежеминутно ожидаешь, и так привык к таким мыслям, что иногда прямо-таки все равно, жить или умереть. Но иногда, да, верно, подумаешь, ведь я так мало жил, почти не видел жизни и не знал ее, и так, так хочется еще жить и наслаждаться жизнью, но наряду с этим чувствуешь, на что и куда идешь, и готов отдать свою жизнь, как уже многие отдали ее… Эх! Если бы узнать, что будет со мною через 2–3 месяца, быть может, и не будет на белом свете…

27 августа (14 августа). Сегодня в противоположность вчерашнему как-то скорей, скорей хочется в окопы, узнать всю эту жизнь, пожить ею. Да! Что-то будет?

Вчера час. в 11 веч[ера] приехали в канцелярию полка, пока остановились здесь. Штаб полка на позиции. Нам приказано находиться в обозе 1-го разряда, который тоже здесь же, пристроился в небольшом леску. Переночевали в халупе, спали плохо, твердо, и страшно кусаются мухи.

Ходили осматривать местность – красивая, дер. Доросино почти цела, и жители все на местах. Осматривали нашу недавнюю позицию, окопы скверны, маленькие, глубоко делать нельзя, т. к. болота, почти вся площадь изрыта воронками от снарядов. Вообще, вся наша позиция и все наши действия происходят на болоте, грязь, сырость, особенно в скверную погоду, совсем скверно. Много и наших, и «его» солдат погибло в этих болотах. Некоторые прямо живыми вязли… Здесь же находится церковь, как раз была служба, мы постояли немного, затем пошли домой. Интересно, у входа в церковь стоит разбитое дерево, и если бы не оно, то снаряд здорово бы разбил церковь, но попал в дерево, и лишь осколки попали в двери и стену. Кругом церкви братские могилы павших гвардейцев (Павловского полка) и других частей.

Очень хорошо пообедали в офицерской кухне, в противоположность учебному бат., где всего давали лишь понюхать, а на 1-е всегда одна водица. Сегодня с прапорщ[иком] Романовым устроились спать в леску, где стоит обоз у стога с сеном, денщики натянули свои палатки, подложили сена, и мы, довольные, залегли спать и очень быстро заснули.

28 августа (15 августа). Спали очень хорошо. Встали в 9 час. Решили ехать сегодня в полк, он уже на отдыхе. Заказали в обозе 2 подводы, поедем вечером час. в 7, т. к. днем они здорово обстреливают. Выехали в 6 час, было еще светло, мы решили ехать, без всяких вещей уселись на одной подводе 6 чел. и тронулись. Вместе с нами на лошадях верхом ехала компания подпоручиков, здорово подвыпившая, всю дорогу валяли дурака, хотели свалить друг друга с лошади. Встретили по пути казначея, и наша компания под дождиком начала получать деньги. Хотели ехать прямо, но узнали, что там лишь заметят – начинают обстреливать, потащились по сквернейшей, грязнейшей по случаю дождя дороге, телега, как пьяная, шаталась из стороны в сторону, но все-таки кое-как добрались до штаба полка, который помещался в халупе, сделанной из плетней. Через некоторое время мы, подтянувшись, лезли в небольшой блиндаж командира полка полковника Шаматова[338], первое впечатление очень хорошее, простое отношение, добродушное лицо совсем не военного человека, а скорей помещика, который страшно заботится о своем хозяйстве. Действительно, его можно видеть с палочкой, без всякого оружия, осматривающим своих людей и хозяйство, и ничто не уйдет от его хозяйского взгляда, даже дерево, с которого солдаты содрали кору для топлива, несмотря на то, что рядом масса деревьев погибла под снарядами, масса перерублена для батареи. Вообще, нахожу, что ему очень идет эта роль командира полка, как действительно заботившемуся о своих людях. Затем нас назначили по ротам – меня в 1-ю, обыкновенно здесь высоких назначают в 1 роту. Дали нам по вестовому, и в непроглядной тьме, то и дело попадая в ямы и невылазные лужи, мы брели каждый в свой батальон для представления ком[анди]ру батальона]. Слава Богу! Наконец у ком[анди]ра бат[альона]. Про него не могу ничего сказать, т. к. его сразу не понять, какая-то двойственная натура. Осмотрел я его блиндаж и подумал: «Ну уж если ком[анди]р бат[альо] на в таком живет, то где же ротные ком[анди]ры?» Блиндаж маленький, кругом торчит черная, сырая, болотистая земля, у входа грязища. Представились, поговорили, затем пошли к рот[ны]м командирам. Я взял вестового под руку, т. к. абсолютно ничего не видел в этой мгле. Войдя в блиндаж ком[анди]ра роты, я представился ему по всей форме и встретился с прапорщ[иком] Рогачом, с которым вместе ездили на поиски 102 дивизии. Они меня усадили, дали поесть и вообще приняли очень гостеприимно. У них уже блиндаж хороший, толстые бревна, под которыми сидим уже с более спокойной душой, торчат со всех сторон, видно, что блиндаж устроен саперами, и очень удачно. Мне уже устроили кровать на пустой койке. Побеседовали и час. в 12 улеглись спать; как ни жестко было спать на одном плаще и подложив под голову чемодан, но все-таки я через мин. 15 уже спал.

29–31 августа (16–18 августа). Сегодня первый раз увидел ту роту, с которой придется быть в окопах и вообще нести все тягости позиций. Первые дни как-то не запоминались лица, но теперь уже привык, вижу, что рота дружна, хотя и всего 101 чел. Вообще, видно, что офицеры и солдаты полков, бывших на позиции, живут очень дружно – это, наверное, одинаковая опасность, боевая обстановка сближает людей. Наша батарея, которая обстреливает дер. Витонеж, стоит рядом, и притом германцы пускают снаряды к штабу дивизии, все эти звуки так отдаются в лесу, что первое время было жутковато, а теперь уже посмеиваешься, когда наверху запоют «его» снаряды. Правда, иногда его снаряды рвутся и здесь, но я уже теперь свыкся с мыслью «быть убитым или в лучшем случае раненым». Часов в 9 веч. я уже улегся спать, т. к. делать было нечего, вдруг узнаю, что сейчас наша рота идет на работу (ночную): подносить к позиции рогатки[339]. Я быстро оделся, заглянул на улицу: погода, как назло, стала дождливая и непроглядная. Рота собралась, кое-как добрались в лесу до рогаток, там забрали их и гуськом тронулись к позиции. Несколько раз разрывались, останавливались, наконец, выйдя на открытое место, проверили людей и пошли. Дорога грязная, хорошо хоть дождь перестал. Рогатки были тяжелые, а людей мало, очень устают нести, и почти через каждые 10 мин. останавливались, и мы шли с 10 час. до 3-х час. утра каких-нибудь 10–12 верст. По этой дороге днем ни один человек не покажется, т. к. немцы ее жестоко обстреливают, и вполне понятно, что эти кол[340]. Аполония и Бабье не имеют никаких живых существ. Хоть с горем пополам, но все же донесли рогатки до места. Отдохнув мин. 15, пошли назад и заблудились – взяли вправо, я вижу, что ракеты рвутся чуть не рядом и бомбомет работает, по полю кое-как добрались до нужной дороги и только в 6 час. утра пришли на свое место. Совсем не думал, что здесь можно так хорошо обедать и ужинать, не хуже, чем в ресторане. Мы едим и помидоры, и свежие огурцы, и фрукты, и пирожки с мясом и яблоками, и мясное все так хорошо изготовлено, что приходится удивляться.

1 сентября (19 августа). Сегодня в 4 час. дня все офицеры были собраны в штабе полка, там полк[овник] Шаматов прочел о наступлении 8-й армии, 407 полк должен занять Витонеж, с рассветом начнется артиллерийская подготовка, интересно, чем это кончится. Производил дознание, один рядовой запалом оторвал себе пальцы, и его, наверное, предадут полевому суду. Вообще, неосторожное обращение солдат с запалами кончается очень плохо, многие отрывали себе пальцы. Некоторые делали это нарочно, чтобы избавиться от военной службы, но врачи устанавливали саморанение, и их предавали суду. Некоторых присудили к бессрочной каторге (по закону нужно было предать смертной казни, но свои офицеры пожалели их). Солдаты ухищрялись еще более: стреляли через шинель, через индивидуальный пакет, но все равно попадались. Стреляли один в другого, но благодаря тому, что один нанес другому чересчур сильное ранение, тот его выдал, а другой его – и оба пошли под суд.

2 сентября (20 августа). Насчет наступления на Витонеж ничего не слышно, и на левом фланге весь день и ночь гудела артиллерия. Был на батарее, слишком громкий трескот, когда стреляют «батарейной очередью».

Весь день ждали казначея, и лишь когда я уже заснул, то он приехал, пришлось встать и идти, получил за 2 месяца 150 руб. Играли в карты, немного выиграл.

3 сентября (21 августа). Сегодня на рассвете одного рядового 11 роты предали смертной казни через расстреляние – за побег с военной службы.

Сегодня опять идем на ночные работы, но уже за окопы, вернусь ли?

В 11 час. веч., когда совсем стемнело, наша рота тихо, по 2-е, неся лестницы, вышла из опушки леса, где ждали наступления темноты. За линию окопов не пошли, а начали позади их в 30-х[341] рыть ход сообщения. Ракеты то и дело взрывались почти рядом, слышались полночные выстрелы, но вот послышался какой-то крик и вслед за ним ружейная, затем пулеметная и орудийная стрельба, это мне напомнило собачью драку: вперед тявкнет одна, потом другая, затем соберется стая, а в заключение прибежит здоровая собачища, покрыв своим лаем всё. Скоро все затихло, послышались крики: «Свои», мы продолжали работать, места сырые, холодные, вот уж где надолго сидеть. Через некоторое время они начали палить из миномета, мы попрятались за новоиспеченный ход. Наконец часа в 2 ночи тронулись в обратный путь, в лесу было так темно, что впереди идущего ротного я не мог разглядеть, а грязища, Боже мой! Ну прямо буквально вязнешь. Уже к самому свету добрались до своего места и, подзакусив, легли спать.

5 сентября (23 августа). «В окопах»

Сегодня нас собрали в 10 час. утра, и нам было объявлено, что наши полки выступают на смену 406-го полка. В 9 час. веч[ера] наша рота выступила, присоединившись к остальным ротам 1-го батальона. Взяли с собой только шинель, плащ и оружие. Гуськом, рота за ротой вышли из лесу. Тихо перешли по одному переправу и вступили в ход сообщения. Через некоторое время все остановились, меня вызвали вперед, т. к. я шел со своей полуротой, едва-едва протискавшись мимо солдат, я повернул в другой ход сообщения. Очутившись один, я немножко заволновался и думаю: «Что, если этот ход идет прямо к немцам?» – и невольно рука полезла за револьвером, но скоро увидал вправо ход и блиндаж, там нашел офицера-бомбометчика и узнал, что блиндаж ротных дальше. Скоро я и его нашел, ротный 15 роты 6-го полка, уже старый знакомый, сдавал ротное имущество нашему ротному, а в это время роты сменялись. Через ½ часа было сообщено, что их рота ушла, они распрощались и ушли, и мы остались хозяевами на боевом участке. Вышли в окоп; я заглянул в бойницу – ничего, кроме своих проволочных заграждений. Все солдаты стояли у бойниц и смотрели в темноту ночи. Впереди были заложены секреты. На левом фланге нашего уч[аст]ка пулеметная площадка, я вылез и прислушался – но ничего не услыхал, а страшно хотелось услышать их разговор и т. п. Но, очевидно, окопы далеко, шагов за 400–450. Всю ночь ходил, проверял солдат – не спят ли? Ничего, все бодро стоят. Обошел весь участок роты, на правом фланге не было окопа, и какая-то «китайская стена» выс[отой] с 1 ½ саж., а толщиной с ½ аршина, и, конечно, немцы ее разбили, и посреди зияла здоровая дыра, а около валялись обломки навесов и блиндажей, попало миной. Через Стоход тянется высокий порыжелый, собирающийся упасть плетень, дальше переправа и район 16 роты. В общем, правый фланг укреплен коряво, надо чинить.

Когда уже рассвело, я ушел спать в блиндаж к бомб[ометчику]-офицеру и[положил] прямо под голову полевую сумку, сверху шинель и заснул крепким сном.

406 полк сменился неосторожно и шумно, отходили частями на отдых, и их хвосту досталось. Немцы так и слали туда снаряды, ракеты то и дело светили, и даже сигнальные (зелен[ые]) поверх наших окопов, прямо фланговским огнем. Но все обошлось благополучно.

6 сентября (24 августа). Проснулся часов в 10 ут[ра], с биноклем пошел обозревать позиции, из последних 3-х взводов «его» окопов не видно, а лишь кусты, рожь, свои заграждения и больше ничего, от 1-го вз[вода] видны его заграждения и окопы и дом полуразрушенный, когда-то имевший красивый вид, но теперь продырявленный нашими снарядами. Стоход такая речонка, что ее и не видно, скорей болото с небольшим мостиком. Почва песчаная, но сырая, и ночью холодно даже в шинели. Окопы попались неважные, без траверсов[342], так что фланговым огнем можно много погубить солдат. Почти весь день солдаты спали, лишь пообедали да чай попили, только дневные наблюдатели у бойницы, а из-под закрытой видны лишь ноги да слышится похрапывание. Некоторые, выспавшись, пишут письмо, а другие, устроившись где-нибудь в укромном уголку, нажаривают в карты. В хороший ясный день развесят под навесом белье, за окопом табак сушат. Под вечерок в дальних ходах сообщений варят добавочный ужин, картошку, груши и пр. Когда начинает темнеть, все становятся у своих бойниц и таращат глаза в темноту, вперед выставляются секреты[343] – перед проволочным заграждением с гранатами и бомбами. Целую ночь сегодня ходил между солдат, остановишься, поговоришь, посидишь у них в блиндажах, пройдешься по окопу. Иногда на небе появится медленно летящая мина, красная с хвостом, точь-в-точь как комета, только слишком здорово рвется, и осколки так и запоют… Был в блиндаже ком[анди]ра роты, скучновато, разговор как-то не клеится, хочется спать… Из смежного блиндажика – телефониста – несутся гудки полевого телефона…

7-11 сентября (25–29 августа). Тоскливо сидеть и не иметь никаких вестей с Родины, и нечем отвести тоску, ни журналов, ни газет, ничего, только осколки заунывно поют да снаряды наверху посвистывают. Да! Сиди и жди, что авось снаряд прихлопнет, думаешь, увидишься ли еще с родными, с Марусенькой Шумиловой, к которой я все больше и больше привязываюсь и действительно полюбил. Какое-то необъяснимое состояние! Ах! Если бы здесь была она?! Увижу ли я еще ее? Ведь здесь такое состояние, сейчас жив, а через мгновенье и… тебя уже нет на белом свете… Не получил писем, кажется, что все забыли тебя. И аппетита почти нет, движения нет, развернуться негде, только ночью вылезешь из окопов и пройдешься, посмотришь, как солдаты работают – строят себе блиндажи, или пойдешь к секретам, к проволочным заграждениям, слушаешь, как «он» работает, и, не пригибаясь, идешь от секрета к секрету, правда, иногда мелькнет мысль, что ведь может легко заметить и подстрелить, но «чему быть, тому не миновать». Иногда пойдешь вместе с солдатами за сеном, все-таки промнешь ноги, а то ведь целый день сидишь в блиндаже, то пишешь или просто думаешь, и идти некуда, кругом обнаженные стены земли, а выше… если не хочешь жить, вылезай…

12–13 сентября (30–31 августа). Наконец-то получил письмо из дому, как это приятно, какое удовольствие получить письмо с Родины! Написал ответ Лиде и маме. Весь день было тихо. Час. в 12 я собрался спать, но что-то внутри говорило, что, вероятно, что-нибудь будет, так я и не мог заснуть, обойдя роту, часа в 3 я опять хотел уснуть, но не мог, говорю своему вестовому: «Что-то неспокойно мне, что-нибудь да будет». Минут через 15 «он» начал «крыть» тяжелыми снарядами по окопам, я оделся и пошел к ком[анди]ру роты, но стрельба усиливалась, и мы во избежание того, что можем быть убиты сразу все, разошлись по всем концам роты, я пошел в 3 вз[вод], и с взводным сели у бойницы в блиндажик. А стрельба превратилась в ураганище, теперь сыпалась и шрапнель. Было ясно, что идет артиллерийская подготовка к наступлению. Мин. через 15 «он» начал бить по резерву. Вдруг по всему ротному участку раздалась частая ружейная стрельба, я выскочил из блиндажа, наши солдатики лупили вовсю, приказал бросать бомбы, трескотня поднялась невероятная, но и «он» бил по нам бомбами и снарядами, пошел в свою полуроту; выпустил из револьвера 1 пулю и бросил стрелять, начал ходить между солдатами и подбодрять. Огни так и блестят… шум… взрывы… оглушительные, кругом летят осколки и раскаленные куски железа, я взял у одного солдата бомбу в левую руку, в правую револьвер. Я чувствовал новое чувство, чувство безразличности ко всему, я начинал… звереть… ждал мимоходом из-за бруствера немца… и броситься вперед на… врагов, и беспощадно бить имеющимся оружием, наши солдаты по всему уч[аст]ку работали вовсю, бросали бомбы… Был несколько раз у пулеметчиков – они не стреляли, против них незаметно лез, приказал, в случае чего, вытащить пулемет на бруствер и стрелять, но ввиду того, что противник прекратил огонь и его не было видно и слышно, мы начали стрелять редко и к 6 ½ час. утра прекратили всякую стрельбу. Душа немного отошла, свое оружие спрятал в карманы и пошел к ком[анди]ру роты, он получил приказание выслать разведку, я собрал ротных разведчиков и вышел из окопов, имея в брюках бомбу и револьвер, даже без ремня, а шинель отдал солдату в окопе, подошли к заграждениям, Кривенцов, отделенный 1-го отделения] 1 вз[вода], говорит: «Ваше благородие, там немец окопался». Я пошел смотреть, а другие солдаты кричат не идти, говорят: «Не ходите, бомбу бросит». Я полез, вдруг слышу из-под куста: «Паги! Паги! Помоги!» Вижу немца – вероятно, раненый, два наших молодца мигом через заграждение хвать его, но он не сопротивлялся. Около лежали 2 немецких винтовки, бомбы, немца перетащили через заграждение и в окоп, там его ком[анди]р роты, хорошо знающий немецкий язык, опросил, он все рассказывал. <…>

15 сентября (2 сентября). Сегодня наш полк должен был смениться, но вместо этого пошли слухи, что будем наступать, я вперед не придал значения, а когда ком[анди]р роты, взволнованный, мне сказал: «Наверное, будем наступать», это меня уже покоробило.

В 11 час. меня из роты вызвал ротный ком[анди]р и прочитал приказ. 8 армии – наступать с рассветом. 39 корпусу занять выжидательное положение. 405 полку пока ожидать, а 4 батальону командой гренадер и подрывников произвести в 2 часа 3-го августа разрушение проволочных заграждений прот[ивни]ка. Видно, что он, читая, сильно волновался, но я немного успокоился. Придя в свою полуроту, я собрал взводных и отделенных и сообщил им эту новость, а они все думали, что будем сменяться. Послышались глубокие вздохи, слова «что Бог даст» и др. Я увидел устремленные на меня взволнованные глаза, но их среди этого неприятного разговора немножко и смешил, и они, уже спокойные, разошлись по своим людям. Да! Солдату весть о наступлении – нож в сердце, не так страшно само наступление, как это томительное ожидание: «Будешь жив или нет?» Каждому почему-то кажется, что его убьют, и, конечно, разные беспокойные мысли лезут в голову. Что-то будет? Останусь ли я сам цел? Как увидишь, что смерть вот-вот схватит тебя, бесконечно хороша становится жизнь, но что же делать, придет приказ идти вперед – пойдем! Ведь не всем же суждено расставаться с жизнью, Бог даст, и обойдется благополучно… Но почему-то я совершенно спокоен, а товарищи офицеры очень волнуются.

Скоро, вероятно, загремит артиллерия, поднимется ружейная и пулеметная стрельба, а рассвет начнется в этом аду…

Сейчас уже 3 сентября – 10 мин. первого. Пойду в свою полуроту подбодрю солдат, а то, наверное, упали духом, и им необходима чья-нибудь поддержка. Господи, благослови.

Вестовому приказал собрать все вещи и в случае, если выйдем из окопов, вещи отправить в штаб полка. Надел лишь шинель, пояс с «наганом», в карманы патроны и кавалерийскую бомбу, в руки винтовку, отобранную у германца, и, перекрестившись, пошел в окопы. В 3 часа утра раздался взрыв динамита и бомб шт[абс]-кап[итана] Новицкого, немного постреляла наша артиллерия, но с «его» стороны ни одного выстрела, очевидно, «они» ждали чего-то… Сидим и ждем приказа вылезать из окопов – в проволочных ограждениях сделали проходы, но приказа не приходило, и под утро, когда совсем рассвело, все улеглись спать, только дневальные смотрели в бойницы.

Сегодня днем во время обстрела наших окопов легкий снаряд попал прямо по моему блиндажу, но не пробил, а лишь вырыл воронку да газами выгнал лежащего там вестового, меня не было – я был в окопах.

Весь остальной день прошел спокойно.

18 сентября (5 сентября). Наконец-то пришла долгожданная смена, в 12-м часу, пока мы сидели в блиндаже, наша рота сменилась и тихо вышла из передовой линии. За ½ часа до смены поднялся шум; прибежал вестовой и робким голосом говорит: «Наши секреты сбежали, а за заграждениями двигается, кажется, цепь прот[ивни]ка». Я моментально в блиндаж, надел револьвер, в руки винтовку – и в окоп, вылез, слушаю – тихо, только посты подняли стрельбу, гоню, ругая крепкими словцами, секреты назад, пришел в секрет, тут рядовой показывает в темноту и говорит: «Здесь что-то сидит, а за заграждениями рожь – плохо видно», пустил туда 3 пули, пошел в другие секреты, со злости чуть не пырнул штыком, да как же из-за пустяка подняли шум и сбежали с постов. После, когда все успокоились, я разговорился с солдатами, лежа на заднем скате окопа и время от времени пуская в темноту ночи ракеты. Рота уже ушла, и мы, распрощавшись с новыми хозяевами, побежали догонять роту. Ну! Слава Богу! Все обошлось благополучно, первая стоянка в окопах прошла хорошо, Бог даст, и другие обойдутся так же. Вот мы уже в составе 3 роты подходим к лесу, где у штаба полка назначен сборный пункт. Издали несется собачий лай, и до чего приятен этот лай, за ним там и мерещится мирная, тихая жизнь, смешно, но, между прочим, было даже завидно слышать, как в немецкой стороне – в деревнях лаяли псы, а у нас как в окопах, так и дальше стояла гробовая тишина. Когда собрались все роты, полк двинулся на отдых, в корпусный резерв. Эх! Как хорошо свободно идти по дороге, не ду мая, что сейчас их винтовки подстрелят… Оглянешься назад – там, как и раньше, взвиваются ракеты, изредка покажется ехидный глаз прожектора, и подумаешь: «Мы свое отстояли, теперь покараульте вы нас!» И солдаты все были довольны, что впереди предстоит, хотя, может быть, и небольшой, отдых – спокойные ночи. <…>

19 сентября -5 октября (6-22 сентября). Я думал, как и все остальные, что мы отдохнем здесь как следует, но оказалось, что наш полк теперь состоит в Особой армии, 25-го корпуса, командир ген[ерал] Гурко^2. Ввиду этого нам пришлось передвигаться с места на место. Стояли в разных местах по 2–3 дня и шли дальше, и в течение 2 нед[ель] мы сделали больше 100 вер. И переходы всегда являлись неожиданными; только заснешь, приходит вестовой: «Полк уходит». Страшно не хочется одеваться и идти в этой осенней темной ночи, тем более что только сделаешь блиндаж – печку, так хорошо и уютно, и вдруг иди. Куда? зачем? Никто не знает. Всегда, конечно, моментально вскакиваешь, винтовку на плечо и идешь. Иногда попадались большие переходы, под конец едва ноги тащишь, а солдаты идут молча, когда устанут, ни одного слова не услышишь из идущих сзади рядовых, а на привалах моментально ложатся где попало, и через мин. 5 добрая половина спит. Придя на другое место, не знаешь, где будешь спать и как. Чаще всего найдешь, если есть, какой-нибудь блиндажик и прямо спать, хорошо если заснешь, а то от холода не знаешь, куда деться. <…> Мы стояли около шоссе на Затурце, по которому мелькали артиллерийские зарядные ящики, мчавшиеся к позиции, шли небольшими группами пленные и беспрерывной вереницей шли и ехали раненые, впереди шел сильный бой. Ночь почти всю пришлось провести у костра, т. к. ноги, пока я спал в палатке, ноги почти окоченели, вылез к костру, снял сапоги, и ноги согрелись. <…> В 1 час. дня не успели пообедать, как раздалось известие: 1 и 3 бат[альоны] выходят на поддержку. Собрались, пришел ком[анди]р полка, сказал речь, в которой больше всего напирал на то, что, когда займут первую линию, не останавливаться, а двигаться безостановочно вперед, за 2-ю и 3-ю линию, ввиду того, что артиллерия прот[ивни]ка отлично пристрелялась к своим окопам. Затем, пожелав нам всего хорошего, он приказал нам двигаться. Затем велел 3-го офицера в роте оставить здесь, в резерве, на случай убыли. Прапорщ[ик] Кобелев оставил меня. Вот 1-я рота идет мимо меня, я прощаюсь с ней, говорю, что, когда выбудут офицеры, я сразу же буду среди них. Моему вестовому Виничуку очень хотелось остаться со мной, но было нельзя, и ему пришлось, выложив мои вещи, догонять роту. Пошел в штаб полка – хожу как помешанный, будто чего-то не хватает, адъютант заметил это и говорит: «Прапорщ[ик] Ананьев жаждет крови». Я действительно чувствовал себя одиноким без солдат и как будто виноватым, что не пошел… Здесь уже собрались все офицеры, назначенные в резерв. Пошли на бугор наблюдать за артиллерийской подготовкой. 7 наших наблюдателей висело и, вероятно, тоже смотрели на разгорающийся бой. Наверное, шла атака – там, где шел бой, было совершенно темно, только слышались далекие разрывы да иногда блеснет красная или зеленая ракеты. Бой начался. Не успели мы прийти, как последовало приказание выступить. Вот мы уже растянулись на опушке леса, догнали те батальоны и поротно быстро двигались вперед, мимо шли бесконечные вереницы раненых, шли они и с ранеными руками, и ногами, и головой, запыленные, грузные, опираясь на винтовку или на товарища. Шли массы контуженных – это как бы пьяные, с бессознательным выражением лица, пошатываясь, медленно тащили они свои ноги один за другим и, несмотря на такое состояние, сзади волочили винтовку, тоже грязную и запыленную. Наши солдаты спрашивали: как дела? А те лишь отвечали: «Ад! Братцы, ад!» Мимо то и дело проносились зарядные ящики – спеша скорее доставить на батарею снарядов. У штабов полков царил беспорядок, резервные полки как-то путались, чего-то стояли, да и впереди, очевидно, были дела плохи. Только земля вздрагивала от такой пальбы. Находясь близ полк[овника] Шаматова, я видел, что напрасно он кричал: «1 и 3 бат[альоны], поверху сюда!» – никто его не слыхал, и около не было ни одного вестового, а полк остался сидеть в окопах. Я послал с этим приказанием солдат, и через ½ часа наши батальоны цепью двинулись сюда. Начинало смеркаться, я нашел блиндажик, посидел там немного и вышел, по-прежнему шли массы раненых, а на носилках то и дело приносили тяжело раненных. В это время наши 1 и 3 бат[альоны] сменяли на передовой позиции Фанагорийский, Пултусский, Астраханский полки, которые, потеряв массу людей, постепенно отходили назад… Часов в 12 я заснул в блиндаже, с трепетом ожидая завтрашнего дня, сквозь сон слыхал, как мимо прошел сумасшедший, смеявшийся громко в темноте ночи…

6 октября (23 сентября). С утра жду – что вот скоро начнется бой… и я пойду туда…

Но скоро узнал, что сегодня не предполагается ничего и что все офицеры ушли в окопы, я тоже собрался и с прапорщиком] Марченко тронулся в путь…

По всему ходу сообщений до резервной лощины виднелись лужи крови, брошенная амуниция, окровавленные бинты и т. п. В лощине лежали груды собранных русских винтовок, патронов, фляжек. Чем ближе подвигались мы к передовой линии, тем более был разрушен ход сообщения. Передовая линия была вся переворочена, лишь в некоторых местах оставалось все цело.

Я заглянул в бойницу, как раз у бойницы лежал лицом ко мне убитый мл[адший] ун[тер]-оф[ицер]. Я отшарахнулся. Идя по окопу, я встретил спину, торчащую из земли, засыпанного солдата, в другом месте торчала рука санитара. В проходах один на другом лежали убитые… Я выглянул в сторону противника через бруствер и увидел массы наших солдат, лежащих в разных положениях вплоть до его окопов, один солдат пытался сдвинуть рогатку, но… упал убитым, а руки так и остались закоченевшими, будто бы ловили что-то в воздухе. Иначе говоря, все пространство было завалено нашими трупами. Рогатки разнесены в щепу. В земле не было такого места, которое бы не треснуло от колебаний воздуха. Идя по окопу, можно было увидеть только лицо – туловище было засыпано, или с бруствера свешивался труп, глядя на проходивших широко открытыми глазами… Господи! Что, если бы эту картину увидали их близкие… Я мысленно представляю около каждого его семью… детишек… Бедные… Царство вам Небесное. Вы исполнили все, что могли, перед Родиной и совершили самый геройский подвиг – положили душу свою за Царя и Родину.

<…>

7 октября (24 сентября). <…> Наступление назначено завтра в 6 час. ут.

Часов в 7 ут[ра] я, только заслышав орудийные выстрелы, выскочил из блиндажа, подумав: началось… и какая-то нервная дрожь пошла по телу. <…>

В 12 час. началась артиллерийская подготовка и, постепенно усиливаясь, перешла в сплошной гул к 4 час. Как только наши вышли из окопов, по направлению к ним взвились одна задругой красные ракеты, и сюда посыпался дождь заградительного огня, затикали пулеметы, затрещали винтовки. Немцы вытащили пулемет на бруствер, а сами, наполовину высунувшись из окопа, стреляли и бросали в наших бомбы, но скоро были осажены нашим пулеметом. В некоторых местах наши ворвались в окопы прот[ивни]ка, дрались с пулеметчиками, прапорщики Маков и <…> пытались остаться там, но были убиты… а остальным без поддержки пришлось отойти и окопаться. В некоторых местах заграждения были целы. Бой разгорался сильней и сильней. Красные, зеленые, белые ракеты то и дело взвивались вверх. Резервные батальоны через параллели[344] перебегали вперед… Резервные офицеры один за другим уходили на пополнение, а из боя уже шли раненые офицеры и солдаты, я вглядывался в лица, но не находил 1-й роты. Бегал к адъютанту, спрашивал, как дела; говорит, что «заняли 3 линии». А справа, вдалеке соседние полки тоже шли вперед, и оттуда еле-еле слышалось: «Ура!!!» Шли раненые офицеры и ворчали: «Эти проклятые параллельки нас погубили».

В ½ час. и меня потребовали к адъютанту, он мне говорит: «Вот и ваша очередь настала». Меня, как я просил, назначили в 1-ю роту. Я пошел с прапорщ[иком] Бакланом. Беру в руки лопатку, прощаюсь с Пара-монычем (подпор[учиком] Якуниным), который искренно желает мне всего хорошего, и скорым шагом идем вперед. Мимо идут раненые без конца… Почти у самой передовой линии немец, пустив красную ракету, начал обстреливать то место, где шли мы, мы прислонились к стенке хода сообщения], засыпало землей, пр[апорщик] Баклан хотел идти назад, я его остановил, Виничук надел маску и зарылся в земле. Через 5 мин. мы бежим по разрушенному ходу сообщений], но попадаем в тупик, идем назад, встречаем 11 роту 406-го полка, которая бежит назад, мы ее остановили и погнали вперед, угрожая бомбой и револьвером, – они пошли. По пути вернули и наших солдат. Идя по ходу сообщения, мы встречали массу убитых, местами валялись руки, ноги… В общем, картина гораздо хуже, чем 24-го… Начинали надвигаться сумерки… Иду по окопу, все поправленное вновь забито, разбито хуже прежнего… Кое-как нашел блиндаж ком[анди]ра бат[альона], там полно вестовых и телефонистов, на наре лежит тяжело раненный вестовой и просит скорее его унести, но санитара нет, и ему пришлось ждать… Узнаю скорбную вещь: прапорщики Рогач и Суходолец убиты… вот она, жизнь наша!.. Что это, судьба или нет? Мне кажется, что в таком бою, как этот, судьбы нет. Так, так безумно жаль стало погибших товарищей, только вчера ведь я ушел, оставив их жизнерадостными. Не знаю, пр[апорщик] Суходолец, наверное, предчувствовал смерть, и в резерве, видя, как несут убитых, сказал Рогачу: «Вот и нас скоро так понесут…» Бедняга! Даже не успел и папиросы изо рта вынуть, так и остался с ней убитым… хорошо, что хоть наповал, без мучений. Пр[апорщик] Рогач все-таки успел расстегнуть шинель, пояс… но умер, не успев перевязать раны…

Вышел из блиндажа, они рядом без фуражек и шинелей лежат на ступеньке окопа… Герои!!! Я чуть-чуть не разрыдался, видя эти близкие лица… Не одни они пали жертвой сегодняшнего боя. Ком[анди]р 4-го бат[альона] подполковник Приезжев убит – половину головы снесло… остались лишь его большие усы… вместе с прапорщиком] Соковым, которому туловище буквально разворотило… Пр[апорщик] Костин убит при перебежке через параллели. Пр[апорщик] Коцубинский тоже… Ах! Масса убитых офицеров – 11 чел. и раненых 17 чел.

Узнаю, что первой линии не взяли, а окопались около его заграждений. На поддержку не подошел 406 полк, и нам пришлось остаться ни при чем… Соседний полк хорошо шел… но слева Гороховский полк не вышел… Пришел подпор[учик] Машков, написали донесение ком[анди]ру полка о положении 1-го бат[альона], иначе говоря, всего полка, т. к. все роты и батальоны перепутались. А 406 полк уже стал частями на передовой линии, а наши солдаты бродят и не знают, что делать… Офицеров нет… Узнали, что 406 полк нас сменит, я пошел за заграждение собирать оставшихся солдат, один задругам шли они, испуганные, потрясенные ужасом боя… Я указывал им путь в резерв и говорил, чтобы там собирались. Всюду по окопам лежат трупы, кровь целыми лужами стояла в окопах… Узнаю, что в 1 роте убиты хорошие солдаты. Раненые лежали почти во всех блиндажах… Санитаров нет… некому спасать героев… и некоторые уже хрипели предсмертным хрипом… Увидел лежащего тяжело раненного гренадера 1-й роты, приказал солдатам нести его, он, бедный, так просил: «Господи! Скоро ли меня подберут… Ой! Ой! Тяжело!..» – и громко стонал… Идут наши герои, оставшиеся в живых, а высшего счастья для них нет – только бы уйти в резерв, отдохнуть…

У немца тихо, тоже обошлось не без потерь. Пришли и оставшиеся офицеры, пр[апорщики] Кобелев и Гейкле, и мы вместе тронулись в резерв. Идя по ходу сообщения, я наступил на что-то мягкое, посмотрел – человек. Пошли не туда, вышли опять на передовую линию, пришлось вернуться, но я уже напряженно смотрел, где лежит убитый, и кое-как на мускулах перебрался через него. Сзади нас шли солдаты, несшие убитых товарищей… Пришли в резерв, собрали роты, сосчитали людей, осталось по 70–80 чел. от роты, а в 13 роте – 25 чел. Встретили ком[анди]ра 406 полка полк[овника] Науменко, он шел, злобно помахивая палкой, ведь его полк не подоспел к нам, хотя он и стрелял из револьвера, и гнал солдат, и обещал поставить пулемет, но ничего не вышло. Нач[альни] к дивизии на него страшно разорялся. Когда солдаты подошли, мы, построив их, двинулись в штаб полка. Здесь солдаты разбили палатки, а мы нашли блиндаж и скоро заснули.

Утром мы узнаем, что нас опять хотят послать 26-го сентября в наступление. Эх! До чего же это скверно подействовало на нас, после такого страшного боя, не дав оправиться, опять в бой – это жестоко, да и притом есть свежие полки 407 и 408-й.

Ждали мы с трепетом распоряжений, но, вероятно, Небо сжалилось над нами, и мы пошли далее в дивизионный резерв. Никаких блиндажей не было, пришлось поселиться в шалаше из веток, но листва опадала, и шалаш был паршивый, но нас утешало то, что рядом был лазарет, и здесь то и дело порхали сестрицы.

Но и здесь нам не повезло, в один прекрасный день вышли мы на занятия, я построил роту во взводной колонне, приказал снять всю амуницию и начал им объяснять о взятии высоты 114,8. В это время летевший наверху аэроплан прот[ивни]ка, вероятно, начал сигнализировать, и разрывы снарядов слева начали приближаться ближе и ближе, вдруг один снаряд сделал перелет и разорвался в 100-х[345] сзади, я скомандовал:

«Одевайся», в это время слышу, летит еще… чувствую, что если не попадет в роту, то разорвется очень близко, кричу: «Удирай в лес!»

Рота разбегается, я тоже несусь вовсю в лес, а он ближе, ближе, думаю, вот в меня… Трах! Дзи-инь-нь – запели осколки, чувствую, что жив, бегу дальше, что-то печет в левой ноге – думал, ранен, оказалось, горячим воздухом контузило. Ну, слава Богу! Но не обошлось и без потерь, в 15 роте убило только что прибывшего прапорщ[ика] Коломийца – жаль беднягу, еще даже не был в окопах, и под недолет до роты попала 4-я рота, и там 1 убило, 3 ранило.

Есть все-таки на Руси скверные люди, который, может быть, через секунду сам будет убит, а он нет, совершает позорнейший для человека в такую минуту, в минуту страшного боя, такой поступок, особенно солдату, ведь позоришь себя и роту и всех. Так, у нас в полку после боя 25-го сентября, когда снесли всех убитых офиц. в одно место и положили у околотка, на носилки, то почти все были без… сапог, и ни у одного офицера не осталось и следа пребывания денег или каких-либо других ценных вещей… Как это ни позорно, как ни грязно, но, к сожалению, – факт. Солдаты и санитары во время боя, правда, не все, а лишь самые бездумные твари, занимались мародерством – обирали своих офицеров, а ведь пули свистят кругом, и он подползает, и начинает шарить по карманам, и стягивать сапоги, не для себя, а с целью продать.

И вот ввиду такого гнусного поступка ком[анди]р полка приказал произвести обыск у всех н[ижних] ч[инов]. Выстроили их и начали осматривать, осмотрели все, и белье, и шинели, но ничего не нашли. Воры-мародеры оказались напрактикованными.

14 октября (1 октября). Созвав всех офиц[еров] полка, ком[анди]р полка объявил, что мы пойдем еще раз в наступление на высоту 114,8 и что ее решено взять во что бы то ни стало, положить массу солдат, но взять.

15 октября (2 октября). С наступлением темноты 1 и 2-я роты пошли на ночную работу. Пришли в штаб дивизии, там нам саперный офицер объяснил, что наши роты будут строить наблюдательный пункт для дивизионного ком[анди]ра. Пункт уже пытались строить, но немец тяжелыми снарядами разгонял рабочих, т. к. хотят построить его на высоком бугре. И вот нам была поставлена эта задача, а сделать нужно было обязательно, а в случае неисполнения работы мы пойдем под суд. Но наши роты быстро исполнили задание, и в 4 часаут[ра] мы шли уже назад.

16 октября (3 октября). Мы шли все ближе к штабу дивизии, а на позиции разгорался бой, заблестели красные, зеленые ракеты, загремел заградительный огонь, ураганный огонь открыла наша артиллерия. Это наши полки наступают на выс[оту] 114,8. Несколько шрапнелей просвистело над нашими головами, мы чуть не бегом шли на место стоянки. Пришли, но полка здесь не застали – ушел на поддержку к 406-му полку. Все вещевые мешки были оставлены. Нам разрешено было отдохнуть, но через час мы уже шли к месту боя. Бой впереди шел сильный. Та же картина, что и раньше – 25-го сен[тября], раненые, контуженные. Батареи усиленно работают. <…> Перебрались в 1-ю лощину, т. к. ближайший резерв. Здесь творилось что-то невероятное – собрались сотни раненых, убитых. Все толпятся без толку, офицеров нет, и чем ближе шли к перед[овой] линии, тем я больше убеждался, что что-то творится с полками. Встретил товарищей других полков, поцеловались, и я пошел дальше. В ходе сообщения бродили роты, искавшие своих офиц[еров], бегали офицеры, искавшие свои роты, здесь же шли раненые, контуженные, несли на носилках тяжелораненых, и все это под сильнейшим огнем. Словом, творилось что-то невообразимое. Нашли ком[анди]ра бат[альона], приказал разместить солдат по параллелям, но места не было, т. к. окопы изрыты, нет живого места, да и наступающие полки перепутались. Масса солдат еще лежат под его заграждениями, проходили такие, которые по 3 дня лежали у его заграждений, боясь выйти. В 4 часа Остроленский полк во главе с ком[андиро]м полка поверху во взводной колонне прошел вперед, но огонь был сильнейший, и снаряды упали прямо в первые ряды. Ком[анди]р полка, бат[альона], рот[ы] ранены, двигается следующая колонна, опять разбита – полк расстроился и, глядя в параллели, ищет места, но все уже и так полно, это обстоятельство еще более усилило панику. Пришлось усадить солдат и в развалинах, и с другими ротами. Жаль их было, ведь это лишь простое избиение солдат. Мы, все офицеры 1-го бат[альона], 5 чел[овек], собрались и ждали смерти – огонь был ужасный, орудия стреляли как из пулемета, но, очевидно, нас спасал лишь Бог, тяжелые снаряды рвались кругом блиндажа, к нам в блиндаж поползли раненые. Приказа выходить не было, да если бы и был – ничего бы не вышло, а лишь погибли бы люди…

С наступлением темноты нас отправили в 1-ю лощину, я думал, что пойдем в резерв, оказалось, не то, не дали даже уснуть и, несмотря на то что от роты из 122 осталось 90, нас отправили на другое место, немного левее, очевидно, решили и здесь попробовать счастье, но плохо пробовать счастья на истерзанных, измученных солдатах, которые до глубины души потрясены моралью, ведь моральное впечатление – это хуже всего, если солдат не верит в победу, лучше оставить его в покое и дать отдых, и только когда он успокоится, забудет происшедшее, тогда можно его послать в бой, и наше дело окончится удачей, конечно, если будут оказаны поддержки, где нужно.

А то беспрерывные атаки, да еще неудачные, такая страшная сила артиллерии, потери товарищей, и кровь, кровь, трупы, по которым нужно идти в атаку, все это складывается в такую ужасную мораль, что каждый солдат думает: «Ну вот, в этом бою меня обязательно убьют».

Придя часа в 3 ночи на новый участок, мы нашли ту же картину, которая преследовала нас с 24-го сен[тября]: в окопах в разных положениях лежали, сидели убитые, приказываешь убирать, а молодые солдаты боятся…

Что здесь будет? Чего еще от нас хотят? <…>

…У каждого солдата я вижу на лице: «Господи! Скоро ли кончатся наши муки!..» Жаль, жаль на них смотреть, так и хочется плакать, ведь многие погибнут здесь… А что такое офицер? Положение их еще хуже, ведь я лично один, а их 90 чел., за всеми не усмотришь, а сам обязательно иди впереди, а иначе солдаты не пойдут… Я пойду, и знаю, что невредимым отсюда не выйти, но если бы я, да не только я, и все офицеры полка, ведь думаю в данный момент так я не один, а все офицеры и солдаты, если бы могли хоть помыслить, что будет успех…

Но долой эти мрачные размышления, прикажут – пойдем, сделаем, что возможно, победим или умрем!

18 октября (5 октября). Сидит с раннего утра солдат и думает: вот-вот скоро прикажут вылезать. <…> Пришел ком[анди]р I бат[альона] 406 полка, беседовали преимущественно о предстоящей атаке. Получили диспозицию: «Выходить всем вместе, идти смело, занять высоту 114,8 и двигаться к опушке леса и там окопаться». Хорошо писано. Это хорошо диктовать свежим войскам, а в данном случае – это вызвало лишь горькую усмешку: «все вместе», да – офицеры выскочат все вместе, но солдаты нет, ведь один офицер роте – что он сделает… Солдаты, как передавали, Варшавского полка, ходили между нашими и, возбуждая не идти в атаку, говорили: «Если пойдете, будем добивать ваших раненых, а в вас стрелять». Но я знаю, что солдаты 405-го Льговского полка вышли бы, кинулись бы за своими офицерами. Пошел к ком[анди]ру бат[альона], там собралась группа офицеров, которым предстоит первыми идти вперед, грустные лица… Началась артиллерийская подготовка, огонь переходит в ураганный. Я нахожусь среди роты, приготовил щит и лопатку, только жду приказания – «Вперед!». Противник тоже начинает сыпать тяжелыми… солдаты с мрачными лицами копают выходы… Вдруг все прекратилось… объявили, что атака отменена. «Слава Богу!» – сказал каждый солдат, у всех стали радостными лица, голодные солдаты, которым 5 мин. назад кусок хлеба не лез в горло, принялись с жадностью есть хлеб.

21 октября (8 октября). Через два дня мы, завязав вещевые мешки в лесу, хотя многих хозяев мешков уже не было в живых, шли ночью по шоссе и полевым дорогам, утопая в грязи, в глубокий резерв. <…>

23 октября (10 октября). Кто не был на позиции, тот не знает, что это такое – носить рогатки, да еще в прескверную погоду, в темную ночь. Забрали мы 30 рогаток и пошли, тяжело, дорога грязная, но это еще не беда. Вблизи передовой линии нарыта масса окопов, и все без переходов поверху – более 13 шт., и через все нам пришлось прыгать и перебрасывать рогатки. Это не работа, а мучение! Все рогатки, кроме случайно забытых 4-х, поставили на место и пошли домой, еле волоча ноги, да немец вздумал нас обстрелять! Кое-как дотащились до блиндажа. Как бухнулся я на кровать и мин. 15 сидел, пока не пришел в себя, думаю: вот ты, доля солдата…

24 октября (11 октября). За то, что вчера не донесли 4 рогатки, пришлось сегодня 10 человекам сходить и докончить, пошли те, которые вчера, несмотря на то, что я строго запретил, отставали и укрывались от работы.

Вообще, нужно сказать, что солдаты развинтились донельзя, только офицеры и держат их в кулаке. Да и притом мало осталось хороших солдат, много молодых, которые стоят у бойницы да и спят, как говорят солдаты: «Притулит морду и храпит, ну что с него спрашивать», а есть и такие, которые плачут, когда сильный обстрел. Но понемногу вникают в окопную жизнь и привыкают.

Взводный, а особенно отделенный для ярых солдат ничто. Особенной дисциплины нет, т. к. отдыхи в глубоком резерве малы, и едва только солдат начнет принимать «воинский вид», как снова идет в окопы, а здесь особенного ничего требовать не приходится. Да как-то слова не поднимаются выругать солдата, т. к., может быть, и меня скоро убьют или его, да и притом бои. Если солдат будет зол на офицера, ему ничего не стоит пустить пулю в затылок ему или не оказать помощи в нужный момент. Я слыхал, были случаи, что скверно обращавшийся офицер был тяжело ранен, и никто из солдат не помог ему, а, проходя, посмеивались, говоря: «Смирно! Подтяни поясок!» А некоторые сами убивали своих офицеров. Странно, но мы видели солдат первоочередных полков – в лаптях. Летом можно было видеть солдат в пресквернейшей амуниции до того, что не походили на солдат. Слава Богу, наш полк обмундирован хорошо.

Что такое теперешнее офицерство, я не беру в счет офиц[еров] мирного времени, которых страшно трудно отыскать и которые куда-то делись?.. Теперешнее, в настоящее время офицерство – прапорщики или подпоручики, поручики и т. д. из прапорщиков с душой и телом прапорщика. Это какая-то волна, которая собирается в далекой России, – в училищах, школах, затем оттуда она идет в запасные полки, здесь более «сметливые» пристраиваются в «кадр», конечно, для этого нужно ладить с адъютантиком… отсюда волна идет на фронт, более «патриотичные» по пути «цепляются» где-нибудь, как в учебных полках дивизии и т. п., а волна идет и только останавливается в окопах, в боях, до этих пор дорога, известная каждому, но тут – на позиции – уже эта волна расплывается, и где судьба указала, там и придется быть либо убитым, раненым, в плену и т. д.

<…>

26 октября (13 октября). Побывав на прежней стоянке, мы, как говорят слухи, пойдем в Румынию, а сейчас идем на посадку в поезда. На дороге ком[анди]р полка сказал, что две версии: I) в Финляндию, II) в Румынию. Дай Бог! Хоть куда-нибудь убраться с этих Волынских болот. Вышли в 8 час. веч[ера] и шли всю ночь и утро – грязь невылазная, хорошо хоть лошадь есть, ведь теперь я на законном основании с 1-го окт[ября] командую 2-й ротой. Шли долго и устали здорово, но нас поддерживала надежда – предстоящая поездка. Остановились в лесу у кол. Фридриховка в хороших блиндажах.

За все время, к сожалению, недолгой стоянки погода была великолепная, хотя аэропланы прот[ивни]ка сильно летали здесь, но это не мешало любоваться нам красивой местностью и отдохнуть душой и телом вдали от… того ада. Как хороша здесь жизнь, а тем более в глубоком тылу, в России, спокойно, тихо… только, кажется, бы и жить, и наслаждаться жизнью.

Был медицинский осмотр, это нас заставило еще более верить в отъезд – но ему было не суждено осуществиться.

29 октября (16 октября). Все ротные ком[анди]ры были собраны к ком[анди]ру полка вечером, который объявил нам, что наш полк займет старую позицию от кол. Ясенева до выс. 84, где мы простоим всю зимнюю кампанию. Вот тебе и уехали!

30 октября (17 октября). В 6 час. утра ком[анди]ры бат[альонов] и рот ехали все верхами по направлению к той позиции, которую придется нам занимать. Доехав до Щурина, мы, остановив лошадей, пошли каждый в свой батальон, который предстоит сегодня сменить. <…> К 1 час. смена была закончена, и я принял боевой уч[асто]к, который должен отстаивать со своей ротой. Могу гордиться тем, что из нашего громадного фронта от Риги до Черного моря 1 верста вверена мне.

6 ноября (24 октября). В общем, участок скверный – сырой. Принялись улучшать окопы. Потребовал рабочих, саперов, дружинников, они вырыли новую линию, а старую зарыли. На следующий день германец заметил отсутствие старых окопов и с 10 час. начал сильно обстреливать нас минами.

Вперед я жил в маленьком блиндаже, хорошем, но воды в нем набиралось за 2 часа 15 больших ведер, однажды я думал, что утону: проснулся, а вода вот-вот дойдет до постели. Запах скверный, воздух сырой. Пришлось сделать себе новый блиндаж. Блиндаж вышел на славу, но противник обратил внимание на усиленную работу в этом месте и сегодня обстрелял нас. Я с пр[апорщиком] Шустиковым сидели в новом блиндаже, мины падали и разрывались рядом, пороховой дым вместе с колебанием воздуха то и дело врывался в блиндаж. Мы убежали в пулеметные убежища, во 2 взвод, все окопы на безгорке были завалены, пришлось бежать по верху, все время приходилось пригибаться, т. к. новые мины и бомбы летели сюда. Но и здесь было не особенно спокойно сидеть, мины и бомбы и здесь рвались рядом, и земля то и дело вздымалась кверху и засыпала убежище черными комками. Попали в пулеметную площадку, и ее разнесло, пулеметная стойка слетела. Я видел это и приказал поставить стойку на открытую площадку, а пулемет находился с нами. Все люди разбежались в соседние роты, и на этом месте не было никого. Я все посматривал на пулемет и думал: «В случае чего, выставим пулемет, да и будем жарить, а дальше что Бог даст». Но этого не произошло. Немцы вперед не пошли, а, наверное, решили себе взять в задачу разрушить наши новые окопы. 3 часа сидели мы в убежище и ждали: вот-вот попадет. Слышишь: бах! Отдаленный выстрел – это значит летит или мина, или бомба. Вот она долетела до точки предела и, перевернувшись, с усиливающимся воем летит вертикально вниз… Куда? Куда попадет, думает каждый, – вот тряхнуло землю, закачало блиндаж, и запели осколки, это мина разорвалась, и, слава Богу, не на нас.

Пройдет несколько секунд с момента разрыва – все ждут следующей мины или бомбы, слышно, как летят запоздалые осколки – «фр-фр-фрр». Вот опять «бах!», «идет», думает каждый, и все прислушиваются… на этот раз мина летит комьями земли и пр., опять не в нас. И вот таким образом мы прослушали более 150 мин и бомб… Другие, не бывшие на позиции, скажут: «Это что, вот ураганный огонь – это да!» Нет – смею вас уверить, что медленный обстрел хуже в миллионы раз ураганнейшего огня. Здесь все сливается в общий гул, и не разберешь: что? и откуда? – и постепенно войдешь в азарт… а тут какое-то мучительное чувство… Это все равно что отрубить моментально все пять пальцев или медленно, по очереди их резать…

В 11 час. вечера мы, сидя в своем блиндаже и распивая чай, со смехом вспоминали, «как он, мерзавец, чуть не угодил» к нам в блиндаж.

В штабе полка раздавали подарки, купленные на «английские» деньги. Принесли ко мне в блиндаж их, и я поровну распределил табак, бумагу, конверты и пр. Офицерам досталось по большой пачке папирос, которыми я остался доволен. Кроме того, были и музыкальные инструменты, на наш батальон достался бубен, и мы все каждый у себя не раз от скуки, взяв трубки телефона, слушали бряцанье бубна и пение ком[анди]ра бат[альона] и оставались страшно довольными. Вообще, у нас по телефону происходили разнообразные веселые разговоры, если бы ком[анди]р полка услыхал, то нам, наверное бы, не поздоровилось (саперный полковн[ик]).

Раз часа в 3 ночи я заговорил в трубку по-немецки, телефонистки на всех станциях перепугались, думали, что индукция – немцы перенимают их разговоры.

12 ноября (30 октября). Не успели мы проснуться и надеть на себя сапоги, как проклятые мины уже запели над нашими головами. Опять стали заваливать проходы, вычищенные ночью. Вдруг что-то перервало все мысли, я протянул куда-то вперед руки, защищая себя от чего-то темного, через несколько мгновений я почувствовал, что в наш блиндаж попала мина, и его завалило, но что я еще жив… хотя что-то сильно давило мне ноги… Я увидел впереди себя пол-аршинную дверку, оставшуюся вместо входа, и полз туда, внизу под бревнами валялась трубка и никого уже не было… Высовывая голову, я думал, что если сейчас трахнет еще мина… но ее не было, и я, не оглянувшись на блиндаж, побежал без шапки по разрушенному окопу, ду мая: скорее бы только добраться на правый фланг, подальше от этого злополучного места… <…>

Все убежали раньше меня из блиндажа и сомневались, жив ли я? Хотя мины громыхали и в 1000 шаг. отсюда, но все же казалось, что рвутся здесь. Но интересно то, что сейчас я испытываю не столько чувство страха, а чувство страшнейшей злобы к немцам… Ну попался бы хоть один – сейчас, клянусь, не был бы живой.

Главное то, что натерпелись столько морали, а даже не контузило. А скольких трудов стоил блиндаж… Во время работы один был убит в 2-х саж. от меня. Я с полуротой тоже набивал мешки, и к утру блиндаж был готов. Деревянные стены, железная пружинная кровать, железная печка, пол, все так хорошо было сделано, а теперь… как будто бы кто-то ударил сильным кулаком снизу и сверху, и наш блиндаж превратился в груду развалин, под которым чуть не погибли мы, накаты поднялись вверх, концы которых торчали разбитыми в щепы. Некоторые бревна валялись на почтительном расстоянии отсюда, а сбоку зияла громадная воронка в 3 арш[ина] шир[иной] и 2 глуб[иной]. Нас спасло то, что была толстая стена, которая хотя сломалась и стала углом, но все же спасла нас. В общем, мы остались целыми и невредимыми только по милости Бога.

Пассивный участок, а потери за 9 дней 7 убитых и 8 раненых, а остальные большая часть контужена и больна, вот что сделал со 2-й р[отой] этот уч[асто]к.

И вечером по моей просьбе рота ушла в резерв, и остальные 3 дня достояли здесь.

17 ноября (4 ноября). В переходах всегда идешь впереди роты, за санитарами 1-й роты, каждый раз спрашиваю у них: «А куда вы дели Латынина?» – они горько молчат. Это был здоровый мужчина 34 л. с громадной бородой и простодушный, который мне очень любил рассказывать свои похождения и пр. и вообще питал ко мне какую-то симпатию. Он – санитар, во время боя много принес пользы. Но погиб ни за грош, именно ни за грош. 3 окт[ября] его завалило землей, и вырыли через 2 часа, но он уже был мертв. Страшно жаль его, такой симпатичный старик.

<…>

21 ноября (8 ноября). Все дни у нас шли усиленные занятия, уборка плаца, репетиции, подшивали красные петлицы и пр., все это приготовлялось к полковому празднику, который наконец наступил. В 9 час. ут[ра]полк в резервном порядке, на специально приготовленном плацу, стоял в ожидании ком[анди]ра корпуса, но вскоре было объявлено, что ком[анди]р корпуса не будет, да это и лучше. В 11 час. приехал нач[альни] к дивизии г[енерал]-м[айор] Шильдбах^3. Был молебен и пр. и церемониальный марш, раздавали Георгиевские медали. Нач[альни]к див[изии] сказал, «что полк представился в высшей степени блестяще, нельзя верить, что полк только что из окопов, его можно поставить наряду с действительными полками и др.». Нужно сказать, что правда полк показал себя хорошо. Блестящая походная форма и пр., все имело и содействовало общему успеху. В 12 час. дня был наш долгожданный обед.

Когда я вошел во вновь выстроенное собрание, я был поражен убранством и яствами, поставленными на стол. Громадное помещение, стены завешены палатками и обиты елочными ветками, посреди висели люстры, сделанные из штыков, а у главного стола было сделано из веток 405, для оркестра была сделана отдельная комната и для кухни. В собрании уже были нач[альни]к дивизии и гости, мы стали размещаться, офицеры I бат[альона] сели вместе во главе с ком[андиро]м батальона подпор[учиком] Машковым, который, к сожалению, скоро напился до положения риз и хотел идти на середину собрания говорить речь, но шныряющий по собранию «Парамоныч» его живо подхватил под мышки и вывел в прихожую. За ними полез сидевший с ними прапорщ[ик] Попов, тоже – пьяный, и оба принялись скандалить и т. д.

В собрании гремела музыка, и под вечер подвыпившие офицеры пустились в пляс. Тосты следовали за тостами, за кого только не пили, даже за «честных» сестер милосердия и т. п.

Нач[альни]ка дивизии качали более 10 раз, ком[анди]ра полка тоже, даже чуть ему голову о потолок… В общем, все чувствовали себя хорошо. <…>

28 ноября (15 ноября). Все роты полка собрались около штаба дивизии в поле на газовый опыт, а вчера вечером приехал производить опыты профессор. Вырыли окоп, ввели туда лошадь с намоченной торбой, впереди окопа на бруствере разложили костры, а еще впереди поставили деревянную клетку с собакой, осужденной на смерть. Перед клеткой лежали правильно уложенные баллоны с газом. За окопом были по ветру поставлены шесты. Зажгли костры и дымовые шашки, открыли краны баллонов, раздалось шипение, и густая белая масса, подни маясь над дымом, предварительно пройдя через клетку с собакой, которая начала орать во всю глотку, стелясь по земле, поплыла по шестам дальше и дальше, все расплываясь в стороны. Впереди бежал без маски солдат, но пар скоро его настиг, и ему пришлось свернуть в сторону. Краны закрыли, газы рассеялись, мы увидели собаку с пеной у рта (признаки отравления), наполовину высунувшуюся из поломанной в бешенстве клетки. Ее выпустили, она, пошатываясь, пошла в поле. Лошадь благодаря торбе осталась цела, хоть ей и так пора уже бы дохнуть, а иначе бы она и на опыт не попала бы. Пустили слабую струю газа, и весь полк пришел и «понюхал» запах газа, и все в масках прошли в нем. Почему-то ужасно хотелось в самой середине сорвать маску… Все-таки скверная вещь – газы. Я немного вдохнул в себя, и как будто какие задушающие куски пошли через мое горло, я поспешил выбежать из середины газа. Все блестящее позеленело: погоны, пуговицы и т. д.

29 ноября (16 ноября). «До яичницы»

Смешное заглавие придумали любители «21»[346]. Когда кончался ужин в собрании, все понемногу расходились, а оставшиеся «любители» садились за стол и начинали «дуться». Начинают играть чел. 10–15, а к 3 час. остаются чел. 5–7, и «не выдержавшие» «жаркого боя» уходят.

А «закаленные» в боях до яичницы продолжают игру. Они уже привычные люди, и их ко сну не клонит. Они бодро держат себя. Частенько раздается «Кепа»! Здорово любил проигрывать п… Р., который после порядочного проигрыша ложился на стол и начинал выть волком. «Акционерное общество действует» – это проигравшиеся игроки суют друг другу по трешке или пятерке и таким образом влачат свое существование. Часов в 6 утра кончается «сеанс» апофеозом – яичницей. Хозяин собрания подпор[учик] Якунин угощал яичницей и чаем, после чего игроки, «усталые и измученные после горячего боя», отправлялись по домам и заваливались спать до вечера, чтобы, придя в собрание на ужин, вновь начинать «горячий бой». И так почти каждый день.

5 декабря (22 ноября). Сегодня нам предстоит идти на позиции. Последние дни почему-то мало отпускали сахара и приболтки к супу: картошки, муки, круп и пр. Сегодня на ужин солдатам дали «воду с мукой». <…>

Вскоре рота за ротой мы потянулись на позицию. Отъехав в сторону, я горлом напоролся на колючую проволоку, ободрал кожу. Слава Богу, обошлось благополучно, могло быть и хуже. Дороги были хорошие, был небольшой морозец. <…>

Наш батальон встал в полковом резерве. До прот[ивни]ка 2 версты.

9 декабря (26 ноября). Недолго простояли мы в резерве, да и то каждый день ходили ночью на работы, хоть и неохота было, но ничего не попишешь. Как-то на днях принес Чавычало свою скрипку, вышли мы наверх и давай плясать, я тоже схватился с Ткаченком (вестовой) польку. Ильтубский спел и сыграл свои песни «Алена бакче малмала, чичка огарэна лалмалэ», мы до упаду хохотали, уж больно комично. Было весело, но нужно было идти на работу, и вот под марш на скрипке Чавычалы мы тронулись в путь и так быстро отработали, что в 11 час. веч[ера] уже посиживали по своим блиндажам и распивали чай. При желании всегда можно скоро кончить работу, только скоро туда идти, а уж оттуда солдаты не отстанут, а уж если я зашагаю впереди, то только успевай.

Еще на полковом отдыхе ко мне прибежал Зуер (вестовой) и говорит: Чавычало (конюх) скрипку принес. Я вышел, гляжу, действительно, самодельная скрипка, струны из телефонного провода и смычок из волоса. «Тьфу ты, проклятая, – говорит Чавычало, – не могу отыскать белой лошади, отрезать кусочек хвоста на смычок, даже канифоль есть – кусочек ладана». Невольно начнешь смеяться, услышав о таких примитивных устройствах скрипки. Он начинает наигрывать что-то веселенькое, кругом собирается толпа солдат. «Ну, барыню», – кричат из 2 роты, и Чавычало начинает ловко выделывать барыню, смотря с какой-то загадочной физиономией в совершенно противоположную сторону, а в это время в образовавшемся уже кругу отчеканивали «русского», а насчет скрипки и поспешившего на место пляски бубниста сыпались разные остроты и колкости. Пообещали достать ему хороших струн и канифоль.

Часов в 10 веч[ера] мы были уже у ком[анди]ра 6 роты для смены, пока рота сменялась, я узнал, что живут сравнительно мирно и друг друга не стреляют, это хорошо, а то бы житья не было, ведь всего 70 шаг. до «его» окопов, только разделяет Стоход да 2 ряда рогаток, которые можно свободно перетащить, перевязав за балки, в свою сторону.

На следующий день днем я, придя из своего блиндажа, который был за 500–600 ш. от роты, поразился близостью окопов против. Австро-германцы свободно расхаживали поверху, будто бы нас и нет. Я было схватился за винтовку, но потом раздумал, увидя, что и наши солдаты так же свободно шатаются, как и они. Я воспользовался мнимым перемирием и залез в секрет с биноклем, отлично осмотрел их уч[асто]к и начал снимать схему их уч[аст]ка, но в это время появился против меня какой-то герман. Я думал, будет стрелять, а он, оказывается, занимался тем же, чем и я, и мы, не обращая внимания друг на друга, продолжали свое дело. До того хорошо видно, что даже видно, что делается у них в окопах, вот дневальный ходит из угла в угол по окопу, вернее, марширует от мороза, и наши уже давай ему подсчитывать: «Ать! Два!» Я просидел на посту до самого света для того, чтобы увидеть, где их посты и заставы, и нашел, и затем свободно, размахивая тросточкой, пошел вдоль заграждения в окоп, и ни одной пули… Мы забыли про существование ходов сообщения, дули прямо поверху, но раз над нами запели тяжелые, пришлось искать свои места.

Сегодня видел «его» офицеров, они что-то рассуждали наверху, я высунулся из окопа с биноклем, они увидели и поспешили убраться. Наведешь бинокль и видишь улыбающуюся рожу, что-то говорящую и машущую рукой.

11 декабря (28 ноября). Вчера вечером получил бумажку для пропуска для переговоров с немцами наших чехов-разведчиков. В 8 час. утра я, придя на правый фланг, увидал облокотившихся на бруствер разведчиков, уже кричавших герману, они отвечали. Через ½ часа в «его» окопах было полно, все глазели, наши разведчики пошли к Стоходу, от них отделились 4 немца, один без винтовки пошел к реке. Наши дали ему хлеба, сахара, а он табаку, рому. Наши уже заметили, какого он полка и т. д.

Конечно, и наши глазели тоже вовсю, и если бы провести пулеметом по его или нашему брустверу, то больше половины бы легло.

К обеду все рожи уже исчезли, только наблюдатели да интересующиеся прот[ивнико]м солдаты время от времени высовывались, чтобы получше рассмотреть, что ему надо.

Солдаты, как бы испытывая его, изнахалились до того, что оправляться вздумали некоторые около заграждения, средь бела дня.

12 декабря (29 ноября). Сегодня опять час. в 8 утра наши чехи-разведчики начинали с нами разговор. Вот они уже опять сошлись у речки. На этот раз уже австро-германцев набралось чел[овек] 30, они так и забегали из окопов к речке и обратно, когда наши начали давать им хлеба и сахара, а они тащили сигар, рому, табаку и пр. Недаром вчера с поста кричали: «Пак! Приходи завтра, дадим рому, сегодня получили!» Как они набрасываются на хлеб – ужас, наверное, мало дают, они говорят, что по ½ ф[унта] на человека. Так по несколько человек и налетают на хлеб. Одеты плохо, по-летнему, жмутся от холода. Я за всей этой картиной наблюдал почти у заграждений, вдруг получаю от подпор[учика] Кобелева записку: сейчас же прекратить сходы, иначе буду стрелять залпами. Я, конечно, быстро успокоил его горячность, он вообще слишком горячий, но без толку.

Исполнив свою миссию, разведчики ушли, предлагая мне рому и коньяку, но я отказался от всего немецкого. А австрийцы стоят толпой на берегу и так жалобно смотрят на нас, я им кричу: «Ком хэр»[347], но перейти речку нельзя, сзади свои пулеметы и нач[альст]во. А уже нашему солдату только дай волю, они уже сами хотят нести хлеб, но я строго-настрого запретил всё.

Однажды вечером нам принесли прокламации для передачи их немцам (на немецком и французском языках). Хотели передать утром, но их дневальный закричал: «Пак! Нельзя, офицеры». А вечером подползали к реке и звали. На следующий день все-таки передали завернутыми в кальсоны и с хлебом. В следующие дни они уже не так звали нас, наверное, офицеры прочитали прокламации и запретили сходки.

А ночью они бросили румын[ские] бомбы себе назад, наверное, чтобы не рассердить нас, а бомбы приказано бросать. В общем, стоять было хорошо, только какая-то винтовка с соседнего уч[аст]ка усиленно брала на мушку людей нашего уч[аст]ка. Раз под аккомпанемент Чавычалы мы принялись наверху танцевать, вдруг пуля… фють!!! Мигом мы очутились в окопах. Ну, думаю, мерзавцы, попадет и вам, взял винтовку и пустил 4 пули в 5 чел[овек], болтавшихся наверху. Со 2-й пули уже стали убираться в окопы, из 4-х один – последний усиленно нырнул носом в окоп, думаю, подранил. А «он» до того пристрелялся и бил чуть нам не в дверь.

Сдал роту старому офицеру полка подпор[учику] Панкратову, молодому и симпатич[ному] человеку.

Был на том месте, где нас завалило миной, и следа от блиндажа не осталось, только дыра да воронка.

Раз вытащили мы гармонь, да и давай наигрывать и плясать днем в 1-й линии, а «герман» высунулся и слушает.

19 декабря (6 декабря). Ночью наша рота сменилась и пошла в прежний резерв. Пришли на прежнее место, но блиндаж оказался для 3-х мал, а я, не желая вытурять пр[апорщика] Александрова как самого младшего, нашел себе другой, солдатский, кое-как переспал ночь, а на следующий день только принялись устраивать блиндаж и доставать дров, которых было чрезвычайно трудно отыскать, т. к. леса не было, дров не подвозили, но стояли халупы, которые было строго запрещено разбирать на дрова, – оставалось одно: растаскивать халупы, не мерзнуть же. И вот, очнувшись, стерегший 2 халупы полицейский с ужасом замечает, что обеих халуп нет, они уже весело потрескивают во всех ротах и командах. Вызывает адъютант к телефону– узнаю, что назначен вр[еменным] ком[андиро]м 11 роты, жаль на время расставаться с ротой. Через несколько минут я с вест[овым] Ткаченко шагал в 11 роту, которая стояла в резерве за 2 бат[альоном].

26 декабря (13 декабря). Понять не могу, что такое со мной, откуда у меня появилась такая смертельная тоска и грусть… это прямо ужасное положение, я уже на другой день хотел просить о переводе во 2-ю роту, вот что значит привязаться к людям. Некуда от тоски деться, никуда не убежишь от нее. Вчера было у «герман» Рождество, и наши усиленно бросали ему гостинцы, рождественские подарки, – снаряды, да еще удушливые, поздравляли с праздничком.

В штабе полка было объявлено, что наш полк переходит на новую позицию левее к кол. Ворончик и Юльяновка.

Поехали мы туда днем на лошадях. Я страшно не хотел ехать, очень плохо себя чувствовал и был флюс, но все же поехал.

Штаб полка устроен комфортабельно в барской усадьбе, шикарный дом, столы, стулья, кровати, диваны и пр.

Участок скверный из скверных, весь на болоте, окопы одна стенка, которую пуля прошибает, где угодит, в блиндажах вода, сверху капает, кругом болото непроходимое. Прийти туда возможно только по гати, сошел с гати – пропал… До штаба 3 версты, до резерва 2 версты.

Прямо на погибель полк – голыми руками, если захотят, задерут. Участки большие, людей мало, заграждений почти нет, в окопах вода, даже невозможно стоять. Здесь артиллерийской подготовки не надо, а лишь провести пулеметом и иди, назад не удерешь… и, в общем, смерть во всех случаях.

Было уже совершенно темно, когда мы приехали в штаб полка, я остался у Якунина, напился чая и стал ждать роту. Чувствовал себя прескверно, товарищи заметили, посоветовали ехать в лазарет. Поручик Кондратюк тоже расстроился желудком и пр., над ним все начали надсмехаться, он, конечно, поднял ругню. Докладывает ком[анди]ру полка, что он болен и я, нельзя ли нам уехать в лазарет. Полк[овник] разрешил, и вот мы с Кондр[атюком] кое-как отыскали фуру и потащились в околоток. <…> Я отчасти не хотел ехать, как-то было совестно без серьезной болезни удирать.

Эх! Каково же ехать тяжелораненым по такой дороге и в такой «санитарной» линейке, здесь больной еле выдержит. Линейки, как бронированные, ни одна перекладина не треснула, хотя он нас 2 раза вывалил – без рессор, – в общем, ничего общего санитарного в них нет, разве только красный крест, красующийся с боков.

В околотке попили чая у врача и отправились дальше. <…>

Дотащились до 1-102 див[изии] лазарета. <…> Лазарет помещался в халупе – со всех сторон продуваемой ветром – в бывшей жидовской корчме в дер. Кроватки. Всего 12 вер. от передовой линии, но все же спокойнее, чем там. А вчера был как раз переход на ту Богом проклятую позицию. В общем, я словчился. Лазарет устроен хорошо. Масса блиндажей. Церковь, библиотека, театр и пр. <…>

6 января (24 декабря). Вот уже и Рождество Христово. Как жаль, что приходится встречать его здесь – в лазарете, а не дома. А погода, т. е. ночь, дивная, луна сияет, но почему-то, глядя на эту сияющую луну, я всегда вспоминаю Марусю Шумилову, неужели действительно я ее полюбил и так сильно, что вспоминаю каждый Божий день. Что меня к ней так привлекает? Что меня так влечет к ней? Как только выйду в лунную ночь на улицу и взгляну на луну, обливающую мир земной своим белым светом, мигом вспоминаю наши свидания в Михайловке, наши прогулки ночью по степи – те жаркие и страстные поцелуи. Но я ее так любил, так жаждал увидеть ее… и никогда не допускал мысли о том, чтобы перейти дальше поцелуя и объятий, ведь она такая славная, такая доверчивая и отвечает теми же чувствами по отношению ко мне.

Раз как-то мы разговорились о женитьбах, и я пришел к заключению, что лучше жениться раньше, нежели испытаешь скверные стороны жизни. Я думаю, что Маруся отдала бы свою жизнь мне, так же, как и я ей свою. А что за жизнь, когда человек, прожив годов 30 на белом свете, вздумает жениться – он уже не тот, которому суждено создавать новое поколение. Ведь прожить 30 лет в 20-м веке – это просуществовать более половины своей жизни. А у нас говорят: «Поживу как следует годов 25–27 и женюсь», да, но, прожив 27 лет, он уже никуда не годен.

Правда, женившись 19–21 лет, будет масса жизненных соблазнов, но ведь под боком супруга, которая, я думаю, будет стеречь каждый шаг своего молоденького муженька.

Выйдя и в эту тожественную рождественскую лунную ночь на улицу, я вспомнил о ней. Вспомнил мою славную и дорогую мамочку, единственную женщину, которая так заботится обо мне, которой действительно нужна моя жизнь, ведь легко сказать: мать и сын, а что скроется в этих двух словах, какие чувства, стремления… О Боже мой: если бы дожить до конца этой ужасной гибели людей и порадовать мою славную мамочку чем-нибудь. Иной раз я бы с удовольствием пошел на разведку или куда-нибудь в опасное место, но всегда меня сопровождает вопрос: «А мама?» Ведь мне самому не дорога моя жизнь, а я боюсь, что будет с мамой, если она узнает, что я убит… она уже немолода, видала немало горя, и Господь знает, что может случиться. А я ее так люблю, так уважаю, что невольно бережешь свое существование.

Чего я только не передумал в эту тихую ночь, идя по кол. Кроватки по тихой улице. Всякие картины себе представлял: наверное, мама сидит сейчас дома, ведь она, бедная, больна, и думает о нас – ее семье, ей то-то несладко.

Наверное, удастся скоро попасть в отпуск, тогда увижу всех…

7 января (25 декабря). Сегодня Р. Хр., но что значит этот Великий праздник здесь, в действующей] армии, такой же будний день, как и другие. В России другое дело, там является и праздничное настроение, и чувство.

Вдали орудия громыхают так же, как и в предыдущие дни.

Только кроватские девчата принарядились и разгуливают по деревне.

Карты, карты, как много в вас зла, которое часто переходит в безумие и даже далее…

9 января (27 декабря). По нашей просьбе перед доктором я с прапорщиком] Гадиным – вполне здоровые, остались провести Р. Хр. в лазарете. Прибыл сюда еще пр[апорщик] Новиков, они трое любители преферанса, а я один оставался. Не вытерпел, от скуки я сегодня уехал в полк.

Полк стоял на позиции, от кол. Юльяновка до бол. Подболотье, на той ужасной и скверной позиции, от которой мне удалось удрать.

До штаба дивизии 102-го доехал на подводе, а здесь, наигравшись досыта на раздобытом где-то пианино, я с ординарцем поскакали верхом в штаб полка. Штаб полка помещался там же, где и раньше, в барском дворе. Назначен опять вр[еменным] ком[андиром] 2 р[оты]. Остался ночевать здесь. С Парамонычем сходили в баню – здесь раньше была, вероятно, мельница или завод, в общем, виден какой-то механизм. Баня устроена хорошо, и мы помылись на славу. Только белья у меня не было, пришлось надеть солдатское. Напившись чая, я с Парамонычем расположились на одной кровати, и, хотя перекладина кровати сильно давила мне бок, я скоро заснул. Спал неважно.

10 января (28 декабря). Напившись чая и облачившись в шинель и пояс с револьвером, я пошел в роту. Там, насколько я заметил, солдаты были довольны моим возвращением, особенно вестовые. Рота стояла во 2-й линии. А на позиции стоит лишь всего батальон – на такой громаднейший уч[асто] к. Недаром у нас говорят, что этот бат[альон] на «съедение», и действительно так. <…>

13 января (31 декабря). Итак, наконец-то наш полк в резерве, но этот резерв, пожалуй, еще хуже позиции – 5 рот стоят на позиции, а остальных каждый день на работу. Ах уж эти работы! Они еще более утомляют человека, чем стояние на позиции. Иногда еще и поужинать не дадут, а уже ступай и работай. Дадут урок: по 3 бревна или 6 жердей отнести из леса на передовую линию. А то засыпай бруствер, когда земля промерзла на 3/4 аршина, кирки ломаются одна за другой, лопаты тоже, а работай, «хоть зубами копай, а сделай», как говорит ком[анди]р полка, и солдаты долбят, долбят закоченевшую землю. Или еще: вырубить впереди заграждений для лучшего обстрела мелкий кустарник и камыш. Работали почти одними лопатами и руками – болото хотя и подмерзло, но проваливаются, и солдаты то и дело вываливаются из виду. Но все же вырубили 250-х в длину и от 50 до 80-х[348] в глубину.

Эх! Трудно теперь работать. Сколько труда зря пропадает.

К нам назначен новый ком[анди]р бат[альона] ротмистр Кавальдин – глубоко верующий, чуть даже не фанатик. Уже седой – 55 лет. И заставляющий своих подчиненных так же верить в Бога, как и он. Соберет вокруг себя солдат и говорит проповеди, которые вполне подошли бы к хорошему собору. Он говорит: «Я, дорогие братцы, не требую от вас ничего, кроме того, что требует от меня Царь Небесный, Царь Земной и начальство. Я ваш ком[анди]р бат[альона] – и отвечаю за вас перед Богом и Царем. Не ругайтесь, братцы! Грешно! Пойте молитвы, молитесь Богу. Когда вы ругаетесь по-матерски, вы оскорбляете Бога, Божью Матерь, Мать-Россию и Мать, которая тебя родила» и т. д. Очень любил, чтобы прибавляли ко всему: «Слава Богу». А если входишь в блиндаж, снимай шапку, а то задаст перцу. Солдат призывает к себе – раздает Евангелие, иконки, крестики, молитвы и т. п., и офицерам то же самое.

«Вот, – говорит, – вам сладенькое, но не думайте, что для тела, нет – для души». Достал большие иконы, построили часовню, и утром и вечером весь батальон поет молитвы. Когда он заходит в один блиндаж, в другом уже и иконки расставлены, и молитвы поют, и читают, он, конечно, остается доволен.

Но раз он заметил, что к его приходу все подстроено, и здорово выругал ротного, конечно, проповедным языком. В походе идет впереди с иконой, а перед походом всегда молебен. «Снаряды, – говорит он, – поют о грехах ваших». Иногда любит покричать, но сам потом говорит: «Я вижу, что вы на меня сердитесь» и т. п.

Вообще симпатичный старичок.

<…>

1917

14 января (1 января). Вот уже и Новый год, год, наверное, как все говорят, последний войны. Дал бы Бог скорей кончить эту войну.

Новый год встречали в собрании, но невесело прошла эта встреча, вина не было, а главное, не было барышень, которые могли бы развеселить нашу новогоднюю встречу. Кричали «ура!», пели гимн и т. д., но все это было как-то сухо. <…>

16 января (3 января). После обеда наша (2-я) рота сменила резервную 1-ю роту. <…>

Позиция в густом лесу, основная линия на опушке леса, впереди непроходимое болото, хотя теперь проходимое ввиду того, что сильные морозы, и оно замерзло, и наши и его разведчики путаются по ночам там. Окопы наносные, вообще позиция устроена пока неважно. Резервная рота стоит за 1500 шаг. в тылу. Тут большие бараки – блиндажи, масса пустых блиндажей, которые содержатся в чистоте. Везде проделали дорожки, усыпаны песком и обсажены елками. Масса снегу. И холодок порядочный. Рота выставляет заставу на левом фланге полкового уч[аст]ка, правда, там прочные заграждения, но по болоту идет прорыв, иногда идешь поверять заставу, а сам косишься в кусты за заграждения и думаешь: «Того и гляди, дадут залп, и пропадешь ни за грош», а рука уже лежит на револьвере, остается только нажать спусковой крючок.

<…>

Как оригинально выходит: нам запрещено вырубать лес на дрова, а «герман» с каждым снарядом прибавляет нам бесплатных дров, разбивая деревья. <…>

А ночи темные-темные, наверное, по ночам здесь в мирное время и человек не ходил, а теперь масса людей. До заставы идти версты

полторы, и по правде скажу, что один я не пошел бы по лесу на заставу. Жуть какая-то берет.

В общем, стоять на этом уч[аст]ке было довольно спокойно.

26 января (13 января). Весь этот промежуток времени рота ходила ночью и днем на работы – работы бывали и скверные, и хорошие, но, в общем, ходить на работы не дай Бог. Солдаты очень утомляются. Как ни говорить, все-таки <…> надо на позиции, силы стало вдвойне меньше, да еще иногда погонят, не поужинавши. Солдаты тихо ропщут, но ведь и мы такие же маленькие люди, чтобы хоть чем-нибудь помочь им.

<…>

Позиция на опушке леса – впереди болото, до прот[ивни] ка 1000-х – 3000-х[349]. Окопы скверные – наносные. Почему-то раньше их не сделали, а зимой, когда земля на аршин промерзла, вздумали их укреплять. Кирки, мотыги, лопаты, топоры в невероятном количестве ломаются – работа плохо подвигается, особенно в темные ночи, но надо продолжать работу. «Хоть зубами грызите, а делайте…» – говорит ком[анди]р полка. И мы работаем до рассвета.

<…>

Каждый день «он» бьет сюда шрапнелью и на удар – легкими, это ужасно противно. Вечером сыпет, как героям, разрывными пулями, они с небольшим огоньком и с треском рвутся о деревья.

28 января (15 января). Наблюдатели заметили вблизи прот[ивни] ка плакаты. Вечером два охотника, причем один из них в моей простыне, за неимением холстов, отправились за ними. Через два часа эти прокламации были у нас. Их было 4 пучка, в каждом: 1) Солдатская песня «Три деревни, два села, восемь девок, один я» и т. п., потом говорят об измене, о том, чтобы мы сдавались, и пр. грязные слова; 2) Приказ по Австрийской армии и 3) Речь канцлера. Вообще, эти прокламации – лишняя трата бумаги, кто захочет удрать, тот и без прокламации удерет, а кто не хочет, того и калачом не заманишь.

<…>

Высчитывали очередь в отпуск, но он еще далек от меня. Уехал в отпуск пор[учик] Васильев, недавно только приехал, поправившись от какой-то сказочной болезни – внезапной болезни перед боем, и вдруг теперь в отпуск… это низко, не по-офицерски – задерживать очередь офиц[еров], так долго жаждущих отпуска. Не ожидал.

31 января (18 января). <…>

Наш бат[альон] ушел в резерв. Я ввиду миниатюрности общего блиндажа поместился отдельно. Блиндаж хороший, но внизу хлябает вода, стенки покрылись плесенью, но я остался в нем жить – тихо, один, сижу себе и пишу дневник, никто не помешает. Обедаю иногда в собрании, но хожу туда только потому, что там музыка, хочется послушать какую-нибудь задушевную вещичку, если бы не было оркестра, я бы не ходил. Захожу к Парамонычу, нашему коменданту и хозяину собрания, – славный человек, из учителей, любит музыку, на этом мы и сошлись. Все мечтает о том, как кончится война, купит скрипку и будет заниматься. Захожу и к пор[учику] Рыжному – нач[альник] ком[ан] ды пеших разведчиков, тоже любит музыку, накупил нот, гитару, сольфеджей и теперь все сидит дома и распевает.

10 февраля (28 января). Сегодня наш полк опять встал на позицию. <…> Прислали пополнение – старики 35-38-летние, некоторые похожи на солдат, а некоторые, несмотря на свой солидный возраст, прямо сопляки, трусье! Старые солдаты расходятся по разным командам, как штурмовая, саперная, в сапожники, маляры, мастера, колодезники и пр., и, конечно, все стараются удрать и остаются самые плохие. Не знаю, к чему такое дробление роты?

<…>

14–16 февраля (1–3 февраля). До чего я ждал отпуска, это прямо ужасно… <…> К отъезду я уже совсем приготовился, но сегодня вечером беру трубку телефона и слушаю. Предлагают отпуск или командировку в авиацион[ные] наблюдатели. После некоторого колебания я отказался от отпуска. Жаль было его, но та служба лучше. Только когда нас потребуют? Отпуски закрыты до 14-го февр[аля].

<17 февраля (4 февраля), 18 февраля (5 февраля)>

23 февраля (10 февраля). Утром произошел несчастный случай, один старый солдат 35 л. взял бомб, зарядил и спустил оба предохранителя, испугался и бросил их около себя, его-то мало задело, но одного тяжело ранило и 2-х легко. Вообще во всех полках массы случаев ранений своими гранатами. Миллионы раз говорили солдатам о необходимости осторожного обращения с запалами и бомбами, и, несмотря на это, все-таки продолжаются несчастные случаи. Ком[анди]р полка настаивает, чтобы суд присудил одного из таких, которые ранят себя нарочно, к смертной казни, чтобы подействовать на других, но суду каждого в отдельности жаль.

<…>

26 февраля (13 февраля). Приехал шт[абс]-кап[итан] Дедученко. <…> На вид это мрачный и угрюмый чел[овек], но и веселый временами.

Часто напускает на себя с излишком вид грозного нач[альни]ка. Ужасно боится снарядов и немцев. Спит даже в сапогах. Почему-то носит Владимира 4 ст.[350], когда в послужном списке не значится. В общем, чел[овек] хороший. Может быть, боязнь снарядов объясняется тем, что он 2 раза контужен и 1 р[аз] ранен. При каждом удобном случае, как перед боями и пр. опасностями, утекает из полка под видом болезни…

13 марта (28 февраля). Все эти дни мы по очереди дежурили побатальонно] у телефона, по приказанию Дедученки. На фронте все благополучно, изредка какая-нибудь перепалка.

Частенько я изводил пор[учика] Лозко, возьму трубку и начну подражать Дедученке, а Лозко знает, что он им недоволен, и начинает трусить, я на него кричу, а потом скажу: «Ну а в общем, поверочка!» Ох! Он тогда меня давай ругать, а я трубку брошу.

<…>

<15 марта (2 марта) >

16 марта (3 марта). Вечером мы были вызваны в собрание. Приехал нач[альни]к дивизии. Мы все думали, что предстоит наступление. Н[ачальни]к див[изии], взволнованный, нам заявил, что в Петрограде революция и в России переворот государственного строя. Учреждено ответственное министерство во главе с председателем Государственной думы М. Родзянко^4. На нас произвело это известие радостное впечатление, какое-то новое чувство запало в душу, так и вести войну легче. По крайней мере, не будет измены, и война до полной победы.

17 марта (4 марта). Говорят, что В[еликий] К[нязь] Николай Николаевич^5 стал опять Верховн[ым] главнокомандующим] и что Государь отрекся от престола. Часа в 3 дня полк построили в поле, и ком[анди]р полка прочитал Манифест об отречении Государя от престола с наследником в пользу брата Мих[аила] Александровича]6 и приказ Ник[олая] Николаевича – «повиноваться нач[альника]м, вести себя спокойно и ждать новых распоряжений». И еще раз повторялось, что войну во что бы то ни стало довести до победного конца. На меня это ужасно подействовало. Император отказался от престола, ведь это что-нибудь да значит. Учреждено Временное правительство, т. к. в своем Манифесте В[еликий] К[нязь] Мих[аил] Александрович хочет, если нужен будет Царь, то пусть его выберет весь народ, а пока он тоже отказывается от престола. Да! Величайшее событие мы сейчас переживаем. Но это, очевидно, все к лучшему.

18–22 марта (5–9 марта). С каждым днем мы узнаем все больше и больше. Нам читают приказы уже Вр[еменного] правительства, которое просит спокойно все переждать, не волноваться. Из газет узнаем, что при помощи войск в Петрограде произошла революция и образовано Вр[еменное] правительство из членов Государственной] думы с председателем кн. Львовым^7. Пишут об арестах прежних министров, раскрываются тайны Романовского дома, отношения Государыни^8 к стране, Вильгельму^9 и Распутину^10. Боже! Какие ужасы! Государя в газетах разносят ужасно. Государыню арестовали. К Государю приехали депутаты и заявили о революции, о перешедших на сторону революц[ии] войсках и пр., он по их предложению решил отказаться от престола. Говорят, он хотел открыть Минский фронт, для того чтобы немцы усмирили восставших. Всеми армиями признано Временное] правительство.

23 марта (10 марта). Пишут об упразднении полиции, жандармов и учреждении милиций. По всем городам революционер[ские] движения, везде признано новое Правительство. Освобождены политические. Арестовали Государя, арестовали того человека, перед которым все раньше трепетали и которого теперь срамят и на которого теперь почти не обращают внимания. Его отправили в Царское Село. Пишут, что дети его больны. Татьяна^11 или сама отравилась, или ее отравили. В случае попытки Государыни защищаться обещали тяжелой артиллерией] разнести Александровский дворец со всеми обитателями. Ген[ерал] Иванов^12 с эшелоном Георг[невских] кавалеров пытался отстоять трон, но и его арестовали.

Торжество по Руси великое! Свободная Россия!!! Как это приятно!!!

Всюду митинги, собрания, обсуждения.

24 марта (11 марта). Весь этот перевороту нас, на позиции, прошел тихо, мирно. Только удивлялись солдаты, зачем Царь отказался от престола. «Ну, выгнал бы старых министров, Государыню, а сам бы остался», – говорили они. Вот до чего привыкли видеть над собой власть, без которой, они думают, им будет хуже. А в общем большинство понимает создавшееся положение и довольны происшедшим переворотом. Все свободные граждане!!! Как это хорошо! Никаких Превосходительств, Благородий уже не существует, не существует и обращения на «ты». Все офицеры обязаны называть на «вы» солдат, и не нижними чинами, а солдатами, а они обязаны называть «г[осподи]н генерал, полковник, прапорщ[ик]». На этой почве масса инцидентов, но комических. Придет солдат и первый раз назовет «г[осподи]н прапорщик», а второй «Ваше Благородие». Мы строго запрещаем называть нас благородиями, ведь остатки рабства. Чем они ниже нас? Ничем. Только та разница, что мы добились науки, а они по вине Старой Власти даже не научены грамоте, вероятно, они нарочно хотели, чтобы русский мужик был серым, непонимающим. Сколько было и раньше, и теперь жертв за свободу России. Теперь еще живые освобождены. Дезертиры сами являются к войск[овым] начальника]м для отправки на позиции. Солдатам разрешено быть где угодно, курить в присутствии оф[ицеров] и пр. Нам, молодым офицерам, ничего не стоит привыкнуть к новым порядкам, а вот каково старым оф[ицерам] со старым закалом… Ничего, и они привыкнут, только бы не вернулась старая деспотическая власть.

25 марта (12 марта). Часов в 10 ут[ра] полк построился на опушке леса, вышел полковой священник, и мы, подняв два пальца вверх, принесли присягу Временному правительству и Родине, безо всяких целований и пр., как было раньше.

Но вышла заминка с присяжными листами. Солдаты не хотели подписываться, хотели, чтобы лист был официальный с печатью, боялись, что он попадет в руки Старого Правительства или, когда все подпишутся, внизу ком[анди]р полка напишет: «Не желаем», в общем, много курьезов. Все говорят: «Как люди, а потом я распишусь», и пр. И вот каждый, ожидая, пока люди распишутся, не решался. В конце концов мы бросили и говорить по этому поводу.

Какой-то дурак, наверное, ду мая, что его кто боится или что свобода дает право писать что угодно, написал ком[анди]ру полка: «Г-н Шаматов! Убирайтесь из нашего полка! Иначе мы вас <…> перевешаем, как мух. Вы нас мучаете, гоняете то на работы, то на занятия. Наступать не пойдем, а пойдем на вас и перевешаем всех вас» и пр. Мы, конечно, долго смеялись. Ком[анди]р полка, собрав полк, объявил им это письмо. Говоря про себя, он растрогался, чуть не заплакал, жаль его. Солдаты были поражены письмом. Другое письмо было подброшено ком[анди] ру 10 роты. «Вы защищаете свои интересы, – писали там, – Вам неприятно, что Вас сравнили с нами, а нам неприятно 3 года воевать, знайте, мы наступать не пойдем и миру дождемся в этом лесу» и пр. Чрезвычайно глупое письмо, будто мы тут виноваты.

В[еликий] К[нязь] Николай Николаевич] устранен от должности Верх[овного] главнокомандующего как член дома Романовых[351], на его место назначен ген[ерал] Алексеев^13.

26 марта (13 марта). В газетах только и видны собрания, митинги и пр. собрания, говорить-то говорили бы, да только побольше снарядов и патронов делали, а то все манифестации, торжественные похороны павших в революцию и пр., посмотрели бы, какие похороны здесь, как хоронят павших за ту же свободу России – закопают, где попало и как попало. Поменьше торжеств, побольше дела!

27–28 марта (14 марта). Вчера и сегодня наша 7-я рота говела, я вр[еменно] командую сей ротой. Я тоже исповедовался и причащался, все происходило в самоделанной церкви из плетней. Сделан алтарь, несколько икон, продаются свечи. Но все не то, что дома, нет той торжественности службы.

Привезли кинематограф, показывали картины, слишком малы, но все же они доставили нам и солдатам большое удовольствие.

За все время отдыха нас гоняли на работы и занятия, почему мы очень устали и рады были идти на позицию.

Однажды на занятиях мы в небе заметили белое пятнышко, это, наверное, немцы пустили шары с прокламациями.

Был в бане, баня ничего, вымылись хорошо. Идя назад, нам пришлось по колено в воде шагать по болоту, не особенно приятно после бани. На обратном пути заходили в штаб дивизии, я поиграл на пианино.

Заявил ком[анди]ру полка, что желаю ехать в отпуск и пр.

29 марта (16 марта). В 9 час. наш полк выступил из бивака на позицию. Эх! И паршиво же идти по грязи и воде, ноги промокают ужасно, а воды, воды! Откуда она только берется.

<…>

30 марта (17 марта). Позиция нельзя сказать, чтобы была хорошая, но, во всяком случае, стрельбы мало. До противника далеко, до 3 тыс. шагов местами. Впереди Стоход разлился, и получилось сплошное море, которое доходит до наших окопов – это хорошо, опасаться нападения уже нельзя, но зато скоро вода проникнет в окопы и блиндажи.

Пахнет весной, снег быстро сходит, солнце ярче светит и теплее. Кругом лес, природа, в общем, стоять хорошо.

1 апреля (19 марта). Погода становится все лучше и лучше. Снега уже не видно, теплынь, прямо приятно прогуляться по лесу.

Узнал, что разрешили отпуска, я позвонил к адъютанту, чтобы он доложил ком[анди]ру полка, что я хочу ехать в отпуск. Он доложил и объявил, что я еду. Я, конечно, остался почти равнодушен, т. к. когда ждал, то его не было, а когда не ждал, оказалось, еду.

2 апреля (20 марта). С нетерпением жду 21-го, когда мне будет урваться домой. С вечера начал писать письма, написал ровно дюжину. И никому, кроме Леши и Мих. Ник., не сообщил, что еду в отпуск.

3 апреля (21 марта). Вот уже и 21-е, сейчас 3 часа ночи, я дежурю, а товарищи офицеры спят. Приготовил белье и т. п., в общем, сборы коротки. Хочется спать, пожалуй, скоро лягу, невозможно перед отпуском до рассвета подежурить. Прочитал газеты, хорошего мало, и плохого тоже, в общем, к нам мало отношения имеют, мы и так знаем, что дает победа врага над нами и что дает наша победа. Да! Но, в общем, буду спать до отпуска…

Сноски

1 Государь Император – Николай II Александрович (1868–1918), император Всероссийский (1894–1917), старший сын императора Александра III и императрицы Марии Федоровны. Отрекся от престола в ходе Февральской революции 1917 года. С марта 1917 г. вместе с семьей находился под арестом, в июле 1918 г. расстрелян большевиками в Екатеринбурге. Прославлен (вместе с женой и детьми) в лике святых Русской Православной Церковью как страстотерпец в 2000 г., ранее, в 1981 г., прославлен Русской Зарубежной Церковью как мученик.

2 Гурко – Василий Иосифович Гурко (Ромёйко-Гурко) (1864–1937), русский военный деятель, генерал от кавалерии. 14 августа 1916 г. Гурко назначен на должность командующего войсками Особой армии. После передачи армии в состав Юго-Западного фронта перед ней была поставлена задача нанесения удара на г. Ковель Волынской губернии.

3 Шильдбах – Константин Константинович Шильдбах (Литовцев) (1872–1939), русский военный деятель, генерал. С октября 1916 г. по апрель 1917 г. стоял во главе 102-й пехотной дивизии.

4 М. Родзянко – Михаил Владимирович Родзянко (1859–1924), русский политический деятель, один из лидеров партии октябристов. Председатель Государственной думы третьего и четвертого созывов. Один из лидеров Февральской революции 1917 г., в ходе которой возглавил Временный комитет Государственной думы.

5 Николай Николаевич – великий князь Николай Николаевич (Младший) (1856–1929), Верховный главнокомандующий всеми сухопутными и морскими силами Российской империи в начале Первой мировой войны (1914–1915) и в мартовские дни 1917 г.

6 Михаил Александрович – великий князь Михаил Александрович (1878–1918), младший брат Николая II; в его пользу Николай II отрекся от престола 2 марта 1917 г. Передал свои права Временному правительству. В марте 1918 г. по решению Совнаркома был отправлен в Пермь, в ночь с 12 на 13 июня 1918 г. убит большевиками.

7 Кн. Львов – князь Георгий Евгеньевич Львов (1861–1925), русский общественный и политический деятель. Во время Февральской революции – министр-председатель и министр внутренних дел первого Временного правительства.

8 Государыня – Александра Федоровна (урожденная принцесса Виктория Алиса Елена Луиза Беатриса Гессен-Дармштадтская) (1872–1918), российская императрица, супруга Николая II. Расстреляна с семьей и слугами в ночь с 16 на 17 июля 1918 г. Канонизирована в лике страстотерпцев.

9 Вильгельм – Вильгельм II (Фридрих Вильгельм Виктор Альберт Прусский) (1859–1941), последний германский император и прусский король (1888–1918), свергнут Ноябрьской революцией 1918 г.

10 Распутин – Григорий Ефимович Распутин (1869–1916), крестьянин села Покровское Тобольской губернии. Приобрел всемирную известность благодаря тому, что был другом семьи российского императора Николая II, который, как и все члены его семьи, считал Распутина святым старцем. Вокруг личности Распутина и влияния мифов о нем на судьбу Российской империи ведутся многочисленные споры.

11 Татьяна – великая княжна Татьяна Николаевна (1897–1918), вторая дочь императора Николая II и императрицы Александры Федоровны. Расстреляна вместе со своей семьей и слугами в ночь с 16 на 17 июля 1918 г. Канонизирована в лике страстотерпцев.

12 Генерал Иванов – Николай Иудович Иванов (1851–1919), русский военный деятель, генерал от артиллерии, генерал-адъютант.

13 Генерал Алексеев – Михаил Васильевич Алексеев (1857–1918), русский военачальник, генерал от инфантерии, генерал-адъютант. Во время Февральской революции 1917 г. выступил за отречение Николая II от престола и своими действиями способствовал принятию императором этого решения. Верховный главнокомандующий (апрель – май 1917 г.). Активный участник Белого движения в годы Гражданской войны в России.

Никита Окунев

Никита Потапович Окунев (ок. 1864 – после 1924) – служащий пароходства.

Никита Окунев начинал трудовую жизнь приказчиком в небольшом торговом деле своего отца, вышедшего из крестьян. Затем в течение порядка двадцати лет работал московским агентом различных пароходных компаний.

В 1917–1918 гг. он служил в акционерном пассажирском обществе «Самолет», созданном в 1853 г. и осуществлявшем перевозки по Оке, Волге и Каме. В эти годы общество «Самолет» было одним из самых крупных и богатых волжских пароходств, располагавшим самыми комфортабельными на Волге судами. Его национализировали в 1918 г., что нашло отражение в дневнике Окунева.

Свой дневник Никита Потапович вел в течение 10 лет, с 1914 по 1924 г. В него он скрупулезно записывал практически все новости, получаемые из газет, – военные, политические, культурные. И не менее тщательно Окуневым описаны те события лихого 1917 года, очевидцем которых он вольно или невольно стал.

1917–1918. 53–54 года. Москва

1917

1 февраля (19 января). Сегодня знаменитый юбилей: исполнилось войне 2,5 года! † По этому случаю немцы продолжают поколачивать нас и союзников. <…>

…В газетах пишут, что в Царское Село к Царю приезжал с докладом «временно исполняющий обязанности начальника Штаба Верховного главнокомандующего генерал Гурко^1».

Стоят 20-градусные морозы. Сегодня в Москве на уличных градусниках с утра значится 23°.

<3 февраля (21 января) – 25 февраля (12 февраля)>

28 февраля (15 февраля). Вчера возобновились занятия наших палат. Ничего выдающегося: слова, слова и слова, то есть «старые погудки на новый лад». Впрочем, в Государственном совете даже и слов-то этих не сказано, т. к. новый Председатель, Щегловитов^2, не дозволил выступить Д.Д. Гримму^3 с внеочередным заявлением о политических вопросах. В Думе же таковое было сделано самим Родзянко^4, и на него отозвались более или менее интересно Чхеидзе^5, Милюков^6, Ефремов^7, Керенский^8, Левашов^9, Пуришкевич^10 и другие, но повторили давно сказанное, и притом – без прежнего подъема и не очень талантливо. Словом, настроение безнадежное – видно, все сознали, что плеть обухом не перешибешь. Как было, так и будет. Должно быть, без народного вмешательства, т. е. без революции, у нас обновления не будет. Кажется, это самое и сказал Чхеидзе, но, конечно, его речь целиком в печать не пропущена.

У англичан хорошие дела в Месопотамии.

Морозы ослабли, но еще держатся: сегодня утром – 12°, а днем значительно теплее – солнышко настроено уже к весне, и вообще оно давно уже сияет над нашей полуголодной Москвой. (Сегодня белого хлеба совсем нет, и дают только 2 ф. черного на одного покупателя, для чего тому надо простоять в очереди не менее 2-х ч.)

4 марта (19 февраля). И.Д. Сытин^11 празднует 50-летний юбилей своей издательской деятельности. Этот поистине великий поборник русского просвещения, сам просветившимся до своей деятельности в качестве торговца и издателя книг и газет лишь азбукой да Псалтырем.

<…>

Получил телеграмму от сына – едет уже на фронт. В час добрый!

<5 марта (20 февраля)>

8 марта (23 февраля). Сообщают об отбытии Государя в действующую армию. Долго же батюшка отдыхает!

10 марта (25 февраля). Вчера и мой воин отправился в действующую армию (259 пехотный полк, Новгород-Волынской губернии). Нужно ли говорить, как мне жутко теперь. Не говоря уже о том, что я страшусь его гибели, я боюсь даже и того, что и он по своему воинскому долгу может губить людей-неприятелей. Сохрани его, Господи, на всех новых путях, и чем дальше он будет от своего родного очага, тем ближе все мы будем к миру. В одном мире для всех спасение, и подай его, Господи, поскорее!

<…>

† Умер один из наших знаменитых врагов, граф Цеппелин, изобретатель воздушных кораблей.

В Петрограде состоялось чрезвычайное совещание о продовольствии Петрограда, которое совершенно расстроилось. Участвовали министры, представители палат, городской голова и председатель земской управы. Признано положение угрожающим и решено передать продовольствование населения Петрограда городскому общественному управлению.

12 марта (27 февраля). Созыв чрезвычайного совещания объясняется народными волнениями в Петрограде. Там что-то неладное, но что – никто достоверно не знает, газеты в Петрограде 25 и 26 февраля совсем не выходили.

13 марта (28 февраля). Волна беспорядков перекатилась и в Москву – сегодня и здесь не вышла ни одна газета, или власть запретила продажу их, но вчера вечером в вечерних газетах напечатан Высочайший указ о роспуске палат до апреля месяца. Это-то и указывает на чрезвычайность событий. Тут же коротенькое известие из Парижа: «Багдад взят британскими войсками». К 12 ч. дня в Москве остановились все трамваи и бездействуют телефоны. Из уст в уста передаются сенсационные вести о страшной стрельбе в Петрограде в народные толпы, о совершившемся перевороте на троне и о разных ужасах. Подожду все-таки записывать их – лично не совсем доверяю таким россказням.

14 марта (1 марта). В 9 ч. утра – 15° мороза. Вот так зима!

Вчера во втором часу дня мне нужно было сходить по делу в Городскую управу, но я не попал туда – у входа стояла громадная толпа и слушала каких-то никому не известных людей, читавших телеграммы из Петрограда. Это просто листочки без заголовка, как видится, спешного и подпольного набора. Там говорилось (рассказываю не в последовательном порядке и с пропусками, т. к. за шумом толпы и за частыми криками «ура!» было очень трудно услыхать все отчетливо): что Дума по получении указа о роспуске продолжала заседать и появившихся в зале заседания жандармов обезоружила, выбрала Временное правительство, состоящее из Родзянки, Бубликова^12, Гучкова^13, Сазонова^14, Милюкова, Гурки и еще кого-то, не расслышал, – и послала телеграммы в Ставку и Главнокомандующим фронтами. Царю, чтобы утвердил это правительство, а иначе, мол, самой династии грозит опасность, воеводам – чтобы не считались с прежним правительством, и они ответили приблизительно так: Брусилов^15 – «Будьте уверены, что я исполню свой долг перед родиной», Рузский^16 – «Я с народом» (или «за народ»). А Царя ждут из Ставки в Петроград 28 февраля или сегодня, и он будто бы согласен с новым правительством. Всему этому предшествовали в Петрограде полицейские схватки с манифестантами, затем перестрелка солдат и казаков с городовыми, а потом и междуусобица в войсках. Какой-то полк понес очень много жертв от пулеметной стрельбы других полков, и в результате будто бы все наличные петроградские полки на стороне Думы, и только один – Кексгольмский – на стороне старого правительства. Убит будто бы командир Преображенского полка – убит своими же солдатами, а про министра внутр. дел Протопопова^17 говорят разное: одни – что он убит, другие – что он загадочно исчез, то есть вроде как бы «сбежал», и его не могла найти сама подчиненная ему полицейская и жандармская власть, нуждавшаяся в его распоряжениях.

Чтецы таких известий имели красные флаги и рупоры, чтобы их видела и слышала большая толпа. Впрочем, они появлялись и в других местах, например, я видел кучи народа и на Лубянской площади, и на Мясницкой.

В 5 ч. вечера я снова пошел на Воскресенскую площадь и видел такую же картину. Чтение телеграмм, толпа народа, в которой были даже офицеры и солдаты, и полное отсутствие полицейских. Но на Красной площади разъезжали конные – не то городовые, не то жандармы – и охраняли входы в Кремль, который был заперт, т. е. все ворота в него затворены. Тут, я думаю, преследовалась не борьба с народным движением, а сдерживание народа от хулиганских выходок. Затем надо отметить шествие к вечеру больших куч и групп народа к Сухаревой башне, как говорят, специально к Спасским казармам, где помещается много войска. Будто бы народ вызывал начальство, офицеров и солдат на выступление заодно с ним. Кто говорит, что все ворота и входы в казармы были замкнуты и народу не удалось ничего сделать, а кто говорит, что в конце концов солдаты вышли из казарм и слились с громадными толпами народа и уверяли их, что они старого правительства теперь не признают. Были слухи: что там уже стреляют, тут громят и т. п., но к ним относились не очень доверчиво. Да и не похоже было, по уличной обстановке, что что-нибудь происходило кошмарное. Я был на улицах (Сретенка, Кузнецкий мост, Тверская, Никитская) в 7 ч. вечера, в 11 ч. и в 1 ч. ночи, и было везде тихо, а ночью даже совершенно безлюдно, т. к. не было на улицах городовых, как, впрочем, и во весь день. Что это – распоряжение новой или старой власти или трусость самих полицейских?

Сегодня с утра раздача в булочных хлеба по карточкам (на человека 1 ф. печеного, или 3/4 ф. муки), и картина поразительная – нет таких ужасающих хвостов, которые были и вчера весь день, и вообще все последние месяцы. Картина на улицах спокойная, хотя стоит и ходит много вооруженных солдат (если это только для предотвращения хулиганства со стороны темных сил, а если для разбития вчерашних иллюзий, то очень плохо). Телефон работает, он и вчера останавливался лишь периодически, но зато опять не вышли газеты и не идут трамваи. Что делается на белом свете: на войне, в Петрограде и даже в Москве, – строго говоря, никому правдиво не известно. Одно только несомненно – водопровод, освещение, банки, торговля и занятия в присутственных местах идут своим порядком (пока).

В первом часу дня пошел, «куда все идут», т. е. к Думе. И, начиная еще от Лубянской площади, увидел незабываемую картину. По направлению к Театральной и Воскресенской площадям спешили тысячи народа обоего пола, а в особенности много студентов и учащихся. С высоты от Лубянского пассажа вдаль к Охотному ряду темнела оживленной массой, может быть, стотысячная толпа, и между пешеходами то и дело мчались в разных направлениях грузовые и пассажирские автомобили, на которых стояли солдаты, прапорщики и студенты, а то и барышни, и, махая красными флагами, приветствовали публику, а та, в свою очередь, восторженно кричала им «ура». Лица у всех взволнованные, радостные – чувствовался истинный праздник, всех охватило какое-то умиление. Вот когда сказалось братство и общность настроения. А я, стар уж, что ли, стал, чуть не плакал, сам не зная от чего, но, во всяком случае, не от «сжигания старых богов» и не от любви к новым, которых, по совести сказать, ни я, да и многое множество москвичей, пока достоверно не знает. Опять на площадях кружки и среди них чтение каких-то листков. Но за общим гулом трудно разобрать, что там в них. Впрочем, ясно слышал теперь, что в Ставке было уже назначение в диктаторы, не то Алексеева^18, не то Протопопова, и что Щегловитов арестован новым Правительством. Сейчас идет разговор, что все московские войска подчинились новому Правительству, но, с другой стороны, ждут и привоза пушек для разгона революционно настроенного народа. Если бы последнее случилось, то начались бы междуусобица и погром, а затем расстрелы тех, которые сейчас за новое правительство, как кара за нарушение присяги, воинского долга. И над всем этим волнующимся морем голов сияет великое солнце. Что оно – радуется этому движению или подсмеивается над ним, как над несбыточной мечтой? И сколько оно на своем веку перевидало таких «революций», и сколько еще увидит!

Пошел в 2 ч. дня опять на «фронт». Одни уходят, другие приходят. Мороз трещит вовсю, и как только попадешь в тень от зданий, то чувствуешь его и оставляешь «позицию», так делают все, а если бы было тепло, то собрание народа было бы, может быть, в пять раз больше. Но и теперь его столько, сколько никогда не бывало. Настроение не падает, разъезды «революционных» солдат и студентов не прекратились и вызывают со стороны народа крики «ура», маханье шапками и платками. Необычайные картины: у солдат в одной руке ружье или шашка, а в другой – красный флаг; или так: солдат и студент идут обнявшись, и у солдата флаг, а у студента ружье. На Театральной и Воскресенской площадях, на фонтанах, трамвайных станциях и на кучах снега густо засела молодежь, и где-нибудь на высокой точке обязательно торчит красный флаг. К Думе близко подойти невозможно, но видно, что у подъезда ее стоят пушки и шеренги солдат, и, как говорят, они охраняют не Царское правительство, а занятия «революционного комитета», который целый день заседает в помещении Думы и сносится со старыми властями, с войском, с Госуд. думой и с своими агентами – разбрасывающими, расклеивающими, читающими и говорящими своими словами новости и распоряжения. Я лично слышал одного такого, который, бегая по кучкам, торопливо восклицал: «Товарищи, погромы, безусловно, воспрещены, и если они начнутся, то их сделают переодетые городовые…»

«Одетых» же городовых – нигде, нигде не видно. Революция все-таки уже в полном ходу, и пока, благодаря Бога, в бескровном виде. Все дело, конечно, в солдатах. Говорят, что к 2-м ч. насчитали предавшихся Временному правительству 40 000 чел., но будто бы Кремль окружен войсками, преданными старому строю. Вот на этой почве возможно страшное столкновение. В ожидании этого ли или вообще от невозможности в такой исторический день усидеть на своем месте все магазины, склады, конторы и присутствия к трем часам дня позакрывались. Кто спешит по домам, кто «на позиции», т. е. к Думе, на Красную площадь, к казармам. Где интереснее – не знаю, но толпа невольно тянет к себе, и пойду в нее опять, пролью новые слезы и от страха за будущее сына и всех сыновей России, и от надежды на лучшее для всех будущее. Да здравствует единение народа в пользу скорого мира и порядка в нашей стране! Долой старых безумных, бессовестных правителей и да заменят их люди энергичные, мудрые и честные!

Еще сказание о сегодняшнем дне. 5 ч. вечера. Сейчас был опять «на фронте», толпы и энтузиазм растут. Говорят, что Кремль от «правительственных» войск очищен, без выстрелов. Сам я, проходя Красной площадью, видел и там многотысячную толпу, а также солдат, идущих в Кремль и приветствовавшихся народом. Шли в Никольские ворота, а Спасские закрыты. Жутко что-то! Удержат ли наши вожаки такое положение вещей. Кажется, несколько пушечных выстрелов вызвали бы панику, и тогда неизвестно, кто на чьей стороне очутится. Многим теперь и тут и там страшно. <…>

Министерства еще не образованы, но ведомства поручены: военное – члену Госуд. думы Энгельгардту^19, юстиции – Маклакову^20, путей сообщения – члену Госуд. думы Бубликову. Организацией народного хозяйства и арестами «врагов отечества» заведует Керенский. <…> Много в народе прокламаций от «Революционного Комитета рабочей партии». Теперь партийности бы не нужно и вообще очень крайне, крайне опасно. Желалось бы, чтобы пока все исходило хотя бы от деятелей городских и земских самоуправлений. Целее бы была военная, государственная и хозяйственная мощь. Создавать совершенно противоположное тому, с чем мы расстаемся, – значит в самом корне расшатать Отечество, нуждающееся в настоящее время в свайных закрепах, которые легко делаются дружной «дубинушкой».

15 марта (2 марта). С 9, 5 ч. утра до 1,5 ч. дня читал «Русск. Ведом.», «Русск. слово», «Утро России», «Раннее утро», «Моск. лист»[352]. Кажется, что это было самое интересное чтение за все мои 48 лет. «Россия, ты больше не раба!» Вот лозунг всех известий. Газеты озаглавлены крупнейшим набором: «Падение старого строя», «Учреждение Временного правительства», «Да здравствует освобожденная Россия» и т. п. В газете «Утро России» замечательные стихи К. Бальмонта:

Весенний клич

Река, ломая зимний лед,

Зальет крутые берега.

Чтоб стали пышными луга,

Весна прорвала водомет.

Веселый час, лети вперед!

В ком сердце живо, тот поймет,

Что вся Россия в этот час

Весною вольною зажглась,

И сердце к сердцу пламя льет.

Призывный клич, спеши вперед!

А если есть еще оплот,

Где мощь тюремная туга,

Рука с рукою – на врага,

В нас воля действия поет.

Вперед, душа! И меч, вперед!

В передовых статьях всех газет почти одно: «Мы должны, одной рукой переустраивая Государственное управление, другой – продолжать борьбу с немецкими полчищами. Раздор между общественными силами был бы сейчас гибелью России». <…>

Теперь о впечатлениях сегодняшнего дня с московских улиц. День уже не такой холодный: облачно, изредка небольшой снег, мороза не более 3°. Потоки народа и войск к Думе сегодня еще могучее. Нет такой улицы, близкой к центру, на которой не чернело бы, не волновалось море людей. Может быть, с пол-Москвы, то есть до миллиона людей целый день идут, стоят, машут шапками, платками, кричат «ура» и свищут небольшим группам полицейских, которых нет-нет да и проведут, как арестованных, в Думу. Мне даже от души жалко их: такие же русские люди, в большинстве семейные, пожилые, и идут как отверженные проклятые. Для такой великой радости надо бы и их сделать радостными – дождаться бы их свободного перехода на новую сторону и дать им, раскаявшись в своих грехах и грешках, возможность соединиться душевно с общим освободительным движением и занять положение если не граждан, то воинов. Может быть, мои сожаления преждевременны, то есть многих из них отпустят с миром, но, ей-богу, очень трогательно смотреть на вчерашнюю власть в таком презрении и унижении. Помоги им Бог в их незавидной доле! Сегодня настроение у всех высокоторжественное, бодрое и веселое, заметно всеобщее единодушие – все прочли о такой великой, почти бескровной революции и поняли, насколько велико значение ее для жизни русского народа и воинства. Старому, кажется, ни у кого нет ни сожаления, ни веры в возврат его. В таких громаднейших толпах, которых не собиралось ни в коронационные торжества, ни в революцию 1905 г., <…> поразителен порядок. Народ заполняет все тротуары, всю ширину мостовых, но стоит показаться группе воинов или автомобилю, как сейчас же раздается по сторонам и, как в сказке, образуется моментально свободный проход или проезд. Даже в этом сказывается могучее значение единения настроения. Многие украшены красными лентами. Войсками сегодня уже предводительствуют не одни только прапорщики, а настоящие старые, боевые офицеры – полковники и подполковники. И им сопутствует полковая музыка, которая звучит победно и торжественно и тем еще более поднимает всеобщее настроение, обращая его в сплошное ликование. Вчера у меня еще не было полной уверенности в торжестве народной власти, но сегодня она непоколебима: разве можно у такого чудовища – миллионноголовой толпы – вырвать то, что попало ему в руки! <…>

16 марта (3 марта). Холоднее (8°). На улицах уже обыденная картина. Манифестаций нет, торговля и всякие присутствия функционируют, только трамваи еще не пошли. Кое-где вместо городовых – милиционеры (преимущественно из студентов). Начальником милиции – адвокат

A. М. Никитин^21, а Градоначальником – земский деятель С.М. Леонтьев^22 <…>. Газеты вышли все. Новости такие: образовалось правительство: Председатель Совета министров и министр внутренних дел – кн. Г. Е. Львов^23, иностранных дел – П.Н. Милюков, путей сообщения – Н.В. Некрасов^24, торговли и промышленности – А. И. Коновалов^25, народного просвещения – проф. А. А. Мануйлов^26, военный и (временно) морской – А.И. Гучков, земледелия – А.И. Шингарев^27, финансов – М.И. Терещенко^28, государств, контроль – И.В. Годнев^29, обер-прокурор Синода

B. Н. Львов^30, то есть все – кадеты и прогрессисты, но министром юстиции – А.Ф. Керенский. Это уступка Исполнительному комитету Совета рабочих депутатов, который, как видно, и сдерживал пролетариат от погромных эксцессов. Значит, судьба арестованных деятелей старого режима во многом зависит от Совета рабочих.

<…>

17 марта (4 марта). Второго числа в 3 ч. дня в городе Пскове Николай Второй подписал отречение от престола. <…> К Царю ездили в Псков А.И. Гучков и В.В. Шульгин^31 и отречение получили от него в поезде, в присутствии Фредерикса^32 и генерала Рузского. При разговоре с депутатами Царь сказал, что по отречении он должен уехать за границу, а покинуть сына в России он не в силах, а потому и передает свой престол брату[Михаилу Александровичу]33.

Второго марта 1917 г., в 3 ч. дня, я думаю, на всем свете не было более несчастных людей, как наш бывший Царь и его семья. Мне было так грустно читать этот страшный для Николая Второго^34 акт, и тем более грустно, что он мог бы, не будучи по природе «великим», прославить себя в истории на вечные времена. 23 года его водили за нос все, кому было угодно и кто так или иначе был к нему близок. С самого начала царствования все ждали, что он пойдет не «по батюшке», а 17 октября 1905 г. и совсем было поверили, что он сам даст то, что теперь взято самим народом. Жалко его сейчас (и, конечно, не мне одному), только «по-человечески», а не как государственного деятеля.

Другое говорят и пишут о Михаиле Александровиче. Этот не сочувствовал политике брата и всей своей жизнью зарекомендовал себя, так сказать, демократически. Чуждался блестящей придворной жизни, любил «помещичью» жизнь, литературу, искусство и восхищался английской конституцией. <…> Когда ему привезли последний манифест Николая Второго, он категорически отказался принять корону и только после уговоров заявил, что если Дума и народ пожелают, то он примет на себя лишь Регентство, впредь до созыва Учредительного собрания. Вообще, настолько был корректен, что даже Керенский подошел к нему и сказал: «Вы благородный человек. Я всем и везде дам знать о ваших словах и вашем поведении». <…>

Добрые вести из Тулы, Киева, Екатеринослава[353], Одессы, Курска, Владимира, Вятки[354], Рыбинска, Ташкента, Смоленска, Саратова, Ярославля, Самары, Костромы, Омска и Новочеркасска. Везде свершилось «по-московски», разве только с маленьким провокаторством да с арестами губернаторов и полицейских. В Ревеле[355] не совсем гладко: были беспорядки и разгромы. Московским общественным комитетом объявлена такса[356] (по сортам): пшеничной муки 5 р. 92 к., 4 р. 98 к. и 3 р. 71 к.; ржаной 4 р. 83 к. и 4 р. 20 к. – пуд; мясо – 65 к., 48 к., 35 к.; баранина 60 к. и 70 к. – фунт. Французская фунтовая булка – 20 к.

В час дня был назначен на Красной площади всенародный молебен и парад войскам. При морозе в 10° и под лучами зимнего, но уже греющего солнца собралось народу и войск несметное количество. Порядок был, как и все эти «революционные» дни, образцовый, настроение, при сборе людей, праздничное, но затем, кажется, оно испортилось. Ни молебна, ни парада – высокоторжественными не сделали. Было 2–3 хоругви, мало духовенства, мало звона, и в строю не было «стройности» и известного церемониала. А главное, на что все роптали, – вместо одного часа дня молебствие началось в 2 ч. 30 мин. дня, и совершенно оно было неблагоговейно, так как все время слышались разговоры, шум пропеллеров летавших над Красной площадью трех аэропланов и треск кинематографических аппаратов. Впрочем, теперь все еще «временное». Будет время, и помолимся, и побравурничаем по-настоящему. Но протодиакон К.В. Розов^35 (мой старый приятель) и при новом режиме показал свой удивительный по силе и красоте голосище, на всю площадь провозгласивши многолетие «Державе Российской, ее правителям, союзникам, православным христианам и христолюбивому воинству». Теперь уже эти многолетия такие коротенькие…

19 марта (6 марта). Событий так много, они так значительны и сюрпризны, что всего и не опишешь. Приходится быть кратким и многое даже совсем не записывать. (Теперь и не различишь при полной свободе печати и слова правду от выдумки.) С вывесок снимают гербы, и с присутствий удаляют портреты не только Николая Второго, но и его предков. Не следовало бы заниматься теперь пустяками, в духе 28 мая 1915 г.[357] Про бывшего царя, его семью и двор пишут в газетах (а особливо в таких, как «Моек. Листок»[358]) разные гадости и сальности. Какие инстинкты разжигают, над кем смеются? «Не над собой ли?» (Велик наш Гоголь и вечен!)

† Вчера на Братском кладбище торжественно похоронили Анания Урсо, Ивана Самсонова и Василия Медкова – солдат, павших на защите революции. Вечная им память!

Сегодня, с полдня, возобновилось трамвайное движение, и жизнь входит в деловую обстановку. Из России отовсюду вести о признании нового порядка, но везде почти губернаторы, полицейские и жандармы арестуются.

20 марта (7 марта). Митрополиты Питирим^36 и Макарий^37 уволены на покой.

Иностранная печать не очень ярко говорит о нашей революции, но, во всяком случае, приветствует ее и ждет полного успокоения и расцвета наших народностей и природных богатств.

<…>

Наконец получил сегодня первое письмо от своего «господина прапорщика» (теперь уже упразднены «превосходительства» и «благородия») – пишет из Новограда-Волынского (1112 в. от Москвы и 100 в. от фронта). Письмо помечено первым марта, и о революции в нем ничего не говорится. Должно быть, в тот день там еще все по-старому. Теперь опасность для моего сына и всех «сынков», братий и отцов, находящихся на фронте и близ него, – двойная: со стороны врагов внешних и внутренних. Смилуйся, Боже, над нами грешными!

В газетах процедуру отречения описывают очень трогательно. Царь вел себя очень корректно и как-то по-христиански величаво.

Временное правительство, однако, постановило лишить Николая Второго и его супругу свободы. За ним поехали в Ставку и привезут в Царское Село.

Во Франции образовался новый кабинет, премьер – Рибо^38.

† В Балтийском флоте все-таки были волнения. Убили самого командующего адмирала Непенина^39. Об этом новое правительство очень жалеет.

21 марта (8 марта). Вчера приезжал в Москву министр юстиции Керенский, был в Городской думе, которая впервые собралась в новом составе (не так давно кассированном), в судебных установлениях и в Совете рабочих депутатов. Говорил речи, не особенно интересные, но в Совете рабочих сказал, что наш пролетариат должен быть «хозяином страны». Слова знаменательные. Они очень объемисто суммируют засилие рабочих. С самого начала революции было заметно, что наши буржуазные партии ослабли и выпустили из рук будущую власть. Трудно думать теперь, чтобы у нас обосновалась конституционная монархия. Будет, должно быть, республика, а стало быть, будут и кровопролитные раздоры среди несчастного народа, так долго голодавшего и угнетавшегося. Уже много спора за продолжение войны. Как бы ее не ликвидировали в постыдном для России результате.

<…>

22 марта (9 марта). <…> Императорские театры переименованы в «Государственные», и Комиссаром Моек. Госуд. театров назначен А.И. Южин^40.

23 марта (10 марта). Сегодня начало весны и должны бы прилететь жаворонки, но их нет не только в воздушном пространстве, но и в булочных. В 2 ч. дня мороза 3 градуса. Значит, и холодно, и голодно.

Вчера получил от сына, из деревни Жаровки, на реке Случь, в 3, 5 в. от Новоград-Волынска, письмо от 3-го марта, и странно – ничего не пишет о перевороте. Неужели там все еще «по-старому»? Уже и Царя арестовали, и привезли в Царское Село. Как тяжело читать о его позоре! И как безжалостны газеты, сообщающие о нем «всякие скверны». Сверг-нули с Престола, взяли власть в народные руки, ну и слава Богу, но зачем же лягать, плевать. Теперь он не Царь, а человек… и нужно предать его воле Божией, а не хулиганам на поношение. На грех-то еще, у него все дети больны серьезно. Несчастная семья!

Самое великое, самое отрадное в пережитых днях – это полная отмена смертной казни. Самое печальное – ослабление воинской дисциплины. Правительство издало воззвания, предостерегающие от излишних увлечений свободой, стращая народ и войско грозным часом, который приближается в виде беспощадного нажима на наши фронты со стороны немцев. Про народ же и говорить нечего – он предоставлен самому себе – хочешь разбойничай, воруй и сам защищайся от разбойников и воров. Милиция же, своего рода «ревгусары» (моего собственного изобретения эта двусловка, по типу «земгусаров»[359], тоже хватов своего рода), новый повод к обороне желающих от воинской повинности, да и то, говорят, разбегаются, и как ни мудри, а возобновлять институт полиции придется же. Нельзя их роль играть дилетантам.

24 марта (11 марта). Удивительная погода! На солнце 1 градус тепла, в тени 10 гр. мороза. По крайней мере, было так в 10 ч. утра.

Войска все уже присягнули новому правительству.

<…>

26 марта (13 марта). Вчера состоялась грандиозная демонстрация московских рабочих и солдат. По заранее составленной программе группы заводских, фабричных, ремесленных и торгово-промышленных организаций, а также городских и «земгорских», каждая со своим флагом, направлялись к Думе, с «Марсельезой» и революционными песнями. Трамвай не работал, все было закрыто (кроме булочных и съестных лавок). В демонстрации вместе с солдатами участвовало, вероятно, несколько сотен тысяч. Я не был в самом центре этого народного праздника – праздника Свободы, но видел, как по разным улицам шли демонстранты к Думе и как расходились оттуда. Зрелище грандиозное, небывалое. На флагах больше всего слова: «Да здравствует демократическая республика» и «Мир всего мира». Это так, но были и такие лозунги: «Смерть врагам свободы», если это угроза нашим черносотенцам, то и она не в духе настоящего времени. Ведь только что отменена смертная казнь.

27 марта (14 марта). Сегодня с утра не более 1 гр. мороза, а днем на солнце до 10 гр. тепла.

В некоторых газетах подсчитывают число участвовавших в демонстрации 12-го марта до 500 000 чел.

Вчера целый день в Москве говорили о взятии нашими войсками Барановичей и 15 000 австрийцев. Сегодня подтверждения этих слухов нет, но они были настолько упорны и авторитетны (напр., на Бирже), что и я, вообще осторожный к слухам, не утерпел и написал вчера сыну об этой победе как о факте.

В газетах напечатаны письма и телеграммы новому правительству от принца А. П. Ольденбургского^41, Вел. Кн. Сергея Михайловича^42, Бориса Владимировича^43, Николая Николаевича^44, Александра Михайловича^45, Николая Михайловича^46, Дмитрия Константиновича^47, Георгия Михайловича^48 и князей Гавриила^49 и Георгия Константиновича^50. Все они присягнули или изъявили покорность новому строю, причем пять последних даже заявили об отказе своих «удельных» паев в пользу народа. Вообще, дом Романовых[360] ведет себя пока в высшей степени корректно, так что чрезвычайно обидно за их огульное поношение.

<28 марта (15 марта) – 29 марта (16 марта)>

30 марта (17 марта). Потепление погоды с каждым днем разводит в Москве такую страшную грязь, какой давно не было. Временное отсутствие полиции, которая все же следила за внешним порядком и какими то ни было мерами заставляла дворников и домовладельцев очищать от тающего снега крыши, дворы, тротуары и улицы. А теперь, при свободе, всякий поступает, как хочет, и мало найдется таких, которые не за страх, а за совесть относятся к общественной повинности, и вот от этого сейчас на тротуарах опасные тропинки для пешеходов, на улицах кучи навоза и громадные лужи тающего снега. Что называется – ни хода, ни проезда. Пока что, а порядка нет и при новых порядках… Хвосты[361] увеличиваются, трамвайные вагоны ломаются от пассажиров-висельни-ков на буферах, подножках и сетках; солдаты шляются без всякой надобности и в крайнем непорядке, большинство из них не отдают офицерам чести и демонстративно курят им в лицо и даже не уступают в вагонах сидячих мест старикам-генералам. Все это несколько опасно и об этом заговорили уже с тревогой за неприкосновенность свободы.

<31 марта (18 марта) >

2 апреля (20 марта). Диво-дивенское! Даже М.О. Меньшиков^51 18 марта пишет в «Новом времени» о желательности республики. «Мы, – говорит, – должны быть благодарными судьбе, что тысячелетие изменявшая народу монархия наконец изменила себе и сама над собою поставила крест. Откапывать ее из-под креста и заводить великий раздор о кандидатах на рухнувший престол было бы, по-моему, роковой ошибкой».

Как же теперь быть мне – буржую? Я так мечтал о конституционной монархии английского типа, а теперь, пожалуй, это ни к чему.

† Все-таки революция унесла за собой немало жертв. В Петрограде в первые дни убито и ранено, должно быть, более 2000 человек, затем, в Балтийском флоте много погибло и офицеров, и матросов. В Петрограде несколько зданий сожжено и разгромлено (например, окружной суд, городские части, охранное отделение и другие присутств. места).

<5 апреля (23 марта) >

9 апреля (27 марта), † Вчера хоронили в Петрограде на Марсовом поле около 180 человек, павших в борьбе за революцию. Вечная им память! Всего подсчитывают в Петрограде 1443 жертвы (убитых 169 и раненых 1274), похороны были, конечно, гражданские. В церемонии участвовали министры, члены Государственной думы, солдаты и народ. Все было грандиозно и стройно. Собравшимся толпам счету не было, но полагают, что все же в этих похоронах участвовало 2/3 петроградского населения. На могилах борцов за свободу поставят со временем величественный памятник. <…>

† Но на меня более тяжелое впечатление производят другие «жертвы революции», воины, разбитые на Стоходе[362]. Их неисчислимо больше, и пострадали они, конечно, от неурядицы, получившейся за время развала старой власти и перехода ее в новые, еще не крепкие и не везде умелые руки. Похоронили их, вероятно, без музыки, без песен, не в красных гробах, без речей, без больших газетных статей, в реке, в грязи, в общих могилах, может быть, без гробов, «насыпью». Ужасно и в высшей степени прискорбно! Царство им Небесное! <…>

<10 апреля (28 марта) – 11 апреля (29 марта)>

12 апреля (30 марта). <…> Количество хлеба, продовольственного и кормового урожая прошлого 1916 и будущего 1917, берется на учет в распоряжение государства. Другими словами, в России отныне введена хлебная монополия. В добрый час! Не поможет ли это правильному распределению хлеба, искоренению спекулятивного зла, а то ведь дело дошло до того, что войскам перестали посылать хлеб даже на фронт.

<13 апреля (31 марта)>

14 апреля (1 апреля).<…>

В Ташкенте Совет солдатских и рабочих депутатов арестовал А.Н. Куропаткина^52 и его начальника штаба. Это один из ярких примеров существования сейчас в России двоевластия. «Правительство» и «Совет рабочих» действуют иногда совершенно самостоятельно, и нет согласия друг с другом. Благодаря этому очень неспокойно и нестройно, в особенности в Петрограде, откуда аристократия и крупная буржуазия уже откровенно бежит. Впрочем, это положение так неприятно, так опасно для цельности России и сохранения чудесно явившейся свободы и так чревато последствиями, что об нем придется еще много слышать и читать.

15 апреля (2 апреля). Христос воскресе!

<18 апреля (5 апреля)>

21 апреля (8 апреля). <…>

Под аккомпанемент встреч и речей «заслуженных» революционеров в России происходят неприятные происшествия и непорядки: с разных мест – известия об аграрных бесчинствах, об ослаблении поступления казенных налогов и установлении рабочими 8-часового рабочего труда захватным путем (это в то время, когда миллионы наших солдатиков сидят по 24 ч. бессменно в грязных, сырых и душных окопах, под выстрелами и газами неослабевающего врага). В общем, не очень радостно. Мы целый месяц все парили в облаках и теперь начинаем спускаться на землю и с грустью соглашаемся, что полная свобода русскому человеку дана еще несколько преждевременно. И ленив он, и недалек, и не совсем нравственен. И, что горько особенно, нет сейчас «пророка в нашем отечестве». Какая жалость, какая скорбь, что Л. Н. Толстой не дожил до наших злосчастных дней.

Из приказа по Московскому военному округу видно, что на потребности нашего фронта нужно в сутки муки свыше ½ млн пуд., крупы 150 000 пуд., овса и ячменя около 1 млн пуд., скота в сутки 10 000 голов.

Вот тут и напасись! О, бессмысленная, страшная и ненасытная война! Доколь Господь милосердный не вразумит правителей земного шара прекратить ее?

23 апреля (10 апреля). Сегодня получил от сына письмо от 4-го апреля, что он находится уже на самом фронте (чуть ли не на несчастной реке Стоходе), сидит в блиндаже, частью наполненном водой, но, слава Богу, пока не унывает, будучи доволен, что он теперь числится ротным командиром в 416-м пехотном Верхне-Днепровском полку, «покрытом (по его словам) боевою славой». О товарищах и солдатах пишет как о душевных, хороших и отзывчивых людях. Дай им, Господи, всего, всего наилучшего!

25 апреля (12 апреля). Очень что-то нехорошо у нас: Кронштадт изолирован, там царит анархия, и им управляет не правительство, а сами матросы. Прямо анархия! Неспокойно и в Гельсингфорсе у флотских. Вообще, моряки безобразничают, а между тем пишут, что германский флот вышел с большим десантом к русским берегам.

На Волге и Оке открылась навигация, но там солдаты безобразничают, как и на железных дорогах. Садятся толпами по всем классам, дают пароходам угодное им направление, реквизируют продовольственные грузы и т. д. и т. д. Настолько везде плохо, что уж не верится ни во что хорошее и не на шутку боишься за целость свободы или думаешь: да так ли на самом деле, не провокационны ли все такие известия?

Погода стоит тепленькая, но с ежедневными небольшими дождями.

27 апреля (14 апреля). Сообщают о необыкновенно высоком половодье на Днепре и Доне. Много бедствий.

Сегодня начинается вторая тысяча военных дней, т. е. вчера был 1000-й день от начала войны. Дай Бог, чтобы новая тысяча оборвалась как можно поскорее и начались бы нескончаемые тысячи мирных дней!

<29 апреля (16 апреля)>

2 мая (19 апреля). Вчера войне исполнилось 33 месяца, и вчера российский пролетариат праздновал повсеместно 1-е Мая. В Москве все прошло благополучно, а в Петрограде, должно быть, шероховато. Буду говорить о Москве, собственно, только о том, что видел своими глазами с 11 ч. утра до 2 ч. дня. За эти три часа мы прошли по Сретенке, Большой Лубянке, Лубянской площади, Театральным проездом, Театральной, Воскресенской и Красным площадям и затем по Тверской до Страстной площади. Везде тучи народа – демонстрирующего и созерцающего. Демонстранты с флагами-знаменами. Конечно, красного цвета, иногда с богатыми украшениями, золотыми и серебряными позументами и кистями, а также с вышивками и рисунками разных эмблем. Надписи очень разнообразны, но преобладают лозунги: «Мир и братство народов», «Требуем декрета о 8-ми часовом рабочем дне», «Мир без аннексий и контрибуций, на основе свободного самоопределения народов», «Единение солдат и офицеров», были плакаты с требованием войны до победного конца, но таких меньше, чем «мирных». Несмотря на «антиреволюционную» погоду в виде холода, снега, дождя и града, на улицах и площадях в те часы сошлось, вероятно, более 3/4 всего московского населения. Участвовали в демонстрации и войска со своими оркестрами, но не скажу, чтобы они радовали своим видом. Как-то шли нестройно, подчеркивающе демократично – не было строевого порядка, офицеры тушевались и, смешиваясь с солдатами, не давали нужного военного тона, одним словом, это уже было не войско, а толпа. Впрочем, такое явление теперь уже повседневно. И мы, «буржуи», уже как-то мало верим в мощь такого воинства – воинства, не по форме одетого, расстегнутого, неподтянутого, не признающего в своем укладе чинов и старших, всекурящего, бредущего гражданской косолапой походкой и готового, в случае чего, «дать в морду» своему начальнику, якобы раньше тоже дававшему им, солдатам. Лучше всего шли юнкера, да оно и понятно – тут полная сознательность. По крайней мере, я видел Александровцев[363] – вот все бы так выглядели! Тогда нечего бы бояться ни за свободы, ни за исход войны. Они и пели что-то такое красивое. За исключением их, да некоторых театральных и студенческих организаций, слышались лишь монотонные, нестройные, до тошноты надоевшие мотивы: «вставай, поднимайся, рабочий народ»[364] да «мы жертвою пали»[365], т. е., как правильно сказано в какой-то газете, «пели по-русски нерусские песни на нерусские мотивы». Так пожалеешь теперь, что не пороются в русских старинных песнях или даже в пасхальных песнопениях и не найдут там чего-нибудь более трогающего задушу. Вообще, в этих, в сущности скучных, шествиях (хотя и величественных) не было никакой поэзии и даже той, которая чувствовалась в послепасхальных крестных ходах и в народных хороводах. Музыка гремела только одну «Марсельезу». Пора бы создать нашим композиторам что-нибудь своеродное.

3 мая (20 апреля). В газетах уже вычитал, что большинство демонстрантов доходило в Петровский парк, в Сокольники и до Воробьевых гор и там разбивались на кучки и образовывали митинги под открытым небом. Но само небо было в этот день так мрачно, сурово и нелюдимо, и весь смысл празднования 1-го Мая (по новому стилю) у нас разбивает преждевременность такого праздника по условиям нашего климата. Это празднество в Европе потому и популярно, что там сама природа ликует с народом – дарит ему и молодую зелень, а где так и роскошь цветов. Кроме того, как-то грустно было узнать, что на этот раз только мы праздновали, а наши учителя, т. е. французы, англичане и немцы, занимались в этот день обычным делом, находя во время войны такой праздник неуместным. Правительство (или один Милюков) разослало своим заграничным представителям ноту[366], составленную так же «дипломатически смутно», как составлялись такие бумаги и в недоброе старое время. Хорошо и не разберешься в ней, но кажется, что правительство намеревается воевать до решительной победы над противником. Разве это в соответствии с народным и солдатским настроением? Да и время ли об этом твердить, когда у нас нет твердой власти? Кто, как не само правительство, распустило так Совет рабочих? Отчего так быстро наступила полоса аграрных беспорядков? Отчего часть украинцев явочным порядком создает в Киеве особые «Украинские полки», не подчиняющиеся Военному министерству? Отчего Кронштадт прогнал правительственных комиссаров и даже следственную комиссию, назначенную самим Керенским? Отчего солдаты бесчинствуют в своих нужных и ненужных передвижениях по железным дорогам и водным путям, не платя за проезд денег и размещаясь в 1-м и 2-м классе? Отчего разные местные союзы рабочих арестуют, не считаясь с правительством, его чиновников и военачальников? Надо теперь ждать крупных и неприятных, опять на почве двоевластия, событий.

4 мая (21 апреля). Действительно, Милюков заварил такую кашу, которую ни ему, ни всему правительству не расхлебать. Вчера в Петрограде два полка подошли к Мариинскому дворцу (где заседает правительство) и потребовали объяснения министров по поводу ноты о войне до решительной победы. Некоторые толпы солдат имели флаги с надписями: «Долой Милюкова и Гучкова». Правительство, Исполнительный комитет Думы и Совет рабочих собрались в объединенном закрытом заседании, которое к ночи еще не закончилось. Известно только, что в составлении ноты участвовал и Керенский, что правительство решило выйти в отставку в полном составе, если бы было решено Милюкова и Гучкова устранить из его среды.

С войсками говорили рабочие депутаты, а также Родзянко, Некрасов, Милюков и Корнилов^53, и те ушли как будто даже с приветственными криками за продолжение войны до решительной победы.

Мой сынок обнаруживает геройство духа: пишет, что с 13 апреля он сидит уже в первой линии окопов, а дальше говорит: «Один шаг до смерти или до славы». А я по-своему думаю: «Бог с ней и со славой-то, только бы жив был мой юный герой!» Но там тревога за нас – видно, на фронте идут слухи из тыла очень нехорошие.

В Петроград приезжал Верх. глав. М.В. Алексеев и сказал представителям печати, что Петрограду нечего бояться, немцы его не возьмут, да и не пойдут на него, лишь бы у нас не возникло междуусобицы, но вообще-то война неминуемо закончится через 4–6 месяцев, ибо к тому времени всеобщее утомление войной и истощение продовольственное дойдут до апогея. А сейчас наше положение на фронте Алексеев охарактеризовал одним только словом – «сносно».

5 мая (22 апреля). Вчера наконец Петроградский совет рабочих «изволил» «признать разъяснение правительства удовлетворительным и считать инцидент исчерпанным», а разъяснение было по поводу пресловутой ноты 18 апреля. <…> Но прежде чем правительство дало согласие на рассылку союзным державам такого разъяснения, в Петрограде было сущее безобразие. Заводы не работали, день и ночь происходили митинги, объявились два непримиримых лагеря – одни за правительство, другие против, («ленинцы» даже требовали ареста министров.) † Были драки и вооруженные стычки, за день в Петрограде произведено 60 выстрелов, и оттого 5 человек убито и 9 ранено. Оказывается, и в Москве вчера были манифестации, причем также многие заводы прекратили работы. На митингах, происходивших к ночи, обнаружилась непримиримость «правительственников» с рабочими. В заседании комитета общественных организаций совершенно правильно говорил М.В. Челноков^54, уже осведомленный по телефону, что правительство осталось у власти, что все-таки «положение крайне тяжелое». Он пришел к заключению, что сегодня улажен один спорный вопрос, а завтра обострится другой, и как править при таком подозрительном к себе отношении со стороны рабочих и солдат. Удивила его и тактика партии кадетов, постановившей в случае недоверия к одному из министров уйти всем. Одним словом, он намекнул на то, что состав министерства мог бы обновиться, и оно было бы к лучшему. Необходимо, чтобы власть была самостоятельнее и улаживала подобные инциденты в своем кабинете, а не под давлением уличной толпы. А толпе надо работать и не брать на себя роль судей по каждому, иногда слишком трудному для ее понимания вопросу. Оговариваюсь: мнение Челнокова слилось с моим, и я хорошо не разберусь, что навеяно его словами и что записано тут от меня, но в общем-то оно так у обоих. Вообще с рабочими беда: они, например, требуют раздела между ними наличными штрафных капиталов, а так ассигнованных правлениями на благотворительные, просветительные и пенсионные цели. Вот еще насколько недоразвиты наши нынешние «управители»! Полное непонимание значения общественности и важности организационных задач!

<7 мая (24 апреля), 9 мая (26 апреля)>

10 мая (27 апреля). <…> Экспроприации с каждым днем учащаются, и все происходит безнаказанно: грабители подстреливают или режут сопротивляющихся и разбегаются непойманными. За отсутствием полиции и за несовершенством милиции ничего не разыскивается – будь то деньги, вещи или какой товар, даже целыми возами. Грабят не только ночью, но и днем. Не разбираются и с местностью. Все это вопиющее безобразие происходит и в захолустьях, и на центральных улицах. Что же касается политических убеждений, то я думаю, что в любой партии есть расколы. Одни за то, но не за это, – нет, кажется, кадета, октябриста или социал-демократа, которые бы не спорили в собственной своей среде и даже семье. Вот и я, многогрешный, и раньше был собственно диким – вмещая в себе немножко октябриста, кадета и социалиста, а теперь совсем одичал (вместе со своим другом П. Олениным^55), и сам черт не разберет моей платформы. С собой даже спорю – прирожденный ненавистник войны, чуть не толстовец (в смысле непротивления злу), – не знаю теперь, куда клонить свои помыслы относительно войны. С одной стороны, страшно не хочется ее, с другой стороны, жутко подумать, а как кончать ее теперь? Принесено столько жертв, и неужто все попусту – все лишь к вящему российскому разорению и позору? Чего, собственно, я бы хотел – этого, конечно, не сбудется, т. е. немедленного перемирия и международного конгресса об окончании войны с восстановлением наших «довоенных» границ и без взятия с нас контрибуции, а иное (кроме, конечно, уже предопределенной нами же самими отдачи Польши, самому польскому народу) будет для новой России настолько позорным, что нас сама история будет дразнить, что мы, погнавшись за свержением царизма, превратили свое огромное государство в древнюю «Московию». Но никто как Бог! Чует мое сердце, что как бы ни велики были всенародные испытания, но они скоро, этим же летом, закончатся. Господь сжалится над всеобщим безумием!

11 мая (28 апреля). <…>

Насчет скорого окончания войны как бы не ошибиться. Идут усиленные разговоры, что мы бы, пожалуй, и рады ее закончить, да не дадут союзники. Будто бы они уже угрожают нас бросить и вести войну с немцами решаются одни, но, чтобы обезвредить нас как будущих союзников немцев, готовят 500 000 японцев для занятия Сибири до самого Уральского хребта. И теперь будто бы идет уже усиленная колонизация японцами нашей Сибири, в черте ее до Иркутска. Угроза настолько серьезна, что плачь, а воюй! <…>

<14 мая (1 мая), 15 мая (2 мая)>

17 мая (4 мая). В Петрограде съехались наши главные вояки: Алексеев, Брусилов, Гурко, Драгомиров^56 и командующий Румынским фронтом Щербачев^57. Все еще не сказали они, что воевать бесцельно, и признали положение угрожающим, но не безнадежным.

Правительственный кризис не закончен: несомненно, будет образовано коалиционное министерство, причем военным и морским назначается А. Ф. Керенский.

В Месопотамии наши части встретили сильное сопротивление и вынуждены отойти назад.

Одним словом, «товарищи» поторопились с революцией и демократическими реформами. Надо бы дождаться, чтобы старое царское правительство само довело Россию до настоящего развала и позора, а потом уже и забирали бы страну в свои руки. А теперь? Бывший Царь и его сотрудники злорадствуют, конечно: без нас-то – вон оно как пошло! Итак, наша революция, запоздав на целых 100 лет, пришла на полгода раньше, чем следует. Аминь!

19 мая (6 мая). Новое министерство сформировалось: Керенский – военный и морской, Переверзев^58 – юстиции, Терещенко – иностранный, Шингарев – финансов, Чернов^59 – земледелия, Церетели^60 – почт и телеграфов, Скобелев^61 – труда, Пешехонов^62 – продовольствия, кн. Львов, Некрасов, Коновалов, Мануйлов, В. Н. Львов и Годнев остались со старыми портфелями. Значит, в кабинете теперь 6 социалистов, остальные – кадеты. Керенский начал молодцом. Вот его первый приказ: «Взяв на себя военную власть государства, объявляю: 1. Отечество в опасности, и каждый должен отвратить ее по крайнему разумению и силе, невзирая на все тяготы. Никаких просьб об отставке лиц высшего командного состава, возбуждаемых из желания отклониться от ответственности в эту минуту, я поэтому не допущу. 2. Самовольно покинувшие ряды армии и флотских команд (дезертиры) должны вернуться в установленный срок – 15 мая. 3. Нарушившие этот приказ будут подвергнуты наказаниям по всей строгости закона».

23 мая (10 мая). Вчерашний «вешний» Никола прошел по погоде, как «зимний» (6 декабря). Целый день свирепствовал снежный ураган, образовавши заносы на жел. дорогах, валивший телеграфные столбы и заборы, срывавший вывески и т. д. и т. д. Погода была прямо грозная: думалось, что Господь окончательно прогневался на нашу несчастную родину и хочет привести наши пути в полную негодность и лишить нас урожая. Такая погода продолжалась до девяти часов сегодняшнего утра, а потом стало затихать, таять и к вечеру уже было не как в декабре, а как в мае.

25 мая (12 мая). Настолько все безотрадно, что не хочется и писать даже. Но, «взявшись за гуж, не говори, что не дюж», скрепя сердце, продолжаю. Беру «Русское слово» за 11 мая и черпаю оттуда такие «приятные новости»: в газете «Труд» появилось следующее объявление, начинающееся словами: «Товарищи воры, грабители!» – далее, конечно, приглашение «объединиться» и т. д.

По Петрограду разъезжает грузовой автомобиль, с которого женщины и дети разбрасывают «манифест к народам всего мира», подписанный каким-то «прапорщиком графом Головкиным-Хвощинским», начинавшийся словами: «Ослы! Из-за чего вы воюете?»

На Западный фронт немцы привезли с Восточного громадные силы, а потому наступлению французов и англичан дается сильнейший отпор. Русские же войска пока бездействуют, то есть «братаются», «митингуют» и «дезертирствуют». <…>

А.Ф. Керенский начал объезды всех фронтов. Конечно, ведет зажигательные речи, которые покрываются «бурными аплодисментами», но возродится ли от этого дисциплина – это еще вопрос, а без нее революционная армия даже слабее старой, царской. <…>

Арзамасский общественный комитет постановил конфисковать товар у гласных, взять хлеб у Понитаевского монастыря и т. д. в этом роде.

А.И. Шингарев на московском съезде хлебных торговцев со слезами на глазах воскликнул: «Дождетесь, граждане, голодных бунтов, дождетесь… пока армия начнет голодать, и тогда погибнет наша Родина!» Дальше он говорил, что «армия без энтузиазма – это сброд. Государство, в котором потух огонь энтузиазма, – ничто. Не идет заем, не воюет армия, не слушаются правительства».

В Москве вот уже четыре дня бастуют официанты, повара и женская прислуга в ресторанах, клубах, кофейнях и гостиницах. Предъявит, должно быть, неисполнимые требования. Публика приезжая и «недомовитая» бедствует.

Одиннадцатого мая в Москве было только «два разбойных нападения».

<26 мая (13 мая)>

28 мая (15 мая). Керенский издал новый приказ по армии и флоту, который как бы призывает наше войско к общему наступлению. Приказ составлен с свойственным Керенскому огоньком, который то и дело потрескивает, как фейерверк… «Вы понесете на концах штыков ваших мир, право, правду и справедливость…», «Пусть самые свободные армия и флот в мире докажут, что в свободе сила, а не слабость…», «Вперед к свободе, земле и воле! Помните: кто оглянется, остановится и пойдет назад – все потеряет. Не забудьте: вы воины революции; если не совершите вы подвига защиты свободы, чести и достоинства родины, прокляты будут ваши имена… По воле народа вы должны очистить родину от насильников и захватчиков. На этот подвиг я зову вас. Неужели не услышите меня?..»

Объявлена в приказе по армии и флоту декларация прав солдата, которая дает им все права обыкновенных граждан, причем обязательное отдание чести отменяется… <…>

29 мая (16 мая). <…>

Служащие московского Городского самоуправления в общем запросили прибавок на 72 млн рублей, что составляет двойную сумму всего городского московского обыкновенного бюджета.

Большие сенсации производит Леонид Андреев своими страшными фельетонами в «Русской воле»[367]. Покойный Л.Н. Толстой говорил про него: «Он пугает, а мне не страшно». Но, кажется, теперь он сказал бы другое. Теперь Л. Андреев пишет сущую правду, а не пугает. Действительно, сейчас самое страшное время для матери нашей – России. Ее раздирают на части ее же дети. С каждым днем все ухудшается, дорожает и разваливается. Грабят и убивают не только ночью, но и среди бела дня. Если бы прочитать за какой-нибудь один день все русские газеты и суммировать все деяния солдат и граждан, то получилась бы не революция, а рёвоэволюция. Едва ли было что-нибудь более разнузданное в истории минувших революций. Рано мы расхвалили свою – сглазили, должно быть!

Погода установилась теплая и ясная. Впрочем, изредка переменяется маленькими дождями.

30 мая (17 мая). Вчера в Совете офицерских депутатов (Москва) офицеры дали клятву идти на фронт и победить или умереть, причем постановили заявить военному министру и Совету солдатских депутатов, что если солдаты в недельный срок не организуются в маршевые роты, то офицеры отправятся одни.

А в Киеве 15 мая делали облаву на дезертиров. Задержано около 12 000 человек, подлежащих отправке на фронт. Произошло побоище с милиционерами и патрульными солдатами. Волнение дезертиров вызвало в городе панику. Есть раненые. В Харькове тоже что-то вроде этого.

Министр почт И.Г. Церетели в свое пребывание в Москве в одной из многочисленных речей сказал: «Если будет фиксирована прибыль, фиксированы цены на все продукты, то придется фиксировать и заработную плату. На эту жертву, мы думаем, рабочий класс пойдет». Какая это жертва, когда в последнее время рабочие за свой труд стали назначать вознаграждение сами себе, доведя его в иных случаях до ста рублей в день. Теперь уж наш рубль расценивают только в 16 копеек. Курица стоит 6 р., мясо 1 р. 05 к. фунт. За время от 1 марта по 1 мая брошено в оборот новых 1, 5 млрд бумажек. Непомерные требования к казенному сундуку уронят ценность бумажного рубля до грошей.

Хочу пойти в метельщики московских улиц. Их корпорация предъявила требование: жалования 250 р. в месяц, при готовой квартире.

4 июня (22 мая). Все хуже и хуже. Сами министры растерялись: разбегаются. Ушел министр торговли и промышленности А.И. Коновалов. Керенский ездит по фронту, целуется, говорит, как Минин, его качают, аплодируют, дают клятвы идти, куда велит, но на деле этого не показывают: погрызывают подсолнушки да заявляют разные требования. А в тылу взрывы, пожары, железнодорожные катастрофы, аграрные захваты, республики по городам и даже местечкам, погромы, грабежи, самосуды, недохватка необходимых продуктов и материалов и страшное вздорожание жизни.

6 июня (24 мая). Верховный главнокомандующий М.В. Алексеев заменен Брусиловым, а на место последнего назначен генерал Гутор^63. Жалко все-таки Алексеева. Это был генерал хорошего старого закала. Все его последние поступки и речи были весьма симпатичны. Все было основательно, а потому и неприемлемо «товарищам рабочим и солдатам». Вот у немцев главнокомандующие не меняются, а у нас и у союзников сколько уже сменилось! Я даже не знаю теперь, кто в последнее время вместо Жоффра^64 и покойного Китченера^65.

В Кронштадте вопиющее безобразие: матросы и рабочие держат офицеров и правительственные власти под стражей, не признают Временного правительства и даже грозят прийти вооруженным кораблем на Петроград.

Сын пишет, что он сейчас исполняет должность начальника ударной команды. Господи, какие страсти! Ведь это отряд смельчаков, проделывающих самые рискованные операции. Вот когда боюсь продолжения войны, как своей смерти. Помилуй его, Боже, по велицей Твоей милости! <…>

9 июня (27 мая). Главнокомандующий Западным фронтом ген. Гурко отчислен от должности с назначением на должность не выше начальника дивизии.

Вот какой у нас Керенский! Кстати, он вчера приехал в Москву. Цветы, аплодисменты и «ура» сыпятся на него в необыкновенном изобилии. Все другие министры не пользуются и подобием такой исключительной популярности. Вся его сила в даре слова и в какой-то «бойкости». Если это не гениальный человек, то большой «забияка»… <…>

В Большом театре Керенский выступил в качестве оратора в благотворительном концерте-митинге и стяжал новые лавры своему зажигательному красноречию. Лозунг «не будьте жадными, трусливыми, не бойтесь свободы, верьте в лучшую жизнь для всех». В театре устроили аукцион его портретов с автографами (просто увеличенная фотография) и продали один за 15 200 р., другой за 8200 р., третий за 5000 р. и четвертый за 1100 р… Куда уж тут и Шаляпину!

Тем временем в Кронштадте и на фронте не лучше. В Седьмой армии (не там ли и мой воин?) 45, 46, 47 и 52 полки отказались выступать, и правительство постановило полки расформировать, а подстрекателей предать суду.

<11 июня (29 мая) – 22 июня (9 июня)>

27 июня (14 июня). Большой перерыв в новостях. Не то, что их нет, а все уж очень однородно неприятные. «Бреслау»1 вот опять появился в черноморских водах и опять там бомбардировал нашу радиостанцию, потом маяк – и скрылся, по прежнему обыкновению, безнаказанно. А по России по всем градам и весям ушкуйничают анархисты, солдаты и просто жулики. Где они убивают, где их убивают. Поджоги, грабежи, захваты – процветают. <…>

<29 июня (16 июня) – 4 июля (21 июня)>

5 июля (22 июня). Вчера в Храме Спасителя произошли выборы Московского митрополита. Избран Тихон^66, архиепископ Виленский.

Много голосов получил и «мирянин» А.Д. Самарин^67, бывший не так давно предводителем московского дворянства и обер-прокурором Синода.

Вчера был на предвыборном собрании Партии народной свободы. Очень понравился один оратор – А.П. Давыдов. Вот краснобай-то! Социал-демократов разнес так, что те языки прикусили, а ведь они теперь в Москве и городах – сила, довлеющая над всеми остальными партиями! <…>

<6 июля (23 июня), 7 июля (24 июня)>

9 июля (26 июня). Вчера совершал «гражданский» долг: подавал свою записку по выборам в Городскую думу. Поддержал «бедных» кадетов. Победа будет за списком № 3, по которому идут социал-революционеры. В течение прошлой недели Москва облепилась и засыпалась с аэропланов и автомобилей рекламами семи политических партий, и было у нас, как в настоящей Европе. Бабы и те шумели, и в воздух уже не чепчики бросали, а любезные им списки: буржуйки – № 1, кадетский, а кухарки – те самый ядовитый, № 5, большевистский. Митинги и митинги без конца. Много было ругани, драк и праздности.

10 июля (27 июня). <…>

На фронте страшно, скверно, подло и отчаянно храбро. Многие, должно быть, части не только не идут в наступление, но и останавливают других. Наносят оскорбления Керенскому, генералам и офицерам. Последние от отчаяния стреляются, сходят с ума. И не разберешь, кто там агитирует: русский ли большевик или немецкий шпион.

В Москве (да в одной ли?) скандал с солдатами от 40 до 43 лет, освобожденными на полевые работы и вызванными снова в свои части. Не хотят идти, собирают митинги, требуют, чтобы вперед ушли все те, которым нет сорока лет, не исключая и тех, которые околачиваются в зем-и ревгусарах. По-своему правы, но ведь неповиновение военным властям в такое время, когда с фронта повезли в разные места десятки тысяч раненых и когда там ежечасно гибнет, может быть, не одна тысяча их сыновей или братьев, – это тоже вопиющее безобразие. А тут еще вздумали поддерживать их солдаты, находящиеся в лазаретах и госпиталях. Выползли из своих убежищ на Красную площадь или на Скобелевскую, толпою в 5–6 тыс. человек, и грозно кричат: «Здоровые – на войну!» Положение очень острое, командный состав в панике. Каково-то теперь Керенскому, нашему народному герою, подобию Наполеона или Жанны д’Арк. Недаром он летает по фронту то на автомобиле, то на аэроплане, то бегом. Летает под артиллерийскими выстрелами вблизи от военных действий. Выкрикивает зажигательные речи, переругивается с возмутителями солдатской души, грозит, топает ногами, целуется с героями, перевязывает сам их раны. Смерть тут где-нибудь на волоске от него, но он не только не боится ее, но, может быть, жаждет ее. И если это так, то, значит, сам вождь революции отчаялся в разуме «освобожденного раба – русского недотепы». Может быть, ему стыдно стало пред собой за веру в русского человека, и он, ждавший от него сердца и души, видит теперь, что наш народ злосердечен и темен до дикости.

Боже! просвети нас грешных и вразуми!

11 июля (28 июня). <…> Вот итоги выборов в Московскую думу. Голосовало всего 646 551 чел. Из них соц-революционеры (№ 3) получили 57, 98 %, кадеты (№ 1) – 16, 85, соц-меньшевики (№ 4) – 11, 82, соц-большевики (№ 5) – 11, 66, плехановцы (№ 6) – 0, 22 и октябристы (№ 7) – 0, 22. Значит, в Думу войдет от № 3 – 116 гласных, от № 1 – 34, от № 4 – 24, от № 5 – 23 и от № 2 (народные социалисты и трудовая группа) – 1, 25 – 3 человека. Всего – 200 гласных. Кадеты потеряли много мест от своей лености и от любви к уюту, к природе, к винту, к ботвинье: 24 и 25 были праздники, значит, засели на своих дачах и благодушествовали, а эс-эры на дачи не ездят и вообще не дремлют – добиваются «земли и воли».

<13 июля (30 июня)>

14 июля (1 июля). <…>

Сегодня официально часовая стрелка по заграничному примеру в видах экономии топлива, нужного на электрическое освещение, по всей России переведена на час вперед, то есть я встал сегодня по солнцу не в 7, 5 час. утра, как всегда, а в 6, 5 час. утра, и лягу, Бог даст, не в 11 час. ночи, а в 10 час. вечера. И так во всем: в расписаниях поездов, в торговле, в часах занятий.

17 июля (4 июля). <…> Про Россию с каждым днем приходится записывать все больше и больше неприятного: начались сенокосы, начались и дожди, уборка опять будет неудачная. <…>

Вот что в Петрограде заварилось со вчерашнего вечера: министры между собой перессорились на почве различного отношения к свободолюбивой и возгордившейся Украине, которая, как Польша и Финляндия, хочет быть совершенно независимым от России государством, и в результате министры-кадеты Шингарев, Мануйлов, кн. Шаховской^68 и В.А. Степанов^69 (и.о. министра торговли) подали в отставку, чем воспользовались большевики и, подстрекнувши фабричных и солдат, покатили по Петрограду в автомобилях, вооруженных пулеметами, и знать ничего не знают: всех и все долой, долой и долой! Хотели было арестовать всех министров, не исключая и Керенского, но тот умчался на Западный фронт. Первый пулеметный полк, Московский, Павловский и Третий стрелковый запасной – совсем предались на сторону анархистов и начали стрелять и крушить все противоречащее лозунгам: «Протест против расформирования полков», «Арест Керенского». Преображенцы и казаки на стороне правительства, значит, предстоит кровавая междуусобица. Чхеидзе и Церетели «взбунтовавшиеся рабы» совсем не слушают: им свистят и так же грозят, как «буржуям», в зачинщиках чаще всего упоминают Троцкого^70. Ночью начались разгромы магазинов Гостиного двора. Что будет сегодня – Бог знает, но несомненно, что разнуздавшиеся «товарищи» теперь уже метят не в спину – в самое сердце несчастной России. <…>

18 июля (5 июля). Официально сообщают, что «по тактическим соображениям оставлен г. Калуш».

Зато «победоносно» воюем в Петрограде. Прибыл Кронштадтский «десант» на трех пароходах и трех баржах, всего около 16 000 человек, и торжественно встречен Лениным^71, Луначарским^72 и другими «товарищами». В единении с ними петроградские бунтовщики буянят день и ночь. Избили и арестовали министра В.М. Чернова, но скоро выпустили. Врываются в клубы, в частные квартиры, стреляют куда ни попало: в толпы народа, по крышам, в магазинные окна и просто в воздух. Всего за два дня насчитывают раненых до 500 человек и с десяток убитых. Из тюрем убежало уголовных 200 человек. 176 пехотн. запасной полк в полном будто бы составе, даже с командиром полка Ставровым, оказался в числе бунтующих. Как кронштадтцы, так и петроградские солдаты демонстрируют[368], если верить «буржуазным» газетам, в полном боевом порядке с лозунгами «Война войне» и «Передача всей власти Советам раб. и солд. депутатов». <…>

В Москве тревожно, но далеко не то, что там, в Петрограде. Я вечером вчера никуда не ходил, а оба дня спокойно занимался в конторе. Значит, ничего не видал, но пишут, что вчера были попытки на Скобелевской площади и на Тверской к заворожке эксцессов, но всех демонстрантов с большевистскими лозунгами освистывали и частью колотили. Впрочем, было нападение на купеческий клуб, но это было только смешно, потому что там шла игра в железку[369], и «грабители», в сущности, выполнили то же самое, что проделывала ранее полиция при «накрытии» за азартной игрой. Но, впрочем, было бы смешно, если бы не было грустно: при перестрелке убиты один из нападателей и один милиционер.

Московский совет р. и с. д.[370] на своем вчерашнем заседании большинством 442 гол. против 242 отменил всякого рода демонстрации, митинги и манифестации. Это, может быть, и сдерживает Москву.

† По Виндавской ж. д. разгромлено имение кн. Вяземского, и при этом зверски убито что-то до 50 человек.

Сегодня видел в газетах справочные цены: пшеничная мука за 6 р. 40 к., ржаная 5 р. 13 к. Поденная работа, котированная на бирже труда: плотники 7–9 р., чернорабочие 6–7 р., а слесаря 7-10 р. А у нас в конторе есть переписчица, занимающаяся 9 ч. в день, – получает только 2 р. Не разберешься в оценке труда в нынешнее время и не знаешь, сколько же ты сам должен получать в день? Начинает задевать совесть: имею ли я право жить, как «буржуй», то есть тратить по нынешним временам не менее 30 р. в день, при самых скромных потребностях, и имею ли я право «поденно» себя ценить тоже в 30 р., а с другой стороны, когда рабочий стал получать самое меньшее – в 20 раз больше, чем прежде, не оценить ли мне свой труд не в 25 р. в день, как прежде, а в 500 р.?

Вот «сеть дьявольская», в нея же впадеши и изыти из нея не можеши. <19 июля (6 июля), 20 июля (7 июля)>

21 июля (8 июля). Вчера вечером, проходя Чистыми прудами на митинг с участием А.П. Давыдова, был поражен новым безобразием на обезображенном «товарищами» этом прежде прекрасном и чистом бульваре. Вповалку на траве, везде, где им угодно, лежат кучками солдаты «штатские» и дуются в карты. Таких игорных «столов» больше, чем во всех московских клубах. Игра, говорят (и в газетах пишут!), не маленькая, и шулеров при ней сколько угодно. Не менее игроков и зрителей. Одним словом, бесплатное, народное, свободное образование юношества, которое особенно прилипло к зрелищу перехода денег из рук в руки. Не слышно уже ни песен, не видно и хороводов. Да и вообще что-то не поется уже никому. Бывало, как славно и гордо смотреть на солдатиков, идущих стройно под такт песни. Лежало сердце к ним в тот момент, и жалость являлась, и надежда на них, а теперь они прямо опротивели своею разнузданностью. Нет у нас «избранного воинства», и не с честью оно уходит в область преданий, а с позором. <…>

Временное правительство приказало арестовать Ленина, Зиновьева^73, Троцкого и Каменева^74. Надо бы заодно словить Коллонтай^75, Стеклова^76, Рязанова^77, Козловского^78, Луначарского, Рошаль^79, Раковского^80 и самого Максима Горького^81. Бурцев^82 выступил публично с обвинением всей этой дюжине в работе «над разрушением России».

<…>

Происходит дальнейший крах кадетской партии у правительственного руля: кн. Львов ушел, и премьерство взял на себя неутомимый неустрашимый Керенский, сохраняя пост военного и морского министров и прихватив, на время, портфель министра торговли и промышленности. Министром внутренних дел и почты – И.Г. Церетели, министром юстиции – Некрасов. Министры, ввиду финансовых затруднений казны, порешили жалованье свое сократить до половинного размера, но ведь «шилом моря не нагреешь».

<23 июля (10 июля)>

24 июля (11 июля). <…>

Начавшееся наступление на Вильно, по-видимому, тоже сорвано нашими трусами и мародерами. Станиславов[371] и Галич эвакуируются. Бежит позорно 11-я армия. Чтобы останавливать бегущих, уже отдан приказ стрелять по ним. <…>

Противно и страшно читать известия с фронтов.

Керенский издал приказ: «Восстановить дисциплину, проявляя революционную власть в полной мере, не останавливаясь при спасении армии пред применением вооруженной силы». Вот ведь до чего дошло, до чего довели взбунтовавшиеся рабы – до восстановления смертной казни!

<…>

Советом принято 252 голоса при 47 воздержавшихся уже такая грозная и серьезная резолюция:

«1. Страна и революция в опасности.

Временное правительство объявляется правительством спасения революции.

За ним признаются неограниченные полномочия».

Все революция, да революция, а где же Христианское Великое государство – Русь-матушка?

<25 июля (12 июля), 26 июля (13 июля)>

27 июля (14 июля). Сегодня с утра сам не свой. В сообщении из Ставки, где только самые скверные и неутешительные новости, для меня лично самое ужасное – такие строки: «Некоторые части продолжают самовольно оставлять свои позиции, не выполняя возложенных на них боевых задач, но наряду с такими частями есть беззаветно выполняющие свой долг пред родиной и с ничтожным числом бойцов в своих рядах оказывающие противнику стойкое сопротивление, † За последнее время особенно отличился 416 пехотный полк, потерявший в жестоких боях почти всех своих старших начальников, включая своего командира полка». Как раз в этом полку и мой сын, которому я хотел посвятить эту летопись, в надежде, что он и дети его через десятки лет прочтут мое немудрое сказание о войне и революции, но, видимо, Бог судил иначе. Как бы в этом сказании и даже вот на этом самом несчастливом листке не пришлось записать, если хватит мужества и сил, и о гибели моего героя-сына, и тогда читай эту горькую повесть один ты, бедный отец, и она будет для тебя самой ужасной, самой страшной за всю твою жизнь.

Но будь, что сделалось и что будет. На все Господня воля!

На соединенном заседании Совета рабочих, солдат и крестьян Керенский сказал: «От имени правительства торжественно обещаю, что все попытки восстановить монархию будут подавлены беспощадным образом». На этом же заседании постановлено заявить, что вожаки большевиков Ленин и Зиновьев подлежат суду, но скрываются.

28 июля (15 июля). Страшные и гнусные российские события так заняли мое внимание, что я в свое время не отметил, что в Китае опять восстановлена республика, а Греция уже в открытой войне с нашими врагами. Это, стало быть, 15-я держава в войне (если не ошибаюсь). В Румынии идет наступление русско-румынских войск, и пока удачно.

По распоряжению Временного правительства временно, по 2-е августа, закрыта наша государственная граница как для въезда в Россию, так и для выезда из нее. Надо же оборониться от наводнения немецких шпионов и от разбега большевиков-провокаторов. Но Ленин, кажется, уже успел улизнуть за границу. Нигде его не найдут.

† Вчера состоялись трогательные похороны юнкеров Московского Алексеевского училища Фомина, Страдзина и Новика, убитых и растерзанных безумными нижегородскими бунтовщиками. Хоронили на Братском кладбище и плакали все, видя неутешный плач шестилетней девочки, дочери Новика, оставшейся круглой сиротой. Помоги ей, Господи, на этом горе вырасти благополучно и сделаться счастливой гражданкой, а погибшим юнкерам вечная память и Царство Небесное!

<…>

<30 июля (17 июля)>

31 июля (18 июля). Вот последний день войны, продолжающейся ровно три года, и 142-й день революции, день московского обывателя: встал в 7, 5 ч., выпил кофе и съел 4 яйца с подозрительным привкусом (ценою 11 к. шт. и стойка прислуги в хвосте за полсотней 2–3 ч.). Купил газету (10 к.), вести не лучше, не хуже вчерашних, купил газету сам, потому что все домашние пошли в хвосты за более существенным: кто за молоком, кто захлебом. Осмотрел свою жалкую обувь, надобно сменить подошвы, да сказали, что дешевле 12 р. сапожник не берет. Новые ботинки можно купить рублей за 70, а если встать в хвост у «Скорохода»[372], то надо посвятить на это 3 дня (дают отпуски на кормежку и за «нуждой», т. е. так сговариваются сами хвостецы, чередуясь между собой). Пошел в контору. На трамвай, конечно, не попал, но мог бы доехать на буфере, если бы там уже не сидело, вернее, не цеплялось человек 20. По тротуарам идти сплошь не приходится. Он занят хвостами: молочными, булочными, табачными, чайными, ситцевыми и обувными. Зашел в парикмахерскую. Делаю это вместо двух раз в неделю только один: за побритье с начаем заплатил 1 р. 10 к. Парикмахерская плохенькая – в хорошей пришлось бы израсходовать все 2 р. Пришел в контору; сотрудники угрюмые, неласковые, «чужие» какие-то (я – «буржуй», а они – № 3[373]). Пред чаепитием заявили, что за фунт чая надо теперь платить 5 р. 20 к., и то только по знакомству, в оптовом складе Высотского[374]. Велел купить сразу 5 фунтов, а то, вероятно, будет еще дороже. Подают счет за купленные угли – 11 р. 50 к. за куль (дрова уже достигли 100 р. за сажень, а кто говорит, что платит и 120). Сидел в конторе с 9 ч. утра до 6 вечера безвыходно и, конечно, ничего не ел, что вошло уже в обыденку и в привычку. А бывало, прерывал занятия от одного до трех на ресторанный завтрак. Как-то на днях нужно было пойти в ресторан, по делам, так мы втроем заплатили 93 р. и были не в Метрополе или в Эрмитаже, а у Мартьяныча[375]. Съели там по куску белуги, по полтарелки супа с курицей, выпили по стакану кофе (бурда какая-то), еще одну бутылку портвейна и полбутылки коньяку. <…> Я об вине упомянул для того, чтобы засвидетельствовать, что и с пришествием революции, и с устранением полиции пить еще на Руси можно, и взятки кто-то берет по-прежнему, только все это день ото дня дорожает. (За полбутылки коньяку, кажется, посчитали 43 р.) Спирт через ловких людей можно достать рублей 40 за бут. В конторе между прочим подписывал документы, из которых видно, что перевозка в Москве на лошадях с пристани на вокзалы обходится теперь от 30 до 60 коп. за пуд (когда-то за то же самое цена была 2–5 к. Провоз по Волге от Нижнего до Астрахани больше одного р. за пуд, от Ярославля до Нижнего около 50 коп., от Москвы до Нижнего водным путем не менее 60 коп. Все эти цены вдесятеро выше довоенных.

Работают в конторах, на пристанях, на вокзалах, в амбарах лениво, небрежно и часто недобросовестно. Цены подымаются, а нравы падают. Дисциплины никакой нет. Мало-мальски ответственное дело (как у меня, например), а дрожишь беспрестанно. Все идет не так, как нужно, нервирует тебя целый день всякое зрение, всякий разговор, каждая бумажка, а в особенности заглядывания в неясности любого завтрашнего дня. И погода тоже под стать делам, жизненному укладу: целый месяц то и дело дождь. В церквях унылая малолюдность, и вообще все Божье как будто тоже уже устранено. Об Нем что-то ни проповедей, ни разговоров. В последнее время утешаемся тем, что по историческим воспоминаниям такие же безобразия жизни были и во Франции в 1847–1849 гг[376].

К вечеру вычитал, что Керенский опять слетал на фронт и, между прочим, заехал в Ставку, где состоялось опять совещание с участием Брусилова, Деникина^83, Клембовского^84 (главнок. Сев. фронтом), Рузского, Алексеева, Величко^85, Савинкова^86 и др. высших чинов военного дела. Сколько в этой пресловутой «Ставке» было уж разных сверхважных совещаний, и кажется, что ни одно из них не дало еще для изнемогающей России желаемого лекарства. Больна она сама, матушка, больны и знахари, лечащие ее. И теперь ничего не выйдет из нового совещания. Нужно перемирие, нужен конгресс. Будет уж, ведь целых три года воюем. Кто-кто не устал от войны, кто не пострадал от нее? Я не верю, чтобы во всем мире нашелся такой человек, который искрение, душою желал бы ее бесконечности. Пускай она для кого-то материально выгодна, но этот же материалист про себя хоть, но тоже вздохнет и скажет, махнув рукою: «Да ну ее к черту, эту самую войну!»

По дороге из конторы на квартиру завистливо заглядывал в окна гастрономических магазинов и читал ярлычки цен: балык – 6~8 р. ф., икра 8-10 р. ф., колбаса 3 р. 50 к. – 4 р. 80 к. фунт, ягоды 80 к. – 1 р. ф., шоколадная плитка 2 р. 50 к. и т. д. в этом же роде. Настроенный такими хозяйственными соображениями, придя домой и усевшись за обеденный стол, узнавал, что стоит то, другое. Фунт черного хлеба 12 к., булка из какой-то серой муки 17 к., курица 5 р. 50 к. (старая, жесткая и даже не курица, а петух), стакан молока (может быть, разбавленного водой) – 20 к., огурец 5 к. штука, и это все приобреталось не где-нибудь поблизости от квартиры, а в Охотном ряду, так сказать, из первых рук, то есть с соблюдением всевозможных выгод.

После обеда пошли с горя, что ли, в электрический театр[377]. Конечно, он набит битком, и надо было заплатить за вход по 1 р. 50 к. с человека, бывало, за эту же цену сидели в Малом театре, смотрели Ермолову^87, Садовского^88, Лешковскую^89.

Вот какая жизнь в Москве среднего буржуа на рубеже четвертого года войны и сто сорок пятого дня революции!

После театра чай, и на сон грядущий грешная молитва о благах для себя, для детей, для близких и родных, об упокоении усопших и мире всего мира!

1 августа (19 июля). И этот день, первый день четвертого года войны, начну с той же главной мольбы: подаждь, Господи, всему миру мира, прекрати брань, сохрани жизнь сына моего, всех воюющих, а усопших и погибших на поле брани упокой и сотвори им вечную память. Нас грешных, не воюющих, но междуусобствующих, вразуми, укроти, спаси и помилуй!

Уж не загадываю, не рассуждаю и не предсказываю, кончится ли война в начавшемся четвертом году. Знаю только, что чем дальше, тем для всех будет хуже. Закончится ли когда это описание? Быть может, сам автор исчезнет с белого света ранее того времени, когда кончится война. На все воля Создателя, и да смилостивится Он над всеми нами!

<2 августа (20 июля)>

4 августа (22 июля). Известия с войны самые плачевные: везде отступаем, и даже в Румынии дело пошло скверно. Немцы прут в Бессарабию, грозят Одессе, берут деревни, села, местечки, города, в таком численном количестве, что, читая сообщения из Ставки, как бы видишь, что из этих несчастных селений и градов образовался хвост, и немец или австрияк орудует как бойкий филипповский сиделец, спеша забрать одних, чтобы не задержать других.

В правительстве сумятица. Пробовали привлечь кадетов Н.И. Астрова^90, В.Д. Набокова^91 и П.П. Новгородцева^92, но они брались за портфели при условии неподчинения Советам р. и с. д. И вот сам Керенский подал в отставку и куда-то исчез. За ним понесли свои отставки все другие министры, а В.М. Чернов сделал это даже и по другой причине: на него нападают как на политического деятеля типа Ленина. Хочет себя реабилитировать.

Но старое министерство успело издать манифест о роспуске Финляндского Сейма и о новом созыве первого ноября. Этот акт есть непризнание за финляндцами права устанавливать свою автономию самочинно.

Арестованы А.Н. Хвостов^93 и ген. Гурко. Первый будто бы проворовался, а второй явно агитировал за возвращение старого строя.

5 августа (23 июля). Приехал в Москву Брусилов и сказал представителям печати, что его отставка совершенно для него была неожиданна и оскорбительна. Видно, не одни цари капризничают, и за Керенским кое-что водится.

Ограблен сам Сенат, как квартира какого-нибудь буржуя. Украдены драгоценные вещи и некоторые реликвии.

Враг подошел к Каменец-Подольску.

В Петрограде заседания во всех дворцах. Милюков, Чхеидзе, Церетели, Родзянко, Винавер^94, Некрасов, Савинков говорят, говорят, говорят и ни до чего пока не договорились, кроме: призовем Керенского и дадим ему полномочия.

6 августа (24 июля). Керенский вернулся. Милюков говорит Советам: возьмите всю власть себе, а Чхеидзе говорит, пускай будут министрами кадеты, но под контролем Советов.

Троцкий и Луначарский тоже арестовываются.

7 августа (25 июля). Наконец составился кабинет, на этот раз очень обширный и разноцветный. Но, может быть, опять придется сказать: «Друзья, как вы ни садитесь, а в музыканты не годитесь». <…>

9 августа (27 июля). В газетах стали пописывать, что Ленин уже в Швейцарии и так скоро попал туда только через Германию. Подсчитано уже, что на городских выборах по всей России соц-рев. и меньшевики получили около 70 %. Опубликовано постановление Временного правительства о выборах в Учредительное собрание. Выборы, конечно, на основе всеобщего, равного, прямого и тайного принципа, но с применением начала пропорционального представительства, причем любопытно: наравне с безумными, глухонемыми и преступниками лишены избирательного права все члены царствовавшего в России Дома. Бедняжки! И на войне, и во всех «тылах» продолжается у нас одно нехорошее. Царствию кровопролитного и разорительного безобразия несть конца.

15 августа (2 августа). Вчера, рано утром, куда-то перевезли (не то в Кострому, не то в Тобольск) из Царского Села нашего отставного Царя с семьей, свитой и прислугой. Пускай он был злодеем для государства, но мне его теперь страшно жалко, да и много найдется людей, жалеющих его «по-человечески». Ну что возят туда и сюда? Отпустили бы за границу. Живут же там разные экс-короли, и чем те лучше его? <…>

17 августа (4 августа). <…> Был вчера на открытии Второго Всероссийского торгово-промышленного съезда в качестве делегата от о-ва[378] для содействия торговому родству. Конечно, только сидел и слушал. Впрочем, побаивался, как бы нас всех «товарищи» не арестовали и не побили: уж очень речи и настроения были антиреволюционные. Вопияли о погибающей родине, называли Советы «шайкой политических шарлатанов», министров «расточителями, которых надо взять под опеку», и все в этом ключе. Прямо черносотенные разговоры, но, по совести скажу, страшно правильные, ибо с каждым днем становится все яснее и яснее, что у русских, даже у передовых людей, положительно нет, как сказал П.П. Рябушинский^95, «государственного разума». И молодчина этот Рябушинский: говорит основательно, четко, едко, смело и красиво. Приятно послушать как крупного дельца-практика и опытного оратора. Ловок еще Бубликов (член Гос. думы). У этого много юмора и парламентского умения захватить внимание слушающих. Много говорил и С.Н. Третьяков^96, Председатель Моек, биржевого комитета, кандидат в министры торговли и промышленности и приятный молодой человек. Прости меня Господи! – но я все-таки подумал, что если бы и он был министром, то тоже бы для России не явился спасителем. Он, собственно, про то только и говорил, что его приглашали в министры. Настоящему же министру торговли Прокоповичу^97 досталось на съезде! Выходит, он совсем не на месте, и министром, да еще таким «специальным», как торговли и промышленности, – по недоразумению. Его телеграмма с фразистыми благопожеланиями закончилась такой нелепицей: «После съезда прошу приехать ко мне для доклада». Когда это читали, так был и смех, и возмущение – социалист, а требует «докладов».

20 августа (7 августа). Бедняжку Николая Александровича Романова^98 отвезли с семьею в Тобольск. Ведь это настоящая Сибирь: 2800 верст от Петрограда и 250 верст от ж.-д. сообщения. Каково-то этой изнеженной семье жить зиму в таком жестоком климате, и чем она виновата, что родилась для царствования, а не для ссылки? Сердечно жалко их, как жалел и тех, которых цари и Николай ссылали в тот же Тобольск и дальше. <…>

<22 августа (9 августа) – 25 августа (12 августа)>

26 августа (13 августа). Кроме трамваев вчера бастовали (сегодня трамваи ходят) на городском газовом заводе, прислуга и повара некоторых ресторанов и кофеен и на многих заводах. Не устыдились бастовать и в «земгорских» разных мастерских. Однако этим совещание[379] не сорвано, и первый день его прошел в порядке, без эксцессов, как в самом Большом театре, так и около его. <…>

Совещание открылось речью Керенского, продолжавшейся более полутора часов. Она то вызывала аплодисменты правой стороны, то левой, но, как видно, не слила все сердца воедино, и если были бурные единодушные аплодисменты, то только по адресу союзников и «недезертирствующих» офицеров, да и то только из вежливости, а не по чистому побуждению. Говорил, конечно, волнуясь и увлекая, как трибун уже испытанный. (Недаром в войсках прозвали его «главноуговаривающим».) Речь расцвечена крылатыми фразами, но не окрылила никого. Все равно нам не сладко, сегодня жизнь идет тем же манером. На Чистых прудах все равно такое же безобразие, хвосты такие же, матерного слова сколько угодно, папиросы – 1р. десяток, маленькое яблочко – двугривенный штука, и пьяных порядочно. Много было сказано Керенским и угроз (направо и налево). «Кто уже раз пытался поднять вооруженную руку на власть народную, пусть знают все, что эти попытки будут прекращены железом и кровью… Каждый, кто пройдет черту (в попытках открытого нападения или скрытых заговоров), тот встретится с властью, которая в своих репрессиях заставит этих преступников вспомнить, что было в старину самодержавие… И какие бы и кто бы мне ультиматумы ни предъявлял, я сумею подчинить его воле верховной власти и мне, верховному главе его». Наконец-то Керенский поставил офицеров и солдат каждого на свое место, то есть признал, что «мозг русской армии – рядовое, боевое, карьеры не делающее, но безропотно при тяжких условиях, а иногда и испытаниях погибающее за родину офицерство». А вот и «крылатость»: «Для нас и для меня нет родины без свободы и нет свободы без родины!», «Я хотел бы найти какие-то новые нечеловеческие слова, чтобы передать вам весь трепет, весь смертельный ужас, который охватывает каждого из нас, когда мы видим все до самого конца, смотрим во все стороны и понимаем, что опасность и там, и здесь». (И не нашел, и не нужно – мы, обыватели российские, сами в большом трепете и ужасе, и все чаще стали задумываться, стоило ли огород городить, лучше ли нам стало с 27 февраля[380]?)

<…>

Потом говорил министр внутр. дел Н.Д. Авксентьев^99. Ничего нового, ничего яркого, ничего утешительного. После него С.Н. Прокопович нарисовал «грозную картину экономического положения» и закончил приглашением капиталистов «отказаться от излишних прибылей, а рабочих – от излишнего отдыха. Спасение России – в общих жертвах».

Министр финансов Н.В. Некрасов много сообщил для всех нас «поучительного». Долгу на 1 января 1918 г. – 15 млрд. «Ни одно царское правительство не было столь расточительным, столь щедрым в своих расходах, как правительство революционной России». <…> «Новый революционный строй обходится государственному казначейству гораздо дороже, чем обходился старый строй…» <…>

Первый день совещания закончился приветственной речью от «гостеприимной Москвы» городского головы В.В. Руднева^100. Отмечают, что ему аплодировали; а я думаю, не иронически ли? За трамвайную забастовку следовало бы свистать ему, а не аплодировать.

Сегодня общего собрания нет, и происходят в разных помещениях групповые совещания.

28 августа (15 августа). Ходил на Красную площадь посмотреть на крестный ход и молебствие по случаю открытия Всероссийского Церковного Собора[381]. Тысячи хоругвей, сотни священнослужителей в золотых ризах, торжественный звон по всей Москве, и все это под куполом жаркого ясного дня. Зрелище великолепное и умилительное, но, к сожалению, оно не привлекло несметных толп народа. Не то ему теперь нужно – не хоругви, а красные флаги ведут его за собой. И это очень грустно: сердца грубеют, развивается эгоизм, исчезает красота жизни.

Прошел обратно мимо Большого театра. Он окружен солдатами: там продолжается Государственное совещание. На площади народа очень мало; или поумнели, или охладели ко всему – к Церкви, к Москве, к Революции, к Войне, к Керенскому.

<…> От пышной речи Керенского не осталось уже никакого впечатления; в речах других одно опровергнуто, другое осмеяно, третье обложено недоверием. В контру крылатым словам произнесено множество слов еще крылатее, и получилось то, что впору сказать по-толстовски: «А ён все терпит», то есть русский человек.

А что говорил Верх, главнок. Корнилов, приехавший из Ставки на один только день, так это можно уподобить какому-нибудь легендарному «плачу Ярославны». Армия развращена духовно и нравственно, в почти безнадежной степени, она уже начинает голодать, и страшна не только сама война, но и приближающийся конец ее. От демобилизации ожидаются кровавые, кошмарные эксцессы.

Молиться нужно, а не совещаться, не речи красивые говорить. Ни Керенский, ни сотни гениальных людей нам уже теперь не помогут. Что-то страшное пишут и говорят о Казани. Какой-то там грандиознейший пожар[382].

30 августа (17 августа). Совещание закончилось в ночь с 15 на 16, закончилось последней речью Керенского, который признает за совещанием хорошие результаты. Опять были красивые и оглушительные фразы, опять овации, главным образом ему, Керенскому, а еще Брешко-Брешковской^101, Кропоткину^102, Плеханову^103 и Церетели, вместе с Бубликовым, – за их рукопожатие друг другу, в чем усматривалось как бы примирение непримиримых партий – рабочей с торгово-промышленной. Я не ошибся в д. А. Бубликове: это дивный краснобай. Его речь одна из самых блестящих на совещании. Вообще, речей было страшно много. <…>

С большим удовольствием отмечаю, что 15 августа в Успенский собор к концу обедни приехал и Керенский. За торжественной службой первенствовал Киевский митрополит Владимир^104. К этому дню Синод возвел в сан митрополитов нашего архиепископа Тихона, Петроградского Вениамина^105 и Тифлисского Платона^106.

Вчера, то есть 16-го, в Храме Христа Спасителя состоялось первое торжественное заседание Церковного Собора. В час добрый, да поможет России хотя бы надежда на духовное просветление православных! Если бы они объединились, то это была бы сила сильнее «пролетарской».

1 сентября (19 августа). С каждым днем жизнь становится труднее и страшнее. Боятся железнодорожной забастовки; стачечный комитет грозит ею, предъявляются казне такие требования, которые невозможно выполнить. Надвигается продовольственный кризис, уже для Москвы не везут хлеба. С сегодняшнего дня по карточкам отпускается на человека только полфунта. Казанский пожар и разгром (теперь каждое такое несчастье сопровождается грабежами и насилиями, причем особенно бесчинствуют солдаты) продолжались три дня. † Много убитых и раненых. Видимо, злые люди – свои или иноплеменные – имели целью взорвать пороховой завод. Начальник его погиб, а солдаты разбежались, если верить корреспонденциям, почему-то «злорадствуя».

А вчера в Москве чуть не такое же бедствие: горела Прохоровская Трехгорная фабрика. Тоже взрывы, миллионные убытки и растаскивание чужого добра, вместо помощи пожарным.

Всероссийский Церковный Собор большинством 407 голосов против 33 избрал председателем Московского митрополита Тихона. Грузинская церковь стала автономной и выбрала епископа Леонида^107 «заместителем Грузинского Католикоса».

<4 сентября (22 августа) – 6 сентября (24 августа) >

10 сентября (28 августа). Хотя сегодня и хороший по погоде денек, но чудная погода, стоявшая до 20-х чисел августа, сменилась дождями, серым небом и понижением температуры до 6°.

Сегодня Москва ошеломлена выпуском экстренных газет, в них оповещается о чрезвычайных происшествиях. Верх. глав. Корнилов прислал к Керенскому В.Н. Львова, который передал от Корнилова требование немедленно передать ему диктаторскую власть над всем государством. Керенский объявил: 1. Корнилова немедленно отставить, временно назначить на его должность главнокомандующего Северным фронтом Клембовского. 2. Город Петроград считать на военном положении.

Это все официально, а слухи вот какие: Корнилов предложил Керенскому уйти добровольно вместе со всем кабинетом, на место которого генерал наметил своих министров. Корнилов будто бы арестован, а также арестован его посол В.Н. Львов. Совет казачьих войск чуть ли не на стороне Корнилова. Кадеты, кажется, солидарны с Керенским.

Министры подали в отставку, но полномочия свои сохраняют. Предполагается учредить директорию в составе Керенского, Некрасова, Терещенко, Скобелева и Б.В. Савинкова. Совет рабочих против образования директории. В Зимний дворец вызывались В.А. Маклаков и М.В. Алексеев. Видно, умные люди нужны и социалистам. Савинков, в силу военного положения Петрограда, назначен его генерал-губернатором. Корнилов отказался сдать должность, и его хотят объявить мятежником. В общем, пока не разберешь, что это: авантюра или нарождение действительного спасения России?! И Центральный комитет большевиков лезет в «спасители», решив образовать «комитет спасения». На Виндавской дороге в пути к Петрограду будто бы 9 поездов, наполненных войсками, преданными Корнилову. Будто бы приказано арестовать Родзянко, Гучкова, Пуришкевича и Балашова^108.

<…>

11 сентября (29 августа). Корнилов прислал Московск. командующему Верховскому^109 телеграмму с требованием выполнять только его приказы, но тот ответил, что ужасается его приказам и видит в таком выступлении для родины одно гибельное. Вслед за опубликованием корниловской телеграммы Верховский объявил в Москве и во всем округе военное положение, а также ввел военную цензуру.

В Петрограде она введена ранее, и даже некоторые газеты совсем прихлопнуты. Например, «Новое время»[383], якобы за сочувствие Корнилову, что усмотрено в напечатании его воззвания к народу, которое печатать воспрещено. В этом последнем номере «Нового времени» правильно все-таки сказано, что «Россия у трех дорог и не знает, куда ей держать путь, а рядом разверстая пропасть, черная и страшная».

Корниловские войска, однако, достигают Петрограда, и будто бы у станции Вырицы разобраны рельсы, чтобы задержать его наступление[384]. Наступает он с тремя кавалерийскими дивизиями и пытается окружить Петроград со всех сторон, перерезав ж.-д. пути, соединяющие столицу. И в это же время Каледин^110 грозится со своими казаками отрезать от столицы весь юг России.

<…>

К вечеру в Москве был ураган с дождем и градом. Погода как бы иллюстрировала российский хаос, и на душе было необыкновенно тяжело.

12 сентября (30 августа). Усердие военной цензуры уже сказалось: газеты тощие и с пробелами, как в последний год царствования тобольского узника. Но «Социал-демократ»[385] поругался всласть, видно, это цензурно; ругает он «буржуазные газеты» («Русское слово», «Русские ведом.» и т. п.) «сволочами» и всякими такими словами. Требует их закрытия, вооружения всех рабочих, ареста Милюкова, Рябушинского, Родзянко, Родичева[385] и Кº. Однако чего же изволите лягаться, товарищ? Ведь и газеты, и кадеты тоже осуждают Корнилова и готовы всемерно поддерживать Временное правительство. Теперь не только с ружьем, но и со словом надо обращаться как можно осторожнее. С каждым днем разрастаются продовольственные волнения. Недостаток пищевых продуктов говорит сильнее «Социал-демократа» или «Русского слова», митинги запрещены, но они происходят невольно в хвостах, и еще не выяснилось, на чьей стороне большинство – на корниловской или на керенской. Будь на месте Корнилова кто-нибудь погениальнее, вроде, например, Скобелева^112 (покойного), так ясно, что не большинство, а все пошли бы за ним, а вы, товарищи, отправились опять бы в свои подполья. Из министерства окончательно ушли Юренев^113, Кокошкин^114 и Чернов. Последний хочет все-таки проводить свои земельные проекты через Совет крестьянских депутатов. Официально объявлено, что генералы Корнилов, Лукомский^115, Деникин, Марков^116 и Кисляков^117 отчислены от должностей и предаются суду за мятеж. Кто же, в самом деле, Корнилов? Не прав ли я был, отнеся его побег из плена к поступку, не делающему ему чести и славы? Не он ли оговорил Алексеева и Брусилова, и что, собственно, он сделал за время своего Верховного главнокомандования? Бегство из Галиции, позор Тарнополя[386] и скоропалительная сдача Риги – не следствие ли его бесталанности? Да и что бы вышло теперь, если бы он был гениален, как Наполеон? Ровно ничего. Все равно мы войною уже не вернем потерянных людей, богатства и земель. Об этом утопично мечтают все наши временно-вредо-правители да дети маломысленные, а большинство (если мы еще не все обыдиотились) не видит в войне ни надобности, ни прока. Опять скажу, что именно «буржуи» сознают ее бессмысленность и бесплодность. Но только кончать ее нужно дружно, а не в разброде. Надо всем сразу сказать «долой войну» и моментально остановить ее перемирием. Пусть оно будет сепаратно, но условлено так, что мы не предадим немцам наших союзников, то есть не сделаем их положения от нашей пассивности ухудшенным. Как это сделать – пусть подумают великие умы, и социалисты, и кадеты, и дипломаты. Все они такие мастера говорить, писать – пускай договорятся и допишутся до такой великой победы.

<12 сентября (30 августа) – 14 сентября (1 сентября)>

15 сентября (2 сентября). «Военный министр получил от министра-председателя сообщение, что Корнилов сдался и арестован в Ставке Алексеевым». Так официально объявил временно командующий войсками Московского округа подполковник Рябцев^118. И наш голова В.В. Руднев приглашался в кабинет, но, как пишут, отказался. Таких министров, я думаю, в одной Москве найдутся тысячи. Немного же, стало быть, требуется теперь для министерской должности. Как ни бьемся, а, должно быть, не миновать нам приглашать для водворения порядка в нашей земле – великой и обильной – варягов (если они сами не придут к нам). В Думе городскими делами совсем не занимаются, все болтают про «текущие моменты» и сочиняют резолюции, которые жизнь нисколько не улучшают. В частности, голова сообщил Думе, что Каледин еще не арестован и «сеет контрреволюцию, разъезжая по Донской области, объявляя мобилизацию и собирая вооруженные части, в распоряжении которых имеются и артиллерия и броневики». В прениях вчерашнего думского заседания Н.И. Астров сделал сильный бросок партии социал-демократов: «Возьмите власть – она валяется на улицах Петрограда», и тем самым «убил-ушиб Лебедь белую» – Керенского, который все еще никак не раздаст затасканные министерские портфели. Мало охотников управлять «взбунтовавшимися рабами».

Не собрал я этим летом Божьей жатвы,

Не писал благовествующих стихов,

Видел низость, празднословье, лживость клятвы,

Миллионы обезумевших рабов.

Не дышал я этим летом духом луга,

Ни единого не встретил я цветка,

Видел руку, что заносит брат на друга,

Знал, что радость хоть близка, но далека.

Не узнал я этим летом поцелуя,

Слышал только тот позорный поцелуй,

Что предатели предателям, ликуя,

Раздавали столько, сколько в море струй.

Этим летом – униженье нашей воли,

Этим летом – расточенье наших сил,

Этим летом – я один в пустынной доле,

Этим летом – я Россию разлюбил.

Это спел в конце «этого лета» К. Бальмонт. Не правда ли – как это грустно, красиво и правдиво?!

17 сентября (4 сентября). 1-го сентября Временное правительство издало новый Манифест исторического значения. В нем объявлено, что «государственный порядок, которым управляется Русское государство, есть порядок республиканский, и (правительство) провозглашает Российскую республику». «Для восстановления потрясенного государственного порядка Временное правительство передает полноту своей власти по управлению пяти лицам из его состава, с министром-председателем во главе» и т. д.

Значит, «Директория» ввелась и объявлено, что в совете пяти будут Керенский, Терещенко, Верховский, Вердеревский^119, Никитин. Но едва ли и это поможет России. Мало кому нравится своевластие власти: образ правления Россией должно установить Учредительное собрание, а не Керенский и Кº.

Корнилов сдался добровольно при условии, чтобы признать виновным только его одного, а всех других лиц, пошедших было с ним, от суда и следствия освободить. Тем не менее вместе с ним арестованы Лукомский, Романовский^120, Плющик-Плющевский^121.

<…>

18 сентября (5 сентября). Распоряжение Керенского о предании ген. Каледина суду за мятеж и о заключении его под стражу отменяется. Каледин должность атамана сам передал добровольно своему товарищу Богаевскому^122.

Пуришкевич освобожден из Выборгской одиночной тюрьмы. Ему никакого обвинения не предъявлено.

В.А. Маклаков о выступлении Корнилова обмолвился словами Талейрана[387]: «Это больше, чем преступление. Это ошибка». Совершенно правильно.

19 сентября (6 сентября). Президиум Петроградского совета р. и с. д. в полном составе, то есть Чхеидзе, Анисимов^123, Гоц^124, Дан^125, Скобелев, Церетели и Чернов, сложил свои полномочия. Причина – принятие большинством голосов Совета постановлений, продиктованных большевиками. Да! большевики мало-помалу делаются все сильнее и сильнее. С ними скоро придется считаться всей России, или они будут считаться со всеми другими, то есть с «небольшевиками». В Московском совете р. и с. д. вчера большинством 355 голосов против 254 принята их резолюция, в общем требующая немедленного предложения всем воюющим народам всеобщего демократического мира, немедленной отмены смертной казни на фронте, немедленной отмены частной собственности на помещичьи земли без выкупа, беспощадного обложения крупных капиталов и имущества, конфискации военной прибыли, передачи власти в руки пролетариата и революционного крестьянства, вооружения рабочих и т. д.

20 сентября (7 сентября). В «Социал-демократе» объявлено: «Сегодня – парад войск московского революционного гарнизона. Посылайте на Красную площадь к 5-ти часам вечера рабочие делегации с приветствием революционным солдатам! Превратите этот парад в братание с революционными солдатами, демонстрацию единения рабочих и солдат».

А давно ли перед двунадесятыми праздниками, как завтра (Рождество Пресвятой Богородицы), и солдаты, и рабочие спешили в храмы Божии и мирно молились. Ни парад этот, ни демонстрация благу народному не помогут. Бог отступился от нас, да и недостойны мы Его милости. Московские католики говорят, что их ксендзы в своих проповедях указывают уже на православных как на неверующих и говорят, что за это Бог и победы не даст православным, а были победы у итальянцев, французов, баварцев, и это потому, что те – католики и с политикой Бога не забыли.

<…>

О параде и демонстрации 7 сентября отзывы кисловатые. Общее впечатление: «Проходили войска. Было несколько тысяч депутатов от рабочих, в том числе много женщин. И не было Москвы!»

За неимением материала писать об этом ненужном празднике московских бездельников, какой-то репортер остановился на «торжественном» слиянии звуков революционных песен и колокольного кремлевского звона. Слава Богу! Я не был на Красной площади, не слышал этого кощунственного звукового хаоса, а то бы заплакал горькими слезами, до того это противно моей мирной и скорбящей душе!

Да! На маневрах, предшествовавших параду на Красной площади, изволили присутствовать городской голова Руднев и Председатель Московского совета р. д. Хинчук^262. Руднев сообщил потом представителям печати, что революционные войска, по его мнению, представляют теперь внушительную силу и что они сумели бы справиться с Корниловым. Так, значит, вот для чего теперь существует у нас войско: не для врагов внешних, а для внутренних!

24 сентября (11 сентября). Войсковой казачий круг в Новочеркасске, выслушав объяснения Каледина, признал его действия не изменническими и объявил правительству, что казаки о контрреволюции не думают и Каледина не выдадут. Мало-помалу складывается такое впечатление, что корниловская и калединская история – сплошное недоразумение и чуть ли не сам Керенский готовился сделать какой-то переворот, да не сговорился как следует, с кем нужно. В казачьем «парламенте» кто-то ввернул такую фразу: «Хотя Керенский и великий человек, а слова своего не сдержит». Начинаем понемногу развенчивать «великого человека». Московский совет рабочих и солдатских депутатов также полевел настолько, что его президиум во главе с Хинчуком и Урновым^127 сложил свои полномочия.

<25 сентября (12 сентября)>

26 сентября (13 сентября). Буди имя Господне благословенно отныне и вовеки!

Вчера к вечеру совершенно неожиданно приехал ко мне с войны мой молодой герой Леля^128. <…>

<28 сентября (15 сентября)>

29 сентября (16 сентября). Заседание Демократического совещания открылось 14 сентября в Петроградском Александровском театре. Присутствует свыше 1200 человек. Председательствует Н.С. Чхеидзе. В его приветственной речи есть такая крылатая и правдивая фраза: «Вместо скачка в царство свободы был сделан прыжок в царство анархии». Керенский, по обыкновению, говорил много, стяжал «бурные аплодисменты», но утешительного в его речи было мало. <…>

На почве продовольственной сумятицы происходят беспорядки в Астрахани, в Ташкенте и в Киеве.

Ленин и Зиновьев появились в Петрограде и даже пытались принять участие в демократическом заседании, но президиум не согласился на допущение их. Все-таки арестовать их пока не удалось.

1 октября (18 сентября). Демократическая болтовня в Александровском театре продолжается. М.И. Скобелев высказался за коалицию, даже с кадетами. А.С. Зарудный^129 защищал кадетскую партию от обвинений в заговоре с Корниловым. Речи Чернова, Богданова^130, Каменева и других показывали, что эти вожди сродни Ленину и немцам. Несколько раз говорил И.Г. Церетели. Он пользуется особенным фавором: никому так громко не аплодируют. Он высказывается за образование Предпарламента с участием цензовых элементов, и пред этим органом правительство должно быть ответственно. Ну что же! Пожалуй – это лучше засилья Советов. А тут как раз известия из Ташкента, что там вся власть, и военная и гражданская, захвачена Советами. Одним словом, повторение кронштадтских или царицынских безобразий. Англичане на французском фронте произвели удачное наступление и взяли около 2000 пленных.

<2 октября (19 сентября)>

3 октября (20 сентября). <…>

В Москве началась забастовка аптекарских служащих. Больные попробуют умирать без содействия лекарств. Впрочем, аптеки не закрыты: сами хозяева по возможности будут работать во время забастовки не покладая рук. Уже бастуют железные дороги Моск. – Винд. – Рыбинская и Юго-Восточная (частично), и боятся всеобщей российской ж.-д. забастовки. Очень трудно удовлетворить новые требования ж.-д. служащих. Они достигают ежегодной потребности в 1,5 млрд р.

Большевики окончательно завоевывают несчастную Россию: в Совете рабочих в Москве большевики прошли в преобладающем количестве (их 246 чел., а других социалистов 216), причем в Исполнительном комитете засело 35 большевиков (других товарищей 28), и председателем вместо меньшевика Хинчука выбран большевик В.П. Ногин^131.

<…>

5 октября (22 сентября). В бесчисленных газетных статьях по поводу бесконечных разговоров на Демократическом совещании мое внимание остановило упоминание о словах великого французского социалиста Жореса: «Революция есть варварская форма прогресса». Какая это жуткая и неопровержи мая правда, как приглядишься к нашей революции! <…>

8 октября (25 сентября). Вчера в Москве происходили выборы в районные Думы. Подал от себя записку с № 1, т. е. за кадетскую партию. Если бы были партии правее ее, то с громаднейшим злорадством сунул бы в ящик и таковую. Впечатление в выборном присутствии в сторону апатии и равнодушия со стороны обывателей. Не шли ни с какими записками – обозлились, значит, и махнули на революцию рукой. Пусть, мол, будет как можно хуже. <…>

10 октября (27 сентября). Наконец-то сформировался новый кабинет министров <…>. Перед Предпарламентом открылись заседания «Демократического совета», но и там то же, что и во всех прочих всяких Советах: словоизвержительная борьба эсеров с эсдеками. Церетели и Брешко-Брешковская все время стараются умиротворить большевиков, да, кажется, ничего из этого не выйдет. Большевики разошлись вовсю и, того и гляди, от слов перейдут к делу. Что им Предпарламент, да и само Учредительное собрание, когда их программа не учреждать, а разрушать. (Как горько это! Ведь и разрушать-то осталось только не учрежденное, а «разрушенное».) Правительство предлагает ж.-д. служащим минимальные нормы содержания, разбитого на 14 категорий: 1-я для женщин – 40 р., для мужчин – 60 р., 14-я – муж. и жен. 360 р. в месяц. Кроме того, на дороговизну жизни для всех категорий одинаково в Петроградском районе 100 р. в месяц, в Московском – 90 р., и чем глубже к Сибири, тем меньше, например, в Сибирском районе, Среднеазиатском и Дальневосточном только 30 р. Сверхурочные работы (свыше 8 ч.), конечно, особо и притом – в полуторном размере. Но забастовка там, где она началась, продолжается.

Опубликована новая декларация правительства. Созыв Учредительного собрания не отсрочится ни на один день. В согласии с союзниками правительство в ближайшие дни примет участие в конференции союзных держав, причем кроме правительственных уполномоченных на нем будет особое лицо, «облеченное доверием демократических организаций» (не Ленин ли?). Далее в декларации и твердые цены, и «регулирование взаимных отношений между трудом и капиталом», и «привлечение коопераций», и «государств, контроль над производством и частными предприятиями», и «передача земли сельскохозяйственного назначения в земельные комитеты», и «налоги на наследство, на прирост ценностей и предметы роскоши, поимущественный, повышение существующих, восстановление новых, в виде монополий», и т. д. и т. д., вплоть до «прекращения полномочий общественных исполнительных комитетов с момента выборов органов местного самоуправления» и до «признания за всеми народностями права на самоуправление». Для осуществления таких задач правительство учреждает «временный Совет Республики», с которым и будет в контакте до Учредительного собрания. Директория с сего дня свое существование (наделе не проявленное) прекращает. Керенский с военным и морским министрами выехал в Ставку.

Ж.-д. забастовка прекращается в ночь на сегодняшний день. А вчера днем она еще чувствовалась. Я был на Брянском вокзале, провожал в Луцк сына. Не знаю, как и доедет: еле втиснулся на площадку вагона второго класса, а его вестовой (Федор Рязанцев) поместился с вещами в уборной. Не только вагоны, площадки и переходы поезда переполнены, но и на крышах вагонов многолюдие необыкновенное! Леля поехал к месту своего нового служения: в 54-й саперный батальон. Дай Бог ему благополучного пути и скорого счастливого возвращения в Москву!

Вместо Чхеидзе председателем Петроградского с. с. и р. д. избран большевик Троцкий.

11 октября (28 сентября). В Тамбове председателем местного С. р. и с. д. был избран Голощапов, который, как теперь установлено судебными властями, является беглым каторжником, совершившим 22 убийства.

Выборы в районные Московские думы дали победу большевикам: из всех мест они получили 51 %, затем идут кадеты – 26 %, далее социал-революционеры – 14 % и меньшевики – 4 %. Все остальные списки получили в общем только 5 %. Всего голосовало что-то около 350 000 чел., то есть не более 30 % избирателей. Дружно шли только солдаты, которые и дали победу большевикам, так как главный лозунг этой партии – немедленное прекращение войны.

Семья Романовых переведена в Абалахский монастырь[388], находящийся в 20 верстах от Тобольска.

15 октября (2 октября). После ненастья и маленьких холодов установилась удивительная для осени погода: вчера, например, в 2 ч. дня на солнце было около 30° тепла.

С каждым днем жизнь страны делается все ужаснее. Вчера, а особенно 30 сентября, такие ужасы и пакости сообщаются газетами, что читать жутко и тошно. На Румынском фронте уже обстреливают из тяжелых орудий город Галац. Немцы под прикрытием больших морских сил высадили десант в бухте Тагга-Лахта, на острове Даго и на островах Эзель. Остров Даго от Петрограда в 375 верстах и от Ревеля[389] в 125 верстах. Эзель на 25 верст дальше. Наши приморские батареи были моментально сбиты мощным огнем немецких дредноутов.

В Харькове и в Харьковском уезде погромное движение усиливается. Погромы продовольственные, солдатские и аграрные беспорядки отмечаются еще в Астрахани, в Царицыне[390], в Азове, в Аткарске, в Каменец-Подольской губ., в Рязанском уезде, в г. Остроге Волынской губ., в Тирасполе, в Бендерах, в Ржеве, в Вятской губ., в Кашире, в Кременчуге. Не стоит и записывать: везде скверно, а где если и тихо, то, может быть, только до завтра. Особенно безобразничают там, где доберутся до какого-нибудь винного склада. <…>

В ночь с 29 на 30 обворовали склад, доверенный мне о-вом «Самолет». Воры взобрались на крышу, оторвали несколько листов, подпилили подрешетник, потаскали товару тысячи на 3 и ушли незамеченными. И это теперь обыденное явление, потому что на улицах уже нет ни блаженной памяти городовых, ни ночных сторожей. А дворники или дворовые сторожа спят себе после 8-часового ничегонеделания или сами занимаются тем, в чем обвиняют непойманных воров. Зато уж теперь так водится: как только кого накроют на месте преступления, то происходит такой ужасный самосуд, от которого избави Господи самого бесчеловечного преступника. Вот когда уместно сказать: «О времена! О нравы!»

<16 октября (3 октября)>

20 октября (7 октября). «Гром бесчестья раздавайся!» Каждый день приносит известия все о новых и новых бедствиях. И каждое бедствие создается нашей преступной революцией. Острова Эзель, Моон и Даго[391]заняты неприятелем, и наши части, находившиеся там, либо истреблены, либо остались в плену.

† У нас погиб броненосец «Слава» и один миноносец. Батареи у входа в Моонзунд были сметены огнем дредноутов в очень короткое время. Сверху немецкие самолеты забросали бомбами наши суда, пристани и островские поселения. Над Рижским и Финским заливами уже летают их цеппелины. Петроград и Ревель улепетывают во все лопатки. Эвакуация правительственных и общественных учреждений в полном ходу. Железные дороги и водные пути спасают спешно, что могут. Сколько теперь исторических, художественных и вообще дорогих предметов растеряется, разворуется, перетонет, исковеркается. Наживалось все это добро 2 столетия, кости великого Петра не один раз перевернутся теперь от такого величайшего позора. Но он утешится тем бесспорным обстоятельством, что окно, прорубленное им в Европу, будут замуровывать не его потомки, а случайные авантюристы, набежавшие к кормилу правления Россией из Бутырок и из Сибири.

Временное правительство объявило о роспуске 4-й Государственной думы и об окончании полномочий членов Государственного Совета по выбору.

23 октября (10 октября). По утрам начались легонькие (до 2°) морозцы. Дождей и снега пока нет.

7 октября состоялось открытие Совета Российской Республики. Конечно, началось с речи А.Ф. Керенского. Кадеты и эсеры аплодировали, большевики шикали. Опять горделивые слова, которым уже никто не верит… <…> Большевики покинули Совет Республики, заявив через своего лидера Троцкого, что в составе Совета преобладает цензовый элемент, значит, будет провоцироваться ужасная война и держаться курс, играющий на руку голоду, который должен задушить революцию. После этого возможно от большевиков ждать активного выступления с требованием передать всю власть им. Так им ее не отдадут, но они смогут взять ее, а в особенности в такой момент, когда правительство собирается покинуть Петроград и перебраться в Москву. Вот в чем я согласен с большевиками: бегут из Петрограда, значит, хотят отдать его без сопротивления немцам. Но зачем же воевать тогда, когда нет никакой надежды остановить врага в любом для него направлении?

Солдаты призыва 1897–1898 гг. распускаются с 10 октября.

Бастуют больничные служители, и тем же угрожают служащие учебных заведений.

<…> Получил от 3-го октября письмо от сына, пишет, что ездит по Подольской губ. и никак не найдет своей части, т. е. 54-го саперного батальона.

<…>

Цензовых представителей в Совете Республики 153 чел., а демократических 344. Если бы не ушло 53 большевика, то всех оказалось бы там 550. Вообще, расход людей на внутреннюю политику самый щедрый. Подсчитано, что в разных политических организациях числится 400 000 военнообязанных. Вот сколько ревгусаров расплодилось! И каких денег они стоят бедной России!

<24 октября (11 октября) – 1 ноября (19 октября)>

2 ноября (20 октября). Творится что-то невообразимое! Украинская рада объявила Черноморский флот украинским и развешивает на судах флота свои флаги. Петроградский гарнизон почти в полном составе объявляет, что он относится к Временному правительству отрицательно и по первому приказу Петроградского совета р. д. выступит для свержения правительства и передачи всей власти Советам. Большинство петроградских полков требует немедленного прекращения войны и перемирия на всех фронтах.

Троцкий внес резолюцию с призывом к захвату власти рабочими и солдатами, к захвату всех земель и с нападками на командный состав и офицеров.

Даже М. Горький заговорил против большевицкого движения. В «Новой Жизни»[392] его статья с предостережением об ужасах уличных выступлений. Такой же Алексей Михайлович[393] в душе буржуй и мещанин, как мы, грешные, осмеиваемые и презираемые им. Встревожился за свой уголок, где у него есть близкие и приятные ему существа, красивые вещи, уют и т. д., и вот боится, как бы «товарищи» все это не переломали.

3 ноября (21 октября). Вчера в Петрограде и Москве ожидалось «выступление» большевиков. Напуганному обывателю рисовалось, что ночью произойдут на квартиры вооруженные нападения, резня, грабежи, – одним словом, что-то вроде Варфоломеевской ночи. И вот «домовые комитеты»… (Да! Завелись комитеты по всяким делам, не только по правительственным, общественным и профессиональным, но и по жилищным делам, т. е. касающиеся кухни, спальной и дворницкой.) Вот блага так долгожданной свободы: она спеленала нашу жизнь бессмысленными комитетами, резолюциями, воззваниями, поборами, угрозами, самочинством. Ни есть, ни пить, ни спать, ни дышать свободно не можем. Была одна власть, теперь она над нами, под нами, с боков, сзади, перед нами – взнузданы мы все и уже бесимся. Сами норовим огрызнуться и ударить грозящего нам «товарища», и вот домовые комитеты на этих днях, и преимущественно вчера, собирались и совещались, как бы оберечь свои семьи, имущество и сон от анархических эксцессов, и тут обнаружилось, что большинство обывателей имеют и револьверы, и ружья, и кинжалы. Решено учредить ночное дежурство на лестницах, на парадных, на улицах перед входами в дома и т. д. Состоялись такие «стратегические» советы: как, мол, действовать, если ввалится шайка в 10–15 человек, и как действовать, когда дом осадит толпа в 500-1000 человек. Таким образом, и мы – 12 квартирантов дома Поповых в Просвирином пер., совещались с 9 до 11:30 вечера и решили по двое дежурить вооруженными с 12 ч. ночи до 7:30 ч. утра. На каждую смену вышло по 1 ч. с четвертью времени, и нам с соседом пришлось дежурить от 2:30 ночи до 3:45. У него был свой револьвер, а мне оставил мой предшественник по дежурству, так как у меня, кроме перочинного ножа, никогда никаких смертоубийственных орудий не было. Было очень скучно и смешно. Дом спал, в переулке тишина, ни людских голосов, ни собачьих, ни кошачьих, ни каких других звуков (впрочем, петухи немного попели). Фонари не горели, но зато светила великолепная луна и поблескивали звезды. Держался крохотный морозец, ветра не было и вообще чувствовалось недурно. И если так было у многих домов, то при осуществлении «выступления» действительно бы вышло что-нибудь кровопролитное. Не у всех ведь револьверы были на запоре, как у меня, «непротивленца».

5 ноября (23 октября). В Калуге воинская сила, состоящая главным образом из казаков, арестовала местный Совет рабочих. Вот бы попробовать и в других городах! Боже мой! Что делается теперь у нас на Сухаревке, где мирно и тихо продавались, бывало, старые книги, дешевая мебель, поношенная обувь и одежда и из-под полы что-нибудь краденое, вроде часов, брошек и т. п. Продавцы и покупатели знали друг друга и ходили вместе спрыскивать покупки в трактиры и чайные. Было и тогда грязно и шумно, но не так страшно грязно и тесно, как теперь. Раньше чернело или пестрело от праздничного базара, а теперь все посерело: две трети этого скопища состоят из солдат, дезертиров или жуликов, носящих солдатскую форму (для бесплатной езды на трамваях). Одни из них – солдаты второй гильдии, т. е. продавцы калош, папирос, муки, масла, казенных солдатских вещей и всевозможных нужных и ненужных товаров, почему-то попадающих теперь в торговлю непременно через солдата. Вот где фронт, вот где тьма русской силы! Не то чтобы выносилось на рынок то, что произведено за неделю усидчивым трудом, нет, это все приобретено неусидчивым трудом, а устойчивым стоянием в хвостах или еще проще – грабежом. Никакой застенчивости, никакой тайны в продаже и покупке краденого или заведомо спекулятивного. Вот оно – торжество хамократии! Вот куда приходите, Максим Горький и другие печальники и учители «великого русского народа», посмотреть, как с публичного торга продастся русская совесть, распоясавшаяся без городового до наглости, до преступления. В дворцах, Смольных институтах, в театрах, в Губернаторских домах, в редакциях газет теперь грязь, как на Сухаревке, но в них все-таки раздаются красивые слова, добрые призывы – вы это видите и славите «завоевания революции», но не знаете, что делается тут. Вы часто описывали грязь русских площадей и улиц, художественно и смешно подмечая в этой грязи роль свиней, собак, кошек, кур и ребятишек, – опишите же теперь, как в этой грязи барахтаются, хрюкают, ссорятся, дерутся и похабничают люди-свиньи.

6 ноября (24 октября). <…>

Кронштадтские матросы самовольно увели из Петрограда стоявшую там под охраной морского штаба как историческая ценность бывшую императ. яхту «Штандарт». Тащили бы туда же все Адмиралтейство, чего церемониться с историческими ценностями!

Петроградский совет р. и с. д. образовал «Военно-революционный комитет» и предписал солдатам не исполнять никаких распоряжений по гарнизону, не подписанных Военно-революционным комитетом. Штаб округа не признает это учреждение.

Генерал Верховский уволен «в отпуск по болезни». Временное управление Военным министерством возложено на ген. Маниковского^132. Значит, Верховский или кончился, или только начинает. Если большевики вырвут власть у настоящего правительства, то этот товарищ будет им служить, как Корнилов правым.

<…>

С сегодняшнего дня хлебный паек Москвы опять сокращается до пол фунта в день.

7 ноября (25 октября). Вчера А.Ф. Керенский выступил от имени правительства в Совете Республики. Он квалифицировал последние действия политической партии Ленина как предательство и измену Российскому государству и установил «полное, ясное и определенное состояние известной части населения Петрограда как состояние восстания», и им предложено немедленно начать соответствующее судебное следствие и произвести соответствующие аресты.

Керенский, между прочим, сказал вчера: «Я вообще предпочитаю, чтобы власть действовала более медленно, но зато более верно, а в нужный момент – более решительно». Чушь какая-то!

Вот заголовки сегодняшних газет: «Анархия», «На погромах», «Бой в Казани», «Захват фабрик и заводов», «Бесчинства солдат», «Уничтожение лесов», «Продовольственные беспорядки», «Следствие над следствием», «Голод», «Разгром имения Тяньшанского», «Захват мельниц», «Грабежи», «Ультиматум городских служащих», «Убийство генерала Зебарова», «Осквернение мощей», «Карательный отряд в Калуге», «Самовольный захват участка», «Забастовки», «Самосуды», «Убийство князя Сангушко и разгром его замка», «Самочинные обыски», «Разгромы экономий» и т. д. и т. д. Так вот каждый день. Впрочем, с тою разницею, что вчера ужасов было меньше, чем сегодня, а завтра их будет больше, чем сегодня.

8 ноября (26 октября). Вот плоды политики Керенского: властвовать медленно. Большевики разогнали Совет Республики, захватили телеграф, Государственный банк, Петроградское телеграфное агентство, Балтийский вокзал, освободили своих ранее арестованных товарищей и т. п.

Мы ждали сегодня прочитать в газетах, что в исполнение решения правительства большевицкие вожди арестованы, а тут, выходит, как бы т. Троцкий и Кº не арестовали наших вреправителей. Да и газеты «наши», то есть «Русские ведом.», «Русское слово», «Утро России», «Раннее утро» и более правые, – сегодня не вышли. Читаем произведения большевиков и меньшевиков, т. е. «Социал-демократ», «Известия Советов», «Вперед», «Труд» и т. п. газеты.

В Петрограде вчера то правительство разведет и наведет мосты, то большевики, при помощи своей Красной гвардии, наведут или разведут эти мосты. О том, что отряд матросов и солдат с броневиками явился в Совет Республики и разогнал его, сообщил городской голова В.В. Руднев во вчерашнем заседании Московской думы. Он же сказал, что были арестованы министры Карташев^133 и Прокопович, но потом освобождены, и что Керенский выехал на фронт, а Н.М. Кишкин^134 назначен командующим вооруженными силами Петрограда, оставшимися верными Вреправительству. Керенский-то «в нужный момент» сбежал из Петрограда, что, должно быть, и есть: «более решительно» (см. его речь, записан. 25 окт.).

Московский совет р. и с. д. хочет действовать в контакте с Петроградским советом, но Центральный комитет Советов ведет другую линию, более приемлемую правительством и обществом. И что мятутся, окаянные?! До Учредительного собрания осталось менее трех недель. Подождали бы.

В Московском совете р. и с. д. постановили образовать революционный комитет из семи членов: Ломов^135, Смирнов^136, Усиевич^137, Муралов^138, Константинов^139, Николаев^140 и Тейтельбаум^141. Кто эти люди – Бог их ведает, но они берут на себя в Москве высшую власть.

Сегодня впервые падал снег. Мороза нет. Туманно и сыро.

9 ноября (27 октября). Центральный исполнительный комитет объявляет, что фракции социалистов-революционеров, социал-демократов (меньшевиков), интернационалистов, народной социалистической группы не сочли возможным принять участие во Втором Всероссийском съезде демократических советов и покинули его. Таким образом, Второй съезд рассматривается ими как частное совещание большевиков.

Смута в полном разгаре. По улицам Москвы пестрят воззвания двух правительств: Керенского и Ленина. Каждое говорит о незаконности супротивного. Вот положение покорного сына отечества! Кому ему подчиняться? Кремль вчера был окружен большевиками-солдатами, но позднее пришли юнкера и казаки и окружили цепь большевиков, а потом, говорят, их в свою очередь окружили новые большевики, и образовался какой-то слоеный пирог. В противовес революционному комитету в Москве образовался «комитет общественной безопасности» (городское самоуправление, крестьянский съезд, солдатский совет, почтово-телеграф. союз, земская управа, ж.-д. союз и командующий войсками).

Керенский в Пскове, откуда шлет приказы по армии. От имени Вреправительства Коновалов издает воззвания из Зимнего дворца, который осажден большевицкими войсками, а со стороны Невы на Зимний дворец наведены пушки военного судна «Аврора». Позиции обеих сторон непримиримы. Большинство народа на стороне Временного правительства, а большинство петроградских солдат и рабочих – на стороне Ленина, Троцкого и Кº. Что делается там, подробнее и точнее неизвестно. Сегодня вышли в Москве только «Социал-демократ», «Власть народа» и «Солдат и гражданин». Типографии и редакции других газет захвачены большевиками. В типографии, где печатались «Московский листок», «Фонарь» и «Сигнал», работает новая газета «Анархия», торжествующая, что большевики берут верх, и уже предвкушающая, что в стране очень скоро наступит полная анархия – единственный и верный путь к спасению человечества.

<…>

10 ноября (28 октября). Сегодня с 5 часов утра до 6:15 опять дежурил с чужим револьвером в кармане на парадном подъезде. Слышал всю пушечную и ружейную пальбу. Утром на улицах очень неспокойно. Трамваи и телефон не работают, банки и все торговли закрыты. Местами караулы, дозоры и патрули. У всех крайне испуганный и недоумевающий вид. Не знают, идти ли по своим делам, не поймут, кто, где и почему стреляет. Школьники толпятся у ворот и подъездов. Тут и боязнь шальной пули, и любопытство.

Керенский объявился в Гатчине, откуда отдал приказ, что он прибыл во главе войск фронта, преданного родине.

Москва, конечно, объявлена на военном положении. Я бы сказал, что «на двухстороннем военном положении». Воюют не город с войсками, не войско с народом, а войско с войском. Кто по указке революционного комитета, кто на стороне комитета общественной безопасности.

Московский арсенал в Кремле взят большевиками, оружие расхищается. В Москве уж не хуже ли Петрограда? Захватываются комиссариаты, типографии, гаражи, склады.

<…>

Большевики уже составили кабинет. Министр-председатель – Ленин. Иностранных дел – Троцкий, просвещения– Луначарский, финансов – И.И. Скворцов^142, внутр. дел и юстиции – Рыков^143, путей сообщения – Рязанов, труда – Милютин^144.

В «Труде»[394] напечатано, что при обстреле Зимнего дворца убитых и раненых около 500 человек и что Петроград взят верными правительству войсками (какому правительству —?).

23 ноября (10 ноября). Поистине «человек предполагает, а Бог располагает»! Думал, что эти листы сплошь будут посвящены борьбе с иноземными неприятелями. Но вмешалась в ход событий революция и заняла в этой летописи первенствующее значение. С 27 февраля началась только увертюра к революции, а сама она, по крайней мере в Москву, со всеми своими ужасами препожаловала только к утру 28 октября. Вот что произошло за эти злосчастные 10 дней. Могу приступить к описанию того, что видел, слышал, переживал и читал тогда только, когда в Москве водворилось наружное спокойствие. Умышленно говорю «наружное», потому что внутреннего спокойствия нет ни у кого, и неизвестно, придет ли оно в этом году?!

Итак, большевики совершили переворот в свою пользу, но «не бескровно», как похвастался Троцкий. В одной Москве, говорят, от 5000 до 7000 жертв, а сколько испорчено зданий, имущества и всякого добра, и не перечесть.

Уже в субботу вечером 28 окт. послышались по Москве выстрелы ружей, пулеметов и пушек, но где это происходило, узнать было невозможно. Тревога разрасталась; начались денные и ночные дежурства. В нашем домовом комитете постановлено было дежурить сразу троим или четверым квартирантам, по 2–3 часа смена. Ночью никто из мужчин не раздевался, и говорят, что так везде по всей необъятной Москве.

В воскресенье 29-го «буржуазных» газет опять не вышло, а в «Социал-демократе» уже напечатан форменный призыв большевиков к оружию и что власть перешла уже к Советам, а также «декрет о мире», которым правительства и народы всех воюющих стран приглашаются немедленно заключить перемирие на 3 месяца. Декрет подписан «рабочим и крестьянским правительством». С врагами перемирие, а с единокровными братьями беспощадная война. До полдня еще можно было ходить по улицам (день был прекрасный, солнечный), но видно было, что междуусобная война затеяна не на шутку. Сухарева башня окружена какими-то солдатами (не знали еще чьими: большевицкими или правительственными). Подъезды к ней со всех сторон перерыты канавами и забаррикадированы Сухаревскими палатками[395]. После обеден (к глубокой моей горести, не везде совершившихся и крайне малолюдных) стрельба пошла развиваться повсеместно. Но кто в кого стрелял и зачем в наших местах, т. е. между Сретенкой и Стрелецким переулком, – совсем не разберешь. Однако можно было попасть под любой выстрел, стало известно, что у нас позиция большевиков, – оно и видно. Солдатики рваные, грязные, наглые, такого «дезертирного типа»; ружья держат раскорячась, нескладно, неумело – того и гляди, его самого пришлепнет свой же выстрел. Видно, что и на войне не были, а если и были, то безо всякого ущерба для немцев.

Чем позднее, тем стрельба оглушительнее. Ходили слухи, что стреляют из пушек по почтамту и по телефонной станции. Поздно вечером к нашему дому подошел какой-то воинский отряд, состоящий человек из 15, которым командовал не совсем трезвый подпрапорщик. Объявив нам, что они командированы «военно-революционным комитетом», они отобрали все имеющиеся в доме револьверы. Если бы это не было сделано добровольно, то они сделали бы во всех квартирах обыски, что было очень опасно, так как сплошь и рядом бывает, что при обысках пропадают и деньги, и ценные вещи. Я почему-то очень боялся за свои резиновые калоши, не так давно приобретенные в хвосте за 15 руб. Впрочем, «командующий» этой экспедиции сказал своему товарищу в присутствии всех нас, мужчин-квартирантов: «Публика-то тут чистенькая, не мешало бы посмотреть, что у них в комодах, а то ведь они нас не помилуют, попади-ка им в лапы». Но, к счастью, среди солдат нашелся один, должно быть, непьющий и с совестью, – так тот отсоветовал делать обыск, и его послушались. В доме начались уже женские истерики и женский визг. Но тут «товарищи» стали уходить, оставив на лестнице сильный спиртной «дух» и унося с собой до десятка револьверов, которые завтра же, быть может, будут продаваться на Сухаревке нашему же брату, трусливому «буржую». Всю ночь слышалась пальба и из орудий, и из пулеметов, и из ружей.

30-го, в понедельник, было тише, но далеко от дома выходить опасно. На каждом шагу злые солдатские фигуры. К ним присоединились «красногвардейцы», молодые, плохо одетые люди из тех, которые вечно ищут мест и которые в былые годы жались к Хитрову рынку и составляли собой так называемую «золотую роту». У них через плечо висели на веревочках винтовки. У некоторых был просто глупый и даже идиотский вид. Возможно, что какая-нибудь сотня или даже несколько сотен вступили в Красную гвардию идейно, но громадное большинство по озорству или недоразумению. Так и думалось, что они не ведают, что творят, и неизвестно еще, кого убьют или ранят – своего ли политического врага или единомышленника. Кстати, чувствовалось, что нет плана действий, нет распорядительности.

Цензура задушила даже газету «Труд», орган социал-революционной партии. И вот, читаем теперь «Социал-демократа» и «Известия Совета р. и с. д.»[396]. Там информация – «постольку-поскольку» это не задевает самолюбия большевиков, и лозунг «на кой черт нам Учредительное собрание, когда Советы прекрасно справляются с Россией». В «Социал-демократе» и «Известиях Военно-революционного комитета», единственных газетах, выходивших за эти дни, печатаются ошеломляющие новости. Образовалось временное рабочее и крестьянское правительство, именуемое Советом народных комиссаров. Председатель Совета – Владимир Ульянов (Ленин), народи, комиссар по внутр. делам – А.И. Рыков, земледелию – В.И. Милютин, труду – А.Г. Шляпников^145, торговли и пром. – В.И. Ногин, нар. просвещ. – А.В. Луначарский, финансов – И.И. Скворцов, иностр. дел – Л.Д. Бронштейн (Троцкий), юстиции – Г.И. Оппоков^146, продовольствию – И.А. Теодорович^147, почт и телегр. – И.И. Авилов^148, по делам национальностей – И.В. Джугашвили^149, по делам военным и морским – трио: В.А. Овсеенко^150, Н.В. Крыленко^151 и П.Е. Дыбенко^152. (Овсеенко, Крыленко и Дыбенко – точно из какого-нибудь чеховского рассказа!) Правительством объявлены декреты о немедленном перемирии, об отмене безо всякого выкупа помещичьей собственности на землю и о передаче удельных, монастырских и церковных земель со всем их живым и мертвым инвентарем, усадебными постройками и всеми принадлежностями – во всенародное пользование «всех трудящихся на ней».

31-го во вторник днем стрельба была страшная. Об выходе из дома и думать нечего. В «Соц. – демократе» уже ликуют, пишут, что новая революция опрокинула трон Керенского, капиталистов и помещиков. А мы, мещанишки, не вышедшие на улицу для классовой борьбы и оберегая только свои семьи и свой скарб, все еще надеемся, что Керенский пришлет в Москву казаков, солдат с фронта и разгонит торжествующих большевиков. В. Ульянов-Ленин именем правительства объявляет, что выборы в Учредительное собрание должны быть проведены непременно в назначенный срок, то есть 12 ноября. Им же издан «декрет» о временном запрете выхода в свет буржуазных газет. Ходят слухи, что вызванные Временным правительством с фронта солдаты и казаки переходят на сторону большевиков, и теперь в Москве только юнкера самоотверженно защищают правительственные учреждения от захвата большевиков.

1-го ноября в среду попытался пробраться в контору, где на моей ответственности большие деньги и документы, но дошел закоулками и переулками лишь до Лубянского проезда, дальше идти было невозможно: по Лубянской площади летели снаряды, шрапнель и пули. Говорят, юнкера отчаянно защищают здание телефона и Кремль. Почтамт и телеграф в руках большевиков. Возвращался домой под музыку выстрелов. Над головой и где-то близко, незримо, свистели пули, ударяясь в стены домов, разбивали стекла, грохотали по крышам, ранили, убивали и пугали мирных обывателей, а также – ворон и голубей. При этом путешествии подвергся двум обыскам, нет ли при себе оружия. «Соц. – демок.», или «Специал-денатурат», как теперь многие зовут этот погромный листок, пишет уже, что: «Самое имя офицера стало слишком ненавистно народу. Необходимо полное уничтожение офицерского звания. Все командиры должны быть выборные и должны оставаться солдатами, как бы ни были они образованы, опытны, какие бы ни были у них заслуги». Там же напечатана телеграмма за подписью «главнокомандующего войсками, действующими против Керенского, подполковника Муравьева^163», что 30-го октября в ожесточенном бою под Царским Селом революционная армия наголову разбила контрреволюционные войска Керенского и Корнилова. К вечеру в дом занесены слухи, что немцы взяли у нас Двинск[397], Ревель, Або[398], а у итальянцев – Венецию и 100 000 войска.

Это, дескать, ответ Вильгельма^154 на предложение немедленного перемирия.

В четверг, 2-го ноября, хотя стреляли не меньше, чем накануне, я твердо решил во что бы то ни стало добраться до конторы, до пристани и до своего дома, где живет мать и брат с семьей. Надо же знать – живы ли, все ли благополучно, и об себе успокоить. Пошел по Сретенке, увидел, что у Сретенских ворот оборваны трамвайные провода, обстреляны дома и колокольня Сретенского монастыря (ружейным огнем), и вернулся, чтобы идти по Мясницкой, но и там далее угла Милютина переулка идти было невозможно. Видно, что телефонная станция еще не сдалась большевикам. Ближе к ней, а в особенности церковь архидиакона Евпла[399], – следы многодневной стрельбы. На тротуарах – осколки выбитых стекол и свалившаяся штукатурка. Трамвайные провода разорваны и в беспорядке валяются по улицам. Дошедшие до Милютина переулка – сейчас же пускаются в обратный путь, и уже бегом. Там что-нибудь ужасное: может быть, трупы, раненые, рукопашная схватка. Значит, опять в контору не попал и решил, что она попала под обстрел, разбита, разграблена и мой бедный Иван Евдокимович, старый и преданный страж, может быть, погиб. Но на пристань к Краснохолмскому мосту пробрался. Хотя было очень жутко. В пути от Покровских казарм до Устинского моста точно вымерло. Все попрятались, за исключением уличных пикетов, которые то и дело постреливали не то в воздух, не то по форточкам и крышам, где только казалась им, вероятно не существовавшая, засада. Когда шел по Устинскому мосту, с глубокой тоской поглядывал на Кремль. Он виден был в тот момент неотчетливо, не то туман (все эти дни после воскресенья снежная слякоть и мгла), не то дым от выстрелов или пожаров. Говорят, что его обстреливают с площадей и с Воробьевых гор. На пристани оказалось пока благополучно, но за час до моего прихода в дом Волка, насупротив нашей пристани, попал снаряд из трехдюймового орудия, поставленного на противоположном берегу р. Москвы для обстрела Кремля. Вот артиллерийское искусство большевиков: это не перелет, не недолет, а «криволет» – он угодил на полверсты левее и упал сзади пушки. С пристани пошел по Краснохолмскому мосту, через Таганку по Садовой. Встречались безумно мчавшиеся автомобили с безумными людьми, злобно поглядывавшими на каждого проходящего и готовыми беспрестанно стрелять в непонравившиеся им морды. Попадались кучки «красногвардейцев». Кто имел смелость спрашивать их, куда они торопятся, они важно отвечали: «на позиции». На какие позиции? На фронте ведь «немедленно перемирие». Значит, на позиции против Кремля, всероссийских святынь, и против бедных, униженных, оскорбленных и напуганных революционной расправой мальчиков-юнкеров. Спаси их Господи! Зашел на Курский вокзал. Там столпотворение вавилонское. Много офицеров, солдат, красногвардейцев и самой разношерстной публики. Кто приехал, кто уезжает, кто тут застрял, боясь идти на московские улицы или не зная, где жить, где отдыхать, что делать. Вероятно, такая же картина наблюдается на станциях в близком ожидании наступающего неприятеля. С вокзала разными переулками добрался до Лефортовского. Там нашел мать, брата и родных – живыми. У них стало тише, а то было жутко, когда большевики обстреливали кадетские корпуса. Вечером в одну квартиру приехала с Александровского вокзала одна сестра милосердия, бывшая на Германском фронте. Она сказала, что в Москве страшнее, чем на войне.

В пятницу 3-го ноября Военно-революционный комитет издал «манифест», в котором торжественно объявляет, что «после пятидневного кровавого боя враги народа, поднявшие вооруженную руку против революции, разбиты наголову. Они сдались и обезоружены. Ценою крови мужественных борцов – солдат и рабочих – была достигнута победа. В Москве отныне утверждается народная власть – власть Советов р. и с. д.». Манифест кончается патетическими словами: «Слава павшим в великой борьбе! Да будет их дело делом живущих». Итак, гражданин Керенский весной, летом и осенью так образовал на бульварах, площадях и в рощах «товарищей», что они, проявив свою неспособность на поле брани с внешним врагом и дезертируя оттуда, оказались очень храбрыми в Петрограде и Москве и легко справились с небольшими кучками «юнкеров» и «белогвардейцев» (так названы студенты, выступавшие вместе с юнкерами). Нисколько не жалко теперь Керенского, позорно сбежавшего куда-то. Если бы он и победил, то все равно не вернул бы к себе былые симпатии. Теперь раскусили его. Что называется, «ни Богу свечка, ни черту кочерга». Комитет общественной безопасности (Руднев и Кº) 2-го ноября в 5 час. вечера подписал с Военно-революционным комитетом «договор». Офицеры, юнкера и Белая гвардия разоружаются. Большевики безусловно победили… Пускай так, но сегодня все вздохнули посвободнее и с утра бросились кто заниматься своими делами, кто смотреть, что сделалось за эти позорные дни с Белокаменной. Вышел приказ открыть магазины, лавки, трактиры и чайные, но как это сделать, когда не работают телеграф, почта, телефон, трамвай и банки? (Ж. д. по возможности действовали все время.) Штаб Керенского во главе с генералом Красновым^155 и Войтинским^156 арестован матросом Дыбенко. Керенский бежал, переодевшись в матросскую форму.

Сегодня наконец добрался до своей конторы. Иван жив и здоров; все пока цело. Но в том же доме страхового о-ва «Россия» с Большой Лубянки и Лубянской площади следы бомбардировки. В некоторых местах пробиты стены и выбиты окна. Ходил на Театральную площадь, в Охотный ряд, на Тверскую, к Никитским воротам, по всей Мясницкой. Масса домов с громадными повреждениями. Особенно досталось «Метрополю», Думе, Малому театру, Национальной гостинице и многим домам по Тверской, Газетному переулку, Большой Никитской и в Милютинском переулке. Но сама телефонная станция как здание нисколько не повреждена (вот что значит – строили ее не русские, а шведы!), внутри, конечно, через разбитые окна там понапорчено как следует, но этого увидать с переулка нельзя. Однако и сегодня среди половины дня разгорелась было сильная пальба. Может быть, холостыми снарядами для разгона публики, нахлынувшей на зрелище «поля сражения». Все-таки я только сегодня видел санитарные автомобили с несчастными ранеными, † А сколько убитых? Говорят, что около 5000 человек. Бедные жертвы людского безверия, мрака и междуусобицы. Прости им Господи! И пожалей плачущих и скорбящих о них.

В субботу 4-го ноября уже совсем без выстрелов, но опять без банков, телефонов и трамваев, телеграф и почта начали действовать со вчерашнего полдня. Подается такая масса телеграмм, что мне пришлось на главном телеграфе стоять в хвосте целый час. Давал телеграмму сыну. Знаю, что он тревожится об нас, а еще более тревожусь я о нем. Теперь его положение, положение правоверного офицерика, прямо бедовое! Большевики командуют Москвой очень круто. Командующий Московским военным округом полковник Рябцев смещен, а на его место назначен солдат Муралов. <…> В Кремль не пускают, но я уже видел страшные язвы, нанесенные ему кощунственными руками: сорвана верхушка старинной башни, выходящей к Москве-реке (ближе к Москворецкому мосту), сбит крест с одной из глав «Василия Блаженного», разворочены часы на Спасской башне, и она кое-где поцарапана шрапнелью, наполовину разбита Никольская башня, и чтимый с 1812 года за свою неповрежденность от взрыва этой башни французами образ св. Николая Чудотворца уничтожен выстрелами без остатка. Старинные крепчайшие ворота исковерканы, разбиты и обожжены до жалкого вида, а в самом Кремле, говорят, разрушения еще страшнее. Как же это щадили его татары, поляки и французы? Неужто для нас ничего святого нет? Должно быть, так. По крайней мере, я слышал, какой-то солдатишко, идя по Мясницкой, ораторствовал, «что там ихний Кремль, жись-то наша, чай, дороже». Подумаешь, до чего может дойти русский мужик своим умом! Хотя, разрушая народные святыни, он разрушает их все-таки для того только, чтобы кого-то там уничтожить, лишить жизни, а вовсе не для того, чтобы разворотить что-либо священное, целые века охранявшееся его же предками от нашествия иноплеменных и теперь уничтоженное его святотатственной рукой.

5– го ноября в воскресенье, слава Богу, спокойно. Можно было побывать в церкви и на Сухаревке. Вышли газеты меньшевиков. Конечно, протестуют против уничтожения свободы слова и печати, против разгона Московской думы, впервые избранной всеобщим голосованием. Протестуют против большевицкого террора, самочинных обысков и против попрания прав личности. Знаменательно заявление влиятельного большевика Луначарского. Он слышал об осквернении Кремля, о тысячах жертв и восклицает: «Вынести этого я не могу. Моя мера переполнена. Остановить этот ужас я бессилен», а потому – выходит из Совета народных комиссаров. Муралов объявляет о выборах командного состава в войсках, а тем генералам и офицерам, которые не будут избраны на командные должности, предлагает в двухмесячный срок уволиться в отставку. Значит, «ищи себе другого места». Похоже на то, что в недалеком будущем придет к нам в пароходство какой-нибудь бывший начальник корпусного штаба, всю жизнь посвятивший себя военной науке и службе, и будет несмело спрашивать, нет ли у нас каких-нибудь письменных занятий на самое ничтожное жалование, чтобы семья не подохла от голода… Больно! Кое-где пошли трамваи, а про телефон говорят, что его не скоро еще наладят.

6– го ноября, в понедельник, можно бы и делом заняться, но банки еще не открыты, а потому ничего не клеится. Театры не работают. «Буржуазные» газеты все еще не выходят. Из состава нового правительства ушло еще несколько «министров»: В. Ногин, А. Рыков, И. Теодорович, В. Милютин, А. Шляпников и Д. Рязанов (комиссар путей сообщ.). Уходят, не соглашаясь с засилием чисто большевицкого правительства, действующего лишь средствами политического террора. Арестован управляющий Госуд. банком Шипов. От него Совет комиссаров требовал выдачи 10 000 000 на экстренные надобности Совета. Но он имел мужество отказать в этом захватчикам власти.

7– го ноября, во вторник, пишут, что гласные Думы не допущены в Думу на заседание. <…>

† 8-го ноября, в среду, наконец вышли настоящие газеты, то есть – «Русск. слово», «Русск. вед.», «Утро России» и др. На первых страницах – траурное объявление о кончине многих московских обывателей, случайно погибших за эти дни или павших идейно. Царство им Небесное! Много скорбного, нерадостного и предвещающего новые народные бедствия помещено в этих газетах. Но во всех – надежда, что дело большевиков – только нарыв, который когда-нибудь да лопнет. «Русские вед.» прямо говорят, что: «Царство большевиков мертворожденно. Роковые слова «мене, текел, фарес»[400] написаны на его стенах с самого его возникновения». Статьи имеют такие заголовки: «На развалинах», «Апофеоз братоубийства», «Со взломом», «Трещина», «Украденный закон», «Братский бой», «Дни ужасов», «Террор» и т. п. В Петрограде правительство засело в Зимнем дворце, который порядочно испорчен стрельбой с Невы и с Дворцовой площади и разграблен. Министры были все арестованы, но потом оставлены под арестом только кадетствующие, т. е. Кишкин, Терещенко, Коновалов, Смирнов^157, Третьяков. Под Петроградом был бой казаков с матросами, которых было больше, чем казаков в 12–15 раз. И везде так. Вообще, за малым исключением, все солдаты, строго говоря, «изменившие» царскому правительству, еще раз за эти 8 месяцев успели изменить и другому правительству. Какой позор для нации! И как жестоко дралась эта рать громадная с небольшими кучками верных долгу! Никому пощады не было, убивали при этом священников, мирных граждан и даже не постыдились надругаться над «учителем революции» Г.В. Плехановым!

В министерствах никто не работает. Чиновники не признают новой власти. Все отбирается от них насилием. Все спуталось, все пошло к окончательной разрухе ужасающими скачками. Слухи о немецких победах не подтверждаются, но о победоносном шествии анархии по всей стране сообщается очень определенно. Железнодорожники, доведенные насилием и угрозами различных властей до отчаяния, грозят массовой стачкой. Тогда голод на фронте и в городах вступит в свои ужасные и неумолимые права. Горе России! Безумие овладело массами ее. Это гнев Божий!

Повреждений в Москве не исчислишь. Они и там, где я их видел (в особенности у Никитских ворот, где разбито и сожжено дотла несколько домов, от которых остались одни полуразрушенные стены. Там все погибло в огне: много живущих там и все добро, все имущество от подвалов до чердаков. И дома многоэтажные, с сотнями квартир). В Кремле снаряды попали в Успенский собор, в Чудов монастырь, в церковь 12-ти Апостолов, в Малый дворец и вообще, должно быть, пострадал наш Святой и седой Кремль больше, чем от нашествий иноплеменных. Пишут о многих разрушениях, пожарах, расстрелах, но Бог с ними! Лучше уж сказать сразу, что, в общем, надо бы хуже – да нельзя. Может быть, эти ужасные картины пробудят совесть восставших брат на брата и не доведут политическую борьбу до повторения таких ужасов. Да и нет возможности записывать обо всем протокольно. Это не по моим силам и не по моему настроению.

† Случайно серьезно ранен в ноги в своей квартире Брусилов. Как старик с ума не сойдет от такой превратности судьбы! Застрелился от невыносимого состояния духа старый московский общественный деятель Ф.Ф. Воскресенский.

Казаки на Дону, что называется, окопались: ни к нам не идут на помощь, ни угля и хлеба нам не дают и к себе никого не пускают.

Украина и Финляндия провозгласили себя республиками и тоже с презрением относятся к нашему бедствию. Погибайте, мол, коль не сумели объединиться.

Кавказ тоже что-то устроил у себя «самостийное». Распадается великая Россия, трещит по всем швам. В Бессарабии автономия.

Одна только Церковь силится удержаться, и дай Бог, чтобы «не одолели врата адовы». В воскресенье выбран по жребию Святейшим Патриархом Московский митрополит Тихон. (На Церковном Соборе были избраны 3 кандидата: он и архиепископы Антоний^158 и Арсений^159.)

Сегодня объявлено, что временный Верховный главнокомандующий Духонин^160 не исполнил распоряжения Ленина и Кº о немедленном перемирии и за это смещается, а на его место назначается прапорщик Крыленко. Ловко! Можно ли идти дальше, и что за честь победоносному великому Гинденбургу^161 состязаться с прапорщиком Крыленко. Не лучше ли просто прислать к нам в Россию немецких жандармов и городовых и разогнать всю нашу шатию «в сером», а разных Крыленко, Дубенко, Гнусенко, Ленина и коммивояжера Троцкого связать и поместить в дом умалишенных, а затем в союзничестве с другими нашими неприятелями и с англичанами, французами, американцами и японцами разделить Россию на части и взять ее со всеми республиками, автономиями и комитетами под строжайшую опеку. Искренне говорю и говорю, как любящий свою бедную родину, – дай Бог, чтобы это совершилось.

Сегодня опять праздник с музыкой, революционными песнями, процессиями и флагами. Приказано не торговать, не учиться, не работать, а идти на Красную площадь, где вырыты могилы для жертв революции, стоявших на стороне большевиков, † По-христиански и по-человечески говорю – упокой их Господи! Но душа не лежит к афишированию этого скорбного, но мрачного торжества. Я даже не пошел с утра за народом и провел день в тиши своей конторы за писанием этой роковой повести. Прости меня Господи и утешь осиротевших, но не дай торжествовать тем людям, которые сегодня распевали «Мы жертвою пали». Не было надобности в этих жертвах, и мирным путем можно добиться на земле Царствия Божьего. Нужно только быть всем безоружными.

На улицах расклеен приказ Военно-революционного комитета о свободной выдаче в банках без ограничений сумм только по чекам на выдачу жалования служащим и заработка рабочим, а также необходимых для воинских частей, все же прочие выдачи ограничиваются 150 руб. в неделю. Такая чепуха, свидетельствующая о полном убожестве наших новоявленных администраторов. Ведь благодаря такому распоряжению вся торговая жизнь крупнейшего торгового центра остановится. Остановится и вся промышленная жизнь. Не имея возможности получать деньги за проданные товары, фабриканты не в состоянии ни купить материалы, ни заплатить рабочим. Черт знает какое создается положение! Вот идиотство-то! А в Петрограде само «правительство» в лице Ленина и Луначарского (вернулся опять к власти – видно, разобрался, что Кремль не настолько осквернен, чтобы плакать о нем) издало декрет о введении государственной монополии на объявления. Суть его в том, что печатание за плату объявлений в периодических изданиях печати, равно в сборниках и афишах, а также сдача объявлений в киоски, конторы и т. и. учреждения объявляется монополией государства. Печатать такие объявления могут только издания «временного рабочего и крестьянского правительства в Петрограде и издания местных Советов р. с. и к. д.». Одним словом, большевики осуществляют легендарный проект черносотенной газеты дореволюционного времени «Земщина»[401] или повторяют страничку из «Записок сумасшедшего». Да и чего ожидать от них, когда Троцкий сказал, что «свобода печати – буржуазный предрассудок», а Ленин сравнил защитников свободы печати с людьми, «останавливающими идущую вперед полным паром революцию».

В районе Балом-Перонн английскими войсками захвачено 8000 пленных и прорвана линия противника на 5 миль. Также сообщают, что английские войска, оперирующие в Палестине, находятся от Иерусалима только в пяти милях. Из армии несутся мольбы, жалобы и стоны самого страшного содержания: «Медлить больше нельзя. Не дайте умереть от голода. Армия Северного фронта уже несколько дней не имеет ни крошки хлеба, а через 2–3 дня не будет иметь и сухарей…», «Люди больны, раздеты, разуты и обезумели от нечеловеческих лишений» и т. д.

Большевики захватили московскую контору Государственного банка и арестовали ее управляющего В.Я. Ковальницкого.

Зима делает попытку установиться. Немножко выпало снегу, и сегодня был мороз до 10°.

К вечеру ходил на Красную площадь, † У самой Кремлевской стены, напротив Верхних рядов, погребены сегодня борцы за власть большевиков. Похороны были гражданские. Музыка и песни революции. Могилы вырыты на площади торжественно, а не где-нибудь в тиши кладбищ. Все это как-то не идет простому русскому человеку. В народе, окружающем могилы, было какое-то мстительное настроение: из-за буржуев погибли, вот мы им покажем! Я не без опаски крестился и шептал «Царствие им Небесное!». Может, такое мое настроение контрреволюционно?

28 ноября (15 ноября). В субботу 11 числа сильно расшиб руку, и до сих пор чувствую себя нехорошо. Газеты читаю усиленно и вижу, что царствование большевиков пока что укрепляется. Они делают что хотят, и никакие протесты, никакой саботаж на них не действует. Государственный банк и все российское золото в их руках, Ленин и Троцкий действуют самодержавно, напористо и безо всяких церемоний даже в международных отношениях. Крыленко поехал заключать перемирие, а так как Духонин не признает его, то еще неизвестно, кто у нас Верх, главнокомандующий. Обысков, арестов, запрещений, разгромов, декретов, забастовок и всего прочего такого так много, как будто вся Россия осаждена кругом беспощадным неприятелем и не знает, как жить, как быть.

† На Красной площади без церковной обрядности похоронено более 400 человек. 3-го числа на Братском кладбище состоялись трогательные похороны по христианскому обряду 37 молодых людей (юнкеров, студентов, сестер милосердия), погибших в неравном бою с большевиками. Говорят и пишут, что их провожала несметная толпа. На могилах говорились речи, из коих речь Н.И. Астрова довела меня до слез. Он сказал что нужно, и, может быть, его слова проймут озверевшие сердца наших настоящих властителей. Но едва ли они удосужатся прочитать описание этих похорон. Бедные молодые люди! Думали ли они, что сложат свои головушки на Братском военном кладбище от своих же братьев, с которыми, быть может, иные шли рука об руку на настоящем ратном поле против неприятеля. Упокой, Господи, их и пожалей плачущих и скорбящих о них!

Погода стоит тоже мятежная. Чего-чего не было за эти дни: и мороз, и снег, и дождь, и снежный ураган, и буря, как летом! Сейчас снег, можно ехать на санях, а через час он исчезнет, и опять поезжай на колесах.

<29 ноября (16 ноября), 30 ноября (17 ноября)>

1 декабря (18 ноября). Все-таки надо признать, что наши настоящие властители Ленин и Троцкий – люди недюжинные. Идут к своей цели напролом, не пренебрегая никакими средствами. Если это и нахалы, то не рядовые, своего рода гении. Керенский перед ними мелок. Он может умереть, но про него лучше того, что писали весной и летом, уже не напишут.

На каких-то тюфяках, после царских, спит он теперь, и где он теперь находит слушателей для своего пустомельного, выходит, красноречия? Кто-то сказал, что «если вы хотите узнать, что такое слава, то спросите о том поросенка, нюхающего воздух».

Кстати, о славе, о честолюбии: обнародован декрет об отмене «сословий, званий и чинов». Все теперь (по Ленину) «граждане Российской республики». Но кто теперь возгордится таким «высоким» званием?

А в прошлом годуя, выходец из крестьян Владимирской губ. и с 1911 г. «мещанин Сергиевского Посада», ожидал пожалования меня в потомственные почетные граждане, согласно представления о том О-ва для содействия русскому торговому мореходству[402]. Хорошо, что не успел получить этого звания, а то, пожалуй, считал бы теперь себя обиженным. <…>

<3 декабря (20 ноября)>

5 декабря (22 ноября), † В «Русском слове» напечатано потрясающее известие, что ген. Духонин убит в Ставке матросами-большевиками. Не верится даже, что свершился такой ужас. Честному генералу вечная память, а безумной революции позор, позор!

Вчера в Успенском соборе состоялась интронизация «Святейшего Московского и всея Руси Патриарха Тихона».

Ставка, под угрозой прибывших гвардейцев и матросов, перешла во власть Крыленки, или «товарища Абрама», как кличут его в своей партии, а генералы Корнилов, Деникин и другие бежали из Быхова и направились, вероятно, в Новочеркасск. «Цо-то будет».

Арестованы генерал Маниковский, Петроградская городская дума (вскоре освобожденная от ареста) и некоторые редакторы «правых» газет. Эти газеты ежедневно закрываются, а на другой день выходят уже под другим названием. Их типографии реквизируются и там печатаются «труды» большевиков. Такого гонения на печать не было и при царском правительстве.

7 декабря (24 ноября). Печальное известие об убийстве Духонина, к великому сожалению, подтвердилось. Сам Крыленко защищал его, но матросы до того озверели, что убитого Духонина продолжали расстреливать и терзать штыками. Такого варварства и от русских нельзя было ожидать.

Товарищ Керенский! Где вы сами, где ваши убаюкивания, где ваше железо, где ваши портреты, акционировавшиеся за десятки тысяч руб., где ваши глупые поцелуи, дифирамбы бабушкам и дедушкам революции, ваши страшные слова о власти медленной, но верной, ваши демократические куртки и панибратство с курьерами министерских домов, и зачем вы дерзаете еще обращаться к народу и к солдатам с бледными, выдохшимися уговорами «опомниться» и заявляете, что вы не сложили еще власти. Что толку для России, если она когда-нибудь опять попадет к вам? Ну вас к черту – уйдите от нас или спрячьтесь в свою скорлупку, которую бедная, неразумная Россия приняла было за ясли спасителя Родины. Никакого вам оправдания – вы не друг, а враг своего отечества, и враг не по идее, а по вашему человеческому ничтожеству! <…>

10 декабря (27 ноября). Арестован Главный избирательный комитет Учредительного собрания. Причины довольно загадочны, но дело клонится к тому, что Учредительное собрание будет сорвано большевиками. Они уже говорят, что при наличности Советов Учредительному собранию делать нечего, а особливо в таком составе, когда в нем эсеров и кадет больше, чем большевиков.

Вышел новый декрет об отмене частной собственности на дома в городах. Вот так штука: не было ни денег, ни ценностей – был отцовский дом, нажитый его многолетними трудами, и вот теперь он не мой. Значит, если бы я его продал месяц тому назад, то были бы у меня вместо дома деньги, а теперь ни того, ни другого. Неужели этот декрет построен на научном основании? Кто же теперь ошибается так грубо: учители социал-демократов или их ученики?

Любой край теперь, кроме нашего, раем кажется, и тянет туда. Вот когда познается величие той истины, что «где справедливость – там и родина»! У нас же нет справедливости, стало быть, нет и родины!

11 декабря (28 ноября). Вчера вечером приехал в Москву Леля. Как я и ожидал, положение офицеров сделалось невыносимым. Солдаты глядят на них, как на злейших своих врагов. И не боявшийся страшных и непобедимых врагов-немцев мой бедный вояка забоялся своих родных солдатиков и, заявив о своей болезни в ноге, о которой молчал перед призывом на военную службу, получил возможность эвакуироваться для лечения в Москву. Что-то Бог даст дальше, но ясно, что добытые им через учение и ратные подвиги почетное звание офицера и знаки отличия будут отняты у него солдатской властью. Ну, его еще дело такое, что лишение присвоенного и заслуженного заденет лишь его самолюбие, а вот каково кастовым офицерам и генералам и их семьям. Ведь если они не достигли 39-летнего возраста и не избраны на командные должности, то всех их низводят в солдаты, причем предстоят для дальнейшей жизни солдатские нары, солдатский котел, солдатское жалование, а для семей солдатский паек. И только достигшие 39-летнего возраста будут уволены в отставку. Значит, более молодые, хочешь не хочешь, – служи солдатом, хоть бы ты, начиная с кадетского корпуса, чуть не 30 лет учился военному искусству и завел большую семью, которую доселе имел возможность воспитывать и содержать в культурном порядке вещей.

Что же делается у нас? И что эти «трое», Ленин, Троцкий и Муралов, за законодатели превращения интеллигентных людей в каторжников? Неужто это их законное право и никто никогда не отменит их ужасных, бесчеловечных «декретов»? События последних дней не сулят скорого избавления от такого неслыханного произвола. Большевики сильны, безусловно, и даже там, где, казалось бы, они должны были встретить могучий отпор, т. е. на Украине, на Дону и в других «самоопределившихся» краях. Они победоносно завоевывают себе властное значение: несколько дней уже идет активная борьба большевиков с казаками, юнкерами и офицерами в Ростове-на-Дону, в Нахичевани, в Белгороде, и, по-видимому, Каледину и Корнилову несдобровать. Значит, нет такой силы, которая могла бы урезонить ликующих большевиков. «Буржуазные» газеты надеются на образумление «темных масс», но я не вижу этого вскоре и склонен думать, что террор родины прогрессирует и может быть остановлен только союзом европейских государств, но для этого там нет теперь таких гениев, как Наполеон или Бисмарк.

Иерусалим англичанами еще не занят, а только окружен. А вот у нас большевики уже «заняли» Сенат, Петроградскую Судебную палату и друг, судебные установления (в исполнение декрета об устранении суда).

<…>

Все наши послы при заграничных дворах получили отставки. <…>

Петроградские «буржуазные» газеты опять прихлопнуты, а также и наше «Русское слово» (с сегодняшнего числа).

В Кремль все еще не пускают. Видно, стыдно показать, как осквернены там братоубийственной войной Успенский собор, церковь 12-ти Апостолов, Патриаршая ризница, Чудов монастырь и Малый дворец.

Театры Большой, Малый и Художественный открылись только на днях. В Малом театре засело в боевые дни 200 красногвардейцев, которые там так набезобразничали, что артисты плакали. Много из личного и казенного добра расхищено, растерзано и переломано.

Вот иллюстрация существующего в Москве внешнего порядка: в центре города, на Большой Лубянке, лежит уже пять дней дохлая лошадь, и если бы не морозная погода, то этой улицей не пройти бы. Мы морщим носы, когда читаем в описании Пекина, что там на улицах валяются дохлые кошки, а у самих-то под носом что делается?

12 декабря (29 ноября). Расклеено воззвание народных комиссаров «Всем, всем и всем». Предостерегают верноподданных большевиков, что буржуи взбунтовались всерьез. Каледин на Дону, Корнилов на юге, Дутов^162 на Урале. Им объявлена беспощадная борьба; туда и сюда шлются и сами едут матросы, красногвардейцы и все другие, кому делать кроме нечего, а главное, те, у коих совесть нечиста или готова на всякое, даже братоубийственное дело. И всех пуще орудуют матросы. Откуда взялась храбрость, завоевательные приемы и работоспособность не только морская, но и сухопутная?! Некоторые суда проникли в Ростов н/Д. и Таганрог, и производится форменная бомбардировка, а тысячи две матросов, кроме того, разъезжают в воинских поездах и то там, то тут орудуют, как в добрые старые времена орудовали против турок.

Воинственному азарту наших преторианцев помогает винное зелье. В Петрограде приступом взяты дворцовые винные погреба, и по всей России громятся всякие винные склады. Вино льется рекой, в нем товарищи прямо купаются. Никакими силами нельзя приостановить это пьянство. Сам Луначарский заявил в Смольном, что в Петрограде царит пьяный ужас…

Кое-где заранее вино выливают в реки, в канализационные трубы и т. п. Так, например, в Москве уничтожены громадные запасы Удельного вина[403].

Вчера в Петрограде к Таврическому дворцу, месту Учредительного собрания, весь день шли громадные толпы «штатских». Это была мирная и внушительная демонстрация с лозунгами «Вся власть Учредительному собранию». Самое Собрание официально, конечно, еще не могло открыться. Но собравшиеся 40–50 членов Собрания (соц. – револ. и кадеты), однако, вошли в зал заседания и под председательством В.М. Чернова поговорили против большевиков (их не было), против их декретов и выразили единодушный протест против арестов членов Учредительного собрания (Кокошкин, Шингарев и кн. Долгоруков^163 арестованы) и против отмены свободы печати. Решили собираться таким же порядком до тех пор, пока не соберется кворум, и тогда уже объявят официальное начало заседаний.

Наш рубль ценится теперь за границей в 4 копейки. В Москве курица стоит теперь 9 р., мясо 2 р. 80 к. фунт, масло коровье 6–7 р. фунт, сахар 5–6 р. фунт, башмаки стоят 200 р., мужской костюм 500–900 р. Банкротство России наступило. «Жалкие остатки великой страны», как вчера вслух помыслил какой-то почтенный господин, обходивший труп той несчастной лошади, которая все еще валяется на Лубянке… <…>

13 декабря (30 ноября). Вот тебе, «бабушка, и Юрьев день, и Милюков!». Декретом народных комиссаров все кадеты признаны «врагами народа», а их вожаки, не исключая и таких «неприкосновенных» лиц, как члены Учредительного собрания, арестуются и предаются Военно-революционному суду. <…>

15 декабря (2 декабря). <…>

Писал ли я, что Иерусалим наконец занят англичанами?.. А «мы» взяли Калугу, Белгород, Ростов и Нахичевань (по сообщению большевиков).

Павшую на Лубянке лошадку наконец убрали, но вчера я видел в разных местах еще три лошадиных трупа. Около них стаи собак. Все пошло попросту. Социализируемся вовсю!

Во всех газетах сегодня сообщается слух о побеге из Тобольска Николая Второго. Еще раньше писали о том, что его дочка Татьяна^164, переодевшись в мужской костюм, бежала в Англию. <…>

18 декабря (5 декабря). Слухи о побеге Николая Второго опровергаются.

Итальянские подводные лодки в Триестской гавани потопили австрийский броненосец «Вена» и повредили броненосец «Монарх».

3-го декабря в Москве произошла манифестация в защиту Учредительного собрания. Я на улицу не выходил и сам ничего не видел, но по газетам можно вывести заключение, что манифестация имела внушительные размеры и порядочно-таки рассердила большевиков, которые даже не допустили гласных Думы в Университет Шанявского[404], где предполагалось заседание Думы. Оно состоялось под открытым небом на Миусской площади. Высшие служащие старой Городской управы бастуют, и вообще сейчас никакой управы над городом нет. Хозяйствуют районные большевики и какой-то Афонин. Впрочем, «какому-то Афонину» выдано уже на нужды города из Гос. банка 16 млн.

Судебные учреждения в Москве вчера закрыты военной силой, явившейся по распоряжению Муралова (Маралова или Мурлова – как его зовут «близко знающие»).

Но Ростов-на-Дону и Нахичевань заняты казаками. Значит, большевики не везде еще воцарились. Точно так же в Киеве и Харькове им дан отпор со стороны Украинской рады. <…>

22 декабря (9 декабря). В Петрограде «осадное» положение, а в Москве с 8-го по 20-е объявлено «военное положение», причем газеты и всякие печатные произведения на это время подвергаются предварительной цензуре, вследствие этого сегодня ни одна не только «буржуазная», но и «эсеровская» газета не вышла. Видно, переговоры насчет «мира» и объявленная война малороссийской Раде, а также действия Каледина, Корнилова и Дутова не по носу их величествам большевикам. (Сам Горький в «Новой жизни» сознается уже, что у нас сейчас не революция, а типичный «русский бунт». Он же подсчитывает, что было за время «свободы» 10 000 самосудов.)

Последнее развлечение солдат и красногвардейцев – срывать погоны с несчастных офицеров. Публика вступается за последних, но это только разжигает страсти. Были случаи убиения и избиения сопротивляющихся расстаться с признаками своего почетного звания.

Свод «заборных законов», как называются остряками декреты народных комиссаров, утолщается каждый день, но, кажется, они никем не выполняются, хотя за неисполнение их угрожают тюрьмой и конфискацией всего имущества. А так как старые законы упразднены Лениным-Троцким-Луначарским (собственно, по законам комиссарствует особая штучка – Стучка^165), то теперь царит полное беззаконие. Преступления не караются, об них даже некому заявить, налоги и повинности не вносятся – боятся, как бы потом не заплатить их вдругорядь, – но жить жутко: каждый мало-мальски порядочный человек теперь «враг народа», и любой из них – страшный преступник, потому что он не принимает участия в разбоях, захватах, поруганиях над лучшими людьми, обысках и доносах, что только и находится сейчас под защитой «заборных законов».

28 декабря (15 декабря). Так долго не писал, но что писать-то? Мир еще не заключен, и переговоры об нем окружены какой-то тайной, а война «внутренняя» продолжается. Ничего отрадного не предвидится в ближайшем будущем. Учредительное собрание все еще не открыто. Шествует царь-голод, бесхлебица и царица нищеты – безработица. Чернорабочие требуют уравнения платы с рабочими обученными, солдаты – с красногвардейцами, красногвардейцы – с офицерами. Заводы и фабрики вешают на двери замки; банки по неделе совсем закрыты. Арестуют фабрикантов, банковских директоров, городские служащие бастуют. Воровство, грабежи повсеместные. Если кто еще не обворован, то не потому, что он принял какие-то меры, а потому, что до него очередь не дошла. «Не разорваться же грабителям! Везде сразу не успеешь!» В Москве установилась настоящая зима: 10–15 гр. мороза и отличный санный путь.

1918

4 января (22 декабря). Каждый день выходят новые «декреты», и их было столько, что, кажется, все уже теперь у нас разрушено и в жизни такой сумбур, с которым не справятся никакие силы. <…>

Учредительное собрание назначено к открытию 5-го января, но опять при условии сбора 400 членов.

<…>

Декретом народных комиссаров отныне в России церковные браки аннулируются и признаются только «гражданские».

Дают хлеба по карточкам 1/4 фунта на чел. в сутки. Но на Сухаревке открыто торгуют ржаным хлебом и мукой, но Боже мой! – какие цены: черный хлеб – 2 р. 50 к. за фунт, белая мука – 150 р. за пуд. Курица дошла уже до Юр., окорок ветчины до 150 р., чай – 12 р. фунт, сахар —6 р. фунт, ситец – 2–4 р. аршин, шелковые от 51 р., трико – 100–120 р., женские ботинки – 200–250 р., сапоги простые – 100–150 р., молоко – 1 р. 25 к. кружка (два стакана), спиртом торгуют по 1500 р. за ведро, водкой – 50–60 р. за бутылку. Как это все ни нелепо, но «бойкота» продавцам нет и даже, что называется, «рвут нарасхват» все, что ни продавалось бы.

Ждем не дождемся немецких товаров, и, кажется, они не за горами, но тогда что будут делать наши миллионы безработных? Вот тогда, должно быть, и начнется самая-то главная «революция», т. е. истребление друг друга из-за куска хлеба. Теперь класс на класс, а тогда брат на брата. Господи! Помилуй нас, грешных, не прогневайся до конца Своего долготерпения!

С «национализацией» частных банков и с ревизией стальных комнат, где в несгораемых ящиках хранятся частные бумаги и драгоценности, пока ничего не выходит. И банки, и кладовые пока что закрыты. Некому там работать. Служащие бастуют, а у большевиков на службе одни только «красногвардейцы», способности которых довольно-таки однообразны.

Угроз о взносе казенных повинностей и налогов сколько угодно, но касс и людей для приема их нет, и кто даже хотел бы выполнять веления народных комиссаров, постоит-постоит около закрытых дверей банковских или казначейских касс, а потом плюнет и решит предать себя самой судьбе. И вот, таким образом, вся финансовая жизнь России запуталась до безвыходного положения.

Немцы со своими союзниками сказали нашим делегатам, что из Польши, Лифляндии, Курляндии и Эстляндии они своих войск не выведут, потому что поляки, прибалтийские немцы и латыши уже «самоопределились», т. е. предпочитают германское иго русской свободе. Правильно! Финляндия теперь уже совершенно независима от России и назначила к нашему «двору» своего посла. Мы, конечно, ответили ей тем же, делегировав послом какого-то матроса-большевика.

Вот как редко стал я пописывать. Конечно, история от этого не пострадает – за ней следят теперь в оба мужи науки и искусства. Но, я думаю, и они ошеломлены всем происходящим, и их мозги не могут работать спокойно в такое время, когда волосы дыбом встают от ужасов современности.

С 20-го числа московские «буржуазные» газеты стали опять выходить (кроме «Русского слова»), но я не вижу в них ни ярких статей, ни утешительных известий. Тошнит от них, как тошнило все это время от «Правды», «Социал-демократа» и «Известий С. р. и с. д.»[405].

<10 января (28 декабря)>

11 января (29 декабря), † В Севастополе матросы убили 62 офицера (в том числе нескольких адмиралов), а всех других арестовали. Вот что делается у нас!

Перемирие продлено с 5-го января еще на месяц.

Украинцы воюют с большевиками не на шутку. В Харькове и Полтаве форменная война.

Нехорошо и в Сибири. В Иркутске междуусобица продолжалась 10 дней, и тогда погибло до 8000 человек. Население бежит, нет ни продовольствия, ни освещения.

Пьяные погромы, голодные бунты и всякого рода вооруженные безобразия приняли затяжной и все разрастающийся характер. Было много случаев ограбления самих большевицких вождей. Вот уж поистине «своя своих не познаша»!

Ходил в Городскую управу. Нужно было оформить дело по аренде пристани пароходства «Самолет». Никакого толка не добился. Одни отделения совсем закрыты, в других сидят 2–3 штрейкбрехера, ничего не знающие, ничего не понимающие и на вид подозрительные. И так теперь в банках, в казначействах, во всяких присутственных местах. Денег мало кто несет, их или взять уже негде, или страшно платить штрейкбрехерам – не пришлось бы платить потом в другой раз, а главное, никто не знает, за что платить, сколько платить, куда платить. Все в недоумении и даже в страхе: с одной стороны, неизвестность, с другой – грозные «заборные» декреты – платить без повесток, а иначе арест и конфискация имущества. В «Утре России» Н. Устрялов пишет сегодня, что «всероссийское правительство средь бела дня и на виду у всех занимается грабительством и шантажом». Что верно, то верно!

Друг мой П.А. Оленин, по-теперешнему «черносотенный» писатель, живет в эту зиму в Касимове и просит писать ему о московских действиях. Не мог я исполнить его просьбы, но нацарапал ему, как видите, «эскизно» следующую картину моих настоящих настроений, начав послание словами Пушкина из А. Шенье, как будто отвечающими нашему времени:

…Закон,

На вольность опершись, провозгласил равенство,

И мы воскликнули: «блаженство!»…

О горе! о безумный сон!

Где вольность и закон? Над нами

Единый властвует топор.

Мы свергнули царей? Убийцу с палачами

Избрали мы в цари! О ужас, о позор!

Дальше что – сам вспомнишь, потому что знаешь наизусть не только Пушкина, но и Оленина-Волгаря.

12-го ноября ты пишешь мне, что ждешь от меня, как «правдивого летописца», описания московского действа. Я записал его, но уж очень длинно вышло, так что давай отложим это удовольствие до тех времен, когда, Бог даст, наступит «на земле мир и в человецех благоволение». Да и в газетах все было описано без утайки. Я думаю, что ты достаточно информировал себя.

Для меня, человека, в сущности, необразованного, теперь совершенно ясно, что «свобода» – это самое страшное рабство. Все теперь взрослые люди обвиты, спеленуты, затянуты политической дисциплиной, профессиональными союзами, советами, комитетами, мандатами, карточками, декретами, нормировками, налогами, обысками, самоохраной, экспроприациями, уплотнением, углублением, на всех точно надели серые мешки, всех занумеровали, всех ограничили и всем наказали: «Лопай, плюй, спи и не разговаривай». И только неосмысленным подросткам теперь такая свобода, какой никто из нас не имел, да и не нуждался. По московским тротуарам и бульварам шляются на коньках отчаянные мальчишки с папиросами в губах, а около бань прохаживаются для продажи своих хилых прелестей их сверстницы, лишенные стыда и надзора, потому что теперь нет ни проституции, ни церковных браков. Все свободно, все ограждено, но не ограждено ни от преступлений, ни от ужасных болезней. Впрочем, их будущность ужаснее переживаемого нами – взрослыми. Да и вообще все то, что впереди, не возрадует ни одной глубокой души. Не будет такого поколения, появление которого примирило бы человечество с его теперешними поношениями. Не будет ни голубых, ни синих, ни карих глаз. Нельзя и не демократично любоваться голубым небом, синевою морей и зеленью лесов и лугов. Будут все «красноглазые», от непрестанного зрелища красных тряпок и от кровавого похмелья. Счастливое животное царство! Порода там никогда не потеряет значение: пойнтер с дворняжкой не смешается, и тот же красногвардеец, слямзивший винтовку для охоты по уткам, посвищет себе в помощь лягаша, а не подворотного лаятеля.

Христос, говорили мне, социалист, и все его учение сводилось к тому, что Царство Небесное внутри нас, и мы должны стремиться сделать рай на земле. Нечего сказать, сделали, но рай серый, «сахалинский», все из общего котла. Все пожалуйте в дворняжки! Тебя из командиров в матросы, меня в сторожа, офицера в кашевары, студента – в приготовишки, а дезертира – в начальники штаба «вверх ногами». Не лучше ли сделать, как говорил Гартман^166: «Жизнь есть зло. Когда это ясно сознает наконец все человечество, тогда актом единодушной воли оно уничтожит себя, тем же ударом оно уничтожит и божество. Такова будет развязка всеобщей мировой трагедии». И не идет ли дело к такому концу?

Божественное, царственное и человеческое – вот три кита, на которых зиждились история, красота, блеск, богатство, бедность, горе, радость, изящество, искусство, труд, изобретательность, природа, преступление и все то добро и зло, которые спокон веки существовали и, по наивному, может быть, представлению людей, давали им ключи в рай или в ад.

«Цари и убогие в равном бо достоинстве» предстанут на суд Царя Небесного. Вот оно, настоящее-то равенство, вот оно где начиналось!

Не здесь, а на рубеже жизни и смерти! Вдумайся в это. В неравенстве людей – величие Бога. Уравнение их – все без погон, без имени, занумерованные – арестанты земли, а не небожители.

Читал ли ты, что сказал про капиталистов Троцкий? Они, говорит, собирают деньги и учреждают фабрики, дома терпимости, типографии и тем разоряют народ (значит, «кровушку» их пьют). А что ты скажешь про такое коммерческое предприятие, как их Совет? Ведь там теперь не собрано, а с народа содрано столько денег, что они дали возможность Совету разбойничать напропалую: захватывать чужую собственность, разорять отцов наследие, кощунствовать, святотатствовать, междуусобничать, унижать, оскорблять и т. д. Допустим, что это грандиозное коммерческое предприятие, скажем, «дом русской нетерпимости», оплачивая широко труды своих агентов-дезертиров, автомобильных наездников и разных «ревгусаров», переместит денежки и пожитки «буржуев» к пролетариату, тогда-то что же делать смятенному русскому человечеству, какое еще «углубление» предстоит ему?

<…>

<16 января (3 января), 17 января (3 января)>

21 января (8 января). В Москве 5-го января была назначена мирная демонстрация в защиту Учредительного собрания, но накануне еще Муралов издал приказ разгонять демонстрантов даже вооруженной силой. Так оно и вышло – в собравшиеся толпы стреляли, где холостыми, где настоящими зарядами. Без кровопролития опять не обошлось, жертвы были, но откуда узнать – сколько их? Выходили только «Социал-демократ» да «Известия с. и р. д.», а 7-го и сегодня и их не было.

По «Новой жизни» от 6-го числа видно, что Учредительное собрание было открыто 5-го числа председателем ЦИК С. с. и р. д.[406] Свердловым^167, огласившим декларацию Совета народных комиссаров, которой требовалось признание их власти и утверждение декретов. <…> Улицы, ведущие к Таврическому дворцу, были забаррикадированы и оцеплены. Мирные демонстрации в честь Учред. собр. подвергались и там расстрелу со стороны красногвардейцев и советских войск. Убитых, по сведениям «Новой жизни», 15 чел., раненых около 100.

<…>

Метко сказала в Петрограде солдатка старику-большевику, кричавшему против Учред. собр.: «Ты, дед, шкурник, ибо теперь выгодно быть большевиком».

Советами нар. комиссаров получены официальные сведения, что кроме японских крейсеров во Владивостокский порт вошел английский крейсер.

В Москве вчера и сегодня ходят самые тягостные слухи о петроградских событиях. Говорят об убийстве солдатами-большевиками Шингарева и Кокошкина. Говорят о том, что 5-го, б-го, 7-го и сегодня в Петрограде стрельба, стычки и вообще грандиозная междуусобица. Ждут, что и в Москву перекинется этот ужас. Что делать? Да будет на все воля Божья!

22 января (9 января), † Действительно, Шингарев убит, и еще Кокошкин. Эти два бывших министра так много поработали для достижения того, чтобы русский народ был свободен, и вот сами пали жертвой от звериных рук освобожденных ими. И убиты не в Петропавловской тюрьме, а в больнице, убиты зверски – штыками и многочисленными выстрелами. Неужто убийцы были в своем уме? Если так, то потом они сойдут с ума, ибо нельзя поверить, что в их природе нет совершенно совести. С трагической кончиной Шингарева и Кокошкина кадеты лишились крупных и талантливых сил. Вечная память им! Да будут их предсмертные мучения вечным укором политическим деятелям, добивающимся социализации мира вооруженной борьбой!

Также действительно, что жития Учредительного собрания было только одна ночь… Оно закончилось в 5 часов утра 6-го января, а в 7 часов утра опубликован декрет о роспуске его. Самое собрание произошло в необычайной и крайне неприличной обстановке: 400 человек «публики» составляли исключительно большевики, рабочие и солдаты, которые открыто грозили расстрелом и Церетели, и всем не нравящимся им ораторам. К утру подошел к председательской трибуне какой-то матрос[407] и, хлопнув Чернова по плечу, предложил ему закончить заседание, «потому что караул устал»… Какой же караул нужен над избранниками Царя-народа? <…>

В «Новой жизни» 7-го января напечатано, что в Петроградских больницах одного района находится более 200 раненых. Значит, там стреляли не на шутку…

Сегодня и там, и в Москве, не дай Бог, ожидается еще худшее. Объявлена демонстрация с лозунгом «За власть Советов». Она рисуется «казенной», т. е. парадом солдат и красногвардейцев, всякие другие сборища («штатские») будут разгоняться всеми силами, т. е. пушками, пулеметами и ружьями. Вот сейчас, в 1 час дня, я сижу в конторе на Малой Лубянке и слышу уже такую стрельбу. Заглянул в окно, и по Малой Лубянке в панике бежит народ; видимо, его гонят с Лубянской площади. Да и не только «народ», но и солдаты, и красногвардейцы. Не поймешь, что делается… Не передрались ли уже солдаты с солдатами или красногвардейцы с красногвардейцами.

Собственно, сегодня эта демонстрация приурочена к годовщине 9 января 1905 года, когда рабочие шли к Зимнему дворцу, и расстреливались солдатами, тогда в такой же степени верными царю, как ныне Ленину.

<…>

Что же теперь будет дальше? Сколько времени ждали Учредительного собрания, и, несмотря на то что оно в большинстве составилось из деятелей, по своим политическим убеждениям близко родственным к большевикам, все же оно признано «контрреволюционным», «буржуйским», и жалеть его нечего. Придется ждать всеисцеляющего времени, которое состарит и образумит «ветреную младость», остудит горячие головы и потихоньку разочарует «товарищей», очарованных сладкими речами Ленина, Троцкого и Кº… Это будет неизбежно, но когда – чрез несколько месяцев, чрез несколько ли лет?.. И что теперь происходит в государственном строительстве: строится ли карточный дом, или на старом ветхом строении возводится грандиозная надстройка, которую не в состоянии выдержать на себе старое основание, или же тот фундамент, те устои попросту сейчас взрываются, разрушаются, чтобы дать место новой постройке, начатой заново, с самого фундамента.

…Как-никак, творится что-то необычайное, может быть, пробуют выстроить здание, начав его с верхнего этажа, а не с нижнего, и кто знает: может, оно так и нужно?!

Такому мелкому бытописателю, как я, не под силу «углубление» своего собственного критерия в происходящее историческое «действо», и мне больше всего хочется иногда отметить в своих записках что-нибудь «невеликое» – чисто житейское. Например, не могу утерпеть, чтобы не записать, что его величество Ленин-Ульянов присутствовал некоторое время в Учредительном собрании и в начале речи В.М. Чернова, продолжавшейся около 2-х часов, лег на полу в проходе около «ложи Совета народных комиссаров» и так лежал до конца речи… Это сообщено «Новой жизнью», т. е. газетой Горького, который, как известно, шутить не любит.

В Москве и, я думаю, по всей теперь России завелись везде крепчайшие запоры, железные и деревянные ставни и, как в старину, в особенности для ночного времени, все так замкнуто, закрыто, заперто, нелюдимо, темно, что даже жуть берет… Впрочем, есть разница со стариной – тогда были верные сторожа, постукивающие в доски или дававшие знать о себе трещотками, а теперь их не слыхать, и если они где есть, то сидят себе тоже за крепкими затворами и самое большое – опрашивают запоздавшего обывателя, свой ли он, и если «чужой», то ни за что его во двор или в крыльцо не пустят до утра.

<…>

В Петрограде созывается «Всероссийский съезд анархистов», и одним из вопросов там будет: «об экспроприациях», т. е. дело клонится к тому, чтобы этот промысл был, так сказать, узаконен и неподсуден. И это, ко всеобщему ужасу, не анекдот: «Новая жизнь» отмечает, что в Петрограде много солдат уже не удовлетворяется программой большевиков и охотно слушает анархистские рацеи, а в Гельсингфорсе будто бы над морским матросским собранием уже реет черный флаг, эмблема власти анархистов. Ох уж эти матросы, эта «краса русской революции»! Кто были их отцы и матери? неужто и у тех уже не было ничего святого в душе? Трудно поверить, что на службе морю непременно теряется вера в Бога. Напротив, там Божий Промысл явленнее, чем на земле, не знающей таких стихийных бедствий, как море. Почему же они такие атеисты?..

<25 января (12 января)>

28 января (15 января). Несколько дней стоит теплая погода (выше нуля на 1–2°), и, Боже мой, что делается на улицах! Такой грязи, таких ухабов, таких ям, такого безобразия даже на центральных московских улицах я не видывал во всю жизнь не только в Москве, но и в провинциальных городах. Пешеходы осторожно пробираются по мостовым, совершенно игнорируя тротуары, доверять которым действительно невозможно, и ругательски ругают «свободу», приписывая только ей такое безобразие. Пожалуй, на этом партийных разногласий не будет. <…>

<29 января (16 января) – 7 февраля (25 января)>

9 февраля (27 января). Объявлена реформа календаря в таком виде: «Первый день после 31 января с/г считать не 1-м февраля, а 14-м, второй день считать 15-м» и т. д. Декреты: 1. Акционерные капиталы бывших частных банков переходят к Российской республике на основах полной конфискации.

Все банковские акции аннулируются, и всякие выплаты дивидентов по ним безусловно прекращаются.

Все судоходные предприятия, принадлежащие акционерным обществам, паевым товариществам, торговым домам, и единоличные предприятия со всем движимым и недвижимым имуществом, активом и пассивом, объявляются национальной неделимой собственностью советской республики.

Последний декрет меня очень близко касается. Я так же, как и бедный мой Леля, «бывший» офицер, могу в один момент потерять все, что заслужил за 19 лет своей службы <…>. Меня не сегодня-завтра может сместить какой-нибудь «товарищ» в виде комиссара, матроса или масленщика, т. е. и я моментально лишусь если не «генеральского», то «штаб-офицерского» по своей должности звания и буду рядовым конторщиком или приказчиком, если только меня оставят на привычной мне службе и если я сам, по нужде, спущусь до такого положения, в котором был тому назад 35 лет в начале своей «карьеры». Божья воля! Ведь это все-таки не так уж обидно, как какому-нибудь генерал-адъютанту с Георгиями и с разными лентами, бантами, мечами и шашками «за храбрость» снять весь этот блеск и идти в какой-нибудь «домовой комитет» проситься в управители дома.

<…>

Если верить «Новому слову», то выходит, что Каледин отстранился от командования казаками и «юнкерами», потому что хотел охранять от большевиков свой Дон, а за это дело взялся теперь Алексеев, будто бы 26-го числа занял уже Воронеж и туда, помимо регулярного войска, «вошло несколько десятков тысяч крестьян, присоединившихся к Алексееву во время его похода из Ростова на Воронеж. Они вооружены вилами, граблями, ломами и топорами»… Что делается у нас на Руси! Прямо «пугачевщина»! Я как раз перечитал пушкинскую историю пугачевского бунта и смотрю в нее, как в зеркало настоящих событий. Одни указы Пугачева столько таят в себе такого творческого материала, который переработался теперь в «декреты народных комиссаров». А Советы думают, что кладезь их премудрости от Маркса^168!

10 февраля (28 января). Вчера за всенощными бдениями, а также сегодня во время обеден в православных храмах Москвы читались воззвания Патриарха и Церковного Собора и говорились проповеди по поводу начинающихся гонений советской власти на Церковь. Многие исповедовались и причащались, чтобы сегодня закончить это религиозное торжество участием во всенародном крестном ходе из всех московских православных церквей на Красную площадь. Грешный человек – я в церкви ни вчера, ни сегодня не был, но на крестный ход пошел вместе с дочерью и без лицемерий говорю, что не из любопытства, а по душевному побуждению – погрустить и молитвенно вздохнуть в единении с верующими, погрустить и вздохнуть об угнетении нашей Церкви. Дорогою к Красной площади видел множество наклеенных свеженьких объявлений Совета РСД «Ко всем гражданам». Там сказано, что крестному ходу «они» не помешают, но разъясняется «сознательным солдатам, рабочим и крестьянам», что «великая русская революция разрушает до основания все виды рабства» и отбирает у попов монастырское и церковное землевладение, состоящее будто из 2-х млн десятин. Духовенство, мол, было потатчиком и крепостного права, и расстрелов и вешаний, а также распутинских кощунствований, войны и т. д. Заканчивается это новое произведение советского президиума: не идти на это церковное торжество вместе с «помещиками, капиталистами и их прислужниками», которые восстали «на защиту богатств, имений, земель, жалования в 200 тысяч руб. митрополитам, миллионов, накопленных в монастырской казне, сытой, спокойной и бездельной жизни сотен тысяч праздных и богатых людей». Последние суммирования так же преувеличены, как и в былых выпадах кадетов против «попов». Однако участниками этого церковного протеста, т. е. сегодняшнего крестного хода, в большинстве, я думаю, были теперь именно кадеты. «Не плюй в воду, пригодится воды напиться…» Приближаясь к Красной площади, я примкнул к одной из бесчисленных процессий и так дошел до Лобного места, где в первом часу дня Патриарх отслужил молебен. В ожидании его выхода из Спасских ворот, в предшествии многочисленных хоругвей, икон и сонма духовенства, на Красной площади (как и в пути до нее, и по окончании крестного хода, в пути по церквам) духовенством и народом распевались разные песнопения и между прочим «Христос воскресе». Все чувствовали себя, безусловно, благоговейно, но вместе с тем и нервно. Как завидят какого-нибудь сорванца из той породы, которая так свирепствовала в срывании погон с «униженных и оскорбленных» офицеров и чиновников, как завидят его, демонстративно идущего чрез толпу в шапке, то возбужденно кричали все «снять шапку!». На этой почве были, должно быть, пререкания, и толпа то и дело шарахалась в разные стороны, ожидая, что эти шапочные товарищи будут стрелять.

В общем, народу для Красной площади вполне достаточно, но все-таки это была далеко не вся Москва. И не только мало было простого народа и солдат, немного было и «капиталистов и помещиков», и были, стало быть, в подавляющем количестве «их прислужники», вроде меня, да богобоязненные кухарки и мастеровые старого типа. Вот наше русское несчастье: неуменье объединиться в чем-нибудь отменно-благородном. Либо боимся, либо сидим дома, потому, мол, «моя хата с краю».

Кажется, что революционная вспышка в Германии, в Австрии и вообще за границей начинает угасать. Даже «Известия» уже намекают на это. Там же сегодня напечатана телеграмма «главнок. Восточным против Киевской рады фронтом тов. Муравьева» следующего содержания: «После пятидневных ожесточенных боев сегодня окончательно овладел г. Киевом. Успел уже сформировать революционный комитет». И по «Известиям» выходит, что генерал Алексеев около Воронежа потерпел поражение. А по «Новому слову» большевики терпят поражение в Финляндии, на Дону и в Минской и Могилевской губерниях, в которых против большевиков пошли польские легионы. Черт знает кому верить!

12 февраля (30 января). День величайших сюрпризов в мировой жизни и в моей личной. Большевицкая делегация в Брест-Литовске отказалась подписать мирный договор с Германией и Австрией и заявила вместе с тем о полном прекращении войны. <…>

При захвате большевиками от украинцев Одессы считают убитых и раненых более 500 чел. А в Киеве погибли, должно быть, целые тысячи!

А это вот и меня самого задело очень чувствительно: в исполнение декрета о национализации торгового флота сегодня заявился к нам в контору конторщик «Восточного общества», некто Александр Герасимович Лукашев, и заявил, что он назначен СРСД комиссаром над московскими пароходными конторами и пристанями и что ему предоставлено право назначить по его выбору в каждое отдельное предприятие своего комиссара, причем он пояснил нашим служащим (их у нас здесь кроме меня только 11 человек), что было бы желательно, чтобы они наметили кандидата в комиссары из своей среды. Когда те единогласно выразили желание иметь своим комиссаром не кого иного, как меня, Лукашев категорически заявил им, что это не пройдет, так как все директора, управляющие и вообще администраторы должны быть отстранены от участия в делах и могут оставаться пока в качестве «советчиков», а если бы они заявили согласие на занятие более низших должностей (что ныне, пожалуй, выгоднее по окладам), то на это не соглашаться и вообще стараться совсем обходиться без них. После беседы со служащими он удостоил и меня коротенькой и довольно сухой беседой, из которой я узнал, что в громадном соединенном предприятии «Восточного общества»[408] и «Кавказ и Меркурий»[409] уже назначен комиссаром один молоденький конторщик, а двое главных управляющих – старый, опытный и заслуженный А.Е. Шевченко и молодой, высокообразованный и симпатичнейший Г.Л. Минскер – совсем отстранены от должностей и не оставлены даже «советчиками». Вот как распоряжаются с нами, с «приспешниками капиталистов», товарищи! Бывало, старые хозяева, даже за наши провинности, смещали нас, увольняли или «переводили» на иные должности с джентльменской конфузливостью: придумывали какой-нибудь не оскорбляющий человеческое достоинство компромисс, предлог, давали какую-нибудь компенсацию, а тут – черт знает что! <…>

13 февраля (31 января). Если у этой скучной записи найдется когда-либо читатель, то я прошу его простить меня, что я нет-нет да и пропишу тут о себе, то о своих присных, и вот сегодня та же скучная история, а именно о себе. Впрочем, на этот раз у меня есть оправдание: надо же закончить то, что вчера значилось на этих листах. Одним словом, о комиссаре, долженствующем заменить меня. Им выбран мною любимый молодой человек, конторщик лет 23~24-х, некто Николай Сергеевич Григорьев, в сущности, мой ученик, за 7 лет моего руководства научившийся недурно составлять деловые бумажки и, надо правду сказать, отличавшийся среди других служащих добросовестностью и усердием. Сегодня в полдень он уже не без волнения вручил мне официальную бумагу, по содержанию своему заслуживающую, так сказать, общественного интереса, а потому я ее списываю тут полностью, буква в букву: «Комиссар над национализированными пароходными предприятиями г. Москвы. Января 30-го дня 1918 г. № 14. Копия рабочей группы президиума районного экономического комитета. Агенту о-ва «Самолет» Н.П. Окуневу. В силу полномочий, предоставленных мне президиумом СРСКД, мною, впредь до утверждения рабочей группою президиума районного экономического комитета, назначен комиссаром всех московских учреждений В/о-ва Н.С. Григорьев. Сообщая об этом, предлагаю вам немедленно сдать ему все дела, имущество, денежные средства и сложить свои служебные обязанности, впредь до особого извещения. Комиссар А. Лукашев».

Что добавить по поводу этого манускрипта? Разве только то, что мое бывшее правительство, т. е. правление общества, никогда мне в бумагах своих ничего «не предлагало», «не предписывало», а всегда только «просило» сделать то-то и то-то.

<…>

Обокрадена Московская Патриаршая ризница. Похищена масса исторических драгоценностей на сумму не меньше чем 1 млн рублей.

14 февраля (1 февраля). Начался новый стиль, и продолжаются старые безобразия. Группа рабочих в 100–150 человек, конечно, по-красногвардейски вооруженных, назвавшихся анархистами, захватили купеческий клуб, якобы для «культурно-просветительных целей», и, кстати, обобрали находившихся в клубе посетителей, но не дочиста, а только на 1/3 оказавшихся у каждого денег. Про украденные богатства из Патриаршей ризницы говорят уже, что их было не на миллион, а на десятки миллионов и что ограбление произошло так, как будто охрана Кремля глядела на происходившее как на что-нибудь правомерное.

15 февраля (2 февраля). Хотя с переменой стиля праздник Сретения как бы прошел и думали, что сегодня не дадут даже праздновать его в церквях, но сами Советы решили все-таки попраздновать. В чем другом, а в этом вопросе раскола не произошло: так велика любовь россиянина к безделью!

В Петрограде на улице обобрали итальянского посла: взяли бумажник, документы и сняли с него шубу, шапку и перчатки.

Увы! Алексеев разбит наголову и бежал будто бы в Новочеркасск, где он объявил, что и Новочеркасску угрожает близкая опасность от большевиков. А дальше слухи еще хуже, † Застрелился Каледин, а в Киеве банда хулиганов явилась к митрополиту Владимиру, ограбили его, раздели, выгнали в Печерские горы и там убили. Обоим уже не житье было в такие «лукавые дни», как говорил покойный Владимир, но они были, безусловно, честные люди, честные и даровитые. Пускай политически они и не совсем были правы, но, Боже мой! – чего они не перенесли за последние годы, не желая изменить своих убеждений. Помяни их, Господи, во Царствии Твоем!

17 февраля (4 февраля). Киевская война продолжалась 12 дней. Убитых свыше 3000 чел.

<…>

Грабят без конца и без разбора: дворцы, ризницы, особняки, клубы, богатых, бедных. Грабят анархисты, грабят вообще люди на автомобилях и с винтовками. Кто они? Бог их ведает. На днях ограбили мою мать, брата, его дочь – увезли ночью из кладовой все, что там было у них: шубы, одежду, платья, обувь – все «буржуйное» сбережение. Хорошо, что никто не видел этого ограбления, а то, спаси Бог, кого-нибудь еще убили бы при этом.

<19 февраля (6 февраля), 20 февраля (7 февраля)>

21 февраля (8 февраля). Минск, Могилев и Режица[410] заняты германскими войсками. Эвакуируется Витебск, Полоцк и Ревель. Австрийцы вступили в Броды «по мирному договору с Украиной».

О Керенском пишут, что он сейчас в Норвегии, в г. Христиании.

Все «мягкие» вагоны изъяты из железнодорожного движения, и они сдаются в ремонт «в целях упрощения их внутреннего убранства».

Декретом Нар. ком. постановлено монополизировать на 5 лет и издать сочинения русских беллетристов, поэтов и критиков (всего 56 фамилий).

Хлеба все меньше, но за дорогую цену он находится, и теперь многие – уж не одни солдаты – стали промышлять таким делом: едут куда-нибудь в глубь России, купят там пуда 2 муки рублей за 40 и возвращаются в Москву, чтобы продать купленное за 200 или 300 р. И какие ни делают на них облавы, все-таки промысел этот развивается с каждым днем. «Мешочники» теперь в моде. У нас даже ночной сторож подал в домовой комитет прошение, в котором, ссылаясь на дороговизну жизни и невозможность существования с семьей на 250 р. в месяц, просит отпустить его, с сохранением содержания, «в мешочники на 6 дней».

<22 февраля (9 февраля) – 27 февраля (14 февраля)>

1 марта (16 февраля). На днях горели в Москве на Мясницкой улице интендантские склады. Погибло разных запасов на 70 млн руб. Говорят, что пожару предшествовали грабежи этих складов, и пожар, собственно, – заметение следов.

Из Петрограда уехали по финляндской дороге посольства: французское, великобританское, бельгийское и сербское. Эвакуируются из Петрограда Госбанк и некоторые министерства.

Кроме Москвы, многие города телеграфом сообщили Совету нар. ком., что они за продолжение войны, и Ленин заявил даже, что «если бы у нас было столько дисциплинированных и вооруженных полков, сколько имеется резолюций в пользу войны, то мы могли бы воевать с империалистами всего мира». То-то, товарищ!

«Анархисты в редакции „Утра России“», «Взрыв в поезде», «Запрещение езды на автомобилях», «Забастовка городских служащих», «Грабежи», «Угрожающая продовольственная опасность», «Контрибуции и аресты», «Смертный приговор», «Обложение буржуазии», «Расстрел крестного хода» – вот заголовки газетных сообщений, и это каждый день.

Неужто придет когда-нибудь такое время, когда чтение газеты будет удовольствием, то есть не будет в жизни таких ужасов, которые происходят теперь по всей «чресполосной России».

<2 марта (17 февраля) – 10 марта (25 февраля)>

12 марта (27 февраля). Сегодня должен бы быть великий праздник – годовщина русской революции, и его празднуют, то есть все учреждения и торговли закрыты, но ни колокольного звона, ни флагов, ни уличных манифестаций. И совсем не праздничное настроение: на улицах движения мало, кто идет или едет – на всех так и лежит печать уныния, разочарования или апатии ко всему окружающему. А для Москвы и еще бы праздник: вчера переехало сюда «правительство» во главе с Лениным. Значит, ее давнишняя мечта сделаться опять столицей осуществилась, но как это сейчас горько и постыло. Одним словом, сбылось «предсказание» Лермонтова, написанное им еще в 1830 году:

Настанет год, России черный год,

Когда царей корона упадет;

Забудет чернь к ним прежнюю любовь,

И пища многих будет смерть и кровь;

Когда детей, когда невинных жен

Низвергнутый не защитит закон;

Когда чума от смрадных, мертвых тел

Начнет бродить среди печальных сел,

Чтобы платком из хижин вызывать;

И станет глад сей бедный край терзать;

И зарево окрасит волны рек:

В тот день явится мощный человек,

И ты его узнаешь – и поймешь,

Зачем в руке его булатный нож.

И горе для тебя! – твой плач, твой стон

Ему тогда покажется смешон;

И будет все ужасно, мрачно в нем,

Как плащ его с возвышенным челом.

Газеты наполнены «юбилейными» статьями. Изо всех них один вывод: русская революция – как пушкинская старуха, требовавшая от золотой рыбки то новое корыто, то избы, то боярских хором, то царских палат, а потом оставшаяся при старом разбитом корыте.

Перелистывал прошлогоднюю запись этих дней и высчитал, что медовый месяц русской революции только и продолжался 1 месяц. А что к концу года получилось? В «Русск. вед.», например, отмечено, что за год мы потеряли Украину, Польшу, Прибалтийский край, Финляндию и часть западных и закавказских областей, что составляет 50 млн народонаселения. Но ведь скоро и Сибирь отойдет от нас, что же останется от великой Российской Федеративной Республики?

Предварительная цензура в Москве наконец отменена, но – надолго ли?

В «Новом слове» И.М. Гольдштейн делает интересные сопоставления, что стоили разные продукты до войны и что стоят теперь. Беру самое существенное, считая за фунт: мука пшеничная 7 к. и 3 р. 70 к., ржаная 5 к. и 3 р., рис 10 к. и 3 р. 25 к., картофель (мешок) 1 р. – 80 р., дрова (сажень) 15 р. – 140 р., керосин 5 к. – 60 к., масло сливочное 50 к. – 14 р., сыр 50 к. – 15 р., молоко (бутылка) 7 к. – 1 р. 50 к., яйца (десяток) 40 к. – 4 р. 20 к., судак 25 к. – 3 р. 50 к., кетовая икра 60 к. – 6 р. 50 к., курица 60 к. – 15 р., индейка 4 р. – 60 р., гусь 1 р. 50 к. – 40 р., рябчик 60 к. – 2 р. 50 к., мясо коровье 25 к. – 4 р. 50 к., колбаса 50 к. – 12 р., яблоки (шт.) 5 к. – 1 р. 50 к., апельсин 8 к. – 4 р., лимон 6 к. – 2 р., мед 45 к. – 9 р., сахар 15 к. – 10 р. Там же П. Ашевский^169 шутя отвечает на вопросы, что от чего осталось: «от царя – распутинские анекдоты», «от великой России – приятные воспоминания», «от Учредительного собрания – рожки да ножки», «от русской армии – Крыленко», «от русского флота – «нелюдимо наше море», «от солдат – мешочники», «от офицеров – намогильные кресты и другие знаки отличий», «от гражданина – панихиды», «от семи повешенных – семь расстрелянных», и «во что превратилась наша жизнь? – в каторгу. Каторга – в господствующее сословие. Война – в мир. Мир – в войну. Законы – в декреты. Суды – в самосуды», и т. д. в этом же роде. Очень недурно и очень «правильно»!

<…>

<14 мартя (1 марта) >

16 марта (3 марта). Суббота масленицы. И погода сделалась масленой – тепло с самого утра; снег тает.

Официально сообщено, что Одесса занята германо-австрийскими войсками. Считала ли «Новая жизнь» и эту потерю, когда подводила такие итоги наших потерь: территорией 707 т. кв. верст (4 %), населением 46 млн душ (26 %), посевами 28 млн десят. (27 %), урожаем 2900 млн пудов (37 %), ж.-д. дорогами 17 500 верст (26 %), фабр. – зав. производством 925 млн р. (33 %), мех. двигат. 575 т. сил (39 %), углем 1500 млн пуд. (75 %), чугуном 190 млн пуд. (73 %). Выдержит ли несчастная Россия такое кровопускание? «Батько (т. е. «обожаемый» Ленин), слышишь ли?»

Беспощадно реквизируются московские особняки и некоторые даже в драку большевиков с анархистами. Последние, когда захотят, – первым не уступят. Так было с особняком А.В. Морозова^170 в Лялином переулке. Там картины знаменитых художников, там редкое собрание старого фарфора, и сам Морозов просил, чтобы в особняке поселились какие-нибудь влиятельные большевики. Так и было сделано: начали переезжать чины Комиссариата путей сообщения, но прикатили на броневике анархисты и выгнали из особняка самого Морозова и его квартирантов-путейцев. Устраивают в особняке общежитие безработных, а фарфор обещают передать в «Национальный музей», который они предполагают устроить.

<17 марта (4 марта) – 18 марта (5 марта)>

19 марта (6 марта). Немцы, австрийцы и гайдамаки заняли Николаев и Херсон. Огромная добыча досталась немцам: в Николаеве заняты все судостроительные заводы, где много недостроенных дредноутов, крейсеров, миноносцев и подводных лодок. Кроме того, задержан весь русский торговый флот Одессы, Днепра и Дуная, что-то около 2, 5 тысяч судов. Везде в Одессе и Николаеве остались в пользу новых хозяев колоссальные продовольственные и военные запасы. Ну и Троцкий с Лениным: какие они тароватые для немецких буржуев! Тем и во сне не снился такой финал их нашествия на нашу разнесчастную страну. <…>

<20 марта (7 марта) – 24 марта (11 марта)>

26 марта (13 марта). <…> Херсон и Николаев, по сообщению советской печати, отняты у немцев большевиками.

Все находившиеся в Питере великие князья высланы или высылаются на жительство в Вологодскую, Вятскую и Пермскую губернии (куда кто хочет).

Дыбенко из-под ареста освобожден.

† Скончался один из лучших артистов Московского Малого театра Н.М. Подарин. Я очень любил его, это был прекрасный актер. Вечная ему память!

В московский популярный трактир «Мартьяныч» вчера в 6 ч. вечера явилась вооруженная шайка, состоящая всего из 6 чел., и обыскала всех посетителей, отобрав у них деньгами и ценностями что-то более 400 000 р. И кончилось все это без стрельбы, без сопротивления, без задержания, без погони. Привыкать стали. Скоро будут приходить за тем же и в храмы Божии – там-то эти эксперименты с несчастными буржуями будут проходить совсем тихо и мирно. Уж если в трактирах не кричат «караул», так в церквах и подавно помолчишь! Кстати, за молебнами теперь то и дело слышатся моления о здравии и спасении «заблудшего воина» такого-то. Это, должно быть, старозаветные мамаши скорбят за своих сынков, пристроившихся в какой-нибудь комиссариат или в Красную гвардию. Что-то чеховское: как в его «Панихиде» – записочка об упокоении «Блудницы».

<27 марта (14 марта) – 6 апреля (24 марта)>

9 апреля (27 марта), † Похоронили в Москве Савву Ивановича Мамонтова. Вечная ему память! Это был «буржуй» просвещенный, талантливый, энергичный и благородный. Был когда-то миллионером, владел железными дорогами, был меценатом – был и на скамье подсудимых, жизнь кончил хотя и в почете, но давно уже в тени и чуть ли не в нужде. История не забудет и его и где-нибудь упомянет о нем хоть вкратце, но, во всяком случае, добрым словом. <…>

<12 апреля (30 марта) – 17 апреля (4 апреля)>

19 апреля (6 апреля). Дыбенку, между прочим, обвиняют и в том, что он в салон-вагоне распивал со своим штабом водку прямо из бочонка. Вот как славно живут наши комиссары и министры.

Новочеркасск переходит из рук в руки. То его возьмут отряды Каледина, то опять советские войска. Сущая трагедия!

† А под Екатеринодаром[411] убит мортирой сам Корнилов. Когда он бежал из немецкого плена, я осудил его. Не сказал про него добрых слов и за всякие его дальнейшие похождения, но теперь мне его от души жалко. Вечная ему память! И не к лучшему ли для него такой чисто боевой конец? Знаем мы, как расправляются теперь революционеры со старыми генералами!

<20 апреля (7 апреля) – 27 апреля (14 апреля)>

28 апреля (15 апреля). В Пензе ставят первый в Европе памятник Карлу Марксу, а в Москве приступлено к снятию памятника Скобелеву[412]. Скобелев дал России – завоеванные области и славные победы, а что дал России, в частности Пензе, Карл Маркс?

<…>

Сегодня Вербное воскресенье. Погода чудесная, день солнечный – в тени не менее 16°, но Москва не на «вербе», как бывало, шумевшей на Красной площади. Теперь она на Девичьем поле и, как пишут газеты, малолюдна и невесела, а Красная площадь заселена теперь убиенными революционерами, самый же Кремль заперт и строго охраняется современными жандармами – латышами[413], ибо там «сами» живут, т. е. Ленин, Свердлов и их опричнина. Невероятно даже, чтобы Кремль был открыт и в наступающие святые дни Страстной и Пасхальной недели. Устраивая праздник 1-го Мая в среду Страстной недели, народные вожди хотят отучить русский народ «от предрассудков», т. е. от поклонения христианскому культу. Так на что же теперь ему Кремль, чудотворные иконы, гробницы Святых, гробницы Патриархов и Царей?

Ходят слухи, что Корнилов жив и здоров, а Дутов сбежал. Тем лучше.

<…>

<30 апреля (17 апреля)>

3 мая (20 апреля). В Страстную Среду 18-го апреля по приказу правителей Москва и вся верноподданная большевикам Русь праздновала Первое мая, нисколько не смущаясь совпадением пролетарского праздника с днем скорби о Христе. Решили, что печальный колокольный перезвон не помешает звукам Марсельезы и Интернационала, а на то обстоятельство, что такая музыка мешала богомолению верующих, – плюнули, конечно. Стоит толковать о таких предрассудках!

<…>

Как в старину «с появлением городового у обывателя появлялось патриотическое чувство» в виде флагов, развешиваемых в царские дни, так и теперь – объявили домовым комитетам и всяким заведениям, конторам и лавкам, чтобы дома были украшены красными флагами и занятия нигде не производились. Вот вам получился хоть подневольный, но всенародный праздник! Лично я не видел никакого торжества и не слышал даже музыки и песен, ибо «спасался» говением. Но говорят, а потом в газетах описывают, что праздновали не по-прошлогоднему. Не так было многолюдно и, в общем, очень скучно. Сами манифестанты, видимо, колебались, кем им быть в этот день: революционерами или просто «русскими», ведь в душе-то все-таки скребло напоминание, что Страстная Среда когда-то напевала им совсем другие песни. Зато флагов, флагов – целый океан. А разные «правительственные» здания, памятники и кое-где Кремлевские стены – вдосталь разукрашены кумачом, лентами, надписями, кистями и всякими ненужными выдумками; в одной Москве потрачено на это 200 000 р., а по всей России – многие миллионы. Вот вам и «ткань» нашлась, а мужик из хлебородной губернии не дает нам ни за какие деньги хлеба: на кой мне черт, говорит, ваши деньги, когда я хожу голый. Давайте мне рубашку, а я вам дам кусок хлеба.

<…>

Первого мая к вечеру огромное красное полотнище, закрывавшее изъяны, причиненные Никольским воротам во время Октябрьского переворота, когда была разбита икона Николая Чудотворца, порывом ветра было разорвано, и таким образом ясно обнажилось как раз то место, где скрывался под красной тканью образ. На другой день собралась к воротам огромная толпа людей, видавшая в этом чудо. По требованию верующих был совершен из Казанского собора к Никольским воротам крестный ход, и там отслужен молебен. А затем явились конные стражники и разогнали всех, сделав даже несколько выстрелов, к счастью, в воздух.

4 мая (21 апреля). Сегодня в 5 ч. утра было 3° мороза. «Майская погода отлетела с пришествием мая», т. е. холодно стало с 1-го мая по новому стилю. Посмотрел я сегодня на оставшиеся неубранными первомайские «убранства», какая во всем безвкусица, видно, что тут поработали футуристы, друзья министра искусств А.В. Луначарского. А этот, казенный теперь, красный цвет – как он скучен и пошл, когда нагроможден в таком изобилии и без примеси других цветов. Ах, как скучно по красоте, и как ясно теперь, что она неисправимо консервативна!

К празднику пара новых декретов: об отмене права завещать свою собственность каким-либо наследникам и о запрещении всякого дарения имущества на сумму свыше 10 000 р.

Не пропустил ли я записать еще об одном декрете: о национализации сахарных заводов?

Сегодняшние большевицкие газеты посвящены столетней памяти Карла Маркса, творца Интернационала. <…>

Царя опять потревожили: перевели его с супругой и наследником в Екатеринбург, княжны почему-то оставлены в Тобольске.

<…>

Высчитывают, сколько теперь стоит домашнего приготовления пасха, фунта в 3: творог 3 ф. – 9 р., полфунта масла – 7р., полфунта сметаны – 2 р., 1 ф. сахара – 11 р., палочка ванили – 1 р., 5 шт. яиц – 5 р. (да, да! по «вольной» цене яйцо уже стоит 1р.). Итого, не считая изюма, миндаля, теперь уже не заправляемых в пасху, – 35 р., а до войны такая пасха, нет, не такая, а с миндалем, изюмом и проч. сладостями, – обходилась всего в 1 р. 07 к.

Появились первые распоряжения о перемене названий московских улиц. Пресня Большая будет именоваться «Красной Пресней», Горбатый мост – «мостом 1905 года», Немецкая улица – «улицей Баумана» и т. д. Надолго ли эти новые названия? И почему Немецкую улицу не назвали «Пушкинской» – ведь дом, где родился Пушкин, и сейчас стоит там. При чем здесь Бауман^171, рядовой революционер, убитый в 1905 году, разве только потому этой улице дали его имя, что он погиб на ней? Но вот у стен Кремля сколько погибло революционеров, даже более знаменитых, чем Бауман, – но нельзя же Красной площади дать название, перечисляющее десятки имен.

<…>

5 мая (22 апреля). Христос воскресе!

9 мая (26 апреля). Пасха холодная. Утром все дни – легкие морозцы. Хотя наше неблаговерное правительство и игнорирует Православную Церковь, но от праздничного безделья не только не отказалось, но даже распространило его на целых 4 дня. Газеты вышли только сегодня и принесли ворох сенсационных известий: германские войска заняли Ростов н/Д и Таганрог; бывшую вел. княгиню Елизавету Федоровну^172 выслали из Москвы в Екатеринбург; бывшая императрица Мария Федоровна^173 переехала в Киев; бывший вел. кн. Николай Николаевич куда-то исчез из Крыма… <…>

15 мая (2 мая). <…>

Петроград уже накануне полной голодовки. Начались бунты, крики «довольно слов, давайте хлеба!». В Колпине расстреляли десятки людей. В Павловском Посаде на этой же почве дошло дело до того, что фабричные подожгли местный Совдеп, и там сгорело несколько членов Совета.

<…>

Вчера какой-то жулик сплел хитроумную интригу на почве доставления мне с Волги от нашего командира парохода муки, сахара и синьки. Надо было послать 640 р. денег, и эти деньги у моего посланного отняли (слава Богу, что хоть живой вернулся-то!). Узнав об этом, я, конечно, по-расстроился и шел домой, что называется, опустя голову. Видно, такой вид собакам не нравится, и одна из них почему-то на меня залаяла и два раза куснула. Видевший эту сцену гулявший на улице мальчик лет семи, не больше, принял почему-то не мою сторону, пострадавшую, а – «собачью», и не без сердца плюнул в мою спину и ударил своим кулачишком. Должно быть, этот юный пролетарий почуял во мне контрреволюционера, саботажника и спекулянта. А я, горемычный, шел далее обобранным, укушенным и оплеванным и думал: «Весь век учись, а все равно дураком умрешь!»

Но сегодня имел некоторую «компенсацию» за свое смирение в обидах и напастях. Сын принес мне с чем-то сто рублей, как излишек от своего, пока еще скромного, заработка. Он с недавнего времени поступил на службу, увы! – в военный комиссариат, по канцелярской части. Все понемногу становятся «соглашателями» с большевиками. Такова сила этих «неунывающих россиян». Керенский все подыскивал какие-то «нечеловеческие слова», чтобы заставить всех работать на пользу родины, а вот Ленин сыплет ими как из рога изобилия и заставляет всех работать, хочешь не хочешь, для разрушения России во имя интересов «мирового социализма», для нас и малопонятного, и, пожалуй, не очень нужного. И «мировой социализм» – такая же суета сует, суета всяческая, как и все, и вся!

17 мая (4 мая). <…>

«Товарищи», перевозившие Царя из Тобольска в Екатеринбург, хотели бы в своих сообщениях об этом путешествии еще раз поглумиться над несчастным Царем, его супругой и семьей, подчеркнуть его ограниченность, ее гордость и их презрение к царской фамилии, – но получается как раз обратное впечатление: хочется презирать самих палачей, а фигура Царя невольно растет и показывает нам, что это человек незаурядный. Какая-то высокая порядочность так и сквозит во всех его словах и поступках. Он необыкновенно прост, искренен и, что умилительнее всего, – покорен воле Божьей. Какая тирания – разлучить родителей с единственным больным сыном; он оставлен пока в Тобольске вместе с сестрами. Дай Бог им всем пережить эти бедствия и поскорее устроиться где-нибудь подальше от «товарищей». Я уверен, что они уже не мечтают о старом величии и не стремятся вернуть его. Действительно, «тяжела ты, шапка Мономаха!». И не в наше время поднимать ее, пусть она лежит себе в Оружейной палате (впрочем, теперь немудрено увидеть ее и на Сухаревке под полой какого-нибудь «товарища»).

<19 мая (6 мая), 21 мая (8 мая)>

23 мая (10 мая). Вчера мы, «национализированные» дельцы, получили советское распоряжение заниматься как в будни, но по случаю Николина дня такое распоряжение едва ли кем исполнялось. По крайней мере, крестный ход со всей Москвы к Никольским воротам, устроенный по распоряжению Патриарха в ознаменование недавнего чудесного происшествия с иконой святителя Николая, привлек народу видимо-невидимо. Очень заметен оказался «прирост» или «приход» черносотенцев, как называют теперь всех тех, кто не большевики. Прошедший крестный ход не был настолько многолюден, сколько этот. Как бывший тогда и теперь, должен это засвидетельствовать.

Ярославль уподобляется Пензе, мечтающей о памятнике Марксу. Перекрестил Большую Федоровскую улицу в Пролетарскую, Большую Линию – в Линию Социализма, Духовную улицу – в Республиканскую, Большую Нетечу (какое древнее интересное название!) – в Циммервальда. Дураки! – и больше ничего.

† Немцы опять «залетали» на Лондон. Убиты 37 и ранено 161 чел.

Погода переменная – вчера с утра свежо, но день – солнечный, теплый, а сегодня почти весь день дождь, и тепла не более пяти градусов.

В кои-то веки собрался наконец в театр. И удивился многому: во-первых, публика какая-то совершенно новая – дорогие места занимает молодежь красногвардейского и советского типа, нарядов не видно, все преувеличенно просто, оттого и красоты нет, и запах какой-то новый: смесь табачного дыма, самогонки и пота. Буржуи или не ходят уже по театрам, или нарочно переодеваются так, что и их не отличишь от демократии. А цены – и буржуев кусают: я сидел в 15-м ряду партера (у Корша[414]) и заплатил 5 р. 95 к. (в кассе). Поглядел, что дают в буфете, и ничего не взял: стакан чаю (кажется, без сахара) – 1 р., маленькое яблочко – 4 р., плитка шоколада (правда, большая) – 12 р., открытка-портрет —1 р., маленький пряник, заменяющий «печенье», – 1 р. 50 к., извозчик, которого, конечно, не нанял, с Трубной площади до Сухаревской твердо объявил свою цену 10 р. Уличного освещения в 11-м часу уже нигде нет. Но идти стало не жутко: окончательно все привыкли к «налетам» «товарищей» и смотрим на эти деяния, как лондонцы на немецких летчиков.

28 мая (15 мая). В воскресенье с 2 ч. дня и до самого вечера во всей Москве слышались не то выстрелы, не то взрывы оглушительной силы. Был такой час, в который эта канонада звуков не прерывалась. С восточной стороны города тянулся по всему городу густой, темный дым. Это был страшный пожар в Гавриковом переулке. Почти совершенно сгорела товарная станция Казанской ж. д. Как позднее выяснилось, пожар возник от поджога: там были вагоны с продовольствием, и охрана расхищала его, и затем понадобилось скрыть следы хищений, и в результате несколько десятков людей погибло и ранено от взрывов, падений горящих построек и вообще от пожарного бедствия. Сгорело несколько сот вагонов на платформах и до 200 – на путях. Между прочим, 22 со снарядами, предназначавшимися к отправке на «внутренний» фронт. В сотнях вагонов была масса продовольственных и мануфактурных грузов. Кроме того, сгорели станционные платформы и несколько домов на территории станции. Убытков и не сочтешь: по одним сведениям – на 40 млн, по другим – на все 300 млн.

<…>

Беднягу наследника Алексея Николаевича^174 наконец-то перевезли из Тобольска в Екатеринбург к своим родителям. При этом сообщают, что здоровье его неважное.

<29 мая (16 мая) – 18 июня (5 июня)>

22 июня (9 июня). Ужасная жара!

Несколько дней подряд газеты то сообщают, то опровергают слухи об убийстве Николая Второго. Очень бы хотелось, чтобы слухи эти оказались «преувеличенными». И без этого столько безобразия у нас!

<…>

<23 июня (10 июня), 27 июня (14 июня)>

28 июня (15 июня). Слава Богу, пока что с Николаем Вторым и его семьей ничего страшного не случилось. Все они оказались здравствующими и находятся в Екатеринбурге, о чем есть официальное сообщение.

<…>

<30 июня (17 июня) – 14 июля (1 июля)>

16 июля (3 июля). <…>

Дорожают яйца, молоко, мясо и все прочее. Первые доходят до 1 р. 20 к. за штуку, второе до 1 р. 80 к. за кружку, третье до 12 р. за фунт. Клубника уже спустилась до 3 р. фунт, но ее теперь лопают, как в прошлом году подсолнухи. Самый простой, незатейливый человек, вроде землекопа или рассыльного мальчика, держит себе в руке эдакий сверточек бумажный фунтика в два и благодушествует, выплевывая изо рта клубничную веточку, как подсолнечную шелуху. Приобщился и я к такому роскошному блюду. Сегодня наш георгиевский кавалер, бывший офицер, а теперь секретарь какого-то информационного отдела какого-то военного комиссариата, получил жалованье что-то рублей 600 за месяц, ну и угостил родителя «клубничкой». Если все «это» затянется еще на несколько месяцев, то, чего доброго, из моего сынка выработается целый комиссар.

<…>

Погода стоит чудесная и, вероятно, для «злаков» преполезная. И тепло, и дожди, и ясные дни – все в меру.

<17 июля (4 июля)>

19 июля (6 июля). Второй день невеселая, дождливая, прохладная погода, а новости – не приведи Бог, какие мрачные! Намекают в печати, а еще определеннее говорят: наш старый красавец Ярославль, знаменитый своими древними храмами, почти разрушен беспощадной артиллерийской стрельбой. Холера охватила всю Россию, мрут от нее в Петрограде, Москве, Нижнем, Царицыне и везде, где развевается новый флаг с буквами «Ресефесере», – мрут сотнями в день. Но в советских известиях обо всех этих всенародных бедствиях самые безучастные, сжатые сведения. Зато отмечено в ликующих выражениях подешевление клубники: «хорошую, красную можно уже купить за 2 р., а есть на болоте и за 70 к. – только мелкая». Так и читается между строк, что, мол, проклятые буржуи, – съели гриба!

††† Но самое скверное, самое страшное сообщено сегодня о том, что болезненно ожидалось целый год, – Императора Николая Второго расстреляли…

Вчера состоялось заседание Президиума ЦИК 5-го созыва, под председательством Свердлова и в присутствии Аванесова^175, Сосновского^176, Теодоровича, Владимирского^177, Максимова^178, Смидовича^179, Розенгольца^180, Митрофанова^181 и Розина^182, и на этом заседании оглашено, что в последние дни Екатеринбургу серьезно угрожали чехословаки, и ввиду этого Президиум Уральского областного совета постановил расстрелять Николая Романова, что и было приведено в исполнение 16-го июля.

«Жена и сын Николая Романова отправлены в надежное место». И Президиум ЦИК, обсудив это известие, постановил: «Всероссийский ЦИК, в лице своего Президиума, признает решение Уральского областного совета правильным».

Для того, должно быть, чтобы для «несознательных», т. е. не потерявших еще страха пред Богом и стыда пред добрыми людьми, эта горестная пилюля казалась сладенькой, Свердлов обещал опубликовать в ближайшее время собственноручные дневники Николая Второго, его жены и детей, а также письма Распутина^183 к Романовым. Бьют на людскую жажду ко всему пикантному.

В «Правде» по поводу трагического конца Николая Второго, конечно, передовица, повторившая давно известную и всем надоевшую легенду о «кровавости» расстрелянного Императора. Статья заканчивается так: «С двух сторон он был связан с империализмом разбойничьих государств Европы. Там будут плакать о нем. У русских рабочих и крестьян возникнет только одно желание: вбить хороший осиновый кол в эту, проклятую людьми, могилу». Так напутствуют молодые правители в «горния селения» своего старого предместника. Но смотрите, товарищи! Как бы вместо осинового кола эта историческая могила не вырастила пару хороших столбов с перекладиной. И Толстой верил в Бога не больше Свердлова, но почему-то начал «Анну Каренину» евангельским текстом: «Мне отмщение, и Аз воздам»[415].

А по моему простодушному мнению, на могиле Царя-мученика не осина будет расти, а прекрасные цветы. И насадят их не руки человеческие, а совесть народная, которая выявит себя если не в ближайшем будущем, то по прошествии времени, когда пройдет этот чад, угар, когда забряцают лиры и заговорят поэты. Родится и вырастет другой Пушкин, «прольет слезу над ранней урной» и возведет печальный образ несчастного Царя на благородную высоту, на которую он взлетел, собственно, свергаясь с царственной высоты в тундры сибирские. Вечная ему память и милость Божия на Суде Его Великом!

Покойный Император был моим ровесником. Мне почему-то никогда не верилось, и сейчас не верится, что он был таким, каким его безапелляционно считали не только социалисты, но и монархисты. Мне думается, что я не ошибаюсь, применяя к нему шекспировские слова: «В жизни высшее он званье человека – заслужил». В его предках было больше «царя», чем человека, а в нем больше «человека», чем царя. Вечная ему память! И никто не помешает мне молиться за упокой его души, и я должен это делать, потому что только в его царствование я и пожил. Было все: и бедствия, и неприятности, и утери, и разочарования, но не такие, какие предстоит пережить, включительно с предсмертными обстоятельствами; были и радости, и удачи, и приобретения, и очарования такие, каких уже никогда и нипочем впредь не будет.

Прости-прощай, самые лучшие два десятка моей полувековой жизни! Иду остальным путем уже ковыляя и нисколько не надеясь на лучшие времена. Вечная память своему невозвратному детству, юности, молодости и мужеству, а рабу Божиему, новопреставленному Николаю: Царство Небесное! †

Сноски

1 Гурко – Василий Иосифович Гурко (Ромейко-Гурко) (1864–1937), русский военный деятель, генерал от кавалерии. Главнокомандующий Западным фронтом.

2 Щегловитов – Иван Григорьевич Щегловитов (1861–1918), русский государственный деятель, министр юстиции Российской империи. Последний председатель Госсовета Российской империи (в 1917 г.).

3 Д.Д. Гримм – Давид Давидович Гримм (1864–1941), русский юрист, профессор, декан юридического факультета и ректор Императорского Санкт-Петербургского университета.

4 Родзянко – Михаил Владимирович Родзянко (1859–1924), русский политический деятель, один из лидеров партии октябристов. Председатель Государственной думы третьего и четвертого созывов. Один из лидеров Февральской революции 1917 г., в ходе которой возглавил Временный комитет Государственной думы.

5 Чхеидзе – Николай (Карло) Семенович Чхеидзе (1864–1926), политический деятель России и Грузии.

6 Милюков – Павел Николаевич Милюков (1859–1943), русский политический деятель, историк и публицист. Лидер кадетской партии. Министр иностранных дел Временного правительства в 1917 г.

7 Ефремов – Иван Николаевич Ефремов (1866–1945), государственный и общественный деятель. Министр юстиции и министр государственного призрения в 1917 г.

8 Керенский – Александр Федорович Керенский (1881–1970), русский политический и государственный деятель. Министр юстиции, затем военный и морской министр, министр-председатель Временного правительства и Верховный главнокомандующий (1917).

9 Левашов – Сергей Васильевич Левашов (Левашёв) (1857–1919), русский врач, государственный и общественный деятель.

10 Пуришкевич – Владимир Митрофанович Пуришкевич (1870–1920), русский политический деятель консервативных взглядов, монархист, черносотенец. Организатор и участник убийства Григория Распутина.

11 И.Д. Сытин – Иван Дмитриевич Сытин (1851–1934), русский предприниматель, книгоиздатель, просветитель.

12 Бубликов – Александр Александрович Бубликов (1875–1941), инженер путей сообщения. После Февральской революции – комиссар в Министерстве путей сообщения.

13 Гучков – Александр Иванович Гучков (1862–1936), русский политический деятель, лидер партии «Союз 17 октября». Военный и морской министр Временного правительства.

14 Сазонов – Сергей Дмитриевич Сазонов (1860–1927), русский государственный деятель, министр иностранных дел Российской империи в 1910–1916 гг.

15 Брусилов – Алексей Алексеевич Брусилов (1853–1926), русский военачальник и военный педагог, генерал от кавалерии, генерал-адъютант. Главнокомандующий Юго-Западным фронтом. В мае – июле 1917 г. являлся Верховным главнокомандующим.

16 Рузский – Николай Владимирович Рузский (1854–1918), русский военачальник, генерал от инфантерии. Главнокомандующий Северным фронтом.

17 Протопопов – Александр Дмитриевич Протопопов (1866–1918), русский политик, крупный помещик и промышленник, член Государственной думы от Симбирской губернии. Последний министр внутренних дел Российской империи.

18 Алексеев – Михаил Васильевич Алексеев (1857–1918), русский военачальник, генерал от инфантерии, генерал-адъютант. Во время Февральской революции 1917 г. выступил за отречение Николая II от престола и своими действиями способствовал принятию императором этого решения. Верховный главнокомандующий (апрель – май 1917 г.). Активный участник Белого движения в годы Гражданской войны в России.

19 Энгельгардт – Борис Александрович Энгельгардт (1877–1962), русский военный и политический деятель, первый революционный комендант Петрограда во время Февральской революции.

20 Маклаков – Василий Алексеевич Маклаков (1869–1957), русский адвокат, политический деятель. Член Государственной думы второго, третьего и четвертого созывов.

21 А.М. Никитин – Алексей Максимович Никитин (1876–1939), русский адвокат, политический деятель. Министр почт и телеграфов и министр внутренних дел Временного правительства.

22 С.М. Леонтьев – Сергей Михайлович Леонтьев (1879–1937), временно исполняющий обязанности московского градоначальника в 1917 г., затем товарищ министра внутренних дел Временного правительства.

23 Кн. Г.Е. Львов – князь Георгий Евгеньевич Львов (1861–1925), русский общественный и политический деятель. Во время Первой мировой войны председатель Земского союза и сопредседатель Земгора; во время Февральской революции – министр-председатель и министр внутренних дел первого Временного правительства.

24 Н.В. Некрасов – Николай Виссарионович Некрасов (1879–1940), инженер-технолог, политический деятель. Министр путей сообщения и министр финансов Временного правительства.

25 А.И. Коновалов – Александр Иванович Коновалов (1875–1949), промышленник, политический деятель. В дни Февральской революции член Временного комитета Государственной думы, затем министр торговли и промышленности.

26 А.А. Мануйлов – Александр Аполлонович Мануйлов (1861–1929), экономист, юрист, общественный и политический деятель.

27 А.И. Шингарев – Андрей Иванович Шингарев (1869–1918), врач, публицист, земский и политический деятель.

28 М.И. Терещенко – Михаил Иванович Терещенко (1886–1956), крупный землевладелец, сахарозаводчик, финансист, политический деятель. Министр финансов и министр иностранных дел Временного правительства.

29 И.В. Годнев – Иван Васильевич Годнев (1854–1919), русский политический деятель. Государственный контролер в составе Временного правительства.

30 В.И. Львов – князь Владимир Николаевич Львов (1872–1934), политический и общественный деятель. В дни Февральской революции член Временного комитета Государственной думы, затем обер-прокурор Синода.

31 В.В. Шульгин – Василий Витальевич Шульгин (1878–1976), русский политический и общественный деятель, публицист. Во время Февральской революции принял отречение из рук Николая II. Один из организаторов и идеологов Белого движения. Русский националист и монархист.

32 Фредерикс – граф Владимир Борисович Фредерикс (Фрйдрикс) (1838–1927), российский государственный деятель; последний министр Императорского Двора Российской империи.

33 Михаил Александрович – великий князь Михаил Александрович (1878–1918), младший брат Николая II; в его пользу Николай II отрекся от престола 2 марта 1917 г. Передал свои права Временному правительству. В марте 1918 г. по решению Совнаркома был отправлен в Пермь, в ночь с 12 на 13 июня 1918 г. убит большевиками.

34 Николай Второй – Николай II Александрович (1868–1918), император Всероссийский (1894–1917), старший сын императора Александра III и императрицы Марии Федоровны. Отрекся от престола в ходе Февральской революции 1917 года. С марта 1917 г. вместе с семьей находился под арестом, в июле 1918 г. расстрелян большевиками в Екатеринбурге. Прославлен (вместе с женой и детьми) в лике святых Русской Православной Церковью как страстотерпец в 2000 г., ранее, в 1981 г., прославлен Русской Зарубежной Церковью как мученик.

35 К.В. Розов – Константин Васильевич Розов (1874–1923), священнослужитель Русской Православной Церкви, великий архидиакон, клирик Успенского собора Московского Кремля.

36 Питирим – митрополит Питирим (в миру Павел Васильевич Окнов) (1858–1920), епископ Русской Православной Церкви; митрополит Петроградский и Ладожский.

37 Макарий – Макарий (в миру Михаил Андреевич Парвицкий – «Невский») (1835–1926), митрополит Московский и Коломенский.

38 Рибо – Александр Феликс Жозеф Рибо (1842–1923), французский политик и государственный деятель.

39 Непенин – Адриан (Андриан) Иванович Непенин (1871–1917), русский военно-морской деятель, вице-адмирал.

40 А.И. Южин – Александр Иванович Южин (настоящая фамилия Сумбатов) (1857–1927), русский и советский актер, драматург, театральный деятель.

41 А.П. Ольденбургский – принц Александр Петрович Ольденбургский (1844–1932), русский генерал от инфантерии, сенатор, член Государственного совета.

42 Сергей Михайлович – великий князь Сергей Михайлович (1869–1918), пятый из шести сыновей великого князя Михаила Николаевича и Ольги Федоровны, внук Николая I. Генерал от артиллерии.

43 Борис Владимирович – великий князь Борис Владимирович (1877–1943), третий сын великого князя Владимира Александровича и великой княгини Марии Павловны, внук императора Александра II. Во время Первой мировой войны являлся походным атаманом всех казачьих войск при императоре Николае II.

44 Николай Николаевич – великий князь Николай Николаевич (Младший) (1856–1929), Верховный главнокомандующий всеми сухопутными и морскими силами Российской империи в начале Первой мировой войны (1914–1915) и в мартовские дни 1917 г.

45 Александр Михайлович – великий князь Александр Михайлович (1866–1933), внук императора Николая I.

46 Николай Михайлович – великий князь Николай Михайлович (1859–1919), историк, археограф, коллекционер, меценат.

47 Дмитрий Константинович – великий князь Дмитрий Константинович Романов (1860–1919), внук Николая I. Генерал от кавалерии, генерал-адъютант.

48 Георгий Михайлович – великий князь Георгий Михайлович Романов (1863–1919), внук Николая I. Генерал-лейтенант, генерал-адъютант, во время Первой мировой войны состоял при Ставке Верховного главнокомандующего.

49 Гавриил Константинович – Гавриил Константинович Романов (1887–1955), князь императорской крови.

50 Георгий Константинович – Георгий Константинович Романов (1903–1938), князь императорской крови.

51 О.М. Меньшиков – Михаил Осипович Меньшиков (1859–1918), русский консервативный публицист, общественный деятель, один из идеологов русского националистического движения.

52 А.Н. Куропаткин – Алексей Николаевич Куропаткин (1848–1925), русский военный деятель, генерал от инфантерии.

53 Корнилов – Лавр Георгиевич Корнилов (1870–1918), военный деятель, генерал от инфантерии. В 1917 г. – главнокомандующий Юго-Западным фронтом, затем Верховный главнокомандующий. Один из руководителей Белого движения на юге России.

54 М.В. Челноков – Михаил Васильевич Челноков (1863–1935), политический и общественный деятель, кадет. Московский городской голова в 1915–1917 гг.

55 П. Оленин – Петр Алексеевич Оленин-Волгарь (1864–1926), русский писатель, драматург.

56 Драгомиров – Абрам Михайлович Драгомиров (1868–1955), военный деятель, генерал от кавалерии.

57 Щербачев – Дмитрий Григорьевич Щербачев (1857–1932), русский военачальник, генерал от инфантерии. В годы Гражданской войны – видный деятель Белого движения.

58 Переверзев – Павел Николаевич Переверзев (1871–1944), русский адвокат, политический деятель. Министр юстиции Временного правительства.

59 Чернов – Виктор Михайлович Чернов (1873–1952), русский политический деятель, публицист и революционер, один из основателей партии социалистов-революционеров и ее основной теоретик. Первый и последний председатель Учредительного собрания.

60 Церетели – Ираклий Георгиевич Церетели (1881–1959), политический деятель России и Грузии.

61 Скобелев – Матвей Иванович Скобелев (1885–1939), государственный и политический деятель, меньшевик.

62 Пешехонов – Алексей Васильевич Пешехонов (1867–1933), русский экономист, журналист, политический деятель. Министр продовольствия Временного правительства.

63 Гутор – Алексей Евгеньевич Гутор (1868–1938), русский и советский военачальник, генерал-лейтенант. Главнокомандующий Юго-Западным фронтом.

64 Жоффр – Жозеф Жак Сезер Жоффр (1852–1931), французский военный деятель, маршал Франции.

65 Китченер – Горацио Герберт Китченер (1850–1916), британский военный деятель.

66 Тихон – Патриарх Тихон (в миру Василий Иванович Беллавин) (1865–1925), епископ Православной Российской Церкви; с 21 ноября (4 декабря) 1917 г. Патриарх Московский и всея России, первый после восстановления патриаршества в России. Канонизирован в лике святителей в 1989 г.

67 А.Д. Самарин – Александр Дмитриевич Самарин (1868–1932), общественный и государственный деятель, московский губернский предводитель дворянства. Обер-прокурор Святейшего Синода (1915).

68 Кн. Шаховской – князь Дмитрий Иванович Шаховской (1861–1939), русский общественный и политический деятель. Министр государственного призрения Временного правительства.

69 В.А. Степанов – Василий Александрович Степанов (1872–1920), русский инженер и политик. При Временном правительстве – товарищ (заместитель) министра торговли и промышленности. Деятель Белого движения.

70 Троцкий – Лев Давидович Троцкий (Бронштейн) (1879–1940), революционный деятель, идеолог троцкизма. Один из организаторов Октябрьской революции 1917 г.

71 Ленин – Владимир Ильич Ульянов (основной псевдоним Ленин) (1870–1924), русский революционер, советский политический и государственный деятель, создатель Российской социал-демократической рабочей партии (большевиков), один из главных организаторов и руководителей Октябрьской революции 1917 г. в России.

72 Луначарский – Анатолий Васильевич Луначарский (1875–1933), русский революционер, советский государственный деятель, писатель, переводчик, публицист, критик, искусствовед. С октября 1917 г. по сентябрь 1929 г. – первый нарком просвещения РСФСР.

73 Зиновьев – Григорий Евсеевич Зиновьев (настоящая фамилия – Радомысльский) (1883–1936), революционер, советский политический и государственный деятель.

74 Каменев – Лев Борисович Каменев (Розенфельд) (1883–1936), российский революционер, советский партийный и государственный деятель.

75 Коллонтай – Александра Михайловна Коллонтай (урожд. Домонтович) (1872–1952), русская революционерка, государственный деятель и дипломат. Чрезвычайный и полномочный посол СССР. В 1917–1918 гг. была наркомом государственного призрения.

76 Стеклов – Юрий Михайлович Стеклов (настоящее имя Овший Моисеевич Нахамкис) (1873–1941), революционер и публицист, государственный и политический деятель, историк, редактор.

77 Рязанов – Давид Борисович Рязанов (настоящая фамилия Гольденбах) (1870–1938), деятель российского революционного и профсоюзного движения, историк, библиограф, архивист, видный марксовед.

78 Козловский – Мечислав Юльевич Козловский (1876–1927), юрист, участник российского, польского и литовского революционного движения. Один из авторов первых законов советской власти.

79 Рошаль – Семен Григорьевич Рошаль (1896–1917), революционер, большевик.

80 Раковский – Христиан Георгиевич Раковский (1873–1941), советский политический, государственный и дипломатический деятель. Участвовал в революционном движении на Балканах, во Франции, в Германии, России и Украине.

81 Максим Горький – Максим Горький (Алексей Максимович Пешков) (1868–1936), русский писатель, прозаик, драматург.

82 Бурцев – Владимир Львович Бурцев (1862–1942), русский публицист и издатель.

83 Деникин – Антон Иванович Деникин (1872–1947), русский военачальник, политический и общественный деятель, писатель, мемуарист, публицист и военный документалист. Генерал от инфантерии. Один из руководителей Белого движения.

84 Клембовский – Владислав Наполеонович (Владимир Николаевич) Клембовский (1860–1921), русский военачальник, генерал от инфантерии.

85 Величко – Константин Иванович Величко (1856–1927), русский военный инженер, заслуженный ординарный профессор Николаевской инженерной академии, инженер-генерал.

86 Савинков – Борис Викторович Савинков (1879–1925), революционер, террорист, русский политический деятель – один из лидеров партии эсеров.

87 Ермолова – Мария Николаевна Ермолова (1853–1928), русская драматическая актриса Малого театра.

88 Садовский – Пров Михайлович Садовский (Младший) (1874–1947), русский и советский актер, театральный режиссер.

89 Лешковская – Елена Константиновна Лешковская (Ляшковская) (1864–1925), русская актриса.

90 Н.И. Астров – Николай Иванович Астров (1868–1934), русский политический и общественный деятель, кадет. Московский городской голова в 1917 г.

91 В.Д. Набоков – Владимир Дмитриевич Набоков (1869–1922), русский юрист, политический деятель, журналист, публицист, один из организаторов и лидеров партии кадетов.

92 П.П. Новгородцев – Павел Иванович Новгородцев (1866–1924), русский юрист-правовед, философ, общественный и политический деятель.

93 А.Н. Хвостов – Алексей Николаевич Хвостов (1872–1918), русский государственный деятель, министр внутренних дел в 1915–1916 гг.

94 Винавер – Максим Моисеевич Винавер (1863–1926), российский юрист и политический деятель, один из лидеров партии кадетов.

95 П.П. Рябушинский – Павел Павлович Рябушинский (1871–1924), крупный промышленник и банкир, политический деятель.

96 С.Н. Третьяков – Сергей Николаевич Третьяков (1882–1944?), предприниматель, политический деятель. Председатель Экономического совета Временного правительства.

97 Прокопович – Сергей Николаевич Прокопович (1871–1955), русский экономист, политический деятель. Министр торговли и промышленности, министр продовольствия Временного правительства.

98 Николай Александрович Романов – см. Николай Второй.

99 Н.Д. Авксентьев – Николай Дмитриевич Авксентьев (1878–1943), русский политический деятель.

100 В.В. Руднев – Вадим Викторович Руднев (1874–1940), земский врач, публицист, общественный и политический деятель, член ЦК партии эсеров.

101 Брешко-Брешковская – Екатерина Константиновна Брешко-Брешковская (урожд. Вериго) (1844–1934), деятель русского революционного движения, одна из создателей и лидеров партии эсеров. Известна как «бабушка русской революции».

102 Кропоткин – князь Петр Алексеевич Кропоткин (1842–1921), русский революционер, ученый-географ и геоморфолог. Исследователь тектонического строения Сибири и Средней Азии и ледникового периода. Известный историк, философ и публицист, создатель идеологии анархо-коммунизма и один из самых влиятельных теоретиков анархизма.

103 Плеханов – Георгий Валентинович Плеханов (1856–1918), теоретик и пропагандист марксизма, философ, видный деятель российского и международного социалистического движения.

104 Владимир – митрополит Владимир (в миру Василий Никифорович Богоявленский) (1848–1918), епископ Русской Православной Церкви, митрополит Киевский и Галицкий. Прославлен как священномученик.

105 Вениамин – митрополит Вениамин (в миру Василий Павлович Казанский) (1873–1922), епископ Русской Православной Церкви; митрополит Петроградский и Гдовский. Расстрелян по приговору Петроградского ревтрибунала 13 августа 1922 г. Прославлен в лике святых в 1992 г.

106 Платон – митрополит Платон (в миру Порфирий Федорович Рождественский) (1866–1934), митрополит Тифлисский и Бакинский в 1917–1918 гг. Епископ Русско-Православной Греко-Кафолической Северо-Американской митрополии, с 1924 г. вне общения с Московским Патриархатом.

107 Леонид – католикос-патриарх Леонид (1861–1921), епископ Грузинской Православной Церкви, с 1918–1921 – католикос-патриарх Грузии.

108 Балашов – Петр Николаевич Балашёв (Балашов) (1871–1939), русский политический деятель.

109 Верховский – Александр Иванович Верховский (1886–1938), русский военный деятель. Последний военный министр Временного правительства.

110 Каледин – Алексей Максимович Каледин (1861–1918), русский военачальник, генерал от кавалерии, деятель Белого движения.

111 Родичев – Федор Измаилович Родичев (1856–1933), политический деятель, один из основателей и член ЦК партии кадетов.

112 Скобелев – Михаил Дмитриевич Скобелев (1843–1882), русский военачальник и стратег, генерал от инфантерии.

113 Юренев – Петр Петрович Юрёнев (1874–1943), инженер-путеец, общественный и государственный деятель, один из лидеров кадетской партии. Министр путей сообщения Временного правительства (1917).

114 Кокошкин – Федор Федорович Кокошкин (1871–1918), русский правовед, политический деятель, один из основателей партии кадетов. Государственный контролер Временного правительства.

115 Лукомский – Александр Сергеевич Лукомский (1868–1939), русский военачальник, генерал-лейтенант. Видный деятель Белого движения.

116 Марков – Сергей Леонидович Марков (1878–1918), русский военачальник, генерал-лейтенант, политический деятель, военный ученый и преподаватель.

117 Кисляков – Владимир Николаевич Кисляков (1875–1919), русский военачальник, генерал-майор. Товарищ министра путей сообщения на театре военных действий.

118 Рябцев – Константин Иванович Рябцев (1879–1919), полковник русской армии, правый эсер. В октябре 1917 года – командующий войсками Московского округа и участник сопротивления вооруженному восстанию большевиков в Москве.

119 Вердеревский – Дмитрий Николаевич Вердеревский (1873–1947), русский военно-морской деятель, контр-адмирал, морской министр Временного правительства.

120 Романовский – Иван Павлович Романовский (1877–1920), русский военачальник, генерал-майор, участник Русско-японской, Первой мировой и Гражданской войн. Видный деятель Белого движения на юге России.

121 Плющик-Плющевский – Юрий Николаевич Плющевский-Плю-щик (1877–1926), генерал-майор, участник Русско-японской и Первой мировой войн, Белого движения на юге России.

122 Богаевский – Африкан Петрович Богаевский (1872/1873-1934), русский военачальник, генерал. Один из руководителей Белого движения на юге России.

123 Анисимов – Василий Онисимович Афанасьев (псевдоним Василий Анисимович Анисимов) (1878–1938), революционер и пропагандист марксизма, деятель российского и международного социалистического движения, меньшевик.

124 Гоц – Абрам Рафаилович Гоц (1882–1940), политический деятель, социалист-революционер.

125 Дан – Федор Ильич Дан (настоящая фамилия Гурвич) (1871–1947), российский революционер и политический деятель, один из лидеров и теоретиков меньшевизма.

126 Хинчук – Лев Михайлович Хинчук (1868–1939), российский революционер, советский государственный деятель, дипломат.

127 Урнов – Василий Ефимович Урнов (? – после 1953), участник революционного движения, эсер. В 1917 г. был председателем Совета солдатских депутатов Москвы.

128 Леля – сын Никиты Потаповича Окунева.

129 Зарудный – Александр Сергеевич Зарудный (1863–1934), юрист, общественный и политический деятель. Министр юстиции в 1917 г.

130 Богданов – Борис Осипович Богданов (1884–1960), участник революционного движения, меньшевик, член исполкома Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов.

131 В.П. Ногин – Виктор Павлович Ногйн (1878–1924), революционер, в 1917 г. первый народный комиссар по делам торговли и промышленности.

132 Маниковский – Алексей Алексеевич Маниковский (1865–1920), генерал от артиллерии. Временно управляющий Военным министерством Временного правительства.

133 Карташев – Антон Владимирович Карташев (1875–1960), философ, богослов, политический деятель.

134 Н.М. Кишкин – Николай Михайлович Кишкин (1864–1930), врач-физиотерапевт, политический деятель. Один из лидеров партии кадетов. После Февральской революции комиссар Временного правительства в Москве, министр государственного призрения.

135 Ломов – Георгий Ипполитович Оппоков (А. Ломов) (1888–1938), советский государственный и политический деятель, народный комиссар юстиции.

136 Смирнов – Владимир Михайлович Смирнов (1887–1937), революционер, один из руководителей большевистского вооруженного восстания в Москве в 1917 г.

137 Усиевич – Григорий Александрович Усиевич (1890–1918), деятель революционного движения в России, большевик.

138 Муралов – Николай Иванович Муралов (1877–1937), деятель революционного движения. Большевик.

139 Константинов – Иван Федорович Константинов, член Российской социал-демократической рабочей партии (фракция объединенных интернационалистов).

140 Николаев – Михаил Федорович Николаев, меньшевик.

141 Тейтельбаум – М.И. Тейтельбаум, меньшевик.

142 И.И. Скворцов – Иван Иванович Скворцов (1870–1928), советский государственный и партийный деятель, историк, экономист, в 1917 г. – первый народный комиссар финансов РСФСР.

143 Рыков – Алексей Иванович Рыков (1881–1938), революционер, советский политический и государственный деятель, первый народный комиссар внутренних дел.

144 Милютин – Владимир Павлович Милютин (1884–1937), советский государственный деятель.

145 А.Г. Шляпников – Александр Гаврилович Шляпников (1885–1937), революционер, первый народный комиссар труда.

146 Г.И. Оппоков – см. Ломов.

147 И.А. Теодорович – Иван Адольфович Теодорович (1875–1937), российский революционер, советский государственный деятель, историк революционного движения, первый нарком по делам продовольствия.

148 Н.П. Авилов – Николай Павлович Глебов-Авилов (1887–1937), революционер, член Учредительного собрания, первый народный комиссар почт и телеграфов.

149 И.В. Джугашвили – Иосиф Виссарионович Сталин (настоящая фамилия – Джугашвили) (1878–1953), революционер грузинского происхождения, советский политический, государственный, военный и партийный деятель. С конца 1920-х – начала 1930-х гг. до своей смерти в 1953 г. Сталин был лидером Советского государства. Известен жесточайшими репрессиями во время своего правления.

150 В.А. Овсеенко – Владимир Александрович Антонов-Овсеенко (1883–1938), русский и украинский революционер, меньшевик до 1914 г., после Октябрьской революции – советский партийно-государственный и военный деятель, юрист, публицист.

151 И.В. Крыленко – Николай Васильевич Крыленко (1885–1938), советский государственный и партийный деятель, Верховный главнокомандующий российской армии после Октябрьской революции 1917 г.

152 И.Е. Дыбенко – Павел Ефимович Дыбенко (1889–1938), русский революционер, советский политический и военный деятель, первый народный комиссар по морским делам.

153 Муравьев – Михаил Артемьевич Муравьев (1880–1918), офицер русской императорской армии, революционер (эсер), командир отрядов Красной гвардии и Красной армии. 9 (22) декабря 1917 г. назначен начальником штаба по борьбе с контрреволюцией на юге России. 25 января (7 февраля) революционными матросами Муравьева был убит киевский митрополит Владимир.

154 Вильгельм – Вильгельм II (Фридрих Вильгельм Виктор Альберт Прусский) (1859–1941), последний германский император и прусский король (1888–1918), свергнут Ноябрьской революцией 1918 г.

155 Краснов – Петр Николаевич Краснов (1869–1947), генерал-майор русской императорской армии, атаман Всевеликого Войска Донского, военный и политический деятель, писатель и публицист.

156 Войтинский – Владимир Савельевич Войтинский (1885–1960), русский революционер и экономист.

157 Смирнов – Сергей Алексеевич Смирнов (1883–1956), русский предприниматель, государственный контролер Временного правительства.

158 Архиеп. Антоний – митрополит Антоний (в миру Алексей Павлович Храповицкий) (1863–1936), митрополит Киевский и Галицкий, основатель и первоиерарх Русской Православной Церкви Заграницей. Участник Поместного Собора 1917–1918 гг.

159 Архиеп. Арсений – митрополит Арсений (в миру Авксентий Георгиевич Стадницкий) (1862–1936), епископ Русской Православной Церкви. Участник Поместного Собора 1917–1918 гг.

160 Духонин – Николай Николаевич Духонин (1876–1917), русский военачальник, генерал-лейтенант, исполнял обязанности Верховного главнокомандующего Русской армией в ноябре – декабре 1917 г.

161 Гинденбург – Пауль Людвиг Ганс Антон фон Бёнекендорф унд фон Гйнденбург (1847–1934), немецкий военный и политический деятель.

162 Духов _ Александр Ильич Дутов (1879–1921), русский военачальник, генерал-лейтенант, герой Белого движения.

163 Князь Долгоруков – князь Павел Дмитриевич Долгоруков (1866–1927), общественный и политический деятель, крупный землевладелец, один из основателей партии кадетов.

164 Татьяна – великая княжна Татьяна Николаевна (1897–1918), вторая дочь императора Николая II и императрицы Александры Федоровны. Расстреляна вместе со своей семьей и слугами в ночь с 16 на 17 июля 1918 г. Канонизирована в лике страстотерпцев.

165 Стучка – Петр Иванович (Петерис Янович) Стучка (1865–1932), юрист, политический деятель. Большевик.

166 Гартман – Карл Роберт Эдуард фон Гартман (1842–1906), немецкий философ.

167 Свердлов – Яков Михайлович Свердлов (1885–1919), русский политический и государственный деятель, революционер, большевик.

168 Маркс – Карл Генрих Маркс (1818–1883), немецкий философ, социолог, экономист, писатель, общественный деятель. Вместе с Фридрихом Энгельсом – основатель марксизма.

169 П. Ашевский – Петр Александрович Подашевский (? – 1926), журналист, работавший под псевдонимом «Петр Ашевский» в газете «Русское слово».

170 А.В. Морозов – Алексей Викулович Морозов (1857–1934), русский промышленник, предприниматель, коллекционер, представитель династии промышленников Морозовых.

171 Бауман – Николай Эрнестович Бауман (1873–1905), русский революционер, большевик.

172 Елизавета Федоровна – Елизавета Федоровна (при рождении Елизавета Александра Луиза Алиса Гессен-Дармштадтская) (1864–1918), принцесса Гессен-Дармштадтская; в супружестве (за русским великим князем Сергеем Александровичем) великая княгиня царствующего дома Романовых. Основательница Марфо-Мариинской обители в Москве. Прославлена в лике святых Русской Православной Церкви.

173 Мария Федоровна – Мария Федоровна, при рождении Мария София Фредерика Дагмар (Дагмара) (1847–1928), российская императрица, супруга Александра III, мать императора Николая II.

174 Алексей Николаевич – Алексей Николаевич (Романов) (1904–1918), наследник-цесаревич и великий князь, пятый ребенок и единственный сын Николая II и Александры Федоровны. Расстрелян в ночь с 16 на 17 июля 1918 г. вместе с родителями, сестрами и слугами. Канонизирован Русской Православной Церковью как страстотерпец.

175 Аванесов – Варлаам Александрович Аванесов (Сурен Карпович Мартиросов/Мартиросян, 1884–1930), советский государственный деятель.

176 Сосновский – Лев Семенович Сосновский (1886–1937), русский революционер и советский политический деятель, журналист.

177 Владимирский – Михаил Федорович Владимирский (1874–1951), советский государственный и партийный деятель.

178 Максимов – Константин Гордеевич Максимов (1894–1937), русский революционер, советский политический деятель.

179 Смидович – Петр Гермогенович Смидович (1874–1935), советский партийный и государственный деятель.

180 Розенгольц – Аркадий Павлович Розенгольц (1889–1938), советский государственный и военный деятель.

181 Митрофанов – Алексей Христофорович Митрофанов (1879–1941), советский партийный и хозяйственный деятель.

182 Розин – Фриц (Фридрих) Адамович Розинь (Розинып) (1870-

1919), латышский революционер, марксист, издатель социал-демократической литературы, журналист, публицист.

183 Распутин – Григорий Ефимович Распутин (1869–1916), крестьянин села Покровское Тобольской губернии. Приобрел всемирную известность благодаря тому, что был другом семьи российского императора Николая II, который, как и все члены его семьи, считал Распутина святым старцем. Вокруг личности Распутина и влияния мифов о нем на судьбу Российской империи ведутся многочисленные споры.

Вместо заключения

С.Л. Фирсов. Роковые годы: движение навстречу русской смуте

Власть, общество и Церковь в эпоху Великой войны и революции 1917 г.

Начало XX в. для Российской империи было гранью эпох, изменением не только «цифры», но и «духа» времени. «Что-то в России ломалось, что-то оставалось позади, что-то, народившись или воскреснув, стремилось вперед… – вспоминала много лет спустя писательница З.Н. Гиппиус. – Куда? Это никому не было известно, но уже тогда, на рубеже веков, в воздухе чувствовалась трагедия. О, не всеми. Но очень многими, в очень многих».

Исторический «предел» может ощущаться и как нарастающий кризис, переживающийся страной не в экономической (или не только в экономической), но, прежде всего, в морально-нравственной и социально-психологической области – области человеческих отношений. Как показательны в этой связи слова отца Сергия Булгакова, характеризовавшего последние предвоенные годы: «Россия экономически росла стихийно и стремительно, духовно разлагаясь». Духовное разложение понималось отцом Сергием как потеря нравственных ориентиров в бурном море отечественной действительности, нивелировка личности, недостаточно оформленной и не выделившейся из абстрактной народной массы. В подобном контексте можно понять и страхи богоискателей, ощущавших исполненность христианства, и кризис официальной церковности, и рост хулиганства, захлестнувший Россию в период между двух революций – первой, 1905–1907 гг., и Февральской, 1917-го. По слову В.В. Розанова, «люди без идеалов внутри переходят в хулиганство. Вот русская революция». Сказал он это спустя всего два месяца после Февраля, но его заключения вполне возможно использовать и при характеристике предшествовавшего периода.

И хотя о конкретных «временах» и «сроках» умные наблюдатели старались не говорить, замечая, как, например, князь Е.Н. Трубецкой, что «сила весенних вод прямо пропорциональна количеству накопившегося за зиму снега». Это обстоятельство заставляло князя еще в 1908 г. «страшиться за будущее».

Страшился не только он. О своем страхе заявляли и русские философы и публицисты в знаменитом сборнике «Вехи», изданном в 1909 г. Касаясь трагедии отчуждения русского образованного общества от народа, один из них, М.О. Гершензон, обращал внимание на то, что на Западе «нет той метафизической розни, как у нас, или, по крайней мере, ее нет в такой степени, потому что нет глубокого качественного различия между душевным строем простолюдина и барина».

В начале 1910-х гг. в своем отчете обер-прокурору Св. Синода Екатеринославский епископ Агапит (Вишневский), чьи наблюдения оказались удивительно точными, разделил прихожан на три категории, самой малочисленной назвав людей русско-православного мировоззрения и старинного уклада жизни. Самой же большой категорией, по его мнению, были люди, чья вера не могла считаться ясной и не глубоко проникала в их жизнь. Настоящими ревнителями веры они не были, все силы отдавая организации своей бытовой жизни. «С утра до вечера, и в будни, и в праздники, они всегда в труде, в хлопотах, в суете и работе. Им „все некогда“, все не время, все недосуг. Храм Божий они посещают, но исправно только по большим праздникам, в воскресные же дни – изредка». К третьей категории владыка отнес по преимуществу представителей молодого поколения, которого коснулся «современный тлетворный дух отрицания и сомнения, дух гордыни и неповиновения». Они, писал епископ Агапит, «мечтают о новой революции, от которой ждут для себя „земного рая“, т. е. всяческих благ и удовольствий для тела, а главное – ничегонеделания». Этой, третьей, категории тогдашней деревни епископ Агапит более всего опасался, считая принадлежащих к ней лиц самым опасным элементом, для которого ничего святого нет.

Даже если допустить, что владыка несколько преувеличивал опасность, исходящую от деревенской молодежи, вкусившей изнанку городской культуры, все же следует признать: для тревоги основания имелись. О том, что русская деревня давно перестала быть патриархальной, что она таит в себе множество опасностей, писали тогда не только политики и представители духовенства; об этом громко говорили и русские публицисты, писатели – И.А. Бунин, И.А. Родионов, С. Подъячев и многие другие. «Дикость», «одичание», «ненависть» – все это слова из лексикона тех лет, «эпохи безвременья», как называли ее некоторые современники.

Это время моральных катаклизмов, время трагедии личности, чувствующей свое одиночество и незащищенность. Это время, тягостное для всех – и для «верхов», и для «низов». И представители образованной публики, и приобщившиеся за революционные годы к «политике» полуграмотные мужики чувствовали, что все идет «как-то не так». Отрешенность, равнодушие, страх и одновременно агрессивность, жестокость, стремление получить от жизни как можно больше – все это симптомы «безвременья», проявляющиеся и в деревенских бесчинствах, и в криминализации городов, и в увеличивающемся списке интеллигентных самоубийц.

Показательно в этой связи стихотворение Саши Черного «1909», где были такие слова по поводу наступившего Нового года:

Ну, как же тут не поздравлять?

Двенадцать месяцев опять

Мы будем спать и хныкать

И пальцем в небо тыкать.

Это «тыканье», безусловно, не следует забывать, когда речь заходит о предреволюционных годах, равно как не следует списывать «хныканье» на эпоху «столыпинской реакции». Ведь «реакция» – это всегда ответ на какой-либо раздражитель, в нашем случае – на революционные эксцессы 1905–1906 гг. «Реакция» не стала паллиативом, прививкой против новой революции, лишь на короткое время блокировав развитие социальной болезни. К тому же бороться с ней в условиях внешнеполитической нестабильности год от года становилось все труднее. Не только «интеллигентам», но и властям предержащим было от чего «хныкать». Ощущение надвигающейся неизбежной трагедии разделяла со своими современниками даже императрица Александра Федоровна, в те же предвоенные годы откровенно заявившая архимандриту Вениамину (Федченкову): «Ах, как трудно, как трудно жить! Так трудно, что и умереть хочется!»

Будущий владыка в то время составлял для императрицы справку о Григории Распутине, вскоре ставшем одной из наиболее скандальных фигур предреволюционной России. Волею сверхличных обстоятельств, именно он превратился в один из самых пререкаемых символов последних лет империи, камертоном тех нравственно-психологических настроений, которые поразили ее тогда. Не имея возможности рассуждать о Г. Распутине подробно (тем более что в последнее время вышло множество работ о нем, в том числе и апологетического направления), отметим только один момент, важный для данного разговора: за сравнительно короткий период времени его личность настолько растворилась в разных – большей частью скандальных – сплетнях, что отделить реальную жизнь «старца» от них стало практически невозможно. Он просто «утонул» в анекдоте, превратился в живую легенду. Слухи часто оказывают фатальное влияние на общественное мнение, отчасти их формируют. В истории русской революции 1917 г. имя Г. Распутина оказалось навсегда соединено с именем последнего самодержца, но соединено самым фальшивым образом. Если для самодержца он был представителем «простого народа», своеобразным «мужицким делегатом» перед престолом, то для большинства представителей образованного общества – либо сектантом, либо развратником, либо проходимцем. Часто все негативное соединялось в один узел. В тот период большинство критиков сибирского странника не могли и помыслить, что «и сама мысль о святом старце, водителе монарха, могла родиться только в России, в сердце царевом» (так в 1918 г. устами своего героя сказал отец Сергий Булгаков).

Время диктует свои правила восприятия: то, что для современников – безусловная «патология власти», для внимательных исследователей, пытающихся разобраться в перипетиях прошлого, может осмысливаться по-иному. Как бы то ни было, но Г. Распутин вошел в историю в качестве невольного «разрушителя» монархии, человека, невольно содействовавшего ее десакрализации. Жизнь соткана из парадоксов, одним из которых можно считать и то, что сибирский странник оказался первой жертвой Февраля: если начинать историю революции 1917 г. с 1 ноября 1916 г., когда в Государственной думе лидер партии кадетов П.Н. Милюков произнес свою знаменитую речь с обвинением верховной власти («глупость или измена?»), то убийство Г. Распутина, случившееся вскоре – 16 декабря, следует оценивать как своеобразное последствие этого выступления. Шла кровопролитная война, в советской историографии получившая наименование «империалистической», а тогда называвшаяся Великой Отечественной. Выступая против правительства, оппозиционные члены Государственной думы – и либералы, и националисты – вольно и невольно приближали революцию, о неизбежности которой еще в феврале 1914 г. предупреждал императора Николая II его старый сановник, бывший министр внутренних дел П.Н. Дурново. Пони мая, что в нездоровой морально-психологической ситуации рассчитывать на успешное ведение войны (в случае ее развязывания) не придется, экс-министр предсказал неизбежность новой революции. Его записка, своего рода «сивиллино пророчество», интересна прежде всего тем, что все, в ней предсказанное, состоялось. Сам П.Н. Дурново не дожил до революции, скончавшись в сентябре 1915 г., но его рассуждения о том, что война будет гибельной для монархии, подтвердил весь дальнейший ход истории. Записка настолько интересна, что следует дать обширные выдержки из нее.

«Центральным фактором переживаемого нами периода мировой истории, – писал Дурново, – является соперничество Англии и Германии. Это соперничество неминуемо должно привести к вооруженной борьбе между ними, исход которой, по всей вероятности, будет смертельным для побежденной стороны. Слишком уж несовместимы интересы этих двух государств, и одновременное великодержавное их существование рано или поздно окажется невозможным. <…> Предстоящее в результате отмеченного соперничества вооруженное столкновение ни в коем случае не может свестись к единоборчеству Англии и Германии. Слишком уж неравны их силы и вместе с тем недостаточно уязвимы они друг для друга. <…> Несомненно, поэтому, что Англия постарается прибегнуть к не раз с успехом испытанному ею средству и решится на вооруженное выступление, не иначе как обеспечив участие в войне на своей стороне стратегически более сильных держав. А так как Германия, в свою очередь, несомненно, не окажется изолированной, то будущая англо-германская война превратится в вооруженное между двумя группами держав столкновение, придерживающимися одна германской, другая английской ориентации.

До Русско-японской войны русская политика не придерживалась ни той, ни другой ориентации. Со времени царствования Александра III Россия находилась в оборонительном союзе с Францией, настолько прочном, что им обеспечивалось совместное выступление обоих государств в случае нападения на одно из них, но вместе с тем не настолько тесном, чтобы обязывать их непременно поддерживать вооруженною рукою все политические выступления и домогательства союзника. Одновременно Русский Двор поддерживал традиционно дружественные, основанные на родственных связях, отношения с Берлинским. Именно благодаря этой конъюнктуре в течение целого ряда лет мир между великими державами не нарушался, несмотря на обилие наличного в Европе горючего материала. <…>

Русско-японская война в корне изменила взаимоотношения великих держав и вывела Англию из ее обособленного положения. Как известно, во время Русско-японской войны Англия и Америка соблюдали благоприятственный нейтралитет по отношению к Японии, между тем как мы пользовались столь же благожелательным нейтралитетом Франции и Германии. Казалось бы, здесь должен был быть зародыш наиболее естественной для нас политической комбинации. Но после войны наша дипломатия совершила крутой поворот и определенно стала на путь сближения с Англией. В орбиту английской политики была втянута Франция, образовалась группа держав Тройственного Согласия с преобладающим в ней влиянием Англии, и столкновение с группирующимися вокруг Германии державами сделалось, рано или поздно, неизбежным. <…>

Главная тяжесть войны, несомненно, выпадет на нашу долю, так как Англия к принятию широкого участия в континентальной войне едва ли способна, а Франция, бедная людским материалом, при тех колоссальных потерях, которыми будет сопровождаться война при современных условиях военной техники, вероятно, будет придерживаться строго оборонительной тактики. Роль тарана, пробивающего самую толщу немецкой обороны, достанется нам, а между тем, сколько факторов будет против нас и сколько на них нам придется потратить и сил, и внимания. <…>

Готовы ли мы к столь упорной борьбе, которою, несомненно, окажется будущая война европейских народов? На этот вопрос приходится, не обинуясь, ответить отрицательно. Менее чем кто-либо, я склонен отрицать то многое, что сделано для нашей обороны со времени японской войны. Несомненно, однако, что это многое является недостаточным при тех невиданных размерах, в которых неизбежно будет протекать будущая война. <…> Бесспорно, в области обучения войск мы, по отзывам специалистов, достигли существенного улучшения по сравнению со временем, предшествовавшим японской войне. По отзывам тех же специалистов, наша полевая артиллерия не оставляет желать лучшего: ружье вполне удовлетворительно, снаряжение удобно и практично. Но бесспорно также, что в организации нашей обороны есть и существенные недочеты.

В этом отношении нужно, прежде всего, отметить недостаточность наших военных запасов, что, конечно, не может быть поставлено в вину военному ведомству, так как намеченные заготовительные планы далеко еще не выполнены полностью из-за малой производительности наших заводов. Эта недостаточность огневых запасов имеет тем большее значение, что, при зачаточном состоянии нашей промышленности, мы во время войны не будем иметь возможности домашними средствами восполнить выяснившиеся недохваты, а между тем с закрытием для нас как Балтийского, так и Черного морей ввоз недостающих нам предметов обороны из-за границы окажется невозможным.

Далее неблагоприятным для нашей обороны обстоятельством является вообще чрезмерная ее зависимость от иностранной промышленности, что, в связи с отмеченным уже прекращением сколько-нибудь удобных заграничных сообщений, создаст ряд трудноодолимых затруднений. Далеко недостаточно количество имеющейся у нас тяжелой артиллерии, значение которой доказано опытом японской войны, мало пулеметов. К организации нашей крепостной обороны почти не приступлено, и даже защищающая подступ к столице Ревельская крепость еще не закончена.

Сеть стратегических железных дорог недостаточна, и железные дороги обладают подвижным составом, быть может, достаточным для нормального движения, но не соответствующим тем колоссальным требованиям, которые будут предъявлены к нам в случае европейской войны. Наконец, не следует упускать из вида, что в предстоящей войне будут бороться наиболее культурные, технически развитые нации. Всякая война неизменно сопровождалась доселе новым словом в области военной техники, а техническая отсталость нашей промышленности не создает благоприятных условий для усвоения нами новых изобретений. <…>

Эта война потребует таких огромных расходов, которые во много раз превысят более чем сомнительные выгоды, полученные нами вследствие избавления от немецкого засилья. Мало того, последствием этой войны окажется такое экономическое положение, перед которым гнет германского капитала покажется легким.

Ведь не подлежит сомнению, что война потребует расходов, превышающих ограниченные финансовые ресурсы России. Придется обратиться к кредиту союзных и нейтральных государств, а он будет оказан не даром. Не стоит даже говорить о том, что случится, если война окончится для нас неудачно. Финансово-экономические последствия поражения не поддаются ни учету, ни даже предвидению и, без сомнения, отразятся полным развалом нашего народного хозяйства. Но даже победа сулит нам крайне неблагоприятные финансовые перспективы: вконец разоренная Германия не будет в состоянии возместить нам понесенные издержки. Продиктованный в интересах Англии мирный договор не даст ей возможности экономически оправиться настолько, чтобы даже впоследствии покрыть наши военные расходы. То немногое, что, может быть, удастся с нее урвать, придется делить с союзниками, и на нашу долю придутся ничтожные, по сравнению с военными издержками, крохи. А между тем военные займы придется платить не без нажима со стороны союзников. Ведь после крушения германского могущества мы уже более не будем им нужны. Мало того, возросшая вследствие победы политическая наша мощь побудит их ослабить нас хотя бы экономически. И вот неизбежно, даже после победоносного окончания войны, мы попадем в такую же финансовую экономическую кабалу к нашим кредиторам, по сравнению с которой наша теперешняя зависимость от германского капитала покажется идеалом. Как бы печально, однако, ни складывались экономические перспективы, открывающиеся нам как результат союза с Англией, следовательно, и войны с Германией, они все же отступают на второй план перед политическими последствиями этого, по существу своему, противоестественного союза.

Не следует упускать из вида, что Россия и Германия являются представительницами консервативного начала в цивилизованном мире, противоположного началу демократическому, воплощаемому Англией и, в несравненно меньшей степени, Францией. Как это ни странно, Англия, до мозга костей монархическая и консервативная дома, всегда во внешних своих сношениях выступала в качестве покровительницы самых демагогических стремлений, неизменно потворствуя всем народным движениям, направленным к ослаблению монархического начала.

С этой точки зрения борьба между Германией и Россией, независимо от ее исхода, глубоко нежелательна для обеих сторон, как, несомненно, сводящаяся к ослаблению мирового консервативного начала, единственным надежным оплотом которого являются названные две великие державы. Более того, нельзя не предвидеть, что, при исключительных условиях надвигающейся европейской войны, таковая, опять-таки независимо от ее исхода, представит смертельную опасность и для России, и для Германии. По глубокому убеждению, основанному на тщательном многолетнем изучении всех современных противогосударственных течений, в побежденной стране неминуемо разразится социальная революция, которая, силою вещей, перекинется и в страну-победительницу.

Слишком уж многочисленны те каналы, которыми, за много лет мирного сожительства, незримо соединены обе страны, чтобы коренные социальные потрясения, разыгравшиеся в одной из них, не отразились бы и в другой. <…> Особенно благоприятную почву для социальных потрясений представляет, конечно, Россия, где народные массы, несомненно, исповедуют принципы бессознательного социализма. <…>.

Крестьянин мечтает о даровом наделении его чужою землею, рабочий – о передаче ему всего капитала и прибылей фабриканта, и дальше этого их вожделения не идут. И стоит только широко кинуть эти лозунги в население, стоит только правительственной власти безвозбранно допустить агитацию в этом направлении, Россия, несомненно, будет ввергнута в анархию, пережитую ею в приснопамятный период смуты 1905–1906 гг. Война с Германией создаст исключительно благоприятные условия для такой агитации. <…> Неизбежны и военные неудачи – будем надеяться, частичные, – неизбежными окажутся и те или другие недочеты в нашем снабжении. При исключительной нервности нашего общества этим обстоятельствам будет придано преувеличенное значение, а при оппозиционности этого общества все будет поставлено в вину правительству.

Хорошо, если это последнее не сдастся и стойко заявит, что во время войны никакая критика государственной власти не допустима и решительно пресечет всякие оппозиционные выступления. При отсутствии у оппозиции серьезных корней в населении, этим дело и кончится. Не пошел в свое время народ за составителями Выборгского воззвания, точно так же не пойдет он за ними и теперь.

Но может случиться и худшее: правительственная власть пойдет на уступки, попробует войти в соглашение с оппозицией и этим ослабит себя к моменту выступления социалистических элементов. Хотя и звучит парадоксом, но соглашение с оппозицией в России безусловно ослабляет правительство. Дело в том, что наша оппозиция не хочет считаться с тем, никакой реальной силы она не представляет. Русская оппозиция сплошь интеллигентна, в этом ее слабость, тяте теше между интеллигенцией и народом у нас глубокая пропасть взаимного непонимания и недоверия. Необходим искусственный выборный закон, мало того, нужно еще и прямое воздействие правительственной власти, чтобы обеспечить в Гос. думу даже наиболее горячих защитников прав народных. Откажи им правительство в поддержке, предоставь выборы их естественному течению – и законодательные учреждения не увидели бы в самых стенах ни одного интеллигента, помимо нескольких агитаторов-демагогов. Как бы ни распинались о народном доверии к ним члены наших законодательных учреждений, крестьянин скорее поверит безземельному казенному чиновнику, чем помещику-октябристу, заседающему в Думе; рабочий с большим доверием отнесется к живущему на жалованье фабричному инспектору, чем к фабриканту-законодателю, хотя бы тот исповедовал все принципы кадетской партии.

<…> Требуя от правительственной власти ответственности перед классовым представительством и повиновения ею же искусственно созданному парламенту (вспомним знаменитое изречение В. Набокова: „Власть исполнительная да подчинится власти законодательной!“), наша оппозиция, в сущности, требует от правительства психологию дикаря, собственными руками мастерящего идола и затем с трепетом ему поклоняющегося.

Если война окончится победоносно, усмирение социалистического движения в конце концов не представит непреодолимых затруднений. Будут аграрные волнения на почве агитации за необходимость вознаграждения солдат дополнительной нарезкой земли, будут рабочие беспорядки при переходе от вероятно повышенных заработков военного времени к нормальным расценкам – и, надо надеяться, только этим и ограничится, пока не докатится до нас волна германской социальной революции. Но в случае неудачи, возможность которой при борьбе с таким противником, как Германия, нельзя не предвидеть, социальная революция, в самых крайних ее проявлениях, у нас неизбежна.

Как уже было указано, начнется с того, что все неудачи будут приписаны правительству. В законодательных учреждениях начнется яростная кампания против него, как результат которой в стране начнутся революционные выступления. Эти последние сразу же выдвинут социалистические лозунги, единственные, которые могут поднять и сгруппировать широкие слои населения, сначала черный передел, а засим и общий раздел всех ценностей и имуществ. Побежденная армия, лишившаяся к тому же за время войны наиболее надежного кадрового своего состава, охваченная в большей части стихийно общим крестьянским стремлением к земле, окажется слишком деморализованною, чтобы послужить оплотом законности и порядка. Законодательные учреждения и лишенные действительного авторитета в глазах народа оппозиционно-интеллигентные партии будут не в силах сдержать расходившиеся народные волны, ими же поднятые, и Россия будет ввергнута в беспросветную анархию, исход которой не поддается даже предвидению».

Впрочем, П.Н. Дурново, умный и проницательный политик, не признавал в этой записке одного только обстоятельства: если конфликт Германии и Англии неизбежен, то России придется принять в нем участие. Нейтральной она не будет, ее обязательно втянут в войну. Следовательно, нужно было выбирать не между войной и миром, а между войной против Германии или войной против Англии. А это означало, что никакого выбора (в смысле выбора «войны» или «мира») у русского царя не было. Наверное, данное обстоятельство можно назвать политической трагедией не только императора Николая II, но и России как самодержавной монархии: в 1914 г. изменить сценарий развития международных событий возможности не было. Война и стала прологом к русской революции 1917 г., открыв новую страницу всемирной истории. Собственно говоря, 1914 г. и знаменовал собой наступление в Европе, да и во всем остальном мире, XX века. Века, о котором точно и страшно сказал поэт:

Двадцатый век… еще бездомней,

Еще страшнее жизни мгла

(Еще чернее и огромней

Тень Люциферова крыла).

Но то – поэзия. Проза была впереди.

* * *

Календарный XX век ознаменовался углублением политических и экономических противоречий между крупнейшими европейскими странами, среди которых особая роль, безусловно, отводилась и Российской империи. К 1914 г. Европа была разделена на две крупнейшие военно-политические коалиции – Тройственный союз (1882 г.), объединявший Германию, Австро-Венгрию, Италию, и Антанту (от французского слова entente – соглашение), в которую входили Франция, Россия и Англия. При этом в отношениях между странами-союзницами не все было гладко. Германия, стремившаяся к новым колониальным захватам и устами своих политиков (прежде всего, императора Вильгельма II) заявлявшая о стремлении расширить собственное влияние в мире, встречала активное противодействие Франции и Англии. В свою очередь, Россия, первоначально не желавшая идти на открытую конфронтацию с Германией, ослабленная поражением в войне с Японией и революционными потрясениями 1905–1907 гг., вынуждена была лавировать. Часть представителей старой бюрократии и дворянства видели в Германии оплот консервативных принципов, а в Вильгельме II – носителя «истинно монархических традиций», близких по духу русскому самодержавию (среди высокопоставленных германофилов видное место занимал и упоминавшийся выше П.Н. Дурново). В 1905–1906 гг. и в 1911 г. европейская стабильность зависела от разрешения так называемого Марокканского кризиса, главной причиной которого были претензии Франции и Германии на господство в Марокко. В октябре 1908 г. Австро-Венгрия объявила об аннексии Боснии и Герцеговины, балканских территорий, с 1877 г. временно оккупированных ее войсками. Аннексия явилась тяжелым ударом для союзницы России – Сербии, давно мечтавшей получить эти области, которые дали бы ей не только пахотные земли, но и выход к морю. Без этого Сербия была осуждена на экономическое рабство перед Австрией. Германия целиком поддержала аннексию, совершенную правительством Австро-Венгрии, в результате чего позиции сторонников дальнейшего сближения России с Англией и Францией усилились, а германофилы потерпели поражение. Ситуация на Балканах еще более осложнилась в результате двух балканских войн – 1912 г. и 1913 г. В первой войне против Турции выступили страны Балканского союза – Черногория, Болгария, Сербия и Греция. Турецкое владычество на полуострове было окончательно сломлено, но мир между членами союза, не сумевшими договориться о территориальных приобретениях, укрепить не удалось: летом 1913 г. Болгария напала на тех, с кем ранее вместе сражалась против турок, – и проиграла. Симпатии России были на стороне Сербии, в то время как в Болгарии преобладали прогерманские настроения.

Балканские войны стали предвестием более грозных событий. Отношения между Антантой, с одной стороны, и Германией – Австро-Венгрией – с другой, становились все более и более натянутыми. Накануне войны в Германии правительство потребовало от Рейхстага (и получило) 1 млрд марок золотом на чрезвычайные военные расходы; во Франции совершился переход от двухлетней к трехлетней воинской повинности; в России Государственная дума приняла ряд законопроектов, которые должны были к 1916–1917 гг. значительно усилить численность и боеспособность русской армии. Вопрос о войне становился вопросом времени. Прекрасно понимали это стратеги Генерального штаба Германии, убежденные, что соотношение сил к началу 1914 г. – в пользу Тройственного союза. Именно тогда идея «превентивной» войны получила безоговорочную поддержку в военных и политических кругах Германии. Франция и Россия, полагали немцы, к войне не готовы, а Англия воевать не будет, сдерживае мая как бурными волнениями в Ирландии, так и усилившимся соперничеством с Россией из-за влияния в Персии. Так обстояли события, когда 28 июня (по григорианскому календарю, или нового стиля) 1914 г. всю Европу облетело известие об убийстве в городе Сараево сербским гимназистом Гаврилой Принципом наследника австрийского престола эрцгерцога Франца-Фердинанда. Это стало прекрасным поводом для Австро-Венгрии, подталкиваемой к войне Вильгельмом II: 23 июля (н. ст.) Сербии был предъявлен ультиматум, выполнение условий которого означало фактическую ликвидацию сербской независимости. 28 июля (н. ст.) Австро-Венгрия объявила войну Сербии. На следующий день Россия начала мобилизацию пограничных с Австро-Венгрией округов, а 30 июля (н. ст.) приступила к всеобщей мобилизации. Ультиматум Германии с требованием прекратить мобилизацию Россия игнорировала, прекрасно пони мая, что войны избежать не удастся.

Император, правда, стремился остановить стремительно развивавшиеся события, направив кайзеру Вильгельму II две телеграммы, предлагая ему принять посреднические функции и избежать кровопролития. Он заверял «кузена Вилли», что военные приготовления не означают еще войны, давал в этом свои гарантии и просил таких же гарантий от германского императора. Разумеется, никаких гарантий им получено не было. 1 августа (н. ст.) 1914 г. Германия объявила России войну. Вечером немецкий посол в Петербурге граф Пурталес явился к министру иностранных дел России С.Д. Сазонову и, получив ответ, что мобилизация не будет остановлена, вручил ноту своего правительства с объявлением войны. По недосмотру германского МИДа, в ней заключалось два варианта ответа. Что бы Россия устами своего министра ни сказала, ответ Германии был предопределен заранее. 3 августа (н. ст.) Германия объявила войну Франции. Спустя два дня, ввиду вторжения немецкой армии на территорию нейтральной Бельгии, войну Германии объявила и Англия. Через несколько дней Россия объявила о войне с Австро-Венгрией, указав, что в предстоящей борьбе она не одна: вместе с ней «доблестные союзники», стремящиеся «устранить наконец вечную угрозу германских держав общему миру и спокойствию».

В итоге в войну было втянуто 33 государства, включая Японию и Соединенные Штаты Америки.

Для России началась война, которая, несмотря на все принесенные жертвы, окончилась катастрофой. Но тогда об этом не думали.

Наоборот, общество охватила эйфория, были забыты прежние разногласия оппозиции и правительства. «Когда была объявлена война, – вспоминал много лет спустя владыка Вениамин (Федченков), – то по всей России пронеслось патриотическое движение. Народ в Петербурге коленопреклоненно (так мне помнится) стоял на площади перед Зимним дворцом, когда царь вышел на крыльцо. Но мое впечатление осталось такое, что в мирских сельских крестьянских массах (рабочих мало знал) воодушевления не было, а просто шли на смерть исполнять долг по защите Родины». Запомним эту фразу об отсутствии воодушевления, тем более что она принадлежала человеку, в 1920 г. возглавившему духовенство Вооруженных сил юга России – войск барона П.Н. Врангеля.

Впрочем, первоначально еще сохранялись радужные надежды на то, что война долго не продлится и Россия, совместно с союзниками, сумеет победить германские государства и союзную с ними Турцию. Надеждам этим, как известно, не суждено было сбыться.

Собственно, германский план войны на два фронта предусматривал вначале разгром Франции (за 6–8 недель), а затем уничтожение на Восточном фронте русской армии. План реализовать не удалось: Россия поддержала союзника в самый критический момент, введя свои войска (армии генералов П.К. фон Ренненкампфа и А.В. Самсонова) на территорию Восточной Пруссии. В результате немецкое командование вынуждено было снять несколько корпусов с западного направления и перебросить их на восток. Ослабленная таким образом в самый критический момент германская армия столкнулась в сентябре 1914 г. с французами на огромном протяжении у берегов реки Марны. После упорной битвы немцы вынуждены были отступить к северу, окопавшись приблизительно в 90 км от Парижа. План молниеносной войны (так называемый план графа Шлиффена) рухнул. Франция не была уничтожена в 6–8 недель.

Одновременно с боями в Восточной Пруссии с 18 августа началась Галицийская битва, в которой армии Юго-Западного фронта нанесли тяжелое поражение австро-венгерским армиям. 3 сентября (н. ст.) 1914 г. русские войска заняли австрийский город Львов, в последующее время осадив крепость Перемышль, укрепив за собой Галицию и часть австрийской Польши. Австро-венгерская армия настолько утратила боеспособность, что правительство этой страны стало сомневаться в возможности продолжения войны. Успешно действовали русские войска и против Турции, война которой была объявлена 2 ноября (н. ст.) 1914 г.

В 1915 г. германское командование приняло решение, обороняясь на западе, направить главный удар против России. Цель была очевидна: вывести Россию из войны, заключить выгодный мир, а затем всеми силами разгромить Францию и Англию. Наиболее значительной операцией на Восточном фронте в 1915 г. явился Горлицкий прорыв. Австрогерманским силам удалось 2 мая 1915 г. прорвать позиции 3-й русской армии, в результате чего весь Юго-Западный фронт с 10 мая (н. ст.) начал отступление. В мае-июне была оставлена завоеванная ранее Галиция. В июле 1915 г. потерпели поражение и русские войска в районе Варшавы. Польшу пришлось оставить. В итоге к октябрю 1915 г. русские армии закрепились на рубеже Риги, реки Западная Двина, Двинска, Ба-рановичей, Дубно и реки Стрыпы.

К этому времени против России действовало 107 дивизий противника, что составляло 54 % общих сил, боровшихся со странами Антанты. И тем не менее главная цель Германии – изменение хода войны – достигнута не была. Общая обстановка складывалась не в пользу противников Антанты. Изменить положение на Западном фронте в ходе Верденской операции, начавшейся в феврале 1916 г., германскому командованию не удалось: французы сумели удержать фронт. Русский Юго-Западный фронт также добился в 1916 г. крупных оперативных успехов: в мае в районе Луцка был прорван фронт противника. Австровенгерская армия потеряла свыше 1 млн убитыми и ранеными, более 400 тысяч солдат и офицеров попали в плен (русские потери составили полмиллиона человек). На Кавказском фронте Россия также имела определенные успехи: были взяты турецкие крепости Эрзурум, Трапезунд и Эрзинджан. В итоге к концу 1916 г. стратегическая инициатива перешла в руки Франции, Англии, России и их союзников. Германия, безуспешно искавшая возможность заключения мира, вынуждена была перейти на всех фронтах к стратегической обороне. Казалось, самое тяжелое время позади и можно надеяться на изменение хода событий, на почетный мир. Война, стоившая огромных человеческих жертв (1,7 млн убитыми и умершими от ран; 4,95 млн ранеными и 2,5 млн военнопленными) и колоссальных финансовых затрат (за годы войны только государственный долг России вырос с 5092 млн долларов до 25 406 млн долларов), должна была завершиться победоносно. Победа была украдена революцией, причем для таких противников самодержавия, как В.И. Ленин, важнее всего было не победить внешнего врага, а превратить «войну империалистическую в войну гражданскую».

Чаяния вождя мирового пролетариата в революционной России оказались реализованными. Гражданская война начала разгораться уже в 1917-м, когда в России произошла революция, перевернувшая весь ход русской социально-политической и общественной жизни и похоронившая монархическую государственность. Революция была вызвана целым рядом сложных причин, вынудивших императора Николая II 2 марта 1917 г. отречься от престола. Император отрекся за себя и за сына – в пользу брата великого князя Михаила Александровича, на что, без предварительного изменения закона о престолонаследии, не имел права. Идейный сторонник неограниченной власти, царь, очевидно, не видел особой ценности в ограниченной власти. Но дело было, как мы знаем, не только в этом.

Задаваясь вопросом о причинах падения российской монархии, любой исследователь неизбежно приходит к необходимости печальной констатации: в течение войны, особенно в результате неудач, вопрос о причинах экономической неподготовленности страны быстро переходит в политическую плоскость. Действительно, казенная военная промышленность не могла обеспечить армию снаряжением и боеприпасами в условиях затяжной войны. Переход же частной промышленности на производство вооружений был начат с опозданием и занял много времени. Железные дороги не справлялись с возросшим объемом перевозок, из-за чего уже в первые недели войны возникли трудности со снабжением промышленности и городов топливом и горючим. Экономическая неподготовленность страны усугублялась политическим кризисом.

По существу, после начала боевых действий в августе 1914 г. в России сложилась странная ситуация двоевластия: Совет министров пытался решать проблемы военного хозяйства, в то время как в дела тыла все чаще стали вмешиваться офицеры Ставки Верховного главнокомандующего, которым первоначально был назначен дядя царя, великий князь Николай Николаевич (Младший). Двоевластие Совета министров и Ставки быстро приобрело политическую окраску, незаметно Ставка превращалась в средоточие надежд официальной оппозиции монарху. Под нажимом Николая Николаевича в июне 1915 г. император пожертвовал четырьмя крайне консервативными министрами: внутренних дел Н.А. Маклаковым, военным В.А. Сухомлиновым, юстиции И.Г. Щегловитовым и обер-прокурором Св. Синода В.К. Саблером, а также согласился на возобновление заседаний Государственной думы, прерванных после вступления России в войну. Следствием летней сессии Думы 1915 г. стало создание системы органов военно-экономического регулирования – Особых совещаний, помогавших правительству решать вопросы, вызванные к жизни обстоятельствами военного времени. Летом 1915 г. в Государственной думе возник Прогрессивный блок, объединивший разные политические силы страны, как националистов, так и либералов. Создатели блока видели в нем «последнее средство спасти монархию» и были готовы на союз с властью, выступая с лозунгом «министерства доверия». Однако получить такое министерство не удалось. Кадровые изменения не были системными.

Проблема заключалась в том, что император не желал отказываться ни от каких прерогатив самодержавной власти, наказав за вмешательство во внутренние дела Верховного главнокомандующего – в конце августа 1915 г. Николай Николаевич был отправлен наместником на Кавказ. Вместо него во главе армии встал сам Николай II. Однако это назначение ничего не изменило в отношениях военных и гражданских властей. Кризис продолжал углубляться, еще активнее поползли лживые слухи о том, что императрица Александра Федоровна якобы «по прямому проводу» общается с Вильгельмом II, сообщая ему военные секреты России. Слухи о «предательстве» императрицы сопровождались также информацией о всевластии Г. Распутина, будоражили умы. «Роковое слово „измена“ произвело, по словам непосредственного свидетеля, А.И. Деникина, „потрясающее“ впечатление в армии; слухи об „измене“ сыграли огромную роль в настроении армии, в отношении и к династии, и к революции», – писал историк и общественный деятель С.П. Мельгунов.

Впрочем, недовольство Николаем II и его супругой с 1915 г. захватило даже членов дома Романовых, воспринимавших стремление царя ничего не менять как политическое самоубийство. Николай II верил, что после успешного завершения войны с Германией (на весну 1917 г. планировалось наступление) внутриполитические проблемы решать будет легче. В результате проблемы только множились, а недовольство росло. Власть все хуже могла справиться с продовольственным кризисом, для ликвидации которого в конце 1916 г. было решено ввести продразверстку. Но обязательные поставки, разложенные на губернии, не соответствовали товарным запасам. В сложившихся условиях недовольство столичных рабочих, усиленное войной, в начале 1917 г. слилось с озлобленностью солдат, вырванных из деревни, организованных и вооруженных. Нужен был только повод. Перебои с хлебом и стали таким поводом. Судьбу строя решили крестьянско-солдатские массы. За годы войны в них тоже произошла «революция возрастающих требований и ожиданий». К извечному крестьянскому ожиданию земли, обостренному тяготами, обрушившимися на деревню после 1914 г., добавилось ожидание скорого мира, во что бы то ни стало. Ситуация оказалась роковой для монархической государственности только потому, что логически вытекала из всей экономической и политической конъюнктуры, порожденной войной. «Голодный бунт» быстро перешел в революцию, опрокинув слабое и не пользовавшееся авторитетом царское правительство, как карточный домик. Памятуя о Записке П.Н. Дурново, можно лишь уверенно констатировать: «Все как по-писаному».

Что было дальше – хорошо известно из многих исторических, художественных и документальных источников. Бесценные дневники очевидцев событий, помещенные в данном сборнике, дополняют известную нам картину массой деталей, подробностей, фактов и ситуаций, пережитых ими в те «окаянные дни». Они создают мощную панораму и географию взглядов русских людей на русскую революцию и, возможно, помогут нам, их потомкам, продвинуться еще на шаг в понимании и осознании собственной истории.

О редакции «Встреча» «Встреча» – редакция художественной литературы с четко очерченным кругом тем и жанров

Люди и события, места и детали, традиция и быт, культура и вкусы – живая фактура истории на страницах уникальных изданий. История России, живая связь времен, бесценный личный опыт предыдущих поколений, генетический культурный и нравственный код – это та встреча, которой мы ищем в текстах наших авторов.

Жанры и направления «Встречи» – редчайшие дневниковые записи, мемуары и воспоминания, современная художественная проза.

Место «Встречи» – Россия. Современная, уходящая и ушедшая.

Время «Встречи» – конец XIX века, рубеж веков, двадцатое столетие.

Примечания

1

Государственное совещание. М.-Л., 1930. С. 62–63.

2

Там же. С. 201.

3

Там же. С. 286.

4

Россия и Первая мировая война: экономические проблемы, общественные настроения, международные отношения. Сборник статей. М., 2014. С. 415.

5

Государственное совещание. С. 59.

6

Там же. С. 264–265.

7

Там же. С. 64–65.

8

Там же. С. 173.

9

Там же. С. 172.

10

Там же. С. 173.

11

Там же. С. 5. Там же. С. 241.

12

Жильяр П. Император Николай II и его семья (Петергоф, сентябрь 1905 г. – Екатеринбург, май 1918 г.). Вена, 1921. С. 142–143.

13

Друцкой-Соколинский В.А. На службе Отечеству. Записки русского губернатора (1914–1918 гг.). Орел, 1994. С. 243–244.

14

Стремоухов П.П. Императрица Александра Федоровна в ее письмах // Русская летопись. 1924. Кн. 6. С. 75.

15

Жильяр П. Указ. соч. С. 144–145.

16

Мордвинов А.А. Отрывки из воспоминаний // Русская летопись. 1923. Кн. 5. С. 96.

17

Жильяр П. Указ. соч. С. 148.

18

Дубенский Д.Н. Как произошел переворот в России // Русская летопись. 1922. Кн. 3. С. 46.

19

Жильяр П. Указ. соч. С. 148.

20

Мельгунов С.П. Последний самодержец (Черты для характеристики Николая II). М., 1917. С. 4, 7, 9, 16.

21

Мельгунов С.П. На путях к дворцовому перевороту. Заговоры перед революцией 1917 г. М., 2003. С. 68, 69.

22

Там же. С. 199.

23

Там же. С. 68, 69.

24

Там же. С. 74.

25

Мельгунов С.П. Легенда о сепаратном мире. Канун революции. М., 2006. С. 19.

26

Там же. С. 604.

27

Подробнее см.: Куликов С.В. Народное представительство Российской империи (1906–1917 гг.) в контексте мирового конституционализма начала XX в.: сравнительный анализ // Таврические чтения 2009. Актуальные проблемы истории парламентаризма в России (1906–1917 гг.). Сборник научных статей. СПб., 2010. С. 16–28.

28

Жильяр П. Указ. соч. С. 151.

29

Гурко В.И. Черты и силуэты прошлого. Правительство и общественность в царствование Николая II в изображении современника. М., 2000. С. 427–428.

30

Михайловский Г.Н. Записки. Из истории российского Внешнеполитического ведомства. 1914–1920. В 2-х кн. М., 1993. Кн. 1. С. 445.

31

Ломоносов Ю.В. Воспоминания о Мартовской революции 1917 г. // Станкевич В.Б. Воспоминания. 1914–1919. Ломоносов Ю.В. Воспоминания о Мартовской революции 1917 г. М., 1994. С. 260.

32

Михайловский Г.Н. Указ. соч. Кн. 1. С. 364.

33

Лопухин В.Б. Записки бывшего директора Департамента Министерства иностранных дел. СПб., 2008. С. 304–305.

34

Михайловский Г.Н. Указ. соч. С. 349.

35

Набоков В.Д. Временное правительство. // Архив русской революции. 1921. Т. 1.С. 50.

36

Кофод К.А. 50 лет в России. 1878–1920. М., 1997. С. 256.

37

Тыркова А.В. То, чего больше не будет. На путях к свободе. М., 1998.

38

Лопухин В.Б. Указ. соч. С. 79–80.

39

Гурко В.И. Указ. соч. С. 241, 242.

40

Лопухин В.Б. Указ. соч. С. 79–80.

41

Милюков П.Н. Воспоминания. В 2-х т. М., 1991. Т. 2. С. 312.

42

Набоков В.Д. Указ. соч. С. 76–77.

43

Лодыженский А.А. Воспоминания. Париж, 1984. С. 90–91.

44

Куликов С.В. «Министерская чехарда» в России периода Первой мировой войны. Хроника событий (июль 1914 – февраль 1917). // Из глубины времен. 1994. Вып. 3. С. 43.

45

Куликов С.В. Временное правительство: кадровые перестановки (март – октябрь 1917) // Из глубины времен. 1996. Вып. 7. С. 27.

46

Лопухин В.Б. Указ. соч. С. 306.

47

Финансовое положение России перед Октябрьской революцией // Красный архив. 1927. Т. 25. С. 25, 26.

48

Краткий обзор деятельности Департамента Государственного казначейства. Декабрь 1918 г. // Экономическое положение России накануне Великой Октябрьской социалистической революции. Документы и материалы. Март – октябрь 1917 г. Ч. 2. М.-Л., 1957. С. 384.

49

Доклад министра финансов Н.В. Некрасова в Государственном совещании о состоянии финансов, основных принципах финансовой политики Временного правительства и деятельности Министерства финансов. 12 августа 1917 г. // Экономическое положение России… С. 412, 415.

50

Шмелев К. Ф. Указ. соч. С. 17.

51

Краткий обзор деятельности Департамента Государственного казначейства. Декабрь 1918 г. // Экономическое положение России… С. 383–384.

52

Шмелев К.Ф. Финансовая политика дореволюционной России и Советского Союза. М., 1926. С. 17.

53

Финансовое положение России перед Октябрьской революцией. С. 6.

54

Представление министра финансов Временному правительству о расширении эмиссионного права Государственного банка на 2 млрд руб. 6 октября 1917 г. // Экономическое положение России… С. 423, 424.

55

Финансовое положение России перед Октябрьской революцией. С. 28.

56

Дементьев Г.Д. Государственные доходы и расходы России и положение Государственного казначейства за время войны с Германией и Австро-Венгрией до конца 1917 г. Пг., 1917. С. 206.

57

Шмелев К. Ф. Указ. соч. С. 17.

58

История Министерства финансов России. В 4-х т. Т. 1. 1903–1917 гг. М., 2002. С. 206.

59

Доклад А.И. Буковецкого о состоянии финансов на I Всероссийской конференции фабрично-заводских комитетов. 19 октября 1917 г. // Экономическое положение России… С. 380.

60

Шмелев К. Ф. Указ. соч. С. 17.

61

История Министерства финансов России. С. 225.

62

Записка министров иностранных дел и финансов Временного правительства английскому правительству о предоставлении кредитов России до заключения нового русско-английского финансового соглашения. 22 июня 1917 г. // Экономическое положение России… С. 547.

63

Революционное движение в России после свержения самодержавия. М., 1957. С. 444–445.

64

Телеграмма К.Д. Набокова П.Н. Милюкову. 4 апреля 1917 г. // Экономическое положение России… С. 475.

65

Записка министров иностранных дел и финансов Временного правительства… С. 547.

66

Сидоров А.Л. Финансовое положение России в годы Первой мировой войны (1914–1917). М., 1960. С. 9.

67

Волобуев П.В. Экономическая политика Временного правительства. М., 1962. С. 378.

68

История Министерства финансов России. С. 206.

69

Доклад министра финансов Н.В. Некрасова… С. 412.

70

Куликов С.В. «Непотопляемый Барк»: финансист и политик // Барк П.Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. 1914–1917. В 2-х т. М., 2017. Т. 1. С. 74.

71

Доклад министра финансов Н.В. Некрасова… С. 413, 415.

72

Н.А. Соколов. Предварительное следствие 1919–1922 гг. // Российский архив. 1998. Т. 8. С. 221.

73

Декреты Советской власти. Т. 1. 25 октября 1917 г. – 16 марта 1918 г. М., 1957. С. 12–16.

74

Декреты Советской власти. Т. 1. 25 октября 1917 г. – 16 марта 1918 г. М., 1957. С. 12–16.

75

Петров Ю.А. К вопросу о финансовом положении России в годы Первой мировой войны // Россия и Первая мировая война… С. 18.

76

Питерские рабочие и «диктатура пролетариата». Октябрь 1917–1929. Экономические конфликты и политический протест. Сборник документов. СПб., 2000. С. 61.

77

Там же. С. 61.

78

Там же. С. 68.

79

Декреты Советской власти. С. 17–20.

80

Государственная дума. 1906–1917. Стенографические отчеты. В 5-ти т. М., 1995. Т. 1.С. 145.

81

Данилов В.П. Перераспределение земельного фонда России в результате Великой Октябрьской революции // Ленинский Декрет о земле в действии. Сборник статей. М., 1979. С. 272.

82

Государственная дума. С. 145.

83

Данилов В.П. Указ. соч. С. 284–287, 291.

84

Государственная дума. С. 146.

85

Питерские рабочие и «диктатура пролетариата». С. 62.

86

Горький А.М. Несвоевременные мысли. Заметки о революции и культуре. М., 1990. С. 185–186.

87

Билимович А.Д. Экономический строй освобожденной России. М., 2006.

88

Горький А.М. Несвоевременные мысли. Заметки о революции и культуре. М., 1990. С. 185–186.

89

Глазами петроградского чиновника // Нева. 1990. № 9. С. 203.

90

Шляпников А.Г. Октябрь // Утро Страны Советов. Воспоминания участников и очевидцев революционных событий в Петрограде 25 октября (7 ноября) 1917 г. – 10 марта 1918 г. Л., 1988. С. 129–130.

91

Лацис М.Я. Возникновение Народного комиссариата внутренних дел и организация власти на местах // Утро Страны Советов. С. 231.

92

Полянский В. Как начинал работать Народный комиссариат просвещения (Личные воспоминания) // Утро Страны Советов. С. 284.

93

Смирнов Н.Н. На переломе: российское учительство накануне и в дни революции 1917 г. СПб., 1994. С. 320, 360.

94

Урусов Л. В. Из дневника // Министерство иностранных дел России в годы Первой мировой войны. Сборник документов. Тула, 2014. С. 855.

95

Петерс Я.Х. Из воспоминаний о работе ВЧК в первый год революции // Утро Страны Советов. С. 248.

96

Трибуна государственных служащих. 1917. № 19 (11–17 ноября). Стлб. 3.

97

Петерс Я.Х. Указ. соч. С. 248.

98

Михайловский Г.Н. Указ. соч. Кн. 2. С. 50.

99

Демьянов А.А. Записки о подпольном Временном правительстве // Архив русской революции. 1922. Т. 7. С. 42.

100

Садуль Ж. Записки о большевистской революции (октябрь 1917 – январь 1919). М., 1990. С. 173.

101

Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т. 36. С. 178.

102

Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т. 36. С. 420–421.

103

Наследие А.В. Тырковой. Дневники. Письма. М., 2012. С. 218.

104

Тыркова А.В. То, чего больше не будет. На путях к свободе. М., 1998. С. 288.

105

Завадский С.В. На великом изломе (Отчет гражданина о пережитом в 1916–1917 гг.) // Архив русской революции. 1923. Т. 11. С. 19.

106

Тимашев Н. С. Роль П.А. Столыпина в русской истории // Бок М.П. Воспоминания о моем отце П.А. Столыпине. Н.-И., 1953. С. 8.

107

Кофод К.А. Указ. соч. С. 255.

108

Виноградов П.Г. Россия на распутье. Историко-публицистические статьи. М., 2008. С. 425.

109

Оболенский В.А. Моя жизнь. Мои современники. Париж, 1988. С. 334.

110

Керенский А.Ф. Трагедия династии Романовых. М., 2005. С. 134, 135.

111

Куликов С.В. Берлинский «Руль» и Рейхенгалльский съезд (Монархическая эмиграция в оценке политических оппонентов) // Русские в Германии (1914–1933). Сборник научных трудов. СПб., 1995. С. 35.

112

Думова Н.Г. Из истории Кадетской партии в 1917 г. // Исторические записки. 1972. Т. 90. С. 122.

113

Керенский А. Ф. Указ. соч. С. 149.

114

Струве П.Б. Patriotica. Политика, культура, религия, социализм. М., 1997. С. 440, 442.

115

Чичерин Б.Н. О народном представительстве. М., 1899. С. XVI–XVIL

116

Маклаков В.А. Первая Государственная дума. Воспоминания современника. 27 апреля – 8 июля 1906 г. М., 2006. С. 322.

117

На момент написания дневника Петербург уже назывался Петроградом, но автор записей, А.Н. Бенуа, внутренне не смог принять переименования города.

118

Александр Николаевич Бенуа вместе с Сергеем Павловичем Дягилевым был основателем художественного объединения «Мир искусства» (1898–1927) и одноименного журнала, издававшегося членами группы.

119

Эскиз Бенуа «Триумф Азии» для Казанского вокзала был утвержден в феврале 1916 г. Художник поручил написание панно Оресту Карловичу Аллегри.

120

L’Illustration («Иллюстрация») – французский еженедельный журнал (1843–1844), издававшийся в Париже. Журнал защищал христианские ценности и был русофильским во время франко-русского союза.

121

Названа по имени небесной покровительницы основательницы и попечительницы общины, светлейшей княгини Евгении Максимилиановны Романовской, герцогини Лейхтенбергской (1845–1925). Община имела свое издательство.

122

Гессена.

123

Издательство Гржебина, 1916–1918 гг.

124

В начале войны Лебедев заведовал химической частью завода «Нефтегаз», производившего толуол.

125

Прислуга в семье А.Н. Бенуа.

126

Прислуга в семье А.Н. Бенуа.

127

Винная монополия государства, действовавшая в России с 1893 по 1914 г., распространялась на очистку спирта и торговлю крепкими спиртными напитками. Монопольные цены на водку были хорошо согласованы со ставками акцизов и пошлин; массовый беднейший потребитель удовлетворялся казенной водкой, а состоятельный потребитель предпочитал все прочие напитки в свободной продаже. С началом Первой мировой войны торговля спиртными напитками была запрещена.

128

Историческое здание Министерства внутренних дел Российской империи было построено в 30-е гг. XIX в. по проекту итальянского архитектора Карла Росси.

129

Впавших в слабоумие (фр.).

130

Императорские конюшни в Петергофе были построены в середине XIX в. Николаем Леонтьевичем Бенуа, отцом Александра Николаевича Бенуа.

131

Стихотворение было написано 14 декабря 1914 г., но в нем, по признанию 3. Гиппиус, уже было предчувствие февральских и мартовских дней 1917-го.

Петроград

Кто посягнул на детище Петрово?

Кто совершенное деянье рук

Смел оскорбить, отняв хотя бы слово,

Смел изменить хотя 6 единый звук?

Не мы, не мы… Растерянная челядь,

Что, властвуя, сама боится нас!

Все мечутся да чьи-то ризы делят,

И всё дрожат за свой последний час.

Изменникам измены не позорны.

Придет отмщению своя пора!

Но стыдно тем, кто, весело-покорны,

С предателями предали Петра.

Чему бездарное в вас сердце радо?

Славянщине убогой? Иль тому,

Что к «Петрограду» рифм гулящих стадо

Крикливо льнет, как будто к своему?

Но близок день – и возгремят перуны…

На помощь, Медный Вождь, скорей, скорей!

Восстанет он, всё тот же, бледный, юный,

Всё тот же – в ризе пламенных ночей,

Во влажном визге ветреных раздолий

И в белоперистости вешних пург, —

Созданье революционной воли —

Прекрасно-страшный Петербург!

132

Ежедневная политическая, экономическая и литературная газета, выходившая в 1906–1917 гг.

133

Из квартиры Серебряковых.

134

«Правда» (с 1912 г.) – большевистская ежедневная газета, с 5 (18) марта 1917 г. выходившая как орган Центрального комитета и Петроградского комитета Российской социал-демократической рабочей партии (большевиков); «Земля и Воля» (1917–1918) – печатный орган эсеров, выходивший в Москве; «Известия СРиСД» – издание Советов рабочих и солдатских депутатов, выходившее с 1917 г.

135

Социал-демократ.

136

Издание меньшевиков-интернационалистов начало выходить в апреле 1917 г., в его редакцию входил М. Горький. Закрыто большевиками через год.

137

Нота министра иностранных дел России П. Н. Милюкова правительствам стран Антанты от 18 апреля (1 мая) 1917 г., разъясняющая позицию Временного правительства по вопросу войны. Заявление было откровенно провоенным, что вызвало протесты у Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, организовавшего антивоенные демонстрации.

138

Внутренний государственный заем, предложенный министром финансов М.И. Терещенко и проведенный Временным правительством России.

139

Социалиста-революционера.

140

Ежедневная газета партии большевиков, издававшаяся с апреля 1917 г. как печатный орган Военной организации при Петроградском совете рабочих и солдатских депутатов и преобразованная затем в орган Военной организации при Центральном комитете Российской социал-демократической рабочей партии (большевиков).

141

Имение Серебряковых в Курской губернии Российской империи (в настоящее время – село в Харьковской области Украины).

142

Нарицательное: стихотворение «Замучен тяжелой неволей» (1876) русского писателя, революционера-народника Григория Александровича Мачтета (1852–1901), ставшее революционной песней.

143

Так у автора дневника.

144

Прислуга в семье А.Н. Бенуа

145

Ресторан в Петербурге.

146

В действительности Николай Виссарионович Некрасов был назначен министром финансов.

147

Совр. Таллин.

148

Прислуга семьи А.Н. Бенуа.

149

«Биржевые ведомости» (1880–1917) – политико-экономическая газета умеренно-либерального направления.

150

Совр. Тернополь.

151

Жены и дочери.

152

Употребляя новое и непривычное для себя слово, Бенуа заключил его в кавычки. В начале XX в. очереди в магазинах, широко распространившиеся только с 1916 г., называли «хвостами».

153

Возможно, имеется в виду статья М. Горького «К демократии», опубликованная в «Новой жизни» 7 (20) ноября 1917 г.

154

Генрих Даниэль Гамбс (1764–1831) – мебельный мастер из Пруссии, работавший в Санкт-Петербурге.

155

Газета, печатный орган меныпевиков-ликвидаторов.

156

В период с декабря 1917 г. по май 1918 г. общественно-политическим течением сибирской интеллигенции (Сибирскими областниками) в борьбе за суверенизацию края были созданы свои органы власти, готовые принять автономное управление Сибирью.

157

Осенью 1917 г. Временное правительство, озабоченное приближением немецких войск к Петрограду, вынесло постановление о переносе основных государственных учреждений в Москву, однако в последующие несколько месяцев решительных действий предпринято не было.

158

Под этим названием после октября 1917 г. выходила газета «Речь».

159

В ходе первого этапа мирных переговоров в декабре 1917 г. Германия и ее союзники приняли советские предложения о мире.

160

Учредительного собрания, избранного в ноябре 1917 г. и созванного в январе 1918 г.

161

Былые времена (ит.).

162

День открытия Учредительного собрания.

163

В здании Смольного института благородных девиц во время революционных событий 1917 г. находился штаб большевиков.

164

Дворник.

165

Бывшая «Речь», закрытая большевиками в октябре 1917 г.

166

Д.В. Философов.

167

Немецкий линкор (дредноут) «Принц-регент Луитпольд», содействовавший высадке немецкого десанта в Ревеле.

168

Совета рабочих и солдатских депутатов.

169

Верховный главнокомандующий.

170

Часть экспонатов Эрмитажа была в августе – сентябре 1917 г. эвакуирована в Москву и размещена в Кремле.

171

Возможно, Екатерина Леонтьевна Бенуа (1883–1970).

172

Бывшая газета «Речь», закрытая большевиками осенью 1917 г. и выходившая в 1918 г. под другими названиями.

173

Общество поощрения художеств.

174

«Дети капитана Гранта».

175

Московская духовная академия.

176

Московское общество истории и древностей Российских (ОИДР) (1804–1929) – первое научное историческое общество в Российской империи, созданное для изучения и публикации документов по русской истории.

177

Сергиев Посад.

178

Биография Петра I, незаконченный труд Михаила Богословского.

179

В Троице-Сергиеву лавру, где находится Московская духовная академия.

180

Московский университет (совр. Московский государственный университет им. М.В. Ломоносова).

181

Линкор (или дредноут) российского флота «Императрица Мария». С лета 1916 г. – флагманский корабль вице-адмирала Александра Колчака. 20 октября 1916 г. на корабле произошел взрыв порохового погреба, корабль затонул. Колчак лично руководил операцией по спасению моряков.

182

Московские высшие женские курсы (1872–1918).

183

«Заём Свободы» – внутренний государственный заём, предложенный министром финансов М.И. Терещенко и проведенный Временным правительством России.

184

Сепаратный мирный договор (Брестский мир), подписанный 3 марта 1918 г. в Брест-Литовске представителями Советской России с одной стороны и Центральных держав (Германии, Австро-Венгрии, Османской империи и Болгарского царства) – с другой. Ознаменовал поражение Советской России и ее выход из Первой мировой войны.

185

Российская общественно-политическая газета (1863–1918), орган либеральной московской профессуры и земских деятелей.

186

Ежедневная дешевая газета Российской империи, после Февральской революции 1917 г. поддерживала буржуазное Временное правительство, выступала против большевиков.

187

Румянцевский музей – крупное собрание книг, монет, рукописей, других этнографических и исторических материалов (1828–1924), основанное графом Н.П. Румянцевым и первоначально находившееся в Петербурге, а затем подаренное Александром II Москве для создания в ней публичного музея.

188

Ирина Александровна Романова (1895–1970) – княжна императорской крови, в замужестве – княгиня Юсупова, графиня Сумарокова-Эльстон.

189

«Geschichte der Preussischen Politik», т. IV, о курфюрсте Фридрихе III, свидание с которым Петра я описываю. (Прим, авт.)

190

Петр Львович (Людвигович) Барк (1869–1937) – российский государственный деятель, последний министр финансов Российской империи (с мая 1914 г. по февраль 1917 г.).

191

Женские богословские курсы (1910–1917). В число их лекторов входили профессора Московской духовной академии.

192

«Апостольскими стопами», т. е. пешком (лат.).

193

Московское общество истории и древностей российских.

194

На основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования.

195

О мертвых или хорошо, или ничего (лат.).

196

Высшие женские курсы.

197

Журнал, возглавлявшийся Дмитрием Николаевичем Егоровым в 1916–1917 гг.

198

«О, как обманчива человеческая надежда, как хрупко счастье!» (Цицерон).

199

В результате предпринятого немцами 3 апреля (21 марта) 1917 г. наступления на реке Стоход с применением химических снарядов был разгромлен 3-й армейский корпус генерала Г.Е. Янушевского. Русские войска отступили на правый берег реки Стоход.

200

Конгресс ряда буржуазных и мелкобуржуазных партий, состоявшийся в Киеве 6–8 апреля 1917 г.

201

Нота министра иностранных дел России П. Н. Милюкова правительствам стран Антанты от 18 апреля (1 мая) 1917 г., разъясняющая позицию Временного правительства по вопросу войны. Заявление было откровенно провоенным, что вызвало протесты у Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, организовавшего антивоенные демонстрации.

202

1 (14) марта 1917 г. Петроградским советом рабочих и солдатских депутатов был издан приказ № 1, предписывавший немедленно создать выборные комитеты из представителей нижних чинов во всех воинских частях, подразделениях и службах, а также на кораблях.

203

Большевистская ежедневная газета, с 5 (18) марта 1917 г. выходившая как орган Центрального комитета и Петроградского комитета Российской социал-демократической рабочей партии (большевиков).

204

Дворцовый переворот 28 июня (9 июля) 1762 г., во время которого был свергнут император Петр III и на престол взошла его жена Екатерина II.

205

Одно из трех крупнейших российских дореволюционных пароходств на Волге. Обслуживало регулярные линии по Волге, Оке, Каме и Шексне. Московским агентом пароходства «Самолет» являлся в 1917 г. Никита Окунев, чьи дневники включены в наст, изд., с. 459.

206

Совр. Тернополь.

207

Председателем Московской городской думы был избран Осип Соломонович Минор (1861–1934), от партии эсеров.

208

Сосед Богословских по даче.

209

Неудовольствие, неприязнь (лат.).

210

Пс. 102:9.

211

После 1822 г. города Романов и Борисоглебск, стоящие на противоположных берегах Волги, были объединены в Романов-Борисоглебск. Совр. Тутаев.

212

Принадлежащую пароходству «Самолет».

213

Крестовоздвиженский (1658 г.).

214

Кафедральный собор (ит.).

215

Императорское Русское историческое общество (1866–1917); собирало, обрабатывало и публиковало материалы и документы, связанные с историей России.

216

Конференция прошла с 28 ноября по 3 декабря 1917 г. без участия России.

217

Томас Бабингтон Маколей (1800–1859) – британский государственный деятель, историк, поэт и прозаик Викторианской эпохи.

218

Императорское Русское археологическое общество (1846–1924).

219

Генри Джордж (1839–1897), американский политэконом, публицист и политик. В своих работах пропагандировал идею введения прогрессивного налога на землю как средства для достижения национализации земли буржуазным государством.

220

Священный союз (фр.).

221

Начало Февральской революции 1917 г.

222

«Паровозостроительный завод Русского общества машиностроительных заводов Гартмана в Луганске», основанный немецким промышленником Густавом Гартманом в 1896 г. В наст, время – Луганский тепловозостроительный завод.

223

Эти строки Юрий Владимирович Готье писал, находясь на даче в Весьегонском уезде Тверской губернии.

224

Социал-демократов и социалистов-революционеров.

225

Крайности сходятся (фр.).

226

Императорский Московский и Румянцевский музей – крупное собрание книг, монет, рукописей, других этнографических и исторических материалов (1828–1924), основанное графом Н.П. Румянцевым и первоначально находившееся в Петербурге, а затем подаренное Александром II Москве для создания в ней публичного музея.

227

В 1909–1924 гг. Ю.В. Готье заведовал библиотекой Румянцевского музея.

228

Великий страх (фр.).

229

Здесь: царская семья.

230

К вящей славе (лат.).

231

Всероссийское демократическое совещание представителей политических партий и общественных организаций проходило в Петрограде 14–22 сентября (27 сентября – 5 октября) 1917 г. Было созвано Советом рабочих и солдатских депутатов. Итогом стало создание Совета Российской республики (Предпарламента).

232

Историко-филологический факультет Московского университета.

233

Один из островов Моонзундского архипелага в восточной части Балтийского моря.

234

Московские высшие женские курсы (МВЖК), высшее учебное заведение для женщин в России (1872–1918).

235

Время революции 1905–1907 гг., когда 7 (20) – 18 (31) декабря 1905 г. беспорядки в Москве дошли до высшей точки и переросли в вооруженное восстание.

236

Совр. Пречистенский пер.

237

Через (лат.).

238

Энесы (народные социалисты), члены Трудовой народно-социалистической партии.

239

В Мертвом переулке жили родители Нины Николаевны Готье, жены Ю.В. Готье.

240

Эсерских, т. е. социалистов-революционеров.

241

Совр. Турку.

242

Дело прежде всего (англ.).

243

Св. мчц. Татианы.

244

Н.В. Крыленко.

245

Святейший Патриарх Тихон, избранный 5 (18) ноября 1917 г.

246

Александровское военное училище – военно-учебное заведение императорской России, готовившее офицеров пехоты. Во время московского большевистского переворота разместившиеся в училище офицерские отряды и юнкера оказали сопротивление Военно-революционному комитету. После интенсивного артиллерийского обстрела 3 ноября защитники сдались; училище было упразднено.

247

Депутаты Учредительного собрания от партии кадетов А.И. Шингарев и Ф.Ф. Кокошкин были арестованы в Петрограде 28 ноября (11 декабря) 1917 г.

248

Так Ю.В. Готье назвал Учредительное собрание, открытое 5 (18) января 1918 г. в Петрограде.

249

Крымская война 1853–1856 гг. между Российской империей и коалицией в составе Британской, Французской, Османской империй и Сардинского королевства.

250

Русско-турецкая война 1877–1878 гг. между Российской империей и союзными ей балканскими государствами (Румынией, Сербией и Черногорией) с одной стороны и Османской империей – с другой.

251

Русско-японская война (1904–1905) между Российской и Японской империями за контроль над Маньчжурией и Кореей.

252

Здесь: Александра II.

253

Условное название нереализованного проекта политической реформы, предложенного министром внутренних дел графом М. Т. Лорис-Меликовым на рассмотрение императора Александра II в январе 1881 г. Проект предусматривал первые шаги к постепенному конституционному ограничению самодержавия, что признавал сам Александр II.

254

В результате событий, происходивших в период с января 1905 г. по июнь 1907 г. в Российской империи, был учрежден парламент, ограничено самодержавие и проведены некоторые политические и социально-экономические реформы. Однако эти реформы не удовлетворили оппозиционеров и тем более революционеров; социальное напряжение, вызвавшее революцию 1905 г., не было разрешено, что привело в дальнейшем к революционным выступлениям 1917 г.

255

Речь идет о Синьхайской революции в Китае 1911–1912 гг., прекратившей существование Цинской империи и приведшей к образованию Китайской Республики.

256

Сунь Ятсен (1866–1925), китайский революционер.

257

В 1915 г. в Круглой бухте Севастополя была открыта авиационная станция, на которой базировались гидросамолеты.

258

Операция русской морской авиации 25 августа 1916 г. против австронемецких сил в Варне, при уходе эскадры она была атакована вражескими самолетами.

259

Пароход Черноморского флота «Император Николай I», перестроенный для несения гидросамолетов.

260

Ежедневная консервативно-либеральная газета (1868–1917), издавалась в Петербурге.

261

Люси́ Семплис Камилл Бенуа Демулен (1760–1794), французский адвокат, журналист и революционер, инициатор похода на Бастилию 14 июля 1789 г., положившего начало Великой французской революции. Несмотря на заикание, был прекрасным оратором.

262

«Союз русского народа» (СРН) (1905–1917), массовая черносотенная организация, выступавшая против революции и парламентаризма и за единение самодержца с народом в форме совещательного органа – Земского собора. В 1911 г. раскололся на две независимые друг от друга организации – СРН (обновленческий) и «Дубровинский» СРН (по имени его лидера А.И. Дубровина), первая из них признавала законодательную Государственную думу, вторая – ее отрицала.

263

Великий князь Николай Николаевич (Младший), занимавший пост Верховного главнокомандующего с июля 1914 г. по август 1915 г., несмотря на то, что под его руководством русская армия проиграла кампанию 1915 г., продолжал пользоваться большой популярностью в широких кругах населения. В декабре 1916 г. в Москве состоялось тайное совещание заговорщиков под председательством князя Г.Е. Львова. Предполагалось, что Николай II будет свергнут, а всероссийский престол займет вел. кн. Николай Николаевич. Однако от предложения занять престол, переданного ему 1 января 1917 г., великий князь отказался. Отрекаясь от престола 2 марта 1917 г., Николай II вновь назначил двоюродного дядю Верховным главнокомандующим, однако по совету Временного правительства Николай Николаевич отказался от этого поста.

264

Революционная народническая организация (1879–1887), ближайшей целью которой было принуждение правительства к демократическим реформам, конечной – замена монархии Романовых социальной республикой. Основным методом политической борьбы «Народной воли» являлся террор.

265

Похороны жертв революции.

266

Ежедневная дешевая газета Российской империи (1895–1918).

267

Ad patres – к праотцам (лат.).

268

Одесская консерватория была основана в 1913 г. на базе Одесского музыкального училища. В наст, время – Одесская национальная музыкальная академия им. А.В. Неждановой.

269

5 апреля (23 марта) 1917 г.

270

Кафе Робина и кафе «Fanconi», находившиеся друг напротив друга на углу Екатерининской и Ланжероновской улиц.

271

Летом 1916 г. Особая армия под командованием генерала В.М. Безобразова предприняла попытку прорвать австро-германскую оборону на реке Стоход и взять Ковель (Волынская губерния). Наступление окончилось неудачей, однако русские полки продолжали стоять на Стоходе до весны 1917 г., неся огромные потери.

272

Имеется в виду Заем Свободы – внутренний государственный заем, предложенный министром финансов М.И. Терещенко и проведенный Временным правительством России.

273

Солдатскими знаками офицерского ордена Св. Георгия.

274

Большевистская ежедневная газета, с 5 (18) марта 1917 г. выходившая как орган Центрального комитета и Петроградского комитета Российской социал-демократической рабочей партии (большевиков).

275

Псевдоним сатирика Б.Д. Флита, писавшего в одесских журналах после Февральской революции.

276

Еженедельный иллюстрированный популярный общественно-юридический журнал, издававшийся в Петрограде (1911–1917). Редактором-издателем журнала был известный экономист Александр Семенович Залшупин.

277

Военные формирования, состоявшие исключительно из женщин, создавались Временным правительством прежде всего с пропагандистской целью, однако принимали ограниченное участие и в боевых действиях. «Первая женская военная команда смерти Марии Бочкаревой» получила свое знамя 21 июня 1917 г.

278

В это время Центральная рада в Киеве объявила о присоединении Одесской губернии к Украине.

279

Кадеты – члены к.-д. партии, т. е. конституционные демократы.

280

Эсеры – члены с.-р. партии, т. е. социалисты-революционеры.

281

В ноябре 1917 г. Великобритания издала декларацию, где говорилось, что Британия «смотрит положительно на основание в Палестине национального дома для еврейского народа».

282

Центральный исполнительный комитет Советов Румынского фронта, Черноморского флота и Одессы.

283

Всероссийский исполнительный комитет Всероссийского железнодорожного союза (железнодорожного профсоюза).

284

Центральный исполнительный комитет военного флота.

285

Значение не установлено.

286

Верховный главнокомандующий.

287

В январе 1918 г. «Алмаз» принял участие в восстании Румчерода против власти Украинской Народной Рады и в установлении в Одессе советской власти. В Одессе осталась недобрая память об «Алмазе», матросы которого принимали активное участие в «углублении революции», а сам корабль был превращен в «большевистский застенок» – на нем разместился Морской военный трибунал. Задержанных офицеров бросали в судовые печи или раздевали на палубе и, обливая водой на морозе, дожидались, пока обреченные не покрывались коркой льда, а затем уже сбрасывали ледяную глыбу в море. В обстреле Зимнего дворца «Алмаз» не участвовал, хотя и находился ранее на Балтийском флоте.

288

Бронированный.

289

Ежедневная литературная, коммерческая и справочная газета, выходила в Одессе на русском языке с 1884 г. по февраль 1920 г. (за исключением периодов большевистского режима в городе).

290

Совр. Белгород-Днестровский.

291

По условиям Брестского мира, заключенного 3 марта 1918 г., Украина отторгалась от Советской России и должна была стать германским протекторатом или войти в состав Германии.

292

«Новороссийский механический и чугунолитейный завод» (Паевое товарищество Беллино-Фендерих), основанный в 1865 г. в Одессе. Впоследствии – Одесский станкостроительный завод им. В. И. Ленина, затем Стерлита-макский станкостроительный завод.

293

Третий по мощности в Российской империи завод аэропланов, основанный предпринимателем А.А. Анатрой в 1913 г.

294

Дипломатическая миссия, направленная американским правительством в Россию во время революции 1917 г.

295

Ежедневная газета (издавалась с 1877 г.).

296

Сатирический еженедельник в Германии, издававшийся с 1896 по 1944 г. в Мюнхене.

297

«Плач мадам…» (фр.).

298

Битва 26 августа 1346 г. стала одним из важнейших сражений Столетней войны. Сочетание новых видов оружия и тактики, примененных англичанами в битве, привело многих историков к выводу о том, что битва при Креси стала началом конца рыцарства.

299

«Стреляйте, господа англичане» (фр.).

300

«Начинайте вы, господа французы» (фр.).

301

Одна из крупнейших провинциальных газет Российской империи, издавалась на русском языке в Харькове с 1880 по 1918 г.

302

Президент США Томас Вильсон 21 декабря 1916 г. предложил всем воюющим державам изложить свои взгляды на условиях, на которых войне мог бы быть положен конец.

303

Ежедневная общественно-политическая газета, выходившая в Москве с 1863 г. по март 1918 г.

304

Ежедневная политическая, общественная и литературная газета, издававшаяся в 1916–1917 гг. в Петрограде.

305

Политико-экономическая газета умеренно-либерального направления; выходила в Петербурге в 1880–1917 гг.

306

Имеется в виду газета «Южный край».

307

Печатный орган торгово-промышленных кругов и официоз Партии прогрессистов.

308

Ежедневная газета, выходившая в Полтаве в 1913–1917 гг.

309

Статья В.Г. Короленко «Отечество в опасности» была опубликована в № 58 «Русских Ведомостей» за 14 марта 1917 г.

310

I Рассказ опубликован в журнале «Северный вестник», 1886, № 10[12]. Вошел в Полное собрание сочинений В.Г. Короленко 1914 г.

311

Совр. Тернополь.

312

Ежедневная газета, орган Исполнительного комитета Юго-Западного фронта. Издавалась в г. Бердичеве с 1(14) сентября по 26 ноября (9 декабря) 1917 г.

313

Популярный еженедельный журнал с приложениями, издавался в Петербурге с 1869 г. по сентябрь 1918 г.

314

Программный документ, которым Украина была провозглашена республикой.

315

«День» – газета, печатный орган меныневиков-ликвидаторов.

316

Сравнение – не доказательство (фр.).

317

Ежемесячный литературный и научный журнал, издававшийся в Санкт-Петербурге с 1876 по 1918 г.

318

Несогласных (фр.).

319

Т. н. Кровавое воскресенье – разгон 9 января 1905 г. рабочего шествия в Петербурге, повлекший гибель более 120 человек и послуживший толчком к началу Первой русской революции.

320

Печатный орган Полтавской рады рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.

321

Военные формирования, созданные при поддержке Украинской рады.

322

Украинский полк Богдана Хмельницкого.

323

«История моего современника», крупнейшее произведение В.Г. Короленко, над которым он работал более 15 лет.

324

Район г. Полтавы.

325

«Большевизм» как «бытовое явление» – повсеместное злоупотребление «близостью к большевикам» для решения узкокорыстных целей и задач.

326

Немцами и украинцами. По условиям Брестского мирного договора, подписанного 3(16) марта 1918 г., Россия обязывалась заключить мир с Украинской Центральной радой и признать независимость Украины. Советские части продержались в Ромодане почти целый год, с января 1917 г.

w Полтавская газета.

327

В августе 1916 г. Раковский был арестован по обвинениям в распространении пораженческих настроений и шпионаже в пользу Австрии и Германии.

328

В 1917 г. революционными матросами М.А. Муравьева был убит киевский митрополит Владимир. Из слов самого Муравьева: «Мы идем огнем и мечом устанавливать советскую власть. Я занял город, бил по дворцам и церквям… бил, никому не давая пощады!»

329

Украинские националисты подвергали издевательствам арестованных в здании бывшей полтавской духовной семинарии, где располагалось юнкерское училище, эвакуированное из Вильно.

Газета была вскоре закрыта немцами за вредное направление.

330

Небольшая, но местами глубокая река; протекает по болотистой местности Волынской области Украины, разделяясь на многочисленные рукава (отсюда происходит ее название: «сто» и «ход»). По этой реке в 1916 г. проходила линия фронта между русскими и австро-германскими войсками.

331

Императорская придворная певческая капелла; основана в 1713 г. в Петербурге.

332

Владимирское военное училище (1910–1917) в Петербурге (Петрограде).

333

К. Ананьев возвращается в своем дневнике назад, к уже прошедшим событиям.

334

Железнодорожная станция в 68 км от Петербурга.

335

«Ваше высокородие».

336

И.А. Микулин (1863–1916), командующий 102-й пехотной дивизией. Убит в бою в мае 1916 г.

337

Гвардейское Экономическое общество было учреждено в Петербурге в 1891 г. с целью доставлять военным обмундирование, снаряжение, обувь и белье хорошего качества по умеренным ценам.

338

Полковник Г.М. Шаматов был командиром 405-го полка с мая 1916 г.

339

Противопехотные заграждения, состоявшие обычно из трех крестовин (деревянных или металлических кольев), скрепленных продольной жердью и оплетенных по ребрам и накрест колючей проволокой.

340

Колонии, наиболее вероятно, немецкие; в немецких колониях Волынской губернии в начале XX в. проживало около 80 % немцев Юго-Западного края Российской империи.

341

В 30 шагах.

342

Выступов или насыпей, устроенных с целью защиты личного состава во внутреннем пространстве окопа.

343

Секрет на передовой линии – сторожевой караул, выставлявшийся вперед на определенное время для своевременного обнаружения противника.

344

Осадные параллели – три траншеи, идущие параллельно осажденному месту.

345

В ста шагах.

346

Карточная игра в «очко».

347

Komm her (нем.) – «иди сюда».

348

Участок размером 250 шагов в длину и от 50 до 80 шагов в ширину.

349

1000–3000 шагов

350

Орден Св. Владимира 4-й степени.

351

Представители династии Романовых, занимавшие престол Российской империи с 1613 г. до Февральской революции 1917 г.

352

Периодические издания Российской империи.

353

Совр. г. Днепр (Украина), бывший Днепропетровск.

354

Совр. Киров.

355

Совр. Таллин (Эстония).

356

Здесь: максимальный порог цен.

357

10 июня (28 мая) 1915 г. и в несколько последующих дней в Москве происходили немецкие погромы. Подогретая военными неудачами на немецком фронте и прессой, толпа направила свои патриотические чувства против немецкого населения столицы. В результате мирные антигерманские манифестации закончились погромами реальных немцев – русских подданных и представителей иностранных фирм. Н. Окунев, возможно, имеет в виду и любимую поговорку «Все это пустяки» Ф.Ф. Юсупова (старшего), занимавшего в то время в Москве должность Главноначальствующего и командующего Московским военным округом.

358

Ежедневная массовая газета, выходившая в свет в 1881–1918 гг.

359

«Земгусары» – ироничное название служащих Всероссийского земского союза и Земгора (Главного по снабжению армии комитета Всероссийских земского и городского союзов).

360

Представители династии Романовых, занимавшие престол Российской империи с 1613 г. до Февральской революции 1917 г.

361

Очереди в магазинах.

362

В результате предпринятого немцами 3 апреля (21 марта) 1917 г. наступления на реке Стоход с применением химических снарядов был разгромлен 3-й армейский корпус генерала Г.Е. Янушевского. Русские войска отступили на правый берег реки Стоход.

363

Юнкера Александровского военного училища, готовившего офицеров пехоты.

364

Т. н. «Рабочая Марсельеза» – русская революционная песня на мелодию французского гимна «Марсельеза».

365

Впоследствии – марш «Вы жертвою пали…». Мелодия восходит к популярной в XIX в. песне «Не бил барабан перед смутным полком…» на стихи Ивана Козлова (перевод с англ, из Чарльза Вольфа).

366

Нота министра иностранных дел России П.Н. Милюкова правительствам стран Антанты от 18 апреля (1 мая) 1917 г., разъясняющая позицию Временного правительства по вопросу войны. Заявление было откровенно провоенным, что вызвало протесты у Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, организовавшего антивоенные демонстрации.

367

Ежедневная политическая, общественная и литературная газета, издававшаяся в 1916–1917 гг. в Петрограде. Л.Н. Андреев был заведующим литературной редакцией.

368

Здесь: выходят на демонстрации.

369

«Железная дорога», карточная игра, бывшая популярной в России в начале XX в.

370

Рабочих и солдатских депутатов.

371

Совр. Ивано-Франковск.

372

Обувная фабрика в Петербурге «Товарищество Санкт-Петербургского механического производства обуви». Имела несколько фирменных магазинов во многих городах, в том числе и в Москве.

373

Социал-революционеры.

374

В. Высоцкий и Кº, одна из крупнейших чайных компаний в мире. Была основана в Москве в 1849 г.

375

Известный московский ресторан купца Петра Мартьянова. Располагался в новом здании Верхних торговых рядов (совр. ГУМ).

376

Во время Французской буржуазно-демократической революции.

377

Синематограф, т. е. кинотеатр.

378

Пароходного общества «Самолет», в котором служил Н.П. Окунев.

379

Московское государственное совещание было созвано Временным правительством 25 (12) – 28 (15) августа 1917 г. для информирования граждан России о политической ситуации в стране и объединения поддерживающих его разных слоев и групп российского общества.

380

12 марта (27 февраля) 1917 г. всеобщая забастовка переросла в вооруженное восстание, в результате которого произошел переворот и образовались новые органы власти.

381

Поместный Собор Русской Православной Церкви 1917–1918 гг., важнейшим итогом которого стало восстановление патриаршества.

382

Т. н. «казанская катастрофа», пожар на Казанском пороховом заводе, приведший к уничтожению завода и распространению паники в городе.

383

Ежедневная консервативно-либеральная газета, издавалась в 1868–1917 гг. в Петербурге.

384

Наступление войск Верховного главнокомандующего генерала Л.Г. Корнилова на Петроград (т. н. Корниловский мятеж) – неудачная попытка установления военной диктатуры, предпринятая Л.Г. Корниловым в августе (сентябре) 1917 г. с целью восстановления в России «твердой власти» и предотвращения прихода к власти большевиков.

385

Ежедневная газета, печатный орган партии большевиков, издавалась в Москве с 7(20) марта 1917 г. по 15 марта 1918 г.

386

Совр. Тернополь.

387

Шарль Морис де Талейран-Перигор (1754–1838), французский политик и дипломат. Но фраза на самом деле принадлежит другому французскому политическому деятелю – Антуану Жаку Клоду Жозефу Буле де л а Мёрту (1761–1840).

388

Абалакский Знаменский мужской монастырь.

389

Совр. Таллин.

390

Совр. Волгоград.

391

Острова Моонзундского архипелага в восточной части Балтийского моря, в настоящее время принадлежат Эстонии.

392

Ежедневная газета, издавалась в 1917–1918 гг. группой меньшевиков-интернационалистов в Петрограде, а затем и в Москве.

393

М. Горький, настоящее имя которого – Алексей Максимович Пешков.

394

Московская газета социал-революционеров.

395

Торговые палатки Сухаревского рынка.

396

Издание Советов рабочих и солдатских депутатов, выходившее с 1917 г.

397

Совр. Даугавпилс.

398

Совр. Турку.

399

Не сохранилась.

400

Согласно Библейскому преданию, слова «мене, текел, фарес» были начертаны на стене таинственной рукой во время пира вавилонского царя Валтасара незадолго до падения Вавилона и смерти Валтасара (Дан. 5). В светской культуре эти слова стали условным обозначением предзнаменования, в том числе и смерти именитых персон.

401

Газета черносотенцев «Земщина» в 1916 – начале 1917 г. регулярно обращалась к власти с призывом о введении «беспощадной диктатуры».

402

Императорское Общество для содействия русскому торговому мореходству было основано в Москве в 1873 г. Его членами были военные и гражданские моряки, купцы и чиновники, представители научной и творческой интеллигенции.

403

Вино, произведенное в Удельном имении царской семьи Абрау-Дюрсо в Крыму.

404

Московский городской народный университет имени А. Л. Шанявского, негосударственное высшее учебное заведение, существовавшее в Москве в 1908–1920 гг. В его здании сейчас располагается Российский государственный гуманитарный университет.

405

Газеты партии большевиков.

406

Центрального исполнительного комитета Совета солдатских и рабочих депутатов.

407

Матрос А.Г. Железняков («Железняк»), начальник караула Таврического дворца, где проходило собрание.

408

«Восточное общество товарных складов и транспортирования товаров с выдачею ссуд» (ВОТС). Занималось грузовыми перевозками по Волге и Каспию.

409

Одно из трех крупнейших российских дореволюционных пароходств на Волге, осуществлявшее товарно-пассажирские перевозки по Волге и Каспию.

410

Совр. Резекне.

411

Совр. Краснодар.

412

Генералу М.Д. Скобелеву.

413

Костяком комендантской службы в Кремле в апреле 1918 г. были латышские стрелки – личный состав стрелковых частей, сформированных в 1915 г. во время Первой мировой войны из жителей Лифляндской, Курляндской и Витебской губерний.

414

Русский драматический театр Корша, существовавший в 1882–1933 гг., был основан Федором Адамовичем Коршем (1852–1923), русским антрепренером и драматургом. Сейчас в его здании располагается Театр наций.

415

Рим. 12:19.

Content

Моя революция. События 1917 года глазами русского офицера, художника, студентки, писателя, историка, сельской учительницы, служащего пароходства, революционера

От редакции

С.В. Куликов

Три России в революции 1917 года: взгляд историка

Александр Бенуа

1916–1918. 46–47 лет Петербург

Михаил Богословский

1916–1917. 48–49 лет. Москва

Юрий Готье

1917–1918. 44–45 лет. Москва

Даниил Фибих

1916–1917. 17–18 лет. Пенза

Елена Лакиер

1917–1918. 18–19 лет. Одесса

Владимир Короленко

1916–1918. 62–64 года. Полтава

Зинаида Денисьевская

1916–1918. 29 лет – 31 год. Воронеж

Константин Ананьев

1915–1917. 18–19 лет. Волынская губерния, в районе реки Стоход

Никита Окунев

1917–1918. 53–54 года. Москва

Весенний клич

Вместо заключения

С.Л. Фирсов. Роковые годы: движение навстречу русской смуте

О редакции «Встреча» «Встреча» – редакция художественной литературы с четко очерченным кругом тем и жанров

Примечания